Второе восстание Спартака

Александр Бушков

Андрей Константинов

при участии Евгения Вышенкова

ВТОРОЕ ВОССТАНИЕ СПАРТАКА

АВТОРСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

История создания романа «Второе восстание Спартака» была достаточно сложной, поскольку в разное время над ней работал целый коллектив авторов.

Изначально идея романа появилась у меня (Андрея Константинова) и Евгения Вышенкова, когда мы в своих журналистских изысканиях натолкнулись на очень необычную историю. Речь шла о военном летчике, который в самом начале Великой Отечественной войны принимал участие в бомбардировках Берлина, а позднее, в результате многочисленных перипетий своей судьбы, попал в советский лагерь, где организовал восстание заключенных. Причем восстание это было настолько мощным, что его пришлось подавлять танками и авиацией, о чем докладывалось лично Берии.

Этот факт не мог не заинтересовать нас, поскольку мы с Евгением, как, пожалуй и подавляющее большинство людей в нашей стране, полагали, что подобных восстаний в те годы не могло быть в принципе. Что люди в лагерях терпеливо покорялись своей участи и просто пытались выжить либо погибали.

Чуть позже я прочитал книгу Андрея Валентинова «Спартак», в которой этот замечательный автор приводит очень интересные, а главное, совершенно неизвестные широкой публике сведения о «первом» восстании Спартака, случившемся, как известно, в 74-м году до н. э. В частности, по данным Валентинова, Спартак, вопреки получившей хождение версии, вовсе не был распят на кресте, а, по свидетельствам римских историков, был настолько изрублен в последней битве, что его просто не смогли опознать (то есть его непокорную голову с триумфом никуда не проносили). А раз так, то теоретически остается пусть и ничтожно малый, но все-таки шанс, что самый известный в мировой истории гладиатор мог остаться жив.

Это маленькое открытие удивительным образом наложилось на историю нашего военного летчика. Дело в том, что в рапорте на имя Берии, поданном сразу после подавления восстания, также указывалось, что труп его организатора идентифицирован не был. И вот это совпадение показалось нам настолько драматургически интересным, что захотелось придумать и рассказать некую собственную историю, основанную на этих реальных событиях. Рассказать о необычной и очень яркой жизни главного героя, о невероятных совпадениях и пересечениях его судьбы с судьбой Спартака настоящего. Безусловно, имя у прототипа нашего главного героя было совершенно другим, но мы сознательно решили изменить его, дабы усилить ассоциативный ряд со знаменитым восстанием римского гладиатора.

Так возник столь необычный творческий коллектив – Константинов, Вышенков и Александр Бушков, которому также понравилась эта задумка. Мы договорились, что сначала я и Вышенков сделаем большой развернутый план романа, а затем все – втроем и с Божьей помощью, – начнем превращать его в некий литературный текст.

Признаемся, что работать вместе оказалось непросто. В том числе и потому, что взгляды на то время, на фигуры Берии, Сталина, на все происходящее в те годы в лагерях у нас нередко расходились – у Бушкова был один взгляд, у нас с Вышенковым – другой. И тем не менее мы постарались сочинить историю, которая стала бы интересной и для читателя, и для… зрителя.

В данном случае упоминание зрителя не случайно, поскольку предлагаемая на ваш суд книга написана именно в жанре «киноромана». А все дело в том, что развернутый синопсис «Второго восстания Спартака» уже приобрела для последующей экранизации кинокомпания «Централ Партнершип», руководству которой приглянулись идеи, высказанные коллективом авторов, а посему они решили заблаговременно «застолбить» на нее все свои права.

Работа над романом заняла гораздо больше времени, чем мы рассчитывали, – у каждого из соавторов в ходе продвижения по сюжету появлялись свои любимцы, свои герои.

Не секрет, что всегда очень трудно работать на каком-то историческом материале, хотя бывает история и более дальняя, и более близкая. Но в любом случае задача это не самая благодарная, потому что в драматургическом произведении достоверные исторические детали являются всего лишь декорациями, на фоне которых разворачиваются события, движущие человеческими судьбами. Между тем в деталях очень легко погрязнуть, равно как очень легко погрязнуть в спорах об этих деталях. По возможности мы постарались всего этого избежать.

Сразу оговоримся – у нас не было задачи огульно хаять время, в котором разворачивались события романа, хаять собственную страну, которую мы все трое любим, и никоим образом не пытаемся отказаться и отвернуться от советского, от тоталитарного периода нашей истории.

«Второе восстание Спартака» – это не книга-обличение. Это роман об интересной, героической судьбе. О том, что даже в столь тяжелые, столь серьезные и кровавые времена в судьбу конкретного человека (причем судьбу трагическую) тем не менее могли вплетаться самые невероятные, самые неожиданные и авантюрные приключения…

От имени и по поручению всего авторского коллектива –

Андрей Константинов

Враждебный рок и неблагосклонные боги не пожелали покровительствовать твоему делу, которому ты отдал все сокровища благороднейшей души своей, о возлюбленный мой Спартак.

Р. Джованьоли. «Спартак»

Пролог

Июль 1941 года

Расширенное совещание в Ставке Верховного Командования закончилось десять минут назад, члены Ставки, негромко переговариваясь (а кое-кто и нервно утирая лоб платком), один за другим уже покинули кабинет, и Поскребышев, дождавшись едва заметного кивка Хозяина, бесшумно закрыл двери за идущим в арьергарде стенографистом… а он, так ни разу и не присевший за время совещания, все еще стоял у окна. Вертел в пальцах нераскуренную трубку. И смотрел на закат.

Двое оставшихся сидеть за столом настороженно молчали. Тоже, наверное, боятся… Впрочем, этим-то бояться нечего, просто ни для кого не секрет: если он ходит из угла в угол, если играет с трубкой, не раскуривая, – это оч-чень скверный признак. Значит, Хозяин, мягко говоря, не в духе и запросто могут полететь головы…

Болезненно пунцовый, чуть приплюснутый снизу пузырь солнца повис за окном, и небо на западе было окрашено зловещим багровым светом, растекающимся по горизонту, как густая кровь… Весьма символично, не правда ли? И ни ветерка снаружи. Москва будто застыла в бессильном ужасе. Как заяц замирает в свете фар несущегося автомобиля.

Но Москву он не отдаст. Сейчас не восемьсот двенадцатый год, а он не Александр Первый. Или отстоит сердце, душу, символ, гордость страны, или…

Или погибнет вместе с ней. С оружием в руках. Защищая.

Сталин резко отошел от окна, быстро и бесшумно двинулся обратно, к противоположной стене, почти всю площадь которой занимала карта Восточной Европы, освещенная кровавым закатным светом. Смотреть на карту он не мог, его уже тошнило от одного вида этих уверенных, прямых синих стрел, протянувшихся с запада на восток, и беспорядочно, суматошно, трусливо изгибающихся под их напором стрел красных. Синие теснили красные, гнали их перед собой, подминали под себя, как надвигающийся грозовой фронт теснит и подминает легкие облачка. Сдана Ельня. Противник готовится к удару на Киев. И Киев, как это ни страшно, скорее всего, придется оставить…

А если Гитлер решит Киев не трогать, а бросить все силы прямиком на Москву? От Ельни до столицы каких-то триста километров…

Более того: немецкие бомбардировщики уже появляются над столицей еженощно, по ночам Ставка вынуждена работать в укрытии. Уму непостижимо: враг бомбит Москву! И двадцать первого июля, в ночь первого налета, именно в ту ночь Сталин понял и осознал, до донышка души осознал, что может и проиграть. Что империя, которую он, вопреки слюнявому тявканью буржуазных мосек, уверенно держал и растил без малого двадцать лет, может не устоять перед натиском бронированных полчищ. В чем-то он ошибся. Что-то недоглядел. И не у кого попросить совета, не к кому обратиться за помощью…

«Пауки в банке», – подумал Сталин с бессильной яростью и вернулся к столу, тяжело опустился на стул напротив молчащих Берии и генерала Шапошникова. Открыл коробку «Герцеговины Флор», достал папиросу.

Трусливые пауки в банке! Не-ет, правильно он собирается выпереть этого тупого дуболома Жукова с должности начальника Генштаба и пинком отправить куда подальше. Командовать, например, Резервным фронтом – там пусть интригует, пусть там дрова ломает. Остальных тоже, кстати, разогнать бы к чертовой матери, но… но с кем тогда работать? С Павловым? С Пуркаевым? А Молотов насквозь гражданский, а Ворошилов и Буденный – люди умные и надежные, герои… однако – герои ранешние, а война-то теперь другая. Совсем другая. Остается верный Лаврентий, преданный и честный, почти друг – но ведь и он не кадровый военный.

Не с кем работать!

И ведь наверняка каждый, ну почти каждый из членов Ставки, только что покинувших кабинет, сейчас не о родине думает, не о том, как остановить фашиста, – наверняка каждый сейчас лихорадочно размышляет: «А чем недовольство Хозяина грозит лично мне? И какую выгоду лично я могу извлечь из его настроения? И почему он нас всех отпустил, а Шапошникова оставил? Да еще и этого черта в пенсне: „Лаврентий, ты тоже задержись“… И чего ждут в приемной двое в форме?.. Что задумал ты, сволочь усатая? И как это может обернуться против меня?..»

Почему сегодня, 2 июля, после совещания он попросил остаться именно Шапошникова и именно Берию, Сталин и сам не сумел бы объяснить, но никого другого он не мог посвятить в суть предложенной ему два дня назад секретнейшей акции. Да и, признаться, не хотел посвящать.

А вот что конкретно задумал он, сволочь усатая

Папироса сломалась между пальцами, табак посыпался на стол. Сталин швырнул смятый бумажный цилиндрик в пепельницу, стряхнул тыльной стороной ладони крошки на пол и в сердцах пробормотал под нос: «Шэни дада…»

И тут же вновь стал спокойным и собранным. Снова стал Хозяином.

– Зачем я попросил вас остаться, – сказал Сталин, нарушив затянувшееся молчание. – Хочу обсудить одно заманчивое предложение… – он вдруг повернулся к Шапошникову, вперил в него взгляд тигриных глаз: – Как думаете, Борис Михайлович, Москву врагу отдадим?

– Сейчас – нет, – без малейшей заминки ответил Шапошников, хотя на сегодняшнем совещании вопрос об обороне столицы не возникал и, стало быть, он к вопросу не готовился. – Да Гитлер сейчас на Москву и не полезет. Гудериан измотан боями. Его зажимают с двух сторон наши Центральный фронт и великорусская группировка… Разрешите, я на карте… – приподнимаясь, сказал генерал.

– Не надо, – перебил его Сталин, – тут долго на карте и показывали, и рассказывали, – он небрежно махнул в сторону карты Восточной Европы черенком трубки, точно стволом пистолета. – Давайте так, словами.

Шапошников смущенно сел, кашлянул в кулак.

– Так вот… Полагаю, противник постарается пройти сквозь Центральный фронт, выйти на Чернигов и Конотоп, обогнуть Киевскую группу с восточного берега Днепра и ударить в тыл фронта Юго-Западного… – Трудно было генералу без карты – каждому своему слову он помогал руками. – А вот потом, к осени, но еще до распутицы, обойдя брянские леса, Гитлер по Москве может ударить… Может. Но не сейчас. Поэтому я бы предложил следующее…

– После предложите, – снова перебил его Сталин. – Я не для того попросил вас задержаться… Лаврентий, что ты молчишь?

Берия наклонил высокий лоб, улыбнулся примирительно:

– А что я должен сказать, Иосиф Виссарионович? Вы нас попросили задержаться не для того, чтобы обсуждать положение на фронтах. Вот я и молчу – гадая: а для чего?

И подумал тоскливо, глядя на друга и соратника: «А ведь Коба вымотан, до предела вымотан. Мечется, не зная, что предпринять, к кому прислушаться…»

Совсем не так, как на парадных портретах, выглядел сейчас Сталин. Рябинки на лице словно стали глубже, заметнее, кончики усов растрепанно повисли, около уха серебрился сединой плохо выбритый кусочек кожи, даже ростом он вроде бы стал меньше… Вот только взгляд пока оставался прежним – пронзительный, острый, гипнотизирующий… Взгляд истинного Императора.

– Верно, Лаврентий, – кивнул Сталин. – Я хочу обсудить с вами другое дело. Думаю, на данный момент более важное, чем фронт. И обсуждение это должно остаться между нами. Что бы мы ни решили – ни слова за стенами этого кабинета.

Он вновь открыл коробку с папиросами, достал следующую. И сказал веско и неторопливо, как будто тост произносил в узком кругу друзей:

– Я хочу обсудить возможность акции возмездия врагу. Причем возмездия прямо сейчас. Не дожидаясь того момента, когда мы соберем все наши разрозненные силы в кулак и прогоним врага.

Шапошников и Берия, сохраняя на лицах каменное выражение, мельком переглянулись. Возмездие? Сейчас, когда враг у самых ворот?!

Уловив замешательство, Сталин неожиданно сменил тон, сказал жестко, чеканя каждую фразу, будто гвозди заколачивал:

– Сомневаетесь. Это понятно. Я не совсем точно выразился. Речь не идет о массированном и неожиданном контрнаступлении, или о секретном оружии, или о… ну, скажем, о ликвидации Адольфа. Нет. Все проще. Эта акция должна продемонстрировать наше явное и очевидное преимущество над фашистом. Продемонстрировать, что советский дух наш не сломлен и мы готовы не только к обороне, но и к возмездию. Именно возмездию. Поэтому я хочу обсудить такую возможность с вами… И еще с двумя товарищами, которые, собственно, эту операцию и предложили. А все вопросы и сомнения оставим на потом.

И Председатель Госкомитета обороны с силой ткнул кнопку вызова. Дверь тут же открылась, на пороге появился Поскребышев. Сталин молча кивнул, Поскребышев повернулся к кому-то в приемной, сделал приглашающий жест рукой, и в кабинет прошли те, кто терпеливо ждал в приемной. Оба в форме.

Берия тут же узнал обоих, хотя лично был знаком только с одним, с наркомом ВМФ, и недоуменно нахмурился. И что же, вот эти вот военно-морские люди спланировали операцию возмездия, которая – видно невооруженным глазом – целиком и полностью занимает мысли Вождя?..

– Здравия желаю, товарищ Сталин, – сказал Кузнецов. [1]

И Жаворонков[2] сказал:

– Здравия желаю.

Сталин поднялся навстречу вошедшим. То же, с секундной заминкой, сделали и остальные.

– Смею надеяться, – очень серьезно сказал он, – что вы все друг с другом знакомы хотя бы заочно. Поэтому обойдемся без взаимных приветствий и уверений в совершеннейшей почтительности. Давайте сядем и сразу перейдем к делу.

Солнце наконец скрылось за горизонтом, и кроваво-красное свечение над горизонтом померкло, стало серым. Медленно наползали сумерки. Вот-вот поступит сигнал о необходимости спуститься в укрытие. А город погружался в темноту, свято блюдя светомаскировку, и скоро завоют сирены, и лучи прожекторов зашарят по небу…

* * *

– Товарищи, наше предложение таково, – прочистив горло, начал Кузнецов, аккуратно пристраивая по левую руку сложенную вчетверо карту. Если он и волновался, то волнения своего никак не выказывал, был собран и деловит.

Берия едва заметно улыбнулся: Кузнецов ему положительно нравился.

– И основано это предложение на трех, так сказать, неоспоримых фактах, – продолжал нарком ВМФ. – Первое: боевой дух в армии и на флоте практически сломлен. Мы отступаем по всем фронтам, снабжение и связь нарушены почти повсеместно, фашист прет напролом, как на маневрах. И в ближайшее время перейти в контрнаступление, думаю, нам вряд ли удастся.

Он замолчал и посмотрел на Сталина. Глаза в глаза. В кабинете повисла нехорошая тишина.

– Продолжайте, пожалуйста, товарищ адмирал, – произнес Сталин равнодушным голосом. Слишком равнодушным.

– Я просто констатирую факты, – ничуть не оправдываясь, сказал нарком. И ничуть не тушуясь. – Вот факт второй: противник уже совершает налеты на нашу столицу. Почти каждую ночь. Наши силы ПВО с атаками пока справляются, но, полагаю, излишне говорить о том, как эти налеты сказываются на умонастроении советских людей. Так что ситуация угрожающая, товарищи… И факт номер три: герр Геббельс трубит на всех углах по всей Европе, что военная авиация СССР уничтожена на корню, до последнего самолета.

Шапошников открыл было рот, чтобы возразить, но передумал.

– Так утверждает Геббельс, – напомнил Кузнецов. – А немецкий солдат привык верить, что ему говорят вышестоящие, так сказать, инстанции.

– Что вы предлагаете конкретно? – нетерпеливо спросил Берия и сцепил пальцы в замок.

Кузнецов выдержал театральную паузу и буднично ответил:

Бомбить Берлин.

– Не понял?! – Шапошников подался вперед.

– Я предлагаю, – спокойно повторил Кузнецов, – совершить ответный авиационный налет на столицу Германии. И произвести бомбометание в самом центре вражеского логова. И в самое ближайшее время.

Вновь воцарилась тишина.

– Эвона на что замахнулись… – Берия снял пенсне, очень тщательно протер стеклышки платком с полосками по кайме.

Сталин хранил молчание и был неподвижен, как памятник самому себе, лишь переводил тяжелый взгляд с одного на другого.

– С военной точки зрения операция особо важного значения не имеет, – продолжал Кузнецов. – Однако с точки зрения идеологической…

– Это ясно, – перебил Берия, вновь водружая пенсне на нос. – И вы утверждаете, что сия акция… э-э… выполнима?

– Разрешите…

Кузнецов развернул карту – это оказалась карта Балтийского моря, – разложил на столе и ответил:

– Я говорил с Алафузовым,[3] а он профессионал крепкий, мы несколько раз все просчитали, проверили и взвесили, посоветовались со специалистами… Да, это рискованно, опасно, но… шанс на успех, безусловно, есть. И шанс немаленький… Может быть, лучше Семен Федорович обрисует положение вещей?

Командующий ВВС ВМФ привстал, склонился над картой. От неприметной точки на карте до Берлина протянулась жирная, уверенная карандашная прямая.


1

Н. Г. Кузнецов, в то время – адмирал, народный комиссар ВМФ. (Здесь и далее – прим. авторов.)


2

С. Ф. Жаворонков, в то время – генерал лейтенант, командующий ВВС ВМФ.


3

В. А. Алафузов – в то время контр адмирал, исполняющий обязанности начальника Главного морского штаба.

