Ашхабадский вор

Александр Бушков

Ашхабадский вор

И тень и прохлада

в туркменских садах,

И неры и майи

пасутся в степях,

Рейхан расцветает

в охряных песках,

Луга изобильны

цветами Туркмении.

Махтумкули, народный поэт Туркмении, XVIII век

Большинство действующих лиц является плодом авторского воображения. С реальными же людьми, реальными государственными и негосударственными структурами и в реальных географических областях никогда не происходили описанные в романе события.

Часть 1

Танцы с сокровищем

Глава 1

Колеса диктуют вагонные, нескоро увидеться нам

Девятое арп-арслана* 200* года, 15.42 [1]

С виду это была обычнейшая «теплушка», которую вместе с десятками других вагонов тянула по великому рельсовому пути сцепка из двух локомотивов. На последней сортировке этой «теплушке» отвели место в самой середине грузового поезда, определив ее между полувагоном с химическими удобрениями и платформой, на которой ехала тщательно укрытая брезентом, огромная, сложной формы железяка – вроде бы какая-то запчасть для турбины.

Короче говоря, катился-катился по России-матушке заурядный товарный вагон, и не голубого, как в детской песенке, а преобыденнейшего кирпичного цвета.

Некоторую необычность «теплушке» придавали две особенности: железная труба над крышей, из которой вился тоненький дымок, и мужская фигура в распахнутом до половины дверном проеме. Человек мужеского полу – в камуфляжных штанах, в тапках-«вьетнамках», а выше пояса вообще голый – перекуривал, облокотившись на доску, прибитую на уровне живота и идущую через весь проем. Вот такая зарисовка. И необычное в ней усмотрит лишь человек непосвященный, в армии никогда не служивший, стало быть – понятия не имеющий, как и под какой охраной перемещаются армейские грузы по железной дороге, а возможно, никогда и не слышавший о такой разновидности наряда, как караул сопровождения. Некоторую необычность теплушке придавали две особенности: железная труба над крышей, из которой вился тоненький дымок, и мужская фигура в распахнутом до половины дверном проеме. Человек мужеского полу – в камуфляжных штанах, в тапках-вьетнамках, а выше пояса вообще голый – перекуривал, облокотившись на доску, прибитую на уровне живота и идущую через весь проем. Вот такая зарисовка. И необычное в ней усмотрит лишь человек непосвященный, в армии никогда не служивший, стало быть – понятия не имеющий, как и под какой охраной перемещаются армейские грузы по железной дороге, а возможно, никогда и не слышавший о такой разновидности наряда, как караул сопровождения.

Да в общем-то, и в армии необязательно служить, дабы понимать, что к чему! В нынешнее малоспокойное время все больше и больше грузов отправляют под охраной, а в караулы сопровождения вербуют если не всех подряд, то без особого разбору. «Хочешь заработать, не боишься тряски и лихих людей? – Хочу, масса, не боюсь, масса! – Тогда вот тебе мобильник, газовая пукалка, свисток – и поезжай себе с богом. Привезешь груз в целости, получишь заслуженную копеечку». Вот так… Возможно, и в этой «теплушке» едут такие же удальцы, завербовавшиеся охранять турбину или химикалии.

А если заглянуть в их сопроводительные документы, то исчезнет последняя надежа на какую-нибудь необычность, на некие волнующие странности. В бумагах – с печатями треугольными и печатями круглыми, с подписями уважаемых людей – черным по белому прописано, что три человека действительно сопровождают изделие номера и артикула такого-то для Растакой-то-вской ГЭС, а вовсе не принадлежат к сторонникам экстремального туризма и не катаются в «теплушке» в поисках новых, необычных впечатлений. Ну а что караул состоит из двух мужчин и одной женщины – так что ж вы хотите: равноправие! Или, по-вашему, ломами и лопатами женщинам работать можно, а грузы сопровождать – ни-ни?

А ежели вы никак не желаете поверить в обыденность происходящего и что-то там себе подозреваете – например, что под брезентом под видом куска турбины тайно вывозится из страны элемент насквозь секретного противоракетного комплекса, то проверьте свои подозрения, заберитесь под брезент. Увы, вас и здесь ожидает разочарование. Под плотной тяжелой тканью, в духоте и зеленоватом полумраке вы, обливаясь потом, обнаружите железку самого что ни на есть турбинистого вида. Можно, конечно, врубить фантазию на полную и вообразить, что отпетые злыдни вывозят некую знаменитую скульптуру охренительной стоимости, заляпав ее сверху дешевым крашеным железом. Или, скажем, гонят контрабандой золото-брильянты, нафаршировав ими внутренность монументальной запчасти. Ну это уж, судари мои, получится форменная паранойя, порожденная просмотром блокбастеров про Джеймса Бонда и чтением романов в пестрых обложках.


1

Арп-арслан – август по-туркменски. Назван в честь национального героя Туркменистана

И, наконец, ухватись кто за край проема, поставь ногу на подножку, с эханьем подтяни себя наверх, заберись в теплушку, нашел бы он чего-нибудь необычное и интересное внутри вагона? Пожалуй, что и нет. Что любопытного, скажите на милость, в печке-буржуйке или в наваленной в углу вагона большой куче угля, которым топится буржуйка, что занимательного в набросанных перед угольной кучей дровишках, которыми до нужной температуры растапливается печь (поскольку сам по себе уголь, знаете ли, не загорается), что захватывающего, скажите, в нарах, на которых разложена солома и тряпье? Ровным счетом ничего любопытного, занимательного и захватывающего. И уж тем более предосудительного.

Кстати, о предосудительном. А это не пистолет ли системы «Глок» лежит под подушкой на верхней «полке» нар?.. Впрочем, кто нынче не вооружен! Да, это противозаконно, но… Но нисколько не интересно.

Или вам хочется в припадке недоверчивости разбросать угольную кучу, прощупать солому на нарах, забраться под нары и там все простучать? Если хочется – действуйте. Но может быть, вам следует призадуматься, мон шер, а на своем ли вы сейчас месте, не стоит ли вам сменить профессию и податься в таможенники, в вахтеры, в контролеры ИТУ, где вы с вашей манией подозрительности придетесь как нельзя ко двору?

Алексей Карташ курил, обдуваемый железнодорожным ветром. Ветром, состоящим из скорости, тепловозного дыма и господствующих на пересекаемой местности запахов. Чуть высунувшись в проем, видишь весь грузовой состав, изогнувшийся на длинном, в несколько километров повороте.

Колеса навязывали мыслям свой ритм.

Да, еще неделю назад Карташ думать не думал, что сломает свою прежнюю жизнь, как сучок об колено. Разом перечеркнет все достижения тридцати с гаком лет ради сомнительного и еще далеко не оформленного счастья.

Сейчас трудно оценить правильность сделанного выбора. Остается лишь констатировать, что выбор сделан. Выбор же у них был, как у тех витязей из былин: направо пойдешь – голову не сносить, налево поскачешь – убитым быть, а прямо – «кирпич», проезд закрыт…

Алексей Карташ курил, облокотясь о защитную доску, и созерцал мелькающие просторы. Просторы, кстати, кардинально изменились за прошедшие пять дней пути. Еще пять дней назад им сопутствовала тайга, тайга, еще раз тайга, мелькнут раз в сто километров населенные пункты – и снова тайга. Три дня назад пошла лесостепь, потом степь. Сейчас – полупустыня. А скоро плавно и незаметно полупустыня перейдет в собственно пустыню.

Короче говоря, погода была приемлемая, путешествие было увлекательное, а настроение… да нет, не поганое, не скверное… неопределенное, что ли, подвешенное – среднее между никаким и унылым.

– Эй, мужская часть населения! Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста!

Карташ загасил окурок о подошву «вьетнамки» и только после этого щелчком отправил его скакать по насыпи (доводилось ему видеть лесные пожары, верховые и низовые, так что совершенно незачем устраивать из-за своей лени беду для людей и зверья).

– Железнодорожная идиллия, – сказал он, присаживаясь к столу, то есть к овощным ящикам, застеленным газетами и сервированным алюминиевыми кружками и ложками. И потер ладони, как говаривали в стародавние времена – в предвкушении вкушения.

– А что, так бы ехал и ехал, – Петр Гриневский по прозвищу Таксист, не по собственной воле беглый зэк, пять минут назад проснулся, слез с самодельных нар, на его лице еще не разгладились вмятины от складок бушлата, заменяющего подушку. Сейчас Гриневский, раздевшись до пояса, сам себе поливал на спину из пластиковой бутыли.

– Эх, кабы не было цели и необходимости, я бы так за милую душу покочевал с месяц, – говорил он, отфыркиваясь. – Чтоб волей продышаться. Когда таким манером цыганствуешь, как в песне поется, по просторам нашей сказочной страны, от города к городу и нигде не задерживаясь, мимо деревень, заводов, лагерей, мимо всяко разного начальства… – он оторвал от лица мокрое вафельное полотенце, – волю вдыхаешь полной грудью…

– Тебе что, воли не хватало? – Карташ нарезал хлеб. – Вроде, расконвоированным ходил, хавал прилично, в работе не переламывался. Ясно, что не только для других, но и для себя провозил это дело, – он щелкнул себя по горлу. – Опять же, по агентурным данным, бывая в поселке Парма, обязательно заезжал к одной и той же женщине, у которой проводил от получаса до нескольких часов. Короче, по зоновским меркам жил не тужил, лафово кантовался. Так что, может, не надо этого надрыва, может, не надо рубаху на груди рвать и слезу давить?

– Тебе не понять, начальник, – Гриневский потемнел лицом. – Да, правильно, хавал я нормалек. В смысле выпить опять же никаких проблем. Но – хавал, а не ел. Да, была у меня женщина в поселке. Но когда я с нею… был, то думал про жену и хотел жену. Понимаешь?

– Кто из нас делает, что хочет?! – Карташ бросил резать хлеб, резким ударом вогнал нож в доски овощного ящика. – Или ты один такой! А то, что ты сейчас мне тут… говоришь – это дешевый перепев тюремных баллад. «Ах, воля вольная, как я любил тебя!» и так далее, – он заметно заводился. – Не надо было за решетку попадать! И не свисти мне, что от сумы да от тюрьмы… Фигня и чушь! И твоя история, как ты знаешь, мне известна. Ты однажды рискнул, понимая, что последствия непредсказуемы. Как монетку кинул. Хотел орла – да выпала решка. Решетка, то бишь. И некого тут винить. Виноватых без вины не бывает… Хватит, может, а, Таксист? Уехали уже от твоей зоновской жизни… да заодно и от моей офицерской уехали, за сотни километров. – Алексей с силой потер лицо и проговорил почти устало: – Давай уж обходиться без «гражданинов начальников» и «таксистов». Ты – Петр, я – Алексей. Мы, как альпинисты, в одной связке, и нас должно волновать только наше настоящее и наше будущее. Забудь ты эти зоновские примочки. Вот, например, мог бы попросить меня или Машу полить на тебя водой. Но ведь тебе, блин, просить нельзя, впадлу. Не верь, типа, не бойся, не проси…

– Ладно, хватит, надоело! – притопнула ногой, обутой в кроссовку, Маша. – На сытый желудок продолжите. И в мое отсутствие. Понятно? Так, Карташ, хлеб Пушкин будет резать, да? Гриневский, за стол, живо!

Она сняла с буржуйки дымящуюся сковороду и перенесла на обеденный ящик.

– Может, это и не так вкусно, как готовила твоя… – Маша бросила на Гриневского сумрачный взгляд, – поселковая любовь, которая успешно заменяла жену, но ничего, потерпишь, если оголодать не хочешь. Карташ, брось хлеб, хватит уже, чайник на печку поставь.

Обстановка, так и не достигнув точки кипения, разрядилась благодаря Маше. Причем не в первый раз уже дочке начальника зоны приходилось выступать в роли той женщины из горских легенд, которая вставала между воюющими сторонами, бросала на землю платок – и прекращались войны и смуты. И хотя эта роль Машу изначально не привлекала и уже порядком надоела, но приходилось ее исполнять. Во имя общего дела. Ведь бывший зэк и бывший старлей ВВ – это, знаете ли, смесь еще та, горючая, полыхнуть может, как бензоколонка под струей огнемета.

Алексей Карташ поднес ложку ко рту, держа под нею хлеб, принялся дуть на жареную картошку с тушенкой. И отвлекся от своего занятия, чтобы сообщить:

– Там какая-то крупная станция на горизонте маячила, похоже на городок среднерусского размера. Сейчас, верно, въедем.

«Въедем» – это для товарного поезда почти наверняка означало остановимся, если, конечно, грузовой состав следовал обычному для подобных составов графику движения, без всяких там «зеленых улиц» и «особых назначений», а значит пропускал встречные-поперечные, литерные, пассажирские, пригородные. Оттого и тащились они вот уже пятый день, хотя на скором пассажирском добрались бы до пункта следования за трое суток. Ничего не попишешь, издержки грузовой езды…

– Сейчас поем и гляну по карте, что это за город такой, – сказал Гриневский, наворачивая картошку с тушенкой. – Сдается мне, это последний город перед границей.

Тем временем замелькали одноэтажные деревянные дома, окруженные садами, колодцы с треугольными крышами и обязательными лавочками, сараи и склады, показался переезд, где за шлагбаумом маялся «зилок» с перепачканными мукой мешками в кузове. Проскочили водокачку, проехали мимо автомобильного парка, вдали, над кронами высоких деревьев, удалось разглядеть «чертово колесо» – аттракцион, который в большинстве центральных российских городов по неведомым причинам в последнее десятилетие был демонтирован (ну вот не нравилось чем-то колесо обозрения демократам: или тоталитарной гордыней отдавало, или сверху слишком уж хорошо было видно, как ловко и шустро демократы разваливают-разворовывают великую страну). Так вот плавно, постепенно поезд вкатился в город, название которого пока обитателям «теплушки» оставалось неведомо.

Состав начал сбрасывать ход и наконец остановился.

Это в больших городах существуют грузовые и сортировочные станции, находящиеся вдали от вокзалов и пассажиропотоков, куда и загоняют прибывающие товарняки. В небольших же городишках все куда проще, чего ни коснись, в том числе и в отношении порядков на железной дороге: ближние к вокзалу пути – для пассажирских поездов, дальние – для товарных. Вот и вся дележка.

Их товарняк загнали на самый дальний от вокзала путь. Разглядеть название станции мешал состав с лесом, перекрывающий обзор – с их позиции виден только шпиль вокзальной башенки.

Карташ, Гриневский и Маша, разумеется, не прервали свой обед ради такого великого события, как прибытие в заштатный городок. За последние четыре дня эдаких событий набирается вагон с прицепом, почти в каждом подобном городишке они притормаживали – где на минуту, где на пять, где и по несколько часов торчали по неизвестным, почти что мистического характера причинам.

Значит, сейчас они дообедают, потом спрыгнут вниз, чтобы размяться, походить вдоль состава по твердой земле, перекинуться парой слов за жисть с каким-нибудь железнодорожником, заодно и выспросить, что за станция такая, Дибуны или Ямская…

– Оп-пачки! – в «теплушечном» проеме показалась голова. – Красиво отдыхаем!

Человек подобрался неслышно, не шуршал щебнем, не задевал ногой железки, не сопел при ходьбе. И не прошло и двух секунд после его «оп-пачки», как он запрыгнул в вагон, показывая себя во всей красе. Средних возраста и роста, жилистый, с очень подвижным лицом, вообще он производил впечатление проворного и пронырливого – так и просилась под него кликуха Ловкий.

– Кушаете? Дело, – он по-хозяйски осмотрелся в вагоне.

На железнодорожника этот тип походил мало. В первую очередь даже не отсутствием форменной одежды, а той наглецой, с которой держался. Следом же, не столь проворно, сопя и бормоча под нос ругательства, в «теплушку» лез второй. Этот второй был на славу откормлен и мордат – короче, настоящий кабанчик.

Гриневский и Карташ переглянулись. Алексей едва заметно покачал головой: мол, не будем спешить с оргвыводами и действиями, ни к чему в нашем положении лишний раз нарываться на конфликты. Может, это всего лишь прибыли местные робин-гуды собирать дань у проезжающих через их Шервудский лес, тем и живут. Заплатим, нехай подавятся, зато в их черепках не отложится ничего странного и подозрительного – ну, караул и караул, один из многих, ну, чуть трусоватый караул, так то и хорошо. Тем более, сии рыцари захолустных железных дорог много запросить не должны – ну какие суммы в этой провинции почитаются за большие? Небось, такие, какие в городах-миллионниках и произносить-то стыдятся…

Однако один из пистолетов, раздолбайски оставленный на нарах, следовало пригреть себе под бок, мало ли как события повернутся.

Ох, и расслабились же они! Непозволительно расслабились. Все трое. Совсем бдительность утратили за те пятеро суток полусонного путешествия, в которые самым чрезвычайным происшествием была попытка одного пьянчужки забраться в их вагон, чтоб на халяву доехать до своей деревни. Того пьянчужку и сталкивать не пришлось – достаточно оказалось не протянуть ему сверху руки, чтобы он остался где был.

И вот на тебе, здрасьте! За такое раздолбайство в нормальной армии сходу влепили бы десять суток «губы» как минимум. А в военное время корячился бы расстрел. Что, без вопросов, справедливо.

Ну, надо выпрямлять ситуацию.

– Тогда давайте перекурим сообща, раз поднялись в гости. По душам потрендим за добрым табачком. Угощу вас «Парламентом», ща, схожу возьму, – Карташ поднялся, стараясь делать все как можно непринужденнее, естественнее, шагнул в направлении нар…

– Сидеть! – пригвоздил Алексея к месту окрик, а в руках у Ловкого невесть откуда, как туз из рукава шулера, появился ствол. – Не суетись, дядя. Мы сами поглядим, где треба.

«“ТТ”, – определил Карташ марку огнестрельной машинки. – В ближнем бою штука серьезная. Да и хлопцы, похоже, не лопухи из полугорода-полудеревни. Похоже, все выворачивается самым скверным из возможных образом…»

И Карташ понял, как смогли выйти на их след. Допустили они одну ошибку. Там, в лесу, неделю назад. Ошибку, которую теперь уж никак не исправишь. Не подумали об элементарных вещах. Он, Карташ, должен был подумать, по его части такие догадки. По его части продумывать на несколько ходов вперед. А в их случае продумать требовалось всего-то на два хода. И того, блин, не сделали…

Впрочем, это сейчас задним умом вольно рассуждать. Тогда, на мертвом прииске, после боя, который по всем выкладкам и раскладам должен был закончиться не в их пользу, после всей этой кровавой бани рассуждать здраво, логически безупречно, просчитывая ходы наперед, было, мягко говоря, непросто…

Глава 2

Ты помнишь, как все начиналось…

Реконструкция прошлого. 3 августа 200* г., 17.08

Тогда, всего каких-то пять дней назад, выдался хороший, если не сказать, отменный таежный день. Мягко пригревало спокойное солнце, даже не пригревало, а скорее гладило теплой лапой по голове. Тишина вокруг стояла такая, что впору было стащить кепку с головы, утереть пот со лба усталой рукой, упасть в траву, лежать и слушать стрекотание кузнечиков, уверовав, что есть она – благодать божья, и на самом деле существуют они – абстрактные гуманистические ценности… Однако предаваться этим восторгам, этой три-та-та-та космогонии мешали по крайней мере три коренные причины: трупы, платина и вертолет.

А вообще-то надо сказать спасибо матери-природе, которая старается как может, чтобы облегчить житье-бытье непутевых своих сыновей по имени человеки. Вот могла бы она упрятать свои бесценные сокровища так, что семь потов изведешь, пока добудешь их из глубин. Но ведь нет, природа идет навстречу и щедрой рукой бросает почти что под ноги, выводит на поверхность самые ценные из своих потаенных богатств – берите, пользуйтесь, сволочи. Ну да, приходится потрудиться, чтобы отыскать эти россыпи, но так что же, еще прикажете на дом доставлять и чтоб непременно с бантиком на упаковке? Зато отыскав, что остается-то? Да, считай, только нагнуться и подобрать.

Одним из таких подарков матери-природы ее неблагодарным сыновьям стало открытое месторождение платины в сибирской таежной глуши. Местечко называлось Шаманкина марь[2]. От посторонних глаз оно было запрятано надежно, хотя, казалось бы, что может быть надежней глухой тайги, и без того не избалованной посторонними глазами, – однако же и в ее пределах есть свои «затерянные миры», динозавры с птеродактилями, в которых, может, и не водятся, зато отыщется нечто другое, вполне способное удивить. Например, окруженный топкими болотами полуостров, который с большой таежной землей связан лишь узкой перемычкой шириной километра в полтора. Поди наткнись на такой случайно. Ну, даже если и наткнулся, обошел, то что дальше прикажете с этим чудом делать? Отрезанный ломоть обыкновеннейшей тайги, что с него взять? Однако это только с первого и неопытного взгляда взять тут нечего.

Любой геолог средней учености с легкостью растолкует, какие тектонические сдвиги привели к выходу жилы на поверхность, куда что опускалось, куда что поднималось и какие пласты относительно каких смещались. Но, наверное, куда как интереснее другое – какразведали месторождение платины, когда это произошло, какой герой отличился. А вот эта тайна вряд ли поддастся с первого нажима. Увы, есть все основания подозревать, что иных уж нет, других подавно, что концы зачищенынадежно, а если вдруг кому-то втемяшится охота пройти по следу к истокам этой платиновой истории, то он очень скоро уткнется или в тупик, или в холодный автоматный ствол. Так что, возможно, любопытным и непоседливым придется ограничиться гаданием, стояла ли за этим какая-нибудь романтическая история или нет. Может, и стояла.

Может быть, некий пытливый студент копался в архивах, листал истлевшую бумагу сто с лишним летней давности, прикрывая ладонью зевоту, вникал в переписку одного из многих «политических» ссыльнопоселенцев, отбывавших ссылку в здешних краях, со своим петербургским приятелем. И студенческий взгляд нечаянно зацепился за строки вроде: «Не правда ли презанятная одиссея приключилась со мной, любезнейший Платон Тимофеевич! Вот-с какой карамболь вышел из невиннейшего желания развеять скуку прогулкой с ружьишком за плечом. А образец тугоплавкой руды, что я нашел средь тех болот и из которой понаделал бекасиную дробь, к сему письму прилагаю. Ты ж у нас как-никак Горный заканчивал, может, и разыщешь в этом свой интерес…» И пытливый студент не ограничился чтением писем, он заказал в картографическом отделе атласы местности и сшивки карт-двухверсток, сопоставил описание из письма с топографическими символами на картах, пришел к неким выводам, потом с кем-то поделился своими догадками… И – па-ашла раскручиваться история.

А может быть, по истечении срока давности в спецхране рассекретили очередную порцию документов, некогда причисленных к государственным тайнам. И среди бумаг оказались записки сгинувшей экспедиции: в выгоревших на солнце, шнурованных тетрадях беглые наброски карандашом, явно сделанные на коленях, на пеньке, во время привалов. Однажды, много лет назад, их прочитали невнимательно и забросили на пыльную полку спецархива. И вот теперь настала пора вдумчиво перечесть тетради. Однако тот, кто взял на себя труд вчитаться и осмыслить, почему-то отправился делиться своими соображениями не к государственным людям, а к частным лицам.


2

См. роман А. Бушкова «Тайга и зона».

Или все гораздо проще: некий охотник годков так несколько назад наткнулся на занятную породу, набил образцами заплечный мешок, отвез в город и показал знающим людям: уж не серебро ли это? Заблуждаться в этом случае не позор – самородная железистая платина и впрямь очень похожа на самородное серебро, что в свое время ввело в заблуждение даже прожженных конкистадоров, которые мало в чем так хорошо разбирались, как в золоте и серебре. Впрочем, благодаря их ошибке платину узнали в Европе. А что до охотника, то отвез он образцы знающим людям, те тоже кому-то их показали или просто проболтались – и вновь па-ашла раскручиваться история.

В общем, кто знает, как оно было на самом деле, однако достоверный факт заключается в том, что открытие месторождения Шаманкина марь не стало достоянием широких масс. А стало оно достоянием вполне конкретных людей, которые не желали делиться открытием ни с государством, ни с другими, не менее конкретными людьми. Ни с кем, короче говоря, не хотели они делиться. А хотели эти люди на всем сэкономить и очень много заработать.

Чтобы сделать добычу платины как можно более рентабельным промыслом, хозяева прииска использовали на нем рабский труд. Бичи, бомжи, нелегалы из Китая и Вьетнама, беженцы из стран СНГ – вот из кого складывались приисковые трудовые ресурсы. Из тех, кого не хватятся родные и близкие. Пропали и пропали, страна по ним не зарыдает, товарищи не заплачут. К слову сказать, частные прииски с рабами – не такая уж редкость во сибирских просторах и по сегодняшний день. Слишком уж обширны эти просторы, многое могут скрыть.

Вот поэтому-то прииск благополучно просуществовал несколько лет. Несколько лет изо дня в день охрана выгоняла на работу людей, одетых в желто-красные робы.

Большинство рабов, конечно, быстро свыклось с неволей как с неизбежностью, уподобив ее стихийному бедствию: противу урагана ж не попрешь. Некоторые естественно восприняли такой поворот судьбы чуть ли не как удачу – кормят хорошо, даже один выходной на неделе, баня имеется, конвой зря не лютует, чем не жизнь? Были и такие, кто бежал. Те, кто уходил в болота, тонули сами – топи были непроходимые. Остальных без труда догоняли, выслеживая с помощью датчиков, маячков, по броской на любом фоне одежде. Нарушителей хоронили на местном кладбище, разбитом на берегу неширокой лесной речушки. Там же находили вечное успокоение и скончавшиеся от вполне естественных причин.

Может быть, кому-то из беглецов и удавалось оторваться от погони, пройти тайгой до обитаемых мест. Только вот вопрос: куда эти беглецы потом девались? Во всяком случае, в органы с жалобами на таежных рабовладельцев никто не обращался, да и слухов таких, что вот вышел, мол, из тайги ободранный человек, поведал, что-де с тайного прииска идет, и возопил: спасайте, люди добрые, тех, кто там безвинно пропадает.

В общем, как бы то ни было, а несколько лет никто и ничто не мешало жизни на прииске течь по нехитрому распорядку. И в глубине сибирских лесов свершался простой, но приносящий немалую прибыль цикл: вскрывалась пустая порода, добывались платиносодержащие пески, загружались в промывочную бочку, где под напором водяной струи порода разделялась на два продукта. Верхний, состоящий из камней и неразмытой глины, направлялся в отвал. Нижний поступал на отсадочные машины и концентрационные столы. В результате обогащения получали шлиховую (то есть самородную) платину. Которую потом и увозили вертолетом в неизвестном направлении.

Однако все не вечно, и левый прииск было решено ликвидировать. Слишком многие стали проявлять интерес к Шаманкиной мари. Начиная от воровского сообщества, включая ФСБ и заканчивая старшим лейтенантом внутренних войск Алексеем Карташом. Последний вписался в историю по причине авантюрного склада характера да ввиду своего скучного, бездеятельного прозябания в поселке Парма. Вписаться-то получилось легко, а вот выписаться… История закрутила, завертела и забросила его, а вместе с ним дочь начальника ИТУ Машу, беглого зэка Гриневского и фээсбэшника Геннадия на Шаманкину марь.

В тот день прииск сначала превратился в концлагерь, когда загнали в сарай ставшими ненужными рабов и положили их там с порога из ручного пулемета. Потом же прииск превратился в филиал Клондайка времен золотой лихорадки, времен Хоакино Мурьетты – потому что нашлись охотники, и не в единственном числе, захватить приготовленные к вывозу ящики с платиной…

Как поется в одной старой песне, в живых осталось только трое. И эти трое сидели на земле под вертолетом. И победителями себя отнюдь не ощущали. А самое главное – они не понимали, что же делать дальше.

Есть вертолет и есть кому его пилотировать – но некуда лететь.

Есть богатство, которого, подели поровну на троих, хватит каждому, чтобы в роскоши прожить до конца дней – но сейчас на это богатство ничего не купишь, сейчас это не более чем просто неподъемная тяжесть в зеленых ящиках.

Позади бой и смерть, позади гибель «археолога» Гены, впереди – полный туман.

И совершенное, полное какое-то опустошение внутри.

Возвращались распуганные выстрелами птицы. Какой-то мелкий зверь зашуршал в березняке. Люди же молчали. Каждый думал о чем-то своем… или ни о чем не думал, а просто тихо лежал или сидел, закрыв глаза.

Но они не могли себе позволить длительный отдых, пусть и заслужили его. Лишь кратковременная, в несколько минут передышка никак всерьез не могла повлиять на их положение. А то и могла, однако верить в это не хотелось, и совсем без передышки им было никак не обойтись – все-таки, чай, не спецназ и не профессиональные охотники за сокровищами, нет той привычки, чтобы совершить марш-бросок, отползаться, отстреляться, потерять в бою товарища, потом еще немножко повоевать, утереть пот и – в новую заваруху со всем нашим пылом.

По истечении этих никем не нормированных, но кожей ощущаемых минут время стало тяготить, как тяготит тиканье часовой мины. Можно, конечно, расслабляться и дальше, не обращая внимания на обратный отсчет, дело хозяйское, но зато когда рванет – уж некого будет винить, окромя себя, бестолкового.

Первым стряхнул с себя усталое оцепенение Карташ. Он поднялся с травы, пересек вертолетную площадку, направляясь к ящикам армейского образца, в которых обычно хранят боеприпасы или запчасти. Гриневский и Маша издали наблюдали, как он отмыкает защелки, откидывает крышку верхнего ящика, несколько секунд обегает взглядом содержимое, и на его лице в этот момент не отражается ровным счетом ничего, никаких надлежащих случаю эмоций – типа алчности или разочарования. Потом Алексей запустил внутрь руку, зачерпнул в ладонь горсть тускло-серых комков, издали напоминающих олово, и двинулся в обратный путь, на ходу пересыпая постукивающие друг о друга серенькие камешки из ладони в ладонь. Подойдя, высыпал их на траву между Машей и Гриневским.

– Вот так выглядит, господа рокфеллеры, наша добыча, объемом в два ящика.

– Это и есть та самая платина? – Маша двумя пальцами ухватила один из комкоподобных самородков, подняла, прищурив один глаз, принялась рассматривать. Самородок был явно не рекордной величины, зато смешной формы, похож на кукиш. – Почему-то мне казалось, там, в ящиках, сложены слитки. Такие аккуратные кирпичики. Как в кино золото, только белого цвета.

То, что принес Карташ, мало походило на слитки: «зерна» и «листочки» преимущественно тускло-стального и серебряно-белого цвета, величиной с ноготь большого пальца и меньше, да бесформенные комки тех же цветов и чуть большие по величине.

– Чтобы платину в слитки переплавляли, про это я, например, никогда не слыхал, – сказал Гриневский, лишь покосившись на свободно валяющееся на траве сказочное богатство, но в руки не взяв. – Знаю, что тянут платиновую проволоку…

– Проволока или слитки – это уже очищенная от примесей платина. И она стоит дороже, чем наша, – сказал Алексей, протягивая Маше руку. – Подъем, платиновая рота! Надо ящики закидывать в вертолеты. Та еще работка нам предстоит. И предлагаю с ней не затягивать.

– А сколько вообще она стоит, эта платина? – спросил Гриневский, вставая и отряхиваясь от травы. – Хоть примерно прикинуть, из-за чего рубка идет.

– Гена говорил, что унция платины стоит на рынке шестьсот – семьсот баксов, – сказала Маша.

– Унция – это у нас сколько? – Гриневский взглянул на Карташа.

– Что-то типа тридцати граммов, по-моему, – неуверенно сказал тот. – Да пес его знает…

– Ну и сколько у нас здесь этих унций? – спросила Маша. Они остановились возле ящиков.

– Насчет унций не скажу, а вот колышков до хрена, и всех их разложить требуется по пути следования. Понимаешь, боевая подруга?

– Да чего уж там, не высшая математика, – Маша подошла к наваленным горкой бревнышкам (все длиною полметра и одинаковой толщины), набрала охапку и принялась выкладывать их на земле «лесенкой» с интервалом в шаг. Подобрать деревца, напилить бревнышки, сложить их в кучу – это, думается, и стало последней работой приисковых рабов. Приисковая охрана, хоть числом была не мала, надрываться ни в малейшей степени не желала, отвыкли вертухаи от физического труда, поэтому вознамерились максимально облегчить труд и тяжеленные ящики не тащить на руках, а волочь, как по валикам.

– Сколь бы ни было этих унций, а вторую жизнь на них все равно не купишь, – громко сказал Гриневский, подтягивая голенище сапога. – Впору уже спросить: куда летим, начальник?

– В любом случае летим, а не идем, – Карташ проверил защелки на крышке верхнего ящика. – Берись! На «и-раз» стаскиваем. Не должен рассыпаться от удара, для армии все-таки делали. Ну, готов? И-и-и, раз!..

Верхний ящик соскользнул с нижнего и рухнул зеленым брюхом на дорожку из бревнышек-окатышей. На доски он не рассыпался – сколочен был добротно. Да еще к тому же, голову можно прозаложить, ящичек сколочен в те годы, когда на предприятиях, выполняющих армейские заказы, существовал, помимо обычного, еще и военконтроль, а за брак с военного контролера без лишних слов снимали погоны и гнали взашей с теплого места – перевоспитываться на одну из «точек» северной широты.

– На счет любого случая я бы с тобой не согласился, – сказал Петр, толчком развернув ящик на бревнах. – Есть и такой вариант: оставляем здесь все как есть, заталкиваем в рюкзаки побольше консервов и уходим тайгой.

– Ха, то есть как «тайгой»! – старший лейтенант Карташ с искренним недоумением взглянул на зэка. – Чего ты несешь! А зачем тогда… зачем тогда все?! Зачем ты, на хрен, ящики таскаешь?!

– Таскаю, потому что ничего еще не решил. Когда мы сюда шли, каждый в голове держал свои расклады. Теперь, после гибели Генки, в расчеты корректировочку надо давать. И у меня были свои счеты и расчеты, а также имеются теперь свои корректировочки.

Карташ ощутил, как с мутного донца души поднимается злость. Он предчувствовал наступление этого момента, когда каждый потянет в свою сторону, что твои лебедь, рак и щука. Предчувствовал… все же сохраняя надежду, что может и обойдется, может, его спутники довольствуются совещательными голосами, а принятие окончательных решений оставят за ним. Не обошлось. Ну а когда каждый сам себе командир и у каждого наполеоновские планы… ну да, получаем типичное «а воз и ныне там». Алексей достал сигареты – как средство успокоиться.

– И что у тебя за расчеты? Колись, раз уж начал.

– А то ты не въезжаешь! Ну, коли хочешь услышать… – Гриневский тоже закурил. – Меня устраивает нынешний расклад – за исключением того, что фээсбэшник Гена мертв. Я всерьез рассчитывал оформить через него досрочную амнуху. Но и теперь не все так плохо. Пугач и его кодла отбыли в места вечного заключения. Про мои дела с ним никто теперь не в курсе, с этой стороны я чист. И с вашей мусорской стороны я не при делах. На зоне во время бунта я не светился, вместе со всеми по округе не баловал. Убег с перепугу в леса и заплутал там. За что меня наказывать – тем более, когда сам сдамся? Вот только…

– … что с нами, то бишь со мной и Машей, в таком случае делать, – с ухмылкой продолжил Карташ, словно невзначай коснувшись локтем висящего на плече автомата. – Мы получаемся свидетели. Вдруг проболтаемся кому. Например, по пьяни…

– Не передергивай, начальник, – поморщился Гриневский, поставив ногу на ящик. – Эхе-хе… У тебя, Леша, начался классический синдром кладоискателя, добравшегося до клада. Подозреваешь всех подряд в нехороших замыслах, нащупываешь ствол, недобро косишься. Я ж все-таки бывший офицер, как ты помнишь.

– Ну уж очень бывший, – сказал Алексей, глядя на собеседника сквозь прищур. – Кстати, ты очень-то не рассчитывай, что про тебя никто не узнает. О твоей особо важной персоне наверняка проинформированы лепшие дружки Пугача, которые на воле остались. Когда-нибудь, может даже очень скоро, им станет известно, что твоего трупа на прииске отчего-то не оказалось, и за тобой начнется охота почище английской охоты на лис.

– Насчет жмуриков – тут все просто, начальник. Видел же канистры. Прииск подготовлен к взрыву. Раз подготовлен, должен взорваться. И никто никогда не дознается, кто здесь был, кого не было.

– Я смотрю, ты все продумал?

Они стояли друг против друга.

– А я смотрю, начальник, ты ни хрена не продумываешь. Ежели возьмем ящички с собой – это верная смерть, можешь к бабке не ходить. За нами кинутся все кому не лень. И даже те, кому лень. А кстати, не факт, что Генка не лепил нам горбатого. Может, он для себя старался, а его начальство вообще не в курсе командировки сотрудничка. И самый главный нефакт, что те Генкины начальники и сослуживцы, на кого мы в конце концов выйдем, окажутся честными бессребрениками, преданными родине и присяге. Кто поручится, что в их мозгах не вспыхнет простенькая мыслишка: а на кой ляд отдавать добро в общественное пользование, когда можно забрать в свое? Всего и делов-то, что грохнуть эту веселую троицу, которая и не ждет уже подвоха, и зажить припеваючи…

Гриневский сплюнул.

– А вот ежели мы, начальник, оставим эти золото-брыльянты здесь, как кость для собак бросим, до нас никому не будет дела. Нас никто вычислять и выслеживать не станет, не до нас им будет, за добычу станут грызться. Все шито-крыто, не было тут Гриневского с Карташом.

– И чего ты тогда здесь сидишь!!!

Прорвало. Взорвался Алексей Карташ. Не выдержали натянутые нервы.

– Чего еще не убег в тайгу?! Почему еще не покрошил нас в капусту, раз всех боишься?! Мы – последние свидетели, загасил нас и свободен, гуляй по тайге с консервами, выходи куда хочешь с любыми рассказками!

– Хоре кипеть, начальник. У меня перед тобой долгов нету, хочу – загуляю по тайге, хочу… вон к староверу давешнему подамся грехи замаливать.

– А вертолет? Кто вертолет поведет?

– Я не к тебе нанимался вертолеты водить. Мой наниматель – вот он, – Гриневский показал на избу, в которой лежал мертвый Пугач. – И потом я еще, кажется, не слышал твоегоплана, я знаю только Генкин. Или я что-то путаю? Ну давай, расскажи нам наконец его, свой план! Дальше-то что делать думаешь, а? Куда, к кому?!

– Вертолет – не самолет, сесть может, считай, где угодно, – Алексей с излишней тщательностью размочалил окурок о подошву, отбросил в сторону, заговорил спокойно и размеренно. – Например, под Пижманом, на территории одной расформированной вэ-чэ, где уже нет ни техники, ни оборудования, ни людей. Земля и пустующие здания буржуям пока не проданы, пока еще в собственности Министерства обороны, поэтому часть на всякий случай охраняется, вдруг ей вернут статус военного объекта. Так вот там сторожем… как писали в старых романах, преданный мне человек. Я его туда и пристроил, к слову говоря. И не раз оставлял у него на сохранение всякую… всячину. Хорошие места, куча пустых ангаров, куда можно загнать вертолет. И вообще много чего хорошего и пустого – например, бункеры, в которых можно пересидеть хоть ядерную войну.

– Неплохо, – кивнув, без тени насмешки произнес Гриневский. – Неплохо. А дальше? Ну, сховался ты на время, ладно. А сколько сидеть так намерен? Дальше-то что? Как только нос покажешь, тебе его тут же и оторвут. А как только где-то всплывет кусок платины, вместе с носом оторвут все прочие органы.

Их разговор уже какое-то время слушала Маша, успевшая разложить бревна-окатыши вплоть до самого вертолета, выполнив свою часть работы. Ящики волочь – это уже мужское дело, но пока о ящиках забыли.

– Куда бежать, кому продавать? Сказочное богатство – оно само по себе не поит, не кормит, по курортам не возит, его еще надо обратить в хрустящие лавэ, – Гриневский потер большой и указательный пальцы. – Тут требуются вполне определенные связи, а все подходы к этим связям будут плотно обложены конкурирующими фирмами.

– Так-то оно так, но ты не забывай, что я в некотором роде москвич. И в Москве тоже среди не последних людей крутился, кое-какими связями оброс. Можно воспользоваться. Правда, с бухты-барахты тут решать нельзя. Сперва хорошенько покумекать требуется. И кумекать предлагаю на вэ-чэ под Пижманом.

– Тогда едино получится, что обратной дороги нема, – покачал головой Гриневский.

– Ты же вроде женат? – неожиданно перебила Гриневского Маша и цепко взглянула ему в глаза.

– Есть такое дело, – кивнул тот.

– А дети?

– А вот детей нет.

Карташ, откровенно говоря, напрочь не понимал, к чему клонит Маша.

– Ты вернешься, освободившись вчистую, – задумчиво сказала она. – Обратно в таксопарк с судимостью вряд ли возьмут. Конечно, без работы не останешься. Например, можно промышлять частным извозом. Или автостоянки охранять. На жизнь вам с женой хватит. А если ты вдруг когда-то… когда уже все уляжется и забудется, вдруг расскажешь жене вот об этом, с указанием цен за унцию и примерного веса этих ящичков… – Маша показала Гриневскому кусок платины в форме кукиша, – с тех пор не будет тебе покоя ни днем ни ночью, жена тебя со свету сживет, пусть даже она у тебя самая прекрасная, понимающая, любимая, но она тебе никогда не простит, что ты однажды мог – и не сделал. Бабы, знаешь ли, любят за поступок. А ты будешь знать, что она тебе не прощает, и это знание превратит твою жизнь в ад. Если, конечно, твоя жизнь не превратится в ад раньше, от твоих обкусанных локтей, от бессонных ночей, когда ты будешь жалеть, что упустил шанс превратить жизнь из серенького прозябания в бесконечный карнавал, мог обеспечить до конца дней себя, жену и армию детей. Да, рискнув. А кто тебе без риска уступит хоть кроху власти и денег? Это, в общем-то, не так уж и сложно – проживать жизнь сытым и довольным… мужиком. Так, кажется, у вас за решеткой называют массу, которой многого не надо, которая довольствуется скромным набором простых радостей…

– Еще не легче! Девочка начинает нас агитировать за то, чтобы украсть платину у всех, – хохотнул Гриневский, однако Алексей заметил, что слова «хозяевой» дочурки задели его за живое. – Ты же вроде как сотрудница Генкиной конторы?

– Я не сотрудница. Я просто согласилась помочь в одном-единственном деле. Дала себя уговорить. Дело закончено, человек, под обаяние которого я попала, мертв.

– Гена не дал тебе канал экстренной связи? – вклинился Карташ.

– Нет, – бросила Маша – как показалось Алексею, с некоторой заминкой.

– По идее, должен был дать, если играл честно, – негромко проговорил Петр. – Не мог же он не рассматривать вариант собственной гибели, все ж таки профессионал. Или, как я уже говорил, Гена и не собирался сдавать клад в государственные закрома. Ладно, сейчас уж что толку гадать…

– Может быть, есть смысл один ящик оставить здесь, – вдруг предложила Маша. – Если не известно точное количество платины, которую подготовили к вывозу, на какое-то время можно ввести их в заблуждение…

– Давайте займемся ящиками, – устало сказал Карташ. – Когда платина будет в вертолете, легче и думаться будет.

С перетаскиванием груза управились быстро. Хоть и тяжелы, заразы, однако не такой уж и адский труд для двух здоровых мужиков – проволочь за ручки по круглым, перекатывающимся бревнам, как по валикам.

Справились без больших проблем и с загрузкой ящиков в вертолет: Гриневский с помощью тросов и веревок соорудил примитивный блок, струганные доски для сходен в приисковом хозяйстве тоже отыскались без труда, а дальше – тянем-потянем, с присказкой «эй, ухнем» пердячим паром затаскиваем добро в кабину.

Да, сокровище им выпало громоздкое и тяжелющее. Это тебе не с компроматной дискетой в кармане бегать и даже не с чемоданом, в который упакован миллион долларов. «В следующий раз, – подумал Карташ, обливаясь потом, – соглашаюсь только на бумажный клад…»

После того, как ящики с платиной разместили в салоне «вертушки», Гриневский отправился разбираться со взрывчаткой и детонаторами. Разобраться не мешало – неизбежную погоню следовало вводить в заблуждение, путать всеми возможными способами. В конце концов, Петр разобрался что к чему: к канистрам, расставленным по всему прииску, были приляпаны мины с радиодетонаторами, а пульт, с которого должен был уйти сигнал к подрыву, как и ожидалось, отыскался в кармане у приискового пахана, кого Алексей окрестил Седым. Детонаторы были не активированы, Гриневскому пришлось обойти прииск и поочередно привести их в боевое положение. Маша присела около вертолета, оперлась спиной о теплую резину колеса и прикрыла глаза. А Карташ тем временем занялся оружием. Оружия набралось выше крыши: каждый второй на прииске, не считая первого – и хозяева, и гости были вооружены до коренных зубов, за исключением, разумеется, расходногоматериала в лице рабов. Набралось около десятка «калашей», штук двадцать каких-то неизвестных Алексею автоматических машинок явственно заграничного производства, три девятимиллиметровых «Беретты» 93R, три «Глока», два «макарки» и два ручных пулемета. Рожки и обоймы даже считать не хотелось. Пока Карташ озадаченно чесал в затылке над грудой смертоносных игрушек, размышляя, что им делать с такой прорвой оружия, подошел Гриневский, опять завалился на траву, сорвал длинную травинку, принялся жевать мясистый кончик. Сказал буднично:

– Ну вот, все готово к отлету.

Действительно, оставалось только поднять машину в воздух. А отлетев подальше, вдавить кнопочку на пульте Седого и – прощай, прииск, прощай навсегда!

– Ну что… Вот он – момент истины, богатырское распутье перед камнем, – вздохнул Алексей, отвлекаясь от своих непростых дум. – Можем бросить все и уйти в тайгу. Можем, как собирались, отдать платину государству… вернее, тем орлам, которые за ней явятся… А ведь еще надо выйти на орлов, которые точнобудут представлять государство. А пока мы будем выходить… – Карташ махнул рукой. – И, наконец, третье – сыграть ва-банк. Не скрою, я именно за этот вариант. Да, без прикрытия сверху ничего не выйдет. Поэтому предлагаю сделать ставку на мои московские связи.

Гриневский вдруг решительно выпрямился на земле, выплюнул травинку, сказал громко:

– Телефон! Мы совсем забыли, что у приисковых есть спутниковый телефон. Вряд ли они успели его раздолбать во время заварушки. Можно отсюда позвонить…

– Куда? – презрительно бросил Карташ. – В ФСБ? В МЧС? Дяденьки, заберите нас отсюда? – И добавил голосом Миронова-Козодоева из «Бриллиантовой руки»: – Мама!.. Лелик!.. Помогите!.. – А потом вдруг осекся и пристально взглянул на Гриневского. – Ведь ты что-то придумал? Придумал, да?

Гриневский сорвал новую травинку.

– Без Генки с его конторой я бы с вами и пытаться не пытался, дохлый номер, тухляк. Тыркаться вслепую – верная гибель, твои московские связи как пить дать просчитают…

– Давай короче, а, Гриня, – чуть ли не взмолился Карташ. – Без лирики и вступлений.

– Короче? Можно и короче! – Глаза Гриневского полыхнули странным, нутряным огнем. – Короче, был у литехи Гриневского товарищ литеха Дангатар Махмудов. Это если короче. Служили они в девяностых, прошли первую чеченскую. И один другому спас жизнь. А именно – литеха Гриневский спас жизнь литехе Дангатару. Потом их раскидало. С первым понятно и известно… а вот второй, покинув Большую Родину, предавшую его и ему подобных, отбыл к себе, на родину историческую. Конкретно – в Туркмению. И сделал там неплохую карьеру…

– При Ниязове? – спросил Карташ.

– Хрена. Ниязов там главный бай, но не единственный. В Туркмении несколько областей – типа феодальных земель, и у каждой земли свой хозяин. Хяким зовется. При одном из таких хозяев-хякимов Дангатар и состоит. То ли кем-то вроде начальника охраны, то ли главного телохранителя, то ли даже главы службы без-опасности этой маленькой вотчины. Мент, короче. Так вот. С тех самых военных пор мы с Дангатаром не встречались, но созванивались… Два раза в год, не больше. Есть даты, которые ни фига не говорят широкой общественности, но для тех, кто побывал под… Впрочем, ладно… В последний раз он мне звонил незадолго до моей… хм… поездки на курорт под названием «Тайга и зона». И сказал то, что говорил всегда. Что помнит нашу дружбу, что если я надумаю переметнуться к нему, то будет нам с женой чуть ли не отдельный дворец, будет мне работа по специальности. У его хозяина собственные «вертушки», чуть ли не целый вертолетный парк. Еще Дангатар, как обычно, говорил, что даже в случае сложностей на нашей, российской территории готов и, главное, может мне помочь. Возможности у евоного нынешнего пахана, правителя велаята…

– Чего правителя? – приоткрыла глаза Маша.

– Велаят – та самая феодальная земля. Ну, административная единица Туркмении. Маленькое ханство в составе большого султаната. В нем все по-настоящему: есть своя маленькая армия, свои спецслужбы, свои внешние и внутренние интересы. Конечно, каждый хяким мечтает поднакопить силенок и если не скинуть главного бая и занять его место, то, по крайней мере, отделиться в маленькое, но гордое и независимое княжество.

– Значит, наркота. Транзит, или свои плантации, или и то и другое, – уверенно сказал Алексей. – Иначе с чего бы им быть такими самостоятельными…

– Может, и так, кто ж его знает, – пожал плечами Гриневский. – Да и нам, по-моему, по барабану. Но это та самая крыша, которая нам необходима. И, что особенно ценно в нашем положении, крыша туркменская, в здешних запутках не замазанная, никому не известная, никем в расчет не принимаемая… Короче, я так подумал… при таком раскладе можно рискнуть.

Гриневский встал на ноги.

– В конце концов, судьба сама распорядится, что ей угодно от меня… ну и от вас заодно. Если дозваниваемся до Дангатара и он дает согласие – значит, фарт. Если не согласится, то тогда… Тогда, ребятки, разбегаемся кто куда.

– Да, блин, заманчиво… – Алексей потер ладонью щетинистый подбородок. – Фронтовая дружба, должок в виде спасенной жизни… Один ящик отдаем ему с баем, другой оставляем себе. И все расходятся довольными. В Туркмении нас ни одна местная сволочь не достанет, твой Дангатар с его баем помогут нам перевести платину в привычнуювалюту. Из Туркмении через Афган или Иран можем свалить в любую страну по своему желанию и в ней безбедно зажить на вечном отдыхе. Ты выпишешь туда свою жену, чтоб уж никогда больше не работала… М-да, заманчиво. А ты его хорошо знал, Дангатара-то? Он из тех людей, что не меняются, или?

– Все люди меняются, – фаталистично пожал плечами Гриневский. – Возможно, и «или». Возможно, его бай, хяким, сам захочет прибрать ящики к ручонкам, а нас в расход пустить. А возможно, он даже слушать на эту тему не почешется… Все возможно, везде риск. А ты что, хочешь совсем без риска?

– Совсем не выйдет, – согласился Карташ. – Однако ж надо свести риск к минимуму. Вот и давай сводить. Пошли звонить, чего сидим!

– Сперва придется звонить жене. Телефон Дангатара наизусть не помню, придется супружнице в записную книжку лезть…

Гриневский, пользуясь положением расконвоированного, нередко звонил домой из Пармы, поэтому идиот-ского диалога («Ты откуда?!» – «Да я тут… из одного места. Я потом тебе все объясню») не случилось. Случился простой разговор двух людей, которым есть что сказать друг другу при встрече, но в короткой беседе на расстоянии тысяч километров хватает, чтобы наговориться, и одной минуты. Спросить как дела, спросить что-то по делу – например, номер телефона армейского дружка…

Потом Гриневский набрал номер этого своего Дангатара – плюс семь, десять, девять-девять-три, двенадцать…

«Вот как не ответят – и все наши споры-разговоры враз станут напрасны и глупы, – думал Алексей, покуривая в сторонке. – И мы враз вернемся к точке старта».

Он ощущал легкий мандраж, как всегда бывает, когда одна половина тебя к чему-то стремится, а другую половину тянет к прямо противоположному, ты понимаешь, что, сделав выбор, уже не сможешь переиграть и останется только жалеть об упущенной второй возможности…

Ответили. И не по-нашенски.

– Здравствуйте, вы по-русски говорите? – сказал Гриневский в трубку. – Замечательно. Мне бы Дангатара Махмудова. Передайте, Гавана на проводе. Нет, он поймет… А-а, хорошо… – Накрыл микрофон ладонью: – Сказали, сейчас позовут. Дангатар-яра, типа, подойдет через минуту.

Алексей выбросил окурок, быстро подошел к Таксисту, присел рядом на лавку – они звонили, сидя за столом, вкопанным напротив главной, «штабной» избы прииска, – подвинулся как можно ближе, чтобы слышать реплики абонента.

Прошло не больше двадцати секунд, когда в трубке раздалось недовольное и с сильным акцентом:

– Махмуд-оглы слушает, что за Гавана еще такая, а?

– Здравствуй, брат, здравствуй, Поджигай, – сказал Таксист разом вдруг севшим голосом. – Это Петя-Гавана, забыл?

– Ну как же, Петя, дорогой! – тут же и вроде бы несказанно обрадовался Махмудов. – Как забыть! Помню, помню… Одна та рыбалка на Каспии чего стоит! Как мы тот ботик не потопили, ума не приложу!

– Примитивненько, Поджигай, – кисло ухмыльнулся Гриневский. – Если и были когда мы с тобой на рыбалке, то всяко не на Каспии. И рыба та была почему-то без хвоста, зато с двумя ногами и в армейских ботинках. И сопротивлялась она похлеще любой щуки. Хотя, я понимаю, откуда эти твои проверочки, ты же сейчас…

– Э, Петя-яр! – перебил Дангатар. – Зачем вспоминать, кто я! Для тебя я брат, брат навсегда! Твоя радость – моя радость, твоя беда – моя беда!

– Вот о последнем я и толкую…

– Говори, – голос собеседника мгновенно преобразился, из него повымело все наносные, все фальшивые интонации.

Гриневский обрисовал ситуацию предельно кратко и точно, по-армейски, как докладывают те, кто звонит в штаб с передовой. Говорил открытым текстом – не тот случай, чтобы играть с кодами и с эзоповым языком: тайга… частный платиновый прииск… случайные обладатели последней партии драгметалла… удачно проходили мимо… есть вертолет… примерно столько-то километров от Шантарска… платина самородная… примерно столько-то килограммов… ящики пополам… убежище временное или долговременное… за ними рано или поздно начнут охоту, и даже очень возможно не одна сила, а несколько… перевести платину в валютные счета… возможность ухода за кордон…

– Мне все ясно, Петя, – сказал Дангатар, когда Гриневский закончил. – Ты же знаешь, кто я и… при ком я состою. И должен понимать: я обязансогласовать, мне самому такой вопрос решать нельзя, да? Хотя бы во избежание… дальнейших сложностей. Ты сможешь позвонить через полчаса?

– Надеюсь, что смогу…

Прошло двадцать минут томительного ожидания, и наконец Алексей не выдержал, спросил – просто чтобы не молчать:

– А почему Поджигай?

Гриневский пожал плечами.

– Кликуха такая. Он же Махмудов. Помнишь, в «Белом солнце пустыни»: «Махмуд, поджигай!» Ну вот оттуда и пошло.

– А-а…

Еще через десять минут ровно Гриневский вновь позвонил. Все понимали, что если Дангатару не удастся решить вопрос со своим хозяином в положительном для них смысле, то просто никто больше не поднимет трубку… или на этом номере наступит бесконечное «занято».

Но Дангатар ответил. Сам.

Ответил согласием. И тут же начал инструктировать.

На вертолете летите до Байкальска, сажаете машину на частном аэродроме в Камышинках, там вас встретят наши люди из диаспоры, перегрузите ящики на их машину, вас отвезут на грузовую станцию, устроят в «теплушку», отгонят в какой-нибудь тупик, там какое-то время простоите, всем необходимым вас снабдят. Как только через Байкальск пойдет в Туркмению состав с какой-нибудь ерундой, вас оформят караулом сопровождения этой ерунды. Главное, что от вас потребуется – без осложнений пересечь российскую границу, с туркменской никаких проблем просто быть не может, кого надо – всех предупредят, да и проезд через российскую будет максимально облегчен. Казахскую и киргизскую границы даже не берите в головы.

Груз, который вы якобы будете сопровождать, отправится своим чередом, а ваш вагон отцепят в Буглыке, это сортировка такая, опечатают, загоняют на запасной путь, приставят охрану. Пароль, кстати, назовут, на всякий пожарный, чтоб вы не дергались… ну, скажем, «Генгеш-той». («Это еще что такое?» – «Это, дорогой, такие финальные переговоры между родственниками. О свадьбе. Дней за пять проводятся – чтоб на самом торжестве все точняком было нормально и без заморочек. Запомнил? За пять – семь дней до свадьбы». – «Ага… Намек пронял. Генгеш-той, говоришь?» – «Правильно. А как вагон отцепят, вы стойте подле состава, я чуть погодя встречу лично. А если не смогу, так доверенных людей пришлю. Ясно?»)

Чего ж не ясного-то. Конец инструкции.

То, как Дангатар за полчаса выстроил схему, договорился с ключевыми фигурами этой схемы – это не могло не вызвать уважения. И – показывало его возможности. И возможности его нынешнего хозяина. И эти возможности в свою очередь тоже вызывали уважение.

После этого разговора все они воспрянули духом. Хорошо говорил Дангатар, уверенно, твердо, веско и спокойно. Вот чувствовалась за ним сила.

…А потом был полет на вертолете над таежной бескрайностью, приземление на частном аэродроме, молчаливые смуглые люди, подогнанный к вертолету грузовик. Поколебавшись малость, Карташ сделал встречающей стороне царский подарок – презентовал диаспоре львиную долю оружия, оставшегося от покойных «уголков» и охранников прииска, справедливо рассудив, что троице такой арсенал не только не понадобится, но и будет лишь в тягость – тащить на себе кучу стволов через полстраны и несколько границ было архинеразумно; к тому же, в случае вооруженного конфликта, превосходящие силы либо криминалитета, либо соответствующих госорганов, специально обученные и как пить дать превосходящие, покрошат победителей Пугача за милую душу, и никакие пулеметы с «береттами» не спасут. Так что он оставил при себе лишь «макары», «глоки» и один «калаш» да предупредил азиатов, что дареные стволы наверняка проходят по куче «мокрых» дел, так что светить их направо и налево не стоит. В качестве ответного дара невозмутимые азиаты, пошушукавшись, преподнесли троице пачечку зеленых банкнот с ликом Бенджамина Франклина на каждой – общим весом, по прикидкам на глаз, тысячи в две – две с половиной. На мелкие расходы, надо полагать.

…Потом, уже в «теплушке», прицепленной к набирающему скорость локомотиву, под мерный перестук колес в команде начались метания, разброд и шатания – а правильно ли мы все сделали, а стоило ли становиться поперек государственных интересов и не спокойнее ли было сдать платину кому следует. Алексей в сих жарких прениях участия старался не принимать, все больше помалкивал, понимая, что это просто начался «откат», организму после всего пережитого требовался выплеск энергии, вот и заистерили подельнички… А для себя Карташ уже давно все решил: пока он жив, платина не достанется ни противнику, ни соратникам Пугача, ни хозяевам прииска, ни чиновникам государства. А уж если в драке за клад и придется сложить свою буйну головушку, то он постарается продать свою драгоценную жизнь как можно дороже и утащить с собой в страну Вечной охоты как можно больше врагов…

Нет, не то чтобы Алексей Карташ происхождение имел из подвида плюшкиных, гобсеков, гарпагонов и прочих скупых рыцарей золотого тельца. По большому счету, на богатство, заныканное под грудой угля у дальней стены «теплушки», ему было форменным образом наплевать. Дело было отнюдь не в богатстве: просто по натуре был он авантюристом, искателем приключений, из той породы, что испокон веков и по сей день перепахивают земной шарик в поисках Эльдорадо, золота инков, кладов адмирала Дрейка и острова Оук… И сегодняшняя жизнь, по сравнению с жизнью вчерашней, с отупляющим прозябанием офицерика ВВ, ему нравилась несравнимо больше… даже не так – он всегда мечтал именно об этом: ощущение нависшей угрозы, ежесекундно поджидающая опасность, припрятанное в куче угля сокровище, за которым охотятся мафия, КГБ и черти в ступах… Короче, в своей тарелке чувствовал себя нынче Алексей Карташ.

Лишь одно беспокоило его, и уже давно. Та самая промашка, ошибка, которую они допустили на разоренном, щедро усыпанном трупами прииске. Никто из них не подумал, никому и в голову не пришло, что нельзя, ни в коем случае нельзя было звонить жене Таксиста и тем более вызнавать через нее номер Махмудова-Поджигая. Когда игра идет по таким ставкам, не только стены, но и телефонные провода, да что там провода – эфирные волны, посредством которых осуществляется спутниковая связь, – обрастают ушами, что плесенью…

Вот и доигрались.

Вот и вычислил противник беглецов. И нагрянул всей кодлой, в какой-то тысячонке километров от спасительной границы…

Глава 3

От больших дорог и линий вдалеке

Девятое арп-арслана 200* года, 15.55

– Сядь, дядя, не пыли! – уже более миролюбиво произнес Ловкий. «Тэтэшник» он, впрочем, не опустил. И не отвел.

– Фу-у-у… – тяжело пыхтя, озирался забравшийся-таки в вагон Кабанчик. – И где ему тут быть?!

– А нет его тут вовсе, думаю, – хитро щурясь и не отводя взгляда от Карташа с Гриневским, сказал Ловкий.

– А ты у этих спрашивал?

– У этих? А я тебя дожидался, Шаповал. Давай, сам спрашивай!

Кабанчик-Шаповал, утирая пот рукавом рубашки, обвел заплывшими глазками троицу законных хозяев «теплушки»:

– Черненький, невысокий, на цыгана смахивает. Не видали такого? Не запрыгивал часом?

– Видал, кажется, – выдержав небольшую паузу, задумчиво проговорил Алексей. А потом изобразил внезапное и полное просветление памяти: – Ну да, точно, был такой! Через путь скакал в сторону вокзала, под составом с лесом пролез.

– Под составом с лесом? Верю. Так все и было, – заговорщицки подмигнул Карташу Ловкий. – Сам бы на твоем месте прогнал такую же пургу, чтоб плохие дяди слиняли б отсель, полезли под какой-то там лес и сгинули с глаз долой.

Эх, сидели они, Карташ и Гриневский, крайне неудобно. Трудно стартовать с низких ящиков. Да и этот Ловкий, гаденыш, грамотно устроился – сидит на корточках, прислонившись спиной к стене вагона. Из своей позиции успеет хоть раз шмальнуть – и неизвестно куда свистанет пуля-дура. А тут рядом Маша, которая может и не догадаться вовремя упасть под прикрытие печки-буржуйки…

Все-таки Алексей всерьез надеялся, что удастся обойтись без рискованных трюков. Когда заговорили о каком-то цыганистом хлопчике, у него прям булыжник с души свалился. Значит, эти архаровцы – всего лишь из местной самодеятельности, а вовсе не авангард погони. Что значительно все упрощает. Карташ покосился на Гриневского – и того тоже явно и неприкрыто отпустило, его лицо заметно помягчело. Все-таки он тоже испугался, что на платину вышли.

«А этим-то, интересно, чего надо от нас?» – отстраненно прикидывал Алексей. Ну да, за кем-то они гонялись, кого-то ищут, и этот кто-то, судя по всему, от них благополучно ускользнул. Расстроены неудачей, и дело, скорее всего, закончится мелким грабежом – дескать, не зря же мы бегали, надо хоть что-то урвать. Вполне возможно, удастся отделаться фуфырем водки и парой банок консервов…

Даже «ТТ» в руках Ловкого более уже не выглядел грозным оружием. Ловкий – всего лишь мелкий урка, которому очень хочется почувствовать себя серьезным человеком, вернее, хочется, чтобы хоть кто-то принял его за серьезного человека, и мокруха уж точно не входит в его планы. А «ТТ» при желании можно раздобыть на любом рынке, этим китайским барахлом, у которого через выстрел осечки, наводнена вся Сибирь и прилегающие к ней края…

Захрустел щебень. Звякнула потревоженная щеколда, на которую закрывается снаружи вагон.

– Удрал, с-сука! С концами. Все, бесполезняк за ним гоняться.

С этими словами в «теплушку» забрался еще один из тех, кто хуже татарина. Еще один экземпляр из того же паноптикума. Мало того, что он влез вагон, так тут же крикнул, высунув голову наружу:

– Эй, Рябой, дуй сюда! Наши тут!

Новые лица прибывали с катастрофической быстротой, впору крупно писать мелом на наружной стене вагона, как иногда указывают характер груза: «Их разыскивает милиция». К Алексею вернулись мрачные настроения. Впрочем, никакого ощущения безнадеги – лишь чувство досады, что приходится заниматься внеплановой ерундой.

– Я тебе сразу сказал, Гусь, что на железке Цыган, как рыба в воде, это его поляна, – говорил Ловкий, ни на миг не выпуская из поля зрения Карташа и Гриневского. – Хоре, завязываем с Цыганом. Списываем в убыток. Здесь попользуемся, чем бог послал.

«А это даже хорошо, что все они здесь сегодня собрались, – вдруг пришло в голову Алексею. – В случае заварухи будут только мешать друг другу, а главное, перекрывать стрелку линию огня…» Помнится, в училище на одном из занятий по тактике преподаватель перечислял ситуации, когда превосходство противника в количестве начинает работать против него самого, и объяснял, как этим можно воспользоваться. Так что – пусть подваливает еще один, который Рябой. А ежели Косого с собой прихватит, так совсем хорошо.

– В этом телятнике поедем до Джимкоя? – высказал недовольство персонаж по прозвищу Гусь, действительно чем-то смахивающий на длинношеюю птицу. Он, завидев коробку с консервами, присел возле нее и принялся перебирать банки. Разглядывая этикетки, иногда присвистывал: – Гляди, сколько тут закуся!

– И чем тебе не нравится такая езда, а, Гусяра? – Ловкий отодвинул в сторону Кабанчика, который неловко подвинулся и чуть не загородил обзор на Карташа с Гриневским.

– Товарняк же! Может тут простоять незнамо сколько, потом у каждого куста будет останавливаться.

– А куда нам спешить? Без нас все равно не начнут. Часом раньше, часом позже…

– Ладно, ребята, давайте по-хорошему разберемся, – вступил в разговор Алексей. Он говорил, как и должен говорить на его месте рядовой сопроводитель вагонов: с напускной бравадой, за которой прячется страх, с явственно проступающей угодливостью. Короче, сделал вид, что заерзалперед силой.

Однако, произнося слова своего персонажа, Карташ вдруг с тоской понял, что просто откупиться от бакланов не получится. Понял, стоило ему заглянуть в глаза Ловкому. Баклан, которому подходит кличка Ловкий, не упустит свой звездный час – пускай ненадолго, пускай всего на тот же час почувствовать себя главным, вершителем судеб, иерархом маленького мира. А хуже нет случая, чем баклан, возомнивший себя паханом…

Тем не менее, зная все наперед, Алексей прилежно доигрывал роль:

– Вон там в углу, в холодке, водочка, хорошая, «Золото Шантары», две бутылки. Консервов возьмите, чтоб стол был какой надо. А у нас не положено находиться посторонним. Начальник станции с проверкой может прийти…

И вот под эту реплику на сцене появился… нет, не начальник станции, а последний участник водевиля – по кликухе Рябой. Ну, это уж полная деревня, весь набор в наличии: лопоухий, истыканный оспинами, с отвислой губой, щербатый. Разве что не хватает всяких «чаво» и «ентова».

И Алексей подобрался. «Вот теперь, начиная с этого момента, нужно быть постоянно наготове. Как только сложится подходящая ситуация – а она должна, обязана сложиться, ввиду перебора игроков на тойстороне, – необходимо действовать. И надо как-то дать Таксисту понять, чтоб следил за мной и вступал в процесс, как только я выйду на авансцену».

Так подумал Карташ.

Но Гриневский смотрел не на Карташа. Гриневский решил играть по-своему.