– Если стартовать с ленинградских аэродромов, то самолеты дотянут только до Либавы. Но вот тут, – Жаворонков ткнул пальцем в исходную точку на карте, – в Рижском заливе есть остров Эзель.[4] От него до Берлина примерно девятьсот километров. И при максимальном загрузе топлива в три тысячи килограммов наши самолеты смогут долететь до Берлина и вернуться обратно… Правда, при почти пустых баках…

– Лететь надо будет по прямой, – добавил Кузнецов, – над морем, отбомбиться и немедленно назад. Ни малейшего промедления. Пятнадцать-двадцать минут задержки, и до острова уже не дотянуть – не то что не зайти на второй круг, а садиться придется по ту сторону фронта, на территории, оккупированной противником…

Сталин все еще молчал.

– Черт подери, красиво! – шумно выдохнул Шапошников. – А что ПВО немцев? Вокруг Берлина зениток, как блох на барбоске…

– Но ведь советская авиация полностью уничтожена, не правда ли? – улыбнулся Кузнецов. – Самолетов-то у нас нет ни одного… И даже вы, товарищ генерал, поначалу были удивлены нашим планом. А фрицам и в голову не придет, что русские отважились на такую наглость.

– Лететь придется на предельной высоте, это тысяч восемь метров, – уверенно сказал Жаворонков. – Прожекторы не достанут. А если и достанут, то никто с земли не разглядит тип бомбардировщиков. И еще. Придется идти без сопровождения истребителей.

– Почему?

– Топлива не хватит даже на билет в один конец… Мы планируем сначала провести разведку погоды, потом разведку зенитной обороны города. И только после этого начать операцию.

– А кстати, самолеты какого типа? – спросил Берия.

– «ДБ-3»[5]. Или «ДБ-3ф», – незамедлительно ответил Жаворонков. – Наиболее подходящие для такой операции. Три звена по пять самолетов, итого пятнадцать машин. У меня есть все расчеты по исходникам…

– После. Я знаю, что такое дальние бомбардировщики. Запас бомб?

– Максимум семьсот пятьдесят килограммов на самолет. Но… я бы посоветовал загрузить по две двухсотпятидесятикилограммовых бомбы. Или по одной пятисотке.

– Планируемые потери?

Жаворонков замялся, и вместо него негромко ответил Кузнецов:

– Лаврентий Павлович, мы планируем, что все самолеты вернутся на остров.

– Даже без прикрытия истребителей?

– Так точно.

Берия уважительно поднял брови, но Кузнецов понял этот мимический жест по-своему и сказал с нажимом, уперев взгляд в карту:

– Я считаю: нам не нужно, чтобы летчики героически погибли за Родину. Нам нужно, чтобы летчики выполнили приказ Родины. И были готовы к дальнейшим победам.

Сталин тем временем надорвал папиросу по спирали, аккуратно ссыпал табак в трубку, чиркнул спичкой и наконец закурил. Спросил у Кузнецова, выдохнув облачко сизого дыма:

– Когда вы собираетесь начать операцию?

– Как можно быстрее, товарищ Сталин. Не позднее десятого августа. Обеспечивать аэродромы на Эзеле становится все труднее, немец ведь изо всех сил к Таллину рвется… Но недели полторы на подготовку у нас определенно есть.

– А не потому ли вы, Николай Герасимович, все это и затеяли, – ласково улыбнулся Берия, – чтобы заранее очки себе заработать? Если Балтийский флот все ж таки будет заперт немцем, товарищ Сталин вас по головке не погладит…

– Лаврентий Павлович!..

– Да шучу я, шучу, – отмахнулся Берия. – Должность у меня сволочная такая: в первую очередь плохое в людях подозревать. Потому что если я не буду подозревать, то грош мне цена, особливо сейчас, во время ох как далеко не мирное…

– Хватит, а? – устало скривился Сталин и оперся руками о столешницу. Кожа на тыльной стороне ладоней была сплошь усыпана старческими веснушками. – Итак. Что думаете по этому поводу, товарищи?

– Считаю, что такая операция сейчас просто необходима, – убежденно произнес Шапошников и азартно откинулся на спинку стула. – Бомбовый удар по Берлину – это, знаете ли… это удар Гитлеру не в бровь, а в глаз. Вся Европа с Америкой увидят, что СССР не только не сломлен, но и способен поразить хищника в самое сердце…

– Полностью согласен, – добавил Берия. – Однако, со своей чекистской колокольни глядючи, хочу вопрос задать: кто будет заниматься подбором экипажей?

– Товарищ Жаворонков, лично, – ответил Кузнецов.

– Планирую набрать людей из Первого минно-торпедного полка, – сказал командующий ВВС ВМФ, – и буквально через два дня перебазировать на остров. Хотел подключить и Черноморскую авиацию, но обстановка там сейчас не слишком-то благоприятная…


4

В настоящее вермя – Сааремаа.


5

Именно на это самолете в 1939 г. В. К. Коккинаки совершил беспосадочный перелет из Москвы в США.

– Вам виднее, – пожал плечами Берия и сделал пометку в блокноте. – Только душевно вас прошу: перед тем как перебазировать, вы список экипажей мне перешлите, ладно? Корректировать ничего не буду, упаси бог, не мое это ведомство, а… Ну, просто так. Пусть будет. И еще. Как народный комиссар внутренних дел предлагаю считать эту операцию, ежели мы ее утвердим, совершенно секретной вплоть до завершения. Потому как если произойдет утечка и враг будет готов к торжественной встрече наших самолетов, то мы потеряем не просто машины и их экипажи… Так что наработки по обеспечению секретности и безопасности готов представить уже завтра утром.

– Итак, я вижу, что эта идея и вам пришлась по душе, – произнес Сталин. – Мне она тоже понравилась. Поэтому… Ответственным перед Ставкой за успех назначаю товарища адмирала Кузнецова. И докладывать о результатах будете лично мне.

– Есть, товарищ Сталин.

– И если вопросов, уточнений, комментариев, предложений больше нет, то на этом считаю разговор законченным.

Председатель Госкома обороны неторопливо встал (сделав знак остальным не подниматься: чай, не графья) и вновь подошел к окну. Сумерки уже сгустились, но небо на западе, там, откуда бронированным чудовищем наползал враг, было чистым, светло-голубым. Пурпурные тона исчезли совершенно – а вместе с ними исчезла и беспросветная тяжесть, давящая на сердце.

«Мы не сдадимся, – вдруг с холодной ясностью понял Сталин. – Мы никогда не сдадимся».

– Ставка… нет, лично я, – сказал он, не оборачиваясь, – возлагаю на этот полет очень большие надежды. И я не приказываю, я прошу вас не подвести народ и Правительство. Если акция сорвется, если самолеты не долетят, а будут сбиты на подходе к цели… Это, думаю, будет равносильно нашему проигрышу в войне… Спасибо, товарищи. Все свободны.

За его спиной заскрипели отодвигаемые стулья, зашаркали подошвы. Он не повернулся, продолжал смотреть на тускнеющий закат.

А где-то далеко, в районе Красной Пресни, завыли сирены, предупреждая о приближении немецкой авиации.

Вираж первый, романтический. путь к Берлину

Глава первая

Люди в белых халатах

Декабрь 1939 года

За окном свирепствовала лютая, редкостная даже для конца декабря стужа, а внутри корпусов было не просто тепло: внутри было жарко. Котельная госпиталя кочегарила на полную катушку. И не удивительно – прежнего завхоза отправили не то строить каналы, не то рубить леса, короче, приносить пользу всему народному хозяйству. Наглядный пример много убедительнее высокопарных слов и яростной пропаганды. И теперь можно голову прозакладывать, что новый завхоз вовремя и в достаточном количестве запасет угля, отремонтирует котлы и трубы, проверит все до единой батареи… Словом, врачи и больные могли не волноваться – даже если уличная температура против сегодняшних минус тридцати шести упадет до минус сорока шести, никаких аварий не будет.

Благодаря раскаленным батареям форточку в библиотеке можно было не закрывать. А то закроешь и задохнешься, как от боевых отравляющих веществ, – настолько плотная табачная завеса висела в помещении.

Как-то так само по себе сложилось, что курилкой этого отделения госпиталя стала библиотечная комната. Ну а где еще можно спокойно подымить и неспешно потолковать о всякой всячине? На лестничных площадках тесно и прохладно, а все коридоры забиты койками – Финская война переполнила госпитали и больницы Ленинграда.

Собственно, о ней, о войне, в курилке в основном и говорили. Разговор, конечно, соскакивал и на иные, сугубо гражданские темы, но неизменно возвращался к «зимней войне»… А чему тут удивляться, когда все обитатели госпиталя еще совсем недавно мерзли в снегах на Карельском перешейке, а над головой свистели финские пули.

– …Смотрим в бинокль на убитых белофиннов. Ну точно: у одного бутылка, никаких сомнений. Наполовину вылезла из кармана. И как достать? Не подползешь. Финны, сволочи, все простреливают. Казалось бы, амба – играй, труба, отбой. Ан нет, наш солдат без боя не сдается…

Это в сизых папиросных облаках солировал один из затейников разговорного жанра, каковой всенепременно найдется в каждой больнице, как и в каждой роте. Мастер сыпать байку за байкой.

– Подгоняем саперный[6]. Бабахаем кошкой раз. Мимо. Бабахаем два. Зубья проползают рядом, цепляют белофинскую шапку с ушами и тянут на нашу сторону. Мы не особо огорчаемся, потому как первый блин, известно, завсегда комом. К тому же шапка тоже трофей, тоже в хозяйстве сгодится…


6

Имеется в виду одна из разновидностей саперных танков, применявшихся в Финской войне. Предназначалась для растаскивания проволочных заграждений. На броне, за башней танка БТ 5 устанавливалась мортира, выстреливающая трал кошкой. К трал кошке присоединялся трос, разматывающий в полете с барабана. Потом трос наматывался на барабан, а кошка разрывала и стаскивала проволочные заграждения.

* * *

За время, что он провалялся в госпитале, Спартак Котляревский переслушал массу подобных историй. Да и сам стравил честной компании пару-тройку схожих баек, есть такой грешок… А вообще, он не переставал удивляться и себе, и другим – вот ведь престранная человеческая натура! На войне, из которой все они только что вырвались, мало чего было веселого и забавного, с гулькин нос было веселого, прямо скажем… но вспоминают почему-то исключительно смешные эпизоды или выворачивают события так, что трагедия превращается в фарс. Впрочем, есть и такие, что не хотят ничего вспоминать. Ну так они по курилкам и не ходят – лежат себе в палатах, закрыв глаза или же уткнувши ряху в подушку.

– А вот у нас, помню, случай был прошлым летом на маневрах под Курском… – баечную эстафету подхватил курносый связист с забинтованной головой. Но рассказать свою историю не успел.

Распахнулась дверь, и в библиотеку вошел завотделением, военврач первого ранга[7] Шаталов, царь и бог больничного корпуса. Оглядел внимательно собрание, сказал:

– Ага. Вижу, товарищи больные, многие у нас тут явно перележали! Половине пора на выписку. Пора отправлять по частям за несоблюдение режима, причем всенепременно со штампом «симулянт»…

Все это он произнес без тени улыбки. Да это и не было шуткой, это была своего рода обрядовая, то бишь пустая по сути, но обязательная к исполнению фраза. Типа «караул сдал», «караул принял» и тому подобных. Завотделением обязан был выразить неодобрение и высказать порицание – должность заставляла (хотя на самом деле военврача Шаталова подобные мелочи напрочь не волновали, когда голова кругом шла от по-настоящему серьезных проблем). Точно так же «товарищи больные» не могли не отреагировать на появление в комнате старшего и по званию, и по должности (хотя все знали, что военврач первого ранга чинопочитанию не придает ровным счетом никакого значения).

Пациенты медленно-медленно, что твои умирающие лебедушки, потянулись к пепельнице, изображая, что собираются послушно тушить окурки, – однако никто в испуге не вскочил, не стал прятать окурки в рукава. Больной с рукой на перевязи нехотя принялся сползать с широкого подоконника, а двое игроков в шахматы неспешно стали приподниматься со стульев, не отрывая, однако, взглядов от доски.

– Котляревский здесь? – громко спросил военврач.

– Здесь я, – сказал Спартак.

Плюнув на ладонь, он затушил едва начатую папиросу и сунул ее в портсигар, а портсигар упрятал в карман полосатой пижамы. Двинулся к двери.

– Пошли, Котляревский, – выходя в коридор, военврач махнул рукой. В коридоре резко остановился, обернулся и пристально взглянул в глаза Спартаку: – Мне передавали – на выписку просишься, Котляревский. Всех, говорят, уже утомил своими челобитными. Куда торопишься?

– Дома хочу Новый год встречать, чего тут, – угрюмо пожал плечами Спартак. – Да и что мне в госпитале-то торчать? Я – легкораненый, рана уже затянулась, нагноения нет, из процедур остались покой, пилюли и перевязка. На перевязку раз в день можно и в амбулаторию ходить, а пилюли можно пить и дома… Здесь я только койку зря занимаю.

– А если с тобой что случится, мне придется отвечать. Так, Котляревский? Скажем, хлопнешь в праздник больше положенного, замерзнешь в сугробе? С тебя-то спрашивать уже в другом месте будут, а с меня спрашивать будут здесь, на этой вот поднебесной территории. И спросят: почему ты, старый пень, выпихнул недолеченного бойца из госпиталя? А может, какой умысел имел? Может, как раз и рассчитывал, что по слабому здоровью любая хворь вгонит раненого красноармейца в гроб и на одного бойца в Красной Армии станет меньше?

Спартак внимательно посмотрел на айболита и подумал вдруг: «А ведь это странно – и что завотделением сам пришел, а не послал кого-то за рядовым больным, и разговор этот дурацкий. Что тут обсуждать? Я попросился на досрочную выписку – мне отказали. И чего мудрить? Передал бы отказ через дежурную сестру или лечащего врача – вот и вся недолга. А еще эти подначки про недолеченных бойцов…»

– Ну, нельзя так нельзя, – вздохнул Спартак, еще раз пожав плечами. И все же, видимо, по юношескому упрямству не удержался от последнего аргумента: – Только когда новых привезут, куда их класть будете? Вон, коридор весь забит.

И это было сущей правдой. От комнаты сестры-кастелянши и до шахты грузового лифта, то есть почти до самого конца коридора, по обе стены койки стояли вплотную друг к другу. Тяжелых, понятное дело, определяли в палаты, а в коридор выносили легких, к каковым относился и сам Спартак – так что он тоже загорал в коридоре… Вот только за последнее время, после «плановых наступлений» и «успешных прорывов вражеской обороны», тяжелых поднабралось немало.


7

Соответствует званию полковника.

– Правильно рассуждаешь, Котляревский, класть некуда, – военврач первого ранга снял очки, сунул в нагрудный карман халата. – В резерве у меня библиотечная комната, превращенная вами черт-те во что, часть коридора от ординаторской до процедурной да собственный кабинет. Все верно, Котляревский, верно… – И сказал решительно: – Тогда пошли оформляться на выписку, боец Котляревский.

И быстро направился в сторону своего кабинета. Потрясенному Спартаку ничего не оставалось, как догонять эскулапа. Спартак отказывался что-либо понимать. Дурака, что ли, товарищ доктор валяет? Или переутомился? Ведь у него операция за операцией, немудрено… Но тогда совсем уж непонятно, почему завотделением занялся Спартаком лично. Даже, похоже, собственноручно собирается оформлять бумаги, когда единственное, что от него требуется – это подпись под документами, заполненными лечащим врачом… Создавалось впечатление, что главная забота нынче у завотделением – легкораненый Спартак.

Все эти странности и неясности порождали легкую тревогу.

На рабочем столе Шаталова уже лежала заранее приготовленная медкарта больного Котляревского. «Час от часу не легче, – подумал Спартак. – Выходит, он заранее собрался меня выписывать и просто спектакль ломал. Зачем, позвольте спросить?»

– Чего встал? Стул придвигай и садись, – военврач обошел стол, взял медкарту, вновь нацепил очки. – Значит, Котляревский Спартак Романович?

Опять дурацкие вопросы. А то, можно подумать, костоправ не в курсе.

– Так точно. Он самый.

– Сын Романа, выходит, – раздумчиво протянул Шаталов, барабаня пальцами по медкарте.

Не, верняк, заработался доктор. Спит, видать, мало и все больше урывками. Но он, Спартак, он-то тут при чем?

– А отчество своего отца знаешь?

– Это-то зачем?

– Затем, что ты – больной, я – врач. Военный врач, прошу заметить. А ты всего лишь рядовой Красной Армии, временно поступивший в мое распоряжение, и обязан выполнять все мои приказания. Причем без обсуждения.

Шаталов поднял взгляд, посмотрел на Спартака поверх очков в круглой металлической оправе.

– Отца звали Роман Аркадьевич Котляревский, – как можно спокойнее проговорил Спартак.

– А маму как зовут?

Котляревский наклонился вперед, сказал почти ласково, будто он был врачом, а Шаталов – беспокойным пациентом:

– Слушайте, меня же в руку ранило, а не в голову. В карте все написано…

– Ну да, читал, – Шаталов, напротив, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. – Еще у тебя обморожение пальцев ног и бронхит. А вот про то, как зовут твою маму, в карточке ни слова.

– Вот именно. Там только то, что должно вас интересовать, – Спартак встал. – Разрешите идти?

Ему самому непонятно было, с чего он вдруг взъелся на беззлобного, в общем-то, айболита, но раздражение накатило нешуточное. Либо выписывай, либо перестань кота за хвост тянуть!

– Марианна Феликсовна, кажется? – спросил военврач. – Хотя с отчеством мог и напутать…

Спартак замер.

– Допустим.

– У нее еще родинка здесь вот, – Шаталов коснулся пальцем левой щеки. – Садись, прыгун. Тебе как-никак покой прописан.

Он достал из стаканчика карандаш, нерешительно постучал кончиком по зубам.

– Тут вот какая петрушка, боец Котляревский. По всему получается, я был знаком с твоим отцом. Все сходится. Имена, даты… В пятнадцатом году мы вместе с Романом Котляревским ушли добровольцами на фронт, на империалистическую. Познакомились в эшелоне по дороге на фронт. Вместе служили, он по связи, я по медицинской части. Когда нас прижали, его отряд попал в плен к германцу. Это было… дай бог памяти… в апреле шестнадцатого. Аккурат в те дни, – он постучал согнутым пальцем по обложке медкарты с ФИО и датой рождения, – когда ты появился на свет. Больше я с твоим отцом не встречался… И не слышал о нем ничего.

Последнюю фразу доктор как-то странно отделил от остальных фраз, словно споткнулся перед ее началом, думая, ступать или не ступать дальше, говорить или не говорить, но все же сказал. Спартак насторожился. Разговор нравился ему все меньше и меньше. А доктор между тем смотрел на него выжидательно. Ничего не сказать в ответ было бы невежливо.

– Я никогда не видел своего отца, – сказал Спартак осторожно. – Из германского плена он так и не вернулся. После того как с фронта перестали приходить отцовские письма, мать принялась выяснять, что случилось. Ей сперва отвечали, что пропал без вести, потом сказали, что отец в плену, потом настал семнадцатый, и в той круговерти точно узнать что-либо о человеке стало невозможно. Вот, собственно, и все, что мне известно. Получается, не больше, чем вам…

– Получается, – задумчиво повторил доктор.

А что мог Спартак рассказать доктору, если бы решил быть предельно откровенным? Разве что поделиться то ли сном, то ли воспоминанием из далекого детства. О том, как он однажды проснулся в своей кроватке и увидел склонившегося над ним большого усатого дядю. Дядя со страшным грохотом уронил револьвер, потом нагнулся, поднял его с пола и дал потрогать маленькому Спартаку. Потом рядом с дядей появилась мама, отругала его, отняла револьвер у ребенка, и они оба отошли от кроватки… Почему-то Спартак всегда был уверен, что этот усатый дядя – его отец и что все происходило наяву. А мать и сестра уверяли, что это был сон, что иначе быть не могло – отец ушел на фронт, когда Спартак еще не родился, и с фронта не вернулся…

Военврач Шаталов отстучал карандашом по столу какой-то одному ему известный ритм.

– А почему вас так назвали – Спартак? – вдруг спросил Шаталов.

Котляревский пожал плечами, не зная, отвечать или нет.

– У меня еще сестра есть, – наконец сказал он. – Влада, на два года старше. А родители ждали мальчика, и имя ему придумали: Спартак. Потому что отец, если вы не знаете, историком был, причем в то время весьма либеральных взглядов. Вот и настоял на этом имени… Но родилась девочка, а когда папа на фронт уходил, он не знал, что мама снова беременна – иначе бы остался… я так полагаю… Вот. А мама второго ребенка и назвала Спартаком. Меня.

– Да, круговерть нас всех тогда закрутила, разбросала… – непонятно сказал доктор, думая явно о чем-то другом. – Выходит, Роман так и пропал в плену. А как устроилась Марианна… Феликсовна? Я-то знаю ее исключительно по фотографии и по рассказам Романа.

Спартак опять пожал плечами, ответил нехотя:

– Мама работает корректором, в «Смене». Вот уже почти пятнадцать лет. Живем на Васильевском, в доме на углу Большого и Девятой линии.

«У меня еще сестра есть», – мог бы напомнить он. Но не стал. Видно было, что эскулапу это напрочь неинтересно.

– Ты знаешь… Кхм, – доктор кашлянул в кулак. – Ты знаешь, однажды, году эдак в двадцать седьмом, повстречал я одного нашего с твоим отцом однополчанина. Дело было в Москве на совещании военмедиков – меня туда от нашего госпиталя командировали. Так вот, он тогда попал в плен вместе с твоим отцом и сидел в одном лагере. И, по его словам, когда их освободили после Брестского мира, твой отец был жив и здоров. И, опять же по его словам, твой отец садился в эшелон, отправлявшийся в Россию… Правда, дальше этот человек потерял Романа из виду и не знает, добрался он до родины или нет. Дорога вышла долгая, трудная. То по нескольку дней стоят на какой-то станции, то дрова заканчиваются, то часть вагонов перецепят к другому составу. Многие сходили по дороге, потому как жрать нечего было, надо было хотя бы на пропитание заработать… В общем, вот так. Вот что он мне рассказал. Не знаю, насколько это тебе интересно, но все же касается твоего отца… Мало ли пригодится…

(Вдруг именно сейчас Спартак вспомнил один престранный разговор с сестрой. «А что бы ты сказал, – спросила его как-то Влада, – если бы узнал, что твой отец не погиб на германской, а сперва воевал за белых против красных, потом стал белоэмигрантом и нелегально переходил границу, чтобы помогать белому подполью, и погиб уже здесь от чекистской пули?» – «Дура, чего несешь?» – ответил ей тогда Спартак, покрутив пальцем у виска. «Сам ты дурак, – вздохнула она. – Будем ждать, когда поумнеешь. А сейчас иди играй в свой футбол».)

– О чем задумались, товарищ Котляревский? – военврач бросил карандаш обратно в стаканчик. – Хотите что-то мне сказать и не решаетесь? Я понимаю, понимаю. Знаете что? Если когда-нибудь у вас возникнет желание поговорить о вашем отце, смело приезжайте ко мне, адрес вы теперь знаете, смены мои тоже знаете…

Точно, чего-то недоговаривает эскулап. Голову можно дать на отсечение – военврач что-то хочет сказать или о чем-то спросить, но останавливает себя в последний момент, не решаясь на откровенность. Вот нашел для себя выход – предложил Спартаку заехать позже. А брать доктора, вернее военврача, за грудки субординация не позволяет. Позволь себе со старшим по званию какие-нибудь вольности, можно загреметь вместо отпуска по ранению на гауптвахту. Это только с виду доктор благодушный добрячок, который может простить что угодно, но Спартаку доводилось видеть, как он наводил порядок в отделении…

– Матери-то сообщил?

– Ага. Отсюда позвонил, с госпитальной вахты.

– Что ранен – сказал?

– Нет, вы что… Сказал, что жив-здоров, простудился вот только малость.

Спартак умолчал о том, что мама хотела навестить его – но он отвертелся. Пообещал, что через недельку-полторы выпишется и сам нагрянет. Потому как лучше предстать перед родительницей (и, разумеется, Наташкой) здоровым, не в застиранной пижаме, а в военной форме, с букетом цветов и каким-нибудь сувенирчиком для Натки.

Наташе он звонить не стал. Пусть будет сюрприз… Но потом вдруг такая тоска навалилась, что валяться в койке стало просто невмоготу. Да и встречать Новый год в больничных стенах – удовольствие, согласитесь, сомнительное.

– Понятно мне все. Ну, вот что, Котляревский. Отпуск по ранению вы получите, – военврач Шаталов открыл его медкарту. – А дальше… что собираетесь?

– Как я могу собираться? Что прикажут, – сказал Спартак.

Не скажешь же едва знакомому человеку, да еще и старшему по званию, хоть пусть он и трижды был знаком с твоим отцом, что на фронт, на эту бойню, больше возвращаться не хочет.

– Приказы во многом основываются и вот на этом, на моем заключении, – Шаталов внимательно посмотрел на Спартака. – Вы хотите назад в войну?

– А чем я лучше других?

– Тем, что вы уже воевали. Значит, есть опыт, есть внутренняя закалка – все это важно для кадрового военного. Самый лучший командир, или, как говорили раньше, офицер получается из солдата, понюхавшего пороху и знающего цену своей и солдатской жизни.

– Вы предлагаете мне пойти вместо фронта в военное училище?

– Я предлагаю вам подумать о такой возможности, – сказал Шаталов. – Время для раздумий у вас есть – отпуск по ранению. Десять дней. Помощь с училищем я обещаю. Не надо делать такое лицо, сын Романа. Ничего дурного и задевающего твою совесть тебе не предлагают. Тебе предлагают все так же служить Родине, только сменив участок фронта. И пользы от этого Родине, я тебя уверяю, будет не в пример больше. А погибнуть в качестве пушечного мяса ты еще успеешь… Ладно, уговаривать не стану, ты уже мужчина, уже взрослый, решай сам. Помочь помогу. Между прочим, перед твоим отцом у меня есть небольшой должок, так хотя бы сыну его отдать… – Он вдруг улыбнулся: – Если вы хотите меня спросить, Котляревский, зачисляют ли после такого ранения в летное, то скажу – зачисляют.

Понятно, почему он пошутил насчет летного – все пацаны стремятся в летчики. И Спартак исключением никак не был.

Собственно, на том и расстались военврач Шаталов и боец Котляревский.

Глава вторая

Разочарованный странник

Никакого щенячьего восторга и радостной приподнятости он не испытывал. Даже обидно чуточку: все ж таки с войны возвращается! Какой-то месяц назад Спартак воображал себе это возвращение в иных красках. Прямо скажем, в романтических тонах воображал, в лучших романтических традициях, не иначе, – навеянных романами Дюма и Майн Рида: он, подбоченясь, восседает орлом на белом коне, на груди позвякивают медали, девчата провожают его восхищенными взглядами и вздыхают томно, но он на них, конечно, ноль внимания, мать и сестра бегут навстречу. А вокруг обязательно все цветет и порхает в ярких солнечных лучах.

В действительности все оказалось донельзя буднично. Вместо белого коня – трамвай с заиндевевшими стеклами, в которых выгреты дыханием и протерты варежками иллюминаторы, что делало трамвай изнутри похожим на подводную лодку. Вместо восхищенных девичьих взглядов – дремлющие на сиденьях редкие (потому что все уже вернулись с вечерней смены) пассажиры, мужики – в застегнутых до последней пуговицы зимних пальто, тетки – с руками, по локоть засунутыми в муфты, точно в некие фантастические кандалы. Вместо брякающих на груди орденов с медалями и приподнятого состояния духа – уныние и безразличие…

Ежели покопаться – а глубоко копаться и не придется, – то Спартак испытывал сейчас лишь зверскую усталость и дикое желание отоспаться. Продрыхнуть часиков эдак двадцать, и желательно, чтоб без всяких сновидений. В госпитале толком поспать не получалось: будили стоны соседей по коридору и стоны, доносившиеся из палат, ночные хождения; давила на голову духота в помещениях, мучили собственные боли и кошмары, состряпанные из воспоминаний разной степени давности.

А еще Спартак испытывал яростное нежелание возвращаться назад, на Карельский перешеек. Не потому, что боялся смерти. А потому, что не хотелось помереть нелепо и бессмысленно, не дожив до четверти века…

Спартак увидел в окно, как, огибая гигантский снежный курган, сооруженный лопатами дворников, за угол сворачивает рота красноармейцев. В шинелях с иголочки, в новеньких буденовках, печатают ногу с нерастраченным энтузиазмом. Новобранцы, очередное пушечное мясо. Из них, дай бог, уцелеет один на десяток. Причем половина вообще не доберется до линии фронта. Точно так же, как было на дороге Лавоярви – Лемети со сводной автоколонной, состоящей из тридцать первой ЛТБр[8] и сто семьдесят шестого МСБ[9]. Рядовой эпизод «зимней войны».

На мине подорвался идущий первым в колонне легкий танк. Сразу же выстрелами из гранатомета была подорвана замыкающая колонну грузовая машина, к которой вдобавок были прицеплены сани-волокуши с боеприпасами. Гранатометчик лупил из леса, от которого до дороги было где-то метров тридцать, не больше. И весь прочий, не особенно многочисленный, по финскому обыкновению, отряд (а большими группами финны практически никогда не действовали) прятался в лесу. В белых маскхалатах чухонцы перемещались за соснами, за камнями, меняли позицию после короткой серии выстрелов и методично расстреливали колонну из всех видов стрелкового оружия, включая пулеметы. Обычная финская тактика, которая приносила им успех с самого начала войны и которой бойцы Красной Армии ничего не могли противопоставить… А что тут противопоставишь, когда шаг сделаешь с дороги и тонешь в сугробе, иной из которых до двух метров глубиной. Пока бойцы колдыбают до леса, с трудом выдергивая ноги из снега, белофинны положат всех, как на стрельбище. Оставалось лишь занимать позиции за колесами машин, за бортами грузовиков, за сброшенными на дорогу ящиками и открывать ответный огонь. Если в состав колонны входил танк, то огонь его пушек и пулеметов становился хорошим подспорьем. И хотя бить приходилось почти наугад, иногда такой огонь приносил пользу – финны, не особо-то и огрызаясь, быстро отходили, и колонна могла продолжить движение. Правда, все те же самые финны умудрялись потом, через какой-нибудь километр-другой, объявиться вновь, потому как на своих дурацких пьексах[10] они бегали быстрее, нежели продвигалась колонна, да и места знали – так что забрать еще несколько красноармейских жизней и вывести из строя одну-другую единицу техники было для них делом плевым.

В тот раз единственный в их колонне танк был капитально выведен из строя взрывом мины, и серьезный огневой ответ организовать было трудно. Рядовой Спартак Котляревский вместе с другими лежал на снегу, укрывался за передним колесом грузовика и вел стрельбу по лесу из «Мосина» (ох уж этот винтарь, подведет он потом Спартака). Вместе со всеми рядовой Котляревский поднялся в атаку вслед за командиром сто семьдесят шестого МСБ майором Чугровским.

Комбат был мужик храбрый, но войной не обстрелянный, а это, как понял Спартак (правда, не в тот день, а гораздо позднее), – крайне скверное сочетание. Но тогда комбат казался Спартаку форменным Гарибальди: ходит в полный рост, пулям не кланяясь, вообще не обращает на них внимания, размахивает наганом, матом и угрозой расстрела поднимает бойцов в атаку. Ни дать ни взять герой Гражданской войны вроде Щорса или Олеко Дундича, на чьих примерах воспитывался юный Спартак Котляревский. Тогда Спартак доверял товарищу комбату больше, чем старшине Лосеву. А последний, лежа рядом в сугробе, бормотал вполголоса: «Надо организовать плотный заградительный огонь, под его прикрытием развернуть миномет и выкурить чухонцев из леса, а не в атаку переть! Положат ведь нас всех, как курей!» Но старшина на то и старшина, чтобы приказы выполнять, а не философии разводить…

К комбату присоединился уполномоченный особого отдела Иванов. Вот только Иванов бегал от машины к машине, пригибаясь, при каждом выстреле вздрагивая и втягивая голову в плечи. Вдвоем они подняли батальон, для чего пришлось расстрелять одного крикуна и паникера.

И красноармейцы, среди которых был Спартак Котляревский, под прикрытием всего двух пулеметов (одного танкового, другого ручного) поперли по снежной целине в сторону леса, где засели белофинны. Перли, проваливаясь в сугробы по колено, а кое-где и по грудь. «Ура» никто не орал. Лишь глухо матерились под нос и высоко, как при переходе реки, поднимали над собой винтовки.

Понятно, финны эдакое счастье упустить не могли. Они, не спеша спасаться бегством, со своим чертовым северным хладнокровием принялись расстреливать, или лучше сказать, отстреливать бегущих к лесу людей. А поскольку многие партизанящие по лесам финны по довоенной профессии были охотники… В общем, мазали они редко.


8

Легкая танковая бригада.


9

Мотострелковый батальон.


10

Финские лыжи

Именно на этом коротком участке – когда прешь и не знаешь, что с тобой будет через шаг, но ничего изменить не можешь, а рядом падают, молча или захлебываясь криком, твои товарищи, – именно тогда Спартак испытал то, что древние греки называли катарсисом.

Детство и юность кончились как-то разом, а весь юношеский романтизьм остался в этом снегу. Вместе с каплями крови товарищей…

Тогда он добрался до леса живым, почему-то финские стрелки не положили на него глаз. Впрочем, стрелков этих, когда уцелевшие красноармейцы оказались под соснами, они так и не увидели – те ловко прятались среди деревьев: лесники из белофиннов были хоть куда. Правда, двое финнов все же угомонились под разлапистыми корнями – одного уложила наповал красноармейская пуля, другой был лишь ранен в ногу, но его прикончили свои же, перерезав горло знаменитым финским ножом.

Но с позиций сегодняшних дней сей поступок выглядел если не актом милосердия, то как минимум данью здравому смыслу. И вообще, у финнов можно было поучиться здравомыслию. Вот только грань между ним и циничной жестокостью была крайне расплывчата…

Дальнейшее не заняло и трех секунд. Спартак вдруг заметил шевеление среди толстых мшистых стволов, вскинул «Мосина», прицелился; финн в маскхалате тоже увидел Спартака, тоже вскинул винтовку, но Спартак успевал раньше.

И успел бы пустить пулю в противника. Если бы не треклятый «Мосин». Смазка замерзла, что на морозе происходило сплошь и рядом, и «Мосин» дал осечку. Зато со стороны финского дуэлянта послышался звонкий щелчок, показалось облачко сизого дыма – и Спартака что-то больно ударило в левое плечо. Его развернуло, бросило спиной в снег, и вся левая половина тела тут же онемела…

В общем, он валялся на снегу, смотрел в высокое небо, совсем как князь Андрей, и ждал ее. В смысле смерть…

Однако ж – на тот раз повезло, пронесло и миновало. Как раз потеплело до минус тридцати, товарищи ушли в глубь леса, преследуя белофиннов, но в арьергарде оказались санитары – они-то и потащили Спартака обратно к колонне.

Вот, собственно, и вся война Спартака Котляревского. Его, так сказать, героический путь. Обстрелян, наблукался по морозу и снегам, бесславно ранен, обморозился – и вернулся.

Правда, нет худа без добра. Они так и не добрались до самой линии Маннергейма, а как известно, там дотов, колючки, бункеров и прочих защищенных участков – как блох на барбоске… И плевать, что те немногие, кто уцелеет на этой этой войне, вернутся отличными солдатами, золотым запасом Красной Армии. Да и война вышла не такой, какой представлялась. Бойня… В больничной курилке он рассказывал, как выбирался к своим, словно речь шла о веселом приключении. Слушатели разве что не покатывались с хохоту. А он ночами плакал от досады и страха.

* * *

…Ворота были заперты – дворник Ахметка зимой закрывает их в шесть, а сейчас уже восемь. Судя по этому факту, в домовом распорядке за время отсутствия Спартака ничего не поменялось и соблюдается он неукоснительно. Через боковой проход Спартак ступил под арку. Остановился, достал из кармана шинели пачку «Пушки», надорвал, выбил папиросу, закурил…

От колонны (а их под аркой шесть, по три с каждой стороны, ему ли не знать, ежели постоянно в детстве бегали между колонн, играя в пятнашки), так вот, от колонны отлепилась тень, стремительно скользнула к Спартаку.

– Скидавай мешок, солдатик.

Невысокий, но крепкий тип, трудно сказать, какого возраста, голос с явно деланной хрипотцой, низко надвинутая на глаза ушанка с меховым козырьком.

– Живо давай, служба, а то пощекочу ребрышки…

Тип выпростал руку из кармана пальто, щелкнула пружина, и в тусклом масляном свете единственного под аркой фонаря блеснуло лезвие складного ножа.