– Ладно, босота, завязывай клоунаду, – сказал он и начал медленно подниматься. – Подурковали, и будя. Мы не фраера, а вы не в курсе. Мы не назвались, вина есть. Так что считаем, что у нас по нулям, и быром разбежались в стороны без предъяв. За нами серьезные люди, мы здесь по их делам.

– Смотри-ка, кто тут у нас! – с притворной радостью воскликнул Ловкий. – А как мы испугались-то! Они такие деловые, что нам тут прямо делать нечего!

– Он, наверное, однажды пятнадцать суток отсидел и забурел с тех пор, – поддакнул Гусь.

– Я таких, как ты, сявка подзаборная, бушлатом гонял, – Гриневский побледнел, но говорил спокойно. Угрожающе спокойно. – А вы, петушки поднарные…

– А ну сел на место, парашник! – внезапно взвизгнул Ловкий, вытягивая руку с пистолетом.

– Как ты меня назвал? – Таксист сделал шаг в сторону Ловкого.

Прогремел выстрел. Пуля пробила доску ящика, над которым возвышался Гриневский и ушла в половые доски. В вагоне кисло запахло порохом.

– В следующий раз возьму выше, – пообещал Ловкий.

– Он всадит, – подтвердил Карташ, повернувшись к Петру. А сам подумал, что ох как не ко времени Гриневский завелся, лучше бы им атаковать этих уродов из засады, каковой являлись личины трусоватых караульщиков. Тогда у них имелся бы в запасе эффект внезапности…

– Сядь, Гриня, слушайся его, может, все и обойдется, – все-таки Алексей решил и дальше разыгрывать трусоватого караульщика. Пусть думают, что только этот высокий скуластый парень с коротким бобриком на голове такой храбрый и бывалый, а остальные тихи и неопасны. Ему вдруг пришло в голову, что есть смысл усилить свой образ, изобразить этакого полицая, который предает своих и изо всех сил пытается задобрить победителей, чтобы заслужить лучшую долю. Глядишь, на него станут обращать поменьше внимания.

– Я понимаю, это ваша территория, проезд через нее платный, – он заговорил торопливо, проглатывая слова. – Мы вам заплатим. Конечно. Я сейчас отдам наши деньги, у нас, правда, немного осталось, но все-таки. Я принесу?

– Не отлипай от своего ящика, сява, а то получишь пулю раньше своего борзого корешка, – и на этот трюк не купился Ловкий. – Ну-ка, глянь там, на досках, Шаповал! Чего-то этот борзый туда намыливался, теперь и этот бздливый туда же навострился… Наверное, там у них берданка пылится. Или ракетница.

Шаповал, переваливаясь с боку на бок, поплелся к нарам. И естественно быстро нашарил там лежащий в открытую пистолет системы «Глок».

– Гляди, братва, чего у них тут! – издали показал находку Шаповал.

– Может, они не врут, Крест, что в серьезном деле? – забеспокоился Гусь.

Вот и выяснилось, что Ловкого в его шайке кличут Крестом.

– А наплевать, – зато Ловкого-Креста ничто не могло обеспокоить. – Да не бэ, Гусяра, были б они в самом деле серьезные, нас предупредили бы заранее.

– И то верно, – Гусь сразу успокоился.

Шаповал-Кабанчик и не стал проводить углубленный обыск, тряхнул остальные шмотки, заглянул для порядка под поролоновый матрас и отошел. А вот если бы он поискал как следует, то не было б границ его удивлению, когда б у вагонных караульщиков обнаружился целый арсенал… Но лень и комплекция помешала Шаповалу заглянуть под ворох тряпья под нарами.

В этот момент вздрогнули сочленения и от головы к хвосту состава прокатилась волна лязга и грохота – вопреки ожиданиям, поезд простоял в городишке недолго. От неожиданного толчка деревенского вида хлопчик по кличке Рябой завалился на кучу угля, под которой терпеливо ждала своего часа платина. Остальные на ногах удержались.

– Теперь я вам распишу ситуацию, – Ловкий водил рукоятью «ТТ» по ладони. – Ваша жизнь – в вашем примерном поведении. Вы перед нами кругом виноваты. Дела проворачиваете на нашей поляне без спросу. Разъезжаете тут со стволом. А кабы шмальнули кого? Мусора стали бы на нас мокруху вешать, да?. Короче, за эти дела ответ держать надо. Наказание я назначаю такое… – провинциальный атаман выдержал прям-таки мхатовскую паузу и показал стволом пистолета на Машу. – Вот она. Она заплатит за вас. Бикса симпотная, холеная, нам годится. Сразу видать, студентка. Рябому так вообще царский подарок, он таких никогда и не пробовал. Ему только шмары давали, да и те соглашались лишь за бутылку, не за просто так. Правда, его номер будет четвертый, но и он не в обиде. Не в обиде, Рябой?

И Карташ понял, чего ждал Ловкий, почему тянул, почему ничего до этого момента не предпринимал. Карташ явственно увидел, как станут разворачиваться события дальше. Их, Гриневского и Карташа, будут убивать. Стоит поезду выбраться за пределы города, как их сбросят. Видимо, имеется по ходу движения подходящее местечко, где прыжок из поезда – а особенно совершенный не по своей воле – означает смерть. Например, мост через каменистую речушку, глубокий овраг… да какая разница, что там может быть! Да просто под колеса могут кинуть, главное – сделать все за городом, чтоб не скоро нашли. Свидетели этим ублюдкам не нужны. Да и с Машей, когда натешатся вволю, поступят точно так же. Пусть потом следствие станет гадать, чьи это трупы нарисовались, да как тела оказались здесь, катались ли ребятки на крышах в поисках экстремальных наслаждений, или это бичи, повздорившие на узкой площадке товарного вагона и поскидывавшие друг друга…

Значит, нельзя, ни в коем случае нельзя доводить дело до пересечения составом черты города…

– Рябой лыбится, значит, не в обиде, – продолжал заливаться соловьем Ловкий. – Свяжем вас, чтоб не пылили. Потом соскочим на своей станции, а девочка вас распутает. Если захочет. И по-другому у нас с вами никак не выйдет.

– Я согласен! – подобострастно воскликнул Карташ, продолжая работать образ полицая. Вскочил, вытянул перед собой руки, свел их вместе, сжал кулаки. – Вяжите. Баба все равно не наша маруха, приблудная она. Попросилась подкинуть, чтоб сэкономить на билете. Расплатиться натурой – оно ж дешевле, хе-хе… Вот и пусть расплачивается. А девка ладная, не пожалеете, мужики. Вяжите!

Алексей поймал на себе удивленный взгляд Гриневского. Но удивление мало-помалу начинало сходить с лица – видимо, Таксист уяснял игру Карташа, да и вообще перспективы их нынешнего положения. Значит, можно надеяться, что Гриневский вступитбез пагубных проволочек.

Маша же как сидела на своем месте, сохраняя полное спокойствие, так и продолжала спокойствие сохранять. Умных и наблюдательных сия женская невозмутимость непременно насторожила бы. Но слишком уж эти захолустные отбросы уверены в своем численном превосходстве, слишком опьянило их оружие в руках…

К Карташу направился Гусь, по пути он отчекрыжил от бабины (ее прихватили в дорогу для всяких вагонных хозяйственных нужд) длинный кусок капроновой веревки.

– Давай сюда грабли, – Гусь подергал веревку, как бы проверяя на прочность.

– На, – повернулся к нему Карташ.

И когда Гусь приблизился вплотную, Алексей схватил его за рубашку и швырнул на Ловкого.

Выстрел грохнул незамедлительно. С реакцией у Ловкого, вполне согласно с присвоенным ему Алексеем погонялом, оказался полный порядок – разве что пуля, предназначавшаяся Карташу, досталась дешевому баклану по кличке Гусь. Со свинцом в теле тот завалился на своего ловкого приятеля.

А Алексей уже летел вперед, не заботясь о тылах. О тылах должен позаботиться Гриневский… Не должен подвести.

Ловкий сбросил с себя обмякшего подельника, высвободил руку с пистолетом… Но со всем остальным опоздал. Алексей прижал его вооруженную кисть к полу.

Ловкий нажал курок. И продолжал беспрерывно нажимать. Пули одна за другой уходили в стену вагона.

И тогда Карташ, недолго думая, применил не слишком зрелищный, но действенный прием: сверху лбом в лобешник, одной из самых крепких в организме лобной костью в лобную кость противника. Глаза Ловкого заволокла поволока, как у боксера на ринге, пропустившего тяжелый акцентированный удар. Кисть, сжимавшая «тэтэшник», разжалась.

Алексей не стал чудить и благородничать – дескать, офицерская честь не дозволяет добивать поверженного врага, а дозволяет лишь брать в плен и доставлять в расположение. Схватил пистолет с опустошенной обоймой и немного поработал им как кастетом. После чего вскочил на ноги.

Картина открылась такая.

Тихо стонал, ерзая по полу, раненый Гусь. Ловкий лежал бездвижно, разбросав руки и закатив глаза. А Гриневский катался по полу в обнимку с кабанистым Шаповалом, ввязавшись с ним в греко-римскую борьбу.

Кабанчик-Шаповал трофейный «Глок» с предохранителя не снял (Карташ это видел, поэтому пистолет в жирных руках изначально не слишком волновал его), а сейчас оружие валялось метрах в трех от борющихся. Надо бы прийти Гриневскому на помощь.

Но в схватку вписывался Рябой. Сей деревенский типаж не сразу кинулся в драку, а прежде схватил валявшуюся на угольной куче кувалду (сие орудие труда входит в обязательный комплект путешествующих в теплушке, ею разбивают большие, не пролезающие в топку куски угля) и попер на врагов своей кодлы, размахивая ею над головой как боевым молотом. «ТТ» разряжен, а до «Глока» Алексей добраться не успеет. Придется обойтись без огнестрельной помощи…

Но помощь пришла. Маша – Рябой ее в расчет не брал, обогнул как неживой объект – сняла с обеденного ящика сковороду с недоеденной шамовкой и, неумело, по-женски размахнувшись, влепила Рябому по спине.

Следовало бы, конечно, двинуть по балде, но и так вышло неплохо. Рябой охнул, выгнулся, повернулся, что-то нечленораздельно выкрикнув, и… открыл Карташу незащищенную спину. И уж никакая кувалда теперь ему не могла быть верной союзницей. Тем более, Карташ ее первым делом и выбил ударом ноги по запястью. А потом добавил кулаками и, наконец, пробил рябой, лупоглазой мордой лица доски ящика. Да так мордой лица в ящике и оставил.

Поезд уже выехал за город. Это ж тебе не Москва, чтоб долго-предолго тащиться на фоне городских пейзажей.

Алексей подобрал кувалду. С нею как-то быстрее получится закончить греко-римскую схватку Таксиста и толстого борца из вражеской команды. Но Гриневский, оказалось, уже и сам управился. Кабанчик с кликухой Шаповал лежал, уткнувшись лицом в пол, его рука была вывернута, как говорится, самым неестественным образом. Видимо, Гриневскому удалось провести болевой прием с последующим задержанием, вызывающим болевой шок и отключку сознания. Петр сейчас подошел к тому месту, где валялся так и не снятый с предохранителя «Глок».

Ну, вот и все…

– Леша! – крик Маши сзади.

Карташ резко развернулся, напрягаясь мышцами, готовый к незамедлительному действию… Но действовать не потребовалось.

Алексей успел увидеть, как подбегает к «теплушечному» проему и отчаянно, точно с обрыва в реку, бросается из вагона оживший Рябой.

– Ишь ты, каскадер! – Он подошел к проему, выглянул.

Рябой катился по насыпи, по длинному склону из щебенки, переходящей внизу в твердую землю с редкой и чахлой травой. Должно очень сильно повезти, чтобы не переломаться до полной несклеиваемости. Хотя – дуракам везет…

Алексей повернул голову посмотреть, что там впереди.

А впереди приближался мост. Вот, наверное, то самое место, которое предназначалось им с Гриневским для вечного упокоя. Речушка, даже отсюда видно, мелкая и каменистая, а лететь до нее долгонько… Что ж, господа уголовнички, кто к нам с мостом придет, от моста и погибнет.

– В темпе! – Карташ вернулся в вагон. – Придется немного поработать чистильщиками. Или лучше сказать, ассенизаторами.

Три тела просвистело в пролеты моста, отправилось к месту последней отсидки, омываться прозрачными водами неизвестной речки.

Когда все закончилось, Маша опустилась на первый попавшийся ящик, проговорила, нервно усмехнувшись:

– Что-то везет нам, товарищи авантюристы, на уголовные элементы, непременно желающие нас убивать и насиловать.

– Это не везение, товарищ барышня, – сказал Карташ, доставая сигареты. Он заметил, что пальцы слегка подрагивают. – Это – среда. – Он сильно, с удовольствием затянулся. – Среда, в которой мы с вами ныне обитаем. – В несколько тяг выкурив первую сигарету, прикурил от тлеющего окурка вторую. – Помню, ехал из Москвы в Шантарск. Нас в купе было трое, одно место пустовало. Трое мужиков. Кроме меня был интеллигент с непременной бородкой и очочками, его имя до сих пор отчего-то помню, приметное имечко – Родион Раскатников, из командировки возвращался. И третий – высокий, плечистый мужик средних годов. Как водится, уговорили бутылочку коньяку, приступили к следующей, и, пока еще не дошла очередь до преферанса, ведем, значит, типичный для поездов и случайных попутчиков непринужденный разговор…

Никто не перебивал его многословие. Он сейчас успокаивал нервы по-своему. И остальным нужно время прийти в себя. Гриневский тоже закурил, присев на ящик возле буржуйки.

– Поговорили за футбол, обсудили женщин, разговор зашел о драках, – продолжал свой рассказ Алексей. – Очкарик на эту тему особо не распространялся – ясно, что сказать-то по большому счету и нечего, интеллигент и драка суть две вещи несовместные, а вот этот высокий-плечистый говорит, что вот, мол, ему никогда в жизни не доводилось драться по-настоящему. Я бы, говорит, и полез вступаться за женскую честь, и разнимать дерущихся, век воли не видать, не побоялся бы превосходящих гопницких сил. Я, говорит, и силушкой не обижен, и каратэ занимался, и общеразвивающими видами спорта, до сих пор в тренажерный зал хожу, в бассейны всякие, форму поддерживаю. Но вот не попадал и не попадаю в ситуации, когда вопросы решают кулаки…

– Звиздел, – убежденно сказал Гриневский. – Просто проходил мимо, отворачивался, закрывал глаза.

– Думаю, не врал, – покачал головой Карташ. – Школу он, выяснилось, посещал элитарную, срочную в армии не служил, окончил престижный ВУЗ, потом, опять же благодаря большим родителям, пристроился отнюдь не на завод. По улицам он, считай, не ходит, из машины в подъезд, из подъезда в машину. Рестораны посещает те, где собирается приличная публика, отдыхать ездит на дорогие курорты. Среда, короче, обитания у него такая – исключающая эксцессы, подобные нашему нынешнему, и вообще исключающая мордобой и поножовщину. В общем, к чему я сказываю эту байку? К тому, что среда обитания определяет ваши встречи и расставания. Ну, а у нас с вами, граждане, среда обитания отныне и надолго волчья. Мы с вами – маленькая такая… не скажу семейка, скажу стайка волков, живущая в диком лесу по законам джунглей. Стая, которую гонят и преследуют: охотники всех мастей, более многочисленные волчьи стаи, даже нейтральный селянин нет-нет да и вызверится на нас. Среда обитания, ничего не попишешь. Так что следует и в дальнейшем быть готовым к подобным встречам на тропе…

Поезд стал заметно скидывать ход.

– Неужто еще один город, – Гриневский выглянул из вагона. – Нет, разъезд какой-то…

Товарняк по своему обыкновению встал на разъезде. Вокруг выжженная солнцем степь, три железнодорожные колеи, два домика, рабочий и жилой. Кто-то живет свою жизнь в таком вот добровольном изгнании. Как тут не вспомнить пушкинского «Станционного смотрителя», которого когда-то проходили в школе?..

Может, их поезд никого пропускать и не будет, просто постоит для порядка минуту-другую, машинист свяжется с диспетчерской службой, нет ли препятствий для продолжения движения. Нет – так зажжется «зеленый», и снова колеса заведут свой «тук-тук-тук».

– Ну-ка, ну-ка! – вдруг весело сообщил Гриневский. – Брезент над нашей турбиной зашевелился. А-а! Я так и думал! Вот и Цыган, которого разыскивали наши друзья. Сюда чапает. Тебя Цыганом кличут?

– Он самый, – сверкнула внизу белозубая улыбка. – Можно к вам на огонек?

– Да уж лезь, что теперь! – смилостивился Петр.

Их новый гость и вправду был похож на цыгана. Невысокий, сухопарый, загорелый до черноты, словно его передержали в коптильне. Возраст неопределим, плюс-минус двадцать лет. Из вещей у него наблюдался только вещмешок, старый добрый солдатский сидор, а одет он был в джинсу и темную рубаху. И чем он точно не страдал, так это церемонностью и стеснительностью.

– Ребята, голоден, как черт, пожевать чего-нибудь не найдется? – заявил, едва забрался в «теплушку». Голос его оказался неожиданно густым, баритонистым, как у оперного певца. – И водички бы, а то моя вся потом вышла под толстой тряпкой.

– Если разобраться, ты нам кругом по жизни должен, – сказал Гриневский, без неприязни разглядывая визитера, – а вместо того, чтоб отдавать, ты наши харчи уничтожать собрался. Ладно уж… Нам, чувствую, не скоро жрать захочется. Иди бери любую консерву, отрезай хлеба и рубай. Вода в чайнике, чайник на печке.

Через пять минут мимо промчался встречный товарняк, и их состав тоже покинул разъезд, бодро двинулся прежним маршрутом к казахстанской границе.

– Секу, как напряжно пришлось вам с моими знакомцами. Лады, заметано, договорюсь с людьми, чтобы на обратном пути вам в вагон забросили магарыч-проставу за понесенные неудобства, – говорил Цыган с набитым ртом.

– А такого, как ты, чую, через пару дней шукать надо уже где-нибудь под Мурманском или в Калининграде, – хмыкнул Гриневский.

– Ага, все так и есть, – Цыган управился с баночкой тушенки в два счета и, видимо, по бродяжьей привычке приученный к тому, чтоб ничего не пропадало, насадил на вилку кусок хлеба и вытер им жир со стенок банки.

Запивая хавку чаем, не без гордости поведал:

– Я один из последних доподлинных бичей в Расейской стране. Прошу не путать с бомжами. Я – убежденный бродяга, представитель славного и, увы, вымирающего племени. Но не грязный помоешник, не попрошайка и не охотник за пустыми бутылками.

– Да никто и не путает, – успокоил его Гриневский. – Ты лучше расскажи, в чем ты разошелся с местной криминальной интеллигенцией?

– С этими баранами? Они, вишь ты, вдруг решили, что заплатили несколько больше, чем следовало. Правда, когда они это уразумели, меня с ними рядом уже не было. Но они парни шустрые, бросились вдогонку, тем более – куда я тут мог податься кроме как на железку? Вишь ты, чуть не догнали, собаки.

– И что ты им продавал? – не удержала любопытства Маша.

– Да мелочь всякую, – Цыган состроил хитрую гримасу, и на его лице проступило множество мелких и крупных морщин. – Там куплю, здесь продам, этим на хлеб-соль зарабатываю. Чего ж мне не продавать, когда кличка не зряшная людьми дадена, я ведь и вправду наполовину цыган.

– А на другую половину? – Маша склонила голову набок и прищурилась.

– А черт его знает! – рассмеялся Цыган.

По тому, как ушел он от разговора о товаре, проданном им банде Ловкого, у Карташа возникло подозрение, что без наркоты в этой истории не обошлось. Ну и пусть ее, еще не хватало в чужие заморочки вникать, когда своих выше гималаев.

– Я вам не надоем, не беспокойтесь, – разговорился сытый, опившийся чаем Цыган. – Перед казахской границей сойду, мне как-то привычнее кордоны пересекать пешедралом. Оно же, и неприятных вопросов избегаешь. Где, дескать, твоя виза-шмиза, где заполненная декларация – или хотя бы незаполненная?

– Там все так строго? – удивился Карташ. И несколько напрягся. – Я слыхал, что эта граница чисто условная, как и киргизская.

– Да, все так, справедливые слова, – закивал Цыган. – Но, во-первых, нет-нет да и явятся местные погранцы, как черти из бутылки, чего-то шукать принимаются, это значит, у них объявили очередную кампанию по борьбе с чем-то неположенным. А во-вторых, дельце у меня небольшое имеется в приграничной земле, старых знакомых повидать надо.

– И что-то им продать? – с невинным видом полюбопытствовала Маша.

– Не угадали, красавица моя. Наоборот. Кое-что взять хочу, – Цыган еще отхлебнул чаю и вдруг неожиданно выдал: – Значит, в Туркмению путь держим?

– С чего ты взял? – быстро спросил Гриневский, он враз подобрался, даже чуть подался вперед.

– Я ж не первый год по железным тропинам раскатываю, кой-чего усвоил, – Цыган сделал вид, что не заметил смятения, вызванного его вопросом. – Надпись мелом сами у себя на борту видали? Сзади, там где сцепка с платформой. «Ту» намалевано и еще какие-то цифирки. Короче, обозначен пункт назначения. Страна буковками, цифирками станция. Я, кстати, немножко с туркменами якшаюсь. Бывает, заезжаю туда. Но далеко не забираюсь. Около границы мелькаю, чтоб в случае чего сразу обратно в Киргизию махануть, которая, как и Казахстан, считай что почти Расея. А Туркмения… это, скажем так, место непростое. Так вот…

Он еще хлебнул чаю, по-крестьянски огладил лицо ладонью.

– Не знаю, пригодится не пригодится, но за угощение и прочее должен же чем-то отблагодарить. Дам одну наводочку. Так, на случай чего. Но прежде я вам байку одну расскажу, не против?

Алексей пожал плечами, Маша промолчала, Гриневский сказал: «Валяй».

– Старая такая цыганская притча. А говорится в ней о том, как остановился табор на ночлег у заброшенной деревни. А на краю деревни часовня стояла, и возле нее росла кривая береза. Заснул табор, а одного цыгана кто-то тормошит. Цыган просыпается и видит – старичок перед ним беленький и махонький. «Иди, – говорит старичок цыгану, – к часовне. Там под кривой березой зарыто полное сапожное голенище золота. Клад этот на тебя записан, выкапывай его». И пропал старичок, растаял в воздухе. Утром цыган рассказал обо всем своей родне, а родня его высмеяла. Мол, меньше пей на ночь каберне, не пляши так долго у степных костров. И цыган не пошел ни к какой кривой березе. Тронулся табор в путь. На следующей стоянке вновь явился нашему цыгану давешний старичок. «Возвращайся, – говорит, – клад еще ждет тебя». И опять все повторилось. Опять наутро высмеяла цыгана родня. А через год проезжал табор вновь по тем же местам. Остановился, как и в прошлый раз, на ночлег у заброшенной деревни. И вот цыган наш увидел часовенку, припомнил старичка и подумал: а пойду-ка я проверю, чтоб больше не мерещилось. Втихаря отправился к кривой березе, стал копать землю и выкопал голенище сапога, тряханул его – и полетели на землю глиняные черепки. «Права была родня», – вздохнул цыган. «Нет, – вдруг слышит он голос. – И родня неправа, и ты опоздал». Это появился прямо из воздуха тот самый старичок. И дальше говорит: «Всякому кладу свой срок положен. Не взял его, когда тот сам в руки просился, на себя пеняй». И вновь пропал старичок, но на этот раз уже навсегда. Вот такая притча.

Рассказчик достал из кармана застиранной рубахи пачку «Примы».

– А к чему я ту притчу рассказал, и сам не знаю. Вдруг, подумалось, кстати придется и лишней не будет. Может, на какое раздумие наведет, например, на такое, что к каждому такой старичок хоть раз в жизни да приходит. Обязательно. И вот тут важно, во-первых, разглядеть свою удачу, не принять ее за морок, за наваждение, а разглядев, не убояться поступка, – Цыган выпустил ядовитую струю табачного дыма. – Но на поступок, скажу вам я, достыта наглядевшийся на всяких людей, отважится лишь один из легиона.

Расползавшиеся по вагону струи едкого дыма отбили у Карташа желание закурить самому.

– Вот я уже немало прожил, а еще больше повидал. Про многое и спрашивать у людей не приходится, сам все вижу. Глядеть не интересно… А вот у вас крайне любопытная компания. На трезубец похожая. Все три зубца вроде бы и порознь, а в цель бьют одновременно и вместе… – Он вдруг цепко глянул на Гриневского. – Ты, братишка, давно откинулся? Или… не откидывался вовсе? Да ты очами так свирепо не зыркай! Я и сам, было дело, у Хозяина отдыхал, после чего вольный ветер полюбил пуще прежнего. Хотя… человек везде выжить может, было бы желание выживать.

Он загасил окурок, помолчал, глядя на пролетающую за вагонами степь.

– Ну а теперь, как обещал, кину наводочку. Я сказал, что наполовину цыган. Поэтому в таборах меня почитают за своего, тем более и цыганским наречием немного владею. А таборы есть повсюду. Нет земли без цыган. И в Средней Азии цыгане тоже живут. Сами себя называют мугати. Есть мугати самарканди, то есть самаркандские цыгане, есть мугати ашхабади и так далее. Если что… если припечет, подавайтесь в ближайший табор. И там скажите любому хлопцу: дескать, привет вам, ромалы, от Пашки-Пальчика. Кланяться, мол, Пашка велел, жив-здоров, чего и вам желает. Должны помочь… Скоро подъезжаем, – Цыган показал на проплывающий в вагонном проеме пейзаж – косогор, поросший какими-то желтыми чахлыми кустиками, под ним – мутно-серая россыпь камней. – Я, наверное, по всей расейской железке окрестности выучил до последнего куста. Сейчас будет подъем в гору, поезд сбросит километров до десяти, удобно будет сходить.

Цыган подвинул к себе сидор, хозяйственно проверил, надежно ли затянута горловина.

– А напоследок я вам, ребята, скажу, чтоб не думали – вот, небось, бродяга бесприютный, скиталец горемычный. Каждый в этой жизни ищет свою уютную нору. Кому-то уютно с автоматом спецназить по горячим точкам, кому-то дома взаперти сидеть, кому-то пивом в ларьке торговать. Ну а мне вот такая жизнь по вкусу, я в ней как лещ в иле. О, поезд в гору пошел, пора досвиданькаться. Подъезжает моя станция…

………

…Российско-казахскую границу они пересекли, можно сказать, со свистом. Сначала Карташ несколько стремался отсутствия загранпаспортов или ежели загранпаспорт в этих местах как будто бы не требуется, то отсутствия каких-либо прочих бумажек, позволяющих свободно перемещаться по заграницам, пусть и в целях сугубо командировочных. Ну вот не выдала им диаспора документики, не озаботилась как-то, а они сами про такую мелочь за суетой и не вспомнили. У Карташа и Машки паспорта были, российские, у Карташа еще и военный билет завсегда с собой, тоже, правда, российский, – а вот беглый зэк Таксист по части удостоверений личности был гол как сокол. Что, конечно же, могло выйти всем троим боком… Однако пока обошлось, ни их самих, ни груз на границе не досматривали – вообще вагоны будто бы не заметили. И через несколько часов простоя локомотив бодро молотил через степи Казахстана.

По первости все трое не отлипали от дверного проема, во все глаза глядючи на знаменитые бескрайние степи, ранее виденные исключительно по телевизору. Но однообразие быстро приелось – степь и степь, сколько ж можно-то. Никакой тебе, блин, романтики. Ну разве что романтикой можно было с превеликой натяжкой назвать суточные перепады температур – днем зашкаливало за тридцать, и они торчали в теплушечном проеме в одном исподнем, подставляя тела под остужающий ветер, а ночной смене, между тем, приходилось, чтоб не околеть, растапливать буржуйку и подбрасывать уголек вплоть часиков эдак до восьми утра (после стычки с бандой Ловкого они себе расслабух не позволяли, караул блюли, что твои универсальные солдаты). Впрочем, как выяснилось из дальнейшей езды, температурные перепады в течение суток – это обычное среднеазиатское дело, так что и те приелись.

На Машу неизгладимое впечатление произвели смерчи, в огромном количестве шляющиеся (и другого слова не подобрать) по казахской степи. Маленькие, прямо-таки миниатюрные, какие-то несерьезные смерчи. Смерчи карманного формата, как называла их Маша.

…Киргизия запомнилась в общем-то тем же самым, что и Казахстан, ну разве еще они впервые видели стада сайгаков, мчащиеся наперегонки с паровозом и поднимая тучи коричневой пыли. Попадались иногда и табуны лошадей, несущиеся сквозь степь со скоростью не меньшей, но в сопровождении пастухов, – или как они там называются касательно коников? Пастухи были в черных пропыленных одеждах и шапках с загнутыми вверх белыми полями.

Карташу Киргизия запомнилась благодаря двум обстоятельствам. Во-первых, явлением киргизского пограничника – первого и последнего на их пути к туркменской станции Буглык, румянощекого низенького живчика, который бодро тараторил на ломаном русском, совал свой куцый нос во все щели, включая угольную кучу и буржуйку, и задавал всякие не относящиеся к делу вопросы – в общем, явственно напрашивался на взятку, однако увидев сопроводительные документы на груз, вмиг поскучнел и ретировался. Из чего Алексей сделал однозначный и успокаивающий вывод, что лапа Дангатара и его друзейи в самом деле весьма длинная.

А второе обстоятельство, более приятственное…

На одной из малопонятных остановок посреди степи, возле безымянного полустанка, являющего собой одноэтажное белое кубическое строение без единого признака человеческих существ в радиусе километра. Рядом со строением размещался домик, весьма напоминающий дачный нужник, но не в пример чистый и ухоженный. На домике висела трогательная табличка: «ДУШЬ». Внутри и в самом деле ждала посетителей душевая кабинка, вылизанная и надраенная неизвестно кем, с горячей и холодной водой, поступающей неизвестно откуда. Сюр, в общем, полный – душ в центре степи, но Маша, что называется, загорелась. До этого они мылись от случая к случаю, что называется, по ситуации, на буржуйке грели воду в стыренном еще в России баке и поливали друг друга, а тут такая роскошь! Алексей задумчиво посмотрел вдоль состава. Состав, похоже, застрял надолго. И он решился. Строго-настрого наказав Таксисту следить за окрестностями, а в случае появления признаков отправки подавать сигнал голосом и стуком в стену, он уединился в душевой на пару с Марией… Кто на кого набросился, так и осталось загадкой, но факт, что спустя миг они уже оказались в объятиях друг друга. Грязная, пропыленная одежда улетела куда-то к чертовой матери, Карташ подхватил боевую подругу, поднял, прижал к стене. И вошел в нее одним ударом; она вскрикнула, и вода, падающая им на плечи, из горячей превратилась в кипяток, и тесная кабинка вдруг стала еще теснее, и не хватало места. Он ловил губами ее мокрые губы, терзал губами грудь и никак не мог насытиться… То ли дело в другомвоздухе, в другомклимате, то ли в ощущении, что наконец оторвались, сбежали от всех – но вопли и стук Таксиста дошел до него не сразу, как сквозь вату. Выскочили, застегиваясь на ходу, мокрые, растрепанные, возбужденные, едва успели запрыгнуть в набирающий скорость состав…

А спустя сутки они добрались до туркменской границы.

Глава 4

Не задерживайтесь при выходе из вагона!

Двенадцатое арп-арслана 200* года, 23.41

Ночь была как наброшенное на голову темное покрывало: мир во мгле, небосвод беспросветно черный, без единой звездочки. Впрочем, звезды, наверное, никуда не делись, сияли, как им и положено, но их свет затмевали редкие, но яркие огни станции под несерьезным названием Буглык.

С наступлением ночи, однако, жизнь на сортировке не затихала – как, впрочем, и на любой другой сортировке некогда великой державы. Откуда-то доносился лязг перецепляемых вагонов, по соседнему пути, свистнув для пущего куражу, бодренько прогрохотал одинокий маневровый локомотивчик. Рельсы маслянисто блестели в свете голубых огоньков светофоров. На последней рокировке вагонов в составе, что имело место быть незадолго до исторического омовения в кабинке с надписью «ДУШЬ», их «теплушку» определили в самый конец поезда, и теперь троицу окружали ночь, темнота и полнейшая неизвестность.

– Опять холодает, – отметила Маша, спрыгивая на шуршащий гравий. – Надоело. Днем пекло, а по ночам холод собачий.

Она просунула руки в рукава наброшенной на плечи камуфляжной куртки, запахнула подбитые мехом полы. Поежилась.

– Поверить не могу, что добрались, – признался Гриневский и глупо хихикнул.

Организм Карташа чувствовал себя странновато – никогда допреж Карташу не приходилось мотаться по железной дороге в течение аж целой недели, запертым в четырех стенах деревянной коробки, без пересадок, роздыха и вагона-ресторана, и теперь земля под ногами ощутимо покачивалась и вздрагивала, совсем как опостылевший вагон, а в ушах продолжали мерно постукивать на рельсовых стыках колеса. Он присел несколько раз, разгоняя кровушку по жилам. Потом закурил, прикрывая огонек зажигалки от ветерка. Выпустил в ночь струйку дыма. Сказал:

– Ну так что делать будем, господа миллионеры? Что-то не видать комитета по торжественной встрече… Твой Дангатар ничего намудрить не мог?

Гриневский в ответ пожал плечами. Где-то вдалеке что-то испуганно промяукал громкоговоритель, и в ответ другой громкоговоритель – диспетчерский, не иначе – что-то грозно прогавкал. На русском или же туркменском языке осуществлялось сие общение, уразуметь было решительно невозможно, но диспутирующие стороны, видать, поняли друг друга прекрасно.

– Что ж, будем ждать и надеяться, что ребятки просто-напросто запаздывают, – преувеличенно бодро заметил Карташ, хотя на душе у него, признаться, кошки скребли. Не нравилась ему сложившаяся ситуация. Ну вот не нравилась, и все – несмотря на ту легкость, с которой им удалось пересечь через полстраны и чертову уйму границ, таможен и бюрократических препон… А может, и благодаря этой легкости. – Могут они задерживаться? Могут. Все ж таки – вышли мы все из Союза, а там точность никогда не была отличительной чертой королей – по причине полного отсутствия последних…

– …И весьма забавно получится в противном случае, – подхватила Маша с непонятной интонацией. – С какими-то невнятными бумажками, без денег и знания языка на чужой территории – зато с кучей контрабандной платины, запрятанной в куче угля…

Алексей покосился на боевую подругу в некотором беспокойстве: не начинается ли извечная женская истерика по поводу того, что все идет несколько не так, как запланировали. Ничуть не бывало – боевая подруга была собрана и решительна. Молодчина.

– Да ведь пока, собственно, ничего страшного не происходит, – успокоил он ее. – Подождем немного, а потом…

Что потом, он и сам не знал.

И тут сзади послышался негромкий голос, произнесший непонятное слово: «Генгеш-той».

«Блин, это же пароль», – с некоторым трудом вспомнил Карташ наставления Дангатара-Поджигая. И резко обернулся.

Перед ними нарисовались трое узкоглазых аборигенов – двое угрюмых, в промасленных оранжевых жилетах, с испещренными наколками руками и вида самого что ни есть злодейского, ни дать ни взять, тати с большой дороги – и один усатый, в форме железнодорожника, расстегнутой до пупа и с уоки-токи на ремне под пупом.

– Типа того, – осторожно сказал Алексей, быстро просчитываявзглядом окрестности – на предмет наличия возможных засадных полков, скрытых огневых точек и других малоприятных сюрпризов. Бляха-муха, да тут не то что засадный полк – тут танковую дивизию спрятать можно, никто и не заметит, столько вокруг было вагонов и строений непонятных простому вэвэшнику предназначений…

– Что ж, салям-алейкум, – осторожно сказал он усатому аборигену. – Вы по-русски-то кумекаете?

– Получше многих кумекаем, – ответствовал усатый на русском, глядя исключительно на Гриневского, и почесал брюхо.

Взгляд его был мало сказать неприятный – взгляд был до зубной боли Алексею знакомый. Именно так глядят матерые зэчары, что уже откинувшиеся, что еще чалящиеся. Чуть исподлобья, цепко, оценивающе, ежесекундно ожидая подлянки со стороны окружающего мира. И никакая надетая личина, никакая добропорядочная жизнь послене сможет затупить, пригасить такой взгляд… Уж поверьте специалисту Карташу.

– Кто тут из вас от товарища Зажигаева? – поинтересовался усатый.

– Не знаем такого, – быстро сказал Гриневский, и Алексей незаметно нащупал сзади за поясом рукоять «глока»… Хрена с два незаметно – оба татя в жилетах тут же напряглись. А жилеточки у них, кстати говоря, весьма недвусмысленно оттопыриваются с левого бока…

– Правда, что ль – не знаете? – ненатурально удивился усатый. – И с товарищем Заряжаевым, может, не знакомы?

– Вот что, дядя, – Алексей сделал шаг вперед и, не обращая внимания на изготовившихся орлов в жилетах, снял ствол с предохранителя, – не знаем мы никаких выжигаевых-перезаряжаевых. И шагай-ка ты отсюда подобру-поздорову…

Наглость – второе счастье, не так ли? А также может дать заметное преимущество в развитии непредсказуемой ситуации, это вам любой дворовый хулиган скажет. И любой урка подтвердит.

– Нормально, – усач вмиг стал серьезным, но на всякий случай руки держал на виду, буравя взглядом Гриневского и ни на кого боле взора не переводя. А орлы его заметно расслабились, точно повинуясь незримому сигналу железнодорожника. – Лакам– кличка то бишь по-нашему, – пусть и перековерканная, явно тебе знакома, но виду стараешься не подать. Стало быть, вы те самые, кого велено встретить… А теперь давай-ка без дураков: в общем, Дангатар Махмудов Поджигай велели сказать вам слово заветное: «Генгеш-той». Означает оно, если не знаете, три–пять днейдо свадьбы… А еще Поджигай-яр велели встретить ваш груз и перевести в укромное местечко. Этого достаточно?

– Нет, – твердо ответил Гриневский. – Не верю и недостаточно. Что он еще сказал?

– И правильно делаешь, что не веришь, – дружелюбнейше осклабился усатый, обнажив десны в золотозубой улыбке. – Но ты первым правильныйвопрос спроси. И не обижайся, дорогой, Поджигай-яр так велел: пароль скажи – а потом пусть Белобрысый сам спросит про то, что он и сам знает. А из белобрысых здесь только ты, дорогой…

Таксист на секунду замешкался, – что, разумеется, не ушло от внимания ни Карташа, ни ореликов в оранжевых жилетах. И снова все моментально настроилисьна драку. А засадного полка, похоже, нема, мельком отметил Алексей. Не чувствуется в воздухе присутствия рядышком засадного полка. Или можно к черту посылать его интуицию… Гриневский вдруг хитро прищурился и малопонятно спросил у усатого:

– За три–пять днейдо получения четвертой звезды старлей Чепраков пал геройской смертью, так?

– Так, да не так, – раздумчиво и в высшей степени непонятно ответствовал усач. – Героем он стал, но отцом выблядка – нет.

– Ты не можешь об этом знать, – внезапно набычился Гриневский. – Это знают только двое, я и Дангатар…

Что же касается Карташа, так тот вообще ни хрена не понимал из этого диалога, похожего на полубредовый обмен шифрофразами из шпионского фильма…

А усатый обезоруживающе развел руками.

– Я вообще мало что знаю, господин. Поэтому и жив еще. И вас я не знаю, и старлея Чепракова не знаю. И вообще вас здесь нет. И вагона нет. Дангатар-яр сказал так: если белобрысый вспомнит про стралея, то, значит, и ответить я должен насчет либо выблядка, либо четвертой звезды ему на погоны, либо героя… Вот и все, что я знаю, Гавана-яр…

Гриневский секунду помолчал, потом обреченно махнул рукой.

– Ладно. Будем считать, что познакомились. Иначе это уже паранойя… Короче: вот вагон, вот мы. Что дальше?

Усатый железнодорожник достал из нагрудного кармана мятый листок бумаги, протянул Таксисту. Пальцы его были столь же щедро изукрашены наколками.

– А дальше мы отгоняем вагоны вот в этот тупичок, видишь, ставим под охрану и ждем дальнейших распоряжений. От господина Дангатара. И боле ни от кого… Договорились?

Гриневский посмотрел на бумажку, спросил угрюмо:

– А… посторонние до него не доберутся?

– Обижаешь, – вполне серьезно сказал аксакал. – В том тупичке только особыегрузы стоят, про которые даже начальнику станции знать не положено. И охрана соответствующая, чужих не пустит. А если и кто чужой пройдет, так оттуда уже не выберется. Проверено.

– А где сам господин Дангатар? – встрял Карташ. Ну вот хоть убейте, не верил он ни слову усатого азиата. Зато, объективности ради надо заметить, Гриневский, похоже, поверил – и только поэтому Алексей с силовыми акциями решил повременить.

– Про это не знаем, – сказал пузатый туркмен. – Нам приказано груз принять и спрятать. А за вами приедут… Ну что, работаем?

Карташ посмотрел на Гриневского. Гриневский посмотрел на Карташа и изобразил на лице выражение «А пес его знает…»

– Ладно, – решился Алексей. Делать было нечего – затевать ссору на, в общем-то, пустом месте и, главное, на насквозь чужойтерритории было не просто глупо, но смертельноглупо. К тому же Таксист отчетливо дал понять, что люди эти пришли именно от Дангатара и, как выразился татуированный железнодорожник, боле ни от кого. – Что ж… работаем.

Они отдали усатому сопроводительные документы. Пока тот вякал какие-то распоряжения по уоки-токи (какие именно, было непонятно – говорил он по-туркменски), вытащили из теплушки свой нехитрый скарб, основным достоянием которого являлось разномастное оружие, и заперли вагон на трогательный висячий замочек.

Свистнув, подкатил маневровый, орелики в жилетах споро отцепили теплушку и вагон с металлической хреновиной от состава, присобачили к паровозику. Потом все трое вскочили на подножки, маневровый свистнул на прощанье и укатил в ночь, увозя с собой груду платины…

Троица проводила драгоценный груз тоскливым взглядом. Они остались совершенно одни на незнакомой земле Туркменистана.

– Вот и все, типа? – недоверчиво спросил Гриневский.

Карташ прикурил, заметил негромко:

– Искренне надеюсь, что мы не облажались и не отдали кровью заработанные сокровища в ручонки наших авторитетныхконкурентов.

– Непохоже, – не слишком-то уверенно сказал Гриневский. – Он назвал пароль, он знает то, что знают только я и Поджигай… Вот если только…

Он не договорил. Да и не нужно было договаривать, и так все было понятно: если только сам Дангатар не замыслил свою игру, в которой не было места троим русским нарушителям множества границ и законов.

– А теперь что? – подала голос и Маша, благоразумно хранившая молчание с момента появления татуированных работяг.

– А хрен разберет, – честно ответил Алексей. – Но одно я знаю точно: стоять здесь, как три тополя на Плющихе, меня не греет никаким боком. Где этот твой кореш?

Вместо ответа Гриневский показал бумажку сначала Алексею, потом Маше:

– Запомните номер сектора, пути и вагона. Запомнили?

Маша кивнула, Карташ буркнул: «Да вроде…». После чего Таксист достал зажигалку, подпалил листок, бросил на землю и, дождавшись, когда листок превратится в пепел, растер его в пепел.

– Разумно, – кивнул Карташ. И оптимистично добавил: – Теперь место, где стоит заветный вагончик, враги у нас выведают только посредством пыток, потому как обыскать все вагоны на сортировке – тут батальон нужен. А дальше?

– Вон там окна горят, – показал рукой Гриневский. – Гадом буду – буфет для местных работяг, иначе чего ему ночью работать. Может, прогуляемся? Обстановку, так сказать, прошерстим, да и брюхо набьем – достали консервы уже, сил нет.

– После баланды на нормальный паек потянуло? – думая о другом, спросил Карташ и поглядел на окна.

– А и потянуло, чего странного…

И в самом деле, через пять путей от места прикола их уже ставшего до зубной боли родным товарняка светились оконца в одноэтажном зданьице красного кирпича, что располагалось чуть обособленно от остальных станционных построек.

– А Поджигай твой, Дангатар? – забеспокоилась Маша.

– Подождет, – коротко бросил Карташ, сквозь прищур разглядывая строение. И в самом деле, похоже, столовка – недобрый люминесцентный свет в окнах, белые занавесочки… – А вот если тут у всех на виду будем маячить, кто-нибудь бдительный наверняка заинтересуется: а какого фига трое гражданских в военной форме крутятся рядом с товарным составом…

Он решительно втоптал окурок в гравий, поправил заткнутый сзади за пояс «глок» и сказал:

– Идем, Таксист прав. Пожуем чего, да и рекогносцировку проведем.

– У тебя местные деньги есть? – спросила Маша.

– У меня баксы есть, не забыла? А это, знаешь ли, покруче всех денег, документов и прочих виз будет… По коням.

На самом деле, уж зело не терпелось ему отойти подальше от теплушки, хотя бы на время. Назовите это инстинктом, предрассудком, перестраховкой, как угодно – но ощущение нависшей над ними опасности не проходило. И значительно правильнее было бы в данной ситуации засесть где-нибудь в сторонке и посмотреть, что да как. Или это просто незнакомая местность действовала на него столь угнетающе?..

В общем, двинулись к зданию с горящими огнями, осторожно переступая через стрелки и смотря по сторонам на предмет нежданно приближающегося поезда.

Помимо выцеливания составов Карташ каждые десять секунд озирался еще и в поисках угрозы. Сам не понимая, зачем он это делает: вокруг все было мирно и деловито – пыхтят маневровые, клацают сочлениями составы, переругиваются диспетчеры, изредка нарисуются и исчезнут по своим сортировочным надобностям работяги исключительно азиатского и насквозь пролетарского вида… Вот разве что… Что это за силуэт, скажите на милость, притаился между цистерн обреченно застывшего на путях состава? Еще один взгляд украдкой – и нет там никого. Показалось? Или в самом деле между вагонами стоял невысокий патлатый подросток?.. Не-ет, ребята, скорее к светящимся окнам – там, по крайней мере, никто нас мочить сразу не станет, постесняется даже в дикой Азии, а промедление нам только на руку… Не то чтобы он не доверял Таксисту, но ведь, как говорится, на Аллаха надейся, а ишака привязывай…

– Это что за Чепраков такой? – негромко поинтересовался Алексей – не то чтобы ему было шибко интересно, просто хотелось отвлечься, отогнать чувство, что тебе смотрят в спину.

Карташ помотал головой и мысленно выматерился. Блин, да чего он так дергается, а?! Даже если за ними наблюдают – и что с того? Если это люди честного Дангатара, то сам Аллах велел им проследить за странными гостями, пригнавшими вагон неизвестно с чем неизвестно откуда. Проследить и доложить, не более того. А если это наши уголовные коллеги, то они наверняка видели, что вагон известно с чем гостями известно откуда был сдан местным под расписку, стало быть, надо пасти вагон, а с сопровождающими разобраться никогда не поздно… Да и не могли, физически просто не могли угловые вычислитьих так быстро. Так что, как говорил один брателло с вентилятором на спине: «Спокойствие, только спокойствие!» Золотые слова, между прочим. Вон Таксист – идет себе ровно и без напрягов, хотя, казалось бы, именно зэк со стажем должен печенкой чувствовать опасность…

Означенный Гриневский замялся, нехотя ответил на вопрос:

– Чепраков… Был у нас один деятель. Еще в первую чеченскую. Стволы, «маслята», чуть ли не «коробки» черножопым втихаря впаривал. А потом из этих стволов и этими «маслятами» с наших же «коробок» чечены нас гасили… Сука. Все знали, но ничего поделать не могли – у него, у Чепракова, кто-то из родичей при штабе обретался. Ну вот. И дали ему отпуск по случаю женитьбы, и даже, то ли по случаю женитьбы, то ли срок подошел, не помню, представили заодно к четвертой звездочке. И тут уж Поджигай не выдержал. Юшка восточная взыграла. Не позволю, говорит, чтобы такие твари плодились, предки, дескать, меня не поймут и не простят! Звезду – это пожалуйста, это сколько угодно, хоть маршальскую, но чтоб этот петух еще и детей рожал!.. То да се, короче, сгоношил меня. И за три – пять дней перед отправкой этого козлины домой мы вдвоем с Поджигаем его и поздравили с повышеньицем. Петелькой на шею.

– И?

– И ничего. Шмон, конечно, был, но не шибко сильный. В штабе его тоже не очень-то жаловали. Объявили просто, что погиб, мол, боец на ратном поле, честь и слава герою…

Строения из красного кирпича они достигли, вот спасибо, без проблем и неприятностей. Гриневский смело толкнул дверь… и они оказались в другом мире. Будто сработала кем-то активированная машинка времени. Таксист негромко присвистнул на американский манер: «О, о!», Маша машинально запахнула полы куртки поплотнее, будто отгораживаясь от сюрреалистической действительности, а Алексей… Алексей Карташ лишь шумно перевел дух – то ли от нечаянной ностальгии, то ли от обалдения.

А обалдеть было отчего.

Пустое помещение, куда они попали, занимало практически весь первый этаж – разве что за бледно-коричневой дверью таилась небольшая, судя по всему, кухня, источающая пары и ароматы вчерашнего супа. Штук восемь стоячих столиков на алюминиевой ножке, покрытых облупившимися листами белого пластика, стены, крашенные до половины человеческого роста ядовито-зеленой краской, а выше – побеленные и, разумеется, пачкающиеся, засиженная мухами стойка, усыхающие в витрине бутербродики с сыром и колбасой, унылые ряды бутылок с минералкой, водка на полке, бутылочное пиво за стеклом. Но не это и не столько это поразило гостей. Алексея более всего потрясло наличие на стойке громоздкого, уже почти забытого аппарата для разливки сока – три перевернутых конуса, закрепленных на поворачивающейся ножке: подставляешь под него щербатый граненый стакан, поворачиваешь крантик – и потек из сосуда яблочно-грушевый или там березовый… Конусы были пусты. И, как последний штрих для этой панорамы неведомо каким образом сохранившегося уголка социалистического быта, угрожающе нависало над стойкой исполинское, неведомого автора полотно в раме, квадратных метров шести площадью, выполненное крупными, смелыми и жизнеутверждающими мазками в жанре развитого соцарта: какой-то мордатый тип в костюмчике и при очочках на трибуне, явно представитель аппаратных структур, благосклонно принимает букеты цветов от идиотически радостных соплюшек в национальных нарядах, окруженных толпой умиляющихся родителей и представителей узкоглазой интеллигенции; причем на заднем плане представители пролетариата со злостью продолжают копать некий уходящий за горизонт канал. Причем вручную. Короче, подобные шедевры живописи доморощенных рембрандтов с названиями вроде «Н. С. Хрущев на торжественной церемонии, посвященной завершению реконструкции Волго-Балтийского водного пути» или «Л. И. Брежнев присутствует на торжественной смычке Байкало-Амурской магистрали», как правило, украшали собой в не столь далекое время исключительно краеведческие музеи провинциальных городков – и то лишь по причине отсутствия прочих, хоть чем-нибудь знаменательных местных артефактов. А вот в образе мордатого очкастого аппаратчика, голову можно прозаложить – один лишь Карташ его узнал – был изображен Сапармурат Ниязов, президент Туркменистана.

Иными словами, жизнь в буфете на сортировочной станции Буглык будто бы замерла на глухой отметке «1975 год» и с места пока сходить не собиралась. А запах! Потрясающая смесь ароматов прогорклого масла, мяса третьей категории, кислой капусты и еще чего-то такого далекого, ностальгического, воскресающего память о закусочных, пельменных и прочих очагах общепита, короче, о временах, когда слыхом не слыхивали ни о каких пиццериях, бистро и «макдональдсах», а «кока-колу» видели только по телевизору, да в недолгое время Олимпиады-80… И вот эту бьющую через край соцреальность довершала фигура дородной тетки в замызганном переднике, по-хозяйски расположившейся за стойкой – с какой-то местной газетенкой в руках и с грозным выражением «не мешайте работать, суки» на лице. Тетка была отчетливо восточных кровей: миндалеглазая и усатая, с бюстом пятидесятого размера и кокетливой прической а-ля «вавилонская башня» над затылком. При появлении троицы в не совсем свежих камуфляжах усатая дама и соболиной бровью не повела – продолжала лениво листать газетку короткими толстыми пальцами с ядовито-красным маникюром, словно единственный, кто мог побеспокоить ее покой, был сам Туркменбаши. Ну, или на крайний случай, господин Путин.

Наплевав на правила социалистического уклада, беглый зэк Гриневский скинул с плеча сидор, вразвалочку двинулся к стойке, оперся локтями о кипу жирноватых подносов с будто обгрызенными краями и осведомился по-русски вполне дружелюбно:

– А что, хозяюшка, в вашем бахчисарае позволено ли будет усталым путникам отдохнуть и утолить голод?

– Бахчисарай – это где-то между Ялтой и Севастополем, – вполне ожидаемым басом и, неожиданно, без малейшего акцента ответствовала хозяйка, ни на миг от газетки не отрываясь, – а здесь Туркменистан, если не в курсе. Отдохнуть – это не ко мне, а к Тезегюль, на первом пунктире комнатенки держит, недорого. А похавать – чего видите, то и хавайте, только кухня уже закрыта, так что пирожки с картошкой, пицца, ляжки куриные, кофе бочковое, чай, и сосиски могу разогреть. Яйца под майонезом. А вот бутерброды, что с сыром, что с колбасой, не советую. Подохнете, – меланхолично добавила тетка. Ни дать ни взять – продавщица из совдеповского лабаза времен Бровеносца. Карташ даже в благословенной памяти Парме такого застояне встречал…

– Да у нас местных денег нет… – признался Гриневский.

– А у кого они есть? – философски заметила буфетчица, с треском сложила газету и цепко глянула на вошедших. – Мы, туркмены, народ не гордый, любые деньги принимаем. Кроме фальшивых.

– Баксы устроят? – спросил Карташ напрямик.

– Издалека сами?

– Из Сибири, хозяйка, – сказала Маша.

– Значит, издалека, – она неторопливо отложила чтиво, но с места не сдвинулась. – На беглых не похожи, на бичей тоже… Какой шайтан вас сюда принес, а?

– Да груз один привезли. Сопровождающие мы, – смиренно ответил Алексей, понимая, что без обстоятельной беседы пожрать им не дадут.

– Гру-уз… – то ли не поверила, то ли разочаровалась тетка. – Много вас тут таких бродит, и все с грузами… Баксов много?

– А что?

– Куплю. Выгоднее, чем в городе, клянусь. И чекдирме разогрею – пальчики оближете…

Они переглянулись. Местные фантики, конечно, нужны, тут к мулле не ходи, но поскольку никто из сибирских странников в глаза не видел местную валюту, даже не знал, как она зовется, то поддаваться на уговоры ченджа было стремновато.

– Сначала поедим как люди, – решил за всех Карташ, – а потом и о бизнесе поговорим.

– Это правильно. Кто о делах на пустой желудок толкует…

Тетка подхватилась с места и не спеша, ни дать ни взять – аглицкая королева, покидающая светский раут, – двинулась в сторону кухни. Запертой, между прочим, – по ее собственным словам.

………

…Блюдо с малоаппетитным погонялом чекдирме на вид оказалось бараниной, тушенной с картошкой, помидорами и луком и выложенной на огромное блюдо посреди столика, а на вкус… не сказать, конечно, что пальчики оближешь, но вполне приемлемо. По крайней мере, для подобного заведения. Полагалось раздаточной ложкой (столовой, алюминиевой, за свою жизнь не единожды гнутой и вновь выпрямляемой) накладывать кусочки себе на тарелку и не менее исковерканными вилками хавать. Шантарская девушка Маша смотрела на всю эту экзотику с толикой опаски и ковыряла вилкой вяло, а Карташ с Гриневским, потому как жизнью приученные быть к еде неприхотливыми, наяривали источающую жир баранину за обе щеки. Карташ, тем не менее, не забывал краем глаза попутно отслеживать обстановку. Обстановка оставалась стабильной: вокруг тихо, темно и безлюдно. Как в могиле. И он, как ни странно, успокоился.

Вновь показалась давешняя хозяйка достархана, не в пример прошлому разу доброжелательная и предупредительная, – а все по причине отслюнявленных ей пятидесяти баксов. Осведомилась елейно:

– Желаете еще что-ни… А ну кыш отсюда, порсы![3]

Все обернулись.

Последняя фраза относилась к девчушке, сунувшей было в столовку нос, – в грязных джинсах и какой-то местной одежке, напоминающей футболку с длинными рукавами и плюмажем с колоритным орнаментом. Годочков было ей ну никак не больше двенадцати, смугленькая, востроглазая и губастая.

– Кыш, кому сказала! – повысила голос хозяйка и прибавила еще несколько заковыристых слов по-тутошнему.

Девчушка звонко ответила заковыристо не менее, тряхнула гривой иссиня-черных волос, заплетенных в миллион косичек, и скрылась.

– Повадились ведь попрошайничать, гуджуки[4], – проворчала тетка. – То хлебушек выспрашивают, то сопрут чего… а то и вот типа вас сопровождающим предлагают не скажу что…

– Вкусно, спасибо, – сказала Маша.

– Старалась, – сказала тетка. – Так как насчет добавки и купить-продать?

– Я за добавку, – тут же вскинулся Петр Гриневский.

– Цыц мне. Не набивать брюхо перед походом. Значит так. Добавки – отказать, куплю-продажу – надо обдумать, – Алексей допил чаек (вот чай был абсолютно наш, советский – на соде), достал из стаканчика в центре стола кусок серой оберточной бумаги, вытер губы. Трапеза настроила его на благодушный лад, и сведенная спина позволила себе наконец-то чуть расслабиться. – А что, хозяйка, никто не спрашивал тут двоих угрюмых сибиряков и одну симпатичную сибирячку, что груз привезли? Нас вроде встречать должны были, в гостиницу определить…

– Да кто ж меня спрашивать будет. Вы на станции-то были? Туда идти надо, там все начальство.

Они переглянулись. На станцию – это вряд ли. Груз секретный, контрабандный, кто ж его через бюрократию проводить станет… Нет, ребята, либо их должны встретить возле точки прибытия, либо другого не дано. Опять нахлынуло ощущение угрозы.

– Ладно, – вздохнул Алексей. – Давай меняться, уважаемая. А потом мы думать будем.

Местные фантики именовались манатами и у тетки имелись прямо-таки устрашающего достоинства – по пять и десять тысяч. Монеты, которые звались тенге, номиналом уступали бумажкам ненамного: были в пятьсот и тысячу. Вновь нахлынули кошмарные воспоминания о перестроечных временах и раздутых, как труп, ценах, однако путем аккуратных расспросов выяснилось, что здесьне все так плохо: литр девяносто пятого бензина, к примеру, стоит два бакса, а поскольку цены на нефть, так уж повелось, определяют все остальные, то, стало быть, с голоду они не помрут.

Но совершить денежный обмен они не успели. Вторично распахнулась дверь в столовую, и сердце Алексея провалилось куда-то в желудок, потянув за собой все прочие внутренние органы, так что аж горло перехватило, и он лишь мог молить бога, чтобы его эмоции не отразились на лице. «Твою мать, – яркой вспышкой мелькнуло в мозгу, – этого только не хватало…» Рука Гриневского метнулась было к пояснице, где, заткнутая за пояс, терпеливо ждала, когда можно будет вволю повеселиться, верная «Беретта», но зэк себя одернул. Сделал скучающее лицо и отвернулся. А вот Маша вела себя неправильно. То есть настолько неправильно, что Карташ на месте вошедшего немедленно выхватил бы ствол и открыл огонь на поражение, а уж после принялся бы разбираться – кто, зачем и на фига. Помертвев лицом, расширенными от ужаса и безнадеги глазами Маша смотрела на их сваленную в углу поклажу. Сквозь материю отчетливо проступали очертания «калаша». Более того: его приклад немного высовывался из-под тесемки…

«А при чем здесь девка-то?! – рявкнул на себя Алексей. – Сам виноват, идиот, кретин, дезертиришка хренов, сам ведь паковал и прятал! Расслабиться, пожрать ему захотелось!!!»

И с видом благонадежнейшего гостя из братской республики повернулся к новому персонажу на сцене.

А на сцену вышел мент.

Было бы нелепо сомневаться, что азиат и в форме, разумеется, ненашенской, однако ж не оставляющей ни малейших сомнений, что именно ментовской: серый бушлат с какими-то непонятными нашивками и шевронами, пояс с дубинкой, кобурой и наручниками, штаны, заправленные в высокие ботинки на шнуровке.

Вразвалочку он пересек зал, поздоровался с хозяйкой (та пискнула что-то почтительное) и повернулся к сибирским сопровождающим.


3

Вонючка.


4

Щенки.

Молодой еще, сопляк-сопляком, с круглым лицом и едва пробивающимися над губой усиками, с какими-то прыщиками на лбу, но взгляд его узких зенок из-под чахлых бровей был внимательный и донельзя неприятный.

– Мир вам, гости дорогие, – сказал он, и непонятно было, то ли издевается, сука, то ли так тут в самом деле принято начинать разговор, обычно заканчивающийся широко известным «Никому не двигаться, руки в гору!». – Иду вот мимо, смотрю – люди гражданские, напрочь незнакомые, с вещами и обедают, думаю: а что это незнакомые люди делают ночью на сортировочной станции? Дай, думаю, зайду, поздороваюсь, познакомлюсь. Может, помощь нужна, да?

Сама доброжелательность он был, но и самый захудалый лох такой доброжелательности бы не поверил ни на грош.

Только бы никто из наших не сорвался, в панике подумал Алексей. Только бы Машка молчала и не глупила, Таксист тертый, зря на рожон не полезет, тогда, глядишь, еще и пронесет. Тогда, глядишь, договоримся, сотку баксов сунем, мозги запудрим. Не впервой же ментам головы пудрить? Подумаешь – мент, менты везде одинаковые…

– И вам мир, уважаемый, – через силу улыбнулся он и почувствовал, что края губ дрожат как зайцы. – Мы груз сопровождали, из Сибири привезли, вот, ждем встречающих, а они чего-то запаздывают…

Краем глаза он заметил мелькнувшее в окне лицо давешней соплюшки – та наблюдала за происходящим с жадным любопытством.

«Настучала, тварь нерусская, – с бессильной тоской подумал он. – На хлебушек зарабатывает, коза туркменская…»

– Из Сибири, значит, – почесал висок ментяра и расплылся в улыбке – такой широкой, что лицо его превратилось в грушу. – Чего ж не понять, уважаемые, это мы понимаем, добро пожаловать… Хрень какую-то железную привезли и вагончик-теплушку, правильно я понимаю?

На это Алексей не нашелся, что ответить. Тетка бочком-бочком ретировалась в сторону своего поста – к стульчику и газетке. А мент произнес фразу не менее известную:

– А на документики ваши взглянуть позволите?

«Бля-а…»

Сопроводительные документы они отдали аксакалу в наколках, поэтому пришлось играть сицилианскую защиту – то бишь переходить в наступление:

– А представляться туркменским милиционерам не полагается? Или как вы там называетесь…

Он просто тянул время, скоренько примеряясь. Ага, вот движение и намечено, больше ждать было нечего. Карташ изготовился. Ребром ладони ментяру по цыплячьему горлу, подсечка, дальше им занимается Таксист, этот не подведет, а он к тетке, надо заткнуть ей рот до того, как она поднимет крик… Убивать Алексей никого не собирался – так, обездвижить и обеззвучить, а что делать дальше – разберемся…

Конечно, если сопливого ментика за дверью поджидает группа поддержки, то тогда дело плохо, тогда…

Группа поддержки ментика поджидала.

Глава 5

Сплошь познавательная

Тринадцатое арп-арслана 200* года, 00.23

Выстрелом грохнула распахиваемая дверь, и в столовой неожиданно стало многолюдно. Внутрь, толкаясь, полезли аборигены. Чуть позже Карташ насчитал всего четверых, однако на тот момент казалось, что их не меньше десятка.

– Генгеш-той! Генгеш-той! – выкрикивал замыкающий, и Алексей в первый момент никак не мог сообразить, что это означает, а когда сообразил, едва не обмочился от счастья.

«Генгеш-той». Пароль Дангатара.

Трое новых персонажей слаженно распределились вдоль стен, а замыкающий, как выяснилось – предводитель, низенький плотнотелый туркмен в летах, бодренько засеменил к столу, громко говоря на ходу и при этом потешно разводя ручками:

– Генгеш-той, уважаемые, генгеш-той! Не надо стрелять, не надо войны, никто не хочет воевать!

И в самом деле, даже ментик, падла, улыбался еще шире, хотя это казалось просто невозможным, и кобуру лапать не спешил. Троица угрюмых парней вдоль стен оружие в руках держала, но стволы смотрели исключительно вверх. Предводитель банды так и вовсе не был вооружен – ручонки пустые, да и за поясом ничего, это было хорошо видно, поскольку полы его темно-синего, до пят халата с вышивкой тяжело колыхались при каждом шажке. Хотя – кто этих азиатов разберет, где они волыны могут прятать…

На спрятавшуюся за стойкой хозяйку сего мирного заведения, пребывающую в полных непонятках и оттого решившую переждать, никто внимания не обращал.

– Меня зовут Ханджар, нас послал господин Дангатар Махмуд-оглы, – затараторил туркмен, приблизившись. – Мы приехали встретить уважаемых русских гостей и проводить к хозяину. Генгеш-той! Не будем стрелять, да?

Был он весь какой-то лоснящийся, округлый, ни дать ни взять – евнух на пенсии с иллюстрации из «Тысячи и одной ночи», лет шестидесяти, в расписном халате, почти лысый, с крошечными чингизхановскими усиками возле самых уголков губастого рта и такой же недоразвитой бороденкой, растущей из середины мясистого подбородка, с маслянистыми глазками, щурящимися из-под набрякших век, с раздутыми щеками…

Карташ отер пот со лба и выдавил:

– Да где ж вас раньше носило, шайтанов…

Он оглядел свое воинство. Гриневского, казалось, сейчас удар хватит – синий лицом, вылупив зенки и отвиснув челюстью, он таращился на посланцев фронтового друга, как на инопланетных пришельцев, предлагающих ему увлекательную ознакомительную экскурсию к Альдебарану. В таком же обалдении смотрела и Маша, но румянец на ее лицо постепенно возвращался. Признаться, и сам Карташ весьма сомневался, что выглядит лучше.

– Опоздали, опоздали, каюсь! – Ханджар прижал к груди пухлые руки и зажурчал скороговоркой: – Приключились непредвиденные трудности, но уже самым достойным образом преодоленные. Я счастлив видеть, что возлюбленные друзья моего начальника, уважаемого Дангатара Махмуд-оглы, целы и невредимы, я должен был проверить – те ли вы самые, кого я жду, вот и послал вперед моего доброго приятеля, этого благородного стража здешнего порядка… – На миг лицо его помрачнело, и он осведомился с тревогой: – Целы ли и невредимы возлюбленные друзья моего нач…

– Целы, целы, успокойтесь, – устало проговорил Карташ, чувствуя, как отпускает. Ну, вот и добрались. Вот и на месте. Хвала Христу, Аллаху и всем прочим богам…

Однако Гриневский отнюдь не выглядел столь расслабленным.

– Где сам Дангатар? – спросил он подозрительно.

– Последствия тех самых трудностей заставили его задержаться, – с готовностью объяснил Ханджар. – Он послал нас, своих верных слуг, и просил умолять его о прощении, что не сам он вынужден встречать столь доро…

– У него шрам на лице есть? – перебил Таксист.

Ханджар сбился, посмотрел недоуменно, нахмурился. Пробормотал:

– Прошу извинить, уважаемый, но я не очень хорошо понимаю. Должно быть, я слишком давно изучал язык великих Пушкина, Толс…

– Если вы, уважаемый, верный слуга Дангатара, – отчеканил Гриневский, наваливаясь на стол, – то должны знать, есть у него на лице шрам или нет.

– Шрам?..

– Шрам. След от ранения, полученного в бою с врагами. Повреждение на лице. Как еще сказать…

Ханджар несмело кивнул и провел ногтем большого пальца полоску себе по физиономии – наискось от правого виска к переносице.

– Что ж, – шумно выдохнул Таксист и выпрямился – теперь расслабился и он, – по крайней мере, этот верный слуга хозяина в лицо видел…

– Параноиком ты стал, Гриневский, – негромко бросила Маша.