– Эвона как тут у вас все по-серьезному, – покачал головой Спартак. – Ну, раз все серьезно, то придется откупаться…

Он сплюнул с губ папиросу, медленно потащил с плеча вещмешок.

Затем, резко шагнув вбок, с короткого быстрого замаха опустил туго набитый «сидор» на плечо гопстопника. Нож из руки выпал, звякнул, стукнувшись о колонну. А Спартак бросил вещмешок на заснеженный асфальт и, чтобы исключить неприятности, ногой отфутболил перо в наметенный дворником сугроб.

Гопстопник сидел, прислонившись к колонне, держался за ушибленное плечо и что-то шипел сквозь зубы – неразборчивое, но насквозь злобное. Ему было очень больно, потому как «солдатик» попал по плечу аккурат той частью мешка, где лежали консервы. Не случайно, разумеется, попал – туда и метил.

Спартак схватил этого «жентельмена удачи» за отворот пальто, поднял с асфальта, левой рукой сдвинул ему шапку на затылок. И преспокойно сказал:

– Твою морду я запомнил. Встречу еще раз в этом районе – убью. Усвоил? Э-э, земеля… По глазенкам вижу, что не усвоил. Выходит, не дошла пока моя наука до печенок…

И Спартак, отпустив пальто, всадил гопстопнику резкий полукрюк точнехонько в солнечное сплетение. Тот беззвучно задвигал ртом, ну вылитая рыба, и, вытаращив глаза, осел на асфальт.

Как те же финны. По окончании боя, если поле боя оставалось за ними, они подползали и добивали раненых красноармейцев не по врожденной злобности национального характера, а по хуторской привычке любое дело доводить до конца.

Спартак тоже не испытывал к этому приблатненному типу ни злобы, ни иных каких чувств, и праздник возвращения тот не испортил, потому что праздника, собственно, и не было. Просто дела надо доделывать. Добить удальца – это чересчур, перебор выйдет, а проучить так, чтобы забыл сюда дорогу навсегда, следовало всенепременно.

Спартак раскрытыми ладонями врезал гопстопнику по ушам, заставив заскулить…

– Так, все, цинк[11] ! Ша, босота! Ну-ка по углам! – раздался под аркой уже другой – знакомый – голос.

– Он же дурной, Марс! У него котелок набок! – жалобно пропыхтел гопстопник снизу, вывернув голову и глядя на приближающегося Марселя во франтоватом пальто и пышной бобровой шапке. А затем неудачливый горлохват, не дожидаясь дальнейшего развития событий, проворно подхватил с асфальта упавшую ушанку и бросился наутек в сторону улицы.

– Извини, Спартачок, – якобы виновато развел руки в стороны Марсель. – Шутка. Мы с корешем увидели, как ты сошел с рогатого, и решили проверить, насколько сильны бойцы в Красной…

Марселя скрючило в три погибели от короткого, почти без замаха, бокового в печень.

– Хороший удар, соседушка, – прошипел сквозь зубы Марсель, безуспешно пытаясь разогнуться. – Смачный. Рука быстрая, ой, йо-о… Прежде ты так не умел. Научишь?

– Научу. Прямо сейчас, – пообещал Спартак, вновь закидывая вещмешок за плечи. – Записываешься добровольцем в Красную Армию и делаешь, что прикажут…

– Все, я догнал, можешь не продолжать. А теперь ты прими от меня один маленький совет. – Марсель все еще не мог выпрямиться. Стоял, согнувшись, опираясь рукой о стену, переминался с ноги на ногу. – После того как вдарил, сразу отступай на пару шагов. А то я бы тебе запросто засадил пику в икру или в колено. Или кулаком по бейцалам… – Он наконец отдышался. – Ну, двинулись, что ли?

Они неторопливо вошли в заснеженный двор. Марсель, невысокий, широкоплечий, стриженный под «полубокс», с нагловатым огоньком в серых маленьких глазках, пер ровно и уверенно, вразвалочку. Издалека видно, кто таков. Жизненная цель соседа Спартака по коммуналке определилась еще в юности, и к ней Марсель стремился семимильными шагами.

Мела поземка, и было противно. Триумфального возвращения не получилось, равно как и не было напрочь никакого новогоднего настроения. Сволочь все-таки этот Марсель.

– А ты, я смотрю, арсенал подлых приемчиков тоже пополняешь, – мрачно усмехнулся Спартак.

– Ну так время-то идет, – Марсель поправил съехавшую на лоб шапку. – А насчет подлых – это ты зря. На войне тоже небось не думал, благородно – не благородно выйдет, а мочил, чтоб самого не замочили. Ты же с Финской причапал?

– Откуда знаешь? – Спартак снова достал пачку «Пушки».

– Два и два сложил. На, угостись, – Марсель на ходу слазил в карман пальто, достал и открыл золоченый портсигар. – «Герцеговина Флор». Такие курит сам отец народов.

– А мне свои нравятся, – сказал Спартак. – Кстати, тоже могу угостить. Не хочешь? Ну как хочешь. Тогда давай, шутник, выкладывай, что у нас во дворе нового?

– Нового хватает. Тебе вкратце или подробно?

– А как пожелаешь.

– А тебе с чего начинать – с общей политической ситуации или с какого-нибудь конкретного лица? – И добавил вроде бы бесстрастно: – Например, с Наташки Долининой.

Бесстрастный тон Спартаку категорически не понравился. Он остановился.

– А что у нас с Наташкой Долининой? – спросил он настороженно.

Марсель знал, как и весь двор, что у Спартака и Наташки из четвертого подъезда была любовь с седьмого класса. Юношески-романтическая, взаимная, трепетная и чистая. Продолжавшаяся вплоть до ухода Котляревского на финский фронт. А уж как убивалась Долинина во время проводов – о том до сих пор вспоминали.


11

Здесь: внимание! (блат.)

Марсель чиркнул спичкой, протянул огонек Спартаку и, не глядя на приятеля, ответил кратко:

– Замуж вышла.

Глава третья

Дом, родимый дом

…Они именно приятельствовали – никак нельзя было сказать, что дружили: в слишком уж разных плоскостях лежали их интересы, привязанности и увлечения. Спартак мечтал о небе, его почти ровесник Марсель (названный так вовсе не в честь французского города, имя его было приблизительной аббревиатурой имен Маркса, Энгельса и Ленина) мечтал о карьере вора. И не простого щипача, как его отец (профессии пусть и весьма почетной в определенных кругах), а вора знаменитого, уважаемого и представительного. Вора с заглавной буквы. Чтобы Марсель стало именем нарицательным. Как у Папанина. Не в том смысле, что полярник был вором, а в смысле, что был уважаемым… Ну, вы понимаете. Пока Марсель еще ни разу не сидел, но к тому шел уверенно и четко. Тем не менее границы коммунальной квартиры, общие кухня и прихожая вынуждали с малолетства общаться, разговаривать, жить бок о бок; в общем – мириться с существованием друг друга. Так они и выросли вместе.

– А ты не знал?

Котляревский помотал головой.

Странно, но новостью о замужестве Долининой Спартак не был ни огорошен, ни потрясен, ни выбит из колеи. На войне, знаете ли, очень быстро привыкаешь к потерям и учишься принимать удары судьбы. Но стало неприятно. Стало как-то пусто и горько внутри. Хотя в мыслях он и рассматривал подобный вариант.

Ах, Натка, Натка…

Возле подъезда Марсель остановился, протянул руку:

– Ну, давай, что ли. Еще увидимся.

– Домой не пойдешь?

Марсель вроде бы с сомнением оглядел пустой двор и очень странно посмотрел на Спартака:

– Да нет пока. Дела кой-какие имеются.

Спартак не стал уточнять – какие именно. Но взгляд Марселя ему не понравился.

Грязноватая лестница. Второй этаж. Обитая черным дерматином дверь с почтовым ящиком и наклеенными на нем вырезанными названиями газет. Спартак постоял перед дверью, прислушиваясь к жизни внутри, помедлил, держа палец над черной кнопкой: сами понимаете, как жильцы могут отреагировать на ночной звонок, особливо ежели все свои вроде как дома…

Н-да, триумфального возвращения не получилось.

Замок лязгнул изнутри, дверь распахнулась, на пороге возник пузатый плешивый коротышка с помойным ведром в руке. Увидел Котляревского, рыпнулся было назад, едва с плеч наброшенное пальтишко не слетело, потом пригляделся, узнал, вздохнул облегченно, дыхнув перегаром:

– Спартак, едрить-колотить! Че так людей-то пугаешь…

Дядя Леша. Тот самый трамвайный щипач, по стопам которого собрался идти его сынуля с экзотическим именем Марсель.

– Здрастье, дядь Леш.

– Ну и че, вернулся?

«А вот интересно, – некстати подумал Спартак, – почему после двух отсидок старику позволили обитать по месту жительства, а не выселили на сто первый?..» И развел руками:

– Вернулся вот.

– Молоток.

Особой радости в его голосе не ощущалось. Дядя Леша нерешительно обернулся на длинный темный коридор, потом синей от татуировок рукой почесал пук шерсти на груди под майкой и сказал:

– Ну, ты это… Давай заходи, что ли, че в дверях жмешься. Мать-то предупредил, что едешь?

– Не-а. Пусть ей сюрприз будет.

– А, ну да. Нехай будет, – как-то неопределенно ответил дядя Леша и поспешил протиснуться мимо Спартака. – А я вот, видишь, ведро решил вынести, на ночь глядя… Дверь только не захлопывай, я быстро – до мусорного бака и обратно.

И зашаркал ботами вниз по ступеням.

Спартак нахмурился. Отец Марселя всегда вроде бы неплохо к нему относился, а чего ж встречает, как нелюбимого соседа? С сыночком поцапался? Э-э, что-то поломалось в коммунальном королевстве…

Пожав плечами, он вошел в знакомо, домом пахнущую квартиру, шагнул к общей вешалке, расстегнул шинель…

И тут же, точно дело происходило на театральной сцене, распахнулась дверь слева, из приглушенно освещенной комнаты вылетела родная Спартакова сестра, повернулась и срывающимся шепотом бросила кому-то внутри:

– Господи, как же здесь душно, душно! Не понимаю: за что мне такая судьба – жить в тюрьме?! Почему мы не можем уехать, улететь отсюда? Вот ты. Ты ответь мне, Комсомолец, – последнее слово она произнесла в высшей степени пренебрежительно. – Неужели у тебя никогда не возникало желания убежать в какую-нибудь другую страну, где едят круассаны, где по утрам пахнет кофе и никто не спрашивает, как ты относишься к германскому вторжению в Польшу?!

Явление второе: те же и хозяин комнаты. На пороге вслед за Владой возник ничуть не изменившийся за время отсутствия Спартака тип по прозвищу Комсомолец. Он прислонился к дверному косяку и, хотя и кипел от ярости, но предельно спокойно, твердо, будто разговаривал с нервным ребенком, ответил:

– Нет, Влада. Никогда не хотелось ни убежать, ни уехать, ни улететь. Потому что эта страна, которую ты называешь тюрьмой, – мой дом, и я его люблю, и я тут живу…

– Гос-споди!

Зритель Спартак, в темноте коридора по-прежнему незамеченный, усмехнулся.

Да нет, ребята, все как всегда, ничего не меняется в неспешном многоактном квартирном спектакле…

Комсомолец был года на три старше Котляревского, уже вступил в партию (так что кличка несколько устарела), жил один – родители остались где-то под Сталинградом, – и служил каким-то там инструктором в Василеостровском райкоме комсомола. Причем не просто служил, а делал стремительную карьеру. Хотя удивляться тут нечему: биография – практически безупречная, возраст – самый что ни есть подходящий для молодого партработника, внешность – высоченный, где-то под метр восемьдесят восемь, голубоглазый, с русой челкой, непослушно падающей на глаза; в общем, типичный строитель коммунизма с плакатов. (Вот разве что руки малость подкачали: не руки, а форменные лопаты, с красными костяшками и толстыми пальцами; Комсомолец рук своих очень стеснялся и вечно не знал, куда их деть и куда спрятать. Хотя пролетарские ладошки именно так и должны выглядеть, не правда ли?)

А что являлось главным для партийной карьеры – так это то, что был он и Настоящим Коммунистом. Идейным. Убежденным. Причем не тем оголтело преданным делу Ленина – Сталина фанатиком, который с горящими глазами готов глотку порвать любому, кто усомнится в правильности курса – нет. Он был Коммунистом не только убежденным, но и весьма убедительным.

Язык у Комсомольца оказался подвешен как надо, мозги устроены правильно, да и с логикой тоже был полный порядок, так что в любом споре практически с любым оппонентом он деловито и последовательно разбивал противника наголову взвешенными аргументами, яркими примерами из истории и точными цитатами (отнюдь не из «Блокнота агитатора»), обращал в бегство, догонял и уничтожал.

Ну, вот простенький пример: заикается какой-нибудь правдолюбец насчет якобы ленинских слов о том, что «каждая прачка может управлять государством», а Комсомолец ему в ответ – бац! – заявляет: не прачка, между прочим, а кухарка, а потом – шарах! – точно процитирует вождя, который вовсе не о том высказывался[12], а потом, до кучи, – бух! – придавит фактиком: это, мол, еще классик Михаил Евграфович говаривал насчет того, что искусство управления государством сродни жарке яичницы… Что ж вы, товарищ правдолюбец, дорогой мой, источников не знаете, а ими оперируете?

И все, и спекся клиент…

Да что говорить, однажды, еще задолго до Финской, Комсомолец полчаса уговаривал Марселя вступить в комсомол. И ведь уговорил – не только не по годам ушлого, уже никому и ничему не верящего, надеющегося только на кастет (который у него был), шпалер (которого у него не было) и собственные силы хулигана, но и комиссию в райкоме! Причем сделал он это совершенно искренне, как искренен бывает миссионер, обращающий туземцев в христианскую веру.

(Другое дело, что магическая паутина слов, которыми Марселя опутал Комсомолец, развеялась очень быстро; вскорости Марсель перестал платить взносы, решив, что на фиг эта байда ему нужна, и утопил билет в Неве. Из комсомола его выперли. И Комсомолец полгода с ним не разговаривал. А вы просто запомните этот эпизод, потому как он еще сыграет некоторую роль в нашей истории.)

Короче, почти любому человеку Комсомолец мог доказать преимущества коммунистического строя перед любым другим строем…

Почти любому человеку – кроме одного-единственного.

– Как ты не видишь, что это не дом, это острог! – почти крикнула Влада. Прикрыла рот ладошкой и продолжала уже значительно тише: – Камера! Темница! Почему в своем доме мне не разрешено говорить, что хочу, и делать, что хочу? В тюрьмах наказывают за убеждения, если они отличаются от убеждений надсмотрщиков, в тюрьмах можно говорить и думать только тогда, когда разрешают! И это, по-твоему, – дом?!

– Просто это строящийся дом, Влада, – устало сказал Комсомолец. – Строящийся дворец! По углам еще кучи мусора, стены ободраны, стекол в окнах нет, дует, краской воняет, работяги какие-то в грязных одеждах шастают туда-сюда… А ведь еще есть начальник строительства, и прораб, и мастера, и проект есть, архитектурный план, по которому – и только по нему – ведется стройка… И если каждый работяга станет работать, как захочет его левая пятка, – давай, мол, здесь доски вместо кирпича положим, потому что дешевле будет, а тут, дескать, пусть эркер будет вместо арки: мне так больше нравится, а теперь вообще пора бы перерывчик на обед сделать и заодно устроить митинг о прибавке к зарплате, – то что произойдет с домом?.. А ведь есть еще и люди, которые категорически против того, чтобы дом был построен. И у этих людей есть свои люди среди строителей, и если всем дать волю, то… Дворец просто рухнет, Влада. Рухнет первый в истории дом для всех, потому что хватит уже войны дворцам, а мира – хижинам, пора сносить хижины и строить дворцы для всех и каждого… И кого обвинят в том, что дом рухнул? Начальника, прораба и мастеров. Потому что не обеспечили, не заставили, не смогли, не оправдали надежд… Но если все пойдет по плану, по проекту, то, когда ремонт окончится, Владочка, когда выметут всю грязь и высохнет краска – каким величественным Дворец засияет, а?!


12

«Советская власть обязана до такой степени поднять квалификацию и сознание простого человека, чтобы каждая кухарка при необходимости могла грамотно вмешиваться в дела государственного управления…» Похоже на «каждую кухарку, управляющую государством»? Вот то то.

– А если проектировщики ошиблись? – огрызнулась Влада, тряхнув гривой вороных волос.

Комсомолец помолчал, раздумывая.

– Да это, пожалуй, единственное, что меня пугает, – наконец кивнул он нехотя. – Тогда все напрасно. Тогда мы строим красивый замок из песка, который обязательно рухнет, как его ни укрепляй и как ни подгоняй строителей… Что ж, будущее покажет. И все равно моя совесть останется чиста: я просто возвожу свой этаж – и не халтурю. Потому что если каждый не будет халтурить… Ты не в курсе, но поверь мне: очень много бывших возвращается из эмиграции на Родину. Зная, что их здесь могут… ну сама понимаешь. И тем не менее возвращаются. Не все же они сумасшедшие! Значит, есть в этой стране притягательная сила, зарыт в ней какой-то магнит…

– И все ж таки ты пиит, Комсомолец, – не выдержал, подал голос из прихожей Котляревский, глядя на соседа с нескрываемым удивлением. И это человек, которого он не первый год знает!

(Дело в том, что пару лет назад Комсомолец как-то на кухне признался Спартаку: «Черт, нужно было мне учиться на поэта. Почему я наедине с самым дорогим мне человеком на свете говорю не о луне, соловьях и „посмотри, как прекрасна ночь, любимая“, а ругаюсь о политике и доказываю очевидные вещи?!»)

Угораздило же парня…

– Спартак! – чуть ли не в полный голос взвизгнула сестрица Влада, моментально забыв о своем визави, прыгнула вперед и повисла у Котляревского на шее…

Все как всегда. Мгновенная смена настроений. Только что чуть ли не до драки диспутировала о социальном строе – а теперь, видите ли, рада по уши и все горести забыла…

Да, не повезло Комсомольцу с дамой сердца. Он любил Владу давно, искренне, глубоко… но, увы, безответно. И, как подозревала вся коммуналка, исключительно по причине идеологических разногласий.

* * *

Влада была на два старше Спартака, на год младше Комсомольца и при этом – полной противоположностью последнему. Чуточку экзальтированная, малость рефлексирующая, где-то страдающая, эдакая барышня Серебряного века… Хотя таковой себя отнюдь не считала. А считала она себя девушкой современной и – более того – намного современнее соседей по квартире, поскольку мыслила, как ей казалось, иначе. Она неудачно и ненадолго сходила замуж за какого-то хлыща-импотента из когорты непечатающихся писателей, от него не забеременела, зато забеременела идеями, которые, мягко говоря, шли вразрез с генеральной линией. Владка люто ненавидела совет-ский строй, однако не столько из каких-то определенных политических убеждений, сколько из чувства противоречия и чтобы помучиться. Хотя – была отнюдь не дурой, университет закончила, умела смотреть на вещи объективно… по крайней мере, если это не касалось политических размолвок с Комсомольцем. Некогда она преподавала язык в школе (Спартак нахватался по верхам немецкого именно благодаря сестре), но из-за неуемной критики Союза была уволена и теперь с трудом устроилась няней в детский сад.

Спасибо, хоть не арестовали.

Спартак вздохнул.

Вот ведь – получилось так, что любит его сестру человек, обитавший с ней на одной квартирной площади, однако же придерживающийся диаметрально противоположных взглядов. И только это обстоятельство мешало им сойтись…

Так-то. Вот такой клубок отношений запутался в скромной жизни простой питерской коммуналки. Герр Фрейд спятил бы, а мистер Шекспир просто обязан был бы повеситься от зависти.

Перепуганная мать, Марианна Феликсовна, выглянула из комнаты на крик Влады аккурат в тот момент, когда сестрица отлипла от Спартака и его заключил в медвежьи объятия Комсомолец. «Ну хоть кто-то рад моему возвращению…» – подумал Спартак. Он повесил шинель на вешалку и в окружении радостно гомонящих мамы и сестры двинулся к себе.

На пороге снял сапоги и сунул ноги в домашние тапочки, извлеченные суетящейся мамой из шкафа. Наскоро ополоснул лицо – мыться потом, потом. И только сейчас понял: он дома. Фронт остался во вчерашнем дне.

Но на душе отчего-то все равно было маятно. Из-за Наташки, что ли?..

Мама, конечно, всплакнула. Мама, конечно, тут же бросилась на кухню разогревать ужин, а потом побежала сообщать сонным соседям радостную новость: сын вернулся с войны, целый, живой, почти не раненный!.. А вот по пути к кухне Марианна Феликсовна нарочито небрежным и оттого неестественным движением подхватила с кровати некую одежку – серую в крупную клетку – и сунула в шкаф.

– Слушай, пока тебя не было, я в твою комнату переехала, ничего? – быстро сказала Влада, тоже заметив движение матери, но при этом старательно глядя в сторону. И добавила невпопад: – Давай я сейчас вещи перенесу обратно, тебе же, наверное, отдохнуть надо…

И, пряча глаза, скользнула в дверь за буфетом.

Спартак вымученно улыбнулся в пустоту комнаты. Э, ребята, все ж таки не все ладно в родной коммуналочке…

Оставшись один, он огляделся, тщетно ища в душе должные появиться спокойствие и умиротворение. Ну хотя бы умиление, вызванное самим фактом возвращения. Ничего. И – ничего, ровным счетом ничего не изменилось за время его отсутствия. Будто и не уезжал на увеселительную зимнюю прогулку в Финляндию. Вот только мать осунулась, похудела…

Да еще вот елка появилась, стоит себе у окна. Ну да, завтра ж Новый год, подумать только. Сороковой. Круглая дата… Куценькая, конечно, елочка, зато игрушек много. Елка, надо же, как только мать ее дотащила… А в остальном – все, как обычно. Накрытый скатертью с кружевной каймой дубовый стол посередине большой комнаты (в самом деле большой; мама называла ее – точнее, большую ее часть – на старинный манер: «залой»), тяжелые стулья вокруг, псевдохрустальная люстра под потолком (горели только две лампочки из четырнадцати), книжный шкаф (толстые книги с позолоченными, но потрепанными корешками), слева – сервант с неизменными слониками (за сервантом – дверь в комнату Спартака), массивный платяной шкаф справа… Платяной шкаф разделял комнату на две неравные части: собственно залу и закуток Влады. Таким нехитрым манером две комнаты были превращены в три – когда родился Спартак. На семейном совете решили, что со временем, когда парень подрастет и если Владка замуж не выскочит и жилплощадь не сократят, вторая комната достанется ему. Так и случилось – подрос, не выскочила, не сократили. Так что теперь Спартак являлся обладателем форменного сокровища: отдельной, собственной, личной комнаты…

Владка наконец вышла из его комнаты, а там и мать появилась – с кастрюлей вареной картошки, достала квашеную капустку, огурцы, и Спартак вдруг понял, что проголодался. Даже не столько проголодался, сколько соскучился по нормальной, домашней пище… Однако первый кусок в горло не полез: мама, чуть поколебавшись, выставила на стол плюс ко всему и графинчик с водкой. Ополовиненный.

Ладно. Допустим.

Допустим, мама решила, что возмужавший сынуля, вернувшийся с фронта, от стопочки не откажется. Но вот вопрос номер один: как она узнала, что сын вернется именно сейчас? И – вопрос номер два: кто выпил половину графина? А ведь именно что выпил: не в привычках бывшей купеческой дочки Марианны Феликсовны Котляревской было переливать из бутылки в графин половину, а оставшуюся половину прятать на черный день.

Или мама в отсутствие Спартака начала прикладываться к водочке?

Спартак посмотрел на Марианну Феликсовну. Мать, конечно, смотрела на сына с обожанием, но в глубине взгляда таилось нечто такое… сомнение, что ли? Или растерянность? Он взглянул на Владу. Сестра угрюмо смотрела на скатерть.

Ну и бог с вами.

Он пожал плечами, набухал себе полную стопку, опрокинул в себя залихватски и взял вилку.

Напряжение несколько рассеялось. Потекли обычные застольные разговоры: как там дела на фронте, не обморозился ли, хорошо ли кормили, скоро ли война закончится, а в Ленинграде везде очереди, ничего не купить, даже продуктовые карточки на водку ввели, потому как война, и народ бросился затовариваться самым необходимым, эшелоны один за другим уходят в сторону финской границы…

О Наташке Долининой, что характерно, не было сказано ни слова.

…То ли водка подействовала, то ли просто отпускать начало – но очень быстро Спартака сморило. Причем так быстро, что даже мыться расхотелось напрочь, а хотелось раздеться, залезть под одеяло и… и вырубиться. Тупо вырубиться, без мыслей и снов. Ладно, чего там, в больнице мылся по два раза на дню, так что – завтра, все завтра.

Извинившись перед родней, Спартак поднялся, добрался до своей комнаты, с трудом стащил с себя гимнастерку и рухнул на кровать.

Вот ведь удивительно человеческий организм устроен! Только что готов был заснуть прямо за столом – а теперь сна ни в одном глазу, только безмерная усталость во всем теле.

Он слышал, как звенит за стеной убираемая посуда, как Владка о чем-то громко спросила мать, а та в ответ громко на нее шикнула – в смысле не шуми, ребенок умаялся, не понимаешь, что ли…

Спартак лежал на спине, закинув руки за голову, и в тусклом свете, льющемся с улицы сквозь неплотно задернутые занавески, бездумно разглядывал свою комнату. Мыслей не было вообще никаких. Комната казалась чужой и незнакомой. Модели аэропланов под потолком, над кроватью – книжная полка: преимущественно с фантастикой и преимущественно про космос… Давным-давно, лежа тут, он мечтал о небе – но не о голубом, которое видно и с земли, а о бездонном, беспросветно черном, с крупными немигающими звездами, похожими на осколки хрусталя на бархатном покрывале. (Правды ради стоит заметить, что на эти юношеские мечты иногда накладывались другие видения, с романтикой межпланетных путешествий имеющие весьма сомнительную связь. Например, виделась Спартаку на этом самом бархате Юлька Смирнова из параллельного – в прозрачной белой накидке, едва прикрывающей бедра; потом сестры Потаповы, вообще без какой-либо одежки… а там и Наташка Долинина не преминула влезть в череду чаровниц… Но это так, к слову.)

А теперь…

За время зимних прогулок по соседней Финляндии, после крови, смерти, ходящей рядом, и безнадеги, поселившейся в сердце… Нет, мечту о черном небе, полном далеких искорок-миров, Спартак не растерял, но… но сама мечта как-то поблекла, потеряла романтический ореол. Тяга к небу стала более приземленной, – если можно так выразиться.

Н-да, вот и вернулся гладиатор Спартак с арены. Не победителем вернулся, но и не в гробу. А где, позвольте спросить, цветы, овации, фанфары и толпы поклонниц? Нету. Никому не нужен он за пределами арены, вот в чем дело.

Погано было на душе.

Но незаметно для себя Спартак уснул. Без мыслей, без снов.

* * *

Семь утра. Зимний рассвет едва проклевывается над заснеженными крышами Васильевского острова. Морозно… нет – скорее зябко: к утру снег прекратился и ветер утих, хотя по-прежнему было где-то минус пятнадцать. Рабочий люд далеко внизу поспешает на работу, спросонья взрыкивают простуженные моторы автомобилей, раздраженно клаксонят водители общественного транспорта…

Спартак курил в открытое чердачное окно, кутаясь в шинель. Проснулся он на удивление рано, еще все спали, а ему отчего-то тесно и муторно стало в родной квартире, он неслышно оделся и полез на чердак. В голубятню. Туда, откуда в детстве он, Марсель и Комсомолец гоняли сизарей. (Уж не там ли, между прочим и кстати говоря, зародилась его любовь к небу?) Голубятня была пуста, дверца открыта, куда девались голуби – пес их знает. Может, разлетелись, может, переселились на зимнюю квартиру.

Зачем он сюда приперся? Детство – да какое там детство: юность! – осталась в снегах Финляндии, а зрелость почему-то не наступает. Уже не мальчишка, но еще и не взрослый мужик. Межвременье, черт его подери.

Он чуть отогнул халтурно приколоченную рейку у оконной рамы, посмотрел на сделанную перочинным ножиком надпись на чердачной доске: С. К. + Н. Д. = … и неумело вырезанное сердечко. Спартак и Наташка. Загадочная формула подвыцвела, затерлась. А ведь самолично орудовал ножом, минут двадцать старался, потому как нож был туповатый, а хотелось, чтобы инициалы эти остались здесь навсегда. Той ночью, с тридцать первого мая на первое июня, когда выпускной уже отгремел, а разъезжаться по дачам родители еще только собирались, той ночью, когда Натка впервые позволила ему… а точнее, сама проявила максимум инициативы, и кожа ее фосфоресцировала в чердачной темноте…

Спартак скривил губы в ухмылке. Любовь – мнимая величина.

– Я почему-то так и думала, что ты здесь. Как узнала, что вернулся…

Он отпустил дощечку, та звонко щелкнула по раме, и оглянулся. Почему-то ничуть не удивился.

Все такая же, совсем не изменилась. Длинные белокурые волосы, выбивающиеся из-под вязаной шапочки, бледная, чуть ли не прозрачная кожа, голубые глазищи-омуты, а губы – чуть припухлые, розовые, мягкие (он помнил) и шершавые, а угадывающаяся под пальтишком грудь… Господи, какая у нее грудь…

Стоит, прислонившись плечиком к косяку. И смело смотрит прямо в глаза Спартаку.

– Наташка…

– Только ничего не надо говорить, – быстро сказала она. От косяка отлипла, пересекла чердак, зачем-то выглянула в окно, стараясь держать дистанцию. Повернулась, по-прежнему не глядя ему в глаза.

– Натка…

«Черт, веду себя, как малолетка…»

– Злишься? – спросила она.

Спартак собрался с мыслями и как можно равнодушнее пожал плечами:

– Да с чего?

– Тебе никто не доложил?

– О чем?

– Думаешь, я поверю, что ты не знаешь?

– Я много знаю, а тебя интересует что-то конкретно?

– Ты дурак?

Совсем как в детской игре, где позволяется разговаривать только вопросительными предложениями.

И Спартак проиграл, сдался, вздохнул утвердительно:

– Дурак. Знаю. Доложили.

Она наконец посмотрела ему в глаза. Но лучше б не делала этого: глаза ее были холодные, пустые. И бледно-голубые, как зимнее небо. Она потупилась и сказала жестко:

– Это жизнь, Спартак. Я не могу ютиться в одной комнате с родителями. И у тебя мама и сестра… А Юр… а у моего мужа трехкомнатная квартира. Он хорошо зарабатывает. Он твердо стоит на ногах…

Она осеклась, а Спартак смотрел на нее и недоумевал. Он не мог разобраться в собственных ощущениях. Нет, он по-прежнему любил Наташку, хотел ее, знал, что с ней ему будет хорошо так, как ни с одной другой женщиной… Однако, по большому счету, трепет и нежность, желание защитить и оградить подругу жизни куда-то ушли.

Дрянь.

Предательница.

Война. Война изменила его, заставила повзрослеть раньше времени, вот в чем дело.

Она вдруг опять вскинула на него пронзительные глазищи, сказала просто:

– Твоя мама пригласила нас к вам на Новый год. Обоих. Ты… ты позволишь прийти?

– А у него что, места в квартире не хватает? – желчно спросил Спартак.

– Ты против?

И посмотрела исподлобья, смущенно, беззащитно… как обычно смотрела, если что-нибудь очень-очень хотела.

Опять «вопрос – вопрос». И опять Спартак проиграл, сдался:

– Да приходите, чего уж…

Ему и в самом деле захотелось посмотреть на того, кого предпочла Натка. Просто посмотреть. Мы ж ведь интеллигентные люди, морды квасить друг другу из-за бабы не будем…

– Спасибо.

«А про фронт не спрашивает, – холодно отметил Спартак. – Не интересуется, не ранен ли я…» И спросил с ехидцей, просто чтобы не молчать:

– И кто ж он таков? Полярник? Стахановец?.. Или, может, летчик?

– Нет, – отрезала она. – Я… я зря сюда пришла. Думала, что… В общем, прости.

Повернулась и вышла, не прощаясь. Застучали по лестнице каблучки. Спартак опять остался один.

И чего приходила?

Но ведь пришла же… Зачем-то.

Может, из-за этого мама такая напряженная – пригласила бывшую пассию сынули с мужем, а тут сынуля сам проявился? И, спрашивается, зачем Натке приходить на Новый год с законным мужем, ежели я приехал?

Нет, никогда нам женщину не понять.

Только одно он понял четко, вдруг осознал с пронзительной ясностью: на бойню под названием Финская операция, происходящую на Карельском перешейке, он больше не вернется. Пусть его считают дезертиром – плевать. Не вернется.

Глава четвертая

Грустный праздник – Новый Год

Кто мог знать, что все так получится…

Наступал новый, тысяча девятьсот сороковой год. По давно сложившейся традиции праздник всей коммуналкой вскладчину отмечали в комнатах Котляревских – как наиболее приспособленных для приема большого количества гостей. Хотя слово «большого» весьма относительно: помимо семейства Спартака присутствовали Комсомолец, Марсель с папой и мамой, старик Иннокентий из дальней, возле туалета, комнаты… И чета Долининых. Или как там они теперь зовутся…

Итого десять человек. Не так уж много.

Муж Долининой оказался не полярником, не стахановцем и не летчиком. Он оказался партийным работником. Не то инструктором, не то агитатором, пес их разберет в ихней иерархии. В двубортном полосатом костюме, с прилизанными волосами, ясноглазый, чисто выбритый, косящий то ли под певца Лемешева, то ли под какую-то заграничную кинозвезду.

Гнида. Да еще с трехкомнатной квартирой…

Поначалу Спартак, и без того склонный к юношескому самокопанию, думал, что резкая антипатия к герою Наткиного романа вызвана исключительно ревностью, но потом посмотрел на Марселя и Комсомольца – и понял, что парням хлыщ нравится ничуть не больше, чем ему самому.

Ну, Марсель – понятно, ему всегда претили любые проявления законопорядка и государственности. Однако Комсомолец, который, казалось бы, должен адекватно воспринимать товарища по борьбе, тоже смотрел на хлыща холодно и чуть брезгливо, задавал провокационные вопросы и снисходительно ухмылялся ответам.

Хлыщ не нравился никому.

Кроме Натки, наверное. Но хлыщу на это было наплевать. Он сидел рядом со Спартаком и всячески старался Спартаку приглянуться – то подливал в бокал, то заводил беседы о тяготах фронта, то восхвалял Натку…

Наташка, красная как рак, вяло ковыряла вилкой салат.

Звали его Юра. (Ну не дурацкое ли имя?)

Впрочем, Спартак морду бить ему по-прежнему не собирался. (Кто ж виноват, что в результате это случилось? Сам Юра и виноват.)

А началось все как обычно; все, как помнил Спартак по прошлым Новым годам, разве что значительно более скромно: во время Финской со снабжением в городе стало совсем худо. И тем не менее – поздравления, пожелания, тосты и смех. Старик Иннокентий из комнаты возле сортира захмелел первым и принялся наезжать на папашку Марселя:

– Я Юденича гонял, мать твою! Всю Мировую провоевал, потом всю Гражданскую! Имею право! Где ты был, где воевал, а?! А я Антанту вот этим кулаком глушил!

Папашка привычно и беззлобно отмахивался, подливая всем окружающим. Влада чуть хмельно кокетничала с Комсомольцем, Комсомолец краснел. В общем, все как всегда.

Вот только…

Вот только Марсель старательно на отца не смотрел, а отец его, в сером, в крупную клетку пиджаке, сидел рядом с Марианной Феликсовной и подливал всем из уже знакомого Спартаку графинчика, а жена его, мать Марселя, рано постаревшая, измученная бесконечными стирками, готовками и уборками, скромно жалась в дальнем углу стола, а Влада время от времени бросала на этого папашку изничтожающие взгляды…

А потом Спартак вспомнил некую одежку – серую и в крупную клетку, – которую мама быстро сунула в шкаф. И вспомнил ее замешательство при появлении сыночка, смущение Влады, недовольство папашки и смятение Марселя. И ополовиненный графинчик. И обратил внимание, что Марианна Феликсовна нет-нет да и прижмется, будто невзначай, худым плечиком к плечу Марселева отца.

М-да. Оказывается, все просто, как дважды два…

А с другой стороны, что, скажите на милость, тут нового и необычного? Мама хороша собой, еще не старая, образованная, следит за собой… в отличие от матушки Марселя. И к тому же одинокая. Так что – имеет место элементарное влечение полов. Причем взаимное, судя по всему.

Но отчего-то на душе стало вовсе уж паршиво.