– Станешь тут…

– Теперь все в порядке? – робко поинтересовался Ханджар.

– Ну.

– Тогда могу я спросить – все ли в порядке с грузом, который с таким нетерпением ждет мой господин? – сейчас в его голосе появился плохо скрываемый сарказм, и Алексей вспомнил, что, по большому-то счету, самому многоуважаемому Ханджару на дорогих гостей плевать… равно как, не будем забывать, господа, о такой возможности, – и самому Поджигаю, да продлит Аллах его годы.

– И могу я узнать, где находится груз?

– Сначала об этом узнает Дангатар, – сказал Карташ твердо.

– Но груз прибыл?

– Дангатар.

Ханджару явственно сие по душе не пришлось. Он задумчиво пожевал губами, потеребил седенькую бородку, но как на месте выманить у русских тайну золотого ключика, не придумал. И махнул рукой своим бойцам.

– Будь по-вашему. Желание гостя – закон. Транспорт ждет, любезные друзья, равно как ждет и мой господин. К полудню мы должны быть подле него с отчетом…

Нет, ну точно: «Тысяча и одна ночь».

Транспортом оказался старенький, чуть ли не времен Второй мировой, но с виду еще бодрый грузовой «мерс», крашенный зеленой краской, уже выгоревшей и облупившейся, и с крытым брезентом кузовом. Алексей невольно улыбнулся. Примерно с полгодика назад, после дежурства, еще будучи полноправным офицером ВВ, старший лейтенант Карташ взял в зоновской библиотеке книжку под названием «Колумбийская балалайка» – надеясь, что примитивненькое чтиво, какового нынче развелось, что песка в Каракумах, усыпит его, усталого, почище морфия. Однако книжонка оказалась столь увлекательной и смешной, что он читал чуть ли не до подъема, изредка похохатывая в подушку над злоключениями русских в Колумбии. Так вот: тамошние наркобароны гонялись за нашими на аккурат таком же «мерсе» – по крайней мере, Алексей именно так его себе представлял. Грузовик ждал за столовой, под одиноким тусклым фонарем, у начала грунтовой дороги, ведущей куда-то в пески – не иначе, по ней сюда доставляли продукты. Алексей последний раз осмотрелся – все ли тихо, мысленно перекрестился, поплевал через левое плечо и полез в кузов. В конце концов, нельзя же в каждом встречном-поперечном врага видеть. Тем более, оружие у них не отобрали – добрый знак.

В кузове было темно, как в душе шайтана, поэтому располагаться пришлось на ощупь. Залезли Гриневский, уважаемый Ханджар и один из бойцов уважаемого Ханджара – двое остальных, надо полагать, расположились в кабине. Маша села рядом с Алексеем, молча сжала его ладонь. Ей было страшно, но она держалась, не жаловалась. Молодец, девочка, мне тоже страшно до усрачки. Ничего, прорвемся. Он положил руку ей на колено.

Тронулись. Время от времени взрыкивая мотором, «мерседес» покатил по грунтовке навстречу неизвестности. В кузове были окошки – овальные дыры, затянутые мутным плексигласом, но поелику на дворе ночь, то смотри не смотри, а фиг увидишь. Поэтому Алексей поерзал, поерзал и оставил попытки выяснить, куда их везут. Да и какая, собственно, разница – все равно они тут впервые. Под мерное покачивание грузовика Карташ и сам не заметил, как уснул крепким сном офицера, выполнившего свой долг.

………

Разбудило его солнце, лупящее сквозь окошки с одержимостью старика Диогена, стырившего где-то галогенный прожектор ради поисков человека. Алексей поморщился, заслонясь ладонью, осторожненько снял с плеча голову уютно расположившейся Маши, поворошил языком во рту. Во рту будто кошки нагадили, хотя, вроде, не пил. Водички бы…

Грузовик все так же мирно катил вперед, однако, приподнявшись на скамейке, укрепленной вдоль борта, и выглянув в проем заднего борта, Карташ отметил, что пейзаж снаружи изменился кардинально. Вместо индустриальных построек сортировки теперь его глазам открылась степь. Выжженная, поросшая чахлой травкой, серая и ровная, как стол. Без кочек, деревьев, возвышенностей и признаков жизни – как разумной, так и нет. Даже дорога исчезла. От края до края, от горизонта до горизонта. Серый стол степи накрывала миска неба – такого же серого и уныло однообразного, ни точки, ни облачка.

Смотреть было, в общем, не на что, и он оглянулся на попутчиков. Машка, бесхитростное создание, продолжала мирно посапывать, устроившись на скамье и положив ладошки под голову. Таксист тоже бесстыдно дрых – отвалившись к брезентовой стене кузова и громко сопя открытым ртом. Ну и компания подобралась, с вялым раздражением отметил Алексей. Никто не дежурит, никто не караулит… А если бы ночью им глотки перерезали? Ну, положим, резать их не стали бы, постеснялись до той поры, пока не выяснят, где платина. Но мало ли что… Командир один, что ли, должен за всех думать! А как там наши азиатские друзья?

А вот азиатские друзья не спали, молодцы. Уважаемый Ханджар сидел на лавке, закутавшись в халат, и с хитринкой в маленьких глазках смотрел на пробудившегося уважаемого гостя. Боец же его сидел прямо, как выстрел из ружья, – по меткому определению классика, и мрачно разглядывал стену кузова. Создавалось полное впечатление, что просидел он так всю ночь. И просидит до самого приезда. Не иначе, думает о чем-то исключительно важном, душман чертов. Например, как бы половчее неверным кишки выпустить, пока начальник-ага не смотрит…

– Гюндогы, – внятно сказал старик.

– А?..

– Солнце говорю, встало. Полчаса назад мы останавливались, – Ханджар говорил негромко и в высшей степени елейно, – но, поскольку вы к правоверным не принадлежите, вас будить не стали. Я прав? Если я ошибаюсь и уважаемые гости принадлежат к исповедующим мусульманство, я прикажу немедленно остановиться!

– Не принадлежим, – успокоил его Карташ. Подумал и спросил: – А зачем мусульманам было останавливаться полчаса назад?

– А как же, – непритворно удивился Ханджар. – Для совершения первого утреннего намаза!

Алексей мысленно обругал себя, буркнул: «Извините», – и вновь отвернулся к проему заднего борта. Так-то, господин офицер, вот и первый прокол. Будем надеяться, уважаемый не обиделся на незнание чужестранцами местных законов. А то ведь не посмотрит на приказ, да и порешит дорогих гостей на месте.

– Это мы где едем? – сменил он тему.

– В пустыне. Через два часа будем на месте.

Алексей глянул наружу еще раз. Позвольте, и вот это – пустыня? Серая земля, серое небо… Правда, с этого неба жарит солнце, и солнце это было вполне правильным, белым – в полном соответствии с известным фильмом. Что ж, салям-алейкум, товарищ старший лейтенант, вот вы и превращаетесь в капитана Бертона. Хотя тот все больше по Афгану шакалил – но ведь тоже с сокровищами под мышкой… Карташ вернулся на место. Отчетливо припекало, он скинул бушлат, аккуратно, чтобы не разбудить, положил его под голову Маше. Та что-то прошептала, но не проснулась. Эх, утомилась, маленькая путешественница с дикими беглыми…

Ханджар мудро улыбнулся, точно прочитал его мысли. Теперь он выглядел благообразным и не таким суетливым – видать, успокоился за ночь, доволен, что хозяин не заругает за то, что опоздал и чуть было гостей не упустил.

– Мы называем это пустыней. А то, что называете пустыней вы, находится там, – он указал рукой с зажатой в ней походной флягой в матерчатом чехле защитного цвета. – Там и барханы, и пески, и кочевые племена.

– У вас еще и кочевники сохранились? – удивился Карташ.

– А куда они денутся? – пожал плечами старик.

– Логично… А как же водитель тут дорогу находит? Дороги-то и нет никакой…

– Вон там, смотрите, дорогой, – с готовностью привстал старик. Карташ тоже глянул в окошко. И кроме степи-пустыни не увидел ни черта. – Вон там идут провода с электричеством. Вот вдоль них и едем… Тут дороги не нужны, тут мало кто живет, так, несколько аулов, ферм и полей, так что двигайся по меткам, если знаешь куда путь держишь, и прибудешь точно. Да и ездят тут не часто.

Алексей пригляделся. На самом горизонте и впрямь тянулась какая-то темная на фоне серого неба ниточка с подпорками-спичками. Елки-палки, да это же линия высоковольтной передачи, ЛЭП-500 или как ее там!

– Ловко, – только и сказал он.

– А дальше туда – там жизнь кипит. Там города, арыки, вода, машины, поезда. Вот, возьмите. – И протянул флягу Алексею.

Алексей насторожился.

– Это что?

– Это вода. Простая вода. Что может быть лучше глотка простой воды в конце долгого, утомительного пути?

Философ, блин. Впрочем, на Востоке все философы, это мы проходили…

Вода оказалась вкусной и холодной. И, вроде бы, без химдобавок. Он снова выглянул в проем.

– Премного благодарен… уважаемый. А вот ежели не секрет: куда именно мы направляемся?

И без малейшей запинки старый хитрован произнес нараспев, как молитву:

– В Карыйский велаят, которым правит досточтимый Аширберды Аллакулыев и при котором мой благородный начальник Дангатар Махмуд-оглы состоит начальником охраны.

Карташ благоразумно переспрашивать не стал, хотя слово «велаят» показалось ему знакомым. Ах, ну да, так, Таксист утверждал, у них тут административные единицы зовутся, типа областей, а вот все остальное… Боже православный, спаси и сохрани, да как же они здесь вообще разговаривают?! Это ж язык узлом завяжется! Н-да, тут поневоле философом станешь, причем с малолетства. Аккурат с того момента, когда тебе мама скажет: «Кымджы-бердыйсы-оглы, дорогой!». И все же позволил себе небольшое уточнение, напрягши всю свою воспитанность:

– Простите, уважаемый Ханджар, мою невежественность и забывчивость, но мой добрый друг и соратник, который сейчас вон там… э-э… наслаждается сном, по-моему, называл другую фамилию вашего достойного начальника…

Старик благосклонно кивал при каждом слове иноземного гостя, а потом ответил просто и без затей:

– Махмудов, вероятно? Ну так все правильно, Махмуд-оглы – его настоящая фамилия, а Махмудовыми их род стал после революции, когда Советы все имена принялись чесать под одну гребенку. Дангатар Махмуд-оглы, молодой человек, означает «Дангатар, сын Махмуда». Или, по-вашему, Махмудов. А вот если б досточтимый Дангатар был девочкой, то тогда ее фамилия была бы Махмуд-гызы.

– Ловко, – повторил Карташ, переваривая информацию и смекая, что старик не так прост, как кажется.

Неторопливо и очень осторожно, на иносказаниях и эвфемизмах, поговорили еще о том, о сем – Карташа больше интересовало, что в стране происходит, как тут у вас на предмет преступности, есть ли у нее, преступности, связи с российским криминалитетом – знает ли уважаемый Ханджар, что такое криминалитет? – и есть ли возможность русским преступникам, например, уголовным, безнаказанно перебраться через границу сюда.

Уважаемый Ханджар на политические вопросы отвечал уклончиво и говорил в основном о том, что Алексей знал из газет и без проклятого старца. Например, что в стране имеет место то, что происходило при товарище Бровеносце, если даже не более круто. Главным официальным паханом в стране являлся его превосходительство Сапармурат Ниязов, Туркменбаши, нынешний, без ограничения срока полномочий, бессменный президент, и что выше его, отца всех детей и спасителя отечества, только Аллах. Сей факт, и весьма успешно, проталкивался в головы мирного населения абсолютно всеми газетками и телерадиоканалами – по той простой причине, что негосударственных газет и каналов не существовало напрочь. Как не существовало частников, кооператоров, диссидентов и прочего инакомыслящего элемента. Все строем на построение светлого Завтра – да чтоб с чувством глубокого удовлетворения на лицах! А если кто посмеет что-нибудь вякнуть против или, там, нетрудовыми доходами озаботиться, так сами знаете что будет. И тэ дэ, и тэ пэ. В общем, переразвитой социализм в чистом виде… Карташ не хвалил и не ругал такое положение вещей – во-первых, ему было глубочайше плевать, а во-вторых, он здравомысляще понимал, что наши газеты и каналы тоже не дурни приврать, чего уж греха таить.

Конечно, недовольные были, куда без них, иначе не бывает – разве что веселящий газ в воздухе распылять. (Даже Ханджар признал с опаской, что недовольные есть и среди правителей велаятов, но пока это так, шепотком и кулуарно, высказываться против Туркменбаши вслух пока никто не решался.) Конечно, были и уголовники, без них тоже никуда, как ни крути. Но в этом вопросе старик прикусил язык и ограничивался лишь отговорками, что сам он не в курсе дела.

В свою очередь толстый верблюд то и дело и, надо признать, весьма ловко пытался свернуть разговор на груз: не было ли препон на границах, успешно ли груз доехал, не пострадал ли во время перевозки и куда был заныкан. Карташ атаки отбивал не менее ловко, так что вскоре выдохлись оба, а поскольку тем для беседы больше не нашлось, то и примолкли.

Но тишина не настала – почти тут же в заднюю стенку кабины заколотили кулаком, и водила что-то прокричал по-своему. «Мерседес» замедлял ход. Уважаемый Ханджар вновь засуетился, подхватился с лавки, приник к переднему окошку и залопотал ответно. Вскинулся и боец, напрягся, прислушался, бдительно окинул взглядом дорогих гостей: не готовятся ли когти сорвать.

– Что там еще не слава богу? – спросил Алексей, напрягшись ответно.

– Ай, плохо дело, – нервно потер ручки старик, вновь повернувшись к нему. – Говорит, радиатор закипел, а воды нет! Не озаботился запас воды взять, сын дохлой скорпионихи и тухлого урюка!

Он опять превратился в беззлобного потешного евнуха. Эге, а непростые, оказывается, старички у Дангатара служат. Станиславский охрип бы, скандируя: «верю! верю!».

– Ваши предложения?

– На наше счастье, тут рядом аул есть небольшой, там вода! Заправимся и поедем.

В самом деле, из-под капота вовсю валил пар, а в клубах этого пара ковырялся водила, громко матерясь по-своему. Наверняка проклинал тот день, когда он сел за баранку этого пылесоса. Ханджар гавкнул на него, тот огрызнулся, старика поддержал второй боец, а потом и примкнувший к ним третий, из кузова, шофер отбрехивался… Короче, сплошной восточный базар получился. Весьма натуральный. Проснувшийся от шума Таксист был мрачен и зол, заглянул под капот, но помогать коллеге даже не рыпнулся. Проснувшаяся Маша встала рядом с Карташом и некоторое время с сонным интересом прислушивалась.

– Смешно как ругаются, – наконец резюмировала она. Поправила прическу. Огляделась по сторонам, обозрела степь. И зевнула. – Мы где? Долго еще?

Кажется, она совершенно не была обеспокоена происходящим посреди пустыни, целиком полагалась на мужчин. Если понадобится, ее позовут. Ну не чудо ли девка, а?

– Около какого-то аула, полного аксакалов и саксаулов, – сказал Карташ. – Долго ли – понятия не имею. А послушаешь их имена, так вообще обхохочешься…

– Короче, влипли, начальник, – подошедший Гриневский сплюнул в пыль. – И это не подлянка, точняк закипел, я проверил… Хотя, если они воду еще там, на сортировке, не долили… Что делать-то будем, начальник?

– А вон и один из твоих аксакалов! – Маша вытянула пальчик.

Они обернулись. Оказывается, совсем неподалеку серело несколько приземистых строений в окружении каких-то чахлых кустиков – располагались они против солнца и почти не видны были в зыбком сером мареве, колышущемся над пустыней, потому их и не приметили сразу. От домишек к машине неторопливо двигался человек – мужик или баба, пока на расстоянии было не разобрать…

Нет, все ж таки мужик. В одежке, более всего напоминающей кимоно, только серое и пыльное, как сама пустыня, – короткий халатик, подпоясанный многажды обернутой вокруг талии полосой черной материи, и короткие штанишки, из которых выглядывают черные тапочки и худые лодыжки. Когда он подошел, ругань в мгновенье ока стихла, все тут же успокоились, и стороны степенно поклонились друг другу. Мужик что-то спросил у Ханджара, тот принялся объяснять, показывая попеременно то на грузовик, то на горизонт, то на гостей, то почему-то на солнце. Мужик слушал внимательно, иногда кивал грязной чалмой, иногда ковырялся во всклокоченной бороде до середины груди, но недовольства или враждебности пока не проявлял. Был он чуть моложе Ханджара, но не в пример подтянутее и жилистее. Видно было, что жизнь он провел главным образом на свежем воздухе, занимался исключительно благими делами типа животноводства и сельского хозяйства, короче, такой в Думу не полезет.

А Карташ чувствовал себя, будто попал в картину студии «Туркменфильм» – настолько странным, непривычным и оттого почему-то театральнымказалось все окружающее. Эти дальние родственники бедуинов, о чем-то беседующие посреди унылой пустыни, эта бесконечная пустыня, замерший допотопный грузовик… Сейчас по сценарию из-под земли должна выскочить банда басмачей на взмыленных конях и атаковать мирный аул, а они займут круговую оборону и будут держаться до прихода основных сил Красной армии… Вот только солнце было реальным и наотмашь лупило по маковке. И никакие басмачи, разумеется, ниоткуда не выскочили.

Полномочный представитель аула наконец сказал что-то веское, развернулся и, не оглядываясь, двинулся восвояси. Переговоры окончились. Ханджар бросил несколько слов подчиненным и скоренько подбежал к богатеньким буратинам.

– Как удачно все складывается, дорогие гости! Только что этот благородный старейшина аула разрешил нам воспользоваться его родником! Сейчас мы все пойдем туда и принесем воду!

– А чего нам всем ходить? – тут же насторожился Алексей. – Пусть вон шофер этот провинившийся сходит, а мы тут в тенечке посидим…

– Зачем одному?! – изумился Ханджар. – Не-ет, дорогой, у нас так дела не делают! Как оставить, кого оставить?! Там сразу стол будет, еда будет! Отдохнем чуть и поедем! Сильно обидите хозяев, если откажетесь заглянуть на минутку.

Знаю я эти минутки, с тоской подумал Карташ. Однажды, по молодости, он отдыхал в Абхазии, еще до тамошней войны, и понадобилось ему, дураку, что-то там спросить у соседа. Какую-то сущую ерунду, то ли соли, то ли каков диаметр Земли – фигню ненужную, в общем. И не было, он поклясться готов, не было у соседа никаких гостей – сосед работал в огороде, ковырялся себе среди мандариновых деревьев, и все! Но по случаю того, что к нему в гости кто-то заглянул, он отложил все дела, чуть ли не силой затащил гостя в дом, выволок, гад, на веранду кувшинчик домашнего вина, приказал супруге быстренько собрать на стол легкой закуси… И последнее, что запомнил Карташ, были ломящийся яствами стол, толпа каких-то местных абреков, в обнимку горланящих какие-то местные песни, и он сам – танцующий лезгинку под сенью винных струй.

И он сильно сомневался, что здесь будет иначе.

– А Дангатар нас ждать не будет? – напомнил Алексей.

– И связаться с ним никак нельзя? – поддакнул Гриневский. – По сотовому, например…

– Ай, какие телефоны в пустыне! – отмахнулся Ханджар. – С сусликами разговаривать? Да тут и связи-то нет! Пойдем, пойдем, это недолго, обидятся, если не пойдем…

Был он по-своему прав, конечно. Обидятся.

Сделав шаг к аулу, он запнулся и в нерешительности посмотрел на своих спутников. Сказал:

– Правда вот, местные обычаи заходить с оружием в дом не…

– Мы лучше здесь подождем, – твердо сказал Карташ. – И пусть обижаются. Русский человек, понимаете ли, уважаемый, со стволом не расстается даже в могиле. Такие уж нашитрадиции. Валгалла, слыхали, может?

На это Ханджар пожевал губами и лишь рукой махнул. А Карташ вытащил заправленную рубашку и стыдливо прикрыл ею рукоять «Глока».

Глава 6

Светский раут с восточным уклоном

Тринадцатое арп-арслана 200* года, 13.33

Аул являл собой три домика, стоящих треугольником и почти прижатых друг к другу углами, огороженных каменной оградкой, через которую не переберется разве что едва вылупившийся младенец. Домишки до умиления были похожи на те, что мелькают тут и там все в том же незабвенном «Белом солнце»: простенькие коробки-мазанки, квадратные окна без стекол, желтая трава вдоль фундаментов. За домиками располагалось еще одно строение – побольше и вовсе без окошек. Хлев, не иначе, – судя по доносившимся оттуда мычанию и запашку. Имел место и огород, выглядящий значительно пристойнее остального: кусты с какими-то набухшими зелеными стручками, в рост человека парник с дозревающими помидорками. Где-то в стороне наверняка имеется и картофельное поле, и пшеница какая-нибудь растет… А с другой стороны, скажите, пожалуйста, что может расти на такой почве? Но, со стороны третьей, товарищи, раз здесь живут люди, стало, и кушать они что-то должны, нельзя людям без этого… Крошечный двор между домами был ухожен и вылизан с искренней заботой, ни соринки, ни травинки… Хотя нет, вон там, в углу, пятно какое-то темнеет – не иначе, барана недавно резали… Середину двора занимала деревянная плита примерно два на два метра, местами крытая лоскутами цветной материи. Поначалу Карташ принял ее за вынесенную в целях проветривания кровать, но потом вспомнил про знаменитый достархан, и пригорюнился. За таким, с позволения сказать, столом сидеть можно неделю, хавки бы хватило. И выпивки… Слева возвышалось еще какое-то малопонятное сооружение – что-то вроде гладкого валуна, но с дырой посередине, из дыры тянулся дымок, а справа, в небольшом углублении в земле, выложенном камушками, доживал свое родничок. Вокруг коего, собственно, аул и был построен. И все. Больше ничего интересного в окрестностях не было.

– Тут что, всего одна семья живет? – в некотором разочаровании спросила Маша у Ханджара.

Тот лишь кивнул.

М-да, боевая подруга права, бедненько. Извините, но вот как-то иначе представлял себе Карташ аулы. Ему представлялось, что под ногами обязательно должно путаться с десяток голых туркменят, по двору бродят барашки, мужчины копают арык неподалеку и верхом на конях пасут тучные стада овец, женщины крутятся вокруг огромной печи, собирают на стол горы всякого экзотического и вкусно пахнущего. Довели страну, понимаешь…

– Значит так, приказ по армии, – шепнул он. – Не пить, есть по чуть-чуть! И по сторонам смотреть. Мало ли что…

– Да пошел ты, гражданин начальник, – беззлобно откликнулся Таксист, не отрывая алчного взгляда от стола.

Чертова Машка промолчала, но в том же смысле.

Появилась и хозяйка – по самые ноздри закутанная в черные ткани женщина испуганно кивнула гостям, поставила на стол огромное блюдо с чем-то дымящимся, исходящим соком и мигом исчезла. Гриневский гулко сглотнул на блюдо.

Откуда-то нарисовался невысокий крепыш в джинсах и халате поверх него, при непременной чалме, из-под которой, впрочем, выбивались прядки темных волос, постриженных, однако, по моде отчетливо городской. Поклонился по-своему, потом по-европейски пожал мужчинам руки, Маше поклонился еще раз.

– В наших пустынных землях всегда приятно встретить и накормить гостя, а когда гостей целых шестеро – это настоящий праздник для нас! Я Сапар, внук старейшины… – «Все-таки внук! – поразился Алексей. – Это ж сколько лет дедуле?!» Внучек тянул на весь тридцатник, не меньше. – Прошу к достархану, дорогие друзья, сейчас родители выйдут…

Они перезнакомились, а потом несмело расселись на подушках вокруг стола. Откровенно говоря, расселись – это слишком сильно сказано: ноги деть было некуда, вперед не вытянуть, под себя не подсунуть, по-турецки сидеть жуть как неудобно… Да как же они тут жрут, прах их побери?! Это ж дыба и пресс-хата в одном флаконе!

Но – с грехом пополам разместились, и глядя на то, с какими проворством и непринужденностью, можно даже сказать – грацией, воспитанной с детства, за столом воцарился Ханджар, которому, казалось бы, даже брюхо девать некуда, не то что ноги, Карташ подумал: «Вот вам, господа присяжные заседатели, еще одно доказательство того, что аборигены – философы все до одного. Потому что прием пищи в таких позах не может не наводить на всяческие глубокомысленные рассуждения…»

Едва они расселись, как появились хозяева, форменное шествие. Процессию возглавлял старейшина, шел он, как и полагается главе рода, неторопливо и важно, за ним двигался крепкий туркмен без чалмы, но зато с большими залысинами и тоже в халате – а как же без халата, а в арьергадре чинно шли еще трое крепышей – правнуки, надо полагать, и среди них этот, как бишь его, Сапар кого-то там оглы туды его сюды. Внучок крепко держал за локоть давешнюю закутанную женщину, а может, и не давешнюю, аллах их тут всех разберет…

Старейшина воцарился во главе стола, ближайшие же родственники расположились в порядке, которого Алексей не уловил – в нем явно была какая-то система, но вот какая? Этот, с залысинами, скорее всего – сын старейшины, расположился на противоположном краю, хотя, по логике, должен был сесть где-нибудь неподалеку от папы, одесную. А одесную оказалась Маша, чужая, иного роду-племени-веры-культуры. Двое из когорты то ли внуков, то ли правнуков старца так и вовсе остались стоять в сторонке, к праздничной трапезе не приближаясь. Что, младшим вообще к столу подходить нельзя? Ну и традиции у них тут, нет, ну дикие люди, право слово! Китайская церемония и та понятнее будет, это я вам точно говорю…

Сапар тем временем почтительно помог женщине дойти до зловещего дымящегося камня, женщина запустила руки внутрь по локоть и несколько секунд совершала там какие-то магические действия.

Старейшина произнес несколько слов, глядя грозно и властно, аки твой орел на вершине Кавказа.

– Уважаемый Дэдэ говорит, что сейчас подадут сачак, горячий, из самого тамдыра, – перевел Ханджар. – Это вековая традиция туркменского народа – сперва перед едой преломить сачак с гостями и, таким образом, стать друзьями.

– А что такое сачак? И тамдыр? – вырвалось у Маши, сидящей через человека от Алексея, но она тут же испуганно затихла под гневным взглядом Дэдэ.

– Нехорошо перебивать старших, – укоризненно покачал головой. – Тамдыр – это печь, в которой выпекают сачак. А сачак – это наш хлеб.

Наконец закутанная достала из печи – а, так это печь! – сверток размером с голову младенца и, опять же в сопровождении Сапара (кто она ему – мамашка? бабушка?), протянула его старейшине. Тот неторопливо сверток развернул, вынул из него невзрачный кусок и впрямь хлеба – серого, естественно, как и все вокруг, понюхал и одобрительно кивнул. А потом с загадочными словами, переведенными Ханджаром как: «Душа у душу пьет воду, человек человеку – гость», – пустил его по кругу. Каждый принимал его, отламывал по кусочку, принимался сосредоточенно жевать. Тишина стояла как на похоронах. Нет, братцы-кролики, такаяэкзотика не для меня…

Маша, сидючи рядом с старейшиной, тихонько вздохнула. Гриневский же, сидючи напротив Алексея и будучи зажат двумя правнуками аксакала, так и вовсе приуныл.

Когда очередь дошла до Алексея, он с сомнением отщипнул малость, сунул в рот, пожевал. Пресно, черство, горячо. Охо-хо-хо…

Однако едва сачак обошел весь достархан, Дэдэ с довольным видом сказал что-то Ханджару, но тот лишь раздраженно пожал плечами. Тут-то и началось оживление. Типа, понравился гостям сачак, оценили, сожрали, не отвергли бледнолицые, можно веселиться. Закутанная женщина, по-прежнему с Сапаром в качестве помощника, как заведенная выносила из дома тарелки, тарелочки, чаши, плошки и даже вазы – и все благоухающие, ароматные, источающие дивные амбре. Настроение круто поползло в гору. Традиции традициями, а кушать-то всем надо. Краем глаза наблюдая за хозяевами, Карташ поступал как они. Где надо – брал кушанье ложкой, где положено – смешивал одно с другим и посыпал перцем, а то и вовсе хватал пальцами, погружая их в горячее, жирное, но вкусное охренительно. Гриневский не отставал – уплетал так, что хруст стоял. Как будто и не хавали недавно на станции.

Странно, что руки перед едой не омыли – так ведь дикие люди, а я что говорю. Хоть и хлебосольные. А вот, кстати, сам Ханджар рядышком с Гриней вообще не ест, более того: глядит на триумф желудков в высшей степени неодобрительно. Даже взгляды какие-то мрачные на Дэдэ своего бросает. Понятно, к Дангатару торопится. Ну и поделом, не фиг было тянуть «на минутку». Теперь жди, пень туркменский, пока гости насытятся… А старейшина смотрит и радуется.

Маша поймала за полу хозяйку и приступила к допросу третьей степени; Сапар, следующий за хозяйкой тенью, поневоле вынужден был переводить. И сквозь негромкий говор над достарханом долетали отрывочные фразы: «…берете печень, нашпиговываете чесноком, макаронами, салом курдючным…», «…нет, до кипения доводить не надо…», «…граммов сто костей, не больше…», – и прочие премудрости кулинарии.

Некоторые блюда были более-менее узнаваемы: супы там всевозможные, блинчики, нечто наподобие чебуреков, шашлыков с луком, хычин; это, извольте видеть, наверняка Везувием дымится гора знаменитого плова, а вот, извольте откушать, несомненно разложены пирожки с бараниной, вон там плавают в супе в ожидании ложки знакомые манты… А вот дальше память и воображение начинали буксовать. Что такое, скажите на милость, истекает мутноватым соусом в чаше? Кусочки баранины – это я вижу, помидорки тоже присутствуют, а вот что за нитки какие-то цветные изнутри торчат пучком, макароны, что ли? Непохоже… Или вот это: зеленые кубики тонут в глубоком блюде, наполненном непрозрачной желтой субстанцией, подозрительно напоминающей клейстер. Ну-ка подвиньтесь, дайте место дегустатору…

Он так и замер с протянутой к блюду рукой, недожеванный кусок блюда предыдущего буквально застрял в горле. Потому что Сапар наклонился слишком низко к Маше, часть загадочного одеяния хозяйки соскользнула, немного обнажая ее лицо и бок, и Карташ увидел.

Левая половина лица хозяйки превратилась в огромный багровый кровоподтек. К левому боку хозяйки (то ли мамы, то ли бабушки) милый крепыш Сапар прижимал ствол волыны.

Многое можно было списать на местные нравы, даже такое… Многое по отдельности можно было объяснить. Например, что двое крепышей вышли из аула просто отлить. Что вообще все в семье урождаются такими вот тренированными крепышами. Что гостей зачем-то рассадили порознь и сдвинули локтями. Что нет вина на столе, что не моют руки перед едой. Не молятся, наконец… Всему можно было найти оправдание – но только порознь. Вся же картина в целом с почти слышным хлопком открылась перед Алексеем во всей своей красоте.

Это нехозяйка дома.

Это пленница.

Значит, и остальные нехозяева.

Значит…

Разум еще перерабатывал информацию, сортировал и раскидывал по полочкам, а организм уже работал за четверых. Глотка издала яростный вопль: «Подстава!!!» Одновременно с этим руки ухватили край достархана, рывком высвободили столешницу из креплений, опрокинули на сволочного старейшину, не думая, что тяжелая доска может задеть и боевую подругу. Одновременно тело швырнуло себя назад, отталкиваясь от тяжелого достархана, как от трамплина, упало на спину, перекатилось (мозг успел мимоходом вознести хвалу изобретателю подушек). Одновременно, еще в полете, рука рванулась к рукояти «Глока», отбросила полу рубашки…

И одновременно с этим происходило еще много чего.

Петька-Таксист не сплоховал. Нет, скорее всего, это не сплоховали его лагерные рефлексы – столешница еще не сбросила с себя первые блюда, как Гриневский был уже на ногах и выхватывал свой ствол… А вот «хозяева» явно тормозили. Не ожидали, сучары поганые, такой подлости от русских – те вроде бы сидят себе ровно, жрут и расслабляются, еще немного, и бери их тепленькими, а тут вдруг такое. Крышка достархана, стряхнув наконец с себя угощения, яства и кушанья, перевернулась и шарахнула старейшину аккурат в лобешник, тот даже пернуть не успел.

А вот Алексей пушку выхватить успел. И тут же, из положения «лежа», пустил ее в дело. Пуля смачно шлепнула в брюхо приподнявшегося было типа с залысинами. «Папа» Сапара сложился пополам, засеменил в сторону как-то бочком, запутался в ногах, упал и упокоился подле печки-тамдыра. Впрочем, Карташ этого уже не видел, его «Глок» уже выцеливал другую цель. Время для него растянулось, как жевательная резинка, а пространство, наоборот, сжалось до габаритов потенциального одиночного противника. Ага. Вот и «чадушка» поверженного лысого. Отступает. Женщиной прикрываясь, гаденыш! Ладно. С тобой потом, нет времени…

Воздух уже полнился выстрелами – противник пришел в себя и начал.

– Живыми!!! – заорал кто-то, и…

А эт-то еще что?!.

Он не видел, что Гриневский сделал только один прицельный выстрел, в одного из бойцов уважаемого Ханджара, а потом был сметен стремительной и неожиданной атакой. Но источник этой атаки разглядел прекрасно – потому как следующий удар был направлен против него.

И опять включились инстинкты, которые действуют быстрее сознания. Они-то его и спасли. Промедли он долю секунды, позволь внезапному и кошмарному зрелищу на эту долю сковать разум – и лететь ему кубарем в упомянутую Валгаллу.

Так быть не могло – по исключительно физическим законам. Но так было. Издавая визг наподобие заклинившей бензопилы, старое, грузное, рыхлое тело уважаемого Ханджара в развевающемся халате взметнулось в каком-то диком, невозможном прыжке, по воздуху перенеслось через поруганный достархан, – и на утрамбованную землицу дворика, там, где только что находилась нога Карташа, со всего маху обрушилась подошва тяжелого кованого сапога. С яростным свистом, причудливой спиралью взлетели полы тяжелющего расписного халата, ну не может, убей меня бог, не может простаяматерия рассекать воздух, как дамасская сталь… Однако – рассекла и с характерным металлическим звуком выбила «Глок» из карташовской руки! Ствол отлетел в сторону. Значит, не простая материя пошла на шмотки для верного слуги Дангатара-Поджигая. Ах ты пень трухлявый, ты тоже за этих!!!

Не раздумывая, Карташ бросил себя за прикрытие водителя «мерса», что уже стоял, всаживая пулю за пулей – но почему-то не в него и не в Гриневского, а… да хрен знает, куда он там палит, к черту! И, кстати, вовремя Алексей прыгнул. Вторично взметнулись крылья халата, блеснула сталь, отточенными полосками которой были подбиты его полы – и едва ли не располовиненное тело бедового водилы шмякнулось на изнаночную сторону достархана.

Карташ остался и без оружия, и без прикрытия.

Лицо Ханджара, в недавнем прошлом принадлежавшее столь милому невысокому толстячку, в мгновенье ока превратилось в маску смерти. Нет, в самом деле, без дураков. Орудуя полами халата покруче, чем иной самурай управляется с двумя мечами, рисуя стальными бритвами-подбоем халата заковыристые фигуры в воздухе, круги, спирали и волны, старик и впрямь походил на крылатого злобного джинна из какого-нибудь фильма ужасов про Арабию… но с одним маленьким исключением: если б фильм Карташ смотрел по телевизору поздним вечером из уютного кресла, а не сам являлся героем этого ужастика. Однако правда такова: он, старший лейтенант внутренних войск Российской армии, лежит на земле задрипанного аула, поверженный неуклюжим стариком, оказавшимся бандитом плюс ниндзя-мастером владения обоюдоострого плаща, а глаза ему слепит беспощадное солнце Средней Азии. Ха-ха, господа писатели, предложите этот сюжетец издательству, специализирующемуся на выпуске книжонок в ярких обложках – с руками оторвут. На самом деле, Алексею Карташу не было смешно. На самом деле ему было очень даже наоборот.

– Я буду убивать вас медленно, – сказал Ханджар, не останавливая завораживающего, шелестящего вращения «бритв». «Бритвы» с шипением резали воздух на ломти. – Одного за другим. Начну с девчонки. Если она не заговорит, займусь твоим приятелем. Тебя я оставлю на закуску… Да пристрели ты эту суку, что ты ждешь!

Последнее было обращено к Сапару, боязливо жмущемуся к стене и по-прежнему щитом прижимающему к себе пленную женщину. Глухо треснул пистолетный выстрел, и женщина, как-то по-детски всхлипнув, медленно осела на землю. Бросив ее, Сапар поспешно приблизился и, повинуясь резкому жесту, с почтением вложил в протянутую ладонь еще горячий пистолет. Старик брезгливо ствол отбросил, прошипел что-то по-туркменски. Сапар испуганно вжал голову в плечи. Подошел и уцелевший боец Ханджара. Обоим Ханджар отдал отрывистое приказание, и те бросились исполнять: один завозился вокруг неподвижно лежащего Таксиста, а второй принялся стаскивать тяжелый достархан с тела почтенного старейшины… который на деле, конечно, никакой не старейшина, а… а кто? Кто это такие, шайтан вас загрызи?!

Бешеное вращение крыльев наконец унялось, Ханджар расслабил руки, и халат вновь превратился в халат. И вдруг оказалось, что вокруг стоит тишина, полная, оглушающая тишина.

– Ты чуть не поймал меня, русский, – сказал он с ноткой уважения. – Я не уследил. Как ты успел? Ты ел со вкусом, ты явно не думал, что это ловушка… И я расслабился. Скажу больше: я разозлился, и злость застлала мне глаза. Ай-ай-ай, какой позор, – сокрушенно покачал он головой, – позволить злости взять верх над разумом! И злости на кого? На трусливого ишака, который ради денег готов был попрать законы и обычаи предков. Я просто не успел ответить тебе сразу… Ты хороший воин.

Алексей, разумеется, ничего не ответил. А что отвечать, блядь?! «Ты тоже хороший воин»? Оставьте это японским кинобоевикам. Или сказать правду: ему всего лишь повезло увидеть пистолет в руках Сапара?..

И все же он негромко проговорил, обращаясь скорее к старейшине:

– У вас в ауле так всех гостей встречают?

Старейшина же, потерявши чалму, был наконец освобожден из-под достархана и поднят на ноги. Он был жив, в сознании и даже держал Машу за шею, так что та и рыпнуться не могла. Маша посмотрела на Карташа и… сквозь слезы подмигнула ему. Ободряюще подмигнула, вы слышали?! В такой-то ситуации! Алексею хотелось выть от бессилия. А старейшина начал было говорить, и говорить по-местному, но Ханджар резко оборвал его:

– Побежденного врага тоже надо уважать, так что изволь говорить на его языке! Или тоже боишься? Сапар, свяжи сначала девчонку, потом этого, – кивок на Карташа.

Старейшина запнулся, кашлянул и ответил по-русски, с чувством оставшегося достоинства:

– Спасибо, Ханджар. Ты помог мне. Я доложу досточтимому хякиму Саидову о твоем смелом поступке. Если б не ты, мы справились бы с трудом…

Полы халата угрожающе колыхнулись.

– Ты… – после долгой паузы очень тихо сказал Ханджар. – Ты говоришь – справились бы? Ты, падаль на солнце, грязь между пальцами ног, – тыговоришь, что доложишь о моейсмелости?!

– Но, Ханджар…

– Молчи, блевотина умирающей неженатой бездомной старухи! Молчи, дерьмо верблюда! Кто мне сказал: привези их сюда живыми и невредимыми, Ханджар-яр, я буду сам пытать их! А когда я возразил: позволь, господин начальник охраны, взятьмне их ночью, по дороге сюда, что ты мне ответил? Ты ответил, раздавленный хвост скорпиона, валяющийся на заброшенной тропе: никто не знает, сколько их будет, Ханджар-яр! Никто не знает, как они будут вооружены! Никто не знает, что это вообще за воины, если они способны украсть вагон платины! А вдруг за ними будут следить их друзья, сказал ты! А вдруг за ними будут следить их враги, сказал ты! Мы не можем рисковать платиной, сказал ты, трусливая блоха на трупе бродячей собаки! И кто мне сказал: не надо братьих в пути, это опасно, обмани их, привези сюда, пусть они напоследок насладятся оскверненной трапезой, а мы от души повеселимся над неверными, которые даже не знают, как правильно готовить достархан!.. Ну что, повеселился? Я же сразу сказал тебе: они никто, никого за ними нет, они приехали в никуда! Ты просто испугался, досточтимый господин начальник охраны Мырат-яр, имей мужество хотя бы признать это!

«Каков штиль», – вяло подумал Карташ.

– Но Дангатар помогал им добраться сюда!

– Дангатар мертв, забыл?!

– Да уж, сходили в магазин за хлебушком…

Это вдруг пробормотал Гриневский, уже спеленатый, со здоровенным шишаком на лбу, с уже связанными руками, с разъезжающимися зрачками, под прицелом вражьего бойца – но живой, живой, мать всех азиатов за обе ноги!!! Карташ испытал мимолетное облегчение, хотя разумом-то прекрасно понимал, что лучше бы уж они все пали в бою. Информацию о платине из них вытянут, тут к мулле не ходи. Уж с восточными-то заслуженными мастерами заплечных видов спорта тягаться не могла никакая Инквизиция…

Ханджар не обратил на воскресшего Таксиста ни малейшего внимания, он был увлечен размазыванием начальничка по кустам. И ведь, надо заметить, слишкомувлечен. А вот ежели сейчас медленно так сдвинуться, переместиться хоть на вершок, вокруг ведь уйма валяющегося оружия, плевать, что руки связаны, уж лучше рискнуть и погибнуть, чем так… В ту же секунду Карташ услышал преспокойный голос паршивого старикашки:

– Если ты сделаешь хоть одно движение, я просто отсеку тебе нос, русский. Я не буду убивать тебя сразу, я ведь обещал… Сапар, ты долго будешь возиться?!

Названный Сапаром закончил пеленать руки Маши и быстренько занялся Алексеем. Что-что, а вязать стервец умел, этого у него не отнять. Минута – запястья Карташа были надежнейше стянуты за спиной тонкой прочной веревкой. Он подергал аккуратно: не-а, бесполезно…

А Ханджар тем временем вновь говорил с Мыратом-яром:

– Из-за твоего страха погибли люди. Твои и моилюди… Из-за твоего страха погибли ни в чем не повинные обитатели этого бедного аула, за хозяина которого ты хотел себя выдать. Зачем ты убил их, Мырат-яр, – трех взрослых людей и пятерых детишек? И зачем оставил в живых эту бедную женщину? Поздно вспомнил, что некому будет прислуживать за фальшивым достарханом? Зачем, Мырат-яр? Чтобы посмеяться над чужеземцами? Нет: из страха перед чужеземцами. Но ты не просто испугался. Ты позволил себе осквернить достархан. И не только тем, что пустил за него неверных. Ты с самого начала и до самого конца готовил достархан неправильно– специально, потешаясь, как беспомощные пленные будут есть неосвященную пищу, как будут нарушать законы предков и тем самым мостить себе дорогу в ад камнями величиной с гору… А камнями какой величины умостил ее ты, Мырат-яр?

– Да как ты смеешь?!. Моих людей убили не они, их убили твои люди, Ханджар, я видел!.. – тут голос изменил почтенному Мырату, и он позорно дал петуха.

– Откуда видел, из-под поверженного достархана? – презрительно осведомился Ханджар. – Символично, не находишь? Молчи, сопля на пупке непосвященного, хоть в эту минуту помолчи… Да, твоих людей убили по моему приказу. Чтобы они уже никому не рассказали, какой гнилью оказался их начальник – начальник охраны самого Гурбанберды Саидова, хякима всего Гурдыкдерийского велаята… Отпусти девчонку.

Приказ был столь неожиданен и властен, что руки лжестарейшины непроизвольно разжались, и Маша едва не упала, бросилась к Карташу, спрятала голову на груди.

– Что ты хочешь… – взвизгнул Мырат, начинающий понемногу соображать, что к чему.

– Что я хочу? Я хочу вершить правосудие. У тебя есть секунда, чтобы помолиться и очистить свою душу… хотя бы попытаться.

– Я твой хозяин, Ханджар, не смей!!!

– У меня нет хозяина. Секунда прошла.

Зато дальнейшее произошло меньше, чем за секунду. Стремительный шаг вперед, шорох темно-синей полы, фонтанчик крови – и вот голова нечестивого начальника покатилась по пыльной земле аула.

Алексей закрыл глаза. Увольте. Увольте, господа! Я подписался упереть платину у воров, согласился доставить ее каким-то наркоторговцам в Среднюю Азию… ну, может, и немного побегать от воров туркменских. Однако присутствовать при разборках в силе вора Конана и прочих преступных элементов из фантастических книжек – это, извините, мимо кассы. Я из другого сценария… Нет, слыхал он, конечно, об одном авторитете из зоны откуда-то из-под Сыктывкара, который наловчился валить неугодных посредством обыкновенной таблетки, скажем, аспирина, пуляя ее ногтем аккурат в яремную вену. Как-то попался и самолично – сдуру – поспорил на пересылке с известным жуликом Моторолой, что тот вынет у него долларовую десятку из застегнутого на «молнию» кармана, к карману не прикасаясь… ну и что, ну и остался без десятки. Причем ни молния, ни карман, ни сам Карташ не пострадали. («Древнее секретное искусство», – на полном серьезе объяснил Моторола. «А сотенную могешь?» – скептически поинтересовался тогда Карташ. Моторола виновато развел руками: «Извини, начальник, только десятидолларовые…») Это все ладно. Это все зэковские примочки. Но чтоб в самом сердце дружественного Туркменистана, посреди груд трупов на тебя и твоих связанных друзей танком прет старый толстый немытый азиат, одержимо вращая, как пропеллером, смертоносно острым халатом – это перебор. Хочу обратно в Парму, к милым, добрым и веселым «уголкам»!

Ханджар тем временем подошел к обезглавленному телу, плюнул на него, пробормотал:

– «Ягшы адамдан говы ат галар», говорят у нас в народе. «От хорошего человека всегда остается доброе имя». От твоего имени не останется даже звука. А я до конца дней не прощу себе, что пошел у тебя на поводу, Безымянный…

Потом повернулся к Сапару и другому воину, бросил коротко:

– Приведите тех двоих, что охраняют подступы к аулу… А теперь с вами, чужеземцы. Мне не интересно, кто вы, откуда, как к вам попал вагон платины, которую вы везли Дангатару-яру. Мне даже не интересны ваши имена. Я всего лишь хочу знать, где спрятан этот вагон. И чем быстрее вы скажете, тем безболезненнее умрете.

…Безымянный воин так и остался безымянным – он сделал лишь шаг к выходу, а потом вдруг как-то странно споткнулся на ровном месте, клюнул носом, булькнул горлом и повалился ничком, разбрызгивая кровь. Сапар прожил чуть дольше – метнулся, вереща, под прикрытие тамдыра, но бесшумная пуля догнала его на полпути. Милый крепыш, названный родителями Сапаром, тюкнулся мордой в пыль, дернул ногами пару раз и затих.

Раздался дрожащий ломкий испуганный голосок:

– Некого звать, учитель. И не надо никого звать. Потому что никто не придет.

Ханджар стремительно обернулся. И тут выдержка изменила ему.

– Ты? – выдохнул он. – Здесь?!

………

Удивительно, но Карташ тут же узнал ее – несмотря на все мытарства последнего дня и то, что видел девчонку в темноте и мельком. Впрочем, удивляться он уже перестал. У каждого, знаете ли, есть свой предел. Он просто полулежал в пыли и безучастно смотрел, как из-за угла выходит хрупкая местная лялька, та самая, которую он заметил между вагонов на сортировке, приняв за мальчишку, и позже, когда сунулась в двери столовой, и еще позже, когда она заглядывала в окна той же столовой. Наводчица, как он тогда решил. Работающая на Ханджара. Значит, не на Ханджара. А на кого? Да и хрен с этим – на кого. У каждого, знаете ли, есть запас прочности. И Алексей чувствовал, что свой запас он уже исчерпал до донышка. Мозг отказывался воспринимать действительность как действительность, поэтому ничего не оставалось, кроме как представить себя зрителем фильма ужасов. И ждать титров из мягкого кресла. Чем Карташ и занялся, разве что попытавшись прикрыть телом затихшую Машу.

Соплюшка в грязных, порванных на коленях джинсах и еще более грязной ветровке вышла на открытое место, и связанный Алексей приметил у нее игрушку, каковую мигом определил как ОЦ-33, более известную под именем «Пернач». Весит такая игрушечка, дай бог памяти, кило с чем-то, но девчушка держала ее на тонких вытянутых ручках, да еще с навинченным «глушаком», вроде бы легко и непринужденно, как куклу Барби. Еще один супермен, хрен тебе в бок, да откуда вы беретесь только!

Или вся эта ботва – от ихней философии?..

– Прочь с дороги, девчонка, – процедил Ханджар.

– Ты напал на Дангатара, – соплюшка дрожала всем телом, но с места не двигалась. – Ты убил многих людей. Ты нарушил договор между велаятами. Я не сдвинусь с места.

– Опусти пистолет, Джумагуль!

– Твое повелениена меня больше не действует. Как видишь, я многому научилась, пока ты готовился подло, в спину убить Дангатара. Ты узнаешь этот пистолет?

– Он погиб случайно, клянусь тебе! – крикнул Ханджар…

И совершил последнюю в своей жизни ошибку.

Возможно, если б он не двигался с места, ему бы и удалось выиграть. Только теперь стало заметно, как дрожат ее руки, как ее всю прямо-таки колотит от страха, от примитивного, детского страхаперед большим рассерженным дядей…

Но с места он двинулся, и опять мелькнули в воздухе полы трижды гребанного халата… а Джумагуль зажмурилась и принялась давить на курок, раз, другой, третий, звука выстрелов не было, но Алексей почти физически ощущал, как входят пули в тело злобного старикана. При каждом ударе его чуть отбрасывало назад, но на ногах каким-то чудом держался, да еще пытался идти вперед, как против ветра, одежкой своей боле не размахивая… А между прочим, с тридцати метров пуля из «Пернача» на скорости в четыреста двадцать метров в секунду может продырявить тело насквозь – уж поверьте специалисту. Если, конечно, стрелок не мажет. А чертовка отнюдь не мазала. Но пули навылет отчего-то не проходили…

Выстреле на десятом Ханджар покачнулся – и всеми своими гнилыми костями грянулся оземь, неподалеку от лишившегося немаловажной части тела своего пахана Мырата. Тогда и Джумагуль опустила ствол.

………

Спустя миллион лет полной, вселенской тишины наконец раздался голос. И подал его Гриневский.

– Ну и как после таких фишек черножопых любить, а? – сказал он, неизвестно к кому обращаясь, а потом бессильно откинулся на спину.

Маша из-за плеча Карташа негромко, но отчетливо, длинно и затейливо выматерилась, Алексей даже не подозревал в своей боевой подруге такого таланта.

«Надо будет потом слова попросить списать», – подумал кто-то у него в голове. А сам Алексей Карташ даже и не осознавал толком, не мог осознать, что уже все, уже все кончилось. Он неловко приподнялся на локте и сказал первое, что пришло на ум:

– Салям.

Подождал ответа, не дождался и спросил:

– А скажи-ка, деточка… кто тебя так шмалять из волыны насобачил?

– Брат, – потерянным голосом тихо ответила деточка. И медленно, как-то сломленно опустилась на землю, будто из нее вынули некий внутренний стержень. – Только я еще плохо стреляю.

– И кто у нас брат? – поинтересовался Гриневский, даже не пытаясь подняться с земли.

– Дангатар Махмудов.

В общем-то, нельзя сказать, чтобы это было самым неожиданным, что с ними случилось за последний день.

Часть 2

Танцы на песке

Глава 7

Город солнца

Тринадцатое арп-арслана 200* года, 19.17

Дангатар Махмудов был начальником охраны при Аширберды Аллакулыеве, хякиме Карыйского велаята, а Хаджар – телохранителем Гурбанберды Саидова, хякима Гурдыкдерийского велаята.

Говоря же русским языком, брат Джумагуль был главным по охране одного местного князька, а злобный старец с бритвами служил при другом князьке. Агенты этого второго князька каким-то образом проведали, что первый со дня на день ждет баснословно дорогой товар из Сибири, и решились на устранение с целью этим товаром завладеть. И, то ли по приказу князька Саидова, то ли по собственной инициативе, начальник его охраны при поддержке Ханджара напал на князька Аллакулыева, убил его, выпытал у кого-то из посвященных пароль и бросился к сортировке, чтобы перехватить товар. А Ханджар, между прочим, был одним из немногих на всем земном шарике, кто в совершенстве владеет древней национальной борьбой гуйч-дженг, секреты которой передавались из поколения в поколение, а теперь напрочь забыты.

– Гуйч-дженг… я не знаю, как это точно перевести, – сказала Джумагуль. – «Гуйч» по-туркменски «сила», «дженг» – «бой». Ханджар и меня учил ее приемам…

Карташ вспомнил мельтешение бритв, полосующих воздух, и передернулся. Не дай бог с таким мастером еще раз пересечься…

– Ханджар и Дангатар когда-то дружили, но потом старик перешел на службу к Саидову, и дружба как-то сама собой распалась. А вот теперь, ради денег, он посмел поднять руку не только на хякима, но и на своего друга, моего брата…

– Восток, – сказал Гриневский с непонятной интонацией.

Словам соплюшки приходилось верить – во-первых, она как-никак спасла их от убийц, а во-вторых, Гриневский вспомнил ее – Дангатар присылал фотографии семьи, и среди многочисленных родственников несомненно была запечатлена и она.

Смеркалось. Они сидели в кузове «мерседеса» и из взаимных вопросов-ответов пытались сложить головоломку. Получалось не очень: мешали все эти велаяты, хякимы, берды-оглы и прочие приемы боевого искусства. Ясно было одно: платина в настоящий момент на фиг никому не нужна. Со смертью Аллакулыева и Дангатара начнется передел власти в велаяте, уже назначен исполняющий обязанности нового хякима – наверняка ставленник Саидова…

– Как погиб Дангатар? – после паузы глухо спросил Гриневский.

Джумагуль замялась, оглядела исподлобья русских и негромко сказала:

– Брат жив.

– Что?!

– Жив. Ханджар не сумел его убить. После покушения Дангатар добрался до нашего дома, весь в крови, приказал мне немедленно скакать на станцию, перехватить вас. У меня был очень хороший конь, ахалтекинской породы, это самые быстрые лошади во всем мире… Но я немного опоздала. Вы уже садились в машину к Ханджару. Я поскакала за вами, коня загнала до смерти… Вы остановились в этом ауле, я спряталась, выжидая момент, а когда началась стрельба…

– …сняла часовых, – иронически закончил за нее Карташ – все же он никак не мог до конца ей поверить, особливо после всего происшедшего. – Девчонка-малолетка с пестиком убрала двух специально обученных боевиков. Ну-ну.

– Я умею хорошо прятаться, – обиделась Джумагуль, кутаясь в бушлат, который ей выделил от щедрот Алексей. – И я стреляла им в спину.

– Не очень-то благородно…

– Они были псами, – тут же окрысилась девчонка-малолетка, глазищи полыхнули черным пламенем. – А бешеных псов все равно с какой стороны убивать.

– Отстань от ребенка, – вступилась за нее Маша и обняла за плечи. – Она, между прочим, жизнью рисковала, чтобы нас спасти.

– И где сейчас Дангатар? – спросил Гриневский.

– В… в одном доме, на берегу Каспия. Он просит вас всех приехать к нему. Ему нужна помощь. Поэтому я и приехала за вами.

– Нам бы кто помог… – вздохнул Алексей.

– Как туда добраться? – Таксист, похоже, и не сомневался, что они прямо с места в карьер отправятся спасать фронтового друга. – До Каспия далековато…

– Тут город есть неподалеку, – сказала Джумагуль. – Миксата, оттуда ходят поезда…

– Ну хорошо, – сказал Карташ. – Ну, допустим. Предположим и примем как аксиому… А почему Дангатар скрывается, отлеживается в какой-то дыре? Ведь это, как я понимаю, не пьяному в подъезде бутылкой по черепу дали! Это все равно что кто-нибудь грохнул бы шантарского губернатора, а начальник губернской охраны пустился бы по этому поводу в бега. Подозрительно, не находите, милая барышня? Почему Дангатар не пожаловался Ниязову?

– До Сердара сейчас не так просто добраться. А кроме того…

– До кого непросто добраться? – перебил Гриневский.

– До Сердара. Так зовут президента Ниязова.

– Его зовут Сапармурат, если мне память не изменяет.

– Правильно, – терпеливо, как первокласснику, ответила Джумагуль. – Но Сердар – это тоже президент Ниязов. И еще Туркменбаши.

– Так, ну все, – Гриневский шумно встал со скамейки, полез на выход. – У меня уже крыша едет. Велаяты, сердары, сапармураты и хякимы. Черт ногу сломит. Давайте-ка вздремнем малость, если удастся после всего пережитого-то, а утречком двинемся. Далеко до этой твоей Миксаты?

– День пути.

– Дорогу знаешь? Машина пройдет?

– Знаю. Пройдет.

– В общем, правильно, – сказала Маша. – Всяко нужно выходить на этого Дангатара – без него мы платину никуда не пристроим, да?

Как это ни удивительно, но Карташ, едва прилегши на скамейку, тут же провалился в сон. Укатали сивку крутые азиатские горки…

Утром они залили воду в радиатор, собрали все оружие, какое только смогли найти («А стволы к нам так и липнут», – отметил Карташ), и двинулись через полустепь-полупустыню… Но планам не суждено было сбыться.

Где-то после полудня Алексей заметил некоторые изменения в окружающем мире, а точнее – в погоде. Дневной свет малость померк, хотя солнце по-прежнему ярко фигачило с серого безоблачного неба, поднялась легкая поземка – пыль и песок стлались над землей, подгоняемые поднявшимся ветром. Ветер пел в песках, пел тягучую монотонную песню, тихий не то вой, не то плач, заунывный, заставляющий сердце непроизвольно сжиматься от тоски. Джумагуль тоже почувствовала перемены в климате и заерзала на скамейке. Карташ цепко взял ее за плечо.

– Это что такое?

Девчонка помялась, потом нерешительно ответила:

– Не знаю… Очень похоже, что афганец идет.

– Ветер? – уточнил Алексей. – Суховей?

– Да. Сильный сухой ветер, много песка. Не проехать будет, занесет по самую крышу.

– Твою мать… И скоро он придет?

– Может, ночью. Может, вечером.

– До твоего города не доберемся?

Джумагуль покачала головой.

Мать, мать, мать…

– И твои предложения? Возвращаться?

Джумагуль посмотрела в окошко, задумалась. И сказала:

– Надо ехать в Уч-Захмет, там переждать.

– Уч-Захмет – это что?

– Город.

– И кто там живет?

– Сейчас никто не живет.

– Совсем никто?

– Совсем.

– А почему?

– Из-за войны все ушли, давно уже. Там можно спрятать грузовик, пересидеть, потом ехать.

Карташ внимательно посмотрел на нее. Либо она великая актриса и заманивает нас в очередную ловушку, либо и впрямь идет какой-то там афганец, и тогда в чистом поле им придется ох как несладко… Алексей еще раз выглянул за борт. Пылевая метель не унималась, даже стала сильнее. Он покачал головой, перебрался к кабине и забарабанил ладонью на крыше:

– Гриня! Эй, Таксист! Поворачиваем!..

………

…Вскоре уже наверняка можно было сказать, что никакой это не мираж, а тот самый город Уч-Захмет. Город вырастал над песками темной полосой невысоких домов.

Они оставили «мерседес» в тесном переулке на окраине, куда если и нанесет песку, то не до крыши, это уж точно, и решительно двинулись к просвету между домами. Под ногами продолжал шуршать песок – окраины города уже успела завоевать пустыня.

– Сразу заметно, что город не старый, – сказала Джумагуль. – Двери выходят на разные стороны.

Гриневский бросил на нее недоуменный взгляд, но спрашивать, в чем суть этой фразы, не стал – верно, ему лень было шевелить тяжелым, неподъемным языком в сухой чаше рта. Карташ же понял, что имела в виду юная туркменочка: не правоверные строили городок, преимущественно не правоверные заселяли, потому и не все двери глядят в сторону Мекки.

Город Уч-Захмет, по словам Джумагуль, возник где-то в шестидесятых, когда здесь открыли месторождение мергеля. Отцами-основателями и первыми жителями города стали геологи. К ним присоединялись строители и добытчики, потом и все остальные. Как в те времена водилось, сюда, считай – в голую пустыню, поехала легкая на подъем молодежь из разных республик Советского Союза…

С перестройкой и общим загниванием страны стал потихоньку хиреть и Уч-Захмет.

К оружию они потянулись, едва ступили в город. Доставали из кобур пистолеты, стаскивали с плеч автоматы. Сделали это без команды, не сговариваясь: слишком уж удобное место для засады – вымерший город. Слишком тяжел взгляд пустых глазниц домов. Слишком тихо кругом.

От времянок не долетает ни звука, какое-то совершеннейшее затишье. Хоть и понимаешь умом, что безветрие, полный штиль повис над Каракумами, однако как-то не по себе.

Они двигались по пустынной улице не медленно – все-таки реальной опасности не просматривалось, а жажда как-никак подгоняла, но и не особенно спеша, – внимательно поглядывать по сторонам вовсе даже не мешало.

В переулочке между халупами застыл трактор «Беларусь» с грозно поднятым ковшом. Карташ поймал себя на том, что, наверное, не сильно удивится, если трактор вдруг самопроизвольно заведется и ломанет в атаку, аккурат на них… А что, вполне будет согласовываться с духом этих мест. Где царит полное запустение, там поселяется чертовщина.

Асфальт начался, когда они дошли до первого квартала панельных домов.

– А змеи в такой город могут заползать? – опасливо спросила Маша у Джумагуль.

– Не должны, змеи не любят ползать по асфальту, – успокоила Джумагуль. Впрочем, успокоила ненадолго, потому как тут же добавила: – Скорпионы и фаланги, эти должны водиться.

И, как говорится, позови черта, он тут как тут. Черный мохнатый комок величиной с детский кулак выкатился из окна первого этажа, шлепнулся об асфальт и быстро побежал на корявых черных ножках. Маша непроизвольно взвизгнула.

Фаланга, опознал Карташ. Вспомнил цветные картинки в детских энциклопедиях. Паук, своим видом законно вызывающий омерзение. Чего только стоят вертикальные и горизонтальные жвалы, беспрестанно двигающиеся вверх-вниз, слева-направо, перекрещивающиеся – бр-р-р… Омерзение лишь усиливается, когда вспоминаешь, что паучок питается падалью и на жвалах оседает трупный яд, поэтому его укус для человека чреват осложнениями вплоть до самых невеселых.

Тем временем паучок, просеменив по асфальту, скрылся в подвальном окошке.

Асфальт, растрескавшийся, местами провалившийся, проросший травой, все больше походил не на городское дорожное покрытие, а на казахскую степь – уж на последнюю-то они насмотрелись из «теплушки», за столько-то дней.

Джумагуль вела их уверенно. Она помнила, где в этом городе находится вода. Колонки, качавшие грунтовые воды со скважин какой-то совершенно немыслимой глубины, то ли в несколько десятков метров, а то и в сотни метров, по утверждению туркменки, сломаны все до единой. Остались колодцы. Где находится один, она знает. Помнит с того единственного раза, когда проезжала через Уч-Захмет. Было это как раз после столкновений.

Столкновения – так они называют ту чуму, что пронеслась над Империей в начале девяностых и накрыла своим черным крылом как Прибалтику с Закавказьем, так и Среднюю Азию, разваливая державу на суверенные, трепыхающиеся, как отрубленный хвост ящерицы, куски. Державу, перед которой не так давно трепетал весь мир.

Когда Джумагуль первый и единственный раз побывала в Уч-Захмете, здесь еще жили люди. В основном старики или те, кому совсем некуда и не к кому было ехать. И тогда, по словам Джумагуль, находиться в городе было еще тяжелее, чем сейчас. Сейчас это всего лишь скелет, с которого содрали мясо. Тогда же город бился в агонии, и над его умирающим телом висел невидимый стон.

Они вышли на рыночную площадь. Большая птица – черный гриф – нехотя покинула ржавые металлические лотки и, хлопая тяжелыми крыльями, перелетела на крышу давным-давно сгоревшего ларька, подальше от опасного соседства.

– Запах, – повел ноздрями Гриневский, – что-то до боли знакомое…

– Дыни, – узнал Карташ. – Это ж дынями пахнет!

– Точно! – воскликнула Маша. – Но… но только как такое может быть?

– Здесь всегда было много дынь, – пожала плечиками Джумагуль. – Сюда приезжали торговать дынями со всех окрестных аулов. Хорошо покупали…

Они шли по рынку, и сладкий запах переспелых дынь придавал реальности окружающего мира некий оттенок зыбкости, непрочности. Того и гляди из ничего, из воздуха и из этого необъяснимого запаха соткутся и со всех сторон обступят призрачные силуэты. И явит себя память горячих песков – мираж давно исчезнувшего базара.

От этих навязчивых образов самого что ни на есть мистического характера Карташа, при всем его неполноверии и сомнениях, тянуло перекреститься. Да, верно сказал классик, где крещеный народ долго не живет, немудрено кому другому поселиться. Хотя, скорее уж, в этих землях не креститься следует, а, по установлениям мусульманской веры, воздавать хвалу Аллаху, прося у него защиты и покровительства.

Однако, несмотря на более чем подходящую обстановку, ничего сверхъестественного с ними не происходило. Пройдя сквозь строй грязных, ржавых лотков, они добрались до конца рынка. Там перебрались через глиняную, высотой по пояс ограду, обогнули какие-то руины – скорее всего, бывшего здания администрации рынка, и за ними обнаружили колодец.

Круглый каменный выход колодца закрывала крышка из толстых досок. На ней, донцем кверху, стояло десятилитровое железное ведро: кто-то позаботился, чтобы внутрь не попадал песок. На еще одно свидетельство заботы о колодезном хозяйстве они наткнулись, когда стали опускать ведро, – металлический трос, намотанный на ворот, был смазан солидолом.

– Метров на тридцать уходит, не меньше, – сказал Гриневский, когда ведро наконец-то в неразличимых колодезных глубинах достигло воды.

– Фу-у, а местечко это отлично подходит для съемок вампирских триллеров. Пропадает натура, – Маша устало опустилась на каменную скамью, над которой сохранился зеленый пластиковый козырек, стянула с плеча автомат, положила рядом с собой, запрокинула голову, прислонившись затылком к железному столбу, и закрыла глаза.

– Только лучше без нашего участия, – добавил Карташ.

Сам он не торопился выпускать оружие из рук. Прежде следовало осмотреться. Потому что – это бросалось в глаза особенно возле колодца – городишко был вполне даже посещаем. Вон желтеют фильтры окурков, валяется смятая пачка «Лаки Страйк», раздавленная пластиковая бутыль, цветастая обертка от чипсов, промасленная ветошь, автомобильные прокладки. В асфальтовой трещине Карташ разглядел гильзу, кажется, пистолетную.

Обойдя руины, Алексей обнаружил с другой стороны, там, где росла ветвистая чинара, засохшие кучки навоза. Явно здесь поджидала своих седоков вьючная скотина. При желании можно привести Джумагуль и спросить, какого рода-племени топталась тут животина – ослиного, лошадиного или верблюжьего? Наверное, Джумагуль должна разбираться – местная все ж таки…

Описав круг, Карташ вернулся к своим.

– Такие колодцы у нас называют «звездно-небесные», – говорила Джумагуль Гриневскому, который крутил рукоять ворота, выбирая ведро. – Потому что очень глубокие. А внутри их переплетают разными сортами саксаула, чтобы не засыпало.

– Ну, вот и вода. Налетай, – Петр поставил ведро на край колодца. Заглянул внутрь. И с некоторым удивлением констатировал: – Вода как вода, прозрачная, не грязная, не желтая.

– Вот будет странно, если мы еще и не отравимся вдруг, да, Петя? – поддел его Карташ. – Или ты сперва вскипятишь водицу?