Лишним он оказался в родном доме, кто бы мог подумать…

И Спартак жахнул полную стопку…

Потом как-то неожиданно он оказался рядом с Иннокентием. И старик вещал ему, брызжа слюной и крошками салата:

– Нынешние финские заправилы, паренек, они ж не дурнее нас с тобой, понимают, что к чему. Народ Антантой запугали, дескать, чуть что – французы с англичанами введут войска – и всех бунтарей к стенке. Финские верховоды давно предложили себя Антанте, а Антанта давай на радостях обхаживать финнов, как ту девку. Им же интересно подобраться к Советскому Союзу, в двух шагах – в двух шагах, так твою! – сосед в сердцах хлопнул себя по ляжке, – от нас встать! От Ленинграда! От важнейшего города! Нельзя допустить! Особенно англичане усердствуют. Ох, не люблю их. Интервенты. Вот помню, в Гражданскую…

Потом они курили на лестничной площадке – он, Марсель и Комсомолец. Курили молча, сосредоточенно, думая каждый о своем. Кажется, Марсель понял, что Спартак догадался насчет своей мамы и его папы, а Комсомолец просто видел, что между соседями возникла некая напряженность, и с разговорами не лез.

Потом выпили еще.

И еще.

Но праздник не удавался, сколько ни пей.

А потом это и произошло. Спартак вдруг оказался в собственной комнате, да еще и один на один с хлыщом Юрой. И этот самый Юра…

Постепенно Спартак понял, почему Натка явилась к ним на Новый год, да еще и мужа с собой притащила. А когда понял, было уже поздно что-то менять.

Юра был вежлив, разговорчив, обходителен, честен и убедителен. И поначалу это подкупало. Заставляло, понимаешь ли, слушать райкомовского хлыща.

Оказывается, когда Спартак вернулся с фронта, Натка с муженьком гостили у свекрови, каковая и рассказала о возвращении героя Финской войны. И он, Юра, тут же подумал, что неплохо бы организовать политинформацию для всех коммунистов района. Ну, скажем, на тему «Непобедимая мощь советской армии во время наступательных действий зимы тридцать девятого. Глазами очевидца». Явка обязательна. Каково, а? Вы учтите, Спартак Романович, я ничего лично против вас не имею, я знаю о ваших прошлых отношениях с Натальей Валерьевной, но что было – то было, и забыли, правильно?.. Ну так вы, Спартак, понимаете, к чему я клоню? Лекцию читать будете вы! Я, как узнал, тут же, уж прости, напросился к вам на праздник – хотел поговорить один на один. Понимаешь, какое это будет иметь идеологическое значение?! Фронтовик, с ранением, только что с передовой! Рассказывает о самоотверженности советских солдат! Да ты еще и проднабор за лекцию получишь, клянусь!

Как-то очень быстро Юра перешел на «ты». Но, к сожалению, Спартак пребывал в том состоянии опьянения, когда пока еще не тянет лобызаться с новообъявившимся, но уже закадычным другом и на полусогнутых бежать, выполняя любую его просьбу.

Поэтому Спартак вспомнил майора Чугровского, комбата, кровь на снегу и стоны раненых в морозном воздухе… Стиснул зубы и молча покачал головой.

К сожалению, и Юрий пребывал в том же состоянии – далеком от идей всеобщей любви и всепрощения. Юрий обиделся на то, что его великолепное предложение, способное принести Спартаку не только усиленное питание, но и весьма полезные связи в райкоме партии, не нашло должного отклика. Поэтому он нахмурился и совершил роковую ошибку: прищурился и практически открытым текстом предположил, что ранение товарища Котляревского – типичный самострел, а сам товарищ Котляревский – дезертир и предатель, испугавшийся вражеских белофиннов и потому сбежавший с фронта…

Позже Спартак спрашивал у себя: а поступил бы он так, как поступил, если б был чуть меньше (или же чуть больше) пьян? И всегда отвечал: разумеется, да.

В общем, партийный работник Юра головой открыл дверь в залу и той же головой, под визг перепуганных дам, вошел в соприкосновение с платяным шкафом.

Шкаф удар выдержал. Юра тряпичной куклой сполз на пол и закрыл глаза. На скуле его стремительно набухал пламенеющий фингал.

Спартак вышел следом, намереваясь продолжить, но Марсель, увидев его лицо, скорее инстинктивно, нежели руководствуясь доводами разума, выскочил из-за стола, прыгнул сзади и умело взял Спартака в захват. Его отец выматерился в полный голос. Комсомолец растерянно хлопал ресницами. А Натка закричала, некрасиво раззявя рот:

– Гад, ты не имел никакого права ревновать! Ты мне никто!

Спартак отшатнулся, будто это ему дали в морду.

А Наташка бросилась обнимать, приводить в чувство поверженного райкомовского героя.

В общем, некрасиво получилось.

Но наутро выяснилось, что все еще хуже.

Юра оказался не просто партработником и супругом Наташки Долининой. Он был сынком одного народного киноартиста, не только всенародного любимца и лауреата многочисленных премий, но и фаворитом Первого секретаря. А как известно, искусство зачастую сильнее и весомее любого партийного циркуляра. И папочка увечного Юры пригрозил дойти до Смольного, до Кремля, аж до Самого, ежели в кратчайшее время враг народа Котляревский не будет прилюдно четвертован на площади перед райкомом.

А если еще всплывет мутная история с отцом Спартака да с вольнодумной сестренкой…

Сам Спартак на эту тему особо не переживал. Сидел почти безвылазно в своей комнате и тупо ждал, когда за ним придут. Даже вещи собрал.

Приходить отчего-то не торопились.

Спас положение не кто иной, как Комсомолец.

Третьего января он кликнул Владу и, сияя, как начищенный сапог, без стука вошел в комнату к Спартаку.

Спартак, как патриций возлежа на своей кровати, поднял глаза от книжки и вопросительно посмотрел на незваных гостей. Сам, однако, не делая ни малейшей попытки встать.

– Скажи-ка, гладиатор фигов, почему ты с повинной не идешь? – с ходу поинтересовался Комсомолец.

– С повинной – это когда хотят повиниться, – угрюмо ответил Спартак и перевернул страницу. – А я себя виноватым не считаю.

– Это суд определит, виноват ты или нет…

– Только что-то они не торопятся меня судить.

Комсомолец махнул рукой и без приглашения уселся на стул.

– Я тут справки навел. Оказывается, этот актеришка, отец того придурка – вовсе даже не фаворит Первого. Он бывший фаворит. И теперь его звездочка медленно, но верно с киносклона катится к горизонту. Так что все его вопли в горкоме вызывают исключительно зубную боль, и реагировать на сигнал никто не торопится.

Спартак отложил книгу:

– И что? А у органов тоже зубы болят?

– Нет. У них – не болят, – честно ответил Комсомолец. – Но пока никто не спешит раздувать историю с избиением ответственного товарища – тем более еще неизвестно, кто виноват больше. Ну, выпили, ну, подрались из-за бабы, с кем не бывает… В конце концов, на дворе не тридцать седьмой.

– Ага, щас, – Спартак все ж таки принял сидячее положение. – Я дал в репу райкомовцу – а мне за это ничего? Так не бывает. Это ж политическое дело!

– Верно, – нехотя согласился сосед и покосился на Владу. – Тебя пока не арестовывают, потому что, видишь ли, у нашего друга Марселя есть дружки, а у тех дружков есть друзья в органах. Неофициально, конечно. И этим последним друзьям пока удается убеждать милицию тебя в кутузку не запирать.

– Это ты Марселя попросил помочь? – подала голос Влада.

– Ну я, ну и что… – потупился Комсомолец.

– В самом деле – ничего, – отмахнулся Спартак. – Спасибо, конечно, но… Долго это не протянется. Начальство милицейское со временем спохватится и спросит: «А почему враг народа Котляревский еще не сидит? А ну подать его сюда!» И никакие дружки не помогут.

– И зачем ты только в драку полез… – вздохнула Влада.

– Поэтому я и предлагаю тебе вот что, – азартно заявил сосед. – К нам в райком пришла разнарядка: подготовить рекомендации для нескольких человек по комсомольскому набору в летное училище.

– И?

– Военврача Шаталова знаешь?

Шаталов. Госпиталь, где Спартак отлеживался после ранения. Предложение пойти в летное…

Пронзительная надежда вдруг вспыхнула в его груди.

– Допустим, знаю? – осторожно, боясь спугнуть удачу, ответил он.

– Я тебе такую рекомендацию дал, – просиял Комсомолец. – И Шаталов рекомендовал. И все, кто нужно, подписали… Ну, по моей просьбе. Вместо того чтобы возвращаться на фронт, ты по заданию комсомола отправляешься в летное… Так что собирай шмотки – и шагом марш на медкомиссию… Ну что ты смотришь на меня? Ты же мечтал в облаках летать? Вот и валяй. Если пройдешь эскулапов – а после подписи Шаталова, считай, уже прошел, – то никакого дела на тебе не висит: летчики, знаешь, как сейчас нужны Родине!

Спартак молчал. Такого фортеля судьбы он не ожидал. А Комсомолец торжествующе посмотрел на обалдевшую Владу – чего только не сделаешь, чтобы произвести впечатление на любимую девушку…

Глава пятая

Голубые петлицы с красными «кубарями»

Сентябрь 1940 года

… – А я при том аэроклубе был, по причине кривоногости, плоскостопия и вообще малого роста, кем-то вроде юнги, – гордо рассказывал историю своей жизни Жорка Игошев, а Спартак лениво внимал. – Техник на побегушках. Ну там, знаешь, подай, принеси, закрути, куда пошел, тут инструменты еще не убраны… И ведь, главное дело, все с радостью подавал, приносил, закручивал и убирал. Очень уж мне в небо хотелось, сечешь? (Спартак кивнул: еще как сек.) Во. Каждые полгода заявление в летное училище подавал, но не брали: типа, в летчики не годишься, разве что в планерное училище можем направить. А на хрена мне эти этажерки безмоторные? Не, я хотел, чтоб планерный мотор был вместо сердца. И вот в этом новгородском осоавиахимовском аэроклубе и крутился. Уже своим стал на все сто, летуны меня знали и доверяли. И вот однажды… Елки, ты посмотри только!

Им навстречу плыла девушка… какая девушка – фемина! В коротком платьице, едва прикрывающем голые острые коленки (начало осени во Львове выдалось теплым, солнечным), с подрагивающей под легкой тканью грудкой, от взгляда на которую истомно ныло в груди.

Девчушка миновала друзей, даже не удостоив взглядом. А друзья проводили ее такими взглядами, что удивительно еще, как это летняя одежка на представительнице вожделенного пола не возгорелась.

– Гордая, – обиженно фыркнул Жорка, а Спартак глупо улыбнулся и вдохнул свежий воздух всей грудью. Хорошо быть лейтенантом!

Эта незамысловатая мысль сегодня не единожды приходила ему в голову. Именно так и приходила – с восклицательным знаком.

Ты молод, ты здоров, ты живешь в советской стране. И ты – военный летчик. Теперь уже можно всем твердо и уверенно говорить: «Я – военный летчик», – не беспокоясь, что расспросы выявят не полную правду этого утверждения и он вновь услышит обидное: «Ах, так ты еще курсант!»

Все, братцы-хлопцы, курсантство позади, позади изнурительные, но такие увлекательные тренировки, выпуск, распределение под родной Ленинград, а вот и первая в его жизни командировка… Берегись, девчата, летчик идет, расправив крылья.

А когда выходишь в город в увольнительную, так это ж вообще можно застрелиться от невыносимого счастья! Идешь в новенькой форме с летчицкими голубыми кантами, а все барышни в твою сторону стреляют глазками. Хотя следует признать, девушки здесь, на львовских улицах, стреляли глазками гораздо реже, чем, скажем, в городе Ворошиловграде, где находилась его родная Школа военных летчиков. А иногда взгляды откровенно обжигали ненавистью (и особенно обидно, что именно девичьи взгляды). Это, конечно, малость омрачало, но общего ликующего настроения не портило. «Наверное, так и должно быть, – успокаивал себя Спартак. – Издержки становления». Как верно сказал их училищный политрук Логачев, это что-то вроде юношеских прыщей, с возрастом проходит. Минует год, от силы два, и на Западной Украине и в Прибалтике отношение к советской власти непременно изменится. Когда исчезнет безработица, когда не будет голодных, когда каждый сможет бесплатно учиться на кого угодно, когда лечение станет для всех бесплатным, когда откроются бесплатные детские сады, когда будут построены новые заводы и фабрики, – тогда те, кто сейчас заблуждается, станут стыдиться себя сегодняшних. Ну, разумеется, буржуазные и мелкобуржуазные недобитки не в счет, эти вряд ли перестанут ненавидеть, слишком многое у них отняли…

Спартак ревниво покосился на однополчанина, с которым сошелся только во время этой львовской командировки. И в самом деле: кривоногий, низенький, с вывернутыми ступнями – однако ж у прекрасного пола пользующийся неизменным успехом, что есть подтвержденный и доказанный факт, Жорка считал себя в вопросах сближения с девчонками непревзойденным асом и утверждал, что в его арсенале имеется сто один верный метод знакомства с очаровательными созданиями. Сто не сто, но барышни так и вились вокруг него, так и вились. Парадокс! Среди сего джентльменского набора были методы весьма, так сказать, неординарные. Например, по уверениям Жорки, все женщины весьма чувствительны в вопросах, связанных с судьбой, предсказаниями, вообще со всем туманным и таинственным. Поэтому, если увидишь симпатичную девушку, а поблизости будет находиться уличный шарманщик, то подойди к ней и попроси купить для вас билетик, сопровождая просьбу, допустим, так: «Я по глазам вижу, что у вас рука счастливая». Попугай вытащит билет, а ты вручаешь девушке деньги, чтобы она купила билет для себя. Оба разворачиваете билетики и читаете. Все предсказания на свернутых трубкой листах настолько расплывчатые, что истолковать их можно как угодно. Вот и толкуешь девушкам примерно так: «Видите, сама судьба указывает, что мы предназначены друг для друга».

Короче, сегодня был их, Спартака и Жорки, последний день во Львове и первый – совершенно свободный. Свободный вплоть до завтрашних шестнадцати ноль-ноль. А в восемнадцать ноль-ноль – поезд до Ленинграда, а оттуда – на попутке в полк… И все, командировке конец.

Между прочим, вот вам еще одно преимущество лейтенантской молодости. Кого первым делом отправляют в командировки? Молодых и неженатых, конечно. Так, глядишь, везде и побываешь, куда раньше только собирался. Весь Союз можно посмотреть. Здорово!

Набродившись по Львову, они присели за столик уличного кафе. Заведение располагалось на краю какой-то старинной площади, точно напротив старинной часовни, и они с Жоркой от нечего делать (то есть когда в обозримой близости не проплывает легкой походкой стройненькая чаровница) разглядывали рельефы на ее стенах – святые, библейские сцены, львиные морды, горгульи. «А из круглого чердачного окна, обрамленного каменным венком, пулеметным огнем можно накрыть всю площадь», – отчего-то пришло на ум Спартаку.

Хотелось дернуть холодного пивка – вон как соблазнительно тянут за соседним столиком. Но на улице этим заниматься не стоило, патрулей по Львову разгуливает превеликое множество, у них сегодня уже трижды проверяли документы, кои, разумеется, находятся в полнейшем порядке. Посему они тихо-мирно потягивали газировку с сиропом.

– Симпатичный городишко, – сказал Жорка Игошев.

Спартак авторитетно кивнул и напомнил, закинув руки за голову:

– Ну и что там у тебя с аэроклубом?

– А, ну да, – спохватился Жорка. – Короче, однажды просят меня залить масло в ероплан под названием «Р-5». А я что? Не впервой. Беру ведро, беру воронку с капота ероплана, подкатываю бочку. Заливаю. Докладываю: мол, все в ажуре, не извольте беспокоиться. Молодец, говорят. А наутро… Прихожу в ангар, а там техник стоит, воронку мою, черную изнутри почему-то, нюхает и очень нехорошо глаза выпучивает. Ты, говорит, паршивец, что залил? Как что, говорю, масло, как приказывали! А он: ты, сволочь вредительская, откуда масло брал? И прямо-таки закипает, как чайник. Что значит – откуда, говорю, вон из той бочки. И очухиваюсь уже на полу ангара, в затылке трещит, круги перед глазами… Это он меня, оказывается, по черепу треснул в сердцах… Потому что я, оказывается, отработку залил.

Спартак усмехнулся. Ну да, залить отработанное масло в мотор – это сильно.

Жорка на его усмешку посмотрел косо – мол, не фиг ржать, ничего смешного я не говорю… а потом и сам растянул губы в ухмылке.

– Да и это еще не все, – продолжал он. – Очухался я, а вокруг уже инженер, механик, еще какие-то люди… Спрашивают хором: и куда ж, мил-человек, ты масло залил-то? Сюда вот, честно отвечаю, в желтую трубку. А мне опять – бац! – по затылку. Потому что желтый – это цвет бензосистемы.

Спартак уже откровенно хохотнул. За соседними столиками стали на них оглядываться.

– Ну и что?

– Ну и ничего. Мотор теперь дней пять перебирать придется. И ведут меня чуть ли не под конвоем к начальнику аэроклуба… А начальником у нас, надо сказать, был некто Кучин Илья Михайлович. А я, когда только в этот аэроклуб пришел, отыскал его брошюрку в библиотеке – что-то там про особенности парашютных прыжков в условиях ограниченной видимости. Прочитал – думаю, познакомлюсь с ним лично, так и блесну интеллектом. Но, вишь ты, до сих пор познакомиться не удавалось: где я – а где он… И надо же, приводят меня к нему под белы ручки: вот, дескать, вредитель и аглицкий шпион, машины портит только так, гаденыш, ставленник мирового империализьма. Кучин начинает наливаться багрянцем, а я ему так несмело: «А ведь мы знакомы, Илья Михалыч…» Он оторопевает: как так? А вот так, говорю, книгу вашу читал-перечитывал-зачитывался, очен-но мудрый и полезный для Советской страны труд получился. И вижу, товарищ Кучин прям расцветает. Тает прям на глазах и плывет. А ну-ка, говорит, расскажи мне про особенности парашютирования ночью, да в тумане, да с предельно низких высот. И я ему по полной, как по писаному: глава третья, раздел четвертый: то-то, так-то и эдак-то. И смотрю на него с обожанием. Прогнал, значит, он конвоиров моих, за стол усадил, расспрашивать начал. Хочешь, говорит, летчиком быть? Я ему: больше жизни хочу. А что, и вправду хотел… Ладно, грит, пособлю. И тут же при мне звонит в Ейск, в Школу морских летчиков: есть, мол, для тебя, Петр Семеныч, кандидатура весьма подходящая, слово красного командира, не подведет… Во. Так я, собственно, и попал в летуны…

Спартак уважительно покивал. Бывает и не такое.