Отравятся или нет, станет ясно чуть позже, а пока они пили, и вода на вкус казалась лучшим из всего того, что они когда-либо пробовали. Впрочем, как обычно и бывает, насыщение пришло довольно быстро, перешло в пресыщение, и вот уже вода потеряла вкус как таковой – просто влага да и только. Вот уже после долгого перерыва Карташ закурил, вспомнил малость подзабытое, потому как несовместимое с сухостью во рту удовольствие.

– Самая вкусная вода в кяризах, – рассказывала туркменка, которая пила заметно меньше русских путников, только, считай, пригубила – вот что значит привычка обходиться без воды. – Как мед. Потому что течет из гор… Наш старший брат Аннагулы до сих пор копает кяризы. У нас это одна из самых почетных работ. Но это очень тяжелая работа. Приходится рыть вручную, набивать бурдюки грунтом и вытаскивать их наверх тоже руками. А вырыть надо несколько километров, чтобы под землей проложить путь воде из горных озер на равнину. Бывает, не один год уходит…

Оставшуюся в ведре воду разлили по конфискованным у «хозяев» аула фляжкам.

– Я бы еще не отказалась вымыться, – попив и смочив лицо, Маша заметно ободрилась, в глазах засверкала игривость, – ежели кто из кавалеров не откажет даме в сущей малости – полить на спинку, – стрельнула глазками в сторону Карташа, – а потом эту спинку и потереть. И еще, конечно, кусочком мыла не помешало бы разжиться.

Тут уж Маша вздохнула совершенно непритворно.

– Можно и вымыться, – согласился с нею Карташ. – Но – чуть позже. А сейчас надо на постой определяться. Смеркается уже. Джумагуль, это что там за домина, случайно не знаешь?

Карташ вытянул руку в направлении здания, возвышающегося над панельными трехэтажками и потому видного издали. Хотя какое там издали – пожалуй, метров триста до него всего, не больше.

– Наверное, Дворец культуры, – сказала Джумагуль, подумав. – Потому что такие же дома стоят в других городах. Там они Дворцы культуры.

– Вот туда и двинем, – постановил Карташ.

– Почему именно туда? – спросил Гриневский.

– Высотка потому что, – Алексей загасил окурок, автоматически, нисколько не думая почему-отчего он так поступает, запихнул в щель на асфальте и присыпал сверху пылью и грязью, соскребя ее с асфальта носком ботинка.

– Полагаешь, могут потревожить? – не скрывая удивления, Таксист наблюдал за действиями старлея. – Откуда здесь кто возьмется?

– Мы ведь откуда-то взялись… В общем, пес его знает, кто и откуда, а лучше перебдеть.

– И караулы, небось, повыставляешь, начальник? Вышкарей?

– Обязательно, – серьезно кивнул Карташ. – Себя охранять будем с еще большей серьезностью, чем все зоны вместе взятые…

Они даже рыпнуться не успели, когда появился… Или все-таки появилась? А то и вовсе оно?

Это случилось на пути к самому высокому зданию центра города, предположительно служившему оплотом культуры города Уч-Захмет. Они двигались все теми же пустынными улицами, по все тому же растрескавшемуся асафальту.

Они вошли в распахнутые настежь двери ДК. Внутри их встретил сладковатый запашок тления и разбросанные по всему фойе вешалки. Через вешалки приходилось перешагивать. На стенах висели Доски почета с уцелевшими фотографиями передовиков, сохранились сложенные из позолоченных букв лозунги «Достойно встретим 70-летие образования Туркменской ССР» и «Превратим Уч-Захмет в цветущий оазис». В нише стены они увидели красный фанерный постамент, отведенный под композицию, вырезанную из древесного корня: стоя плечом к плечу, смотрят вдаль рабочий в чалме и с киркой на плече и работница в комбинезоне и в косынке, со штангенциркулем в руке. К постаменту была прикручена табличка с названием: «В единой семье братских народов». Явно произведение местного умельца, думается, преподнесенное в дар родному городу. Изготовление сего несомненно отняло немало сил и времени. Где ж, интересно, теперь этот умелец, среди каких народов?..

– Во, гад!

Все невольно обернулись на Гриневского. Тот занес ногу и с силой обрушил ее на пол, пытаясь раздавить скорпиона. Но юркому насекомому удалось избежать карающей подошвы и после развить завидную прыть. Бегущий скорпион, как выяснилось, скорее смешон, чем грозен: он несся, вытянув перед собой клешни, членистый хвост с ядовитой колючкой на конце загнут на манер поросячьего хвоста. Никем не преследуемый, забежал за кучу мусора и исчез из поля видимости. И несколько запоздало взвизгнула Маша.

– Его укус смертелен только в брачный период, – поспешила успокоить свою русскую приятельницу туркменка.

– А нынче как у него с брачным периодом? – решила разобраться Маша.

– Прошел.

– А если сейчас тяпнет?

– Не хватай его, и не тяпнет.

– А если все-таки тяпнет? – не отставала Маша.

– Рука или нога онемеет, станет толстой, как бревно. Потом пройдет, – добрым голосом сообщила Джумагуль.

– Потом – это когда?

– Через месяц. Может раньше, может позже.

– О господи, – закатила глаза дочка «хозяина» сибирской зоны.

Они поднимались по главной лестнице потухшего очага культуры города Уч-Захмет.

– Чем выше, тем меньше всякой дряни ползает.

Это произнес Карташ, дабы приободрить Машу, которая после скорпиона малость спала с лица и погрузилась в мрачную задумчивость. Не сказать, чтобы очень-то помогло.

На последнем четвертом этаже они набрели на актовый зал.

– То, что требуется, – уверенно сказал Карташ. – Я думаю, на мягкую постель и чистое белье никто и не рассчитывал. А в остальном местечко годится. Составить скамейки на сцене – и получится отличная кровать… Хоть ложе королевских сексодромов сооруди.

Было из чего сооружать, – да уж, это не клуб в расположении ИТУ номер ***, где он и Маша впервые, как говаривали в старинных романах, познали друг друга. Сей актовый зал, пожалуй, сохранил тот вид, что имел во время последнего профсобрания или последнего заседания местной парторганизации. Хоть сейчас созывай какой-нибудь съезд и рассаживай по рядам кресел, обитых мягкой красной тканью и сколоченных в тройники.

Из окон актового зала открывался вид на качели-карусели и на прилегающие к луна-парку улицы. Хороший обзор, но им не исчерпываются все достоинства верхотуры ДК. Главное – весь четвертый этаж опоясывает балкон. Собственно, из-за него Карташ и повел отряд сразу на последний этаж, не заходя на этажи иные. Часовой будет бродить по балкону и сможет контролировать все подходы к ДК. «Если быть честным перед самим собой, то прав Гриневский, – подумал Карташ, – то, что вбито офицеру ВВ, вбито накрепко; и на необитаемом острове вэвэшник будет пытаться очертить периметр, вкопать вышки, загнать на них вышкарей и пустить по периметру часового…»

Ложе пока сооружать не стали, а решили, раз место под ночлег определено, следует все-таки сходить вымыться. Первыми отправились Карташ с Машей. Им хватило на все про все полчаса и трех ведер ледяной воды. После того как смыли пот и грязь, свежим даже стало настроение, чего уж говорить про тело. Повеселевшими они вернулись во Дворец культуры, где передали эстафетную палочку на помывку паре Гриневский – Джумагуль.

– Загляни, начальник, в последнюю комнату в коридоре, тебе понравится, – уже от двери актового зала посоветовал Гриневский.

– Ну, сходим, посмотрим, раз рекомендуют. Все равно необходимо провести рекогносцировку… то бишь отследить подходы и отходы.

Маша пожала плечами – мол, как прикажете, мон женераль, я за вами хоть куда. Они направились по пустынному коридору в ту комнату.

Маша что-то тихо прошептала.

– Что ты сказала?

Она повернулась к нему – в сгустившихся сумерках ее лицо тоже было полуреальным, оно словно уплывало куда-то, растворялось в сером густом воздухе.

– Я говорю – Город Зеро, – очень тихо повторила она. – Помнишь такой фильм? Место, где время остановилось, где время было мертвое. И здесь так же. Страшно…

– Но мы-то живые, Маш…

– Да, живые… пока, – сказала она. И вдруг жарко шепнула: – Иди ко мне. Ну же, скорее…

Зашуршало что-то – то ли лихорадочно сбрасываемая одежда, то ли потревоженные призраки прошлого выражали недовольство нарушителями их покоя. Вообще ничего уже почти не было видно в темноте, и скорее на ощупь, на запах они нашли друг друга, сжали друг друга в объятиях. Маша отчетливо дрожала – вряд ли от холода, вряд ли от возбуждения, и Карташ шептал ей на ухо какие-то успокаивающие глупости. Они опустились прямо на рулоны дряхлых агитационных плакатов и праздничных транспарантов, сдирая друг с друга остатки одежды. Она раскрылась навстречу Алексею, выгнулась дугой, не думая, без лишних разговоров и вступительных ласк, жадно, будто измученный жаждой зверек, приняла его в себя, поглотила, и он утонул, утонул в ней весь, без остатка, как уже бывало не раз…

Бредовая, если посмотреть цинично и со стороны, была эта картинка – двое донельзя вымотанных событиями последних суток людей яростно, бешено, позабыв все на свете занимаются любовью среди пыльных знамен, портретов забытых руководителей и выцветших лозунгов… Да и плевать им было, где заниматься любовью. Страх, усталость, неизвестность, враги – все осталось где-то там, за границами чувств, здесь же, по эту сторону для Алексея остались только горячая, отсвечивающая в полутьме кожа любимой женщины, доверчиво предлагающей себя мужчине, молящей о помощи, о защите, о спасении и верящей, что он поможет, защитит и спасет, ее жаркое дыхание, ее жаркая, влажная плоть…

…«Щелк», – и неверный огонек зажигалки высветил шеренгу миниатюрных Лениных, с хитрым прищуром взирающих на влюбленных. Маша показала им язык и сказала тихонько:

– Дай и мне.

Алексей отдал ей прикуренную сигарету, прикурил другую. Выпустил в темноту струю дыма. По телу разливалась приятная истома, и теперь казалось, что все обязательно, стопудово будет хорошо, они победят, оставят всех с носом и сорвутся с чемоданом долларов в заграницу…

– Ты заметил, какое здесь странное небо? – негромко спросила она, поглаживая пальчиками его по груди.

– В смысле?

– Серое, как холстина. И ни облачка. За все дни – ни одного облачка, пустой, скучный кусок холстины над головой… Господи, я и не думала, что могу так соскучиться по простому сибирскому дождику…

Он легонько поцеловал ее в губы, сказал ободряюще:

– Будет тебе и дождик, и тропический ливень, и океан. Ничего, малыш, не бойся, прорвемся. С такими гарными хлопцами не пропадешь… Кстати, куда это сладкая парочка подевалась?

– Мало ли о чем мужчина с женщиной могут заговориться.

Карташ ее игривости, пришедшей на смену зарождающейся панике, не разделял. Если б они находились на территории охраняемого дома отдыха, да еще в своей стране, да вдобавок никому б они были не нужны и не интересны – вот тогда можно было бы предаваться исключительно неге и послелюбовным философствованиям. Емувдруг живо представился отряд десантников, пробирающихся по коридорам. Карташ встал и начал одеваться.

– Пойду прогуляюсь. Заодно осмотрюсь повнимательнее на сон грядущий. Собирайся, малыш, передислоцируемся в актовый зал.

– Я с тобой. Я боюсь одна.

– А если они вернутся без нас? Не найдут никого и тоже отправятся на поиски. Так и будем всю ночь разыскивать друг дружку… Нет уж, устраивайся в постельке алого бархата и жди меня.

– Побыстрее.

– Всенепременно.

При свете зажигалки Карташ проводил Машу в актовый зал, подождал, пока она устроится на импровизированном ложе. Господа офицеры, поручик Ржевский придумал каламбур: постель на сцене – постельная сцена. Ха-ха-ха… И вышел в темный коридор.

Прислушался. Тишина, темнота. Осторожно двинулся по коридору мимо дверей и стендов, освещая себе путь зажигалкой. Под ногами шуршал какой-то мусор, поскрипывали осколки стекла. Звуки разносились, казалось, по всему зданию… Ну и куда, позвольте спросить, наши орелики запропастились? Беглый зэк, блин, и дочка телохранителя местного папика… Хотя, с другой стороны глядючи, надо быть объективными: спарка «старлей ВВ – дочь начальника зоны» тоже из похожей оперы, скорее не оперы, а мексиканского телесериала с отечественным душком, так что удивляться не…

Отчетливый шорох из-за приоткрытой двери в какой-то кабинет! Спина Карташа мигом покрылась липким потом. Мигом представился какой-нибудь монстр, притаившийся, изготовившийся к броску, целящийся острыми зубками в горло… Алексей бесшумно нашарил рукоять заткнутого за пояс «Глока», сглотнул густую слюну. Сделал осторожный шажок к двери…

– Показалось тебе, никого там нет, – донесся с той стороны спокойный шепот Гриневского, и Алексей едва не выматерился вслух. Шаги удалились, что-то скрипнуло, принимая человеческий вес. – И что дальше?

– А через неделю приходит письмо оттуда,– негромко продолжала Джумагуль. – Погиб, пишут, ваш муж как настоящий мужчина. Так я и стала вдовой. А отношение к женщине без мужчины в моем роду очень… непростое…

– Сколько же тебе лет? – помолчав, спросил Гриневский.

– Шестнадцать.

– А когда ты вышла замуж?

– В четырнадцать.

Пауза.

– Ну и порядочки у вас…

– У нас женщина не должна быть без мужчины. Женщина без мужчины это все равно как… как одежда без человека. Валяется брошенная в углу, холодная, и никого не может согреть, когда холодно. Но если ее надеть, она…

– Джумми, ты что… Постой…

Невнятный шорох.

– Я вижу, что мояодежда придется тебе впору, воин. Я видела, как ты сражался там, в ауле, и я могу согреть тебя. Я же вижу, что у тебя душа замерзла, ей нужно тепло, пока она не умерла от холода. Не бойся, в шестнадцать лет у нас женщины уже имеют по трое детей…

– А у нас… Перестань, что ты делаешь… О-ох…

Карташ на цыпочках отошел от двери и вернулся в актовый зал, качая головой, попутно размышляя о хитросплетениях судьбы. Ни к какому выводу не придя, он подхватил автомат и отправился нести первый караул.

Карташ проснулся от того, что его тормошили за плечо.

– Т-с-с, начальник, только тихо, я тебя прошу, не шуми, – наклонившись, прошептал… вернее будет сказать, прошелестел одними губами Гриневский.

Карташ поднялся, нащупав автомат еще раньше, чем откупорил глаза. Огляделся.

Спинки кресел, стены и потолок уже не утопали в густой ночной темноте, а были окрашены в неуловимо серый оттенок, – это в лишенные стекол и штор окна вливался рассвет. Маша и Джумагуль спали рядом, на деревянном настиле сцены, подложив под себя для мягкости пачки старых газет. Они спали, накрывшись бархатным занавесом, который бардовыми складками, кистями и затертым гербом СССР напоминал огромное знамя. Еще та картина маслом! Нарисуй такое художник в эпоху Политбюро и прочих судьбоносных пленумов и покажи народу, так ведь немедленно обзовут декадентом и сюрреалистом. Однако ж, судари мои, реальная жизнь порой закручивает сюжеты позамысловатее выдуманных.

(Карташ, сменившись на посту, выбрал себе местом для сна сдвинутые кресла. Выбрал, исходя из того соображения, чтоб отдыхающая смена располагалась не кучно, а вразброс. Если кто нежданный ворвется, придется ему распылять внимание, то есть терять время и внезапность.)

Оглядевшись, Карташ не заметил в окружающем тревожных признаков. И не слышно было ничего, окромя сопения на сцене да легкого шуршания за окном, свидетельствующего о поднявшемся ветре и ни о чем более. Но у Гриневского, видимо, имелись свои доводы и резоны.

– Накаркал ты, начальник, со своими вертухайскими сменами и повышенной бдительностью. Гости объявились.

Здравствуй, жопа, Новый год! Сонливость с Карташа слетела моментом, будто окатили холодной водой из вместительного ушата.

– В здании? – быстро спросил Алексей.

– На улице.

– На улице… Ну, это еще ничего. Город-то большой.

– Город-то большой, – согласился Гриневский. – Только народ к нам пожаловал, похоже, очень серьезный. Буркалами зыркают по сторонам, что твои радары. И суровые все, как дубаки на разводе. Короче, жареным потянуло, начальник.

– Уголовники? – быстро спросил Алексей. – Или эти, ханджаровские, догоняют?

– Какие уголовники, какой Ханджар! Я ж их проезд наблюдал из окошечка. Небольшой караван на верблюдах, навьюченных мешками… Не, тут другое. Если в этих мешках сушеный укроп или партия мягких игрушек, то можешь звать меня отныне не Таксистом, не Гриней, а Винни-Пухом или Старым Буратиной. Эти мешочки шлепали верблюдов по бокам несильно, подлетали при движении. Значит, внутри не оружие и не партия золотых кирпичей, а что-то легонькое. Что как не наркота! А касаемо людишек я тебе скажу так, начальник: духи конкретные, только зеленых повязок не хватает для полных понтов. Вылитые ваххабиты и талибы на тропе войны. Правда, временно сменившие ту тропу на караванную.

Хотя Петр говорил много и эмоционально, однако умудрялся голос не повышать ни на децибел.

– Если это взаправду караван с наркотой и они нас обнаружат… Наши объяснения, что мы, мол, тут по своим делам проездом и дальше почапаем своей дорогой, про все забыв, не покатят. И впаяют они нам вышак без всяких прокуроров. Одна радость: мучить им нас вроде бы ни к чему.

– Чего-то это ты разболтался?

– Так это я от мандража, начальник. – Петр поежился. – Какая холодина у них тут по утрам! И это называется жаркий южный край!

Алексей пожал плечами.

– Да вроде бы не с чего пока мандражить. Они не знают про нас…

– Вот про то я и говорю! – перебил Гриневский. – Им узнать про нас ничего не стоит! Среди них наверняка есть следопыт типа твоего Чингачгука, Виннету и всех детей Инчучуна, только спец не по лесным, а по пустынным следам. Кажись, как раз на такого мне и довелось полюбоваться…

Петр замолк, к чему-то прислушиваясь. Но, наверное, ему просто что-то почудилось, вот и Карташ тоже ничего не услышал, и Гриневский продолжил:

– Один моджахед отстал от дружков, свесился с верблюда, всматриваясь в асфальт. Я тут же отпрянул от окна, ну как, думаю, хитрую башку поднимет и взглядом на меня попадет. Кто знает, что он там высмотрел, но таращился, что твой Мухтар на границу. Однако потом поехал дальше, своих догонять. Но если этот хрен чего всерьез заподозрил… а там и еще на какой-нибудь наш след наткнется, например, у колодца, то пиши пропало, начальник. Выследит, гнида. К лепилам не ходи, унюхает нас.

– Ну и нехай унюхает! Зачем мы им? Им о сохранности товара беспокоиться надо и о его скорейшей доставке, а не за незнакомцами гоняться, как гопникам каким-то. А если же примут нас за засаду, устроенную конкурентами… Тогда тем более ломанут! Ломанут отсюда со всей прыти, в надежде оторваться.

– Ломанут, говоришь? А ты в окошко выгляни, начальник. Давай, давай, выгляни!

Ну, раз так уговаривают… Карташ выглянул в окно.

Там было все то же, что и прежде, за исключением сущей малости: по улицам мела уже поземка, а форменная песчаная пурга начиналась. Не приходилось сомневаться: начиналась предсказанная Джумагуль песчаная буря. М-да, это крайне малорадостное обстоятельство, как говорится, меняет дело и переворачивает его на сто восемьдесят.

– Джумагуль сказала, что если такая дрянь зарядит, то на полдня, не меньше, – говорил за спиной Гриневский. – А то, бывает, и по несколько суток задувает.

Да-да, Алексей помнил, что говорила по этому поводу Джумагуль. Он не слишком верил тогда, что невеселый прогноз сбудется вообще, а тем более так скоро – ничто не предвещало резкой смены природных декораций с радужных на мрачные: чистое небо, тишина, покой. Но вот сбывается… И что это значит? А то, что туркменские бедуины, может, и не планировали сворачивать в Уч-Захмет, но, завидев первые признаки надвигающейся бури, надумали пересидеть ее в тихом месте. И если в этом месте случились посторонние, то пусть посторонние винят в этом свою несчастливую звезду под именем Невезуха. Как верно подметил Таксист, наркоперевозчики – народ серьезный, даже чересчур серьезный, который не любит всевозможных чужаков настолько сильно, что готов пожертвовать на них последние патроны, лишь бы обезопасить себя от реальных и гипотетических неприятностей.

– Не будут они неизвестно с кем торчать бок о бок, ничего не предпринимая, – сказал Гриневский, вторя мыслям Карташа. – Не тот груз. И они тебе не мирные туристы с палаткой, гитарой и питательной консервой «Завтрак туриста». Я тебе больше скажу, начальник. Даже если они еще не унюхали, что в городе кроме них кто-то есть, то все равно разведку проведут тщательную. Потому как слишком большие бабки на кону. И если они нас выследят, то сперва пристрелят, а уж потом станут ворочать трупы, с интересом вглядываясь в лица: «И кто это у нас тут мимо прогуливался такой красивый, но невезучий?»

– Будем жить по твоей вере в худшее, – сказал Карташ, отходя от окна. – Сколько их было?

– Восемь. Вооружены все, что характерно и ничуть не поразительно. Шесть карабинов, два автомата. Понятно, что не обижены и всякой мелочевкой вроде волын, вострых перышек и гранат. Короче, начальник, лучше бы нам с ними в войнушку не играть.

– В ауле вроде ж отмахались, – сказал Алексей неуверенно.

– Так те пацаны были, кроме этого с ножами в халате, а эти – волчары.

– Окромя одного доброго и уважаемого старичка.

– Вряд ли такой среди этих сыщется… Хотя… всяко может быть…

– Очень верно подмечено, в самую точку. Ладно, буди женщин, знакомь с новостями, готовь к маневрам на местности, а я прогуляюсь по периметру, осмотрюсь… Нет, ну что они все сползаются-то к нам, а? Ведь просто же проходу не дают!

– Только не засветись по-глупому, – сказал Гриневский.

– Ты лучше Джумагуль поучи такси водить.

Услышать и не быть услышанным – обычно эти две задачи неразрывно едины. А в пустом здании звуки разносятся хорошо-о. Прямо как над водой. Поэтому треба ступать мягонько, нежно, пушисто, аки снежный барс на охоте, и ухи держать востро… чему пример показывает все тот же барс.

Барс или не барс, но, бывало, шел тот же старлей Карташ ночной порой по зоне и жадно ловил каждый звук, потому как хотелось ему жить и дальше. А зэки, случалось, нет-нет да и нападали на служивых людей, охраняющих их уголовный покой. Или в карты проиграется зэк и в качестве долга потребуют от него замочить вертухая, или от марафета и чифиря мозга за мозгу заскочит, или уж совсем невообразимые причины толкнут сидельца броситься с заточкой на офицера, прапора или солдата. Так что расслабляться зона не давала. «Выходит, полезными навыками оброс ты на службе», – усмехнулся про себя Карташ.

Алексей дошел до конца коридора, в который выходил актовый зал, выглянул на лестницу. Постоял, прислушиваясь. Вернее, вслушиваясь. Все больше и больше разгонявшийся ветер нарушал былой погребальный покой Дворца культуры: под его порывами скрипели какие-то деревянные части Дворца, шуршала бумага, летая по лестничным ступеням, что-то ритмично позвякивало. Но человеческие шаги, буде такие раздадутся на этом фоне, он расслышит, не извольте сомневаться. Если, конечно, к ним не пожалует ниндзя, владеющий искусством перемещаться бесшумно. Тогда худо. Но пока ни ниндзь, ни иных незваных и недорогих гостей не слышалось.

В торце коридора имелся выход на балкон, опоясывающий весь четвертый этаж. По балкону так и хотелось пустить часового-вышкаря с биноклем, чтоб наматывал круги, внимательно оглядывая дальние и ближние подступы. Но откуда его, заразу, возьмешь, а в придачу еще и бинокль? И пришлось старшему лейтенанту ВВ тов. Карташу самолично исполнять караульную работу, да еще обходясь без оптики, пользуясь лишь природным зрением.

Выполняя завет гражданина Гриневского «не светиться по-глупому», Алексей не разгуливал по балкону, заложивши руки за спину, посвистывая и сплевывая с верхотуры. Он поступал по-другому: вскальзывал из коридора на каменный балконный пол, приседал, разглядывал дальние подступы сквозь щели между пузатыми, похожими на каменные кувшины столбцами перил, потом быстро вставал, перегибался через широкий верх балконной ограды, быстро оглядывал ближайшие подступы к зданию и вновь выскальзывал в коридор. И коридором добирался до следующей балконной двери.

А горизонт тонул в сером цвете. Эта серая, похожая на дым субстанция неумолимо надвигалась на город, и то в одном, то в другом месте внутри нее внезапно рождались бурления и вихри, будто кто-то взбаламучивал эту серую массу невидимой ложкой. Город, затерянный в Каракумах, постепенно окрашивался в серые тона, но пока песок и пыль лишь стелились по асфальту, не поднимаясь выше. Однако при наблюдении отсюда, с высоты, за надвижением стихии, становилось ясно, что спустя …дцать минут песчаная буря в городе таки разразится в полную мощь, она неизбежна, основные ее силы уже на подходе.

Замеченные Гриневским бедуины направились, разумеется, к колодцу. А вот куда их потом понесет на отдых – это вопрос, прямо скажем, дискуссионный. Если они нередко проезжают через Уч-Захмет, то, возможно, уже подыскали себе уютное гнездышко, где припасли все, что может понадобиться усталому наркоперевозчику. Забьются туда и просидят, как мыши в норе, ко всеобщему удовольствию. Если они здесь в первый раз, то не пойдут ли они – чего бы совсем не хотелось – путем рассуждений некоего старлея насчет городских высоток и необходимости закрепиться именно там?

Поэтому Карташ не только и не столько надумал поглядеть с дворцового балкона, не бежит ли кто сюда, пригнувшись, не бредут ли в сторону ДК напившиеся верблюды, понукаемые наркокурьерами. Карташу еще необходимо было присмотреть пути возможного отступления. Отступления, заметьте, а не бегства. Понимающему человеку не надо объяснять разницу между тактическим маневром и обыкновенной паникой.

Алексей перегнулся в очередной раз через перила – ветер трепал волосы и надувал камуфляжную куртку.

Сейчас как раз под ним находился вход в ДК. Взглянул на него, пробежал взглядом от одного угла ДК до другого, по аттракционам и прилегающей улице. Он уже собрался было повернуться спиной к балконной ограде и двинуть себе восвояси, но… задержался. Что-то заставило его задержаться.

Неспроста, ну неспроста же вдруг появилась эта зудящая тревога. Вот взяло и вошло в него, как заноза в палец, неосознанное беспокойство. Нет, чему-чему, а чутью надо, братцы, всецело доверять, потому как не мы с вами его придумали, оно нам досталось от предков, цивилизации не ведавших и полагавшихся исключительно на инстинкты, и если б не эти их инстинкты, то вымерли бы они по примеру динозавров сотни тысяч лет назад, и нам с вами не о чем было бы сейчас говорить. Вернее, некому было бы. Так что негоже нам глядеть свысока на то, что лежит в наших подкорках, лежит глубоко на дне, под пластами нашего такого развитого разума. Ведь звери мы, господа, все еще звери, и слава богу, что это так.

Алексей попытался сосредоточиться и осознать, что же его зацепило. А зудит, ой зудит беспокойство…

Он не торопился вновь высовываться, мало ли что. Например, краем глаза он поймал блик оптического прицела, не ухватилэто сознанием, а от снайперской пули его уберегло лишь то, что вовремя убрал голову за ограду… Хотя вроде бы не бликовало ничего. Тогда, что же?

И он вдруг понял. Ну конечно!

Дверь! Он, Алексей Карташ, заходил вчера в здание последним, больше никто из них ДК не покидал. И он плотно закрыл за собой тяжелые двери, расчистив ногой мешавшие навалы песка. Сейчас же на этих горках песка явственно просматривалось небольшое углубление прямоугольной формы – след отходивший от косяка двери. Такойслед при песчаной поземке, что вовсю метет по городу, может продержаться совсем недолгое время. Какие-то минуты. Значит, кто-то только что вошел и прикрыл за собой дверь…

Хотя, опять же, мало ли кто может шляться. Может быть, в городе остались жители. Но, как он сам же и сказал давеча Гриневскому, будем жить по вере в худшее. Значит, будем считать, что некто, к кому не стоит выходить с распростертыми объятьями, проник в ДК. Где сейчас и пребывает.

Карташ выскользнул с балкона в коридор и, стараясь ступать тише барса, но вместе с тем и не медлить, вернулся в актовый зал.

Гриневский справился с порученным делом – женщины его стараниями проснулись, судя по их сосредоточенным лицам вполне прониклись ситуацией, вроде не собирались паниковать и, главное, были полностью обуты-одеты-застегнуты, так что можно уходить. Карташ запрыгнул к ним на сцену.

– Похоже, гости в доме. Поэтому быстро исчезаем с открытых мест, заляжем вроде как в засаде – я тут присмотрел подходящее местечко – и будем оттуда глядеть, любуясь, кто нарушает наше счастье.

– И что потом? – спросила Маша.

– Потом по ситуации.

Карташ отвел их всех недалеко, в глубь сцены. Женщин он определил за положенный на бок шкаф, на котором вдобавок ко всему стояла дюралевая тумба. С этой позиции они смогут в случае чего быстро добежать до второго, закулисного выхода из зала в коридор. Гриневского он оставил, если смотреть из зала, с левого края. Таксист залег за стопкой панелей из ДСП, в случае надобности он прикроет отход женской половины отряда. Себе Карташ подобрал место с правого края, возле ступеней, ведущих в зал. Он укрылся за нагромождением ломаных кресел. Отсюда он видел вход в актовый зал и при необходимости мог, соскочив вниз, маневрировать, укрываясь за креслами. Вот такая вышла диспозиция. Оставалось ждать.

– А если никого, сколько будем терпеливо дожидаться? – спросил Гриневский.

– Не беги ты впереди паровоза, – поморщился Карташ. – Разберемся. Все, тишина в отсеках.

Поворочавшись, затихли. И актовый зал погрузился в то состояние, к которому привык за последние годы – в состояние спячки. Лишь усиливающийся ветер нарушал сей мертвый штиль своими проказами: раскачивал какие-то скрипучие деревяшки, катал по коридору, судя по звуку, пластиковую бутыль. Где-то вдалеке лязгало железо, может быть, в мертвом луна-парке подталкиваемые порывами ветра крылатые качели начинали свой разбег.

Карташу казалось, что он слышит дыхание людей, с которыми его разделяло несколько метров. А когда кто-либо ворочался, звякал ремнем или шуршал одеждой по полу, казалось, громы грохочут в актовом зале, выдавая засаду с головой. Иллюзия, конечно, обманка обостренного до предела слуха – хоть разумом он понимал это, однако нестерпимо хотелось по-командирски цыкнуть, чтоб окаменели, чтоб, сжав зубы, превратились в статуи, в саму неподвижность.

Текли минуты, и ничего не происходило. В общем-то, оно и хорошо. Хотя совсем хорошо будет, когда оттикает этак с полчасика, а то и с часик, и никто к ним не забредет на огонек. Вот тогда можно будет…

Ага!

Закрытая дверь актового зала медленно отъехала от косяка. И в зал скользнул человек.

А ведь не слышно было шагов по коридору, не хрустел коридорный мусор под подошвами, чего уж там, умел ходить этот ниндзя хренов. Хотя на японца гостюшка дорогой никак не тянул. А тянул он, прав Гриневский, на вылитого душмана. Грязно-белого балахонистого вида одеяние, серые шаровары, коричневый матерчатый пояс, небольшая чалма и ботинки штатовского армейского образца. Человек застыл, оглядываясь. Он держал у живота старый добрый АКМ-47. Конечно, оружие, прямо скажем, устаревшее, человек при наркоделах мог бы обзавестись чем-то посовременней. Однако сей казус вполне объясним: этот автомат никогда не подводил своего владельца, владелец сроссяс ним как с продолжением рук. Понятно, АКМ пристрелян лучше некуда, и вообще, если за «калашом» следить, то он может прослужить верой и правдой чуть ли не вечность.

От незнакомца прямо-таки разило опасностью. Откуда-то враз пришло понимание, что этот дух ничем другим в своей жизни не занимался кроме войны, что автомат для него все равно что для вас шариковая ручка или наручные часы, или с чем вы там не расстаетесь целыми днями.

Карташ сознавал, что разглядеть его за грудой ломаных кресел с расстояния в двадцать метров под силу разве каким-нибудь орлам да коршунам, но ощущал себя не просто неуютно – погано донельзя он себя ощущал, словно лежал под бомбежкой. Рефлекторно он еще сильнее вжался в пол. Подумалось вдруг: «Вот сейчас самое время чихнуть или кашлянуть». И конечно, как в таких случаях обычно и бывает, стоило подумать, и тут же в ноздре защекотало.

Чтобы отвлечь себя от этой ерунды с чихом, Карташ скосил глаза и увидел, как Гриневский аккуратно и медленно вытер ладонь о штаны, потом положил ее на автоматное цевье, потом его рука скользнула к защитной скобе, огладила ее, палец лег на спусковой крючок…

Наверное, то самое звериное чутье, о котором Алексей сегодня уже вспоминал, у людей, занимающихся перевозкой наркоты, обострено, как у матерых волков. Еще бы ему не обостриться, когда постоянно живешь на грани и ходишь по краю.

Как только Таксист дотронулся до спускового крючка, продолжавший озираться дух резко вскинул «калашников» и полоснул очередью по тому месту, где прятался Петр. Едва начав стрелять, азиат уже падал. Упав, перекатился под защиту кресел и затаился.

Пули вспороли верхние ДСП в стопке, другие прошли поверх плит и покрыли темными отметинами дальнюю стену и потолок, но Гриневского, сразу же вжавшегося в пол, ни одна не задела. Петр, стоило только прекратиться обстрелу его укрытия, одной рукой поднял над головой и над плитами автомат и выдал несколько неприцельных коротких очередей по рядам кресел.

Но Алексея в этот момент уже не было на сцене. Пригнувшись, он пробрался вдоль стены, скользнул по спуску вниз и на последней ступени замер, прильнув к краю сцены. Карташ не стал кричать Таксисту: «Не давай ему высунуться!», – надеясь, что бывший вертолетчик и сам понимает, что ему делать.

Пока Гриневский делал все правильно: чуть сместился, уйдя под защиту непонятного деревянного бруса, и снова начал палить по залу, патронов не жалея – и правильно, что не жалея, молодцом. Под прикрытием его огня Карташ рывком одолел пять метров открытого пространства между сценой и первым рядом.

Алексей надеялся, что его маневр остался незамеченным. Иначе худо. Иначе тяжеленько будет снять этого душманского ниндзю. Карташ осторожненько прошел на корточках чуть вперед и между третьим и четвертым рядом и залег на полу. Устроился в классической позиции «стрельба лежа», положив автоматный ствол на поперечину кресельной ножки. Он надумал прибегнуть к снайперской стратегии. Все просто: ждать, пока покажется враг, и мягко потянуть спусковой крючок. Если умнее и ловчее окажется тот, на кого ты ставишь засаду, то траурный марш сыграют в твою честь.

Наконец Карташ его увидел. Тот по-пластунски, с поразительной, с какой-то зачаровывающей ловкостью полз вдоль кресельных рядов, так же, наверное, ползал он и по горам, от камня к камню, подбираясь к врагу, которому потом одним движением руки перерезал горло. Алексей лежал и ждал, когда дух поравняется с ним. И наконец тот поравнялся.

Алексей держал палец на спуске, внутренне собравшись, отогнав мысли о том, насколько все осложнится, если он промахнется.

А за мгновение до выстрела дух этим своим невыносимо звериным чутьем почуял опасность.

Карташ будто в замедленной киносъемке увидел поворачивающееся к нему лицо. Смуглое лицо с тяжелыми скулами и волосатыми ноздрями. Они встретились взглядами. По лицу азиата пробежала короткая судорога – такая судорога, наверное, заставляет оскалиться зверя, загнанного в ловушку. Вот в этот момент Алексей и втопил спусковой крючок.

Душман увернулся бы, будь он на ногах. Но лежа уворачиваться сложнее. И все же он почти увернулся, немыслимым образом изогнувшись и выбросив перед собой автомат в попытке поставить хоть какой-то заслон разящему свинцу. Почти…

Но почти не считается.

Алексей расстрелял полный рожок.

Все было кончено. Карташ добрался до убитого, протискиваясь между креслами. Не испытывая никаких особенных эмоций – видимо, перегорели все эмоции во время короткого боя, – обыскал покойника. Забрал автомат, запасные рожки, достал из карманов куртки (или как эта хламида обзывается?) две гранаты Ф-1 с вывинченными запалами, нашарил в карманах и запалы. Обнаружил и небольшую рацию. Подумав, сунул ее себе в карман.

Подошел Гриневский.

– Все кончено, – сказал ему Карташ. – Пошли к женщинам.

– А вдруг он не один?

– Другие бы уже объявились.

Они поднялись на сцену. Напуганной выглядела не только Маша, но даже Джумагуль. Однако успокаивать, говорить, что все обойдется, Алексей посчитал занятием бессмысленным. Лучше говорить честно и по делу.

– Ну вот и напоролись, – коротко, со злостью выдохнув, сказал Карташ. – Если б стекла были целы, еще можно было бы надеяться, что его дружки выстрелов не услышат. А так… – Алексей махнул рукой. – Ладно, как выпало, так выпало, уже не переиграть. Придется воевать. Делаем вот что. Через парадную лестницу уходить нельзя, чего доброго сойдемся с абреками лоб в лоб, а это было бы некстати. Поэтому уходим по пожарной лестнице – есть на нее выход с третьего этажа. Пожарка идет по стене, противоположной фасаду. Оттуда переулком – к раскуроченному универмагу. Там удобно прятаться, много всякого хлама, есть где зашхериться. Да и сам черт ногу сломит, пока кого-нибудь отыщет среди того мусора. Вот там Маша с Джумагуль схоронятся до нашего возвращения. А мы с Петром…

– Я с тобой! Я не собираюсь отлеживаться, хватит, под тем столом в ауле належалась! – сдвинув брови, воинственно заявила Маша. Да еще потрясла автоматом. Ни дать ни взять, амазонка на охоте за мужскими скальпами, бляха-муха. А а глазах-то бултыхается самый неподдельный страх.

– Значит так, мамзель Мария, – Карташ говорил медленно, но веско, чтобы смысл сообщения дошел до печенок, дошел быстро и качественно. – Запомни и передай другим – на войне командир всегда один. Иначе не было, не бывает и не может быть.

– И это ты? – с вызовом уточнила Маша.

– И это я. Кто-то оспаривает?

Неожиданно на помощь Карташу пришел Гриневский:

– Начальник дело говорит. Вот когда сядем в машину, я буду главным. Про вертолет вообще молчу, там только кто вякнет мне под руку или полезет с советами, закатаю в лоб, невзирая на чины и половые различия. Если угодим в здешнюю крытку, тьфу-тьфу, – Таксист, нисколько не рисуясь, трижды сплюнул через плечо и постучал по дереву, а именно по панели ДСП, – тогда придется вам меня слушаться, как отца родного, а в боях местного значения гражданин начальник рюхает не в пример лучше нашего. Его этому учили.

Будь у нее иголки, Маша ощетинилась бы, подобно ежу. Она взглянула на Джумагуль в поисках поддержки. Но таковой не нашла. Туркменка молчала, и весь ее вид показывал, что она готова выполнить любое приказание командира. Не составляло труда догадаться, что Машу распирает желание высказаться на тему покорности восточных женщин, которые позволили взять над собой власть мужчинам, разрешают тем делать с ними что вздумается, и в таком духе. Но Маша сдержалась. Сообразила, что оказалась в подавляющем меньшинстве, и сдалась. Но не показывать же, в самом-то деле, что она сдалась!

– И что ты там придумал? – дочь Топтунова вложила в свой вопрос весь сарказм, который только можно было впихнуть в эти пять слов. Легко угадывался подтекст вопроса – дескать, разве может мужчина придумать что-нибудь толковое.

Карташ, мысленно сосчитав до десяти, сказал:

– Я и Петр убедим душманский отряд, что мы в спешном порядке, испугавшись мести за содеянное, убрались из города. Потом вернемся окольными путями, присо-единимся к вам, пересидим бурю, дождемся, когда наши друзья отвалят, и отвалим сами.

– И как ты намерен убедить их?

– Некогда, товарищ женщина, расписывать по пунктам, совсем некогда. Все, хватаем оружие и на выход…

Глава 8

Накрытые афганцем

Четырнадцатое арп-арслана 200* года, 9.14

Песчаная буря набрала силу. Окружающее потонуло в серой круговерти. Предметы потеряли четкость очертаний, а уж про то, насколько вообще ухудшилась видимость, и говорить нечего.

Всем человеческим категориям такая погодка, мягко говоря, не в радость. Всем… кроме одной-единственной. Оченно немногочисленной категории и до крайности не любящей себя афишировать. Специально под этих людей можно переделать знакомую всем пословицу: «В такую погоду хороший хозяин собаку из дому не выгонит, а хороший диверсант обязательно отправится на задание».

Под погоду можно и нужно подстраивать тактику. Скажем, под нынешние метеоусловия так и просится тактика диверсионной войны. Раз просится – надо дать ход.

– Ты не ошибся, их было восемь человек? – тихо спросил Карташ.

Он и Гриневский лежали метрах в двадцати от входа в ДК на загаженном полу ларька, в котором в давнишние времена продавали всякие там соки-воды. Предварительно выбили прикладами доски в стенке ларька и теперь наблюдали сквозь щели, как сквозь амбразуры, за крыльцом Дворца культуры.

– Пересчитал всех, кого видел. Если кто раньше проскакал или сильно поотстал, то извини, начальник, я не в ответе.

– Да вроде не к чему им отставать и вырываться. Ладно, исходим из цифры восемь.

– Послушай, начальник, если все остальные такие же ловкачи, как этот, которого ты в клубе замочил…

– Не дрейфь. Их уже семеро, забыл? Разумеется, кто-то остался стеречь товар. Полагаю, двое-трое. Не такой уж безнадежный расклад.

– Может, переиграем? Вернемся к первому варианту?

– А если вмешается поганыйслучай? – Алексей повернул голову и внимательно взглянул в глаза напарнику.

Понимающему человеку не надо объяснять, что к поганомуслучаю следует относиться со всем решпектом и опаской. Гриневскому, бывшему вертолетчику, должны быть известны примеры того, как глупая случайность сводит на нет тщательно продуманные планы. Какой-нибудь камень, попавший под колесо, некстати прихвативший живот, не вовремя растявкавшаяся собака…

Первый вариант, упомянутый Таксистом, предусматривал в общем-то те самые действия, общий набросок которых Карташ сделал для женщин. Если б можно было покинуть город, выбравшись из ДК, они бы так и поступили. Но буря может затянуться не на час, не на два и даже не на день. И что прикажете делать в пустыне? Куда идти? А если не идти, то что тогда? Зарыться в песок? Поэтому вполне разумным представлялось создать видимость того, что они улизнули из города. Для этого всего и требовалось – отходить, постреливая в белый свет как в копеечку, но в доподлинный бой, однако ж, не ввязываться… Но кто поручится, что на женщин не наткнутся случайно? Допустим, кто-то из душманов окажется уж очень умным, как двадцать холмсов, и, применив дедукцию, раскусит их замысел, после чего душманы устроят тщательный, целенаправленный поиск. Или они с Гриневским, возвращаясь, в Уч-Захмет, по законам поганогослучая напорются в песчаных сумерках на блуждающих наркобедуинов.

И еще – вода. Если буря продлится слишком долго, их фляги опустеют, и тогда, хочешь не хочешь, придется посещать колодец или, иными словами, лезть в пасть тигру. Потому что наркоперевозчики наверняка обосновались поблизости от колодца. В этом случае боестолкновение неизбежно, а шансов на победу – мизерно мало.

«Славная» погода после того, как они отвели женщин в бывший универмаг, привела Алексея к мысли рискнуть. Пока душманы не сориентировались и не подготовились как следует к бою в условиях песчаной бури, у них, у атакующей стороны, на руках имеются кое-какие козыри. Почему бы не попытаться их разыграть?

В ДК прогромыхала очередь. Кто-то полоснул из автомата. Может быть, приняли за людей ту самую скульптуру в фойе – работника и работницу, вырезанных из древесного корня. У духов нервишки-то, выходит, тоже не железные. Итак, противник уже внутри здания. Как говорится, что и следовало доказать.

– Вот и наши аладдины… – выдохнул Таксист.

– Думаю, господа уже побывали в актовом зале, – сказал Карташ, – полюбовались на наших рук дело. Сейчас должны объявиться на выходе.

Ага! Вот и они. Сквозь завесу несущегося по городу песка пополам с пылью Алексей разглядел на ступенях крыльца три размытых силуэта.

– Начинаем, – сказал Карташ.

– Ну, тады я пошел, начальник, – и Таксист стал пятиться, выбираясь из ларька.

Алексей оглянулся ему во след и увидел, как Гриневский вскальзывает в бурю и тут же теряет четкость очертаний, словно его быстро-быстро заштриховывают серым. Таксист сместился вбок и, скрывшись за стеной ларька, перестал быть виден Карташу.

Когда недалеко от ларька прострекотала очередь, Алексей не встрепенулся – так и положено по плану. Стрелял Гриневский. В его задачу не входило обязательно попасть в кого-нибудь на крыльце, но ежели зацепит…

Неужели попал? Нет, ты посмотри, определенно попал! Одно из пятен, замещающих в этой песчаной свистопляске человека, словно бы сдулось и осталось на месте, то есть на крыльце, в то время как остальные двое метнулись в стороны и пропали из поля видимости.

Как сказали бы воины из далекого прошлого, сегодня бог сражается на нашей стороне. Эх, если б одновременно полоснуть двумя очередями, то из двух стволов можно было бы попробовать положить всю тройку… ну, всю не всю, а еще одного – это было бы вполне осуществимо. Однако духи, следует полагать, умеют отличать стволы по голосам, а до поры до времени не надо, чтобы они распыляли свое драгоценное внимание, уделяя его толику и некоему номеру второму, под которым выступал в этой тактической схеме товарищ Карташ.

Они с Таксистом разыгрывали классическую «вилку»: один отвлекает на себя, другой заходит в тыл.

Гриневский с другого места послал еще одну короткую очередь. Послал наугад, примерно в сторону крыльца. Потом еще одну очередь, опять с нового места. Он отходил заранее согласованным маршрутом. Купятся ли духи, станут ли преследовать?

Должны. Ничего другого им не остается. Они уверены, что происходит вполне понятная и объяснимая вещь: на них напали с целью завладеть дорогостоящим товаром и лишь по чистой случайности засаду удалось обнаружить, за что благодарить следует Аллаха и павшего во Дворце культуры воина ислама. Значит, духи не сомневаются и в том, что неизвестные злыдни пойдут до конца. Получается нормальная война, только очень локальная. А раз так – для духов смертеподобно сбиваться всем в одном месте и держать круговую оборону. В хорошую погоду это еще куда ни шло, но в такую, когда подойти могут откуда угодно и элементарно забросать гранатами… проще самим застрелиться. Значит, им просто необходимо отодвигать боевые действия от базового лагеря.

Автомат Таксиста прозвучал уже совсем тихо. Наверное, Гриня добрался до парка аттракционов, пора бы уж. А душманские автоматы пока молчат, но это неудивительно – чего им лупить почем зря, они станут патроны беречь, расходовать их только по верной цели. И скоро им такая возможность предоставится.

Что же, пора вступать в дело диверсанту номер два.

Покинув будку, Алексей тут же ощутил все прелести разошедшейся не на шутку бури. Мельчайшая песчаная дробь секла лицо гораздо больнее жесткого снега, который швыряют в морду февральские метели. Ветер не сбивал с ног, но препятствовал изо всех сил. Малейшие складки одежды нещадно парашютили. Однако куда там этим неприятностям до главной, основной и самой невыносимой – песок забивал глаза. Полцарства сейчас отдал бы не за коня, а за мотоциклетные или горнолыжные очки… да хоть за маску аквалангиста.

На миг охватило отчаянье – много тут навоюешь! Да еще против этих уродов, привычных к местным погодам! Но Алексей быстро подавил в самом себе панические настроения. Задавил самовнушением: переигрывать поздно, ты не человек, ты – автомат, самонаводящаяся приставка к оружию, забыть обо всем кроме боевой задачи и все такое прочее…

Ага! Наконец-то подали голос душманские стволы. Сие должно у нас означать вот что: Гриня занял заранее обговоренную позицию и дал себя обнаружить; в общем, все как условились. Теперь будем поторапливаться. Поторапливаться, а не спешить. Разница очевидная и преогромнейшая. Как говорится, поспешишь – врагу удружишь. Равно как удружишь ему, попусту разбазаривая время.

Следуя этому золотому правилу, Алексей скрупулезно прокачивал каждую следующую перебежку и не затягивал с ее претворением в жизнь.

Сейчас справа показалось большое темное пятно – чаша фонтана, в которой, кстати говоря, после сегодняшнего веселья песочку прибавится. Слева тянулась полоса, похожая на стенку. Только никакая это не стенка, это кусты. Двигаясь вдоль них, он выйдет аккурат к улице, перебежит под прямым углом и окажется точно у будочки с уцелевшей табличкой «Касса». Очень хорошо. Вперед.

А у них там в луна-парке разгоралась нешуточная перестрелка. Ну, с Гриней ясно, он щедро расходует патроны, надеясь на своевременную подмогу. Духи же, скорее всего, разошлись, почувствовав, что вот-вот – и им удастся дожать упорного врага.

Гранаты: вот главная опасность для Таксиста. Он засел на карусели, там есть за чем укрыться, есть куда перебежать. Если Таксист после каждой стрелковой серии будет менять позицию с учетом того, что могут швырнуть гранату – глядишь, все и обойдется. Алексей же еще надеялся на следующее обстоятельство: духам, конечно, страшно как охота взять противника живым, пусть и раненым-перераненым, им его все равно не лечить. Им лишь нужно скоренько выпотрошить его на сведенья – кто послал, как вышли, сколько человек в группе и где остальные. Поэтому станут до последнего тянуть с таким радикальным средством как гранаты.

Опа! Перебежав улицу, Алексей упал и прижался плечом к будке «Касса». Глаза слезились, чуть ли не как после «Черемухи». Песок попал и в рот, уже скрипел на зубах.

Карташ вслушался в перестрелку. Так. Один духовский автомат плюется свинцом справа, второй стрекочет слева, где-то у качелей, у тех, что в форме лодочек-дирижаблей. Правый дух постоянно перемещается, левый пока остается на месте. Ну ясно, обходят с двух сторон, чтобы не дать улизнуть. К левому!

Пригнувшись, Карташ заскользил в ту сторону. И со всего маху налетел на невысокую оградку, за которой в годы оны торчали родители и волновались за своих чадушек, резвящихся на качелях. Ограда, от старости накренившаяся, больно въехала остриями прутьев Алексею по самому чувствительному для мужика месту. Твою мать! Поди разгляди прутья в таком ералаше песка и пыли. Он не без труда удержал в себе рвущийся наружу вопль и присел, закусив губу.

Скупая автоматная очередь протрещала совсем близко. А-а, вот он, голубь сизокрылый! Залег под нижней люлькой-«дирижаблем».

Алексей бесшумно переместился левее, перешагнул ограду там, где она почти лежала, продвинулся вперед на несколько шагов и опустился на землю, укрывшись за шиной, которую раньше, по всему видать, использовали в качестве клумбы.

Карташ мог снять противника в любой момент. Одна беда – ствол без глушителя. И стрельбой выдаст он себя второму духу с головой. А вот ежели экспроприированным в «мерседесе» ножичком…

Соблазн был велик. И Алексей не устоял.

Автомат он оставил у шины, опасаясь, что тот может предательски брякнуть, выдернул клинок из ножен. И пополз по-пластунски, сунув нож в зубы. Никакой дешевой киношной рисовки, господа! Будешь доставать нож за спиной часового – можешь запросто выдать себя лишним звуком, оставишь нож в руке – случайно скребанешь им по песку или камню, и выйдет опять все тот же лишний звук.

Он полз и без конца прокручивал, как пленку с полюбившейся песней, одно из полевых занятий, на которые их гоняли в училище. Тогда особо вумные курсанты спрашивали у сержанта-десантника, проводившего, как сейчас бы выразились, мастер-класс по рукопашной: зачем, мол, вэвэшникам навыки ножевого боя, приемы снятия часовых и прочие фронтовые премудрости? На что сержант-хохол отвечал: «Краина скаже – зараз зминышь дротву на окопы. Ось и зрозумий науку, щоб не помэрты». А вишь ты, пригодилось учение.

Два метра. Метр. Он видел перед собой жилетку, из которой торчат белые рукава, чалму с замотанным вокруг лица хлястиком, подсумок на поясе. Остается полшага. Остается подняться на ноги, метнуться, завести левую руку под подбородок и резко, надавливая как можно сильнее, чиркнуть остро отточенным лезвием по оголенной шее слева направо.

Теорию он помнил. Но вот резать людей, нападая из-за спины, ему до этого не приходилось. А значит, он еще не сломал некий барьер в сознании… Да, все понятно – перед тобой враг, вражина, безжалостный противник, который, окажись на твоем месте, зарежет тебя, как барана, недрожащей рукой, зарежет, не испытывая не то что сильных эмоций, а вообще никаких не испытывая. Все понятно, но… барьер пока не сломан.

А ломать надо.

Алексей поднялся на ноги. И… всего лишь на мгновение застыл, заколебалсяперед следующим своим шагом – разумом понимая, что задерживаться никак нельзя, но то, что его задержало, было сильнее разума.

И расплата пришла немедленно.

Дух обернулся. Автоматный ствол тоже стал разворачиваться, готовый полыхнуть огнем.

И вот только тогда Карташ прыгнул, на лету отбрасывая нож. Зачем, почему он это делает – ответы искать бесполезно и ненужно. Просто в работу включились другие рефлексы, те, на которые он привык полагаться.

Он обрушился на духа, хватаясь за ствол автомата и отводя его в сторону. Завязалась борьба на земле. Оба не отпускали автомат, тянули его на себя и выворачивали. При этом катались по земле – то один окажется сверху, то другой. Карташ дотянулся свободной рукой до лица противника и вонзил пальцы в горящие по-над повязкой глаза. «Эге-ге, старлей ВВ, старлей ВВ, а приемчики-то у тебя зэковские», – его еще хватило и на иронию. Но довести прием до ума не получилось.

Левая рука духа скользнула вниз. Алексей вмиг сообразил, чем это чревато, успел отпрянуть, отбросить свою руку от лица духа и перехватить за запястье руку вражью, сжимавшую нож, в опасной близости от живота. Они еще раз перекатились по земле, дух оказался сверху, и лезвие заплясало у Карташа перед глазами.

Схватка приняла характер тех самых качелей, под которыми проходила: то Алексей отодвинет от себя нож, то дух снова его приблизит, стремясь продавить защиту и вогнать лезвие в плоть врага. Мышцы звенели от напряжения, а пальцы наоборот – деревенели.

Борьба борьбой, а взгляд отстраненно фиксировал все то, что происходит вокруг. По какой-то прихоти случая Карташ сквозь песчаную завесу разглядел карусельную деревянную лошадку невдалеке, из которой пули выбивали щепу.

А спустя какие-то секунды на карусели прогромыхал гранатный взрыв – и до борющихся взрывной волной донесло труху, щепу, шелуху старой краски. Карташ не гадал, что там с Таксистом. Не до гаданий – самому бы выкрутиться.

Алексей медленно, но неуклонно освобождал правую ногу, потом выбросил ее вверх, сковал врага захватом, и завалил духа на бок. Лезвие рыскнуло вбок, клинок на мгновение повернулся острием к груди противника – Алексей поймалэтот миг, извернулся и надавил на нож всей массой тела…

И – сперва он ощутил под собой податливость, потом словно ток пробежал между ним и тем, в кого вонзился нож… А потом Карташ увидел лицо своего врага, закаменевшее и… неуловимо успокоенное

Алексей поднял автомат (еще один столь любимый духами «калаш», немудрено, что здешний народ отдает предпочтение «калашникову» – грязь, а главное песок «калашу» не страшен, эту машинку сложно вывести из строя, оттого так и любима она во всем мире), пробежал разделявшее аттракционы расстояние, запрыгнул на карусель.

– Все, начальник, здесь нормалек, – услышал он голос Гриневского. Голос раздался снизу.

Вслед за этим Таксист тоже забрался наверх. Странная, сюрреалистическая картина: два мужика с автоматами и с заросшими щетиной лицами проводят время на неработающей карусели – один сидит на обломках детской машинки, другой присаживается на конька-горбунка с оторванной взрывом головой – а вокруг метет песок.

– Вижу, и твой готов, – сказал Гриневский.

– А граната? – спросил Алексей. На более пространный вопрос он не нашел в себе сил. Не отдышался пока как следует.

Гриневский понял, что имеет в виду начальник.

– Евоная граната его и сгубила.

– Как это?

– Я ж тоже не пальцем деланный и не капустой вскормленный. Когда граната покатилась меж карусельных зверушек, я сиганул вниз, прижался к основанию этой балды, дождался буха и под прикрытием разлетевшейся трухи попер вперед. Я ж вкуривал, что этот бес не стоит памятником, скрестив руки на груди, а тоже вжался в землицу, чтоб собственным осколком не зацепило. А когда он отлепил от землицы буйну голову, первое, что он увидал, был я. Это кстати и последнее, что он увидал.

– Надеюсь, следующим, кого они оба увидят, будет гостеприимно улыбающийся им шайтан, – Алексей почувствовал, что наконец отошел от скоротечной, но крайне утомившей его схватки.

– Если я что-то секу в арифметике, то аллахакбаровцев осталось четверо. И что делаем по этому поводу, начальник?

– Давай сверим наши мысли, – сказал Карташ. – Поставим себя на их место. Итак…

– Рации замолчали у четверых… – продолжил Гриневский.

– Никто из них больше на вылазку не отважится.

– Чтоб я пидером стал, они засели у колодца. И от товара и не отлипнут.

– Но и всей толпой на одном пятаке сидеть не будут.

– Мы, конечно, можем пересидеть бурю рядышком с женским полом и дать аладдинам преспокойно уйти…

– Но это означает, что не испить нам более водички из колодца. И еще это означает, что идти придется пешком – когда есть верблюды…

– В конце концов, благое дело делаем – хоть один караван с отравой не дойдет до российских детишек.

Вкруг свистел, завывал, бесновался и плясал спятивший песок.

– Значит, договорились, – резюмировал Карташ.

– По рукам, начальник, – подтвердил Гриневский. – Давай тянуть спички, кому на разведку ползти.

Длинную спичку вытянул Таксист. Прежде чем ему отправиться на разведку, они вместе припомнили, как выглядят и чем богаты окрестности колодца. Потом вместе же выдвинулись к постаменту, лишенному неизвестно кем и когда своего памятника, возле которого Карташ, сунув нос под воротник, чтобы не наглотаться летучего песка, остался дожидаться возвращения Таксиста.

Гриневский вернулся через четырнадцать минут.

– Короче, начальник, все ништяк, – начал он свой отчет. – Один засел там, где мы и прикидывали, за автобусной остановкой. Второй…

– Второго, учитывая местоположение первого, я бы лично разместил на той трехметровой хреновине, где раньше, должно быть, стоял бак с водой.

– Верно, там. Знаешь, как я его засек? Он курил…

– Курил?! – искренне изумился Карташ. Офицерская составляющая его души возмутилась – как можно курить на посту, тем более зная, что противник где-то поблизости?! Не-ет, конечно, продолжим и дальше звать их душманами, однако однозначно – не у всех этих парней за плечами боевой опыт. Блин, ну надо же, курить на посту!

– Правда, не табачок смолил, – пояснил Гриневский. – Ветрюга донес до меня анашовый дымок. Нервы, видать, успокаивает, али-баба фигов. Расшалились нервишки у него от злобных приключений. Придется сходить подлечить. Эх, а курить, кстати, охота – спасу нет. Но я ж не он, когда нельзя – тогда нельзя, а когда можно – тогда и завсегда, со всем нашим…

– Хоре балагурить, не на арене.

– Тогда слушай, начальник, про верблюдов. Они смирнехонько лежат между деревом чинарой и домиком, который ты называл руинами барыжной администрации. Но мешков при верблюдах йок. Мешки, видать, отволокли в эту самую барыжную хибару. Один басмач верняком остался с верблюдами и товаром. Будем надеяться, что и последний из этой великолепной четверки тоже пасется где-то у верблюдов. Ясно дело, мы неусыпно зыркаем по сторонам и вверх. А то еще спрыгнет с дерева, как Тарзан.

– Первый этап понятен. Работаем гранатами. Ты берешь того, кто за остановкой, я – того, который вместо бака с водой. Дальше, как говорят командиры на постановке задач, действуйте, сынки, по ситуации…

К появлению Алексея Карташа возле опоры для бака часовой-курильщик выкурил уже свою последнюю косячину, и огонек его наводящим маяком сквозь бурю не светил. Старлей подобрался к объекту с подветренной стороны. Расчет простой: человек не будет постоянно стоять лицом к летящему песку, будет лишь изредка оглядываться. А уж тот, кто дымит на посту, лишний раз точно не обернется.

За те полторы секунды, что граната катилась по площадке для бака с водой, у опытного бойца включились бы чутье и рефлексы, он успел бы спрыгнуть вниз. Три метра – не высота. Правда, Алексей был готов к такому повороту… какового не случилось.

Взрыв разметал площадку, предназначенную для бака. Черная фигура полетела вниз, мельтеша руками и подвывая в тон песчаной буре. Впрочем, крик прервался еще до того, как анашист кулем рухнул на землю.

Минуло пять секунд, и со стороны автобусной остановки донесся гранатный разрыв, а спустя еще четыре секунды – автоматная очередь. Видимо, не все у Таксиста получилось с одной гранаты, пришлось наводить глянец стрелковым оружием…

Теперь – к руинам бывшей администрации рынка, к верблюдам, оставленным под чинарой.

Верблюды лежали на земле, подогнув под себя ноги, и монотонно двигали челюстями – воплощенная невозмутимость. Ни буря, ни взрывы не вывели их из равновесия. Настоящие жители Востока, одним словом. Карташ разглядел, как за невысокой глиняной оградой мелькнул силуэт. Разглядел – потому что они договорились, кто и откуда появляется.

Гранат у них больше не осталось, однако кто мешает воспользоваться страхомперед гранатой. Алексей уже подобрал по дороге подходящий по размерам камень. Те, кто засел в руинах – а уж один там непременно прячется, – слышали разрывы. И тут в их домик-пряник влетает темный предмет, размером схожий с Ф-1. Если б видимость была бы нормальной, фокус был бы обречен, а так… Не из стали же у них нервы.

Алексей подобрался поближе и метнул булыжник.

В одном из проемов руин вдруг выросла темная фигура, и заработал автомат. Через миг две автоматные очереди слились в общий стрекот: духа и Карташа.

– Вот так! – не удержался Алексей от торжествующего возгласа, когда силуэт в проеме, нелепо взмахнув руками и выронив автомат, завалился грудью на верхние камни фундамента. Да так и остался.

А потом, что-то вопя не по-русски, из дома выскочил последний дух с поднятыми руками.

– На землю! – громко скомандовал Карташ, не спеша приближаясь.

Басмач послушно лег. Приподняв голову, затараторил:

– Я мирный человек. Верблюд смотрю, кушать делаю. Меня по спине бьют: «иди-иди!» Как не идти! Дом, семья, дети совсем малый.

Пленник приподнял голову еще выше.

– Бери мешки, бери верблюд. Меня домой пускай. Отец нет – дети совсем плох…

Автоматная очередь заглушила это жалостливое бормотанье. Черные пулевые отметины наискосок покрыли белую спину замертво рухнувшего лицом в песок человека. Гриневский опустил оружие.

– А ты суров, – выдавил Карташ, чувствуя, что неприятно потрясен.

– Но справедлив, – подойдя, Таксист ногой перевернул убитого. Алексей увидел, что правая рука жмура сжимает небольшой нож с широким лезвием. Еще чуть-чуть, и басмач метнул бы его. И торчать бы этой штуковине в шее старшего лейтенанта ВВ…

– Считай, я тебе вернул должок за ту растяжку в тайге, – сказал Петр.

– Теперь и перекурить можно. Я тебе скажу, начальник, только одно, – сказал Гриневский, закуривая, – за этот уик-энд в веселом Уч-Кудуке я наглотался песку на всю оставшуюся жизнь… – И вдруг ухмыльнулся мрачно: – Футуроскоп, мать твою…

– Чего?

– Это я в книжке в одной дурацкой прочитал. В детстве еще. Прибор, типа, так назывался, который мог в будущее заглядывать и картинки всякие из этого будущего показывать.

– Ну и что?

– Ну вот я и представил себе… Только не смейся, ладно? Вот если б в такой приборчик я заглянул годика два назад, когда еще шоферил по Шантарску… Скажем, сначала на год вперед посмотрел: как он там, Петр Гриневский, примерный семьянин и законопослушный работник таксопарка, поживает. И что бы увидел, а? Этот самый Петр Гриневский почему-то в робе, говнодавах и стриженный налысо сидит на нарах в зоне, а вокруг урки, урки, урки… – Он выпустил облако дыма, тут же унесенное ветром пополам с песком. – Почесал бы я в репе и перенесся еще на полгода в будущее: может, ошибка какая случилась? И вот что вижу: лежит Петя Гриневский с автоматом в руках на каком-то кряже посреди болот, рядом – ящики, платиной битком набитые, вертолет, а вокруг – трупы, трупы, трупы… Да что за хрень такая, подумал бы я и для проверки скакнул еще хотя б на недельку вперед: а там Петя Гриневский, опять же с автоматом, посреди разрушенного луна-парка в пустом как после атомного удара городе, вокруг опять же трупы, да песок метет, что твоя пурга в феврале… Плюнул бы я да и разбил аппарат к едрене-матрене – врет техника, не может такого быть… Устал я что-то, начальник, – вдруг закончил он потерянно.

– Тогда отдыхай, – ободряюще хлопнул его по плечу Карташ, – а я пошел за женщинами.

– Ага… Интересно, сколько нам тут торчать?

Алексей пожал плечами.

– Пока буря не утихнет.

Буря бушевала до вечера.

Глава 9

Воины песков

Пятнадцатое арп-арслана 200* года, 12.45

Выдвинулись за полдень, когда солнце уже не так припекало и от домов протянулись короткие тени. Карташ напоследок оглядел свое небольшое, но в высшей степени экзотическое войско – ничего ли не забыли. Кажется, ничего. Во флягах полно воды, еды в седельных сумках хватит для перехода аж до самого Ашхабада (запасливые наркокурьеры везли с собой консервы, хлеб, сушеное мясо и твердый как камень сыр – то ли для продажи-обмена, то ли просто не привыкли отказывать себе в хавке), транспорт, послушный и накормленный, мирно ждет приказа выступать в поход, магазины и обоймы снаряжены… Стволов, кстати, опять прибавилось сверх всякой меры. Не иначе, кто-то там, наверху, кто распоряжается распределением благ в этом лучшем из миров, решил перевыполнить план по вооружению отдельно взятых товарищей. Спасибо, конечно, но куда ж его столько девать? Поколебавшись, Алексей большую часть арсенала оставил в подвале одной из пятиэтажек на окраине города – вместе с грузомбедовых караванщиков, и хорошенько запомнил, в каком именно подвале: не ровен час, пригодится и то, и другое – захоронки еще никому не мешали.

В общем, выдвинулись, и только теперь, когда город остался позади, Алексей в полной мере прочувствовал то, о чем ему давеча говорил Таксист, – а и в самом деле, всего каких-то десять дней назад он бодро топтал кирзовыми сапогами сибирскую землю в ИТУ номер *** и мечтал о возвращении в Москву на белом коне – а сейчас вот размеренно покачивается меж двух поросших густой вонючей шерстью горбов далеко не коня, держа курс прямиком в пустыню. Нет, ну чудны дела твои, Господи…

Раньше Алексею ибн Карташу в пустынях бывать не доводилось. На пляжных югах бывал, заполярными морозами шкуру дубил, дальневосточных крабов ловил, в камчатские гейзеры руку опускал, черноземным воздухом украинских степей дышал, гостил у гуцулов, молдаван, прибалтов, поморов и у многих других народов и народностей. В какие только края не закидывало с инспекторскими проверками исправительно-трудовых учреждений, уж всего и не упомнишь. Побывал на океанах – на трех из четырех возможных. Однажды даже отметился за границей, аж в самой Польше. А в пустыню, вишь ты, не заносило. Хотя чего казалось бы проще, в советские-то времена! Купил недорогой билет в купейный вагон, потрясся пару деньков… Да нет, зачем нам вагон! Советскому офицеру по карману было летать самолетами Аэрофлота. Даже более того. Советский офицер мог себе позволить такой широкий жест души: прихватив подругу (чтобы было с кем обмениваться впечатлениями и на кого, соответственно, впечатление всеми этими жестами производить), еропланом махануть на выходные в любой туркменский город, окруженный песками, два дня полюбоваться на закаты над барханами, покататься на ишаках, откушать дынь, обкушаться пловом, укушаться местным самогоном – да и обратно, чтоб поспеть аккурат к утреннему разводу в понедельник. Чего проще! Однако эта простота и подвела. Думалось, ну чего торопиться, это я всегда успею, родная ж страна, не надо виз и загранпаспортов, требуется лишь свободное время да желание. А в той, упущеннойстране было, к слову говоря, почти все, ну, за малым разве исключением, что требуется любителю путешествий: и степи, и пустыни, и субтропики, и те же три океана из четырех возможных. Было да сплыло…

Короче говоря, до сего момента о пустынях Алексей Карташ имел представление весьма поверхностное, составленное исключительно по фильмам и книгам, причем, в основном, развлекательно-приключенческой направленности. Но уж зато сейчас он наполучал этих представлений до отвала, до оскомины и чуть ли не до рвоты, с лихвой восполнив все предыдущее беспустынье.

Действительность, как это обычно и бывает, рассеяла некоторые его заблуждения. В частности насчет того, что пустыня однообразна и безжизненна.

В окрестностях Уч-Захмета песчаные равнины чередовались с каменистыми отложениями. Покинув город, они вскоре въехали на возвышенность, которая, как выяснилось позже, растянулась на несколько километров. Здесь песок присутствовал лишь наносами, островками и редкими грядами, а преобладала земля. Впрочем, землей ту почву называть не то что не хотелось, а и совесть не позволяла. Бетон естественного происхождения – вот что это такое. Глина, камни, песок, спрессованные в непробиваемую, монолитную на ощупь массу кирпичного оттенка. Все это спрессовано было так плотно, словно каждый участок тут били-тромбовали гигантскими и неутомимыми установками для вколачивания свай. «Вот где зоны хорошо ставить или воинские части, – пришло тогда в голову Карташу. – Контингент всегда будет обеспечен работой. Чтобы вырыть, вернее, выдолбить в таком грунте всего одну яму под столб, придется проковыряться всей зоной с завтрака до ужина».

На этой возвышенности, где-то в километре от Уч-Захмета, они увидели строения разных габаритов, строительные вагончики, брошенную и раздетую догола технику. Не приходилось сомневаться, что здесь и добывали мергель во времена расцвета Уч-Захмета. Заезжать туда они, разумеется, не стали.

Потом – такыры и солончаки.

Барханы, из которых, как в грузовике думал Карташ, и состоит пустыня, начались гораздо позже. Когда они углубились в Каракумы. К некоторому удивлению Карташа, Джумагуль весьма толково обрисовала рельефную подоплеку их маршрута: до этого они находились в зоне постепенного перехода северного склона Паропамиз-ских гор, по которым проходит граница между Туркменистаном и Афганистаном, в Юго-Восточные Каракумы, расхаживали и разъезжали по возвышенности с названием Карабиль (в голову отчего-то лезли ассоциации то ли с карамболем, то ли с каррамбой). И даже сообщила высоту этой возвышенности над уровнем моря – девятьсот метров. А сейчас они двигаются с юга на север, в направлении знаменитого Каракумского канала, потихоньку опускаясь по отношению к уровню моря.

После всего услышанного бравый старлей признался самому себе, что не избежал высокомерия западного человека по отношению к восточному: мол, раз туркменка, то уж точно плохо образована, малограмотна, и школу-то, поди, не посещала, а ткала в это время ковры, пекла лепешки, помогала матери по дому и мечтала поскорее выйти замуж за знатного бая – допустим, за владельца самой большой в округе отары овец. А вот поди ж ты…

Короче говоря, теперь на их пути вздымались бархан за барханом, как волна за волной, холм песка пониже, холм повыше. А вот чего не встретилось ни разу, так это оазисов в живописном исполнении: три знойные пальмы тра-ля-ля росли. Думается, все выходы воды на поверхность уже несколько столетий как обросли городами и деревнями, не осталось уже старых добрых трехпальмовых оазисов…

Между прочим, и с растительностью в песках дело обстояло несколько лучше, чем представлялось Карташу. Он полагал, что лишь саксаул способен порадовать глаз пустынного путника, да и то изредка. Ан нет. Окромя знаменитой верблюжьей колючки произрастали – спасибо за показ и разъяснения Джумагуль – и другие кустарники: черкез, кандым, песчаная осока, мятлик. Даже саксаул, как выяснилось, бывает белый и черный. И называют его здесь не саксаул, а сазак.

Жизни тоже хватало. Особенно пресмыкающейся жизни. Вовсю шныряли ящерицы, а черепахе так даже удалось ненадолго задержать их караван. Завидев ее, Маша пришла в необузданный восторг, как девочка, расхлопалась в ладоши и даже додумалась попросить Карташа «достать ей черепашку». Старший лейтенант ВВ, разумеется, гоняться за черепашкой не стал, а в доступных женскому уму выражениях втолковал некоторые прописные истины, касающиеся походного ордера, воинской дисциплины как таковой, места женщины в армии и заодно уж на флоте.

Скорпионы так и вовсе примелькались, как в Сибири комары. Когда они делали привалы или по всяким там надобностям спрыгивали с «корабля пустыни» на песок, рядом обязательно то прошмыгнет, то из-под ноги выскочит их старый друг – скорпион обыкновенный, каракумский, ядовитый. Никто уж не визжал и справок о быстродействии скорпионьего яда не требовал. Великое дело – привычка. Надо только не забыть, садясь на песок, обстучать ногой пятачок, который собираешься занять.

– В детстве меня каждый год отправляли на каникулы к бабке в деревню. Так вот местные, собирая клюкву на болоте, тоже сперва били ногой по кочке, а уж потом садились на нее, – под влиянием скорпионов Гриневский ударился в воспоминания. – Гадюк там на болоте было до дури, на каждой кочке грелись. Ух, сколько страху натерпелся я, городской пацан, в свой первый выход на болото. А потом ничего, привык. Шарахну по кочке, провожу взглядом юркнувшую в мох змеюку и сажусь, ни о чем уже не беспокоясь.

Змеи тоже попадались. Вопреки приписываемому им глупой молвой злобному нраву, змеи уползали, оставляя в песке узкую дорожку, едва завидят людей. Так толком и не удалось рассмотреть ни знаменитую гюрзу, ни не менее знаменитую кобру. Даже безобидный песчаный удавчик предпочел поскорее запрятаться в песок. Что ж, пресловутый царь природы человек сумел основательно напугать животный мир даже вдали от своих поселений, даже там, где бывает лишь проездом.

А зверюху, замеченную ими на склоне бархана, Карташ поначалу принял за мираж. И, чтобы разобраться, обратился за помощью к Джумагуль.

– Кто это там? – он показал на улепетывающего со всех лап к гребню бархана зверя.

– Толай.

– Кто?!

– Заяц. Их тут полно.

– Иди ты! – искренне изумился Алексей. Уж никак не предполагал, что зайцы для пустыни суть обыденность.

Еще же над песками пролетали птицы и, судя по размерам, не только хищные.

Вот и в езде на верблюде, увы, ничего романтического и увлекательного не обнаружилось. А ведь каким заманчивым виделось плаванье на «корабле пустыни», когда рассматриваешь открытки и иллюстрации: сидишь, как в кресле, возвышаясь надо всем, что есть в царстве песков, с неторопливостью и плавностью аэростата проплываешь по-над бело-желтым бескрайним морем, покачиваешься из стороны в сторону, а в ушах звучит знаменитый джазовый стандарт «Караван».

Покачиваться-то покачиваешься, все верно, однако надоедает это занятие до чертиков, до морской болезни, хочется устойчивости – а нету ее. На втором часу езды начинает ныть спина, хочется поменять позу, а как ее поменяешь? Хочется откинуться, прислониться, но куда тут откинешься, к чему прислонишься? К горбу? Так ведь он маленький и нетвердый. Солнце жарит как ненормальное, обливаешься потом, понятное дело, очень скоро натираешь мозоли на заднице и на внутренней поверхности бедер. И думаешь только об одном: о прохладном душе.

Да, звучал в ушах у Карташа знаменитый джазовый стандарт «Караван», но – с интонациями траурного марша.

Маша попробовала на одной из остановок взвыть. Куда, мол, завез, я не могу больше, я же все-таки женщина, это все твои дурацкие затеи! И в таком духе. Карташ отнесся к этому ее взбрыку философически – что поделаешь, женщина, пусть и далеко не худшая из их легиона, все-таки остается женщиной. А женщине необходимо выплескивать эмоции вовне. Не держат они эмоции в себе, потому, кстати, и живут дольше. Ну, а объект для обвинения во всех смертных грехах у слабого пола был, есть и будет всегда один – мужчина. Он, подлец, виновен в том, что моя молодость прошла безвозвратно, и в потеплении климата, и в озоновых дырах – он, все он.

До крайности лень было Карташу заниматься лечением женских хворей, будь то радикальная терапия вроде пощечин и крепких слов или терапия щадящая, исповедующая путь уговоров: «Ну пойми же, милая, все равно ничего изменить нельзя, ради какой такой пользы, скажи-ответь, ты треплешь себе нервы». Но пришлось бы. И как же несказанно обрадовался Алексей, когда роль невропатолога взвалила на себя Джумагуль. Туркменка подсела к русской девушке, нашла какие-то слова, погладила по голове, прикрикнула – короче говоря, успокоила-таки. «За это, – дал себе клятвенное обещание Алексей, – отблагодарю туркменочку, когда придумаю как. Платиновым самородком, письменной благодарностью командира отряда или назначением любимой женой».

И путешествие на экзотическом транспорте продолжилось. Вновь потянулись тягучие, как жевательная резинка, минуты, сливающиеся в часы. Солнце раскаленной добела бляхой висело над головами. Оно слепило даже тогда, когда на него не смотришь.

– Хей, хей! – несколько отставшая от отряда Джумагуль, всаживая пятки в верблюжьи бока, догнала Карташа. – Начальник, за нами едут!

– Где?

Карташ быстро огляделся. Они сейчас находились на вершине бархана, но ровным счетом ничего не увидел.

– Там, – туркменка вытянула руку.

Алексей вгляделся. Он щурил глаза, приложив руку козырьком, напрягал зрение до рези, но хоть убей… Разве что жаркий воздух ходит волнами, так это куда тут ни глянь – такая же фигня.

– Ничего не вижу, – признался он.

Гриневский и Маша остановились и наблюдали за действиями отставшей парочки. Потом тоже принялись всматриваться вдаль.

– Далеко отсюда, – сказала Джумагуль. – Скачут.

– Сколько их? Кто они?

– Не знаю пока, – ответила Джумагуль.

Однако скоро они все узнали.

Их догоняли всадники на лошадях. Кавалерийский отряд заметно превосходил по численности отряд Алексея Карташа. И по быстроте передвижения – тоже. Пытаться скрыться было бесполезно. Вокруг тебе не лес, где можешь оторваться от погони, уйдя оврагом, или сбить погоню со следа, проскакав по руслу ручья, или, взлетев на горушку, отстреливаться с нее долго и успешно. Можно, правда, и тут залечь за песчаным холмом и дать неизвестным бой с призрачными шансами на успех или, как сказал бы Гриневский, сыграть с плохой картой на руках. Знать бы точно, что надобно этим пустынным наездникам. Ну, а поскольку точно ни шиша неизвестно, оставалось дожидаться прибытия кавалерии и вступать в контакт.

Есть, правда, козырь и в их колоде, помимо автоматов и боеприпасов к ним. Козырь называется Джумагуль, которая может назвать определенные имена. И если не бухнутся на колени, на что рассчитывать было бы глупо, то, по крайней мере, прислушаются, призадумаются, а там уж поглядим. Если их догоняют простые разбойники, потомки тех сорока балбесов, с которыми конфликтовал знаменитый Али-Баба, то должны прислушаться, им должно быть не все равно, против чьихлюдей они разбойничают…

Всадникам оставалось взлететь на холм. Алексей их пересчитал – шестнадцать вооруженных боевых единиц.

Карташ положил автомат поперек верблюжьего хребта, перевел на стрельбу очередями. Остальные тоже держали оружие так, чтобы незамедлительно пустить его в дело. Впрочем, автоматы вряд ли могли помочь. Разве что – помочь погибнуть героически, с оружием в руках, о чем так проникновенно мечтали в свое время славные парни викинги. Но мы – не викинги, мы мечтаем о другом: пожить красиво, прожить подольше.

Всадники взяли их маленький отряд в кольцо. В одинаковых одеждах, скроенных по душманской моде, с закрытыми белой материей лицами, так что оставались открытыми лишь щелочки для глаз, они казались этакими братьями-клонами, отлитыми из одной заготовки. Карташу бросилось в глаза: чалмы повязаны точно так же, как и у тех, с кем они пересеклисьв городе Уч-Захмет. К слову говоря, у милейших «хозяев» крошечного аула головные уборы под названием чалма выглядели несколько иначе. Спросить, что это значит, можно только у Джумагуль, но уже поздно спрашивать…

Некстати, как оно обычно и бывает, на ум выскочила слышанная от кого-то байка. Про то, как наши разведчики, заброшенные в одну из недружественных стран Ближнего Востока, прокололись буквально с ходу, и как раз на чалмах. Наши повязали их на один из среднеазиатских манеров, а в тойстране был свой манер. Байка заканчивалась на том, как с разоблаченных разведчиков живьем содрали кожу.

Лезет же на ум…

Оружие всадники на них не наставляли, но отчего-то не возникало сомнений, что у них не займет много времени сдернуть с плеч или выдернуть из седельных сумок карабины и автоматы. Пока что всадники молчали и пристально разглядывали маленький караван. И приятного в этом было маловато.

Вдруг один из этих всадников без лица что-то прокричал, показывая на Гриневского.

– Он сказал, это верблюды Садуллы, – быстро перевела Джумагуль.

«Мать твою! – сердце Карташа оборвалось. – Неужели произошло самое худшее из того, что могло произойти, и нам повстречались дружки наркоперевозчиков? Пока не поздно, надо делать свой ход».

После упоминания Садуллы разом загомонили все кавалеристы. Размахивали руками и показывали то на одно, то на другое, а то и вовсе на небо.

– Спроси, кто у них главный, – громко сказал Карташ, чтобы слышала не только Джумагуль. Сказал с нарочитым спокойствием, стремясь показать этим, что за ними имеется некая правота, а потому следует поговорить.

И главный объявился. Один из безлицых всадников поднял левую руку и произнес что-то односложное, властное. Другие сразу замолчали. И сей факт придал Карташу спокойствия и уверенности – гораздо проще иметь дело с людьми, в чьих рядах наличествует какая-никакая дисциплина. По крайней мере, палить без команды не начнут. А может, удастся найти правильный подход к этому главному, тогда и вовсе обойдется без пальбы…

– Где товар? – спросил этот главный по-русски.

Худшие опасения Алексея полностью подтвердились. Наркотики и эти всадники – в одном сплетении. Лишь один положительный момент можно было отыскать в происходящем: наступила полная ясность, карты раскрыты. А раз так, то можно изобрести какую-нибудь спасительную комбинацию. Времени, правда, маловато…

– Сперва скажи, что это был за товар? – Алексей задал встречный вопрос главным образом для того, чтобы выиграть время.

Наглость – а что это, господа хорошие, как не наглость, когда четверо вооруженных людей не испытывают здорового страха перед шестнадцатью не хуже вооруженными людьми, смеют говорить с ними на равных – нешуточно возмутила безлицых верховых. Они заголосили, потрясая оружием, кони под ними заходили.

Наверное, и главарь кавалеристов еле сдержался от желания скомандовать: «Огонь!». Но – на что и ставил Алексей (да и, честно признаться, не на что им больше ставить), товар настолько важен и дорог этим романтикам больших каракумских дорог, что они многое смогут проглотить. Смогут до тех пор, пока не вернут себе товар или не уверятся, что сделать это невозможно. Многое проглотят, но – не все. И потому грань, за которую перейти нельзя, надо чувствовать, как канатоходец – натянутый трос.

И вот старший вновь заговорил. И его голос заставил остальных смолкнуть, угомониться.

– Товар в двойных мешках. Внутренние из непромокаемой прорезиненной ткани, наружные – обыкновенные, из мешковины серого цвета. Двадцать два мешка.

Джумагуль уже давно выразительно смотрела на Карташа. Алексей отлично понимал ее немой вопрос – может быть, пора назваться? Но Алексей решил пока что приберечь этот ход.

– Товар цел, он в надежном месте. Нам он не нужен, – сказал Карташ. – Все, что нам нужно – это продолжить свой путь.

«Который хрена с два удастся продолжить», – мысленно дотянул до логического конца свою реплику Карташ.

– И где наш товар? – главарь повторил свой вопрос с угрожающей интонацией.

– Если я скажу сейчас – где, неужели ты мне поверишь? – сказал Алексей с невеселой ухмылкой.

– Мы поедем туда с тобой и твоими людьми, русский. А сейчас ты мне скажешь, где Садулла и его люди, – наконец-то и этот вопрос заинтересовал главаря. – И как товар попал к тебе. И еще ты скажешь мне, кто ты такой и что здесь делаешь.

С ответом Карташ несколько задержался, и не по своей воле. Один из всадников вдруг поднялся на стременах, выхватил кинжал размером с добрую саблю, принялся размахивать им и что-то выкрикивать. Судя по порывистости и горячности, молодой боец. В смысле – салабон.

Карташ не стал прибегать к помощи Джумагуль. И без перевода ясен смысл: связать этих неверных, гяуров, и пытать, пытать, пытать, пока не скажут все.

Главарю пришлось отвлечься на горячего бойца, прикрикнуть. Потом он обратился к остальным с короткой речью, разбитой на фразы, состоящие из одного-двух слов. Спич сопровождался убедительными, но насквозь непонятными взмахами левой руки. Левша он, что ли, шайтан его задери?..

«А ихний старшойненавистью к нам определенно не пылает, – подумал Карташ, дожидаясь, пока окончится вразумление подчиненных. – Судя по морщинам у глаз, голосу, знанию русского, ему лет за сорок. Почти верняк, что он служил в Советской армии. У среднеазиатов в советские годы неслужившийсчитался кем-то вроде порченого, им брезговали, девок замуж за такого не выдавали. А то еще не срочную, а кадровую не служил. Может, признал во мне офицера и заработала корпоративная солидарность? Не, это чересчур романтическая версия. Ближе к правде, думается, будет предположение, что он недолюбливал этого Садуллу. А еще вернее, что мы оказали ему добрую услугу, убрав сильного конкурента по наркопромыслу. Возможно, благодаря нам он теперь приберет к своим рукам бесхозное дело…»

Наконец вразумление закончилось, и Карташ смог дать ответ – максимально вежливо:

– Мы не знаем никакого Садуллы. Но, наверное, ты говоришь о тех людях, что напали на нас в городе Уч-Захмет. Нас застала в пути песчаная буря, мы вынуждены были вернуться в Уч-Захмет, чтобы переждать бурю. Возможно, по той же причине в городе оказались и те люди, что напали на нас. Но причина, по которой они напали на нас, мне неизвестна. Может быть, они приняли нас за других. Мы просто не дали себя убить. Согласись, не дать себя убить – для мужчины уважительная причина. Я думаю, подтверждением правдивости моих слов служит то, что мы не взяли товар.

Среди воинов возник легкий шепоток: никто ни бельмеса не понимал, о чем толкует бледнолицый, однако выражать вслух свое недовольство этим фактом они не решались.

– Садулла был хороший воин, – после некоторой паузы задумчиво произнес главарь. – Очень хороший. И его люди были не последние в своем ремесле. Как вам удалось его победить?

– Мы тоже кое-что умеем, – сказал Карташ с наигранным бахвальством. Вроде бы, на Востоке хвастаться своими доблестями в порядке вещей, даже приветствуется. А если и не так, то ничего страшного.

– Допустим, ты говоришь правду, – взгляд старшого буравил Карташа, но ненависти в нем определенно не было. – Однако под вами верблюды Садуллы. Вы взяли их себе. На чем же вы передвигались до этого? Почему я не должен думать, что вы напали на Садуллу и его людей ради того, чтобы завладеть верблюдами? А товар вы могли не взять с собой из хитрости, но запланировали вернуться за ним позже.

«Умный, сука», – не без уважения подумал Карташ.

– Мы ехали на автомобиле, но он сломался, – сказал он. – Мы пошли пешком. Да, нам предстояло идти пешком и дальше, – Карташ предпочел сказать правду. – Ты волен подозревать нас в чем угодно. Но разве не могло все обстоять именно так, как я рассказал? А если могло, то неужели тогда правота не на нашей стороне?

– И куда же вы шли? И ты, русский, не ответил: кто вы такие?

Карташ повернулся к туркменке.

– Скажи им, Джумагуль.

Джумагуль глубоко вздохнула, словно готовилась к прыжку в воду со скалы, и начала говорить. Говорила она, как показалось Карташу, довольно долго. Поначалу спокойно, потом разгорячилась. Карташ расслышал несколько знакомых имен.

Выслушав ее, главарь сказал:

– Я, разумеется, знаю… знал Аширберды Аллакулыева, хозяина Дангатара, и слышал о самом Дангатаре. Да, женщина сказала так, что твои прежние слова стали весить тяжелее. Но еще далеко до того, чтобы поверить им. Я не буду спрашивать тебя, русский, зачем ты и твои люди понадобились самому уважаемому Аширберды, мир его праху. Потому что он былочень большой человек и о нем пусть спрашивает тоже очень большой человек. О нем у тебя спросит мой хан. И это мое последнее слово, мое окончательное решение.

«Все к этому и шло, – устало отметил про себя Карташ. – Ну не отпустили бы они нас, в самом деле, подобру-поздорову, даже скажи мы им, где валяются ихние мешочки с марафетом!»

– А кто твой хан? – спросил Алексей, потому что вроде как должен был об этом спросить.

Старшой ненадолго задумался. Вряд ли он напряженно вспоминал имя своего хозяина, скорее уж думал о том, не слишком ли жирно будет этому русскому знать так много.

– Хан Неджметдин, – все-таки старшой не нашел ничего зазорного в том, чтобы назвать имя хозяина.

Джумагуль наклонилась к Карташу и прошептала не то чтобы испуганно, но интонации в ее голосе заставили Алексея похолодеть:

– Это вождь одного из кочевых племен. Миф, легенда. Никто не видел его… а если и видел, то уже никому не смог рассказать об этом…

– А теперь вы должны отдать нам оружие и ехать с нами, – потребовал главарь.

– Мы поедем с вами, – смиренно сказал Карташ, – но оружие не отдадим. Пока мы с оружием, у вас не появится желания ничего выпытывать у нас, как предлагал твой человек. Если вы попытаетесь отнять оружие силой, мы начнем стрелять. Мы погибнем, но и вы останетесь без товара.

Старшой покачал головой. И – почему-то так подумалось Карташу – усмехнулся под повязкой.

– Таких, как ты, русский, у нас зовут яланчы. На ваш язык это можно перевести как «пройдоха, ловкач, увертливый человек». Если ты останешься жив и мне придется за чем-то обращаться к тебе, я так и буду звать тебя: яланчы

Повинуясь приказу предводителя, двое кочевников споро ускакали вперед – не иначе, чтобы предупредить хана о случившемся и скором прибытии гостей, еще двое двинулись обратно, к городу – наверняка чтобы проверить искренность означенных гостей, а заодно и постараться отыскать товар.

Оружие у пленников все-таки не отобрали и даже не стали связывать, что было добрым знаком: по крайней мере, расправа отложена на некоторое время, за которое, глядишь, что-нибудь да произойдет. Например, появятся правительственные войска, конкурирующее племя, талибы, Хоттабыч на ковре-самолете, черт в ступе – короче, завяжется перестрелка, начнется суматоха, а в суматохе всякое может случиться… Однако ничего не происходило, сколько Алексей Карташ, трясясь на жестком и потном лошадином хребту позади одного из бедуинов и цепко держась за его бока, не всматривался в однообразие окружающих их Каракум. Быстрым аллюром кони цепочкой огибали барханы, взлетали на гребни песчаных хребтов, поднимая тучи песчаной пыли соскальзывали в распадки между ними и уносили четверых беглецов все дальше и дальше от мертвого города, в самое сердце пустыни. Смена транспорта и манеры движения положительным образом на самочувствии отнюдь не сказались: спина и задница уже не ныли и даже не болели – спина и задница вообще потеряли всякую чувствительность, одеревенели и атрофировались. Бедная Машка, ей, наверное, еще более паршиво… Но что он мог поделать? Сверзиться с коника вместе с бедуином, наглотаться песку, ткнуть стволом ему в бок и… И что? Требовать встречи с российским консулом? Везти их немедленно к Дангатару? Щас тебе. Шмальнут в спину – и дальше поскачут, делов-то…

Цели путешествия они достигли к вечеру, когда Алексей окончательно утвердился во мнении, что эта гонка в никуда через пески не закончится никогда. Они поднялись на очередную из бесконечного числа песчаных гряд и вдруг остановились на ее пологой вершине. Лошадки прядали ушами и возбужденно пофыркивали, почуяв близость роздыха.

Красиво это было, что ни говори, хотя ничего этакогов открывшейся им картине не наблюдалось. На относительно ровном участке пустыни площадью с квадратный километр, залитый красным светом садящегося солнца, раскинулся лагерь пустынных бродяг – или как это правильно у них называется, стойбище, кочевье? – около пятидесяти шатров, над которыми вьются струйки дыма, между шатрами по своим кочевничьим делам снуют люди, брехают собаки, горят костры… Пустынная пастораль, одним словом. Отряд спустился вниз, тут же подбежали чумазые мальчишки в рванье, подозрительно напоминающие цыганят, перехватили поводья и, бросая на четырех мушкетеров откровенно любопытствующие взгляды, перебрасываясь отрывистыми фразами, несомненно, напрямую касающимися их внешности, повели лошадок в глубь лагеря. Женщины поднимали головы от исходящих паром котлов и провожали незнакомцев хмурым взглядом.

Спешились наконец – возле грязно-зеленого шатра, расположенного в центре стойбища, который вовсе даже шатром не был, а являлся армейской походной палаткой производства США, и не самой устаревшей модели, насколько разумел Карташ. Старшой на мгновенье сунул голову за полог, сказал что-то и вынырнул обратно.

– Ты, – его палец указал на Алексея. – Хан будет говорить с тобой. Остальные будут ждать.

– Но… – начал было Алексей.

– Хан будет говорить с тобой, – жестко перебил предводитель отряда, откидывая полог. – С твоими друзьями ничего не случится. Пока не закончится беседа. Отдай оружие и заходи.

Карташ посмотрел на спутников, пожал плечами, скинул с плеча автомат, вынул из-за пояса «глок» и, мысленно перекрестившись, шагнул внутрь палатки.

Глава 10

Легенда во плоти

Пятнадцатое арп-арслана 200* года, 22.32

Мифический хан Неджметдин оказался невысоким, но плотно сбитым азиатом лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной бородкой, разделенными на прямой пробор черными волосами и глазами такой небесной, прозрачной голубизны, что иные фотомодели отдали бы за них все свое состояние. Когда Карташ вошел в «шатер», хан грел руки над жаровней, каковая являлась здесь единственным источником света и тепла. И вообще, американский дух был скрупулезно из палатки изгнан: все технические достижения штатовской военной мысли, призванные облегчить солдатику житье-бытье в условиях пустыни – типа обогревателя, походной плитки, гамаков и светильников, были безжалостно выдраны с корнем, зато приподнятый над землей пол устилали в беспорядке набросанные ковры, пледы, кошмы и шелковые подушки, повсюду стояли чаши, вазы, блюда с мясом и фруктами. Не оборачиваясь, хан сказал на чистейшем русском:

– Мир тебе, путник.

– Мир и вам, повелитель Неджметдин, – вежливо сказал Карташ. Поколебался и добавил нерешительно, пока еще не представляя себе, как строить беседу с этим царем бедуинов: – Я Алексей, из России. Двое моих друзей – девушка с короткими волосами и блондин – мои друзья. К тому, что произошло в Уч-Захмете, они не имеют никакого отношения…

Хан обернулся, поморщился. Облачен он был в роскошный шелковый халат до колен на манер китайского, расшитый желтыми драконами.

– Я буду звать тебя так, как окрестил мой помощник: Яланчы. А ты можешь называть меня Недж. Неджметдин – слишком коряво для русского языка, а повелитель – слишком выспренно, – он отошел от жаровни, сел по-турецки на подушки, отщипнул виноградину от кисти (глухо брякнул о край блюда большой безвкусный перстень), задумчиво кинул в рот.

«А ведь он не туркмен, – вдруг понял Карташ. – Мусульманин – наверняка, но не туркмен… Кто же тогда? И как это нам поможет?»

– Садись, путник, в ногах правды нет. Если хочешь есть – ешь, если хочешь пить – пей. И ничего не бойся. Пока ты в моем доме, ты мой гость. Ты мой гость, пока я не решу, как с вами поступить… А решение, должен сказать, принять непросто. Садись и расскажи все сначала, что произошло в Уч-Захмете.

И Алексей рассказал. Все, начиная от их прибытия на станцию Буглык и заканчивая боем во время песчаной бури. О платине он, разумеется, умолчал, равно как и о том, что Дангатар жив, однако на рассказе об истинной цели их приезда в Туркмению Неджметдин и не настаивал. Когда Карташ закончил, хан некоторое время молчал, глядя в огонь жаровни. На его груди таинственно поблескивал огромный кулон на толстой, в два пальца, золотой цепи. Кулон был усыпан разноцветными камушками: Карташ искренне сомневался, что стразами.

– Странное положение, – медленно сказал хан. – С одной стороны, если, конечно, ты говоришь правду, вы всего лишь защищались от людей Садуллы, который, откровенно говоря, всегда сначала хватался за оружие, а уж потом думал. И защищались успешно, как и подобает настоящим воинам… Я знал и Дангатара, и хотя наши пути никогда не пересекались, я уважал его. И если вы его друзья, то, значит, вы достойные люди. Это с одной стороны, – еще одна виноградина исчезла во рту Неджметдина. – С другой же стороны, вы сломали звено в цепочке, которую я выстраивал не один год. Караван Садуллы вез очень дорогой товар, этот товар ждут очень большие люди, и если он не прибудет вовремя… а вовремя он ужене прибудет. Я теряю не только деньги, я теряю уважение больших людей. Как, спросят они, мы можем доверять Неджметдину, когда он не держит слово и задерживает поставку? И в этом виноваты вы. А это плохо.

– Я могу указать место, где спрятан товар, – осторожно сказал Карташ. – Твои люди могут взять его и отправить заказчику…

– В обмен, конечно же, на вашу свободу? – усмехнулся хан. – Поверь, у меня и так найдутся средства развязать тебе язык. А потом убить.

– Недж… – сказал Алексей, лихорадочно прокачивая ситуацию. Если этот пустынный король не сразу распорядился вырвать им ногти и порезать на ремни, если он еще поболтать хочет, есть шанс, как минимум, выторговать жизнь. А как максимум, и свободу. – Недж, мы просто оказались не в то время и не в том месте. Поверьте, у нас и в мыслях не было мешать вашей… работе. Мы хотим помочь вам исправить то, что испортили не по своей вине, и пойти своей дорогой.

– Однако вы помешали… Ты хорошо держишься, Яланчы, клянусь пророком Нухом. Но все дело в том, что ваша жизнь сейчас дешевле воздуха, которым мы дышим… Допустим, я найду товар и доставлю его большим людям. Допустим, большие люди простят мне задержку. Но что дальше? Садулла, хоть и был дурак, но был очень хорошим проводником. Он возил товар из Афганистана, и всегда успешно, без потерь, без обмана, без проволочек. А возил он, как ты наверняка уже проверил, не ковурму какую-нибудь на базар, а мак. Опий. Это был один из самых больших каналов, и я очень дорожил им, поскольку через Пакистан и Иран доставлять товар в Европу стало трудно, там усилили границы, там борются с Аль-Каедой и наркоторговлей, поставщикам понадобились новые пути, пути через Туркмению. Садулла знал один такой путь. И он знал продавца. Я продавца не знаю. Я не знаю, какими тропами он вел караван через границу. И теперь Садулла мертв, и мертвы все караванщики. Их убили вы.

– И что ты собираешься делать? – спросил Алексей напрямик, чувствуя, как по спине поползли струйки пота. – Убить и нас в отместку? Запытать до смерти? Только вряд ли это вернет караванщиков, Недж…

Неужели придется сдать ему платину? Ай-ай-ай, как нехорошо-то…

– Я еще не решил, – признался хан Неджметдин. И совершенно неожиданно добавил: – Вы очень необычная компания, Яланчы, самая необычная из всех, что я встречал. Ты – наверняка военный, у тебя выправка офицерская, а твоя подруга – городской житель, в пустыне ей делать абсолютно нечего. Твой приятель не так давно с зоны, и я не удивлюсь, если узнаю, что покинул он ее по собственной воле, супротив воли Хозяина… Что же вас объединяет, а? Что вы здесь делаете?

Алексей ничего не ответил, подумал лишь: «Интересно, а когда это ты сумел нас разглядеть? В щелку подглядывал, как мы подъезжаем, что ли?..»

Хан опять ухмыльнулся, поняв его мысли по-своему.

– Не удивляйся, я с детства жил в России… в Ленинграде. Я сидел в России. В восемьдесят девятом, когда моя… родина начала борьбу за независимость от Большого Брата. Тогда модно было выходить на демонстрации протеста, тогда модно было сидеть за убеждения. Я был молод, и я сидел. И тоже ушел с зоны по своей воле. Потому что понял, что Россия – это не мое. Поэтому я сразу почувствовалтвоего приятеля…

«Ага, ностальжи поперло, – подумал Карташ. – И ведь скучает, бай фигов, по России-матушке…»

– Теперь у нас все по-другому, – сказал он проникновенно, изо всех сил стараясь, чтобы его слова ни в едином звуке не звучали фальшиво. – Россия стала другой…

И это было ошибкой.

– Другой?! – гаркнул хан, едва не опрокидывая блюдо с виноградом. – Другой, ты говоришь? Дурак. России как было наплевать на себя, так наплевать и сейчас. Я вожу мак из Афганистана. Талибы запрещают выращивать мак, поэтому я покупаю его у Северного Альянса, а Северный Альянс поддерживает Россия. Значит, Россия поддерживает и мой бизнес? Я вожу мак через Туркмению, потому что я купил здешних чиновников. Здешних чиновников покупают все, даже американцы. Почему же Россия не может купить их, если не в состоянии договориться, почему позволяет маку и исламистам расползаться по вашей Азии? Мало вам небоскребов в Америке?!. – Он вдруг успокоился – видать, выплеснул, что накипело. – Иди, Яланчы. Я завтра подумаю, что с вами делать.

Смешавшись, Карташ поднялся.

– А мои друзья…

– Ты завтра с ними увидишься. Я не хочу, чтобы вы общались, пока я не принял решение. Иди, Ахмед покажет тебе твой кара-ой, – и он звонко хлопнул в ладоши.

Кара-ой, оказалось, называлась кочевничья юрта, которая по внутреннему убранству мало чем отличалась от жилища философствующего хана, разве что ковры были победнее, да подушки не шелковые. Карташ, как был в одежде, растянулся на коврах и стал смотреть в дырку в потолке юрты, куда лениво уплывал дым из жаровни. Так же лениво клубились мысли и в голове Алексея. Поразмыслить было о чем, но думать не хотелось совершенно. За матерчатыми стенами юрты кто-то смеялся, кто-то наяривал ритмичное «дум-дум-дум» то ли на барабане, то ли на тамбурине, периодически пламя костров взвивалось к небу разбрасывающими искры столбами, словно бензину плеснули – сквозь щель в пологе он видел отсветы оранжевого огня. Праздник у них, что ли? Ага, конечно, – по случаю гибели каравана с наркотой, сиречь с заработком… Он закрыл глаза, и тут же полог откинулся, внутрь кто-то проскользнул. Карташ приподнялся на локте:

– Кто тут?..

– Т-с-с-с… – Голос женский, незнакомый. – Меня зовут Айджахан. Меня прислал Неджметдин.

– Зачем? – тупо спросил Алексей.

– Ты – гость, – непонятно ответила женищна и приблизилась. В неверном свете жаровни Карташ разглядел ее – симпатичная юная азиаточка, гибкая и тонкая, в невесомом платьишке, напоминающем сари.

– А там у вас праздник, что ли?

– Да.

– По поводу?

– Наступила ночь, и все живы…

Она присела рядом, и Алексей уловил аромат свежего сильного тела – что, согласитесь, было странно для кочевников: ни тебе запаха пота, ни вони костра…

– Человеку одиноко среди незнакомых людей, а если одиноко, значит грустно. Я хочу развеселить тебя, – Айджахан легонько коснулась губами его губ, и сари соскользнуло на ковер.

«Любопытно, а к Машке тоже такой развлекатель заглянул?» – появилась дурацкая мысль, но потом исчезла, когда ловкие пальчики освободили его от рубашки и взялись за пряжку ремня.

Откровенно говоря, секс был не самой важной вещью, необходимой ему в этот момент, но сопротивляться сил не было. Да и какого черта, спрашивается? Вот как ударит ханчику завтра в башку, что чужаков лучше закопать живьем в песке, чем требовать с них выкуп за покрошенный караван…

Когда девичья головка склонилась над его естеством, уже освобожденным от плена джинсов, мелькнула еще одна мыслишка, последняя: «А ханчик все-таки не такой мудак…», – но потом и она была вымыта волнами наслаждения.

………

…Утром предводитель кочевого племени вновь призвал Карташа к себе – на этот раз в палатке присутствовали Маша и Гриневский с Джумагуль, а также несколько других официальных лиц – вида исключительно злодейского.

– Хорошо ли ты провел ночь, Яланчы? – приветствовал его Неджметдин.

Карташ вспомнил кое-что из того, что вытворяла с ним смугленькая Айджахан, и сдержал зевок: выспаться ему практически не дали.

– Великолепно, Недж…

– Рад. А я за ночь решил, что мне с вами делать, друзья мои. Да вы садитесь, разговор у нас долгий… Итак, прошу слушать внимательно, не перебивать, с кулаками наменя не бросаться – не допрыгнете… Итак, мои люди обыскали Уч-Захмет и доложили, что все происходило именно так, как вы и рассказали. Более того: вашу захоронку они обнаружили, изъяли и доставили сюда… Я сказал – не перебивать! Сей факт ничего не меняет. Я потерял деньги, вы нарушили мои планы, вы встали у меня на пути и должны вину искупить.

Теперь в его голосе и повадках появилось что-то неуловимо знакомое, и прошло еще несколько минут, прежде чем Карташ вдруг понял: именно таким тоном говорят блатные, когда собираются развести лоха за какое-нибудь мелкое прегрешение. И насторожился. В воздухе отчетливо запахло угрозой, и это почувствовали все.

– Недалеко от границы с Афганом, – продолжал хан отрывисто, глядя на Алексея и Гриневского, – по ту сторону, разумеется, обитает некий мелкий князек, некий шах Мансуд. Вы о нем, разумеется, и не слышали даже, зато у меня он уже – как это говорится? – в печенках сидит. Он мешает мне. Он перехватывает мои караваны с товаром, он настраивает против меня людей, с которыми я работаю, он пытался убить меня. Словом, он мой злейший враг, и я поклялся на Коране, что вместе нам по одной земле не ходить. Поэтому я дам вам оружие, дам проводника, который доведет до границы. Вы пойдете в Афганистан и убьете шаха. Сроку вам – пять дней, спустя это время я прикажу сниматься с места, и меня вы уже не найдете. А в качестве залога того, что вы не сбежите по дороге, ваши женщины останутся здесь. Когда вы вернетесь, я верну их вам и отпущу на все четыре стороны. Если вы не вернетесь, я буду считать себя вправе поступать с женщинами так, как пожелаю.

Повисла напряженная тишина, а потом побледневшая Маша спросила ледяным голосом:

– Это, я надеюсь, шутка?

Вместо ответа Неджметдин выволок откуда-то из-за спины ствол, в котором Карташ мигом признал снайперский автомат СВУ-АС. Он непроизвольно сглотнул. Какие уж тут шутки…

– Вот и обещанное оружие, – улыбнулся Недж. – Вопросы?

– Куча вопросов, – тут же откликнулся Гриневский. Джумагуль удивленно посмотрела на полюбовника – похоже, он уже смирился и теперь просчитывал в голове варианты. Или задумал какую-то свою игру?.. – Погранцов, которые нам встретятся, мочить или сначала в плен брать?

Типа, пошутил, ур-род…

– Пограничников не будет, – серьезно сказал хан. – Это мои заботы – обеспечить вам доставку на место и отход. Дальше?

– Как ты узнаешь, что мы его грохнули?

– Резонный вопрос. У шаха на шее есть медальон. Снять его можно только с головой… Вы принесете мне этот медальон. Голову не прошу, цените.

– Премного благодарны, – сказал Карташ.

– Как мы попадем в его дворец? – спросил Гринев-ский.

– Дворца тоже не будет… Итак, насколько я вижу, мое предложение принято единогласно, возражений нет. Тогда идем дальше и переходим собственно к плану.

Глава 11

Господа киллеры

Семнадцатое арп-арслана 200* года, 11.27

…А дальше были горы. Горы уже по тусторону границы – фиктивной, как выяснилось, имеющейся исключительно на бумаге, каковую они пересекли совершенно беспрепятственно, не встретив ни единой живой души. Дальше лошадкам было не пройти, они оставили проводника и лошадей у подножья гор и дальше пошли вдвоем. Так называемая тропа петляла среди камней, над уступами, под уступами, проходила по узким карнизам, свалиться с которых и загреметь вниз по камням до самого дна было легче, чем удержаться на них. Тропа взбегала крутыми склонами, тропа вела их пологими склонами и снова петляла, забирая все выше и выше. Нередко доводилось проходить по-над пропастью, борясь с извечным искушением шагнуть туда, в звенящий провал, в манящую бездну.

Снизу вверх полюбовались на подвесной мост, о наличии присутствия которого их предупреждали на инструктаже. Недж честно сказал, что по мосту выходит намного короче, но на том пути велика возможность встреч, поэтому идите-ка в обход. И они с Гриневским даже не обсуждали тему – а не рискнуть ли им, не пробежать ли по мостику. Раз обойти спокойнее, будем обходить. Нормальные герои, как известно, всегда идут в обход.

Иногда открывались соблазнительные виды: долины, на которые горы отбрасывали причудливые тени, мелкие, бурлящие и каменистые горные потоки, возле которых промелькнет то кабан, то архар, то шакал, видели они даже и пришедшего на водопой леопарда. Хватало в долинах и всякой растительности: островков леса, зарослей кустарника, зачастую довольно протяженных, почти альпийских при взгляде сверху лугов. На одном из таких лужков, зеленеющем вдоль берега горной реки, они углядели пасущуюся отару овец и чабана, дремлющего на пригорке. Сущая пастораль. Будь они мирными альпинистами, обязательно бы поумилялись. Но они не были альпинистами и цели их были далеки от мирных.

Лучше гор могут быть только горы – это сказано для тех, кто лезет вверх по доброй воле. А вот ежели не по доброй, то эмоции одолевают диаметрально противоположные: да в гробу я эти горы видал! Раскатал бы их ядреной бомбой в равнину с превеликой радостью! А этих альпинистов непуганых, романтиков хреновых, лично бы заставил Эверест по камушкам разобрать и утопить в океане, чтоб навсегда отбить у них и им подобных извращенную любовь к скалолазанью!

– Стоп, начальник, перекур, – Гриневский шумно выдохнул, тяжело опустился на землю, запустил ладонь под рубаху и принялся энергично растирать шею и грудь.

– Часто стопорить начал, – Карташ опустился рядом, снял рюкзак, расстегнул клапан, в котором лежала фляга. – Таксерская болезнь одолела? Забываешь, что ноги у тебя не только чтоб педали давить?

– Какие ноги, едрить-переедрить! Воздуху нет, а ты про ноги. Кстати, это мы еще поглядим, кто из нас какой ходок. Вон в тебе тоже килограммов десять верных лишнего весу.

– Было десять, – признал старлей. – В начале удивительных странствий. Теперь не больше пяти. А так пойдет дальше – и щеки ввалятся. На, держи фляжку, глотни.

Карташ переносил высокогорье лучше. Он, ясное дело, тоже ощущал недостаток кислорода, но пока не задыхался. Особенности разных организмов, не более того, и отнюдь не повод гордиться своим богатырским здоровьем. Скажем, его, Карташа, всегда укачивало на горных «серпантинах», а может, тому же Таксисту езда по петляющей по горам горной дороге будет до лампочки, а то и в кайф.

– Когда же будет этот блинский перевал? – спросил Гриневский, отмахнувшись от протянутой Алексеем сигареты.

– Если верить собственным глазам, то скоро. Если вспомнить, какие петли выписывала порой тропа, то уж и не знаю. Но до ночи, думаю, доберемся. До ночи, я надеюсь, мы будем уже по ту сторону. Желательно, конечно, спуститься как можно ниже.

– Пошли, что ли?

– Пошли.

Ночь застала их черт знает где, но уже за перевалом. По плану Неджметдина, они должны были заночевать в каком-то жилище отшельника, выбитом в камне. Но такового им не попадалось. Вроде бы, по прикидкам, они не дошли до него приблизительно километра два. А может, и вообще умотали не в ту сторону. Шайтан тут разберет, где они, где жилище, где этот храм судьбы. Что тут поймешь без нормальной карты! То, что нарисовал якобы грамотный сын Неджметдина, могло сойти за карту разве что у народов, не знакомых с топографией, а то и с письменностью вообще. Какие-то наскальные рисунки, скопированные на бумагу. Ну что это, скажите на милость, за обозначение – обведенное в кружок рогатое чучело! Как это прикажете привязывать к местности?! Хорошо хоть, со слов этого, прости господи, художника Алексей подписал: «Отдельно стоящая скала, видом напоминающая голову оленя». Но и то было слабым подспорьем в одолении незнакомых местностей. И потом, там где восточному человеку видится рогач, западный усмотрит инопланетянина или фаллос…

Вдобавок хан Неджметдин явно переоценил их скороходческие качества. Друг Неджметдин, строя расчеты, держал в уме не иначе кого-нибудь вроде маленького Мука, сигающего через горы и долины в волшебных сафьяновых туфлях. Они же с Гриневским так не могут, они обуты в тяжелые армейские ботинки, от которых волшебства фиг дождешься.

Короче говоря, пришлось заночевать, где застала рухнувшая с неба ночь. Не идти же на ощупь, чтоб свалиться друг за другом в пропасть, как слепцы на известной картине.

Насчет того, можно или нельзя разводить костер, инструкций не поступало. Здравый смысл подсказывал, что лучше бы этого не делать, мало ли кого принесет на огонек, но не разводить было смертоубийственно – вместе с ночью пришел холод гораздо сволочнее равнинного, холод, от которого и под бушлатами не спрячешься.

Поскольку они понимали, к чему дело идет, хворосту насобирали по дороге. Да и под стоянку присмотрели местечко, где торчало невысокое и корявое засохшее деревце. В общем, на ночь сушняка должно хватить.

На костре разогрели банки тушенки. Вскипятили в алюминиевой кружке чай. Кипятили и пили из единственной кружки по очереди, потому как напитки они употребляли разные: Карташ – нормальный крепкий чай с сахарком, Гриневский – чифирек…

А вокруг вздымались черные громады гор, накрытых холодным и прозрачным, как хрусталь, небосводом, с которого таращились среброглазые звезды. Горный мир спал, но тишина здесь господствовала совсем другая, не та, что в мертвом городе Уч-Захмет до появления наркокурьеров. Там стояла затхлая могильная тишь, если ее нарушит какой-либо звук, то он прозвучит столь же зловеще, как скрипы и шорохи на ночном кладбище. Здесь же тишина была живая, осязаемая, густая и, черт побери, величественная. Вот внизу взвоет или разразится ревом какая-нибудь зверюга, хлопая тяжелыми крыльями, пролетит слившаяся с мраком птица, обрушатся камни – и камнепад еще долго-долго громыхает, дробясь на мелкие звуки. Романтика, блин…

Карташ сказал негромко:

– Ты видел такой фильм про двух англичан-авантюристов, которые полезли за золотом в горы Афганистана? То есть вот сюда же, – он вытянулся возле костра, положив голову на рюкзак, закурил. – В начале века дело происходит. Пронюхали они каким-то образом, что там имеется маленькая, но очень недоступная страна, где пока ни один белый человек не бывал, зато полно желтого металла. Шон Коннери там играл, и еще один, английский актерик, не помню, как кличут. Названия тоже не помню. А заканчивается кино плохо, прямо скажем, не по-голливудски, без всякого хеппи-энда. Но очень жизненно: Шон Коннери ласты склеивает, а его дружок еле оттуда ноги уносит, возвращается ни с чем. Не смотрел? Ну, неважно. Так вот, те горячие английские парни пробирались так же, как мы, горными тропами. Правда, им приходилось еще хуже, они там от безнадеги даже собрались ручонки на себя наложить, так все было плохо. Ну, утешил я тебя хоть немного? Ведь обычно, когда кому-то сложнее, чем тебе, это утешает. Ну да ладно. Вспомнил я этих англичашек вообще-то по другому поводу. Вспомнил я, что когда глядел тот фильм, то чуть ли не жалел, что нет уже на земле подобных уголков…

– Уже тогда мечтал о карьере авантюриста? – хмыкнул Гриневский.

– Возможно, мин херц, возможно. Но я о том, как же я все-таки ошибался насчет заброшенных уголков. В Сибири, блин, обнаружил, что все не так уж плохо по этой части. В той же тайге еще полным-полно мест, где не ступала нога человека. Или ступала, но наследить, слава богу, не смогла… а то и не успела. Азия, она умеет оберегать свои секреты. А вокруг нас тоже, между прочим, Азия. Вдобавок дикая, не облагороженная западной цивилизацией. Так что заброшенные города, а уж тем более какие-то руины, хранящие захоронки ушедших веков, на Шоне Коннери не закончились…

– Думаешь, там, куда мы пехаем, есть рыжевье? – лениво поинтересовался Гриневский, не спеша прихлебывая чифирек.

Карташ поморщился.

– Не-а, не думаю. Увы, не стоит переоценивать религиозное величие аборигенов. Слишком хреново им здесь жилось, слишком долго… – какое там долго! – сто с лихвой лет непрерывно воюют! Не один хан, так другой выскреб бы все золото и махнул на оружие и жрачку… А вот то, что, по их мнению, продать нельзя, но за что археологи и музеи отсыплют немалые денежки в твердой валюте, вполне могло сохраниться до нынешних дней и в наилучшем виде. Например, какая-нибудь каменная баба эпохи иранских Ахеменидов. Или обломок забора, на котором лично Магомет матерное слово вырезал. В тутошних местах, знаешь ли, история бурлила. И кого тут только не было, кто тут только не паханствовал. И Саша Македонский, и Парфянское царство, и арабы всех видов, и вездесущие татаро-монголы, и Тимур небезызвестный, и турки-сельджуки, и… и до дури кого еще. Так что есть дополнительный стимул для нашего путешествия. Это я к тому, что вдруг других стимулов не хватает…

– Давай ничего не брать, не трогать и не ломать, – серьезно сказал Гриневский. – Не хватало нам еще банды мстительных религиозных фанатиков, уперто прущих по следам. Это тебе не греки, у которых из-под носа твои же, заметь, англичане вывезли по частям Акрополь или Парфенон, уж запамятовал что именно, а греки – эллины, заметь, мать их! – мало того что не воспрепятствовали, так и до сих пор лишь изредка поноют: «Отдайте, отдайте», – их пошлют, они и заткнутся… А вот укради кто или разрушь мусульманскую святыню, земля у того под ногами будет гореть. Найдут, под землей достанут. На перо поставят, семью вырежут. Или всю жизнь будешь по норам ховаться, с места на место переползать, как этот, Салман… не Радуев, а другой… как его там… который Коран обстебал…

– Салман Рушди, – подсказал Карташ.

– Во-во. Это жизнь, что ли?

Немного помолчали. Откуда-то издали донесся долгий треск, словно ворочаются во сне древние горы, старчески похрустывая каменными суставами.

– Я скажу, начальник, почему тебе вдруг вспомнились те парни из кино, – нарушил молчание Гриневский. – Потому что тащишься ты от всего этого, прет тебя от такой житухи. Болтаться между жизнью и смертью, шагать по неизвестности на адреналиновом марафете. Тебе по жизни нужна погоня за сокровищами, без дома и мыслей о доме, не расставаясь с оружием, и чтоб никто тебе запреты не чинил.

– Ну, допустим, – Карташ повернулся, чтобы бросить в огонь докуренную до фильтра сигарету. – С оговорками, конечно, но принимается. А ты? Если б тебя тоже не тянуло, ты бы не вписался в эту авантюру?

– Я-то? – переспросил Петр. – Ты, начальник, не можешь поставить себя на мое место, ты рассуждаешь как вольный.

– А ты сейчас разве не на свободе?

– Хрена. Несвобода – это не только крытка, не только зона. Вот смотри, я тебе покажу разницу между нами. Допустим, ты сейчас решаешь, что все, шабаш, с тебя довольно. И делаешь ноги в Москву. Там ты вытаскиваешь из запасной колоды всех своих корешей… Кстати, наводку дам: заверни в Генкину контору и слей информашку про то, где платина заныкана. Возможности у конторы нехилые, хватит, чтобы ящички вытащить. И получишь полную отмазку. В худшем случае, тебя попрут со службы, а то и не попрут, а еще и повысят… На мне же висят срок и побег. И покровителей у меня нема. Поэтому завернут меня обратно в тюрягу, где мной с ходу плотненько займутся шестерки Пугача. Ну, допустим на секунду, что при фартовом раскладе не вернут, а освободят. Тоже не выход. На хазу к жене вернуться не получится, там меня опять же выловят или люди Пугача или хозяева прииска, которые тоже, думается, мутят сейчас свое следствие. Да и жену я подставить под удар не смогу. Значит, нет у меня другой дороги, только одна. Одна дорога и никакого выбора – что это, как не несвобода?

– Мог бы я с тобой поспорить, – сказал Карташ, – да как-то лень. И, главное, незачем. Все равно ничего не изменишь. Все равно завтра нам с тобой предстоит добывать свободу не себе, так нашим женщинам, и ничего тут уже не изменишь.

– Тогда давай, начальник, тянуть спички, кому какую смену стоять, и – на боковую…

Жилище отшельника они увидели наутро. Оказывается, они не дошли до него метров восемьсот. Но кто же знал! Жилище то представляло собой пещерку, выдолбленную в скале. С комфортом жил старец, ничего не скажешь. А вскоре подобные жилища стали попадаться частенько. Некоторые располагались так высоко, что приходилось только затылок чесать: как же затворники туда забирались, не по отвесной же стене, аки отец Федор? И где хавку добывали? Или приносил кто, а отшельник поднимал на веревке? Карташ попытался было подключить Гриневского к обдумыванию этих загадок.

– Помнится, у мусульман отшельничество не так развито, как у христиан и прочих религий. Или я чего-то путаю?

На это Гриневский пробурчал под нос нечто неразборчивое. Вроде бы, послал поочередно все религии мира и некоторых умников, которым делать больше нечего, кроме как забивать голову всякой туфтой. Одно было ясно – поддерживать увлекательную путевую беседу про отшельников разных стран и народов он явно не собирался.

– Ну, кажется, переход суворовых через шмальпы подходит к веселому концу, – еще через час пути произнес Карташ, вытянув палец в направлении гряды, похожей на шипастый хвост ящера.

– Ну да, что-то про такое Недж и говорил, – вглядевшись, согласился Гриневский.

– Доберемся минут через двадцать. Оттуда до чертовой купальни, по утверждению нашего доброго Неджметдина, еще час продираться через какие-то каменные поля и щели. Значит, до полудня, – Алексей взглянул на часы, – в запасе у нас окажется аж целых полтора часа. Не так уж и скверно, а?

– Я вот думаю, а не проще ли было разнести то стойбище вместе с Неджем и геройски погибнуть на территории бывшей общей родины, чем так корячиться, а потом еще и сложить буйну голову на чужбине…

– Вопрос, конечно, интересный. У меня, например, четкого ответа нет. Так что пошли дальше…

Пока их поход проходил согласно предварительно полученному описанию. Попетляв среди камней, продравшись сквозь щель в скалах и держа курс на самый высокий из «шипов» гряды, они вышли, как и было предписано, к сухому руслу. Впрочем, это сейчас оно сухое, а когда тают горные снега и озеро – конечная цель их хождения за горы – переполняется, то по руслу журчит-струится поток. Но в данную минуту снега не таяли, и потому ничто не препятствовало двум славным парням проползти вверх по отсутствующему течению.

Начиная с этого самого места, где сухое русло раздваивалось, огибая валун высотою с человека, следовало двигаться только по вычерченному на карте пунктиру, следовало скрупулезнейше выполнять все полученные предписания. Отклонись они хоть на миллиметр от маршрута, хоть в чем-то прояви инициативу – хана, кирдык, секир-башка. Так сказал уважаемый Неджметдин. Кто уж там из его абреков наблюдал за тем, как обставлен купательный ритуал, сколько раз наблюдал или сколько лет – неизвестно. Но Недж Аллахом клялся, что выставляемые посты неизменны, ни разу не было такого, чтобы часовых расставляли по другим точкам. И именно та кривая, какой они должны одолеть последний участок, пролегает в мертвой зоне. Единственный путь к цели, другого нет.

Солнце медленно, но неотвратимо, как маньяк Джейсон, взбиралось на небосвод. Припекало.

Они скребли брюхом сухое русло невыносимо долго. Каждый сантиметр давался трудом и самообладанием. Держались середины – самого глубокого места. Голов – поглядеть, где там часовые и не поднялась ли тревога – не высовывали, не пацаны же, в самом-то деле. Особенно досаждали мелкие камни с острыми краями. Грешников в аду следует не в котлах варить, а заставлять ползать по мелким, острым камням.

Еле ползли секунды-улитки. Ориентир – выступ скалы, похожий на вытянутую вперед гигантскую ногу, – казалось, не просто не приближается, а еще и отступает от них по шажочку. Но главное, конечно, были не неудобства, а неизвестность. Чертовски неприятно отгонять от себя, точно мух, назойливые мысли: а не обходят ли их в данную минуту, готовя захват или расстрел…

Когда они, наконец, поравнялись с выступом, то не почувствовали даже мало-мальского облегчения. Под прикрытием выступа им предстояло перебежать к скалам, которые надежно скроют их от глаз часовых, и это, бесспорно, будет самый опасный участок на пути к озеру. Ждать удобного момента не имело смысла, потому как все моменты одинаково неудобны. Лучше уж поскорее покончить.

И они припустили.

Бежали, рефлекторно пригибаясь, чувствуя на спинах нарисованные мишени. Юркнули в скалы, повернули за нагромождение камней.

Все.

– Фу! – выдохнул Карташ. – Все ж таки не подстрелили, как каких-нибудь курей безмозглых. Маленькая, а радость!

– Как Неджметдин, сука, все выверил, тактик долбаный! – восхищение у Гриневского явственно перемешивалось со злостью. – Нет, чтобы самому воспользоваться стежкой-дорожкой, нет, нашел себе исполнителей!

– Он, боюсь, и не торопился с исполнением, не сомневаясь, что рано или поздно дураки найдутся, – Карташу с трудом давалось говорить шепотом. – А есть, интересно, кому стрелять? Может, вообще нет ни шаха, ни охраны, ни озера?

Карташ погорячился по всем пунктам перечисления. Они поднялись вверх по скале, забрались в расщелину, протиснулись выше, оказались на площадке, где вдвоем разместились едва-едва, осторожнейше, по очереди заглянули в узкую, в две ладони шириной, щель в камне. Тогда они увидели и озеро, и шаха.

И очень не понравилось им увиденное. Хотя, признаться, красивые открылись их взорам места. Такие бы на туристических открытках шлепать. Озеро, почти идеально круглое, радиусом метров десять, глубиной где-то метров пять, располагалось в чаше, выдолбленной в скальной породе мастерицей-природой. Слово «чистейшее» не передает в полной мере степени прозрачности озерной воды, заполнявшей чашу сию… если, конечно, у прозрачности, как и у свежести, есть степени. Одним словом, можно бы прозрачнее, да некуда.

Поверхность представляла собой безупречную гладь, от малейших дуновений ветра водоем закрывала естественная стена из скальных выростов. А вдоль стены полукругом вытянулись те самые руины, о наличии которых предупреждал предводитель кочевников: на темно-коричневом фоне пронзительно белела большей частью разрушенная, но местами все же почти целая, почти не тронутая временем колоннада, кое-где даже сохранились поддерживаемые ею плиты, а посредине этого сооружения размещалась небольшая круглая молельня – что-то вроде каменной беседки с углублением в центре, где, не иначе, размещался бронзовый жертвенник. Это архитектурное творение, насколько Карташ себе представлял, имело мало общего с мусульманскими традициями. Скорее уж во всем этом просматривалось нечто древнегреческое. Впрочем, ничего удивительного, если вспомнить, что эти земли довольно долгое время пребывали под властью империи Александра Македонского. Собственно, все очень даже представимо: раненые греческие воины обратили внимание на то, что после купания в горном озере раны затягиваются на редкость быстро, по своему обыкновению они, естественно, приписали чудодейственную силу озера богам и в честь этих богов соорудили здесь храм. Очень может быть, что предметы, покоящиеся на каменном дне озера, помнят тех самых раненых и исцелившихся воинов древней Эллады.

А предметы покоились. Благодаря неимоверной прозрачности воды много чего можно было разглядеть на дне, лишенном и намека на ил: часть мраморной доски с вырезанными на ней буквами, наконечник копья, изрядно погнутое блюдо, судя по характерному оттенку зеленого цвета – из бронзы, осколки мраморного бюста, надо думать, не пришедшегося по вкусу правоверным мусульманам, глиняный кувшин с отколотым горлышком, какие-то черепки, некие совершенно неопознаваемые вещи, а в выемке на дне скопилась целая груда предметов, поверх которой лежал истлевший деревянный щит (но не греческого образца, отметил Карташ, больше похож на персидский).

Да, что ни говори, платина платиной, а особая статья – держать в своих руках штуковину, которой, быть может, касался сам гражданин Македонский. А то и владел. И ведь действительно что-нибудь весьма ценное запросто может валяться здесь на дне! Хоть те же осколки бюста, которые сложи и выйдет, скажем, голова Зевса работы гениального мастера, какого-нибудь Распопулоса из города Кастракиса, от которого дошло до нас всего одно скульптурное творение, и вот, пожалте – второе. Неужто ценители поскупятся ради того, чтобы стать единственными обладателями раритета? Да выложат как миленькие, сколько ни запросишь. Эх, кабы не шах!..

Кстати, о шахе. Небось, минеральные источники, насыщающие водоем животворящей влагой, помогают и в деле поддержания авторитета власти. «Почему наш шах так хорошо выглядит? Да потому что в милости у Аллаха!» На самом деле спасибо надо сказать благотворному влиянию минеральных солей, но чтобы сия простая истина не открылась, простолюдинов к озеру не допущают.

Тот, кто пребывает в милости у Аллаха, был виден с их позиции не хуже, чем само озеро. Карташ ожидал увидеть этакого классического киношного повелителя с жаркого Востока: толстого, старого, ленивого в каждом движении. Этот же был неплохо сложен, гибок и далеко не стар. По всему чувствовалось, что он ведет жизнь отнюдь не праздную. Да и вправду, где ему разнежиться, когда воюй с одними, конкурируй с другими, договаривайся с третьими! Одни смены власти в Афгане с кого хочешь лишний жирок сгонят: то бесконечные перевороты, то советские войска, потом талибы, теперь американцы и вызванный их приходом новый междоусобный раздрай. И несмотря на гордое звание шаха жить ему приходится не во дворце – откуда может взяться у него дворец, чай, не арабский шейх. Впрочем, в маленьких, недоступных простолюдинам радостях шах себе не отказывал. Эти радости восточного повелителя Карташ и Гриневский сейчас и наблюдали из своего укрытия.

Шах возлежал возле самого озера на темно-красном, покрытом орнаментом ковре, в окружении полудюжины наложниц в возрасте лет от пятнадцати до двадцати пяти. Или кем они ему там приходятся – законные жены, рабыни? Ну уж точно не родные сестры – судя по тому, что они вытворяли на коврике.

Гриневский за спиной Карташа не то поперхнулся, не то всхлипнул. Да и у Алексея, надо признаться, дух перехватило.

И было от чего.

Голова шаха удобно покоилась на смуглом животе черноволосой чаровницы – чаровница кормила повелителя какими-то ягодками, похожими на виноград. Время от времени шах яство отвергал и неторопливо, со вкусом приникал губами к другому фрукту – темному соску юной прелестницы. (Надо ли говорить, что грудь ее была обнажена – равно как и бюсты всех прочих наложниц?) Другая то ли жена, то ли рабыня в это время исполняла то, что воспитанные китайцы называют «игрой на флейте», а по-научному говоря – пользовала шаха орально. И, судя по замутненным глазам владыки, в сем искусстве преуспевала весьма. Еще две восточные барышни неспешно растирали шахский торс маслами, от чего означенный торс блестел на солнце, как надраенный самовар. Возле ковра располагался складной столик с напитками в термосах (чтоб напитки не нагревались) и вазы – некоторые с фруктами, но большая часть со сладостями. Две красотки из гарема скромно перекусывали. Отдыхающая смена, что ли? Ну да, очень похоже: чуть позже подуставшую виртуозку игры на флейтесменила одна из отдыхающих-закусывающих и принялась исполнять любимый миллионами шлягер в совсем других ритме и тональности – голова ее двигалась значительно быстрее и увереннее, нежели у предшественницы. Ни дать ни взять выступление кумира на концерте – опосля разогрева публики группами так себе… Однако добраться до коды, до финального аккорда шах исполнительнице не дал: бесцеремонно оттолкнув ее в сторону, он секунду помялся, выбирая, не выбрал и поступил точно по-соломоновски: схватил обеих массажисток за талии и повалил на ковер. Содрал с обеих невесомые полупрозрачные повязочки, обматывавшие бедра, взгромоздился на одной, вторую пристроил рядышком, под бочок – и заработал

– Да что ж это делается-то… – застонал Гриневский.

Алексей шикнул на него: мол, не время, братан, на порнуху таращиться, война идет.

– Я три года нормальную ляльку не видел, а тут такое… – сдавленным шепотом объяснил Таксист.

Неджметдин уверял, что охрана, расставленная по горам, стережет исключительно подступы к озеру, а зону внутри периметра не контролирует. Более того – граница периметра отодвинута от священного места настолько, чтобы, пробудись у кого такой соблазн, все равно не смог бы увидеть, что происходит у воды и на воде. Да-с, пожалуй, это действительно так. Глядя на шаховы игрища, невольно веришь, что свою интимную жизнь шах вряд ли выставит на обозрение простым часовым.

Непростыхже часовых было двое.