Отчего-то самому вспомнилась медкомиссия, которую он проходил перед поступлением в курсанты.

Военврач Шаталов, конечно, помог своей рекомендацией – но завалить Спартака хмурые коновалы могли ничуть не хуже, чем ежели бы он пришел с улицы. И ведь заваливали! Вместе с ним в приемной медкомиссии толпились десятки парней – не в пример Спартаку мускулистее, подтянутее и, чего уж греха таить, симпатичнее. Совсем как на плакатах ОСОАВИАХИМ. И Спартак с тоской подумал, что ему ничего не светит рядом с этими покорителями небес. Однако один за другим красавцы отсеивались то у одного, то у другого врача и сходили с дистанции, а Котляревский пока шел ровно, без штрафных очков и сам тому факту поражался. У самого финиша, перед самой мандатной комиссией, ждало последнее айболитское испытание: кабинет психотехники, где ломались и не такие богатыри. Какие-то приборы с мигающими лампочками, темные комнаты с неожиданно вспыхивающими ослепительными фонарями, ручки, за которые надо было дергать, если на левом, скажем, экране появлялось изображение кошки, а на правом, допустим, – изображение яблока, но только в том случае, если не сработает звуковой зуммер, а красная лампочка, напротив, загорится…

Казалось бы, ничего сложного, но Спартак вышел из пыточной камеры мокрый как мышь, с учащенно бьющимся сердцем и полной уверенностью, что испытание он завалил.

Однако в медкарте появилась надпись: «Годен к полетам без ограничений», – и он не знал, кого благодарить – судьбу, удачу, собственный организм или военврача Шаталова…

– Пошли пройдемся, – предложил Жорка Игошев. – Скоро вечер, а я, например, проголодался. Остатка наших командировочных вполне хватит на ужин в ресторане. Осталось этот ресторан найти.

– Чего его искать! Пойдем в один из тех, мимо которых проходили.

– Не то. Надо бы найти какой-то ресторан в местном духе. Хочется чего-то особенного, чего у нас нет и быть не может. Эдакого, короче говоря. В общем, сам не знаю, чего именно.

– Это называется ясное виденье цели, – сказал Спартак. – Думаю, из тебя получится отличный командир звена. Ладно, пошли. Часок еще погуляем, а там видно будет…

Они встали из-за столика, вышли на брусчатку и двинулись через площадь, на которой было разрешено автомобильное движение, но автомобилей было настолько мало, что пешеходам они ничуть не мешали…

* * *

Ференц Дякун долгое время зарабатывал себе на жизнь перепродажей краденого рыжья. В теневых кругах Лемберга[13] он пользовался уважением, хорошую цену давал, золотишко несли ему охотно.

Пять лет ему пришлось просидеть в австрийской тюрьме. Потом он снова сел на два года, уже в польскую тюрьму. (Хотя тюрьма была на самом деле все той же, просто власть переменилась[14].)

По окончании последней отсидки Ференц, поддавшись на уговоры жены, завязал и на скопленные средства купил ресторанчик в Подзамче. И все бы хорошо, да вот случилась советская власть, отменившая частный капитал. Ференц Дякун, привыкший получать от судьбы по загривку и выпутываться из самых нелегких положений, нашел выход и на этот раз. Он вовремя и активно поддержал новую власть и, главное, добровольно отдал свое заведение государству, не дожидаясь, когда придут национализировать. И даже попал уже в новые газеты как пример хорошего и нового веяния.

Ференц Дякун рассчитал все правильно. Даже государственному заведению нужен управляющий. Кого-то же надо назначать! А поскольку на один только расчет Ференц никогда не полагался, то он еще и подсуетился немного, благо связей у Ференца Дякуна хватало и главным образом в тех кругах, что меньше других страдают от перемены власти. В результате он и стал директором своего же собственного ресторана. «Красным директором», так сказать…

Своим поступком Ференц не на шутку разозлил ОУН. Те в своих листовках объявили его предателем и пообещали сурово наказать. Но… не то что не наказали, а как бы вскоре и вовсе позабыли о существовании такого человека. Просто при всей своей непримиримости и поддержке из-за границы ОУН предпочитала с тайной, то есть с воровской властью Львова, не ссориться. А Ференц Дякун пользовался у той власти нешуточным уважением.

Сегодня в ресторане Ференца Дякуна, носившем внеполитическое название «Приют странников», принимали гостей из Советской России. Разумеется, принимали не в общем зале для обыкновенных посетителей, а в той части ресторана, куда попасть мог не всякий, а если и попал, то не факт, что выйдет оттуда живым. Эта скрытая не столько от глаз посетителей, сколько от глаз милиции часть ресторана располагалась в подвале, где, согласно предоставленному органам новой власти Ференцом Дякуном плану помещения, находился обширный винный погреб и ледник для продуктов.


13

Ламберг – название Львова (1772 1918), когда он входил в состав Австро Венгрии.


14

С 1918 по 1939 г. Львов находился в составе Польши.

Сам Ференц с женой, приготовив все для стола, отправились наверх, дабы не мешать гостям и не слышать их разговоров. Чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь, не правда ли?

Русских гостей было двое. Одного звали Колун, другого Марсель. Первый был битым, видавшим виды волком, второй был совсем молод.

(Советизация Львова и прочих мест, называемых Западной Украиной, то есть включение этой территории в налаженную советскую жизнь, проходила на всех уровнях, в том числе и на уровне блатном. Ворам, так сказать, советским приходилось находить общий язык и договариваться с польскими ворами, то есть с ворами новоприсоединенных территорий. Не всегда стороны понимали друг друга, поскольку у польских воров законы были несколько иные. Несколько мягче. Например, польскому вору разрешалось иметь дом и семью…)

Пустяковые проблемы сегодня уже решили. Остался всего один вопрос, главный, ради которого, собственно, и приехали во Львов Колун и Марсель.

– Вы, может, чего-то не догоняете, – говорил Колун, ковыряя вилкой домашнюю колбасу. – Но по-другому жить у нас не получится. Куда ваших, как ты их называешь, братьев сажать будут, а? В наши советские лагеря их посадят. Специально для врагов народа лагеря в Советском Союзе не строят. А лагеря кто держит? Воры держат. Мы то есть. – Колун ткнул себя в грудь тупым концом вилки. – Хотите, чтоб ваших братьев там не забижали до невозможности, так и не надо с нами ссориться.

– Мы живем в мире вот с ними, – представитель принимающей стороны подбородком показал на тот край стола, где сидели польские (в данном случае – львовские) воры во главе с вором Янеком. – Вас мы не знаем и сюда не звали. Все, кто приходит из Красной Жидовии, для нас враги. Не надо нас запугивать. Ни лагерей, ни смерти мы не боимся.

Представителей принимающей стороны тоже было двое: Кемень и Микола. С самого начала беседы оба сидели с каменными лицами. Разница была лишь в том, что Микола все время молчал, как немой, а Кемень говорил. Вряд ли Микола не понимал по-русски, иначе зачем такого посылать на толковище? Скорее просто не желал без большой нужды ботать по москальской мове. Оба были оуновцами, то есть принадлежали к Организации украинских националистов. Их уговорили прийти на встречу с ворами московскими воры польские. Повод для такого толковища назревал давно, собственно, с самого первого дня присоединения Западной Украины к СССР – или оккупации, как это называли всяческие борцы за самостийность. Воров, что московских, что польских, не шибко трогала политика. Раз власть поменялась, значит, надо приспосабливаться к новой власти. И очень нехорошо, когда между властью и ворами вмешивается некая третья сила, играющая по своим правилам и то и дело вставляющая палки в колеса.

Одни бесконечные облавы чего стоили. Совсем недавно, как раз во Львове, попал в облаву, устроенную на оуновцев, и по-идиотски загремел на нары знаменитый медвежатник Губа, который в тот момент позарез как нужен был людям именно на свободе. Много серьезных дел намечалось, и теперь эти дела срывались. (Кстати, в том же Львове из-за непрекращающихся вылазок националистов власти вынуждены были держать два дополнительных полка НКВД. А еще все эти недоразумения с националистическим подпольем, в первую очередь – с ОУН как с самой авторитетной и массовой организацией, очень мешали наладить контрабандные тропы в сопредельную Польшу.) Надо сказать, что благостная картина дружбы польских воров и оуновцев, нарисованная Кеменем, была в корне неверна. Польские воры сами попросили московских коллег помочь им отстроить новые отношения с опостылевшими оуновцами. Потому что прежде всего полякам никак не нравилось, что на их территории действует террористическое подполье. Ведь не дай бог проведут какой-нибудь серьезный теракт – житья после этого не станет никому.

Но беседа не складывалась. И вор Колун начинал злиться – возвращаться с неудачей ему никак не хотелось.

– Вот послушайте сюда, – попробовал он еще один заход. – Ты говоришь, что ничего не боишься и никто у вас ничего не боится. Ну, пусть так. А зачем вам надо, чтобы еще и мы начали с вами войну? Вот станем вас вырезать, и что тогда делать будете, где спрячетесь?

– Везде спрячемся! – разгорячился и Кемень. – В каждом доме нас укроют. Мы здесь у себя дома, люди здесь за нас. А вы для нас москали, и геть отсюда!

Кемень поднялся, Колун вскочил со своего места, непроизвольно сжимая вилку, как нож.

– Подождите, уважаемые, подождите, – попытался успокоить их Марсель. – Поссориться мы всегда успеем. Давайте не будем похожи на тех баранов, которые сталкиваются рогами на узкой дороге, не желая уступить. Может, начнем с того, что вместе выпьем горилки, слегка остынем? – Марсель взял полуторалитровую бутыль с хозяйской самодельной горилкой. – Мы поняли, что вас не запугаешь. Не прошло, как говорится. Теперь будем уступать друг другу дорогу, ведь как-то это можно сделать…

* * *

– Господа летчики!

Не сразу Спартак сообразил, что обращаются к ним. Уж больно несовместимы были эти слова: «господа» и «летчики».

Женщина вышла из темной ниши, заступила им дорогу. Чуть подальше электрические лампочки подсвечивали вывеску «Приют странников».

– Господа летчики, можно даме спичку?

– Ну зачем же спичку, можно кое-что и получше, – Жорка достал бензиновую зажигалку, поднес прикурить.

– Устали, наверное, от службы?

– Не без того, – хмыкнул Жорка.

– С хорошими девчатами желаете познакомиться? Мигом вас развеселят. Видите вывеску? Там много веселых девчат!

– Ах вот оно что! – понимающе протянул Жорка. Обернулся к Спартаку и подмигнул. – Это такие девчата, на которых много денег уходит, да?

– Тю, да там какие хошь девчата найдутся, и повеселее, и посерьезнее. Сумеешь за так понравиться, будет тебе и за так, – она наклонилась к Жорке, игриво толкнула плечом. – Я б такому гарному господину ни за что не отказала.

– Ну что, пошли? – повернувшись к Спартаку, прошептал Жорка.

– Это то, что ты искал весь вечер? Бордель?

– Слушай, у нас ведь такого нет! Где еще сходим?

– Да пошли, я чего, – пожал плечами Спартак. – Борделем летчика не напугаешь. К тому же заведение-то не подпольное, в конце концов…

В гардеробе было тихо и пусто, если не считать дремлющего за загородкой швейцара. Но едва они шагнули в коридор, как путь им преградил высоченный субъект.

– Здоровеньки булы, хлопчики, – он вроде бы улыбался и слова выговаривал ласково, но глазами сверлил, что твой бур, и в глазах тех было что угодно, но только не доброта и приветливость. – Вы покушать зашли или…

Эдакая значительная недоговоренность.

– Вообще-то, покушать, – сказал Спартак.

– А там уж поглядим, – добавил Жорка.

– Милостиво просимо, – после некоторой паузы сказал верзила, отступая в сторону.

Внутри было не так уж просторно, как предполагал Спартак, но и не тесно. Они вошли в зал, к ним тут же подскочил метрдотель при бабочке, проводил к свободному столику. Незамедлительно из-под земли вырос официант в белом переднике, поклонился, положил на стол перед каждым по прейскуранту в кожаном переплете и тут же отошел, дабы не мешать раздумьям. Над душой, как поступали его коллеги в большинстве советских ресторанов, не стоял.

– Мелкобуржуазные штучки, – сказал Жорка, водя пальцем по строчкам. – Улыбочки эти не от сердца, заискиванья эти. Не отучились еще лебезить перед мировой буржуазией. И эти свечечки! И эти мещанские бусы при входе!

– И на бордель ничуть не похоже, – сказал Спартак. – Во всяком случае, как его описывают писатели вроде того же Куприна. Как-то не вижу я оголтелого разврата.

– Более того, я тебе скажу совсем несоветскую вещь. – Жорка навалился на стол и перешел на страшный шепот: – Мне здесь нравится. Одно плохо – мы оставим здесь все наши комадировочные и, боюсь, толком не наедимся.

– В части наедимся от пуза. Первыми будем за добавками…

В воздухе был разлит полумрак, зал освещали лишь свечи на каждом столике и несколько электрических ламп под абажурами над небольшой сценой. На сцене стоял рояль, и пианист наигрывал что-то ненавязчивое, легкое, джазовое. Публика в ресторане была самая разная, большинство составляли пары, чуть меньшим числом – мужчины по двое и компаниями. Женских компаний было всего две, но обе многочисленные и… весьма молчаливые для дамских сборищ, да и столы у них почти пустые. Ясно. Девчата ждут, когда их пригласят к себе за стол посетители мужского пола. А с командировочными, даже если добавить все остальные деньги, думается, не очень-то наприглашаешься…

– Как бы невзначай посмотри налево, – опять наклонился к столу Игошев, – только не верти головой, как аэродромный прожектор. Какие колоритные дядечки, да?

Спартак, притворяясь, будто рассеянно озирает зал, повернулся в ту сторону. Да, дядечки и впрямь были колоритные. В вышитых сорочках под европейского покроя пиджаками, при холеных усах и бородах, главное – лбы у всех прямо-таки испещрены морщинами, а на всех без исключения лицах выражение причастности к великим тайнам бытия. Спартак вдруг припомнил портрет Тараса Шевченко в школьном кабинете литературы. Полное впечатление, что дядечки сошли как раз с таких портретов.

Эх, знали бы лейтенанты, кого им довелось лицезреть, по-другому бы реагировали! Прониклись бы, так сказать, исторической значимостью момента. А довелось им видеть самого Кост-Левицкого[15], нынешнего властителя умов западноукраинской интеллигенции. А «дядечки», что окружали его в данный момент, были не кто иные, как только что избранные тайным голосованием в здании Оперного театра представители львовской интеллигенции, которые должны отправиться в Москву – обсуждать, как им обещали, с самим товарищем Сталиным вопрос о предоставлении Галиции особого статуса. Завершение выборов и отмечали. И в то время как Спартак делал заказ официанту, за столом Кост-Левицкого пламенно говорил сорокалетний историк, автор незаконченного многотомного труда «История государства украинского». Он носил вышитую национальную сорочку с приколотым к ней значком с изображением Сталина. Что означало лояльность к власти и незабвение корней.

– …И Львов будет считаться столицей. Пусть столицей Галиции. Дело в статусе. Не может великий город Львов зваться просто городом, не заслужил он этого! Только имея статус столицы автономии, он сможет высоко нести знамя культуры, объединять умы, таланты, питать их, вдохновлять!

Властитель умов Кост-Левицкий с благосклонностью патриарха, чуть кивая, взирал с председательского кресла и с вершины своего возраста, отсчитывающего девятый десяток, на старания молодых. А молодые старались понравиться, быть замеченными, приближенными.

* * *

Жизнь – штука затейливая. Порой причудливо переплетаются линии судеб. Наверное, кто-то там наверху от души веселится, взбивая судьбы, как кости в стакане, и выбрасывая их на стол. Скажем, отменной шуткой судьбы можно признать тот факт, что в непосредственной близости друг от друга оказались Кост-Левицкий и люто ненавидевшие его оуновцы. Только жидов и коммунистов они ненавидели больше, чем вот таких вот сытых и лощеных предателей украинской нации. Собственно, от расправы Кост-Левицкого всегда спасал только его почтенный возраст. Но узнай Кемень и Микола, что в соседнем зале находится не кто иной, как… В общем, кто его знает, может, оуновцы и усмотрели бы в этом некий знак судьбы…

А сейчас Кемень и Микола внимательно слушали молодого московского вора по прозвищу Марсель.

– …Вот наши воровские законы начисто не совпадают с ментовскими законами. Но уживаемся ведь как-то. А особенно не любим, что мы, что менты, как раз тех, кто отступает от законов. Договорились же с вашими ворами, верно, Колун? Тоже было нелегко…

– Я понимаю, зачем вам нужна договоренность. Я не очень понимаю, зачем она нужна нам? – раздумчиво спросил Кемень.

– Наши возможности, – сказал Марсель. – Про зоны уже было сказано. Помимо того, у нас кругом тысячи глаз. На каждой улице глаза, на каждом вокзале, в каждом поезде – везде. Надо отыскать человека – пожалуйста. Надо вовремя разглядеть легавого – пожалуйста. Или, допустим, ваш схрон с оружием эти глаза углядят. Понятно, сами не тронут, а пойдет по цепочке, что с этим делать? А делать можно разное: себе прибрать, сдать властям от греха, а можно оставить все как есть. Все зависит от того, как люди заранее договорились. Или же они не договаривались ни о чем. Кроме того, каналы через границу. Мы можем мешать друг другу и тем самым помогать погранцам, а можем наоборот – помогать друг другу и жить спокойно…

Микола наклонился к Кеменю, прошептал в ухо:

– Толковый парень этот Марсель. Вот с ним можно иметь дело, если он достаточно влиятелен у своих. А второй мне не нравится…

* * *

На сцену вышла немолодая женщина, одетая в черное с блестками платье до пола. При ее появлении моментально умолкли звякавшие вилки и ножи, наступила тишина. Пианист сыграл музыкальное вступление, и женщина запела.

Как назывался этот музыкальный жанр, Спартак не знал, невеликий был в этом специалист. Может быть, джаз, только совсем не похожий на Утесовский или на тот, который любил насвистывать капитан Лазарев – первый учитель летного дела для Спартака в училище. Маленький, тщедушный, плешивый – но в воздухе он вытворял такое, что не только у курсантов, у бывших летчиков дух захватывало.