Два телохранителя, допущенных к самым сокровенным сторонам жизни владыки, берегли его покой на берегу озера. Первого телохранителя хоть сейчас бери и вставляй в серию бондианы, где дело происходит на Ближнем Востоке. Колоритен, ничего не скажешь. Вышел ростом и крепкотелостью, а особо вышел чернотой и густотой бороды. А на зеленой, похожей на френч куртке выделялись пошарпанные кожаные ремни портупеи зело занятного вида. Уж не аглицкая ли, образца начала века?! К портупее с обоих боков присобачены кобуры – ясное дело, расстегнутые, с торчащими пистолетными рукоятями. Голову можно прозакладывать, что бородатый одинаково неплохо шмаляет с обеих рук. За спиной у него висит классическая американская автоматическая винтовка М-16, но скорее всего она служит запасным оружием, если вдруг придется вести бой на расстоянии. А вот кинжалом, что висит на поясе в ножнах, отделанных каменьями, ясен хрен, этот чукча владеет, как циркач. Небось, с малолетства упражняется – вместо школы, пионерских лагерей и посещения секции юных натуралистов.

Сейчас этот генацвале прохаживался вдоль руин, происходящим у озера нисколько не интересуясь. Если и проводил взглядом по ожившей на темно-красном ковре камасутре, то задерживался не дольше, чем на предметах неодушевленных – вроде камней и молельни. Впрочем, оба телохранителя в этом аспектепроявляли себя одинаково равнодушно: не косили украдкой и уж тем более не пялились, причмокивая и облизываясь, на приозерную порнографию. Увы, сие лишь указывало на их профессионализм, а вовсе не на принадлежность к беззаботному товариществу евнухов или к сексуальной прослойке цвета ультрамарин. Просто когда настоящийпрофессионал работает, он уже не человек с его слабостями и пороками, он – почти машина. Машина, у которой остались лишь рефлексы, подчиненные исключительно поставленной задаче и ничему более. И для них, двух притаившихся в камнях доморощенных наемников поневоле, ничего обнадеживающего в этой картине не усматривается.

Но особенно Карташа заинтересовал второй телохранитель, сидящий на ступеньке молельни, – определенно европеоид. «Уж не русский ли, – само собой сложилось в голове предположение, – не из тех ли, кто не вернулся домой после выполнения интернационального долга? Ведь всяких историй хватало… Взяли в плен, или сам перебежал, прижился, не исключено, принял ислам, доказал свою верность повелителю, допустим, прикрыв собой во время покушения, – вот и попал в фавор, удостоился полного доверия…» Кожа, правда, смуглая, а какой, с другой-то стороны, ей еще быть, когда живешь на Востоке? Светлые волосы еще ни о чем не говорят, равно могут принадлежать и шведу, и англичанину, и настоящемугрузину, а уж если на то пошло, то у итальянцев или бразильцев тоже хватает своих блондинов. Но вот тип лица, особенно нос такой знакомой формы – картошкой, – это скорее указывает на соотечественника. Что ж, приятель, ты однажды сделал свой выбор, тут уж не обессудь.

Отсюда было не разглядеть, какой марки снайперская винтовка лежит у «соотечественника» на коленях, но вот то, что он умеет с ней обращаться, это уж определенно, это в Мекку не ходи, это верняк…

А товарищ шах изволили развлекаться дальше, подключив к развлекухе оставшихся гюльчатаечек. И в результате на ковре образовался столь запутанный, столь заковыристыйклубок плоти, что разобраться, где чья нога и где чья голова было решительно невозможно, а любой режиссер порнофильмов немедля удавился бы от зависти при взгляде на сию вакханалию тел. Тем не менее, эта машина наслаждения работала безупречно – слаженно двигались поршни, ходили кулачковые механизмы, до двух диверов на скале, даже через такое расстояние долетали ритмичные охи-ахи… Короче, ни дать ни взять, а гонит продукцию конвейер-автомат по производству оргазмов…

Телохранитель-блондин поднял снайперку, прильнул глазом к оптическому прицелу.

Ах ты лапочка, вот оно, значит, как – значит, невооруженному глазу мы не верим, проводим регулярный осмотр местности сквозь оптику!

Карташ и Гриневский моментально, не сговариваясь, убрали головы из своей смотровой щели. Недосуг им любоваться на восточные любовные утехи, а все, что требуется для планирования акции, они уже разглядели.

– Будем прикидывать, – сказал Карташ. – Что мне стало без остатка, до донца ясно и понятно, так это расчет нашего равнинного друга Неджметдина…

– Мы кладем шаха, нас кладет его кодла, – мрачно подхватил его мысль Гриневский. – Опознать нас никому не удается, два белых придурка, какие-то левые русские отморозки. Короче, уж кто-кто, а Недж тут совершенно ни при чем и никому ничего не должен. Все расходятся довольными – кроме убиенного шаха, двух жмуров европейской внешности и двух пленниц великого и мудрого Неджметдина… В общем, вляпались мы с тобой, начальник, в полное дерьмо.

– Все, Таксист, понервничали и хоре, задвигаем эмоции и давай крутить варианты. Времени мало. Шах не до вечера же тут плещется. Может, с часок подрызгается и адью.

Таксисит расстегнул нагрудный карман, достал сигарету из пачки, поднес к лицу, глубоко вдохнул табачный аромат. Хотелось курить не только Гриневскому, но где ж тут закуришь…

– Значит, вариант номер раз, начальник. Мы спускаемся к этому шаху, раскрываемся перед ним, растолковываем ситуацию вплоть до платины, клянемся на Коране, что не врем, и предлагаем торг. Попробуем сойтись на договоре типа того, что мы заключили с Дангатаром. Только ради собственного спокойствия уменьшим долю до четверти от общей суммы. Чем меньше запросишь, тем больше шансов выжить. За сумасшедшие платиновые бабки выторговываем у шаха жизнь и в придачу не меньше десятка его бойцов, с которыми спускаемся с гор и вытаскиваем женщин из стойбища Неджа.

– Гибло, – покачал головой Карташ. – Весь расчет строится на невиданном благородстве шаха, помноженном на неслабую алчность. И что он нам поверит на слово…

– Зачем на слово? – перебил Таксист. – Пусть пошлет кого-нибудь на сортировку.

– И на фига ему тогда мы с нашими договорами и женщинами, когда платина окажется в его руках!

Близился полдень – час, когда, согласно ритуалу, шах принимает озерную ванну. Следовало определяться, не затягивая.

– Вариант два, – сказал Таксист. – По-тихому уходим отсюда и чешем к туркменским погранцам. Сдаем им канал переброски наркотиков… да и сами наркотики, уверен, еще в стойбище, отличная возможность погранцам отличиться, наполучать звезды и ордена! А взамен требуем освобождения женщин из крытки. Вряд ли, заявись на хазу к Неджу отряд регулярных войск, перед ним станут понты крутить, в конфликт с государством Неджу вступать нет никакого резона. Ясно, что одним кровником у нас отныне станет больше, но… Но это, согласись, тоже вариант.

– Что вариант, согласен. Но если погранцы в замазке – а так, я думаю, оно и есть, кто-нибудь из командования заставы наверняка работает на Неджа, – то все накроется качественным медным тазом. И сами спалимся, и женщин погубим. К тому же что мы скажем пограничникам? Что есть такой канал? Я думаю, они и сами в курсе. А одних наших уверений, что наркотики находятся в стойбище, ясное дело, будет недостаточно, чтобы ворваться в кочевье и переворошить его вверх дном.

– Двигай свое, начальник.

Карташ не торопясь свинтил крышку с фляжки, сделал два глотка, налил немного воды на ладонь, смочил лицо. Передал фляжку Гриневскому.

Аккурат в этот момент над озерцом раздался протяжный, полный муки стон… Хотя нет, не муки: то шах завершил, наконец, начатое и, как говаривали все те же китайцы, принялся изливать семя своего рубинового жезла в яшмовые кладовые прелестниц. А может, и нефритового. А может, и не в яшмовые, хрен упомнишь…

– Знаешь, Петюня, а ведь можно попробовать уделать этого шаха и выжить, – задумчиво сказал Алексей, наблюдая за агоническими конвульсиями владыки. – Если тебя, конечно, не останавливает, что придется лишать жизни ни в чем перед тобой неповинного человека.

– Да пошел ты! – скрежетнул зубами Таксист. – Гони дело, а не пургу мети!

Шах наконец опустошил свои закрома и в изнеможении откинулся на ковер. Рабыни ибн Изауры принялись хлопотать вокруг утомленного повелителя – кто опять маслицем растирает, кто благодарно ласкает опаловый-опалый жезл…

– А ты не кипи чайником зазря. Я размышляю на ходу, прикидываю варианты. Полного плана пока нет. Итак, давай исходить из того, что присоветовал нам Недж. Но чуть подправим сценарий. Во-первых, ты вступишьтогда, когда я окажусь рядом с шахом, и будешь работать по телохранителям, шаха оставив мне. Это первое отличие от плана Неджа. Во-вторых, касаемо отхода, то есть самого щекотливого момента…

– Ты очумел, начальник? – так отреагировал Таксист, когда Карташ изложил ему весь план до конца.

– Есть немножко, – не стал возражать Карташ. – Но без, как ты говоришь, чумынаше дело гиблое, мы не победим. Короче, иначе не прокатит. Не те фраера…

Гриневский с сомнением покачал головой. Однако более приемлемого выхода предложить не смог.

В полдень солнце зависло точно над озером. И сразу стало ясно, из-за чего ритуал приурочили к двенадцати пополудни. Возникло полное ощущение, что солнце затопило скальную чашу расплавленным желтым металлом. Ничего дурного не сказать, что красиво – то красиво. Хотя и слишком жарко. И в эту красоту стали прыгать шах и его верные гурии-наяды, поднимая фонтаны золотистых брызг.

– Ну… я пошел.

Алексей спустился вниз, туда, где громоздились камни, больше похожие на маленькие скалы, стал петлять между ними. Долгонько бы ему пришлось петлять, не действуй он, как было предписано инструкциями Неджа, а именно каждый раз сворачивая вправо, только вправо, никуда кроме как вправо. Увидев под ногами щель, он протиснулся в нее и очутился в неожиданно просторной пещерке. Где и увидел тот самый колодец. В колодце стояла вода.

Не мешкая, он разделся. Оставил на себе лишь пояс с ножнами. Даже плавки снял, чтобы разительно не выделяться на общем фоне и, может быть, выиграть на этом мгновение-другое.

– В таких случаях, наверное, следует перекреститься, – самому себе сказал Карташ вслух. Но богохульствовать все-таки не стал, некрещеный – значит, нельзя.

Он сел на край колодца, опустил ноги в воду… Еханый мамай, холодрыга-то какая!!!

«Ничего, ничего, – успокаивал он себя, – на солнце вода прогрелась, там теплее, всего-то минуту перетерпеть, фигню какую-то продержаться». Под этот аккомпанемент Карташ вошелв колодец головой вперед.

Холод обжег, точно кипятком. Ба-лин!.. Вот как любители зимних купаний, сиречь моржи, зарабатывают свои инфаркты! Когда сердце проваливается такглубоко, оно может и не вернуться на прежнее место, заблудиться в дебрях организма…

Он быстро достиг колодезного дна. Здесь туннель – или как его назвать, чтоб было правильно – совершал плавный изгиб и становился горизонтальным, поне-многу, очень плавно забирая вверх.

Легонько, чтобы не влепиться лбом в камень, отталкивался Карташ пятками от дна. Хватался руками за выступы. Естественно, не видно было ни зги. Хорошо, никаких тебе ответвлений и развилок. Только вперед или назад, не запутаешься.

Холод постепенно давал о себе знать: проникал в каждую клетку тела, змеей полз по позвоночнику, сдавливал череп. На случай судорог, конечно, имеется острие ножа. Но ведь нет у него с собой баллонов со сжатым воздухом, у него с собой только легкие, простые человеческие легкие!

Проход стал расширяться. Над головой забрезжило светлое пятно – бесспорно выход в озеро. Карташ заработал руками и ногами изо всех сил.

И – выскочилв озерную чашу.

Сразу же увидел над головой, не прямо над собой, а чуть правее, голые тела. А где-то под ним блеснул со дна, словно подмигивая, некий металлический предмет – наверное, из числа древних. Который давешнего охотничьего азарта не вызвал.

Как не велико было желание вырваться на поверхность немедленно, глотнуть кислорода, он заставил себя подниматься под углом. Чтобы оказаться аккурат посреди этого нудистского праздника Нептуна.

Одно хорошо – вода в озере, как он и ожидал, была малость потеплее подземной. И чем выше к солнцу, тем теплее становились озерные слои.

Пожалуй, его еще не обнаружили. Нет, возможно, какие-то женщины и заметили плывущего внизу голого человека, но так вот сходу сообразить что к чему, почуять опасность и поднять тревогу… тут надо быть уж очень подозрительным и очень собранным. А они все расслаблены уж дальше некуда. Плюс к тому – он, Алексей, гол и наг, а нагой человек не увязывается мозгом с опасностью, сигнальная система молчит. А вот шах точно его пока не видит – этот бы среагировал мгновенно.

Главное, чтобы его сейчас видел Таксист. Потому что если Гриня промедлит со своим снайперским выходом, то… Короче, лучше об этом не думать.

Короче, Алексей, отставая, давал шаху возможность добраться до своей одежды. А под ней у него не может не быть оружия.

Все карташские проблемы мог бы снять метким выстрелом Таксист – если б не три наложницы, бегущие следом и нагими телами его заслоняющие. А по женщинам Гриня не стрелял. Тоже мне благородный, блин.

Пестрый ворох шаховых шмоток валялся посреди молельни, точно в углублении для жертвенника. Шах влетел в круглую беседку, прыжком одолел последние метры, опустился на колени и сунул руку под одежду на полу. Одна из обнаженных гурий, что вбежали в молельню вместе с повелителем, сразу обессилела – видимо, подкосил нежданно-негаданно обрушившийся… точнее, всплывший из озера кошмар, – опустилась на каменный пол, прижалась к стене и обхватила колени руками, дрожа, что твой заяц. Две другие, молельню пробежав, выскочили наружу с другой стороны и понеслись вдоль колоннады.

Алексей взлетел по выбеленным солнцем, растрескавшимся от времени каменным ступеням. «Ну чем не натуральное античное приключение, – отстраненно подумалось ему. – Голые в руинах, Тацит отдыхает…»

Шах повернулся ко входу, в его руке матово блеснул металл. Пушка. Вот это другое дело…

Алексей вскинул трофейную «беретту» и выстрелил. Дернулась в ладони огнестрельная машинка, рыбкой отскочила гильза…

И впервые в жизни Алексей увидел прелести рикошета. Он промазал первым выстрелом. Однако пуля, отбив кусок исторически бесценных руин прямо перед стоящим на коленях шахом, срикошетила и угодила тому в живот. Шах так и не успел вдавить курок. Он выронил массивный, какие любят использовать в гангстерских фильмах, инкрустированный золотыми пластинами пистолет и завалился ничком.

Второй выстрел Алексея Карташа оказался уже излишним, оказался контрольным.

Теперь последний, но обязательный штрих. Без которого, как было сказано, нам не поверят. Карташ нагнулся над шахом. Вот он, тот знаменитый медальон на цепочке. Действительно, никакого замочка, снять можно только с головой. Ну это, извините, восточные крайности. Мы люди западные, нам ближе иные способы. Благо подходящим инструментарием мы вооружены. Армейский нож – это вам не только чтоб пырять, это вам много чего в одном флаконе…

Состыковав клинок и ножны соответствующим образом, простейшими и одновременно действенными кусачками он перекусил цепочку. Без всякой брезгливости сунул медальон в рот и помчался к озеру. Бултыхнулся с разбегу в озерную воду.

Он уже почти добрался до каменного дна, когда его дважды, с интервалом в секунду, долбануло под лопатку и в ногу. Это было больно. Будто со всего маху кто-то влепил ломом. А рядом пронеслись, обогнав Карташа, похожие на тугой белесый жгут струи.

Пули.

Пули, выпущенные из обычного стрелкового оружия, в воде теряют убойную силу. Было бы не так – всплывал бы уже Алешенька Карташ на поверхность с пулевыми пробоинами под лопаткой и в ноге. Толщи воды сработали как бронежилет, смягчили удары. Правда, попади эти вильгельмы телли в голову – послали бы старлея в форменный нокаут. А нокаут под водой – это совсем не то, что продлевает жизнь и делает ее веселой и беззаботной.

Не приходилось сомневаться, что за стрелки такие свалились на нашу голову. Подоспели шахские охраннички, что стерегли подступы к священному озеру. Быстро подоспели, надо сказать, еще б немного, и все стало бы гораздо горячее.

Но чего не случилось, того не случилось, а с неслабой, но все же выносимой болью он мог плыть дальше. И плыл. Прежним, освоенным маршрутом. Выход в горизонталь колодца, темнота, в которой он вновь отталкивался пятками и хватался за выступы руками, вертикальный подъем… Все. Воздух. Тепло жаркого дня.

Карташ выбрался на камни, оставляя мокрый след. Поднялся наверх, к Гриневскому, тем же, петляющим меж камней путем. Таксист, просунув в естественную амбразуру ствол автомата, вел прицельный огонь.

– Еще двух срезал, – сообщил он, не оглядываясь.

Алексей быстро, перевыполнив все солдатские нормативы, оделся.

– Уходим.

– Уходим так уходим, начальник.

– Сколько их там, не определил? – спросил Карташ, подхватывая вещмешок.

– Десяток точно. А может, и поболе.

– Ну ладно…

В диверсантском деле главное – суметь уйти. Подобраться, покуролесить вволю – это ровно полдела, фифти процентов от общей победы. Никто не говорит, что первая половина дела проста, но когда ты себя уже обнаружил, когда поднял на уши всех кого можно, тогда все сразу многократно усложняется.

Алексей видел только один шанс выскочить из петли, в которую они просунули собственные головы. Дело даже не в том, чтобы преподнести преследователям нечто неожиданное. Шаховы хлопчики, думается, готовы к неожиданному, поскольку один сюрприз в виде колодца, сообщающегося с озером, они уже получили. Значит, не должны сомневаться, что и трасса отхода заранее продумана хитромудрыми и чересчур информированными киллерами. Шаховы хлопчики станут землю рыть со всем прилежанием, проверять даже самые бредовые предположения. Причем в прямом смысле станут рыть – если диверсантам известен один потайной проход, запросто могут быть и другие, не менее потайные лазы.

Поэтому следовало преподнести им на блюдечке нечто совсем уж бредовое, немыслимое. Нечто уж совсем запредельно дикое, что никак не сможет прийти в головы боевикам. А самым диким и немыслимым было…

Никуда не отходить, остаться на месте. То есть там, куда непременно и очень даже скоро нагрянут боевики. Ну, не совсем уж в точности там же, не тютелька в тютельку, можно ведь чуть-чуть подкорректировать дислокацию, перебравшись двумя камнями выше. Как бы забраться на крышу того укрытия, в котором они находились допрежь, и затаиться там до темноты.

Косность мышления – вещь, что ни говори, сильная. Представьте себе такую картину: какой-нибудь снайпер застрелил с крыши дома депутатишку. Ясно, что понаехало милиции, коя быстро обнаружила позицию стрелка, нашла стреляные гильзы, брошенную снайперку. Так вот: станут ли менты искать снайпера на крыше, когда у того была уйма времени уйти и скрыться? Маловероятно. Разве что у них найдется собачка… Да, если у шаховых боевиков вдруг прихвачен с собой мухтар, тогда да… тогда шансы выжить покатятся к нулю, как пушечное ядро с горы.

Стараясь не думать о потенциальной собаке, они перебрались двумя камнями выше. Кстати, пришлось попотеть – высота невелика, но лесенки с собой, звиняйте, нету. Больше всего Карташ боялся оставить след на выступах – куда ставил ногу, за что хватался рукой – но вроде обошлось. Забрались. И залегли на очень узкой и неровной, полной острых граней поверхности. Но тут уж не до удобств.

Шаховы боевики разыскали их предыдущую позицию не очень-то и быстро. Вроде и видели, откуда стрелял неизвестный гад, но поди разыщи проход к тому самому месту. В конечном счете разыскали, конечно.

Внизу, в пугающей близи раздались голоса. Шестерки шаха – а кто еще? – обменивались короткими злыми репликами. Что-то зазвенело, покатилось – гильзы, конечно. Потом один голос донесся чуть издали, несколько раз повторив одну и ту же фразу. От колодца, догадался Карташ. Зовет за собой остальных. Голоса тех, кого позвали, тоже стали удаляться в сторону колодца. («Человека три-четыре, – прикинул Карташ, – обнаружь они внезапно мое с Таксистом укрытие, можно еще потрепыхаться…») Потом обладатели гортанных голосов вернулись, с минуту потоптались возле щели, через которую стрелял Таксист, и ушли…

И больше никто не тревожил их диверсантский покой до самой ночи. Да и никаких звуков не доносилось до них – за исключением двух коротких автоматных очередей.

Когда стемнело, они спустились с камней. Естественно, не удержались – бросили взгляд в смотровую амбразуру. Озеро блестело, как оловянное блюдце, тихое и покойное. Трупов возле него, ясный хрен, уже не было. А белеющие в ночи руины выглядели сейчас именно тайной веков – и ничем иным. «А может, нырнуть еще разок и достать что-нибудь со дна?» – пришла в голову Карташа шальная мысль. Но Карташ ее отогнал, как назойливого и бестолкового ночного мотылька.

Они могли налететь на засаду, выставленную на тропе. Очень даже могли… Но – не налетели.

Ясно, что часть людей шаха отправилась восвояси, унося трупы убиенных. Им задерживаться было никак нельзя – по мусульманским обычаям, надо предать тело земле то ли в течение суток, то ли до захода солнца, Алексей точняком не помнил. Другие же боевики, видимо, ограничились осмотром ближних окрестностей и, решив, что скрывшиеся в неизвестном направлении диверсанты уже недосягаемы, тоже отправились по домам. Вероятно, забираться слишком далеко людей шаха не тянуло еще и по той простой причине, что столь хорошо подготовившиеся к акции диверсанты запросто могли прихватить с собой и группу подстраховки…

Словом, как бы там ни было, а обратный путь для Карташа с Гриневским вышел всего лишь прогулкой. Нервной, не позволяющей ни на секунду забыть об опасности, но – прогулкой… А любая прогулка имеет свойство заканчиваться.

Глава 12

Лекарство от скуки

Двадцать первое арп-арслана 200* года, 21.56

То, что в кочевье что-то изменилось, они поняли издалека, неким восемнадцатым чувством ощутили. И переглянулись. Проводник из лагеря, молчаливый и невозмутимый, как статуя Будды, дождавшись их, вот спасибо, после выполнения задания, ни о чем не спросил и обратно пер без остановок и задержек. До стойбища они добрались, что характерно, опять же к вечеру и еще на подходе почувствовали: что-то не так. Некое напряжение было разлито в воздухе, что-то неуловимое переменилось в настроении кочевников. Въехали в лагерь, и Карташ сразу приметил огромный черный внедорожник, стоящий возле загона для лошадок – раньше его не было. На всякий случай он снял «Глок» с предохранителя, отметив краем глаза, что Гриневский положил автомат поперек седла. Значит, не одному Алексею показалось…

Хан Неджметдин ждал их возле своего шатра, в окружении целой толпы сподвижников, освещенной колеблющимся светом костров, все таращились на вернувшихся диверсантов и молчали – словно с радостным нетерпением ждали чего-то, что они сейчас отмочат убойную шутку. Маша и Джумагуль тоже были тут, стояли по обе стороны от хана, и выражение их бледных лиц очень Карташу не понравилось. Машка была перепугана. До смерти перепугана. Она смотрела на приближающуюся троицу с видом человека, которому уже зачитали смертный приговор и уже намылили веревку.

Присутствовало в толпе и несколько новых субъектов исключительно славянской внешности, человек пять, которых Алексей раньше не встречал, однако их вид не понравился Карташу еще больше. Например, по правую руку от Неджа, за спиной Маши стоял высокий и худющий, словно высушенный хлыщ с лицом, изборожденным морщинами вдоль и поперек. Взгляд цепкий, колючий, настороженный. Знакомый взгляд. Слишком хорошо знакомый…

Они спешились, обернулись к замершей толпе. Кто-то тут же оттеснил проводника в сторонку и что-то азартно зашептал на ухо. Проводник посмотрел на Алексея, и в его взгляде проявились наконец-таки человеческие эмоции – точнее, только одна: заинтересованность. Неджметдин несколько раз хлопнул в ладоши и провозгласил:

– Браво. А я почему-то был уверен, что вы не справитесь.

– Мы справились, – сказал Карташ, достал амулет и бросил его хану. Хан поймал цацку на лету, посмотрел, удовлетворенно хмыкнул. – Теперь твоя очередь, Недж.

– Это они? – не оборачиваясь, спросил хан.

– А кто ж еще-то! – хохотнул высокий хлыщ. И подмигнул Карташу. – Они, с-сучары, крысятники гнойные…

– Может, ты объяснишь, что тут происходит? – спросил Гриневский у хана.

– Ты обещал отпустить женщин, если мы принесем тебе амулет, – напомнил Карташ.

– Разумеется, – сказал хан. – Я дал слово и готов сдержать его. Я не говорил раньше, однако за вами всю дорогу следил мой человек, он видел, как ловко вы разделались с шахом. И я искренне восхищен. Так что можете покинуть лагерь прямо сейчас, никто не посмеет вас задерживать. Но… Быть может, я сначала отвечу твоему другу и расскажу, что происходит?

– Говори, Недж, – сказал Карташ.

– Только умоляю, не надо хвататься за стволы и палить вокруг без разбора. Будем разговаривать, как цивилизованные люди…

Карташ невольно усмехнулся.

– Дело вот в чем. Через несколько часов после того, как вы изволили отправиться на увлекательную прогулку во владения моего друга, шаха Мансуда, здесь появились вот эти люди, – небрежный кивок в сторону хлыща. – Они приехали на большом автомобиле, они искали вас. Они сказали, что вы – воры, которые украли у них то, что принадлежит им и не принадлежит вам…

– Ложь, – быстро сказал Алексей, ощущая сосущую тоску под ложечкой. Итак, братья-уголовнички таки вышли на их след. И нагнали.

Хан поднял руку.

– Меня не интересуют ваши дела. Меня не интересует, кто говорит правду, а кто лжет. Я не судья и не прокурор. Поскольку смертью шаха вы расплатились со мной за уничтоженный караван, то можете немедленно покинуть лагерь и разбираться друг с другом за пределами территории, где действуют мои законы.

– Хан, у меня вопрос, – хриплым голосом осведомился приземистый, почти квадратный урка, стриженный наголо, с острыми, почти крысиными чертами.

– Говори, Доширак, – позволил Неджметдин.

– Почему у нас ты волыны отобрал, а эти ходят при стволах? Ты же обещал, что все будет по-честному… Мы их от самого Шантарска гоним, обидно будет, если…

– Потому что я им доверяю. Устраивает?

– Нет, – сказал квадратный с погонялом Доширак. – Но я умолкаю.

– Они хотят убить нас, – сказал Карташ.

– Пока вы в лагере, вам ничего не грозит.

– Мы можем остаться здесь? – быстро спросил Алексей.

– К сожалению, только до утра. Утром мы снимаемся, а куда направимся, не должен знать никто.

– Но если мы уйдем, они не отстанут…

– За пределами лагеря это не мои проблемы. А внутри лагеря никто не поднимет оружия без моего разрешения.

– Блядь, да что ты с ними муму трахаешь, командир! – истерично вскинулся за спиной хана еще один уголок– невысокий рыжий парнишка с дергаными, как у марионетки, движениями. – Мы же тебе за ним отслюним, без балды! Хошь баксами, хошь рыжевьем…

– Захлопни пасть, пидор, когда старшие разговаривают! – крикнул хан. И вновь посмотрел на Карташа. – Ты мне нравишься, Яланчы. И я пребывал в сомнении. Здесь остаться ты не можешь, а едва ты выйдешь за границу лагеря, тебя схватят эти, – презрительный кивок на уголков. – Выхода у тебя нет…

И Карташ решился. В конце концов, жизнь дороже любой платины…

– У меня есть выход, – сказал он. – Помоги нам, Недж. Если ты поможешь мне избавиться от этих… людей, я заплачу столько, сколько они даже представить себе не могут…

– Че такое?! – заорал дерганый пацан за спиной Неджа. – Ты, мудила вертухайская, ты че на чужие бабки…

И больше он ничего сказать не успел: хан сделал резкий, почти незаметный взмах сжатым кулаком, напоминающий знаменитый жест «рот-фронт», и сопляк повалился на спину, зажимая сломанный нос ладошкой и тихонько поскуливая. Среди урок возник ропот, но шевельнуться никто не посмел. Глаза хлыща превратились в щелочки. Ясно было, что, будь его воля, он бы лично размазал кочевье по пескам со всеми его обитателями.

– Прости, Яланчы, я не стану тебе помогать, – спокойно, будто ничего не случилось, продолжал хан.

– Ну тогда дай нам фору, – почти взмолился Карташ. – Задержи их до рассвета, а мы пока…

– Я не стану помогать тебе, – повторил Недж. – Я не стану помогать им. Я не вмешиваюсь в чужие дела и мне не нужны чужие сокровища. Так что выхода у тебя нет… Зато выход могу предложить я. Желаешь послушать?

– Валяй, – обреченно кивнул Карташ.

– Не уверен, что он тебе понравится, но иного я не вижу… Нашим новым гостям такой вариант тоже по душе не пришелся, однако они согласились. Короче. Я не знаю, кто из вас прав, кто виноват. Я не знаю, кто из вас врет, а кто говорит правду. И предлагаю вам решить спор так, как решали его наши предки. В поединке. Я выберу по бойцу с каждой стороны, они сойдутся в круге, и пусть исход честного боя, без оружия, без доспехов решит Аллах. А проигравшие навсегда останутся здесь.

– Об этом мы не договаривались! – позволил себе реплику с места хлыщ.

– Я так решил, – твердо сказал хан. – Я не хочу, чтобы проигравшие потом вернулись и стали мне мстить. Или ты не согласен?

– Ну… как скажешь, начальник…

На стороне Неджа была сила и оружие, так что хлыщ решил пока не спорить. Но держался он уверенно, ухмылялся во весь свой щербатый рот, точно в победе своей команды не сомневался.

– Итак, я жду твоего решения, Яланчы. Либо утром вы покидаете мой лагерь, либо сегодня один из вас дерется в круге. Думай.

Карташ глянул на Гриневского. Тот выругался одними губами, оценивающе посмотрел на уголовников и нерешительно кивнул. Лицо его было сосредоточенным, оскаленным, словно он уже готовился к поединку. Алексей вспомнил, как лихо Таксист разделал снайпера там, еще под Пармой, на мосту… Но снайпер-то был из бичей, а это же битые, матерые, настоящиеволчары, прошедшие сотни драк в тюрьмах и зонах! И всякими каратэ-шмаратэ их не пробить…

– Я выбираю бой, Недж, – сказал Алексей. – И я сам буду драться – потому что мои люди не виноваты в том, что произошло в Уч-Захмете…

Захохотали все – и кочевники, и угловые. Не смеялись только, ясное дело, четверо обладателей платинового сокровища.

– Ты не понял, Яланчы, – мягко возразил Неджметдин, когда смех утих. – Бойцов и с той, и с другой стороны выбираю я. И я уже сделал выбор… Видишь ли, Яланчы, в моем лагере по вечерам скучно, заняться особо нечем, развлечений никаких. Поэтому я и хочу, как у вас говорят, убить двух зайцев – и ваш спор решить, и занять приятным зрелищем моих людей. А какое развлечение, скажи пожалуйста, в том, что двое мужиков выйдут в круг и начнут мутузить друг друга почем зря? Да мои люди забавляются этим каждый день, а я и не препятствую – воин всегда должен быть в форме… Нет, Яланчы, я решил, что сегодня мужчины драться не будут. Сегодня будут драться жен… Хач!!!

Оказывается, несколько местных стояли на стреме, пасли поляну с самого начала разговора, и не успел он коснуться рукояти «Глока», как повален в пыль, оглушен, обезоружен… Рядом взвыл Гриневский – его тоже скрутили.

– Ай-ай-ай, Яланчы, – как сквозь вату донесся до него голос хана. – Я просил не хвататься за стволы, я сказал, что доверяю вам… Итак, твое слово сказано: ты выбрал бой. Признаться, я рад. Вставай.

Их поставили на ноги, крепко придерживая за локти. Хлыщ веселился уже совершенно в открытую, разве что грабки не потирал от удовольствия.

– Гнида! – крикнул Гриневский, отплевываясь кровью.

– Продолжаем, – не обратил на него внимания Неджметдин. – Бойцы назначены, время и место определены – здесь и сейчас. Правила просты: нельзя пользоваться оружием, нельзя прибегать к помощи друзей-товарищей. Соперникам нельзя помогать, но можно подбадривать криком из зала. Поверженного противника можно убить, можно оставить в живых. Вот и все… А теперь попрошу милых дам на сцену.

От толпы отделился квадратный урка, вышел на середину, шутовски поклонился и помахал зрителям ручонкой толщиной чуть ли не с телеграфный столб. Или надо говорить – поклониласьи помахала? Карташ всмотрелся и аж передернулся от отвращения: ну точно, это ж баба! Вон и бедра кое-какие просматриваются, а характерный бугорок на штанах спереди, напротив, отсутствует напрочь… Мужеподобная, здоровенная корова несколько раз ударила себя кулаком по раскрытой ладони другой руки, попрыгала на месте…

А потом, на негнущихся ногах, как испорченный робот, на арену шагнула Маша.

………

Несколько последующих минут выпали из памяти Алексея Карташа. Кажется, он снова вырывался, орал что-то, угрожал и молил. Потом наступило полное отупение, он мог только стоять и смотреть в безысходной тоске, в беспомощной ярости, как аборигены запалили еще несколько костров в бочках из-под бензина и споро расселись в кружок, как в центр этого круга вышли Доширак и Маша. Боевая подруга на Карташа не смотрела, она была сосредоточенна и серьезна. Она дрожала, ее буквально колотило, но она держалась. Пока держалась.

Полностью же в реальность Алексей вернулся, когда Джумагуль взяла его руку в свою и зашептала на ухо:

– Не бойся, не бойся, все будет хорошо…

Оказывается он сидел на голой земле, в первом, так сказать, ряду зрительного зала, все кочевье, казалось, собралось здесь, а Гриневский удерживал его за плечи и безостановочно матерился шепотом.

– Я убью тебя, Недж, – внятно сказал Карташ. Хан, сидящий на подушках на противоположной стороне площадки, его игнорировал.

Маша подумала и стащила через голову свитер, оставшись только в лифчике и джинсах, даже кроссовок на ней не было, видно, сняла еще раньше. Доширак презрительно фыркнула, но ее примеру последовала – скинула ветровку, надетую прямо на голое тело. Бюста под курткой не обнаружилось – так, две какие-то несерьезные выпуклости с огромными сосками на бочкообразной грудной клетке, зато бледный торс был столь щедро изукрашен татуировками, что производил впечатление майки. Краешком сознания Карташ машинально разгадывал их значения: активная лесбиянка, разбойное нападение с убийством, пять лет отсидки, три года отсидки, глухая отказка, побег, нападение на сотрудника зоны… М-да уж, биография… Тяжеленные говнодавы она стаскивать не стала.

Неджметдин осклабился и хлопнул в ладоши.

И Доширак тут же танком поперла вперед, работая руками, как снегоуборочная машина, без всякой техники, но одного такого удара для неподготовленного человека хватило бы, чтобы свалиться в глубоком нокауте. Маша была человеком неподготовленным, однако почему-то первая атака бабищи цели не достигла – ее удары месили воздух в том месте, где вот только что, миг назад стояла хрупкая городская девушка… Толпа выла от восторга, топала ногами, орала, свистела. Карташ на какое-то время даже забыл о своих страхах и включилсяв процесс – столь невероятным было зрелище. Маша работала, никаких сомнений, может быть, не слишком уверенно и четко, но работала, причем в совершенно незнакомой Алексею манере! Она извивалась, крутилась на месте, казалось, беспорядочно махая руками-ногами, но ни один удар соперницы пока цели не достиг. Доширак завизжала, попыталась схватить ее в охапку, сжать в объятиях, задушить, сломать кости, Маша выскользнула из кольца, легким перемещением очутилась за спиной бабы-терминатора, взмах руки – и кулачок влепился в почки уркаганши.

Доширак пошатнулась, но на ногах удержалась. С разворота ударила Машу ногой, и та покатилась по импровизированной арене.

Джумагуль что-то выкрикнула по-туркменски, что-то вроде: «Гылыч-гельды!», и Маша вскочила на ноги. Рот ее был в крови, в глазах появился незнакомый, страшный блеск.

– Я тебе п…ду порву, сука!!! – заорала Доширак и вновь ринулась в бой.

Удар, уход, нырок под локоть, удар, блок, захват! Прыгающие языки костров скрадывали движения гладиаторш, не позволяли уследить за всеми маневрами и перемещениями. Доширак визгливо выплевывала всевозможные угрозы, брызжа слюной и кровью (значит, пропустила удар в голову, никто и не заметил – когда), но добраться до верткой соперницы не могла. Она уже вымоталась – с самого начала, уверенная в быстрой победе, взяла слишком большой темп, и теперь постепенно выдыхалась. Толпа ревела. Джумагуль время от времени выкрикивала непонятные слова, адресованные несомненно Маше. «Мочи ее, мочи!!!» – вопил хлыщ… А Маша молчала. Молчала и танцевалапо арене. Карташ понял, чего она добивается, и восхитился – ну да, все правильно, уголовная корова весит не меньше сотни кэгэ, она должна быстро уставать, значит, надо навязать затяжной бой. И корова купилась, купилась!

И теперь настал черед Маши. Крутанувшись на одной ноге в полуприседе, она непонятно каким макаром вдруг переместилась почти вплотную к Доширак, резко выпрямилась… Бендерша не преминула воспользоваться моментом, с реакцией у нее было неплохо, и ткнула растопыренными пальцами Маше в глаза – но вот беда, не попала, лишь чиркнула по щеке: Маша успела отклониться, а потом сложенными лодочкой ладонями резко ударила Доширак в горло, сделала шаг назад…

Никто не понял, что все уже кончилось. Зрители продолжали орать, даже невозмутимый хан Неджметдин что-то кричал, рубя воздух кулаком, а Маша просто стояла, опустив руки, и смотрела на противника исподлобья. Стояла неподвижно и Доширак, в бесконечном изумлении вылупив зенки. Потом издала булькающий звук, пошатнулась, поднесла руки к перебитому горлу… и грянулась всеми своими телесами ничком к ногам дочери начальника зоны.

И опять в памяти Алексея случился провал – он вдруг понял, что уже обнимает Машку, гладит судорожно по волосам, шарит по плечам, спине, талии – нет ли переломов и вывихов, и шепчет бессвязно и глупо: «Ну, все, все, все закончилось, умница ты моя…», – а вокруг неистовствует толпа, и хлыщ яростно вырывается из кольца вооруженных аборигенов, срывая глотку в проклятиях, а Маша все так и стоит, безучастно глядя на труп Доширак…

………

– …Скажи, ты уже не хочешь меня убить? – прищурился Недж.

Они стояли на окраине лагеря, всходило солнце, и от барханов протянулись длинные черные тени.

– Если бы с Машкой что-то случилось, я бы до тебя добрался, – честно ответил Карташ. – Сам бы сдох, но добрался.

– Почему-то верю… Что ж, я искренне рад, что все завершилось именно так. – Он наклонился к открытому окну внедорожника, спросил у Джумагуль: – Как, ты говоришь, называется эта борьба?

– Гуйч-дженг, – ответила туркменка.

– Никогда не слышал.

– Никто не слышал. Ее забыли. Может быть, только старики в далеких аулах помнят, что это такое, но сами приемы уже забылись…

Карташ передернулся, вспомнив о старике Ханджаре в плаще с бритвами, и посмотрел на солнце. Спасибо дедушке Ханджару, что воспитал такую ученицу… Когда Недж объявил, что на арене будут драться Маша и слоноподобная Доширак, Джумагуль, способная ученица Ханджара, двое суток, от зари до зари обучала боевую подругу азам гуйч-дженга, точнее, рукопашному его варианту. И обучила. Невероятно, но факт. Видать, и в самом деле крутая борьба – ежели можно овладеть ею за два дня.

Неджметдин выпрямился, хлопнул ладонью по крыше внедорожника.

– Что ж… Теперь это ваша машина, ваше оружие и ваше сокровище. Да поможет вам Аллах, до свидания, Яланчы.

– А вот это уж дудки, – подала голос Маша, полулежащая на заднем сиденье. Она уже оклемалась после вчерашнего боя и теперь хотела только одного: поскорее убраться из кочевья. – Прощайте… хан.

– Оружие оставьте себе, – сказал Алексей. – Пригодится, а мы в цивилизованные места едем, там со стволами не очень-то походишь.

– А что будет с нашими уркаганскими приятелями? – спросил Гриневский, куря возле открытой водительской дверцы.

– О, на этот счет не беспокойтесь, – сказал хан. – Мы уже позаботились о них, больше они вас не побеспокоят.

Распрощались. Недж вернулся в кочевье, Карташ сел в машину.

– Куда едем, начальник? – спросил Таксист.

За него ответила Джумагуль:

– Куда и собирались, в Миксату, там на поезд – и к Дангатару… Бензину хватит?

– Хватит и обратно вернуться, если забыли чего. Тачка правильная, запасные канистры есть, по песку как по асфальту пойдет. К вечеру долетим.

И он включил зажигание.

Часть 3

Танцы вокруг трона

Глава 13

У самого синего моря

Двадцать третье арп-арслана 200* года, 10.05

С билетами на вокзале в Миксате им не слишком повезло – не оказалось полностью свободного купе. Однако вопрос удалось разрулить еще до отправления. В их распоряжении оказалось собственное купе, в котором хоть пей, хоть пляши, хоть оборону держи.

Они отсыпались. Они проспали добрых две трети пути. Остальную часть пути отлеживались и отъедались. То есть поступали совершеннейше по-солдатски. Оконные занавески отодвигали редко, в окна не глядели почитай до самого Небит-Дага. Разве что – когда поезд подъезжал к какому-нибудь городу. А разглядывать окружающие железную дорогу пейзажи после недельного странствия в «теплушке» – нет уж, увольте, наелись.

Ничего особо экзотического в туркменском поезде не было, если не считать, что в одежде пассажиров преобладал национальный кутюр. Порядки же – в точности сохранившиеся с советских железнодорожных времен: и чай подают, причем в старых добрых подстаканниках, и не забывают будить пассажиров перед станцией назначения, и подметают вагон два раза в день. Ну, разве что одно отличие имелось. Карташ, токмо интересу ради, спросил у проводницы про водку, та ответила, что водка есть в вагоне-ресторане или в буфетах на станциях, а они сами, видишь ли, не торгуют.

За восемнадцать часов они пересекли Туркменистан с востока на запад и сошли с поезда в городе Небит-Даг. В Небит-Даге пробыли всего полчаса, за которые успели добраться на попутке до автовокзала, съесть по чебуреку (что размером с добрый лаваш, а уж стоит, в рубли переводя, такие гроши, что слеза прошибает от умиления) и занять места в отправляющемся автобусе.

До места они добирались на старом добром «львовском», которыми в советские времена была укомплектована большая часть маршрутов и которые нынче в России уже и не встретишь, разве только в совершеннейшей глухомани. Как и положено «львовским» автобусам, в салоне припахивало бензином, а в районе заднего сиденья так и просто нещадно воняло. Старое железо громыхало, как гвозди в ведре, словно заранее предупреждая: «Если я рассыплюсь, не судите меня строго, о люди».

Смотреть на пески мочи уж не было. А за окном мельтешили в основном они, проклятые. Это желтоватое однообразие разбавляли лишь аулы и небольшие города, куда заезжал автобус, не пропускавший ни одного населенного пункта.

В туркменском автобусе – сколько бы людей не входило, сколько бы не выходило – стойко держалось молчание. Карташу припомнились грузинские автобусы с их несмолкаемой многоголосицей, с кочующими по салону перебранками, с бурной жестикуляцией. Что ж, разная ментальность – разные автобусы.

Ехали, ехали…

И вдруг увидели Большую Воду.

Как-то так просто без фанфар, без предупреждения водителя по громкой и какого бы то ни было оживления пассажиров автобус обогнул очередной бархан, и они увидели лазурную бескрайность Каспия.

И мигом на душе посвежело.

В городе, в котором автобус высадил пассажиров возле обшарпанного бетонного сарая под большими буквами «Автовокзал», они не задержались ни на одну лишнюю минуту. Прошли его насквозь быстрым шагом, спустились к морю. Маша тут же скинула кроссовки, засучила штаны и вошла в воду по щиколотку.

– Как хорошо-то, господи! – она зачерпнула ладонями воду и вылила на себя, запрокинув лицо. – Как хочется купаться!

– Вот мы и на месте, – сказала Джумагуль, оглядываясь. Сказала, как показалось Карташу, не без грусти в голосе. – Почти на месте.

………

Карташу отчего-то представлялось, что Дангатар скрывается от врагов или в бетонном бункере, выстроенном в годы холодной войны для местных партийных бонз, или в пещере навроде али-бабаевской. Но все оказалось куда как прозаичнее.

– Мы пришли, – сказала Джумагуль.

Этот дом на берегу был из тех, что побогаче. Прочные железные ворота, глиняная ограда высотой в два человеческих роста, за ней высокие деревья. Последнее очевидней прочего говорило о достатке хозяина. Много воды для полива – значит, богатый дом. Карташ подумал, подходя к воротам и готовясь постучать по железу, что непременно увидит шатающихся по саду павлинов-мавлинов, но – в результате так и не увидел ни одного. Даже громыхнуть кулаком по металлическим листам, и то не вышло. Воротная калитка распахнулась, едва они к ней приблизились.

Проем перекрывал, держась рукой за отведенную створу, невысокий молодой туркмен в светлых поношенных джинсах, белой рубахе и сандалиях на босу ногу. Ни комплекцией, ни возрастом на серьезного охранника он не походил. Да и оружия при нем что-то не наблюдалось. Молодой человек внимательно разглядывал гостей, ни о чем не спрашивая.

– Заходи, – сказал он наконец и отступил в сторону.

От ворот к крыльцу вела бетонная дорожка. По ней навстречу гостям шел человек в рубашке «сафари», в белых парусиновых штанах, в замшевых туфлях и без всякого намека на оружие. Из-под расстегнутой рубашки виднелись стягивающие грудь бинты, левая рука висела на перевязи, а на смуглой щеке розовел шрам. Еще один шрам, застарелый, пересекал лоб по диагонали. Человек улыбался.

Это и есть Дангатар, кто же еще. Как понял Карташ из рассказов Таксиста, они с Дангатаром были ровесники, но туркмен выглядел лет на десять старше Гринев-ского. И дело тут, думается, не только в ранении, да и вообще не в событиях последних дней. Служба, на которой довольно долгое время состоял однополчанин Гриневского, нервов и здоровья сжигает будь здоров. Возглавлять службу безопасности при влиятельном феодале – это примерно та же работенка, что в сталинские времена стоять во главе НКВД. Разве что масштабы деятельности поменьше, а ответственности, головной боли и опасностей для жизни ровно столько же.

Вокруг ронял на землю прохладу и тень ухоженный сад – без павлинов, но зато с поливальными установками «искусственный дождь» вполне современного вида. Сзади лязгнула запираемая на щеколду калитка. Ни в саду, ни возле дома других людей кроме этих двоих Карташ не приметил. Что, скажем прямо, было неожиданно. Неожиданно и подозрительно. Карташ предполагал, что скрывающийся от врагов Дангатар окружен если уж не бетонными стенами, то вооруженными до зубов бородатыми и мрачными сподвижниками. Однако пока все выглядело как мирный визит на дачу к доброму приятелю, живущему тихой и безобидной жизнью.

Алексей притормозил, пропуская вперед Гриневского: это его тема. Фронтовые друзья крепко обнялись, на миг застыв неподвижно, потом Гриневский представил Дангатару Машу и Карташа. А Джумагуль Дангатар приветствовал в последнюю очередь скупым: «Привет, Джумми. Спасибо за помощь».

– Мы на Востоке спешить не любим, но сегодня я вынужден спешить сам и торопить других, – сказал Дангатар, проводя гостей в дом. – Я знаю, что вы хотели бы перекусить и отдохнуть с дороги, но… некоторые обстоятельства вынуждают меня пригласить вас одновременно к столу и к разговору. Отдохнуть вы сможете потом, комнаты вам приготовлены и ждут вас уже не первый день. Саша, – он показал на молодого человека в светлых джинсах, который запер калитку, подошел к разговаривающим и встал чуть поодаль, видимо, ожидая распоряжений, – проводит вас туда, где вы сможете помыться. Он же покажет, куда идти дальше.

Нетуркменское имя Саша заставило Карташа внимательнее приглядеться к их сопровождающему. А ведь, пожалуй, имеется неуловимое сходство в лицах между Дангатаром и Сашей. Сын? Очень возможно. Кстати, здорово смахивает на полукровку. Похоже, его мать европейского роду-племени. Опять же имя…

Душевых кабин было две, и обе запитывались водой от вместительного металлического бака. Бак стоял позади кабин на опоре, которая неприятно смахивала на лагерную вышку, уменьшенную эдак разика в три. Саша принес мыло и полотенца.

Им никто ничего не говорил, но все-таки Карташ счел нужным предупредить Машу:

– Вода у них привозная, купленная за денежки.

– И что с того? – мягко говоря, неласково осведомилась та.

Алексей вздохнул, но прописную истину все же объяснил:

– А то, что транжирить ее зазря не следует. Быстренько ополоснулась, и все.

– Ага. Значит, я, по-твоему, такая дура, что сама не понимаю?!

Апарт был настолько резким и неоправданным, что Алексей на миг растерялся. А подруга прошла мимо него и хлопнула дверью перед его носом.

Гриневский понимающе хмыкнул и подтолкнул Карташа к другой кабинке.

– Иди, начальник, под душ первым. Остужайся…

Естественно, Алексей пошел первым.

Чтобы никто нечаянно не забыл завернуть кран, кранов не было и в помине. Принцип действия душа был как у унитаза: потянул за веревочку – вода полилась, отпустил – не льется. Карташ дернул за веревочку столько раз, сколько было необходимо, чтобы смыть дорожные пот и грязь, чтобы выгнать из тела вялость.

Маша тоже не слишком увлеклась – завершила помывку одновременно с Гриневским. Затратить на водное священнодействие столько же времени, сколько двое мужиков – это, без всякой иронии, для женщины вполне нормально.

Она вышла и демонстративно тряхнула мокрыми волосами на кусты ежевики, ломящиеся от черной, налитой соком ягоды – типа, видишь, поливаю, вода даром не расходуется, все в дело. Да что за ерунда с ней происходит?!

Саша, сидящий на скамье в терпеливом ожидании, когда они закончат с водными процедурами, провел их в дом – трехэтажное, не слишком навороченное в смысле архитектурных излишеств сооружение, просто бетонный куб с окнами. В доме была полутьма и приятная прохлада. Зашли в комнату, посреди которой стоял накрытый стол.

– Садитесь, кушайте. Сейчас позову дядю Дангатара.

Дядю, отметил Карташ. Значит, не сын. Тогда брат? Или все-таки племянник, раз «дядю»?

Саша уже дошел до дверей, когда его догнал вопрос Маши:

– А где Джумагуль?

– Она… э-э, – Саша опустил глаза, рассматривая свои сандалии, – у себя.

– Можно с ней поговорить?

– Спросите у дяди Дангатара, – сказал он и быстро вышел.

Маша – Карташ голову готов был прозакладывать – хотела запустить вдогонку какую-то резкость, но вовремя прикусила язычок. И нервно принялась мерить комнату шагами.

В углу негромко калякал по-туркменски включенный телевизор – «Сони», пусть не самой последней модели, но вполне, вполне. Никто из троих за стол не садился и уж тем более трапезу не начинал, хотя манили салаты, посыпанное зеленью холодное мясо в необъятном блюде, сыры, колбасы, соусы, что-то похожее на ватрушки с мясом… Разумеется, присутствовали черная и красная икра в плошках с воткнутыми в зернистую массу ложками.

– Похоже на съезд компартии, – сказал Гриневский, кивнув в сторону экрана.

По телевизору показывали зал тысячи на три зрителей, которые стоя аплодировали кому-то, рук не жалея. Потом картинка сменилась: на трибуне распинался круглолицый оратор, который то и дело прикладывал ладонь к груди, кланялся и поворачивался к сидящему в первом ряду президиума Его Превосходительству Ниязову. В общем, ни дать ни взять, очередное историческое заседание очередного судьбоносного Пленума ЦК КПСС… А потом замелькали новые кадры, и стало ясно, что всем пленумам вместе взятым далеко до происходящего: все тот же круглолицый оратор, только теперь не на трибуне, а в зале, к которому вполне применим эпитет «тронный», ступал, едва не маршируя, по красно-желтой ковровой дорожке, пока не добрался до стоящего на специальном коврике президента Ниязова. Президент что-то сказал ему, барственно похлопал по плечу и повесил на шею золотую цепь. Облагодетельствованный немедля упал на колени, принялся целовать ноги и руки Туркменбаши. Экран на несколько секунд закрыла заставка на туркменском и русском языках – информационная программа «Ватан».

– Скорее похоже на конкурс придворных льстецов с раздачей слонов за лучшую лесть, – сказал Карташ. – Восточные сказки живы. Я не удивлюсь, если узнаю, что Туркменбаши, как Гарун-аль-Рашид, изменяя внешность, иногда по ночам покидает дворец и бродит по Ашхабаду. Подслушивает, что думают о нем его подданные.

– Ты лучше скажи, чему ты удивишься! – раздраженно бросила Маша от окна. – Если что-то случится со мной, тебя это не удивит точно!

Эт-то уже, пожалуй, перебор. Мы, конечно, понимаем – длинный тяжелый путь, переживания, треволнения и все такое. Кого хошь подкосит и измотает. Но всему есть место и время, всему есть мера. На первый раз Карташ смолчал и, чтобы не заводиться, сосредоточил внимание на телевизионной картинке. Гриневский же благоразумно помалкивал, хотя тоже, судя по недоумению на лице, не мог взять в толк, какая муха вдруг укусила дочь Хозяина.

В комнату вошел Дангатар, покосился на экран, счел нужным объяснить.

– Это Халк Маслахаты, Народный Совет. Высший представительный орган народной власти, собирается раз в год, преимущественно в августе, – он подошел к телевизору, встал рядом, не заслоняя экран. – Обратите внимание, сейчас я вам кое-кого покажу. Сейчас он обязательно попадет в кадр…

Туркменское телевещание снова демонстрировало зал заседания, камера двигалась вдоль президиума.

– Вот! – Дангатар приложил палец к экрану и обвел им вокруг одного из заседающих. – Запомните этого человека.

Тот, кого следовало запомнить, восседал в президиуме вблизи Ниязова, сидел, сложив руки на столе, как прилежный ученик. Лет пятидесяти, на славу упитанный, с реденькими волосами, с большими щеками и двумя тонкими штрихами вместо глаз. Рядовая внешность бюро-крата в летах с поправкой на восточную специфику.

– Зовут его Гурбанберды Саидов. А еще запомните, как близко он сидит от нашего Сердара.

– Саидов? – переспросил Алексей. – Стойте-ка… Не у него ли служил один вредный старикашка по имена Ханджар в хитром халате?

– Именно. Джумагуль мне уже рассказала о ваших приключениях… Впрочем, все по порядку. Прошу к столу. Садитесь, садитесь.

Они, последовав приглашению, стали рассаживаться, Дангатар же подошел к антикварного вида буфету, отвел в стороны пошарпанные створки, за которыми обнаружился стеклянный бар с приличным ассортиментом бутылок.

– Перефразируя классика: какие напитки вы предпочитаете в это время суток? Шариатской полиции в Туркмении нет, в отличие, скажем, от Египта. Поэтому никто не ворвется, бить бутылки о стены не начнет. Ты, Гавана, насколько я помню, уважал русскую водку?

– И уважения не растерял, – сообщил Гриневский. Карташ сказал, что присоединяется к выбору Таксиста.

– А девушка под чудесным русским именем Маша? Лимонад или просто воду? Конечно, можно. На столе в графине минеральная вода из Копетдага. Вас устроит? Замечательно.

Ловко управляясь одной здоровой рукой, Дангатар выставил на стол две граненые рюмки и пиалу.

– Сам я буду чай. Вера и доктора не велят ничего другого. Вам нашегочая не предлагаю. А то еще подумаете, что я вас хочу отравить. С непривычки и в самом деле может стать нехорошо.

– Зеленый чай и у нас пьют, – угрюмо возразила Маша.

Дангатар удивленно поднял брови.

– Вот как? Значит, я отстал от жизни. Неужели у вас в России тоже стали добавлять в зеленый чай растопленный бараний жир?

– Я, пожалуй, ограничусь минералкой, – сказала Маша.

Дангатар усмехнулся и продолжал:

– Будь у нас шариатская полиция, как в Египте, не одобрила бы она и женщину за мужским столом. Впрочем, и сам стол не одобрила бы: Западу подражаете, на Запад смотрите! Есть достархан – вот и расстилай его, усаживай за него гостей, – Дангатар сел за стол, отдал Гриневскому бутылку «Столичной». После чего пододвинул к себе блюдо, накрытое металлическим колпаком. Под колпаком обнаружился фаянсовый чайник, белый в крупный красный горошек, из него туркмен налил себе в пиалу дымящуюся жидкость зеленоватого цвета. – Но мы не в Египте… – Взгляд Дангатара омрачился. – Зато в Египте сейчас моя семья. Хорошо, вовремя отправить успел. Заранее почувствовал, что назревают события, хотя и не представлял, во что это выльется…

«А ведь врет! – вдруг понял Карташ. – То-то я сразу почуял какую-то нарочитость в этих пассажах про Египет. Голову готов прозакладывать, что его семья как раз таки и не в Египте. А он элементарно гонит. На всякий случай. Так же, как отступающая разведгруппа натягивает поперек тропы растяжку – вдруг преследователи не заметят и подорвутся. Если кто-то из нас вдруг, тьфу-тьфу, попадет в лапы врага, хитровану Дангатару от этого перепадет какая-никакая польза – пустит врагов по ложному следу, в сторону от семьи. Допустим, кто-то из нас сломается и выдаст информацию про Египет – она прозвучит для врагов как правда. Любой детектор покажет правду. Ладно, нормальный профессионализм – ненавязчиво заряжать каждого информацией и дезинформацией, которая работает на тебя…»

Глава 14

В Ашхабаде все спокойно

Двадцать пятое арп-арслана 200* года, 16.44

– Ну, обо всем поговорим по порядку, – пообещал Дангатар и отхлебнул дымящуюся жидкость. Блаженства на лице не выступило от такой вкуснотищи, как зеленый чай с бараньим жиром, равно как и гримасы отвращения. Обыденный повседневный напиток.

Без всякого отвращения и Карташ с Гриневским хлопнули по рюмочке «Столичной», потянулись к богатой закуске. Алексей, например, к икорочке.

– А я вот, не представляете, по соленым грибам соскучился, – признался Дангатар. – Полюбил это дело за время службы в советской армии. Помню, возил начальство на «вертушке» в такие дикие места, где этих грибов было, сколько и не приснится. Кстати, и «вертушкой» давненько самому управлять не приходилось…

Карташ уже настроился (и теперь с этого настроя его было не сбить), что перед ним профессионал, который вряд ли станет нести про грибочки исключительно ради приятных воспоминаний. Цель он какую-то преследовал этой болтовней, ясно. Но вот какую?..

– Ты считаешь это убежище достаточно надежным? – на правах друга запросто спросил Гриневский.

– Смущает отсутствие спиралей Бруно поверх забора, отсутствие часовых и камер видеонаблюдения? Не напрягайся, Гавана, смею тебя уверить, что мышь не проскочит…

– То-то лодочка качается на волнах напротив дома в полукилометре от берега, – сказал Карташ.

– Совершенно верно. Качается, – посмотрел в его сторону Дангатар. – И не только лодочка. Так что о нежелательных гостях – со стороны моря те надумают появиться или со стороны суши – я узнаю заранее. Кстати, не будет никаких погонь и перестрелок. Просто я исчезну из этого дома, вроде меня здесь и не было никогда.

Карташ заметил, что Маша ерзает, ей явно о чем-то очень хочется спросить, прям до зуда хочется. Наконец она не выдержала:

– А Саша – это ваш сын?

– Племянник. Сын брата.

– А брат… – осторожно начала она, но споткнулась, верно, решив, что переходит грань допустимой откровенности.

– Брат рыбу ловит, – обезоруживающе улыбнулся Дангатар. – Я понимаю, о чем вы хотите спросить. Мои враги первым делом должны были проверить дома родственников… Но в этом доме никаких моих родственников нет. Дело в том, что мой брат не ладил с родней и женился на русской… Нет-нет, у нас к этому вопросу относятся проще, не так, как у кавказских горцев. Никаких строжайших запретов и проклятий рода. Все гораздо спокойней, подобных браков множество. Тут важна последовательность. Брат не ладил с родней, да еще и женился на русской. Понимаете? Чаша терпения переполнилась. В общем, ему в родном селении оставаться было как-то не с руки… Тогда я купил им дом у моря и уговорил поселиться под чужими именами. Сделал так, чтобы никто не знал о нашем родстве. Брата зовут Аннагурт, а жену брата – Ира.

Дангатар поднялся, подошел к двери, открыв ее, громко сказал в коридор:

– Ира, можно нести гостям плов!

Спустя несколько секунд появилась Ира с блюдом в руках. Симпатичная загорелая женщина лет тридцати, крепко сбитая, с уложенной на затылке толстой косой. Поздоровалась, поставила блюдо на стол. Ей Дангатар гостей представлять не стал, наверное, не принято. Спросив: «Всего хватает? Ничего больше не надо?», – она получила утвердительный ответ и вышла.

И тогда Маша выкинула очередной номер сегодняшнего дня:

– Извините… я сейчас… я скоро.

Выпалила, вскочила со своего места и выбежала из комнаты.

Дангатар с недоумением взглянул на Гриневского, тот пожал плечами. Над столом ненадолго повисла неловкая пауза.

И вдруг до Карташа, что называется, дошло. Внезапные странности, несоразмерная с поводом истерика, в завершении бросается вдогонку за незнакомой женщиной с явным намерением о чем-то спросить или о чем-то попросить… Ну да, мы ж за боями и походами совсем забыли о периодических особенностях женского организма и связанных с этим проблемах. Две головы можно прозакладывать, что у боевой подруги как раз и начинаются, по любимому выражению самих женщин, эти дела

– О деле бы, – напомнил Гриневский.

– Да-да, – Дангатар наморщил лоб, будто с трудом вспоминая, а за каким чертом, собственно, сюда явились эти русские. – С грузом все в порядке?

– Как ты и говорил, – нахмурился Таксист. – Стоит на сортировке. Ждет. Координаты могу дать хоть сейчас.

– Не надо сейчас, потом. Прости, Гавана, как-то не до платины нынче, сам видишь. К сожалению, не в хорошее время вы прибыли в Туркмению… Не в хорошее.

Дангатар держал пиалу перед собой в поднятой руке, покачивал на разведенных пальцах, взбалтывая недопитый чай.

– Положение в стране гораздо хуже, чем я думал десять дней назад… Словом, не стану начинать от Адама, что применительно к Туркмении звучит, как начинать от Огуз-хана и от небесной верблюдицы. Начну я с басни про лебедя, рака и щуку, которую все мы проходили в школе. «А воз и ныне там», помните? Это равновесие, когда каждый тянул в свою сторону и повозка оставалась на месте… это непрочное равновесие нарушено. Воз сдвинулся с места и в любой момент может загреметь вниз по склону, подпрыгивая на буграх и стремительно разваливаясь. Воз в данном случае – гражданское спокойствие в Туркмении, а потеря равновесия – гражданская война. Я не знаю, известно ли вам, что административные границы велаятов – тогда они, правда, назывались не велаятами, а областями, – сохранились в неизменности с советских времен… – И он опять замолчал.

– Это, наверное, потому, что правители земель остались в основном прежние, – сказал Карташ, чтобы вывести Дангатара из ступора. – Ну, кое-кто кое-кого под шумок скинул или подвинул, не без этого, но это так… дела внутренние, семейные – перестановки внутри правящих кланов, сиречь родов, фамилий, тейпов…

– Совершенно верно, Алексей. Да и наш падишах Сердар тоже из давешних, из советских. Сапармурат возглавляет Туркменистан с восемьдесят пятого, когда его назначили первым секретарем ЦК Компартии республики. Так что поменялась только внешняя оболочка, кожура у фрукта, мякоть же осталась прежней. Правда, у падишаха появилось не в пример больше возможностей для того, чтобы наслаждаться положением верховного правителя. Но это в основном ограничивается безобидными шалостями вроде памятников самому себе на каждом перекрестке. В основном, – добавил Дангатар после паузы, – но, увы, не во всем. Однако по большому счету на сегодняшнийдень Сердар нас устраивает. Он тот самый воз из басни, который желательно, чтоб оставался поныне там. Это так, легкое вступление. Введение в ситуацию.

Дангатар поставил пиалу на стол, взял в руку вилку, принялся тупым концом водить по скатерти, сопровождая рассказ вычерчиванием невидимых узоров.

– Велаяты в свою очередь делятся на этрапы. Хяким Аллакулыев, которому я служил и которого убили люди Ханджара… Так вот хяким Аллакулыев поставил во главе двух этрапов своих младших братьев. Я предупреждал его, что лучше этого не делать. Лучше было бы отправить братьев Порана и Батыра за границу, открыть специально для них в каких-нибудь дальних странах два лишних торговых представительства. Пережили бы мы эти расходы. Но хяким Аллакулыев так поступить не захотел.

Около года тому назад два брата пригласили в гости в один из своих охотничьих домиков в горах арчина – это что-то вроде мэра – одного из крупных городов велаята. Арчин Ахмурат Дидаров является двоюродным братом хякима Аллакулыева и, кроме того, он человек весьма влиятельный не только в своем городе, но и вообще в велаяте.

После охоты и отдыха братья Поран и Батыр за дружеским достарханом повели разговор о том, что нынешний хяким уже стар, хватка у него уже не та, он размяк, он ничего уже не хочет, он довольствуется малым, он позволяет прибирать велаят к рукам людям Сердара, а если управлять велаятом по уму, то деньги потекут не ручьями, потекут такой полноводной рекой, что можно заставить Сердара не только убрать свои лапы из велаята, но можно навязывать ему свою волю. И все в таком духе. А потом братья напрямик предложили арчину Ахмурату составить с ними заговор – дескать, с его-то влиянием в велаяте, со связями в столице и уважением у аксакалов все пройдет наилучшим образом. Братья, разумеется, пообещали сделать новым хякимом именно его, Ахмурата Дидарова. Такая авторитетная фигура, как арчин Ахмурат, был им необходим до зарезу, без него коварные замыслы братьев были обречены. Даже если б они убили Аллакулыева и объявили хякимами себя, то продержались бы не дольше суток. Их никто бы не признал и не поддержал.

Но Ахмурат наотрез отказался от предложения братьев, сказав, что вполне доволен положением арчина и очень уважает своего дорогого родственника хякима Аллакулыева. Сказал – и стал собираться домой. Но братья, мягко говоря, ему воспрепятствовали: Поран и Батыр связали Ахмурата, а их люди напали на охрану арчина – нескольких человек убили, остальных обезоружили. После чего Поран и Батыр накалили щипцы в камине и самолично выжгли Дидарову глаза. И только тогда они освободили пленных и позволили увезти ослепленного арчина и убитых охранников.

– Восточное коварство, – сказал Таксист. – А почему они его просто не убили?

– Хяким Аллакулыев обязательно дознался бы, кто убил арчина, и не простил бы убийцам его смерти. А так братья сказали Аллакулыеву, что это арчин их подбивал на заговор, а они его наказали.

– Все равно не понимаю. Почему они тогда просто не отпустили этого… арчина? И не настучали Аллакулыеву на него – раньше, чем это успел бы сделать сам арчин?

– Они очень сильно разозлились на Ахмурата – за то, что он узнал их планы и не согласился их поддержать. Потом, они всегда ревновали к его авторитету у людей, а в особенности у старейшин. Потом, если бы они просто отпустили арчина и оклеветали бы его перед хякимом, то хяким мог бы подумать: «Их подговаривали на измену, а они остались такими невозмутимыми, словно речь шла о пустяке, посмеялись вместе и распрощались с подлецом, как с добрым другом»… Короче говоря, тут много всего.

– Ну, допустим… – Карташ почесал репу и мысленно поблагодарил родителей за то, что им и в голову не пришло в свое время переехать на постоянку в Туркмению. – И что же хяким?

– Хяким очень огорчился от происшедшего. Велел мне приглядывать за братьями. Но так же он велел мне приглядывать и за арчином Ахмуратом.

– А следствие? – с заведомой безнадежностью в голосе спросил Таксист.

– Ну какое следствие! – Дангатар даже всплеснул здоровой рукой. – И так ясно, что скажут люди братьев Порана и Батыра, а что люди арчина. К тому же не стоило, как говорят у вас, выносить сор из избы. Хм, этот сор стал бы чересчур щедрым подарком людям Сердара, которые ведь тоже не сидят сложа руки. Туркмен-ахалтеке рыщут, как голодные шакалы…

– Кто рыщет? – в один голос спросили Карташ и Таксист.

– Люди из ахалского тайпа, – сказал Дангатар, – из клана Ниязова. Ими, в основном, и заняты ключевые посты государственной службы, а таможня так насквозь, снизу доверху, состоит из туркмен-ахалтеке. Между прочим, так называемая туркменизация страны, то есть обязательное знание туркменского языка, перевод делопроизводства с русского на туркменский, вся эта ерунда с отменой двойного гражданства и тому подобное, – это лишь создание поводов к вытеснению с постов еще старых советских аппаратчиков, а также лиц, не принадлежащих к титульной нации да и вообще всех лишних – понятное дело, с обязательной заменой их на людей ахалского тайпа. Правда, на местах людям из клана Сердара приходится тяжелее. Допустим, прокурором велаята или главой местного Комитета национальной безопасности они могут поставить своего, но руководить ему придется людьми из чужого тайпа. Значит, не руководить ему больше приходится, а договариваться – с подчиненными и лично с хякимом. Вот туркмен-ахалтеке и пускают слюни в желании оттяпать еще хоть кусочек от чужой власти, еще хоть на миллиметр проникнуть в чужие владения, хоть еще одного своего человечка куда-нибудь протиснуть, чтоб в перспективе подмять велаят под свой тайп.

– Ну и запутанно тут все у вас, как я погляжу… – сказал Гриневский.

– А где сейчас этот Ахмурат? – спросил Карташ.

– Все там же. Арчин города. Возможно, ему бы и удалось отомстить братьям, но те вовремя обзавелись влиятельным покровителем. Этого покровителя я вам показал сегодня на экране. Гурбанберды Саидов, хяким Гурдыкдерийского велаята. Серьезные намерения братьев Порана и Батыра для него не остались незамеченными. Кто на кого вышел неизвестно, но они спелись. Я узнал об этом не сразу. Но я узнал об этом вовремя. И сразу же доложил своему хозяину, хякиму Аллакулыеву.

– И хяким не поверил, – сказал Карташ.

– Не поверил, – признал Дангатар, потемнев лицом. – Этот Саидов умен и хитер. Он понял, что мне рано или поздно станет известно о его контактах с братьями, и сделал упреждающий ход. В это же самое время Саидов стал усиленно дружитьс нашим хякимом. Слал подарки, предлагал совместные проекты, даже заключил какие-то торговые договоры. Поэтому его контакты с братьями вполне укладывались в дружбу с нашим хякимом и с нашим велаятом… Я, я виноват в том, что случилось! – лицо Дангатара внезапно исказилось гримасой боли, он бросил вилку, и та со стуком упала на пол. – Я испугался… Нет, не надо мягких слов! Я струсил! Надо было, отправив жену и детей в Египет, на свой страх и риск убрать братьев! Устроить обоим один несчастный случай на двоих, это было несложно – они много времени проводили вдвоем. Если бы хяким не убил меня сразу, то потом понял бы и, возможно, простил…

Только теперь Дангатар нагнулся, поднял с пола вилку, положил на стол. А за окном окружающее погрузилось в серые тона, словно на мир набросили тончайшую вуаль пепельного цвета – верный признак надвигающихся сумерек.

– Не меньше моей вины и в том, что я не сумел отговорить хякима от той поездки. Хяким Аллакулыев принял приглашение одного из братьев, Батыра, приехать к нему в этрап на праздник обрезания сына Батыра. Хотя, Аллах свидетель, я как мог отговаривал хякима! Но у меня не было фактов на руках, а к моим плохим предчувствиям и к моим разговорам о нехороших совпадениях Аллакулыев отнесся с насмешкой. Мол, вечно ты видишь в каждом верблюде порождение шайтана. Опять же я виню себя не за то, что не переспорил хякима – это всегда было делом не из простых! – а за нерешительность. Что мне стоило подсыпать ему в пиалу какого-нибудь не слишком вредного порошка? Ну, почувствовал бы он себя плохо, повалялся день-другой в постели, зато поездка бы сорвалась. Ну, догадался бы он даже, кому обязан внезапной хворью, ну устроил бы мне день выдранных волос…

– А через неделю он поехал бы еще на какой-нибудь семейный праздник, – сказал Гриневский.

– Неделя – большой срок, – покачал головой Дангатар. – Очень большой. Многое можно успеть. Например, за эту неделю вы сумели добраться из России в Туркмению. Хочу сказать – когда мы с вами говорили по телефону, мне казалось, опасность еще не оформилась, еще очень далека и я сумею заранее почуятьее приближение. Главное, что меня в какой-то мере успокаивало – на тот момент противнику невыгодно и бессмысленно было наносить удар. Такой интриган, как Саидов, чьими куклами стали братья Поран и Батыр, прежде выстроил бы многоходовую комбинацию, подготовил бы ее на разных уровнях, так, чтобы решить одним ходом сразу множество задач, двадцатикратно подстраховался бы и перестраховался. Короче говоря, зашевелился бы, готовя свой ход, а я бы почувствовал его шевеление. Так я думал. А Саидов просчитал, что я буду думать именно так. И нанес удар без подготовки. Немножко по-русски нанес – на авось. Авось из этого что-то да выйдет, не выйдет же – я, хитрый Саидов, все равно улизну, как гюрза в песок. И он переиграл меня, приходится признать. Аллах свидетель, я не оправдываюсь, просто я постоянно прокручиваю в голове, в чем ошибся, можно ли было предотвратить беду…

…Батыр с семьей жил не в городе, а в ауле под городом. Приезжая в его аул, хяким всегда останавливался в доме Батычана Рамнези, своего друга и дальнего родственника. Так было и на этот раз. Они прибыли вечером накануне праздника, Батыр их встретил… Попробуй не встреть! Дангатар даже не брался сказать, что началось бы, не встреть он хякима. И уж тогда бы точно все его замыслы накрылись в одночасье.

Батыр с многочисленной свитой встретил хякима у въезда в аул, проводил в дом Батычана Рамнези, они с хякимом погуляли в саду, о чем-то побеседовали, и Батыр ушел к себе. Хяким Аллакулыев и те, кто его сопровождал, разошлись по комнатам на отдых.

Примерно около трех часов ночи сработала заложенная в доме взрывчатка. Это были термитные заряды, примерно шесть-семь закладок в разных концах дома. Вряд ли это Батычан Рамнези, который в ту ночь погиб в огне, предал своего друга хякима Аллакулыева. Скорее, кто-то из его домочадцев тайно помогал Батыру… Но кто бы то ни постарался – хяким и его свита легли спать на термите.

А враги все-таки промахнулись – им не удалось убить Аллакулыева сразу. Немалыми трудами, но у Дангатара получилось уговорить хякима перебраться из своей обычной комнаты в комнату, где ночевал Гедай – чемпион Туркменистана по борьбе гореш, которого хяким возил с собой на все праздники (при слове «борьба» Карташ вздрогнул), туркменские праздники обязательно включают в себя состязание по гореш…

Дангатар постучал указательным пальцем по левой стороне груди.

– Скребло нехорошее предчувствие, поэтому я сделал все, чтобы уговорить хякима поменяться с Гедаем комнатами. К сожалению, скребло не напрасно… Борец Гедай в комнате хякима сгорел заживо за считанные секунды… В считанные же секунды дом превратился в костер. Кто-то выбегал из дверей, кто-то выпрыгивал из окон – и они тут же падали замертво на дворе, залитом отсветом пожара. Это люди Батыра, окружившие дом, убивали всех, кому удавалось спастись от огня.

Я выволок хякима из горящего дома. Разумеется, нам готовили ту же участь, что и всем остальным – быть расстрелянными из автоматического оружия с глушителями. Чтобы хоть кто-то смог выскочить из этого ада, двое моих людей прикрыли собой наш с хякимом отход. Они знали, что делают, на что идут. Знали, что играют роль живого щита и что им не спастись. И они выиграли своему хозяину несколько минут жизни… Мы с хякимом смогли преодолеть освещенный участок и скрыться в темноте сада. Укрываясь за деревьями, я довел хякима до ограды. Больших надежд я не питал, но мизерный шанс на спасение определенно появился, и я обязан был сделать все, чтобы его использовать. За нами устремилась погоня. При мне был двадцатичетырехзарядный «Дротик» и запасная обойма к нему. Не густо, но вполне достаточно, чтобы, отстреливаясь, увести преследователей за собой. Что я и сделал, оставив хякима в кустах возле ограды. Ему было наказано перескочить ограду, когда его никто не будет видеть, перебежать дорогу и уходить через дворы и сады к окраине аула. За ночь он дошел бы до города и спасся.

Не знаю в точности, что там произошло. Думаю, у хякима не выдержали нервы и он, когда поблизости раздался шорох, выскочил из своего укрытия вместо того, чтобы затаиться и пересидеть. Я повернул обратно… И нос к носу столкнулся с Ханджаром. Вы видели уже его халат – Ханджар разрезал бы меня на части двумя ударами… но на мне был бронежилет. По руке он задел, однако броник выдержал, я упал. Ханджар наклонился надо мной для последнего удара, и тут кто-то как заорет: «Я убил его! Аллакулыев мертв!» Ханджар на меня плюнул и побежал в ту сторону, откуда кричали.

А я подобрал автомат одного из убитых боевиков Батыра, перемахнул ограду и перебежал дорогу. В одном из домов аула залез в гараж и угнал чьи-то «жигули», пусть не обидится на меня их хозяин.

Вот так это было… Сейчас исполняющим обязанности хякима нашего велаята стал Батыр, до официальной церемонии назначения – инаугурации по-вашему – осталось десять дней. А для всех смерть хякима Аллакулыева выдали за несчастный случай на пожаре.

– Поверили? – с невеселой усмешкой спросил Гриневский.

– От кого зависело назначение нового хякима сделали вид, что верят, – сказал Дангатар. – Здесь уж постарался Саидов.

– Так, стоп, – сказал Карташ и хлопнул ладонью по столу. Голова опять пошла кругом. – Значит, вашего хозяина прикончили не из-за нашего груза?

– Боюсь, что нет, – ответил Дангатар. – Тут идет игра по гораздо большим ставкам.

– Большим, чем два ящика платины?

– Разумеется. Так уж вышло, что это простое совпадение – подготавливая покушение на моего хозяина, Ханджар случайно узнал о вашем грузе и решил заодно и его захапать. Думаю, Саидов даже не знал о платине, да ему она не очень-то и нужна. У Саидова большие планы. Великие. Огромные. Смена хякима одного из велаятов – всего лишь малая часть интриги, конечная цель которой – занять трон. И стать не просто новым Туркменбаши, а сделаться по-настоящему единоличнымправителем страны. Без всякой конкуренции с местными владыками. И если Гурбанберды Саидову вдруг удастся добраться до престола, то много крови прольется, ой много…

Помолчали.

– Н-да, хитро, – Таксист задумчиво теребил мочку уха. – А ведь по большому счету-то везде одно и то же. Где есть какая-никакая власть, там начинается кровавая грызня за нее. И в воровском мире то же самое. Достаточно вспомнить схлестку Баркаса и Пугача за власть в зоне…

– Так вот, Алексей, – сказал Дангатар, глядя на Карташа, – я ничего не напутал, сказав, что арчин Ахмурат сейчас правит, как правил, все тем же городом. Батыр пока не решается убрать его. Пока. У новоиспеченного хякима Батыра и так не слишком прочное положение, он опасается резких перемен. Он опирается лишь на своих немногочисленных боевиков, да еще на поддержку Гурбанберды Саидова с его связями в столице и отсюда – на поддержку местного КНБ в случае волнений в велаяте. Так вот: слепой арчин Ахмурат – наш шанс, други мои, наш последний и решительный шанс. Если мы поможем ему отомстить за себя, отомстить за Аллакулыева, поможем ему стать хякимом, то… поможем и себе, решим и все свои проблемы. Понимаете? И вашипроблемы тоже. Главная беда в том, что реальнойсилы за Ахмуратом нет. Уважение в народе и у аксакалов – это хорошо, но этого мало.

– И сразу возникает еще вопрос: а согласится ли он сам? – сказал Карташ.

– Согласится, – твердо сказал Дангатар. – Ахмурат не глуп и прекрасно осознает, что если хякимом останется Батыр, то его часы сочтены. Если не убьют завтра, то уж послезавтра всяко.

– Ну хорошо. А где же она, та реальная сила, способная помочь Ахмурату взять власть в велаяте? Ну и нам заодно помочь в решении наших маленьких проблем?

– Я бы не стал об этом и заикаться, Алексей, если бы не видел выхода. Сегодня ночью сюда приедут люди, за которыми стоит реальная сила.

– И кто эти люди?

– Воры, Алексей. Ашхабадские воры.

Глава 15

Тиха каспийская ночь

Двадцать пятое арп-арслана 200* года, 23.18

Вот же привязалась немного пошловатая, но отвечающая моменту песенка:

  • Под солнцем южным, как под грудью у мадам –
  • немного жарко, но до одури приятно.
  • И все фланируют под им туда-сюда,
  • А я фланирую под им туда-обратно…

Карташ сфланировал под имна Каспийское море. Сфланировал в одиночестве.

Гриневский остался с Дангатаром вспоминать былые дни – им было что вспомнить и было кого помянуть.

Машу Карташ нашел в отведенной ей комнате. Она спала, а может, делала вид, что спит. Раз так, Алексей решил оставить ее в покое.

Джумагуль вообще куда-то запропала.

И он отправился на море. А почему бы и нет, собственно? Когда еще выпадет такая возможность…

Он выкупался и теперь просто лежал на песке, наслаждаясь теплым вечером, шумом прибоя и хоть временным, но все же покоем. Мгновенный курорт – вот как можно окрестить его вылазку на пляж. Он лежал навзничь, раскинув руки, и ему казалось, что если вот так жить в доме на берегу моря, то ничего уже больше не надо. Никаких авантюр с непредсказуемым финалом, никаких сокровищ и роковых тайн. Наверное, в таком месте душа и может обрести долгожданный покой, который во всех прочих местах нам только снится…

Как бывает сплошь и рядом, мысль причудливым образом, этакой вольной бабочкой перепорхнула на иной предмет. И, повинуясь ее прихоти, старший лейтенант ВВ (пожалуй, уже бывший, а, господа?) Алексей Карташ призадумался о том, как же герр Дангатар организовал охрану своей персоны, что ничуть не беспокоится за свою безопасность.

В общем… при всей своей открытости ветрам это место не столь уж и легкодоступно. Или морем можно добраться, или посуху – по единственной, идущей от города дороге. С морскими стежками ясненько: плавает караульная лодочка, оборудованная мощной оптикой и радиосвязью. Да, наверное, и не одна такая лодочка плавает. Что же касаемо сухопутья, то при выезде из города, видимо, какой-то местный житель отрабатывает зарплату наблюдателя. А поскольку городишко махонький, все друг друга знают, то любое новое лицо, а уж тем паче группа лиц не может проскочить незаметно. Ежели наблюдатель, простите за тавтологию, по жизни наблюдательный, то сразу и без труда отличит опасных гостей от всякой прочей всячины. И вовремя просемафорит.

А то еще, очень может быть, живет в начале приморской деревни прикормленный человечек, вся задача которого сводится к тому, чтобы не отходить от дома и не расставаться с рацией. Ну и в случае поступления условного сигнала выкатить на дорогу какой-нибудь старенький трактор с прицепом и развернуться в заранее присмотренном месте так, чтобы перекрыть дорогу. А перекрыв, разумеется, заглохнуть. Пока ругаются, сталкивают, объезжают – выигрыш времени…

Услышав за спиной шорох, Карташ перевернулся на живот. Ира. Она шла, зарываясь босыми ступнями в песок, держа в руках туфли, через плечо было перекинуто полотенце.

– Купаемся?

Она опустилась рядом с ним. Карташ сел, подогнув под себя ноги. Представился без затей, званий и регалий:

– Алексей. А то как-то неудобно получается, Ира, я вас знаю – вы меня нет.

Она рассмеялась.

– Я ведь женщина. Имя женщины в наших палестинах не велика важность. Как и сама женщина… Вы знаете, что туркменская женщина за свою жизнь может поменять имя три раза? Причем все три раза не по своей воле и охоте. Сперва она получает чын-ады, то есть имя, данное при рождении. Потом чын-ады зачастую, если не сказать всегда, вытесняется йоргунли-ады, что в переводе означает «ходовое имя». Причем прозвище может быть и обидным, допустим, Худышка. Так и ходят с ним, даже когда из худышки превращаются в… нехудышку. Во время же бракосочетания, когда невесту приводят в семью жениха, она называет своей новой семье и свое чын-ады, и свое йоргунли-ады. Если ни то, ни другое имя не нравится родне жениха, то женщине придумывается новое имя.

– Да уж, легких путей на Востоке не ищут, это я уже понял… Но ваше имя после бракосочетания, как я понимаю, уцелело?

– Имя-то уцелело… – произнесла она с непонятной интонацией. Потом со свойственной женщинам последовательностью сказала: – А знаете, я и купаться-то хожу по ночам потому, что честной женщине показывать свои прелести в неприкрытом виде строго воспрещается. Ну, кроме как законному мужу. Только я сказала мужу, что жить у моря и не плавать в нем – это все равно что жить с женщиной и не… спать с ней. – Она снова рассмеялась. – Представьте, добилась своего – дал согласие на купания. Но исключительно ночные.

Она скинула платье. Карташ невольно залюбовался ее сильным, пышущим здоровьем, налитым телом. «В нашем велаяте девочки што надо». Почему-то сегодняшним вечером в голову лез один шансон…

– Не хотите со мной? Или вы уже наплавались?

– За последние дни я так соскучился по воде, – сказал Карташ, поднимаясь с песка, – что наплаваюсь нескоро.

Вслед за Ириной, невольницей ночных купаний, Алексей с разбегу бултыхнулся в прибойную волну. «Нет, как хорошо жить у моря!» – невольно повторился он в своих восторгах, скользя дельфином под водой. Ну, в общем, Карташ не был оригинален – тоже самое восклицают все белопузые курортники в первые два дня отпуска на море. Правда, те же курортники, когда отпуск переваливает за экватор, уже и на море-то не каждый день выбираются, уже высчитывают по календарику, сколько дней осталось до отъезда.

Они плыли рядом, не торопясь – куда и зачем торопиться? – наслаждаясь теплой приветливостью каспийской воды. Над Туркменией утвердилась ночь, на небо выкатилась луна и достаточно неплохо справлялась с подсветкой моря и его берегов.

– А вас не беспокоит, как выражались в ранешниевремена, что своим обществом я могу вас скомпрометировать…

Выговаривая столь длинное слово, Алексей хлебнул «огурчика» и вынужден был отплевываться.

– Не боюсь, – она перевернулась на спину, разбросала руки, отдыхая на легкой, едва заметной волне. – За годы безупречной службы в звании жены могу себе позволить, чтобы меня разок и скомпрометировали.

Алексею в последней фразе почудился некий подтекст. Или это всего лишь игра его воображения, порожденная тем, что извечные мужские мысли свернули на проторенную дорожку? Они-то свернули – это определенно, что им, несчастным, еще остается, когда находишься наедине с симпатичной женщиной, которая вдобавок на девять десятых обнажена, когда теплая соленая волна способствует курортным настроениям, а сверху игриво подмигивает луна. Но следует гнать эти мысли прочь, потому как – не до того-с. В это «не до того-с» Алексей вложил все помехи, громоздящиеся на проторенной дорожке извечного мужского инстинкта: и негде, собственно, и муж обретается где-то поблизости, к тому же какие-то представители реальной силы вот-вот приедут, закрутится карусель и тут уж станет вовсе «не до того-с».

– А хотите, покажу вам местную достопримечательность? – вдруг предложила Ира. – Чуть ли не единственную в наших краях.

– Хочу, конечно, – сказал Карташ, тоже переворачиваясь на спину.

– Тогда поплыли.

Поплыли.

«Вдруг обрадован моряк – появляется маяк». Вскоре он разглядел тот маяк, на который они путь держали. Сегодня днем Алексей видел эту темную шишку на поверхности моря, но так и не разобрал, что это такое.

– Бакен? – спросил Карташ.

– Вот и не угадали. Экий вы нетерпеливый! Вы во всем такой?

– Почти во всем. Мы же люди северные, горячие, удержу ни в чем не знаем.

Вскоре Алексей и сам увидел, что они плывут отнюдь не к бакену. Зародившаяся у него догадка вскоре полностью подтвердилась. Над водой выступала рубка некогда затонувшего судна. Судя по размерам рубки, это что-то вроде небольшого рыболовного суденышка, в стародавние времена севшего на мель и почему-то с мели никем не снятого. Может, в тот момент не до того было, а потом махнули рукой. А может, посудина была безнадежно старой и хозяин пришел к выводу, что овчинка выделки не стоит. И уж совсем безумное предположение – уж не верещагинский ли это баркас, брошенный киношниками, которые, отсняв фильму, спешно умотали в любимую столицу?..

Дверь рубки была распахнута. Ира заплыла внутрь и встала на пол. Карташ последовал ее примеру. Воды ему тут оказалось чуть ниже чем по пояс.

Суденышко, зарывшись в мель, слегка завалилось на правый борт, крен составлял примерно градусов десять, и оттого ноги немного съезжали по скользким половым доскам. Карташ, чтоб не скользить, ухватился за край стола с набитым поверх пластиком.

– Ты морячка, я моряк, – пробормотал он, оглядываясь.

Из стекол, разумеется, не уцелело ни одно, штурвал, ясное дело, отсутствовал – не иначе, свинтили на сувенир. Пустые углубления из-под каких-то приборов, останки некоего недовыломанного прибора непонятного Карташу назначения, покрытые ржавчиной стены, пустые зажимы на стенах, пустые полочки, где во времена оны, наверное, стояли рядком всяческие справочники по мореходству и сборники инструкций. В общем, достопримечательность так себе…

– Это, часом, не верещагинский баркас?

Карташ взглянул на Иру и наткнулся на ее взгляд. В ее глазах – уж в этом-тоАлексей понимал – костром полыхал призыв.

И не зря, как тут же выяснилось, полыхал.

Она вдруг шагнула к нему, поскользнулась, ноги ее поехали и, чтобы не ухнуть в воду, она тесно прижалась к Карташу. После чего купальник, казалось, по собственной воле, без всяческого участия со стороны хозяйки, соскользнул с ее тела; скомканную тряпицу она забросила на одну из полок.

– Ни о чем не спрашивай, – прошептала Ирина срывающимся голосом. – Я так хочу.

В последнем приступе добропорядочности Карташ попытался было что-то проговорить, о чем-то спросить, но Ира ждала от него совсем другого – судя по тому, что вытворяли ее пальчики. И… Карташ не стал забивать себе голову поиском ответа. Тем более, что женщин все равно не поймешь, логикой не измеришь. Может быть, она вдрызг разругалась с мужем и мстит ему по-своему, по-женски. Может быть, ее супруг уже, как говорится, не тот, что прежде. А может, никогда и не был тем, о ком она мечтала… Да, в общем, какая разница! Взяла свое природа, Карташ ощутил прилив естественного желания, его тянуло к этой женщине – так зачем противиться! Тем более Ира была хороша, как говорится – все в пропорцию, таких женщин мы подсознательно и ищем…

Необходимая опора нашлась без труда – стол с пластиковым верхом. Алексея посетила циничная мысль: если мужчина и женщина друг друга хотят – приладятся везде. Хоть бы и в открытом море. Она покорно распростерлась перед ним на столе, ждала, когда он войдет в нее, ждала, дрожа от нетерпения. И Карташ не стал тянуть, она подалась ему навстречу с протяжным и громким стоном. («Над водой звуки далеко разносятся», – отметила та часть сознания Алексея, которая не участвовала в безобразиях, созерцала их откуда-то сбоку, но она вскоре отключилась, вытесненная самым древним и самым сильным инстинктом.)

Ире не нужны были изыски и изощрения. Ей нужно было, чтоб ее возжелали как можно сильнее и взяли просто, без затей, даже грубовато, по-солдатски, она хотела, чтобы ею насыщались – Карташ неким чутьем угадал, что ей нужно, и делал все так, как она хотела.

Переплетение тел, стоны и вздохи продолжались, пока оба, содрогнувшись в последней, сладостной конвульсии, не замерли, совершенно опустошенные.

В эту отрадную истомную паузу на Карташа неожиданно нахлынула жутковатая фантазия: будто он это не он, а некое чудище морское, помесь человека и рыбы, жаба из чубахинского бреда, а в его объятиях не женщина, в его объятиях русалка, которая сейчас как шлепнет по воде рыбьим хвостом…

Он захотел поделиться с Ирой этой причудой сознания. Но стоило ему открыть рот, и она приложила палец к его губам.

– Т-сс, ничего не говори. Не надо. Плывем назад, а то нас хватятся…

Карташ выбрался на берег несколько, признаться, ошарашенным.

– Иди первым, – сказала Ира, наклоняясь к лежащему на песке платью.

И Карташ пошел первым.

К дому он подошел в тот момент, когда в открытые настежь ворота въезжал джип, белый свет аж шести галогенных фар (две – где полагается, и четыре – на крыше) освещал сад и дорожку, доставая до дома. Еще две машины уже стояли во дворе, возле них скользили расплывчатые силуэты. Карташ разглядел Дангатара, с кем-то обнимающимся. Значит, пожаловали, гостюшки дорогие.

Он зашел в ворота следом за джипом. Остановился, сделав два шага. За его спиной Саша сводил воротные створки. Алексей не торопился с основняцким видом продираться сквозь группки ашхабадских гостей, – дескать, посторонитесь парни, сам Карташ спешит до дому. Сейчас закончится увертюра из похлопываний, объятий, улыбок и пышных фраз, Дангатар представит его дорогим гостям, или не представит, или не сейчас, короче, как сочтет нужным. А потом уже…

«Потом» наступило очень быстро и не ответило ожиданиям Карташа. Даже наоборот. И вообще черт знает, что началось потом…

Сперва раздался крик, несколько выбивающийся из общего ровного гула голосов. Поначалу Карташ не соотнес сей вопль со своей скромной на данный момент персоной, но спустя несколько секунд его вывели из этого заблуждения. Потому что головы всех присутствующих повернулись в его сторону. Потому что несколько хватких заезжих парнишек проворно скользнули в его сторону и сноровисто взяли в кольцо. Кто-то совсем неласково схватил за рукав – Карташ резко отдернул руку. И вот еще здрасьте – в чьей-то вскидчивой грабке сверкнул ствол.

Что весь этот цирк подразумевает, Алексей постигнуть был не в силах – гомонили исключительно по-туркменски. Свою лепту в общий переполох вносил и Дангатар. Он к чему-то призывал, подняв вверх здоровую руку. Похоже, призывал выслушать его. И наконец добился своего. Диспозиция не изменилась – Алексей в кольце ребят самого серьезного облика и самым серьезным образом настроенных, но наступил некий стоп-кадр. Более никто никаких действий не предпринимал, слушали Дангатара.

Следя за происходящим, Карташ без труда вычислил главных у заезжих парней: первый – баскетбольного роста, кадыкастый, славянской внешности, примерно ровесник Карташа; второй – худой, сгорбленный старик в халате и чалме, этакий аксакал воровского мира; третий – невысокий и широкий, с «капустными» ушами, в дорогом костюме и тюбетейке, напоминающий борца-вольника, давно завязавшего со спортом. Остальные же большого интереса не представляли по причине своей полной подчиненности этой троице. Это новое знание ровным счетом ничего не давало Карташу, потому как он не понимал главного: какого хрена эта пантомима завертелась вокруг него, аки Земля вокруг своей оси. Не понимал, но просчитать пытался. Тем более, что ничего другого ему пока не оставалось. Стой, жди, просчитывай.

На сей момент он видел три причины для внезапного интереса к своей архизнаменитой личности: наркотики, шах и российский след. Наиболее смахивающей на правду представлялась версия «шах». С наркотиками вроде бы все было окончательно улажено и никаких рецидивов быть не должно. Его российские дела вряд ли вызвали бы такое бурное оживление у туркменской воровской элиты. А вот шах… Карташу про шаха было ровным счетом ничего не известно доподлинно. Все, что насообщал предводитель кочевников Недж, от начала до конца могло быть форменной туфтой, а правда такова, что шах в полной замазке с ашхабадскими ворами, смерть шаха нанесла ощутимый ущерб здешним людям, да и вообще тот же шах мог быть по совместительству местным аналогом наших воров в законе, а стало быть, по всем понятиям за его смерть воры должны отомстить. Тогда наши дела не просто хреновые, а наихреновейшие. А кто замочил шаха, вполне могли установить за истекшие дни. Достаточно просочиться информации из окружения Неджа… Да тот же Недж мог слить информацию ворам – дескать, я ни при чем, что ваши! Это русские его лишили жизни, слушайте же, как они выглядят и как их зовут. Если так и обстоит, то никакой Дангатар не отмажет…

Карташ почувствовал теплую липкую струйку, ползущую по спине. И ничего не сделаешь! Бежать? А Таксист, а Маша? И потом, бежать – значит, признать свою вину. И потом, от таких парнишек не сбежишь. Не-а, единственный путь – переиграть, навешать лапши, и, как запасной и последний вариант – выкупить свои жизни за платину…

Пока Карташ топтался на месте и метался мыслью по версиям, как зверь по клетке, в ситуации произошли кое-какие подвижки. На Алексея трое главныхкосились уже не враждебно, а заинтересованно. Что-то спрашивали у Дангатара – судя по интонации, уточняли. Интонации Дангатара тоже изменились. Стали спокойнее.

И вот Карташа подозвали. Он шел, сравнивая себя со школьным хулиганом, чья участь решалась, пока он маялся в отдалении, и вот его зовут, чтобы сообщить приговор.

Подошел. Троица – баскетболист, старик в халате и бывший борец в тюбетейке – уставились на него, как на джинна, который после двухсотлетнего заточения вылез из бутылки, гадая, чего от него можно ожидать. Или лучше его не пристукнуть ли на всякий случай, или, может, на что-нибудь да сгодится.

И все молчали. Молчал, понятно, и Карташ, уж совершенно не представляющий, что он мог бы сказать в такой ситуации.

Как в подобных случаях часто бывает, в глаза лезли всякие мелкие детали: «роллекс», выглядывающий у старика из-под рукава халата, золотая аляповатая печатка на пальце и на соседнем пальце перстень явно старинной работы с большущим изумрудом, тюбетейка третьего авторитета была вышита золотой нитью, а евоный костюмчик был настолько ладен, что даже Карташ, не шибко в этих делах понимающий, мог бы биться об заклад, что изделие пошито у неслабого кутюрье. Татуировки на пальцах старика.

Наконец молчание прервалось. Заговорил старик в халате:

– Ай, ты, рус, в тяжелий положение ставишь нас. Мы уважаем Дангатар, мы уважаем его дом. Ты его гость – мы его гости. Но есть наше слово. Наше слово – наша честь. Наш закон: кто нарушает слово – язык чик.

Иллюстрируя это свое «чик», старик махнул большим пальцем под нижней губой.

Очень наглядно, премного благодарны. Однако речь старика ни черта не прояснила. Карташа так и жгло язык выдать: «Хотите, я уйду от вашего тяжелого положения подальше? Далеко-далеко уйду», – но вряд ли эта реплика сняла бы напряжение и вызвала шумный, здоровый успех: «Ай, ты шю-утник, пошли за достархан, плов кушать, твое здоровье чай пить». Но, кажется, от него все-таки ждали какой-то ответной реплики. Он же ну совсем не представлял о чем говорить.

Помог Дангатар:

– Они сказали, что узнали тебя. Ты тот, кого они обещали разыскать и задержать. Обещали своим русским друзьям. Это те, с которыми ты, как нетрудно догадаться, дружбу вовсе даже не водишь. Спросили меня, не в моем ли доме находится еще один – длинный, с короткой стрижкой… А я сказал им, что обещал тебе и Пете-Гаване безопасность.

Дангатар вздохнул. Карташ понял, что кроется за вздохом. Дангатару пришлось сказать про Таксиста, потому что если б потом выяснилось, что он соврал, то положение осложнилось бы предельно. Поэтому однополчанин Грини решил, что выгоднее играть в открытую.

– Я объяснил им, что без вас мне не обойтись, – продолжал Дангатар, – поэтому вы здесь. Мне нужны спецы вашего с Петром уровня, а в Туркмении таких не сыщешь. Без вас задуманное общеедело обречено на провал.

«Он, понятно, Петра вытаскивает. Меня бы он сдал, кто я ему? – подумал Карташ. – Но, надо отдать должное, вытаскивает изо всех сил».

Дангатар хотел еще что-то добавить, но опять встрял старик в халате:

– Мы живем в дружбе с русами. Наш закон: реки не пьют своей воды, деревья не едят своих плодов. Ваши дела – ваши дела. Но они просил – мы сказал «да».

Тут в разговор вступил кадыкастый верзила славянской внешности (последнее обстоятельство, впрочем, не мешало ему до этого лихо чесать по-туркменски).

– Вот чего мы не хотим знать, так это в чем ваши запутки с вашей братвой, – сейчас он, разумеется, говорил по-русски. – Факир завернул про реки и деревья в том смысле, что ты для нас чужой, а те – свои, типа, коллеги по цеху, и мы обязаныпомочь им, раз обещали. Обязаны по нашему закону. У нас к тебе лично никаких предъяв. Тем более, вы гости в доме нашего друга Дангатара. Короче, в его доме вы в безопасности – это однозначно. Это верно по закону, Факир?

Старик, подумав, кивнул.

– Да, Иван.

– Ништяк, уже и чурки разгребли ситуевину, – сказал Иван не без удовлетворения. – Будете сидеть тут безвылазно, никто вас не тронет. Поехали дальше. Что делать нам, если вы выйдете за пределы этого дома… А ты как мыслишь, Узбек?

Иван обратился к третьему – крепышу с борцовскими ушами, похожими на капустные листья, в дороженном костюме. Названный Узбеком неторопливо слазил в карман, достал четки.

– Узбекские и туркменские воины поступали одинаково. В день битвы они надевали бежевые шапки и халаты, садились на бежевых лошадей. Получалось войско-призрак, сливающееся с пустыней. Оно возникало как из-под земли и после как сквозь землю проваливалось. – Щелк камешек о камешек. – Военная хитрость всегда отличала узбекских и туркменских воинов.

– Он всегда начинает с баек, – сказал Иван, заговорщицки подмигнув. – Ничего, мы привыкли, тут главное перетерпеть, обычно потом он дельное говорит…

– Мы с вами воины и мы понимаем, что такое военная хитрость, – Узбек продолжал говорить так, будто его и не перебивали. – Никто же не клялся, что мы доставим их на самолете, – еще раз щелкнул четками. – До Ашхабада, где будет назначена встреча с нашими русскими друзьями, иногда не так-то легко добраться. Всякое может случиться. – Щелк. – Скажем, могут напасть нехорошие люди и отбить пленников. Мы, конечно, будем защищаться, но мы же не легендарные воины Джелал-ад-Дина, наши силы имеют предел. – Щелк. – И на поле боя останутся…

– …например, трупы боевиков Батыра. Мне почему-то кажется, что нападут именно они, – подхватил мысль Узбека Дангатар.

– Да, – произнес Узбек с такой искренней печалью в голосе, будто он уже узрел поле отгремевшего боя и сердце его переполнилось скорбью, – от этих шайтанов всего можно ожидать. Очень плохие люди.

– Я против, – сказал старик.

– Послушай, Факир, – поморщился Иван, – Узбек дело говорит. А ты уже однажды настоял на своем, помнишь? Я имею в виду черных орлов Юсуфа из Ходжамбаса…

Не иначе, Иван напомнил старику что-то неприятное. Старик потемнел лицом и что-то резко и зло ответил Ивану. Иван в долгу не остался – выдал ответную реплику. И старик замолчал, гневно сопя.

Карташ начинал понемногу разбираться в иерархии среди этой троицы: двое, Иван и Факир, держатся на равных, Узбек же, похоже, занимает ступеньку малость пониже. Хотя и не шестерка, но явно и не авторитет.

– Значит так, – сказал Иван, как провел черту перед словом «Итого». – Пока тормозим на варианте Узбека… пока не засветило ничего лучше. И давайте перейдем к нашим делам…

Этим составом участников расположились за достарханом. И в другой комнате. Как пить дать, в комнате приема азиатских гостей. Где мебель отсутствовала напрочь. Ковер на полу, ковры по стенам.

Кстати, все ковры были украшены похожим орнаментом, по поводу чего Карташу припомнился рассказ Джумагуль о том, что каждая влиятельная семья в Туркмении, сиречь тайп, имеет свой орнамент. Поэтому разбирающийся человек с ходу скажет: ага, эта работа из дома Атармамед-оглы, а этот выткан в семье Джумгалиевых.

Расселись за достарханом. Карташу и Гриневскому пришлось подогнуть под себя ноги на туркменский манер.

«Наш хан – достархан», – принимая малоудобную позу, Карташ вспомнил пословицу, на которую обогатила его все та же Джумагуль, неизвестно куда запропавшая. Вот Маша – та известно где. В комнате своей. Может, и хотелось бы девице молодой посидеть с мужичками за столом, пардон, за достарханом, да вот нетушки. Раньше надо было сидеть-посиживать, когда отдыхали по западным понятиям. Сейчас жисть пошла сугубо по понятиям восточным, где никак ей не попасть на мужское за-столье, еще раз миль пардон, на достархан.

Таксист во время исторической разборки во дворе перекуривал, видишь ли, сидя на лавочке с обратной стороны дома, и ни о чем не подозревал. За ним сходил Дангатар и по дороге обратно, надо думать, посвятил своего фронтового друга в тонкости сложившейся ситуации. Оттого Гриневский, примкнувший к компании, являл собой саму серьезность: насупленное лицо, сведенные к переносице брови.

Ассортимент яств, расставленных перед гостями, был иной: сплошная местная кухня, и яств этих было заметно меньше, чем давеча за столом. Может, так требует старинная традиция, может, что-то тем самым специально подчеркивается – например, деловой характер встречи. Впрочем, никто так ни к чему не притронулся. Только пили. Кто-то чай, кто-то пепси.

Еще когда только рассаживались, Иван о чем-то спросил по-туркменски у Дангатара. Последний коротко ответил с секундной заминкой, рефлекторно мазнув взглядом по Карташу и Гриневскому. Алексей, впрочем, без труда догадался, что за разговор от них секретят. Не бином Ньютона. Иван: «При них говорить обо всем откровенно?» – Дангатар: «Да».

– Вы меня знаете, я не люблю долго водить барана на веревке. Сразу перейду к делу.

Иван рубанул воздух ладонью, как пламенный революционный комиссар на митинге.

– Мы согласились с твоим предложением, Дангатар, поэтому мы здесь. Мы помогаем тебе поставить хякимом Ахмурата вместо Батыра, ты, выражаясь на современный манер, лоббируешь наши интересы в велаяте. Разумеется, ты сам становишься правой рукой нового хякима. Нас это целиком и полностью устраивает. Хотя нашему уважаемому Факиру и не нравится слово «лоббировать»…

«Вот так и происходит сращивание власти и криминала, – подумал Карташ, – которого все почему-то боятся. Особенно стращали друг друга этим сращиванием во времена развитого ельцинизма. Кругом развал, бардак, нищета, а демократы кричат-надрываются, что де, не пустим криминал во власть!»

– Однако, по меткому выражению нашего уважаемого Узбека, – продолжал Иван, – когда крыша дома вот-вот рухнет и придавит всех в доме, ремонтом комнат не занимаются. Комната – наши интересы в велаятах, а крыша – это главная наша «крыша» и есть. Хрястнется Сердар – сразу станет не до мелочей. Мы же здесь не карманники, которым до фонаря какая власть, стырят не у тех, так у этих…

– Плохо шутишь, Иван! – вскинулся старик. – Ты сам с карманника начинал!

– Это я к тому сказал, уважаемый Факир, что нам приходится заниматься и делами, которые, увы, весьма подвержены политическим погодам. Уйдет Сердар, кто может стать вместо него? Саидов или Гусак. Только кто-нибудь из этой парочки.

– Кто указал дорогу – авторитет, а кто не показал пути – ничтожество, – выдал, как вырубил на камне, старик. – Сердар – в авторитете, те двое – ничтожество.

– Согласен с уважаемым Факиром, – сказал Иван. – Добавлю, что Саидов – это исламисты, это талибы. Гусак – это Турция, а с тамошней мафией, бляха, тягаться силенок у нас пока маловато. А с приходом талибов однозначно накроется весь наш приграничный бизнес. Короче, ни так, ни этак нам не в масть. Ты же должен понимать, Дангатар… э-э…

– Что есть задачи поважнее, чем смена власти в одном отдельно взятом велаяте, – закончил мысль Дангатар. – Понимаю. Но вы приехали ко мне, приехали втроем. Конечно, в первую очередь вас привела в мой дом забота о моем здоровье. Но, наверное, имеется и другая причина, заставившая столь уважаемых людей пуститься в дальнюю дорогу.

– Да, ты нам нужен, – сказал Иван. – Схема простая. Помогаешь нам, мы помогаем тебе с хякимом Ахмуратом.

– Чем же я могу помочь? Мои возможности сейчас весьма скромны.

– Не прибедняйся! – Иван опять рубанул ладонью воздух. – Ты – профессионал высокого уровня, ты показал себя в деле. У тебя есть помощники, как ты говоришь, тоже весьма квалифицированные. Сейчас все упирается в специалистов, всем остальным – техникой, людьми – мы обеспечим. Мы же – хе! – располагаем специалистами несколько другого профиля. Нужны же люди, разбирающиеся в вопросах безопасности, охраны. И не просто разбирающиеся, а лучше других понимающие.

– Я польщен такой оценкой своего труда, – сказал Дангатар без малейшего намека на какую-либо иронию, – однако позволь я спрошу откровенно. В КНБ хватает специалистов и получше моего, их хватает и среди бывших сотрудников КНБ…

– Они псы! – жестко сказал старик по прозвищу Факир. – Волк никогда не станет дружить с псами!

– И с ними пойди разберись, кому они ныне служат. Даже те, кто в отставке, – Иван усмехнулся. – Раз ты спросил откровенно, я тебе отвечу тоже со всей откровенностью. Ты сейчас остался без хозяина. Без нас ты пропадешь. Тебе не выгодно играть против нас.

– Все так, – признал Дангатар. – И я согласен вам помочь. Петр и Алексей, думаю, со мной солидарны.

Карташ, чуть не вздрогнув от неожиданности – смотри-ка, и о нем вдруг вспомнили! – кивнул со всей значительностью. Таксист проделал то же самое.

– Теперь хотелось бы узнать, в чем именно вы видите применение моим скромным способностям? – спросил Дангатар.

Иван посмотрел на Узбека. Узбек, до того беззвучно перебиравший четки, защелкал камнями. И медленно проговорил:

– Ты был прав в своих подозрениях. На президента Ниязова готовится покушение.В очень скором времени. Скорее всего, на Празднике праздников. До нас дошли такие сведения.

Повисла тяжелая пауза.

– Что ты молчишь? Ты понимаешь, что это значит? – чуть не крикнул Иван. – Это переворот! И это гражданская война!

– Откуда информация? – тихо спросил Дангатар. – Надеюсь, вы понимаете, что я должен знать все, иначе вряд ли мои усилия дадут эффект.

– Конечно, – сказал Иван. – Отвечай, Узбек.

– Откуда произошла утечка – сказать невозможно, откуда капля просочилась – не отследить. Мы лишь увидели то место, куда капля упала. Один наш человек слышал в чайхане, где бывают чиновники Меджлиса, как в разговоре один другому сказал: «Нашему Сердару недолго осталось». Второй отнесся к этому известию крайне серьезно. Это были очень большие люди, которых совсем трудно расспроситькак следует, вдумчиво и обстоятельно. Совсем другой чиновник, рядовой работник при Кабинете министров, на месяц отправил свою семью в Россию, на курорт. Его спросили наши люди: «Зачем, почему отправил всю семью до последнего ребенка?» Он честно рассказал, что подслушал телефонную беседу своего министра с генералом КНБ. Генерал рекомендовал министру, с которым они родственники, на всякий случай стоять в ближайшее время подальше от Сердара. Поясняя свои слова, генерал ссылался на чутье, которое его редко подводило. А министр негромко ответил: «Хан болса мана хан дэл озуне хан»[5]. Вот и все, что знал этот пугливый, осторожный чиновник, отправивший свою семью, – Узбек не забывал щелкать четками. – Тогда мы обратились с вопросами к одному из сотрудников КНБ, сотруднику среднего звена, который без утайки делится с нами всей известной ему информацией. Тот заявил, что ничего такого ему не известно, вот разве что… Вот разве что несколько элитных армейских частей собираются под Ашхабадом проводить учения по отражению возможного нападения противника, из-за чего въезд и выезд из города будет ограничен. Все бы ничего, но учения проводятся почему-то именно в день празднования и без всякого согласования с КНБ, чего ранее не случалось… Ты скажешь, это крохи. Но когда не было, не было никаких крох и вдруг крохи просыпаются на стол, значит, кто-то что-то крошит. Теперь послушай вот что…

Узбек вытащил из внутреннего кармана пиджака свернутую в трубку газету, достал очки и зачитал с первой полосы:

– «По поручению Слуги Двух Святынь Фахд бен Абдуль-Азиз Аль Сауда, Короля Королевства Саудовской Аравии, в Ашхабад с дружеским визитом прибыл Абдулла бен Абдуль-Азиз Аль Сауд, Наследный Принц и заместитель председателя Кабинета Министров, Глава Национальной Гвардии Саудовской Аравии. Он намерен выразить свое уважение братскому народу Туркменистана своим участием в торжествах по случаю Праздника праздников»… и так далее.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнес Дангатар, вертя в руках пиалу, – что сопровождать родственника и личного посланника короля Саудовской Аравии обязательнобудет сам Сердар. Двойника Сердар не пошлет. На площади Огуз-хана будет стоять сам Туркменбаши и никто иной.

– Вот видишь, как ты схватываешь! – воскликнул Иван. – А еще прибеднялся! Теперь ты веришь, что мы не на воду дуем?

– Да, похоже на то… Если только это не ложная информация, которую вам слили очень тонко и даже где-то изящно.

– Кто?! Зачем?! – раскинул руки в стороны Иван. – Ты же сам говорил, что Ниязова будут убирать!

Дангатар пожал плечами.

– Ну откуда я знаю, кто и зачем… Однако вы правы, исходить следует из худшего.

– Люди, погодите, – взмолился Алексей. – Что такое Праздник праздников? Что за площадь Огуз-хана? И почему покушение должно произойти именно на этом празднике?

– Праздник праздников – ежегодный праздник, – объяснил Дангатар. – Цветы, концерты, развлечения… и демонстрация на площади Огуз-хана. На которой будет присутствовать Ниязов собственной персоной.

– Ага… А разве нельзя подобраться к Сердару в другое время и в другом месте?

– Сложно, практически невозможно, – Дангатар покачал головой. – Сердара охраняют люди из его тайпа. Как в свое время, если ты помнишь, рота охраны Берии состояла из одних менгрелов. Только дисциплина в роте охраны Сердара еще жестче. Приведу один случай. Один из преторианцев Сердара позволил себе… нет, не предательство, всего лишь чересчур легкомысленно себя повел. Это стоило жизни ему самому и всей его семье. И знаешь, я считаю, что это справедливо. Если ты взялна себя такую ответственность, а взамен получаешь льготы, немыслимые для других людей, то и отвечать должен по всей строгости. Так что можешь мне поверить, во дворце осуществить покушение нереально. Если Сердар появляется в других местах, например, на Халк Маслахты, на встрече со старейшинами возле Мавзолея Кыз-биби, или при посещении Медресе Юсуфа Хемадани, то в эти места посторонний не проникнет. Тем более, никогда точно неизвестно, кто перед тобой появится – сам Сердар или его двойник. Здесь же все сошлось в одной точке: будет сам Сердар, открытое пространство, стечение народа. Шайтан, если у кого-то есть твердое намерение убить Сердара, то такой случай он не упустит!


5

«Если он и хан, то хан для себя, но не для меня».

– А почему бы просто-напросто не предупредить эту роту охраны о готовящемся покушении? – задал свой вопрос и Гриневский.

– Ничего не даст. Они и так будут работать с полной отдачей, не сомневайся, – сказал Дангатар. – А Сердар не отменит свое появление на площади. Он не покажет себя трусом перед родственником саудовского короля.

– А если предупредить КНБ?

– То, возможно, ты предупредишь как раз врага в аппарате КНБ, – на сей раз Таксисту ответил Иван.

– Откуда ветер дует, кто стоит за подготовкой неизвестно? Гурбанберды Саидов? – спросил Дангатар.

– Нет. Неизвестно, – два раза, на каждом слове щелкнул четками Узбек.

– Саидов или кто-то другой – это оставим на потом, – сказал Иван. – Нас волнует, чтобы Сердар остался жив и остался править. Скажи нам сейчас свое окончательное слово.

– Да в общем я уже его сказал, Иван. Я сделаю все, что смогу. А вы, Петр и Алексей?

«И на хрена спрашивать! – Карташа эта трогательная и пустая формальщина разозлила. – Будто нам оставлен выбор. Нет, вот щас возьму и заявлю – а пошли вы все со своими Сердарами-Шмедарами! Покедова, хлопцы, я порулил, куда глаза глядят. Ага, и вы тут же кинетесь целовать меня на прощание!»

Сказал же Алексей все-таки другое:

– Можно попробовать.

– Вы уж попробуйте, – Иван провел по ним, по Карташу и Гриневскому, столь ласковым взглядом, что Алексей невольно представил себя сидящим на колу и без кожи. – От этого многое зависит…

Глава 16

Ашхабад, мечта моя…

Двадцать восьмое арп-арслана 200* года, 15.22

По всему городу были развешаны зеленые знамена с пятиглавым орлом и портреты Туркменбаши, некоторые из которых целиком закрывали собой стены домов. Повсюду встречались транспаранты с лозунгами, разумеется, главным образом на туркменском, но немало было и на русском: «Двадцать первый век – Золотой век туркмен», «В единении можно растопить грунт и камни», «Туркменистан – это заветный очаг, чистый, гордый и святой» и тому подобное. Карташ догадывался, что это не что иное, как изречения Сердара, светоча туркменских сердец, опоры нации, справедливого Вождя, обладающего мудростью Пророка, ниспосланного Богом правителя и всякое, всякое, всякое…

Город, однако, поражал. Карташ не бывал здесь раньше, не мог сравнить, но сейчас он словно бы попал в фильм-сказку на восточную тематику. В какого-нибудь «Багдадского вора» или в «Золотое приключение Синдбада». Фонтаны серебрятся на каждом шагу, полно зелени, полно скамеек для отдыха (причем Алексей так и не увидел ни одной сломанной или со старательно выцарапанными на спинке перочинным ножиком: «Мыратберды плюс Гозель =?», «Сердар – чемпион»), улицы подметены и вымыты. Поистине восточного великолепия вокруг – навалом, как доставшегося от старины глубокой, так и современного происхождения. Дворцы, мечети, минареты, особняки, памятники, настоящие восточные базары со всем присущим им гомоном, многолюдьем, завалами товаров и экзотикой – будь Карташ туристом с фотоаппаратом на шее, извел бы уже не одну пленку.

Опять же какой-нибудь очкасто-бородатый демократишка разбурчался бы, что, мол, правящая верхушка жирует за счет бедствующего народа, пускает пыль в глаза заезжим гостям, а за пределами столицы простые люди горе мыкают на нищенскую зарплату. И в чем-то был бы прав, но если, черт возьми, что-то нравится, будь то женщина или город – чего ж не любоваться, зачем омрачать это удовольствие желчными мыслями. Ведь ежели при взгляде на красивую женщину думать о голодающих в этот момент африканских детях, то так недолго и до импотенции себя довести. Если город создает хорошее настроение – нечего его себе чем-то там портить. К тому же, своих бревен в глазу хватает. У нас хоть и гуляет по стране названая демократия, но Москва жирует точно так же, наплевав на всю остальную Россию. Да и красоты Питера, если вспомнить, возвышаются на крови и костях их строителей. Одних пленных шведов аж двадцать тысяч душ так и остались лежать под гранитом Петербурга. Но – любуемся же, восторгаемся…

Он и Гриневский находились в Ашхабаде второй день. Второй день они совершали прогулки по городу, подолгу задерживаясь на площади Огуз-хана – как выяснилось, Огуз-хан есть национальный герой туркмен и даже изобретатель какой-то там доисторической письменности, на которой древние туркмены оставляли послания потомкам. Это, собственно, и было их заданием. Неизвестно, насколько в действительности Дангатар полагался на их с Гриневским опыт, знания и чутье. Видимо, не слишком. Но раз уж выдал их за специалистов – они должны были хотя бы изображать. Стараться для так называемых помощников, к которым больше подходило наименование конвоиры или вертухаи. Парочка соглядатаев была приставлена к ним ворами. «Ваши переводчики и охранники», – так представил их Иван. (Вот кто, кстати, не нужен в Ашхабаде – это переводчик. В столице русским владели, похоже, все горожане, в том числе и те, кто родился и вырос в уже независимом Туркменистане.)

От этой парочки, что неотступно топала за ними по городу, держась на невидимой привязи длиной от десятка до трех десятков метров, сбежать, думается, было бы несложно. Имейся в этом хоть какой-то смысл, тем более при тех возможностях, какими располагали воры на своей земле, их бы разыскали в два счета. И пошли б опосля совсем другие отношения…

О платине наши воры ашхабадских коллег в известность, понятно, не поставили. Зачем нашим ворам самим вешать себе на шею еще одну конкурирующую фирму, с которой если не стреляться, то уж делиться придется точно? Так что платина в любом случае остается для них, Карташа и Гриневского, сильным, хоть и последним козырем в колоде.

О Маше с ашхабадскими ворами разговора вообще не заходило. То ли наши воры не известили, то ли ашхабадские посчитали ниже своего достоинства ловить женщину – бог весть. Ну, а Дангатар, разумеется, никому ничего про Машу не говорил. Девушка осталась в доме у моря. Так что дочь Хозяина в безопасности, ее жизни ничто не угрожает. Правда, случись что с Карташом и Гриневским, куда она денется, куда подастся – абсолютно непонятно.

Снова, как и вчера, они вышли на площадь Огуз-хана. Весь Ашхабад сегодня был полон гуляющими, и площадь не составляла исключение – по случаю Праздника праздников в Туркмении был объявлен выходной. Дангатар дал им задание – осмотреться и присмотреться. Поскольку предполагаемое место предполагаемого покушения было вроде как известно, следовало к нему присмотреться. А вдруг. Пока результаты были, прямо скажем, нулевые. Ни подозрительно трезвых и чистых работяг, увлеченных кабельными работами, ни подозрительных микроавтобусов с затемненными стеклами, ни тем более бликующей оптики в окнах выходящих на площадь домов. Пожалуй, можно даже поименовать результаты закономерно нулевыми. Не следовало предполагать в противнике излишней глупости и неосторожности.

Впрочем, вряд ли Дангатар и в самом деле ждал от их разведдеятельности сколь-нибудь серьезных достижений. Думается, он надеялся исключительно на себя. Сам же фронтовой друг Гриневского пропадал неизвестно где – надо полагать, собирал информацию по своим каналам. За эти два дня они видели Поджигая только раз. Вчера вечером он пришел на квартиру в многоэтажном доме на окраине Ашхабада, в которой воры поселили Карташа и Гриневского и, естественно, двух «переводчиков». Дангатар ничего не сообщал, выглядел усталым. Фактически он ограничился тем, что назначил на сегодня встречу в шесть часов вечера, то есть за час до появления на площади Огуз-хана Туркменбаши в сопровождении саудовского гостя. Карташ и Гринев-ский должны были встретиться с Дангатаром в чайхане «Султан Саджар», расположенной рядом с площадью.

Сейчас часы показывали половину четвертого.

– У меня такое осчусчениев спине, будто в нее шилом тычут, – сказал Гриневский, когда они вышагивали по широким каменным плитам площади. Иногда приходилось прямо-таки продираться сквозь гуляющий, нарядно одетый народ. Похоже на то, что некоторые из ашхабадцев уже заранее занимали места поблизости от хренотени, с которой будет выступать Туркменбаши, чтобы воочию увидеть своего бессменного и бессмертного (между прочим, это официальное звание) президента.

– Неудивительно, – пожал плечами Карташ. – Наши переводчики не спускают глазенок с наших спин, боясь потерять в толпе.

– Не, начальник. К этим фраерам я привык, как лагерник к бушлату. Тут другое.

– Уверен?

– Да хрен его знает, если честно, – сказал Таксист. – Может, нервы проказят.

– А не пора ли перекурить? – предложил Алексей.

– Да вроде бы пора.

С курением в Ашхабаде, как, по слухам, и в Штатах, дело обстояло далеко не просто. Курение вне стен своих домов было с недавних пор запрещено. Официально запрет объяснялся заботой о здоровье граждан Туркменистана. Алексея же ознакомили и с иной версией: когда здоровье президента слегка пошатнулось, кто-то из его визирей, чтобы угодить Туркменбаши – «вот как я обеспокоен и взволнован состоянием вашего бесценного организма, о мой повелитель», – выскочил вперед с предложением о введении подобных строгостей. И Туркменбаши слабой от болезни рукой подписал соответствующий указ.

Поэтому Карташ с Гриневским вынуждены были время от времени сворачивать во дворы, где, забившись в какой-нибудь темный угол, украдкой и торопливо, как восьмиклассники в школьном туалете, выкуривали по сигаретке. Точно так же поступало нынче большинство из здешних курильщиков, не желающих нарываться на контакт с блюстителями порядка.

Сейчас они подыскивали двор не только ради перекура. Следовало проверить странные «осчусчения» Таксиста. Возможно, те разыгрались и не на пустом месте.

На площадь жилые дома не выходили, поэтому пришлось направиться на одну из прилегающих улиц. Там они свернули в узкий проулок между домами и вскоре набрели на то, что нужно – на тихую заводь. Возле небольших, похожих на вагонетки мусорных баков дети стучали футбольным мячом об стену, метя в углем нарисованные ворота, а напротив полукругом были расставлены ящики. Консервные банки, набитые окурками, недвусмысленно указывали, что перед ними не что иное, как одно из прибежищ опальных ашхабадских курильщиков.

На ящики они и опустились. «Переводчики», притопавшие следом, сели на корточки метрах в десяти. Никто другой следом не появился. А был бы «хвост», тот наверняка увязался бы – мало ли что удумал преследуемый объект?

– Нервы, – сказал Таксист, закуривая. – Нервы. В чем не вижу ничего странного. Сегодня за ночь раз пять просыпался от кошмаров… – И после небольшой паузы внезапно спросил: – Слушай, начальник, а ты прикидываешь варианты?

– Прикидываю. И прихожу к парадоксальному выводу.

Подкатился мяч, Карташ пнул его ногой, возвращая детям.

– Хуже всего для нас, если сегодня вообще ничего не случится, не находишь? Даже если все пойдет по самому печальному сценарию, мы получаем шансы. Пока не стихнет всеобщий бардак, который непременно охватит солнечную Туркмению, много чего можно успеть…

– А если все закончится пустым выхлопом, – сказал Гриневский, – ашхабадская братва успокоится и вернется к первоначальным раскладам. Мол, Дангатар, конечно, джигит правильный, да только воровская дружба народов поважнее будет. Тем более, русские воры много чего наобещали про совместное сотрудничество. А тут – всего какой-то велаятишко, всего какой-то отставной воевода убитого князька да его сомнительные дружки…

– Во-во, тяжеленько тогда придется. Я тут прикидываю среди прочего, – Алексей покосился на «переводчиков», которые тоже перекуривали и тоже о чем-то перешептывались, – прорыв через море. С платиной, понятно. В одиночку нам это не поднять, тут нужно полное содействие Дангатара. А он пойдет на полное содействие лишь в том случае, если не увидит для себя никакого выбора, кроме как мотать с нами и с грузом куда глаза глядят. Я полагаю, это вполне в его возможностях – доставить платину к Каспию и раздобыть приемлемое корыто.

– Может, он и без нас готовит такой страховочный вариант, – сказал Таксист, гася окурок. – Недаром Джумагуль куда-то задевалась. Может, ее с ходу отправили назад на сортировочную, теперь уже платину доставлять.

– Может, – Алексей поднялся с ящика. – Когда встретимся с ним сегодня в чайхане, аккуратненько обкашляем эту тему – про моря, платину и совместный уход.

Поднялись они с ящиков – поднялись с корточек и «переводчики». Привычным походным порядком двинулись обратной дорогой.

Карташ и Гриневский первыми вышли из проулка на улицу. Двинулись к площади. С яростным скрипом затормозил черный «форд». (Карташ готов поклясться в этом хоть на Коране, хоть на Библии, что автомобиль не двинулся c места, когда они вышли из проулка, – автомобиль к этому моменту уже катил по улице.) Все дверцы синхронно распахнулись, и оттуда рванули наружу хлопцы в темных костюмах.

Похоже, этих ребят неплохо натаскали на уличные захваты, дело они свое знали и лихо, в два счета перекрыли все пути отхода. Позади стена дома, впереди тулово «форда», слева и справа – обступили хлопцы в темных костюмах и с непробиваемыми лицами.

– Вам придется проехать с нами. Садитесь в машину.

Казенные формулы, имитация вежливости. Не менты и не бандюки. Попахивает конторой. И радости отчего-то никакой.

Боковым зрением Карташ увидел микроавтобус с тонированными стеклами, перекрывший выход из проулка.

Сработано классически: рассечь группу надвое, брать по отдельности.

Их с Гриневским уже ухватили под локотки, действуя пока что деликатно, подталкивают к распахнутым дверцам. Стоит рыпнуться – мгновенно согнут и впихнут головой вперед в салон. Не желая раньше времени провоцировать их боевые рефлексы, Алексей как можно спокойнее спросил:

– А в чем, собственно, дело? Вы кто?

Естественно, Карташ получил ответ, на который и нарывался:

– Вам все объяснят.

И толчок в спину. Алексей обострившимся чутьем понял, что в запасе у них с Гриневским от силы секунда. Потом деликатничать с ними перестанут и возьмут в плотную обработку.

Ага! Микроавтобус с темными стеклами отъехал от проулка. Что стало с «переводчиками» – неизвестно, но вход в проулок вновь свободен. И эт-то хорошо, граждане! До того просто некуда было бежать – на улице догнали бы в два счета.

Надо пытаться, потом случай может и не представиться.

Карташ крутанулся, подшиб ближайшего хлопца под голень, нырком ушел от захвата. Перед глазами трепыхнулась пола темного пиджака – недолго думая, Алексей совершенно по-дзюдоистски уцепил ее и рванул на себя.

– Толька, уходим! – закричал Карташ для Таксиста, перемахнув через лежачего. – Дворами!

Карташ успел заметить, как Гриневский сбрасывает с себя повиснувших на плечах, как прямым в челюсть сваливает с ног того хлопца, чья рука нырнула было за пазуху.

Алексей пробежал до проулка метров десять. Ноги вдруг потеряли опору, асфальт понесся в лицо. Сзади навалились, пыхтя, прижали к асфальту, принялись заламывать руки. Карташ не сопротивлялся, понимая, что проиграл, а станешь брыкаться – забьют. Хватит, пожалуй, полученного удара по почкам и ушибленной коленки. Он дал застегнуть на себе наручники, дал себя поднять, дал забросить себя в «форд».

Но отыскалась среди всех неудач и маленькая радость – Грини нигде не видно, как не видно и кучи-малы на асфальте. Значит, Таксист добежал-таки до проулка, заскочил в него. И это, знаете ли, вселяет некий оптимизьм…

Как только Карташ оказался на заднем сиденье, стиснутый с двух сторон запыхавшимися хлопцами, «форд» отъехал, не дожидаясь поимки беглеца. Видимо, «форд» – не последняя машина у брошенной на их задержание группы.

………

Обыскали, сложив находки в какой-то пакетик.

Всю дорогу Карташу не давали поднять голову, продержали его в полусогнутом состоянии. Впрочем, подними он голову или кинь украдкой взгляд из-под вражеской руки в окно – ему бы это мало что дало, все равно он город не изучил настолько, чтобы ориентироваться по скупым фрагментам.

Ехали, в общем-то, недолго и за пределы центра никак выбраться не могли. Машина притормозила, тут же загудел электромотор и послышалось дребезжание железа – ясно, что это отъезжала створка автоматических ворот. «Форд» продолжил движение. Немного попетляв, пару раз притормозив, машина куда-то в очередной раз свернула и остановилась окончательно.

Карташа вытолкнули наружу. Быстро оглядевшись, он обнаружил над головой темный арочный свод, впереди – решетчатые ворота с караульной будкой, а сзади, в просвете арки – двор и на нем автомобили.

– Вперед! – перед Карташом распахнули железную дверь, за которой ждал короткий мрачный коридор, оканчивающийся такой же дверью.

Потом пошли: коридоры, решетки, бренчащие ключами охранники в зеленой форме, лестница, ведущая вниз, то есть в подвальные помещения, куда ж еще, раз они вошли в здание на уровне первого этажа. В конце концов путешествие закончилось тем, к чему все и шло, – камерой.

За спиной Карташа лязгнул засов, оставляя его в одиночестве среди полумрака и кислой вони. В свете тусклой потолочной лампочки можно было различить сырые бетонные стены, кое-где украшенные незатейливой скальной живописью арестантов, склизкие циновки на полу, невысокую парашу в углу и полное отсутствие каких-либо окон.

Наручники не сняли, однако сие обстоятельство нисколько Карташа не расстроило. Скорее наоборот. Значит, затягивать с первым допросом не должны. Поэтому Алексей не спешил обживать хоромы, и вообще его не очень-то тянуло разгуливать по бетонному пеналу. Почему-то он не сомневался: сделай шаг, и обязательно вляпаешься во что-нибудь чмокающее, липкое, пахучее.

Он остался возле двери. Попробовал собраться с мыслями. С тем, куда его привезли, кажется, ясно. Голову можно прозакладывать, его повязали парни из КНБ и доставили на свою ашхабадскую Лубянку. Короче, в самое логово. И что из этого следует? Вот с этим полная непонятка. Вариантов – море разливанное. От простого «показались подозрительными» до того, что на них кто-то специально навел этих борцов за национальную безопасность. А главное, часики тикают, время неуклонно стремится к часу Икс и что с этим делать…

Опять загремели засовы.

– На выход!

Карташа поджидала в коридоре парочка тех же самых типов, что сопровождали его до камеры. Подготовили помещение для допроса и пригласили спеца по задушевным разговорам? Похоже, так и есть.

Алексея провели в конец коридора, завели в очень маленькую, но зато сухую и светлую комнату, усадили на табурет, прибитый к полу, после чего метровой длины цепью прикрепили наручники к специальному металлическому гнезду в полу. Подергав для верности цепь, конвоиры ушли. Карташ остался наедине с человеком, сидевшим напротив него за совершенно пустым столом.

Этого человека, что молча и внимательно разглядывал сейчас Карташа, можно было бы назвать воплощением невзрачности и неприметности. Средних лет, средней упитанности, залысина, азиат (хотя туркмен или еще кто, Карташ определить не мог, это местный народ с ходу просекает: вот идет узбек, вот киргиз, а вот и наш). Короче говоря, ни дать ни взять – бухгалтер из затрапезной конторы, законченный неудачник. Серый костюм и тусклый галстук лишь усиливали впечатление. Он разглядывал Карташа, Карташ – его. Игра в гляделки продолжалась еще какое-то время.

– Почему вы не кричите про произвол, не возмущаетесь, не требуете адвоката… или консула? Почему не грозите мне? – наконец нарушил молчание субъект в сером костюме. Говорил он по-русски без акцента.

Карташ пожал плечами.

– А чем вам пригрозишь?

– Это верно, нечем. А вот я могу, – он сказал это будничным тоном, каким игрок в шахматы заявляет: «А вот сейчас я своей лошадкой вашу пешечку скушаю». – Но мне бы не хотелось… так сказать, прибегать к чрезвычайным мерам. Знаете, лишняя возня, пустая трата сил – и ваших, и наших. Я, конечно, могу взять вас под локоток, провести по коридорчику, разрешу вам поглядеть в «глазки», полюбоваться на условия содержания. А то вдруг вы подумали, что вас сперва завели в какую-нибудь специальную камеру для запугивания. Нет, обычная камера, обычные условия. Мы считаем, что нечего баловать преступников излишним комфортом. Потом мы спустимся на третий подвальный этаж, пройдем в четвертый блок. Там у нас работают мастера по отделению правды от лжи. Которые очень не любят ложь, просто не выносят, когда люди им врут. Боюсь, расстроит меня эта прогулка, не люблю, знаете, жестоких зрелищ…

– Простите, что перебиваю, – сказал Карташ. – Но то, что я не требую адвокатов и не зову консула, не снимает с повестки дня простой вопрос: «А что я здесь, собственно, делаю?»

– А я-то все думаю, когда вы спросите! – словно бы обрадовался собеседник Карташа. – Я бы мог вам ответить очень просто – вы в гостях. Но вы же непременно с возмущением отвергнете этот посыл: «В гости по-другому зовут». Верно, верно. Но позови я по-другому, вы бы непременно отказали, сославшись на дела.

– И все-таки… нельзя ли поконкретнее?

– Отчего же нельзя, можно. А вы никак спешите?

– Честно говоря, я почему-то предпочитаю гулять по вашему прекрасному городу, а не торчать в…

– …застенках охранки, в обществе сатрапа, – охотно подсказал собеседник. – Ладно, не буду отнимать ваше драгоценное время. Да! Вам же надо будет ко мне как-то обращаться в процессе нашего увлекательного разговора. М-м… Ну, зовите меня просто: «товарищ полковник». Что ж, теперь перейдем к столь любезной вашему сердцу конкретике. Для начала уладим некие формальности, снимем маленькие неясности.

– Как бы покурить? – Карташ попытался поднять ру-ки – цепь, соединяющая наручники с полом, натянулась.

– А никак. Мы не нарушаем законов, а боремся за их соблюдение. В камере покурите. Она ведь вам станет домом родным, так что указ о некурении за пределами домов нарушен не будет. Но давайте не отвлекаться. Итак, пунктик первый – ваш паспорт. Российский. Даже заграничного паспорта при вас нет. Есть военный билет. Российский. И все. Больше документов при вас нет. Выходит, вы находитесь на территории нашей страны нелегально. Уже это нас обязываетпоработать с вами самым вдумчивым образом. Кто вы такой, что делаете на территории независимого Туркменистана, как сюда попали? Видите, сколько вопросов сразу. Единственно приемлемый для вас итог этих разбирательств – выдворение из страны. Так ведь его еще заслужить надо… Но оставим пока пунктик первый и перейдем к пунктику второму. Не догадываетесь, что это такое? Ваши подозрительные знакомства. Вам их перечислить? Охотно и радостно. Здесь и авторитеты уголовного мира, и простые уголовники, и некий подручный феодальчика, скончавшегося, кстати, при весьма загадочных обстоятельствах, и некие другие, не менее любопытные фигуры, которые так и просятся в тщательную разработку. Удивлены? Вижу, да.

Если до этого «товарищ полковник» говорил ровным, бесцветным голосом, каким замполиты проводят политинформации для полусонныхсрочников, то тут неожиданно его речь заблистала искренней эмоциональностью.

– А вы думали, мы здесь разучились работать с советских времен? Остались без Старшего Брата и начали стремительно скатываться на обезьяний уровень? А вот и дудки! Как говорится, щуку съели, зубы остались. Это у вас, – он вытянул палец в направлении Карташа, – бывшиеразбежались кто куда, по всяким частным лавочкам. Мы профессионалами не разбрасываемся! Я согласен, масштабы и задачи несколько не те, что раньше, и за спиной не нависает скала, которая способна как защитить, так и придавить. Но работать мы не разучились и агентуру не растеряли, а также не рассекретили ее и не распродали – в отличие от вас. Агентура никуда не делась, а только еще и прирастает новыми вербовками…

В голову лезли совершенно несообразные моменту мысли: «Кто ж, интересно, им барабанит? Думать-то, понятно, вольно на любого, от воровских шестерок вплоть до самого Дангатара», – словно бы это и есть самое важное в данный момент.

– Итак, достаточно первых двух пунктов, чтобы ваша персона привлекла наше внимание – внимание службы, отвечающей за национальную безопасность. Согласитесь, когда по столице, поблизости от особо охраняемых объектов и персон, разгуливает не внушающий никакого доверия иностранец и при этом сводит сомнительные знакомства – уже это повод спецслужбам озаботиться его личностью и, как говорили в двадцатые годы прошлого века, разъяснитьэтого темного ино-странца… А теперь переходим к главному пунктику. К третьему. Я бы его поименовал экспериментальным. В том смысле, что мне просто не терпится поставить некий эксперимент. А именно – не придавать широкой огласке факт вашего задержания. Я всего лишь не стану докладывать наверх, не стану вас нигде регистрировать, предупрежу моихлюдей, чтоб помалкивали. Пусть это останется маленькой тайной нашего подразделения. Очень уж мне любопытно посмотреть, кто и какое беспокойство станет проявлять. Может, начнется какое-нибудь интересное шевеление, может, кто-то внутри этого здания шевельнется. Ну уж если вдруг поднимется сильная шумиха, если принцы и короли, главы дипмиссий, лично Путин и Буш станут тревожиться, давить на все кнопки и рычаги, тогда мы вас всегда сможем найти. Но почему-то мне кажется, что никто из сильных мира сего не обеспокоится по поводу вашего исчезновения. Или я не прав?

Весь разговор «товарищ полковник» не отводил взгляд от переносицы Карташа. Алексей знал этот прием, который чаще прочих используют именно оперативные работники: вроде собеседник смотрит прямо на вас, а взглядом с ним не встретишься. Кое на кого подчас действует гипнотическим образом, и этот кое-кто начинает петь, что соловей.

– И после того, как станет ясно, что вокруг вашей персоны не поднялся ажиотаж, я со спокойной совестью смогу вычеркнуть вас из списка живущих, стереть, как ластиком стирают в тетради неудачный карандашный набросок. Вы даже не представляете, как просто это сделать. Я лишь распоряжусь не подходить к вашей камере, и откроют ее только… ну, скажем, месяца через два, когда от вашего организма останутся только обглоданные костяшки. Даже следов одежды не сохранится – все скушают крысы. Костяшки эти соберут в мешок и бросят в печку, вместе с изъятыми у вас вещами и документами. Есть у нас тут специальная печечка, между прочим, экологическая, которая изначально сконструирована для сжигания шпал, но и нам пригодилась. Любой «зеленый» останется доволен отсутствием вредных выбросов в атмосферу. Хотя у нас и нет никаких «зеленых», это все ваши забавы, там у себя, на Западе. Думаете, не посмею, потому что слишком много людей были свидетелями вашего задержания? Ошибаетесь, вернее, не делаете маленькую, но крайне важную поправочку. Это были мои люди, которых я тщательно отбирал, скрупулезнейше отсеивал, на каждого из которых у меня есть… свой строгий ошейник. Вы, наверное, за волнениями и тревогами на время упустили из виду, что вокруг вас Азия со всеми ее странностями и особенностями. Однако западному человеку подобная забывчивость простительна…

Карташа вдруг проняло. Как не пронимало ни при стычке с Ханджаром, ни при беготне по мертвому городу, ни при дружеской беседе с Неджем и последующей вылазке в Афган. Только сейчас он по-настоящему осознал, что влип, и влип основательно. И дело тут даже не в речах «товарища полковника», которыми он опутывал жертву, как удав кольцами. Пожалуй, метаморфозу можно удачно сравнить с замерзанием на холоде. Если ты вышел на мороз одетым, то не сразу начнешь замерзать. Сперва прихватит щеки, станут неметь кончики пальцев, волнами будет пробегать озноб, но встряхнешься, попрыгаешь, потрешь там-сям, и вроде ничего. А потом вдруг враз продерет так, что язык к небу примерзнет, а зубы начнут выдавать сокрушительную чечетку. То же и сейчас. Только подставь на место мороза внезапно свалившееся осознание безнадеги…

Короче говоря, взвился занавес и открылась безрадостная перспектива. Вытаскивать его некому. Даже если Грине удалось бежать и он встретится в условленное время с Дангатаром, последний не станет ничего предпринимать до конца сегодняшнего дня. А чем закончится сегодняшний день? Вот то-то… Пусть и победой все завершится. Хватит ли возможностей и связей у воров, чтобы вырвать человека из лап КНБ? Станут ли они этим всерьез заниматься?

М-да, подводя неутешительный итог, следует признать – имеются все шансы бесславно погибнуть, не на бегу, не от пули, а в поганом подвале, заживо сожранным крысами.

«Товарищ полковник», который, ясное дело, сейчас проводит не первый допрос за карьеру, уловил изменения в состоянии собеседника.

– Ну-у во-от, – с удовлетворением протянул он, – гора стронулась с места. Чую, возникла, так сказать, способствующая доверительности атмосфера. Самое время перейти к исповеди, очищению души и облегчениям участи посредством чистосердечного признания. Вы, дорогой мой, учтите и зарубите главное – для вас весь свет клином сошелся на мне. Я на сегодня ваш бог и отец в одном лице. От меня зависит, получите ли вы воскрешение и, быть может, начнете новую жизнь, или исчезнете навсегда.

И не без удовольствия повторил, просмаковал:

– Исчезнете. Так что для начала, для затравки, чтобы я поверил в ваше желание активно сотрудничать со мной, ответьте мне на три простейших вопросика. Кто вы? Цель вашего пребывания в Туркменистане? Что вас связывает с ранее перечисленными мною лицами? Можете отвечать в любой удобной вам последовательности. У нас времени много.

«Время, – усмехнулся про себя Карташ. – Времени нет напрочь. А для того чтобы придумать мало-мальски убедительную легенду, логически выстроить ее и увязать концы, – уже только на это нужно туеву хучу времени».

– А как бы все-таки насчет покурить, – сказал Алексей. – Трудно говорить, когда мешаются посторонние желания.

– Эхе-хе, чего не сделаешь ради хороших отношений. На какое только должностное преступление не пойдешь…

С этими словами «товарищ полковник» выдвинул ящик стола, достал оттуда пепельницу и его, Карташа, пачку «Винстона», изъятую при обыске. Обойдя стол, выщелкнул сигарету, дал задержанному ухватить ее зубами, от Карташовой же зажигалки дал прикурить. Поставил задержанному на колени пепельницу и вернулся на свое место.

– Ну, подумайте, подумайте, соберитесь с мыслями.

Этим Карташ и намерен был заняться. Разве что курить, когда руки удерживает короткая цепь, мягко говоря, неудобно. Приходилось курить, не выпуская сигарету изо рта, а чтобы стряхнуть пепел, приходилось нагибаться.

Алексей лихорадочно искал выход. Но поди найди его, когда на сто кругов сплошная беспросветность. И времени нет ни на что. А если… использовать как раз цейтнот? Ведь цейтнот – он для всех цейтнот. Ну-ка!

Ч-черт, авантюрная игра, зыбкий шанс, но… единственный, другого просто нет. Правда, если «товарищ полковник» работает против Ниязова, допустим, служит этому Саидову, то хана в любом случае. Однако кому служит полковник, все равно не определишь. Так что ничего не остается, как в омут с головой.

Карташ загасил окурок.

– Ну? – выразил нетерпение «товарищ полковник».

– Прежде я бы хотел узнать, с каких верхов поступил приказ брать меня в разработку? Или это ваша личная инициатива?

– А вам не кажется, задержанный, что вы неверно начинаете свой монолог? Не люблю штампов, но сейчас как раз уместен штамп: вопросы здесь задаю я.

– А вы не боитесь перестараться? – Алексей старался говорить ровно и уверенно, как человек, за которым действительно стоит серьезная сила. – Хорошо, если предыдущие вопросы вам показались излишне нескромными, не ответите ли вы мне на совсем невинный и простой вопрос – сколько сейчас времени?

– Времени? – переспросил полковник.

– Да.

Он несколько секунд раздумывал, видимо, над тем, не вооружит ли он тем самым задержанного каким-либо опасным знанием. Потом отодвинул рукав пиджака, бросил взгляд на часы.

– Семнадцать часов сорок минут. И?

– Значит, до назначенного на час завтрашнего дня выступления вашегопрезидента остается без малого двадцать часов. Отчего-то мне кажется, что мое задержание, будь то ваша личная инициатива или приказ сверху, не случайно проведено именно сегодня. Если вашей агентурой действительно профильтрованы все слои, то в той или иной форме до вас должны были дойти сигналы о готовящемся покушении на президента. На вашегопрезидента.

По непроницаемому лицу собеседника трудно было догадаться, о чем тот думает, но Карташу показалось, что на последней фразе что-то такое неуловимое отразилось в этих глазах напротив. Но вот поди ж ты установи, что именно! Может, просто хищник почуял скорую поживу – пожива та сидит сейчас перед ним и распинается, может, что-то еще… Впрочем, отступать некуда, надо переть напролом, как кабан сквозь камыши, и будь что будет.

– Если уж к намчто-то такое просочилось…

– К вам? – ухватился полковник. – К кому это – к вам?

– К нам. Увы, в создавшейся ситуации я вынужден раскрываться, поскольку мой провал дело свершившееся, моя миссия в любом случае окончена. Считайте, что вы задержали того, кого надо, кого вам и надлежит задерживать по роду службы. Только представители одного государства, действующие на территории другого государства, не всегда агенты спецслужб и не всегда действуют с враждебными намерениями. Зачастую они действуют по конкретной задаче, не имеющей ничего общего с национальной безопасностью. Потом, и само понятие национальной безопасности можно трактовать по-разному, один скажет: «Стране необходима стабильность», другой заявит, что стране только на пользу пойдет кровавый хаос и, дескать, из пепла восстанет феникс.

Карташу вдруг почудилось, что его визави в сером костюме старательно подавляет усмешку. Так это или не так, но Карташ вдруг нешуточно разозлился.

– Я не представляю спецслужбы, что для тебя только хуже. Скажем так, я представляю частные интересы группы лиц в России. Интересы исключительно финансовые, и вы встаете поперек больших денег, лезете не в свою игру…

– Вы что-то говорили о покушении, – напомнил полковник.

– А я-то все думаю, когда вы спросите! – процитировал Карташ сидящего перед ним «товарища полковника», из его вступительной части к разговору. – Я не профессионал, я тоже оказался вовлеченным в игру достаточно случайно. Пожалуй, взялся не за свое дело, поэтому и сижу сейчас здесь, у вас. Просто до меня довели информацию: сегодня президента Ниязова будут убивать. И передо мной поставили задачу: сделать все, чтобы этого не случилось. Задействовать все имеющиеся связи. Финансовые интересы, которые я представляю, завязаны на ныне действующем президенте. Хаос, развал, раздрай и новый президент моим работодателям категорически не нужны. Это ставит под угрозу их интересы в вашей стране. И в том, чтобы предотвратить преступление против главы вашего независимого государства, насколько я понимаю, интересы моих работодателей смыкаются с вашими.

– Ну допустим, – кивнул «товарищ полковник». – И что дальше?

– А дальше я знаю то, чего не знаете вы. Я все-таки успел кое-что сделать до того, как ваши ребята меня выдернули. Кое-кто мне известен в лицо, имеются кое-какие наработки. Но за просто так, за здорово живешь делиться с вами информацией я не намерен. Баш на баш. Предлагаю взаимовыгодное сотрудничество.

– Интересно, и как вы его себе видите?

– Времени почти не осталось. Я прекрасно понимаю, что у каждого имеется свой порог болевой терпимости и что рано или поздно я не выдержу. Но вдруг я сломаюсь поздно? Так что вы просто не успеете распорядиться выбитой из меня информацией? Поэтому на вашем месте я бы рискнул. Я должен оказаться поблизости от президента. Я в курсе, что Сердара охраняют преторианцы из его тайпа, но и у вашей службы должен быть свой круг охраны…

– Ну а как же. Наш круг охраны не ближайший, но этот круг существует.

– Я должен оказаться в нем. Да, собственно, чем вы рискуете? Я же не прошу выдать мне оружие, я не прошу оставить меня без надзора. Ради бога, пускай вокруг толкутся ваши орлы. Отдайте им приказ, в случае если я переступлю условную черту невидимого круга, стрелять на поражение. Ну куда я денусь? А представляете, какой шанс у вас в руках. Такой выпадает раз в жизни. Спасение жизни монарха – это то, о чем может только мечтать любой служивый человек. Генеральские погоны – самое малое из того, что вы получите в награду. Ну а моя награда будет поскромнее. Свобода.

Черт его знает, что там творится за этими азиатскими глазками, какие процессы бурлят. В любом случае, Карташ сделал свой ход, и теперь только остается дожидаться хода ответного.

– Я понял вас, – сказал «товарищ полковник», поднимаясь из-за стола. – Любопытно, любопытно…

Он обошел стол, сел на его край, наклонился. Его лицо оказалось совсем близко от лица Карташа. Если бы не цепь, до его шеи можно было бы дотянуться руками.

– Я ведь давно в профессии, – улыбнулся полковник. Улыбка ему шла не больше, чем леопарду бантик. – Много чего повидал и много кого повидал. Вы врете, уважаемый. И, уж простите старого полковника, врете не слишком умело, не слишком искусно. Я понимаю вашу игру – надеетесь сбежать в толпе. Правильный ход. Вы, как умеете, разыгрываете свой единственный шанс. В другой раз я бы посмеялся над вашими фантазиями и отправил бы на пару деньков в давешнюю камеру, чтобы остудить воображение, чтоб выдавить из вас по капле Мюнхгаузена. Так бы я и поступил… Если бы не одно «но». Знаете, в чем заключается это «но»? В том, что на президента Ниязова сегодня действительно произойдет покушение. Представьте, я знаю об этом покушении больше вашего. Например, я даже знаю, кто станет покушаться на его жизнь. Вы. Да, да, вы, мой дорогой. Вы и будете убивать президента…

Глава 17

Убить президента

Двадцать девятое арп-арслана 200* года, 13.16

Самыми подходящими к случаю оказались бы подзабытые бравурные песни советской поры, какие вырывались из уличных динамиков на первомайские праздники. Под них, если помните, вышагивали по центральным площадям городов колонны трудящихся, что-то выкрикивая, размахивая флажками и прикладываясь к заветным фляжечкам. С той же, как сказали бы в те годы, задоринкой шли сейчас по площади Огуз-хана колонны туркменских трудящихся.

Впрочем, колонны пошли не сразу. Сперва выступал Сердар. Нимба над его головой Карташ не усмотрел (как усмотрела одна местная журналистка, чью статью Алексей успел прочесть накануне вечером) и ничего мифологического в его облике не нашел – человек как человек, вполне обыкновенный с виду, вполне, на первый взгляд, смертный.

Естественно, Сердар говорил по-туркменски и Карташ из его выступления ни слова не понял. Ораторствовал Сапармурат без огня, каким, например, славится Фидель Кастро, но и без лицемерных ужимок, свойственных западноевропейским трибунам. Так, как Сердар, обычно выступают перед своими аудиториями начальники пионерлагерей и председатели колхозов: ровно и плавно, как колесо катится, и из каждого слова выпирают ребра следующего подтекста: «Все равно вы, засранцы, меня не послушаете, но сказать я обязан».

Родственник саудовского короля, этот Абу-дель-и-так-далее, стоя рядом с президентом, чему-то загадочно улыбался. Его вид напомнил Карташу старую комментаторскую шутку: «На ринге советский и кубинский боксеры. Негритянского боксера вы легко отличите по синей каемке на трусах». По поводу арабского гостя можно было бы сказать: «Родственника короля можно легко узнать по бородке клинышком». Шутка состояла бы в том, что посланец короля, одетый согласно арабско-бедуинской моде, белел на фоне серых костюмов туркменской политической элиты, как парус одинокий. Вот в кого удобно целиться, между прочим и к слову говоря…

Лица простого народа, слушающего выступление, Карташу были не видны – толпа была отодвинута довольно далеко от трибуны. Между возвышением (обитая зеленым высокая постройка под бардовым балдахином), на котором стояло руководство, и народом пролегало открытое пространство шириной в несколько сотен метров, где находились лишь курсанты. Молодые спортивные ребята были построены в ровные ряды, им предстоит живыми барьерами делить шествие трудящихся на потоки.

Мощные динамики разносили по площади плавную речь Сердара, народ внимал, иногда взрываясь оглушительными и продолжительными аплодисментами. Во время таких рукоплесканий даже не приглушенный ничем выстрел будет не услышать… Впрочем, кто и откуда может выстрелить? Да никто и ниоткуда. Все крыши, с которых можно выцелить мишень, разумеется, контролируются. Это же аксиома. Более того, на них должны находиться снайперы из этой пресловутой гвардии земляков, роты охраны.

Из толпы тоже не шарахнешь. Даже не в том вовсе дело, что далеко. Поди попробуй кто поднять предмет, напоминающий стрелковое оружие, – толпа тут же или навалится скопом на стрелка, или в испуге брызнет в стороны. И то, и другое для покушающегося означает полный провал. Потому что охранники его углядят задолго до выстрела и охрана, стоящая рядом с президентом, повалит на пол охраняемую персону. К тому же в той же толпе, ясное дело, шныряют востроглазые штатские. Правда, вряд ли этой работой занимаются преторианцы Сердара, скорее уж люди из КНБ, это уже их поляна.

Нет, с дальнего расстояния президента не взять. Покушение имеет шансы на успех только в том случае, если ликвидатор окажется поблизости от объекта. Хотя бы на таком расстоянии, на каком находился сейчас Карташ. Конечно, никто хоть в чем-то, хоть в малости-мальской подозрительного субъекта так близко не подпустит. Другое дело, если ликвидатору удастся внедриться. Как, например, внедрили самого Карташа, который стоит сейчас среди сотрудников КНБ в десяти метрах от трибуны. Ближе, по утверждению «товарища полковника», ни одного кээнбэшника нет, за исключением генералов. Там, внутри ближайшего круга, могут находиться только люди из роты охраны Сердара.

Итак, Карташу предстоит стать человеком, поднявшим руку на светоча туркменской нации, на любимого Вождя. Как перспективка-то, а?! Пока разум Алексея отказывался верить в подобное. И вообще с его разумом происходили странные вещи. Нечто сродни тому, что бывает после тяжелых травм, когда блокируются некоторые участки мозга и человек теряет чувствительность к боли. Алексей же утратил чувствительность к собственной участи. Ке сера, сера…

А участь Карташа – завидная или не очень – зависела от того, что произойдет или, наоборот, не произойдет на этом самом Празднике праздников. «Товарищ полковник» был предельно откровенен и конкретен: раз уж ты попал к нам, такой весь таинственный и облеченный, раз ты лепишь из себя спасителя туркменского государства, то и спасай его, хотя бы и своей шкурой. Коль не будет покушения реального, произойдет покушение фиктивное. В точности как бывало при товарище Сталине. Заговор троцкистов-бухаринцев, заговор врачей и прочие придуманные заговоры. Чем мы хуже? Слепим и мы наш маленький, но страшный заговор, который вовремя разоблачили органы КНБ и в результате задержали некоего субъекта славянской внешности при попытке физического устранения президента. («Очень хорошо, что вы не туркмен, туркмен нам бы не подошел, поскольку президент свято верит в незлобивость национального туркменского характера».) «Кстати, – добавил полковник, внезапно оживившись, – в заговор вплетем к вам в компанию еще нескольких человечков, которые давно уже всем поперек горла…» Карташ прекрасно понимал причину такой откровенности кээнбэшника: вывести из равновесия, породить отчаяние – дескать, так и так пропадать, но все-таки там, на воле, светит какой-никакой, пусть совсем дохленький шанс прорваться, рвану-ка я, и вдруг мне повезет. Когда же Карташ пойдет на прорыв, его заломают или пристрелят, что одинаково приемлемо для «товарища полковника». Он в любом случае становится героем нации, КНБ утирает нос личной гвардии Сердара, все замечательно.

Когда Карташа, облаченного в неприметный костюмчик местного стража порядка, уже вывели на место перед самой трибуной, «полковник» похлопал его по плечу и участливо сунул ему в карман пистолетик. Алексей понимающе усмехнулся: последний штрих к портрету убийцы, последняя, но решающая улика. Наверняка это была лишь бутафория, пистолет не должен был выстрелить ни при каких условиях – что бы хитрожопый «полковник» не думал об истинных намерениях загадочного русского, рисковать жизнью Сердара он права не имел. Поэтому либо боек спилили, либо патроны подменили, либо еще что, но боеспособность сего оружия, голову можно дать на отсечение, равна нулю… И на том спасибо, конечно, но кто из рядовых телашей станет разбираться в подобных тонкостях, когда поступит команда «взять»?

И сбросить бесполезную дуру не было никакой возможности. Только засвети ее и – вот оно, покушение, хватай-держи. К тому же Карташ не знал, поставил ли «товарищ полковник» своих подчиненных, что подпирали сейчас Карташа плечами, в известность насчет хитрых замыслов с липовым заговором или что-то наплел. Наплести он мог что угодно – например, про то, что этого русского субчика к нам отрядили распоряжением сверху, распоряжением, скажем, тех «человечков», которых собирался впутать в фиктивный заговор. В таком случае «полковник» настрого приказал своим орлам: дескать, присматривайте за ним во все свои узкие глазенки, у меня есть подозрения на преступный умысел, а у вас есть все шансы отличиться.

Когда же Карташа «поймают», то пистолетик со спиленным бойком, ясное дело, подменят на настоящий. И если Карташа все-таки оставят в живых, то потом, конечно, выбьют из него чистосердечное признание, раскаяние и перечисление всех грехов вместе с именами сообщников. Как выбивали признания у всяких там Бухариных с Зиновьевыми в том, что они шпионили на английскую, японскую, эстонскую и австралийскую разведки. Увы, Алексей прекрасно осознавал, что выдержать все методы воздействия он не сможет. Да и кто сможет?!

Конечно, выставлятьКарташа на площадь было вовсе необязательно. Однако, во-первых, «полковник» не мог сбрасывать со счетов и следующее: существует один шанс из тысячи, что задержанный его не разводил, а говорил чистую правду о себе и о покушении, во-вторых же, есть разница – задержать преступника на глазах у президента или просто сообщить ему об удачно проведенной операции. Думается, президент не очень-то и доверяет подобным ничем не подтвержденным докладам.

Вот такие расклады, господа, вот в такую задницу угораздило влететь, так вашу разэтак! И теперь стой, крути башкой и надейся, что президента все-таки станут убивать по-настоящему. Но пока что… пока что почему-то не убивают… Эхе-хе, и где же ты, дружище Дангатар с дружищем Гриневским? Где вас джинны носят? Стой тут не просто один, а как в том анекдоте: «Одын, савсэм одын»…

После того, как президент закончил, национальная музыка из репродукторов, во время исторической речи Туркменбаши звучащая приглушенно, грянула над площадью на всю катушку. Радостным маршем двинулись демонстранты. Над головами взлетели флажки и воздушные шарики.

Карташ всегда подозревал, что скорость, с которой гонят колонны перед трибунами, высчитана специалистами с точностью до тысячных долей. Так, чтобы люди двигались в несколько убыстренном, непривычном ритме, но и не бежали, раздражая глаз руководителей и усложняя работу следящемуглазу. И главное – чтобы любое неправильное движение выламывалосьиз общего ритма, а стало быть, сразу бросалось в глаза. И службы, задающие скорость этому шествию, кошке ясно, использовали все секретные наработки некогда общей спецслужбы.

Впервые оказавшись в роли секьюрити, пусть и вынужденно, Карташ вдруг понял, что контролировать большое скопление людей вполне возможно и здесь, невзирая на пестрые одежды, яркие краски и громкую музыку. Толпа – как река, широка и полноводна. Но – однородна по сути своей, как толпа зэков. И любая инородность сразу привлекает внимание. С зэками, конечно, проще, там – быстро, быстро, головы опустить, твою мать, разговоры отставить! И если в толпе вдруг возникает какая-то неправильность, какой-нибудь водоворотик в ровном течении реки, посторонний звук в монотонном «шурх-шурх-шурх» сотен ног – значит, что-то идет не так, жди сюрпризов от серой безликой массы заключенных… Но и этап, и демонстрация чем-то схожи, пусть последняя и отличается пестротой одежд, яркими красками, оглушительной музыкой…

Здесь пока ничто внимания не привлекало. Да, собственно, и колонны демонстрантов еще не вышли к трибунам, еще только огибали площадь, распределяясь по потокам.

И тут возле трибун объявились новые лица. Видимо, по случаю прохождения колонн укрепляли рубеж обороны. Карташ бросил взгляд в сторону приближающейся группы… И оторопел.

Среди этих людей был Дангатар. Собственной персоной. Их взгляды встретились… Лицо фронтового друга Гриневского на мгновение дрогнуло, но он тут же отвел глаза, придав лицу безучастное выражение. Карташ поступил в точности так же. Неизвестно, какие мысли и соображения появились у Дангатара по поводу увиденного, но обнаруживать их знакомство он счел нецелесообразным – значит так надо.

«Ну да, ну да, воры говорили, что есть у них человек в КНБ. Выходит, надавили на него, заставили соорудить Дангатару удостоверение и внедрить его. И, может быть, не его одного. А то, что Дангатар появился именно здесь, на этом участке – не означает ли сие, что ему стало известно о готовящемся покушении нечто вполне конкретное и удара следует ждать именно на этом направлении? Оченно может быть…»

Колонны демонстрантов наконец добрались до трибун. Наиболее любопытна была крайняя, ближайшая к трибунам колонна. Во-первых, она являлась самой, так сказать, худосочной, во-вторых, даже колонной-то по сути не являлась. С интервалом шагов в сто друг от друга двигались несколько не особливо людных групп, и скорость их шествования заметно уступала скорости других колонн. Весьма неторопливо они шли.

Вот с трибуной поравнялась первая такая группа. Впереди выступал высокий, спортивный юноша с табличкой в руках; за ним след в след семенил старик в простеньком черном костюме, но с таким количеством орденов и медалей, что издалека они напоминали кольчугу. И даже издалека было видно, как волнуется дед – лицо его блестело от пота, казалось, он целью своей жизни поставил не сбиться с шага, не ударить в грязь лицом перед Солнцеликим Туркменбаши. В руках он судорожно сжимал поднос с водруженной на нем некоей сверкающей металлической хреновиной. Что это за хреновина, понять было решительно невозможно, а вот на табличке в грабках высокого парня было написано по-русски и по-туркменски: «Ахалский велаят» – ага, понятно, сие есть славные представители велаята, где, собственно, и расположен город Ашхабад. По бокам от парня держались две девчушки в красных шароварах и узорчатых блузках, слаженно размахивающие цветными лентами. Карташу вспомнился завораживающий танец крыльев халата с бритвами, который носил уважаемый старец Ханджар, и он невольно изготовился– вот оно!.. И тут же заставил взять себя в руки. Нет. Не может быть. Слишком далеко для точечного удара, а промах для заговорщиков смерти подобен. Да и слишком уж попахивает это гонконговскими боевиками – очаровательные девушки-убийцы с лентами-ножами собираются нарезать президента ломтями перед взорами тысяч горожан… Бред. Карташ едва удержался от того, чтобы вытереть пот со лба: еще не известно, как воспримут его невинный жест коллеги-охраннички. За парнем с плакатом, старцем с подносом и девчушками с лентами бежала стайка наряженных в национальные одежды девочек и мальчиков. Дети остановились точно напротив трибуны и принялись танцевать народные танцы. Руководители созерцали детское творчество с улыбками умиления.

Никогда допрежь Алексею Карташу не доводилось наблюдать за демонстрацией трудящихся со столь почетного места, да он и помыслить не мог, что когда-нибудь угодит сюда – практически в компанию к руководителям страны, да еще и среднеазиатской республики, это, что ни говори, честь, спасибо, «товарищ полковник».

Худосочная группа номер один встала, ожидая, когда дети окончат свой танец. Тем временем из-за спины парня выдвинулся давешний старик с подносом и бодро заторопился к лесенке, ведущей на трибуну. Прошел он совсем рядом с Карташом, настолько близко, что Алексей даже уловил кисловатый запах пота – запах страха, благоговения и несказанной радости от встречи с Бессмертным и Бессменным. С такого расстояния Алексей разглядел, что ордена и медали на его «иконостасе» были сплошь времен Великой Отечественной, а на подносе высится устрашающее сооружение, отдаленно напоминающее макет двигателя внутреннего сгорания. Более того: над блестящей трубкой, торчащей из недр сооружения, колеблется яркий желтый огонек, различимый даже в сиянии дня… Но, судя по всему, макет был либо из алюминия, либо из крашенного серебрянкой картона – слишком уж легко нес его старик. Значит, не бомба, не замаскированный ствол. Тьфу ты, пропасть, так можно и инфаркт заработать…

Ветеран добрался до трибуны и дрожащими руками протянул поднос господину Ниязову. Засверкали едва видные на солнце фотовспышки репортеров. С стороны СМИ подлянки тоже, вроде бы, ждать не приходилось: уж эту-то братию должны были обыскать до нитки… Господин Ниязов благосклонно подарок принял и даже сказал старичку что-то ласковое, ободряющее, от чего дедушка и вовсе лишился дара речи. Он затряс головой, пустил слезу, скатился по лесенке обратно на площадь и почти бегом вернулся на свое место в строю. Представители Ахалского велаята двинулись прочь с площади, а на их место уже заступали ребята с табличкой «Балканский велаят»…

– Что это? – шепотом спросил Алексей у соседа по цепочке охранников.

Сосед презрительно покосился на необразованного славянина, помолчал, но потом все же решил, как видно, снизойти и разъяснить вполголоса:

– Самые почетные жители велаятов преподносят Его Превосходительству памятные подарки по случаю Праздника праздников.

И отвернулся, засранец, всем своим видом показывая, что разговаривать боле не о чем.

Ну, не о чем, так не о чем, следи, служивый, за обстановкой…

Тут и Карташ вспомнил: в Ахалском велаяте добывают газ, а конструкция на подносе – не что иное, как модель газоперерабатывающего заводика…

А на площадке перед трибуной вновь танцевали девчушки, вновь развевались ленты, и к трибуне уже направлялась дородная туркменка в цветастом платье до пят, изукрашенном бисером, – не иначе, или заслуженная деятельница искусств, или знатная хлопкоробка. В качестве подарка она перла перед собой дутар – нехитрый местный музыкальный инструмент о двух струнах, вот только этотбыл изготовлен сплошь из какого-то коричневого камня с прожилками, а струны выполнены из серебра, так что тащить подобный презентик было несколько тяжеловато. Но она старалась изо всех сил, любовь к Сердару окрыляла ее и лишала ношу веса.

Пот заливал Алексею глаза: солнце стояло в зените и убираться оттуда не собиралось. В форме было жарко, невыносимо жарко, как же выдерживают местные? Привыкли, наверное…

Беседа Ниязова с теткой затянулась, почетная жительница Балканского велаята никак не могла расстаться с обожаемым вождем, все говорила ему что-то, рассказывала о своих достижениях во имя Туркменбаши и глубочайшей преданности всех ее знакомых Туркменбаши, да продлит Аллах его годы… Но Ниязов слушал внимательно, с отеческой улыбкой на устах и даже удержал почетную жительницу от падения на колени и облобызания края материи, коей была накрыта трибуна…

Карташ за этим не следил. Не до того было. Курить хотелось до нервного тика. Странно, что никто из охраны не чувствует напряжения, кипящий от жары воздух буквально дрожит, как натянутая струна. Что-то назревает, это он печенкой чуял. То ли природные инстинкты, то ли опыт, приобретенный за время тесного общения с контингентом, буквально вопили: опасность! опасность!!! Но, черт возьми, откуда, с какой стороны? Этого Алексей понять не мог, как ни старался, как ни ввинчивал взгляд в пеструю толпу в надежде уловить неправильность, тот самый водоворотик. Дангатарушка, сука, где ты, на тебя одна надежда…

Гурдыкдерийский велаят: четверо радостных до невозможности соплюшек тащат на трибуну тяжеленный развернутый ковер, вышитый золотой нитью. Красиво.

Велаяты идут! Этрапы идут!

Гремящая над площадью Огуз-хана музыка, смешиваясь с восторженными воплями демонстрантов, превратилась в сплошной монотонный шум, плещущийся в ушах, а мельтешение…

Лебапский велаят: панно, выложенное самоцветами, на котором Сердар глядит с берега на раскинувшуюся у его ног Амударью, причем блеск камней весьма искусно передает течение полноводной реки…

…а мельтешение пестрых красок на площади Огуз-хана превратилось в калейдоскоп, и Алексей почувствовал, что плывет. На миг закрыл глаза, пошатнулся, но на ногах удержался. Подумал с тоской: нет, ребяты, переоценил я свои силенки, за толпой зэков все ж таки уследить значительно, неизмеримо проще. Даже зэков, замысливших подлянку…

Карыйский велаят, родной велаят Дангатара: скромный молодой парниша в больших очках с сильными диоптриями, улыбаясь во все шестьдесят четыре зуба, несет над головой сияющий золотом кубок – типа того, что вручаются победителям на всяческих соревнованиях. Интересно, кто это такой, уж больно молод. Спортсмен? Ученый? Поэт? Не о том, блядь, не о том думаешь!..

Выстрел с крыши отпадает, выстрел со стороны колонн ликующих туркмен отпадает. Что же остается, а?! Засланный казачок в свите Ниязова? Взрывное устройство под трибуной?..

И тут – словно ледяной кол проткнул все тело Алексея насквозь, снизу вверх, вонзился в мозг, рассыпался по извилинам морозным крошевом. Мазнув взглядом по застывшим в карауле охранникам, парниша с кубком, лучащийся гордостью от выпавшей ему чести, уже поднимался по лесенке, а Алексей все никак не мог понять, никак не мог вычленить неправильность, несоответствие, откуда вдруг в жаркий полдень пахнуло обжигающе холодным ветром смерти…

Смерти.

Однажды, еще на Ставропольской пересылке, мелкий домушник Шкряба замочил в драке бывалого Синяка. Драка была случайной, и замочил его Шкряба случайно, но Шкряба-то был мелкой сошкой, а Синяк ходил в князьях, и все понимали, что добром это не закончится, что Шкрябу тихонько придушат как-нибудь вечерком – не в отместку, упаси бог, а так, для науки другим. Самое паршивое, что и начальство, и сам Шкряба это прекрасно понимали, но поделать ничего не могли: перевести его было некуда. И действительно: наутро домушника нашли «повесившимся» над парашей. А накануне вечером Карташ конвоировал его после допроса касательно драки обратно в камеру, и вот у него, у Шкрябы, был такой взгляд… Нет, он не плакал, не цеплялся за косяки, он хорохорился и даже шутил, но в его глазах уже поселилось осознание близкой смерти.

Вот в чем дело!

Парниша с кубком улыбается довольной улыбкой имбецила, получившего в подарок за примерное поведение яркую игрушку, однако во взгляде его застыли обреченность и готовность идти до конца. Он знал, просто знал, что сейчас умрет, и шел навстречу своей гибели. Улыбаясь во все шестьдесят четыре зуба, высоко неся кубок над головой. А кубок-то тяжелый…

И опять, как в случае со злодейским ниндзя-Ханджаром, рефлексы сработали быстрее рассудка. Сам до конца не осознавая, что делает, с раздирающим глотку воплем: «Да-а-а-ан!!!», – он оттолкнулся ногами, ломая строй, и прыгнул на парнишу, метя выхватить кубок.

И все же надо отдать должное преторианцам. Либо они были наготове по поводу подозрительного русского в своих рядах, либо выучка охранников действительно находилась на самом высшем уровне. Как бы то ни было, до кубка добраться ему не дали. Сделали вполне грамотную подсечку, и Карташ всеми костями обрушился на очкастого туркмена. Кубок полетел вниз, на площадь, где и ударился глухо о брусчатку. Алексей невольно зажмурился.

Взрыва не последовало.

А потом для страха и сомнений не осталось места, поскольку все смешалось на площади Огуз-хана. Вокруг орали, бегали, кажется, даже стреляли, Карташ не помнил. Он тоже орал, мертвой хваткой вцепившись парнише в брюки, десятки рук его от парниши отдирали, больно били по голове и бокам, потом помост под кучей-малой треснул и накренился. Наконец Алексея отодрали, заломили руку, заорали вовсе уж оглушительно – на туркменском, ясное дело, но понятно, что по-командирски и матерно, и куда-то поволокли сквозь вопли и толкотню.

Когда же беспорядочные выкрики подутихли вдалеке, а давление на руку немного ослабло, Алексей проморгался от цветных кругов в глазах и осмелился поднять голову.

Вели его быстро, целенаправленно и грамотно. Прочь с площади, прочь от трибуны, под которой продолжалась малопонятная возня, но на которой ни Сердара, ни родственника саудовского короля, ни прочих официальных лиц уже не было. Празднующие граждане смяли колонны и теперь суматошно толклись на площади, оглашая прожаренный воздух испуганным ором. Алексей помещался в центре квадрата, образованного четырьмя мрачными личностями в форме, которые слаженно прокладывали дорогу сквозь толпу мечущихся демонстрантов. Он извернул шею, посмотрел на того, кто ему заломал руку, хмыкнул и прохрипел на бегу:

– Пусти, дорогой, хватит уже…

Дангатар хватку ослабил, но не отпустил. Лицо его было белым, оскаленным. А Карташ заметил, что руки четверки сопровождения испещрены синими наколками.

В каком-то переулке за площадью оказалось неожиданно тихо и безлюдно, лишь у тротуара бесшумно пускал сизый дымок из выхлопной трубы белый «лимузин» с тонированными стеклами и правительственными номерами. Один из уголовников в форме охранника стремительно распахнул заднюю дверцу. Повинуясь толчку сзади, Алексей нырнул головой вперед, в кондиционерную прохладу, следом в тачку прыгнул Дангатар, дверца захлопнулась, лимузин рванул с места…

– Ниязов жив? – первым делом, еще не отдышавшись толком, спросил Алексей.

– Живее всех живых, – криво усмехнулся Дангатар. – Он же бессмертный и вечный, забыл?

– А эти? – Карташ кивнул в заднее стекло, где осталась четверка блатных, которые вывели его из эпицентра бури, и помассировал чуть не вывихнутую руку.

– Не бойся, – сказал Махмуд-оглы. – Уж эти-то сумеют о себе побеспокоиться… А ты молодец, Алексей-яр. Когда тебя замели эти уроды из КНБ, я на уши поставил всех своих… э-э… друзей – из тех, которые не слишком в ладах с законом. Они скоренько вычислили, где ты есть и что тебе светит, пришлось срочно пробираться в последнее кольцо обороны, тем более сведения о готовящемся покушении подтвердились стопроцентно. Как ты исполнителя вычислил, ума не приложу, а? Я так ничего и не заметил, сколько ни таращился…

Лимузин лихо вырулил на какую-то улицу, утопающую в зелени, и понесся наперекор светофорам. Насколько Карташ уже изучил Ашхабад, торопились они куда-то за город.

– Орден дадут? – мрачно спросил он. Похлопал себя по карманам. Бракованный пистолет куда-то подевался. Наверное, выронил по дороге…

– Вряд ли, – на полном серьезе ответил Дангатар. – Видишь ли, операция по выявлению и задержанию исполнителя проводилась исключительно силами КНБ…

– Да я особо и не претендую, – успокоил его Карташ. – Подумаешь, президента спас… Ну так что, все кончилось? Машка где? Надеюсь, в безопасности?

– Да в безопасности, в безопасности. Я ей тут одно дельце поручил…

Карташ заворочался на сиденье.

– Слушай, дорогой, если это дельце опасное хоть в одной букве…

– А за меня ты не беспокоишься, а, начальник? – с места водителя к ним на миг обернулся лыбящийся во весь рот Петр Гриневский. – Я тоже в дельце участвую. Да и ты в нем не последнюю балалайку играешь…

Карташ закрыл глаза и откинулся на мягкий подголовник.

Глава 18

Бери шинель, пошли домой

Тридцать первое арп-арслана 200* года, 21.37

Хватило непрерывного суточного наблюдения, чтобы уяснить, как охраняется дворец хякима. Так себе охраняется, надо заметить. Видимо, всерьез нападения здесь не опасаются, считают, что все враги уничтожены. Или под рукой у хозяина дома слишком мало верных людей, а среди них и того меньше грамотных по части несения караульной службы, и уж совсем плохо обстоит дело с дисциплинированными бойцами.

Несколько удивил Карташа состав участников акции.

– Лишние люди – лишние звуки, – сказал по этому поводу Дангатар. – Скорее засыплемся. К тому же, если бы мне дали опытных диверсантов, тогда другое дело. А шушера, умеющая палить во все стороны, но понятия не имеющая о скрытном передвижении, маскировке и неукоснительной дисциплине, боюсь, может только все испортить.

Карташ объяснение проглотил, не стал допытываться: «Это мы, что ли, с Таксистом великие диверсанты всех времен и народов? Или Сашка-племянник? Что-то ты крутишь, брат Дангатар. Сказал бы уж прямо – так мол и так, не хочу доверять свою спину непрофильтрованным людям, которые вгонят промеж лопаток дозу свинца и побегут к гражданину Саидову за получкой, начисляемой в сребрениках. Другое дело – мы, твое войско. Мы прозрачны, как вымытые стаканы. Нам ничего другого не надо, кроме разве: “а” – выжить, “бэ” – разбогатеть на реализации платины и “вэ” – перебраться в тихое покойное место, прошу не путать с кладбищем».

Некоторый недобор боевых единиц окупался предоставленным снаряжением. Кто уж так расстарался – пес его знает, но не поскупились, не поскупились. Карташ перебирал, рассматривал штуки-дрюки, сам себе напоминая ребенка, впервые попавшего в «Детский мир».

– Выдали все, что просил, – похвастался Дангатар, поглаживая цилиндрический глушитель новенького, в смазочке А-91. – Причем самое современное. Теперь ты видишь – в Туркмении все есть.

Карташ благоразумно не стал допытываться, откуда у него этот несколько громоздкий, но сверхнадежный автомат, состоящий на вооружении только спецподразделений и только российского ФСБ. Воры снабдили или сам Туркменбаши расщедрился – какая, в сущности, разница? И еще одним обстоятельством искупался недобор боевых единиц: тем, что дом, в который им необходимо попасть, и прилегающие к дому окрестности Дангатар знал, как солдат кремлевской роты – устав несения гарнизонной и караульной службы. Знал с закрытыми глазами, знал до кустика, до веточки, до скрипучей половицы и до несмазанных петель.

Поселок, раскинувшийся на окраине города Кары, столицы Карыйского велаята, напоминал небезызвестное Рублевское шоссе – тем, что богатые буратины понастроили себе элитного жилья. Дворец хякима находился здесь же. Нынешний хяким Батыр переехал сюда сразу после смерти прежнего хякима Аллакулыева под предлогом утешения семьи покойного. Вот только семья от такого утешения почему-то сбежала почти сразу. Следом покинула дом вся прислуга. Их места заняли новые люди, вызванные сюда новоявленным хякимом Батыром.

Хотя кое-то из прежней прислуги уцелел на своих местах. Например, сторож абрикосового сада. Сад, тоже собственность хякима, находился напротив дома хякима, по другую сторону шоссе. Этим вечером, вечером накануне акции, Карташ и Дангатар наблюдали за домом хякима, лежа под абрикосовыми деревьями.

Сам дом отсюда, как и вообще с любой другой стороны, был не виден – его окружал густой сад. Как явствовало из рассказов Дангатара и вычерченной им план-схемы, вокруг дома (или, если называть вещи своими именами, вокруг дворца местного князька) простиралась территория размером с небольшой аул. И по этому аулу сегодняшней ночью они должны прогуляться с ветерком.

Если бы вдруг сейчас объявился абрикосовый сторож, его пришлось бы нейтрализовать – мало ли он всей душой принял нового хякима и только его отпустишь, побежит к Батыру с тревожным сообщением. Но до наступления ночи сторож отсыпался, а его сыновья обходить сад ленились, полагались на собак. Собак же не было необходимости ни травить, ни стрелять, потому что зверюги обнюхали Дангатара, признали и, потеряв всякий интерес, убежали по своим делам. Но на всякий случай, во избежание эксцессов, пришлось обработать костюмы химией.

– При мне такого разгильдяйства не было, – хмуро заметил Дангатар. – Трава у ограды не выкошена, обход территории каждый час не проводится. А посмотри направо, раз, два… между вторым и третьим столбиком в сетке проделана дыра, видишь? Это, конечно, пацаны лазали, абрикосы воровали. Но дыра-то не заделана. А то и вовсе еще не обнаружена!

– Почему Сашка-племянник, а не брат? – невпопад спросил Гриневский, лежащий неподалеку.

Закономерный вопрос, Карташа он, признаться, и самого занимал.

– Брат – не воин, – помявшись, сказал Дангатар.

– А пацан – воин?

– Тебе не понять…

– Ну да, знаю. Восток – дело тонкое.

– Я бы уточнил: «семья – дело тонкое».

– Признаться, не ухватываю логику и суть, – поддержал Таксиста Карташ. – А если убьют? Ты сможешь после этого смотреть в глаза его матери, жене своего брата?

– Ира сама его и отправила с нами.

– Кого? – вырвалось у Гриневского.

– Кого-кого! Сына. Сашку. Или ты думаешь, это я тащу пацана под пули? Я просто не смог ей отказать. Она понимает, что такое семья и честь семьи. Что не сделал в свое время брат, должен сделать его сын, иначе он не станет воином… И она права.

Карташ отчаялся разобраться в этой туркменской Санта-Барбаре. Где тут разобраться, когда с каждым ответом на новый вопрос, все еще больше запутывается. Поэтому Алексей закрыл тему, пробурчав:

– Понятно. Вот теперь все понятно.

В общем, им осталось лишь убедиться, что сегодня вечером никто к хякиму в гости не приехал, убедиться, что в доме на той стороне шоссе все идет согласно заведенному распорядку, дождаться, когда окончательно стемнеет, и приступать к работе.

Так прошел еще час.

– Возвращаемся, – сказал Дангатар.

Они вернулись в один из домов уже другого поселка, обычного, находящегося в двух километрах от шоссе, где им дал временное убежище молчаливый как рыба кузнец. Почему этот предать никак не может, а тот же сторож абрикосов – запросто, Карташ допытываться не стал, не столь уж и важно. Наверное, Дангатар знает, что делает.

Оставшееся до акции время провели в сборах. Подогнать снаряжение, чтобы ничего не бряцало, не звякало, почистить оружие, проверить, как выходит из ножен нож… и прочая рядовая солдатская рутина, с которой, к удивлению Карташа, неплохо, показывая знакомство с предметом, справлялся и племянник Дангатара, и пятеро откомандированных воровским сходняком боевиков.

Вышли в два ночи. В три двадцать пересекли шоссе в полукилометре от дома хякима. В своих черных комбинезонах слившиеся с ночью, они перемещались от куста к кусту, пока не добрались до ограды, опоясывающей владения хякима Батыра. Темными стелющимися над землей тенями заскользили вдоль ограды, за которой шевелили темными мохнатыми ручищами вековые деревья. А дальше пришло время использовать их главное преимущество – ведь сегодня они работали на объекте, охрану которого когда-то ставил тот человек, кто сейчас вел группу. Если знаешь яд – гораздо легче сообразить, какое требуется противоядие. Дангатар знал, какая стоит сигнализация, как ее нейтрализовать или пройти незамеченным. Знал, потому что ставил сам.

На крыше угловой башенки трижды, с неравными промежутками мигнул тусклый огонек.

– Пора, – сказал Дангатар и надвинул на глаза прибор ночного видения «Филин», похожий на толстенные мотоциклетные очки.

Остальные слаженно повторили его движение и моментально потеряли индивидуальность. Теперь и не разобрать было, где Дангатар, где его племяш, а где простые боевики.

– Ну, с аллахом, – пробормотал Гриневский.

Девять бесшумных теней проникли на территорию дворца. Слева беззаботно журчал невидимый в темноте, но в инфракрасных лучах загадочно фосфоресцирующий фонтан в виде девушки с кувшином на плече. Цепочкой они пересекли двор по заученной ломаной траектории, которая проходила аккурат через «мертвую» зону камер наблюдения, рассредоточились вдоль фасада, по обе стороны от широкой парадной лестницы в пять ступеней, ведущих к стреловидным, с виду тяжеленным дверям. Шарообразные фонари на высоких витых ножках, мать их, освещали лестницу неярко, но все же действенно, подняться по ней незаметно, как минимум для камер, не было никакой возможности. Дангатар подал знак рукой, и одна из теней склонилась к неприметной коробочке, укрепленной под переплетениями то ли плюща, то ли винограда, что ровным слоем покрывал стену. Лампы, за исключением лестничных, во дворце были погашены, лишь в окнах флигелька, где, судя по всему, обитала прислуга, горел тусклый желтоватый свет. Еще двое теней отделились от фасада и неслышно скользнули в сторону флигеля. Силуэт у коробочки выпрямился, по-американски показал колечко из указательного и большого пальцев: типа все о’кей, сигнализация и видеокамеры внешнего периметра отключены. Очередная парочка людей в черном исчезла в направлении парадных ворот.

Дангатар взлетел по освещенной лестнице, прижался к створке двери. Вроде бы никто незваного гостя не заметил. Он осторожненько повернул витую ручку, потянул на себя… За резной дверью была сплошная темнота. Один за другим гости проскользнули внутрь, тут же дважды негромко кашлянул один из стволов с навинченным глушителем, и недоуменно приподнимающийся было из-за стойки охранник в пиджаке и чалме сполз на пол. Дангатар отдал несколько отрывистых распоряжений. Группа разделилась, один – Сашка-племянник, судя по росточку – остался на карауле возле входных дверей, один бесплотным призраком унесся на осмотр первого этажа. Спустя миг с той стороны послышались приглушенные хлопки: отдыхающие охранники обретали покой вечный.

Осталось трое: Дангатар, Карташ, Гриневский. Они взвинтили себя по витой лестнице на второй этаж – ну не будешь же пользоваться лифтом без разрешения хозяев! Хотя лифт, кстати, имелся: металлическая клетка с решетками из причудливо переплетенных фигурок птиц и цветов. Площадка второго этажа, еще одна сигнализация, выведенная из строя Дангатаром в два счета. А ничего устроился нынешний хяким, сигнализация эта была не простая, динамически-тепловая, через которую мышь не проскочит и враг которую не отключит… если, конечно, не знает, как.

Длинный коридор, стены задрапированы тяжелыми, из-за «Филина» кажущимися розовыми тканями. Скульптуры воинов в кожаных доспехах, скульптуры полуобнаженных девиц. Кривые сабли на стенах… Поворот налево, и сразу же из-за угла навстречу выскакивают три темные фигуры. И хотя Карташ был предупрежден заранее, все же палец на курке непроизвольно дернулся, и «узи» едва не плюнул кусочком смерти в медной оболочке. Судорожно переведя дух, Алексей, как учили, взял на прицел неприметную нишу в углу и в душе восхитился начальником охраны мертвого Аллакулыева: поставить в торце коридора обыкновенное зеркало в рост человека, чтоб неприятель сдуру принялся палить в собственное отражение – это умно. Это дьявольски умно. Тем временем из ниши выдвинулся очередной страж – и пал, попав под пересечение трех молчаливых свинцовых струй. Шумно, вообще-то, упал, но теперь это не имело никакого значения: они уже пришли, да и звуки, доносящиеся из спальни, могли атомный взрыв заглушить – не то что падение мертвого тела.

– Очки снимите, ослепнете, – уже не скрываясь, посоветовал Дангатар. – И помните: хякима не трогать.

Дверь в будуар отсутствовала – арку с закругленным верхом закрывали тяжелые портьеры с изображением лилий. Одним движением он содрал портьеры с креплений, шагнул внутрь и щелкнул выключателем на стене. Пространство озарилось ярким светом, струящимся с потолка, из многоламповой вычурной люстры.

В будуаре имели место: посреди комнаты исполинский сексодром с атласными сиреневыми простынями под невесомым балдахином на тонких резных подпорках, зеркальный потолок, толстенный ворсистый ковер на полу, разбросанная по ковру одежда и три индивида, самозабвенно возящиеся на простынях – два женского и один мужеского полу. Когда вспыхнул свет, толстый индивид с торчащим колом первичным половым признаком в момент прервал игрища и резво скатился за сексодром, даже в такой ситуации рефлексы у него работали как надо, а две обнаженные девицы, одна блондинка, вторая отчетливая азиаточка с визгом прыснули в разные стороны. Карташ стрельнул для острастки и для демонстрации серьезности намерений, и простреленная подушка взорвалась белым облаком пуха. Из-за кровати ответили длинным ругательством. Девицы забились было в уголок, однако, повинуясь резкому окрику Дангатара, бочком-бочком, по стеночке пробрались к выходу и выскочили из будуара. Едва они исчезли, из-за кровати вынырнула лысая голова, оглушительно грохнул выстрел, но только один – а потом пуля Гриневского навылет прошила пухлую руку с пистолетом. Индивид заверещал, как свинья под ножом, и снова спрятался за сексодромом. Глухо брякнул об пол выроненный ствол.

– Вставай, Батыр, – по-русски сказал Дангатар. – Если ты мужчина, а не трусливый шакал, встань и посмотри мне в глаза.

Спустя целую вечность из-за сексодрома поднялся тучный, абсолютно лысый мужик. В левой руке он держал скомканную простыню, прикрывая срам, правая же висела плетью, и с нее медленными тягучими каплями стекала на ковер кровь. Дангатар склонил голову набок, с брезгливым интересом, точно препарированную лягушку, разглядывая толстяка.

– Ах, Батыр, Батыр, ну что за самонадеянность! – сказал он. – Ты же знал, что покушение сорвалось, что след обязательно приведет к тебе… Почему ты остался во дворце хякима? Почему вообще не сбежал из страны, пока не уляжется буря? Ай-ай-ай, Батыр, я думал, ты умнее…

– Ты… ты не посмеешь! – губы хякима дрожали, и потому слова давались ему с трудом.

– Я? – вроде бы задумался Дангатар, к чему-то прислушиваясь. – В самом деле, ты прав, я не имею права тебя судить. Кто я такой, чтобы решать судьбу хякима… пусть даже и исполняющего обязанности хякима? Хякима, которого совет избрал единогласно – после трагической, нелепой смерти хякима Аллакулыева…. Нет-нет, я не могу. Я слишком мелкая сошка…

Голый Батыр несколько успокоился, даже приосанился. В голосе его проявились барственно-покровительственные нотки:

– Уж не думаешь ли ты, что я имею какое-то отношение к покушению на Туркменбаши, Дангатар? Где твой разум? Ну сам посуди, какая мне выгода от смерти Ниязова? Я получил должность хякима, а если президент будет мертв, еще неизвестно, как повернется, как пойдет передел власти, кто раскроет пасть на велаят…

Дангатар лишь развел руками, и Батыр успокоился окончательно.

– Ты правильный человек, Дангатар, и я, пожалуй, замолвлю за тебя словечко перед некими высокопоставленными людьми. А теперь дай мне одеться и перевязать…

– Теми самыми высокопоставленными людьми, которые помогли тебе устранить Аллакулыева и занять его место, да, Батыр? – спокойно перебил Дангатар. – И которым, в обмен на пост хякима, ты обещал, что именно ихчеловек, смертник, от имени Карыйского велаята будет вручать подарок Сердару на Празднике праздников, да, Батыр?

Батыр открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.

– Значит, все-таки бомба… – пробормотал Карташ.

– Ага, – охотно кивнул Дангатар. – В том самом кубке. Там такой рычажок был, повернешь – и все, и прощай навеки, бессмертный Сердар, а заодно все, кто поимеет глупость оказаться в радиусе двадцати метров. Так что ты вовремя успел.

– Да я вообще герой… – буркнул Алексей, чтобы хоть что-то сказать. Потому что на душе у него кошки скребли. На хрена Дангатар разоряется, бляха-муха? Не в американском же дурном боевике находимся, где под финал плохой парень долго и обстоятельно объясняет хорошему парню, почему тот не прав и всенепременно должен быть наказан порцией свинца. И объясняет исключительно за тем, чтобы хороший успел подготовиться к контратаке и финальной схватке – для пущей радости зрителей…

И только тут он понял, что Дангатар просто-напросто тянет время. Чего-то ждет.

– И как зовут этого высокопоставленного человека? – неторопливо продолжал Дангатар. – Уж не Гурбанберды ли Саидов, хяким Гурдыкдерийского велаята? Который давно пытается проложить свой канал поставки наркотиков через Туркмению, а Ниязов ему очень в этом отношении мешает…

– Ты… ты ничего не докажешь. У тебя нет доказательств! – повысил голос Батыр. – Ты вообще не имеешь права допрашивать меня!

На лестнице послышались шум, скрип, шорох, как будто по ступеням поднимают тяжелую тележку. Карташ невольно оглянулся, но в коридоре было темно, хотя глаз выколи. Дангатар же, казалось, ничего не замечал.

– И опять ты прав, Батыр, – сказал он. – У меня нет доказательств, я тебя судить не могу… Зато у меня есть человек, и тоже высокопоставленный, который сможет разрешить наш спор.

Шум переместился в коридор, неторопливо приблизился, и в полосе света, льющегося из спальни, показались трое. Гриневский выматерился шепотом, что же касаемо Алексея, то он даже звука не смог издать от удивления. Да, это был ход со стороны Дангатара. И ход конем по голове. Шах и мат Батыру…

Маша и Джумагуль вкатили в будуар инвалидное кресло, в котором восседал прямой, как палка, азиат в роскошном халате. Седая, ухоженная бородка лопатой, скромная чалма – и плотная марлевая повязка на глазах, повязка, на которой проступали два желтоватых, влажных пятна. Появление слепца в сопровождении женщин, по-видимому, для Батыра явилось потрясением не меньшим.

– Ах-хмурат… – только и смог вымолвить он.

– Ахмурат Дидаров, по-прежнему арчин города Низарат, – хриплым голосом подтвердил слепой, поглаживая рукоять пистолета у себя на коленях. – Тот, которого ты ослепил и оболгал. Думаю, мнеесть, в чем обвинить тебя, Батыр.

Дангатар поднял автомат:

– И не вздумай сделать хоть шаг, Батыр.

Потом повернулся и сказал:

– Алексей, Гавана, Маша… Прошу простить, но дело это внутреннее. Спасибо вам за… в общем, за все. Пожалуйста, подождите внизу, мы скоро к вам присоединимся…

– Поджигай… – начал было Гриневский, но туркмен повторил с нажимом:

– Пожалуйста.

Алексей тоже собрался возразить, но не посмел, натолкнувшись на взгляд Поджигая. Посмотрел на Джумагуль. Та отвела глаза. Нет, мы все-таки чужие, подумал он. Даже словами не передать, насколько чужие. Азия попробовала нас на зуб, пожевала и выплюнула. Азии мы не понравились.

Не чувствуя под собой ног, Карташ повернулся и вышел из спальни, Батыр пискнул им что-то жалостное вслед, но они не оглянулись. Спустились по лестнице вниз, в темноту первого этажа.

– Ну и ночка… – выдохнула Маша и цепко ухватила Карташа за рукав. – Ты как? Жив? По городу такие слухи ходят…

– Чтоб я еще хоть раз в жизни… – сказал Гринев-ский.

Алексей молчал. В голове даже сумбура не было – там царила полная, звенящая пустота.

В холле первого этажа было пусто, боевики из восточно-воровского сообщества куда-то запропастились, исчез даже Сашка-племянник. А, плевать. Разбежались кто куда, вояки уголовные… Они вышли из дома, в ночную тишину и прохладу. Алексей устало привалился спиной к столбику, на котором безмятежно горел фонарь, положил «узи» на парапет, достал сигареты.

– Куда они все подевались… – пробормотал Таксист, недоуменно озираясь по сторонам.

– Очень тяжело? – негромко спросила Маша.

Карташ пожал плечами и сказал:

– Противно.

– Ничего, солдат, – она легонько взъерошила волосы ему на затылке. – Все уже кончилось. Правда? Враг побежден, груз в безопасности, мы живы, остается раздать всем сестрам по серьгам и умотать отсюда поскорее, как из дурного сна…

Алексей вяло кивнул.

«Все кончилось, все кончилось…», – он катал эту мысль, как леденец во рту, но вкуса не чувствовал. Вкуса победы не было напрочь, одна горечь…

– Тихо! – вдруг яростным шепотом гавкнул Гриневский и вскинул автомат, направил его в темноту.

– А вот это хрена вам – все кончилось, – преспокойно донеслось из темноты. – И опустил бы ты свою пукалку, Петр Игнатьич, пока я из тебя дуршлаг не сделал.

Из темноты бесшумно, точно привидения при лунном свете, одна за другой материализовались фигуры в таких же черных, как у них самих, костюмах. Три, четыре, пять… дюжина бойцов в масках, одинаковых, как сработанные по одному шаблону манекены, выступили на открытый участок, умело рассредоточились полукругом, беря троицу на ступенях в кольцо. Свои «кипарисы» они держали стволами вниз, но отчего-то складывалось полное впечатление, что им потребуется от силы миллисекунда, дабы открыть огонь на поражение.

А потом сквозь оцепление прошел еще один персонаж – уже в летах, в простом камуфляжном бушлате без знаков различия, несомненно славянской внешности, небольшими усиками щеточкой неуловимо напоминающий кота Базилио. Не обращая ровным счетом никакого внимания на Машу и Гриневского, автомат так и не опустившего, поднялся по ступеням к Карташу, ни слова не говоря взял его за воротник и несколько раз встряхнул – так что зубы лязгнули.

– Мер-рзавец… – прошипел он с каким-то даже наслаждением.

Отпустил, отступил на шаг, окатил ледяным взглядом с ног до головы. Сказал уже спокойнее, но все еще на взводе, как готовая распрямиться пружина:

– Ответь мне только на один вопрос, старший лейтенант. Почему я, Михаил Кацуба, генерал-майор и русский офицер, должен самолично гоняться по всей этой гребаной Азии за тремя идиотами и одним долбаным вагоном? Ты хоть понимаешь, в какие игры впутался?! М-мальчишка…

– Послушайте, милейший… – вякнул было Гринев-ский, но назвавшийся генерал-майором Кацубой, не оборачиваясь, сказал: «Молчать, сука!» – таким тоном, что Таксист мигом спекся.

А пожилой вояка выхватил из внутреннего кармана газету, с треском развернул, сунул под нос Карташу. Остро пахнуло свежей типографской краской.

– Эт-то что такое, ты можешь мне объяснить?!

Алексей невольно скосил глаза. Перед глазами замелькали строчки передовицы на русском:

«Вся страна в единодушном гневном порыве осуждает…»,

«…что неудавшееся покушение было организовано при поддержке западных спецслужб экстремистски настроенными…»,

«…только высокое мастерство и огромный опыт отдела, возглавляемого полковником КНБ Язберды Чарыевым…»,

«…представлен к правительственной награде и внеочередному званию…».

– Да ты не эту херню читай, ты ниже читай!!! – заорал в полный голос Кацуба и ткнул пальцем в газетный лист, едва не прорвав его насквозь.

Внизу помещалось несколько информашек, шрифтом помельче, некоторые в черных рамках:

«…скоропостижно скончался Гурбанберды Саидов, видный государственный и политический…»

«…погиб в автомобильной катастрофе исполняющий обязанности хякима Карыйского велаята Батыр Мемметов, назначенный на этот пост после трагической…»

«…сообщает о кадровых перестановках в Правительстве…»

Перед глазами опять поплыло. Газета была завтрашней.

– Твоя работа, недоумок? – не унимался Кацуба. – Что это такое, я тебя спрашиваю?!!

– Азия-с, – только и смог выдавить Карташ.

Во дворце, на втором этаже, громко треснул одиночный выстрел.

Нет, ничего еще не закончилось. Все еще только начиналось.

………

Если праведник отступает от правды и делает беззаконие, и за то умирает, – то он умирает за беззаконие свое, которое сделал.

И беззаконник, если обращается от беззакония своего, какое делал, и творит суд и правду, – к жизни возвратит душу свою.

………

Иезекииль, 18, 26-27