Спартак вспомнил первую свою встречу с капитаном. Их тогда, зеленых пацанов, едва обустроившихся в казарме Ворошиловградского летного училища, вызвали на поле, построили. Механик в промасленной робе подкатил к одиноко стоящему истребителю тележку, на которой лежал пузатый, с тремя красными полосками на верхнем торце баллон (сжатый воздух), установил на откидной опоре. Открыл лючок в передней части фюзеляжа, вставил в него шипящий змеей шланг от баллона, накрутил на переходник, проверил маховичок у горловины.


15

Политик, некогда входивший в состав правительства независимой Украинской республики, деятель культуры, имевший такое же влияние на умы западно украинской интеллигенции, как сейчас Солженицын на умы нынешней российской интеллигенции.

Капитан Лазарев (тогда Спартак понятия не имел, кто таков этот сморчок) с трудом полез в кабину – ступеньки были ему высоковаты. Среди курсантов послышались смешки. Потом другой механик провернул винт, мотор булькнул, закудахтал, взревел, и лопасти слились в полупрозрачный круг. Поднялся пыльный ветер, пилотки приходилось держать обеими руками, чтоб не сдуло. Тем временем Лазарев покачал элеронами, оперением киля. Показал большой палец. И, подталкиваемая двумя техниками, машина выкатилась на полосу, прошла метров восемь, некоторое время мотор гремел, набирая обороты, Лазарев отпустил тормоз, и самолет рванулся вперед.

Капитан развернулся над полем около далекого леса, вернулся – и ввел истребитель в первый вираж… И тут такое началось! Форменная феерия головокружительных фигур, выполняемых одна за другой и без всякой системы. Глаз не успевал следить за маневрами, производимыми на предельной скорости, что называется – со струями. Самолетик болтало в воздухе, как осенний лист, и невозможно было поверить, что этим хаотичным кружением управляет человек. То и дело казалось, что машина не выдержит перегрузок и либо развалится в воздухе, либо со всей дури долбанется о землю. Ничуть не бывало! В последний момент Лазарев укрощал машину и бросал ее в новую заковыристую фигуру…

Потом он посадил истребитель, вылез из кабины и снял реглан, оставшись в пропитанной потом гимнастерке.

И неожиданно подмигнул запанибратски Котляревскому – да-да, именно ему, хотя курсантов с открытыми ртами стояло вокруг множество:

– Ну что, боец, хочешь так летать?

Спартак лишь судорожно кивнул в ответ…

Готовили их, конечно, – как вспомнишь, так вздрогнешь. Тренажеры, матчасть, политзанятия, физподготовка. Изо дня в день. Прыжки с парашютом. Полеты в «спарке». Потом, когда допустили до самостоятельных вылетов, летали днем, летали ночью, поэскадрильно, звеньями, парами и поодиночке. Отрабатывали навигацию без наземных ориентиров – и это было хуже всего, потому как очень быстро привыкаешь ориентироваться по сети дорог, населенным пунктам и рельефу местности. Практиковали перехваты на предельной высоте и предельной дальности. Учили фигуры высшего пилотажа и правила воздушного боя.

Но ведь выучили, а?! И теперь Спартак мог бы, пожалуй, потягаться с Лазаревым…

Глава шестая

Троеборье

Спартак поискал, с чем можно сравнить мелодию, которую исполняла женщина на сцене, и нашел – с густым терпким вином, какое он пробовал однажды на восемнадцатилетии соседа по дому Борьки Корнилова. Вино привез в плетеном кувшине из Сухуми какой-то родственник матери. Вливалось несколько тяжеловато, но от него сразу же приятно кружилась голова. Как кружит сейчас голову голос певицы – густой и волнующий… как то вино.

Посетители ресторана парами поднимались из-за столиков, выходили на площадку перед сценой и танцевали, как показалось Спартаку, нечто среднее между вальсом и фокстротом.

– А вот это уже интересней, – Жорка Игошев утер губы салфеткой, отодвинулся от стола. – Вижу цель. Летчики, на взлет!

Игошев направился к столику, за которым сидел пышноусый мужчина с двумя спутницами – одну из них он как раз повел танцевать. Над второй склонился бравый советский летчик Жорка. А ведь пришлось Жорке ее еще поуговаривать! Под лейтенантским напором та, конечно, не устояла, но все же, все же… В Ворошиловграде, завидев подходящего к ней летчика, девушка сама бы сделала шаг навстречу.

Спартак с любопытством поглядывал на то, как Игошев танцует этот облегченный вариант фокстрота, вряд ли ему знакомый. А ведь и ничего, и получается. Знай наших!

Взгляд Спартака как-то сам собой перескочил с Игошева и его спутницы на спутницу того самого пышноусого мужчины. За столиком она сидела к Спартаку спиной, но даже со спины ею можно было любоваться. Что за прелесть эти волосы, волнами спадающие на плечи, сколь поразительно прямо держит спину, как ест и поднимает бокал, как наклоняется к собеседнику, как откидывает волосы, – все это она делает, словно находится на сцене и играет в пьесе благовоспитанную дворяночку, какую-нибудь княжну, только что окончившую институт благородных девиц. Но ведь она ничуть не играет, она совершенно естественна, и оттого, как говорят в этих краях, «глаз от нее отвести не можно». Завораживает взгляд сие зрелище. Наверное, все потому, подумал Спартак, что подобных изысканных манер (именно это слово пришло на ум) он у девушек никогда прежде не видел. (Фабричные работницы, колхозницы, дети пролетариев из коммуналок, откуда взяться манерам!) Сейчас же он узрел ее еще анфас, и в профиль, и в полный рост. И уже не смотрел ни на кого другого. Черт возьми, бывает же такая красота! Как жарко здесь…

Спартаку показалось, что она перехватила его взгляд, и он поспешно отвел глаза, уткнулся в тарелку с варениками. Негоже в откровенную пялиться, неудобно, он все ж таки не рядовой какой-нибудь, а младший летный комсостав. Советский военный летчик в первую очередь, а не страдающий от безделья буржуазный хлыщ. Еще только рот не хватало раззявить. Или игриво подмигивать.

Что бы он себе ни говорил, а не смог не поднять снова на нее взгляд. «Как же я уйду отсюда и больше никогда ее не увижу», – с тоской подумал Спартак.

Отбивать девушку у мужчины, с которым она пришла в ресторан, он не стал бы и у себя, чего уж говорить про Львов, – дурной тон, жлобство, советского командира недостойное. А в этом Львове еще и политика может примешаться. Ведь их с Игошевым специально инструктировали: с местным населением держаться предельно вежливо, на провокации не отвечать, самим не провоцировать, вы не у себя дома, вы на прифронтовой территории, и вести себя надо соответственно, бдительности не теряя ни на минуту, и все в таком роде…

Ну что-то же надо делать! Стоп, стоп. Игошев! Конечно! Пусть он поближе сойдется с ее подругой и все у нее выспросит, адрес возьмет, а там… там посмотрим. Главное – не потерять ее вовсе. Спартак воспрял духом.

* * *

Комсомолец стоял, прижимаясь к холодной каменной кладке жилого дома. Когда кто-то проходил мимо, он старательно изображал пьяного, который возится со своей ширинкой. Ночные прохожие бормотали что-то недоброе в его адрес и ускоряли шаг. Комсомолец ждал условного сигнала. И прождать его, может быть, придется всю ночь. Может, никакого сигнала так и не будет и утро он встретит у этой стенки. А может, прямо сейчас будет дан знак «отбой».

По-всякому бывает в их работе.

Единственное, что знал Комсомолец, – поступило сообщение от надежного оперативного источника, что в таком-то месте примерно с такого-то по такое время будут находиться лидеры львовского отделения ОУН. Их требовалось или взять, или уничтожить. Но лучше бы, конечно, живыми. А с мелкой сошкой, что будет поблизости, разрешено не церемониться. Трудовые будни…

Месяц назад его вызвали в кабинет Деева.

За окном – Литейный проспект. В кабинете – сизая завеса из папиросного дыма. На зеленом сукне стола – пепельница с горой окурков, стопки бланков, кипа газетных вырезок, вскрытые конверты с разломанными сургучными блямбами, исписанные листы бумаги. На одной стене – портрет Сталина, на другой – Дзержинского.

Напротив Комсомольца – комиссар госбезопасности второго ранга Деев. Его новый начальник.

– Хороший оперативный работник, – Деев в такт словам сжимал-разжимал кулак, – обязан уметь пить. Он должен быть способен при необходимости перепить того, кого разрабатывает. Если он не умеет пить, то лучше всего тогда… что?

– Разыгрывать непьющего, – так ответил Комсомолец на внезапный вопрос.

– Правильно. Соображаете. Теперь представьте. В камере сидит, ну допустим, англичанин. И в ком он скорее заподозрит подсадку: в англоговорящем или в том, кто ни бельмеса не знает по-английски, с кем ему приходится объясняться жестами?

– Во втором. Только…

– Так вот, – начальник дослушать счел лишним, – то же можно отнести к хохлу, который на дух не переносит русских. Вы слышали об ОУН?

– Так точно.

– Они нам очень досаждают сейчас на Западной Украине. Как могут, мешают становлению там советской власти. Нечего объяснять, какое стратегическое значение имеет для нас этот район. Он граничит с Германской Польшей. Немецкие шпионы, большинство из которых принадлежат к ОУН, туда просачиваются, как вода в дырявую лоханку. Обстановка там, прямо скажу, чрезвычайно сложная. На местное население опираться трудно. Местное население пока, откровенно скажу, не на нашей стороне. Есть, конечно, сознательные, актив, но мало их пока, мало… Вот почему я рекомендовал в эту группу именно вас.

Деев поднялся из-за стола, направился к окну.

Комсомолец знал, зачем его пригласил к себе Деев, это известно всем со вчерашнего вечера. В Москве создается сводный отряд из оперативных работников со всей страны для борьбы с украинскими националистами на Западной Украине. Значит, его собираются направить в этот отряд от ленинградского НКВД.

– Тут нужен не только хороший оперативник, но и политически грамотный человек, – говорил товарищ комиссар госбезопасности второго ранга, стоя лицом к окну и спиной к кабинету. – К тому же вы работали с людьми, сумеете, значит, объяснить, провести в массы. Как-нибудь так, – Деев крутанул пальцами, – не по шаблону объяснить, чтобы вышло доходчиво. Это там сейчас, может быть, важнее, чем изобличать и задерживать. Впрочем, и задержать вы при случае сможете, уже убедился. Словом, вы должны справиться. Но вы мне скажите, вы сами чувствуете в себе силы заниматься сейчас работой?

Деев обернулся.

Нет, Комсомолец и не думал отказываться. Наоборот, он был рад, что комиссар госбезопасности второго ранга выбрал для этой командировки именно его. Но почему-то, перед тем как сказать «да», он подумал: интересно, а что будет, если он откажется? Как в этом случае изменится его жизнь? Неужели не изменится?

Но он, конечно, согласился. И вот он, Львов…

* * *

Спартак вышел из зала не столько из-за того, что потянуло в заведение, которое хоть раз за вечер, а посещать приходится. Это уж так, попутно, заодно. А захотелось ему – стыдно кому признаться, потому и не станет признаваться, а то засмеют, – захотелось проверить, рассеются ли чары. «Может быть, виноват чертов полумрак вкупе с некоторой духотой и двумя бокалами сухого вина, – вот что пришло в голову. – Надо проветриться, а то не ровен час и вовсе голову потеряю».

Высоченный субъект словно из воздуха соткался, не было его – и вот он рядом. И пошлепал сзади по коридору. И было совершенно очевидно, что не отстанет. Доведет до заведения и отведет обратно. А Спартак не собирался сразу возвращаться к столу. Ему хотелось выйти на улицу, перекурить на свежем воздухе, поглядеть на ночной Львов. И как-то не очень его радовало иметь эту долговязую тень за спиной. «Нарочно ведь издевается над советским летчиком, хочет хоть нервы немного подергать, если ничего другого нельзя», – со злостью подумал Спартак.

Ага, так и есть! Спартак потянул на себя стеклянную дверь, разрисованную синими и желтыми цветами и украшенную силуэтом головы в цилиндре (для жентельменов, значит), а его конвоир опустился, или, вернее сказать, провалился в массивное кожаное кресло. И было очевидно, что в нем и станет дожидаться «господина летчика».

Спартака вдруг охватило мальчишеское озорство. «Ах так! Хочешь сказать, что я, дворовый пацан, не сделаю тебя? Врешь, дылда!» Внутри туалет напоминал скорее апартаменты дворца: пол под мрамор, на стенах плафоны в виде головок тюльпанов, дверцы кабинок из обожженного дерева, чистота повсюду прямо-таки медицинская. Окно закрывает портьера красного бархата, просто театральный занавес какой-то. Погоди-ка, погоди… А ну-ка! Спартак откинул портьеру. Закрашенное краской, достаточно большое окно закрыто на шпингалет. Этот шпингалет Спартак легко отодвинул, распахнул окно, выглянул наружу.

Ага, внизу двор, до его булыжников метра два с половиной, не высота для летчика истребительной авиации. Спартак улыбнулся, представив себе обалдение этого дылды в кресле, когда он появится пред его очами совсем с другой стороны. Поймешь тогда, верста западноукраинская, что летчики – это тебе не бабочки, которых сачком можно накрыть. Ну да, мальчишество чистой воды, никто не спорит. Ну и что?

Хоп. Он приземлился на полусогнутые ноги. Огляделся. Во дворе было темновато, фонари здесь не висели, лишь из окон струился свет. Ну, любоваться красотами двора он не собирается. Пройдет сейчас подворотней, выйдет на улицу и вновь зайдет с парадного входа… Выйти, однако, не получилось.

Спартак обогнул дворик по периметру (дворик небольшой, правда, хламу много всякого валяется) и не увидел ни арку подворотни, ни дверь, через которую можно выбраться наружу. И, что называется, обалдел. С таким он встречался впервые. Хитрый львовский дворик, небось заложенный еще при каком-нибудь предревнейшем короле. И как же отсюда выходят? Может быть, конечно, они сюда и не входят вовсе…

Ага, вот она, эта дверца, низенькая, окованная тронутыми ржавчиной железными полосами. Дверца обнаружилась вовсе не там, где предполагал ее найти Спартак, находилась она на стороне, противоположной уличной. И куда она ведет? А какая разница! В дом куда-то, а там разберемся.

Спартак потянул за кольцо, толкнул, подергал – ни с места. Объяснение сему феномену могло быть только одно: заперта изнутри. Допрыгался, раскудрить твою, дошутился!

И что теперь делать? Что, что… Только одно остается – обратно в окно. Спартак еще раз осмотрелся. До туалетного окна высоковато, есть окошко и пониже. Совершенно темное. С одной стороны, это обнадеживает – никто не развизжится истошно, когда в комнату впрыгнет советский летчик, с другой – наводит на мысль, что и эта комната может оказаться запертой. Ладно, решил Спартак, пробуем этот вариант, а не получится, будем думать, как дотянуться до окна туалетного.

Тут все было просто. Спартак подкатил под окно приземистый бочонок, встал на него, дотянулся, потрогал раму – отходит! – открыл, подтянулся и забрался внутрь.

Если во дворе царил полумрак, то здесь – мрак кромешный. Спартак некоторое время решил посидеть на подоконнике, не опуская ноги на пол. Давал глазам привыкнуть к свету. Пахло то ли клопами, то ли пылью, то ли тем и другим. В общем, отвратно пахло…

Спартак вдруг чуть не расхохотался в полный голос. Нет, ну надо же быть таким бестолковым! Впору стукнуть себя по лбу. Стучать, однако, он не стал, а сунул руку в карман брюк и достал спички.

Увы, никаких роковых тайн старинного дома спичечный огонь не высветил. Никаких скелетов в цепях, полурассыпавшихся сундуков с пиастрами. На худой конец – склад современных контрабандистов? Увы, и не склад. А – кладовка. Пошлая кладовка с метлами, швабрами, тряпками и хозяйственным мылом. «Нет худа без добра, – подумал Спартак. – Зато уж ее точно не запирают, как секретное хранилище».

Ага, так и есть. Дверь легко отворилась. Выходит она на какую-то невероятно узкую винтовую лестницу…

Та-ак, это еще что?!

Спартак вдруг услышал, как где-то разлетелось стекло, и вслед за тем раздался отчаянный женский визг. Обрушилось что-то невероятно тяжелое – аж пол задрожал. А потом примерно со стороны входа в ресторан проникла пронзительная и длинная трель свистка. А это? Где-то внизу громогласно застучали… ну да, похоже на опрокидываемые стулья, со звоном разбилось что-то стеклянное, потом что-то тяжко заскрипело.

И как быть? Отсиживаться в чулане с метлами? А вдруг Жорке нужна помощь? Спартак решительно шагнул на лестницу. Вниз или вверх, гадать нечего. Внизу наверняка какие-нибудь продуктовые подвалы, а выход в коридор, из которого попадаешь в зал, должен быть наверху. И Спартак побежал наверх. Ну точно, еще одна дверца, изнутри запертая на щеколду. Спартак эту щеколду – легко ходит, смазанная – отодвинул, дернул дверь и…

Нос к носу столкнулся с давешней незнакомкой. С которой так хотел сойтись поближе.

* * *

Под потолком нервно замигала лампочка.

– Что это? – недоуменно вскинулся Колун.

– Шухер это, – грузно поднялся со своего места польский вор Янек. – Менты. И не просто менты, – он вслушался в доносящийся сверху грохот и топот, – а облава.

– Кто сдал? – свистящим шепотом произнес Колун, обводя людей за столом помутневшим от ярости взглядом.

– Тихо! – прошипел Янек. – После будем разбираться, кто и по чью душу. Сам порву ту гниду… – Он поднял свои огромные руки. – Сейчас уходить надо. Разбегаемся, пока хозяин будет убалтывать и отводить. Все, сбрызнули!

Над головой усиливался грохот. Слышно было, как что-то шумно сдвигают.

– Не сюда, – остановил Кемень дернувшегося было к дверному проему Колуна, где скрылись уже другие участники сходки.

Он подошел к вмурованной в стену деревянной бочке, потянул за кран. Бочка оказалась дверью, ведущей в обыкновенный, ну разве очень узкий, коридор.

Коридор этот, вопреки радужным ожиданиям Марселя, не вывел на улицу, в какой-нибудь тихий, темный, находящийся за чертой облавы переулок. Коридор вывел всего лишь на лестницу…

– Стоять!!! – заорали над самым ухом.

Вдребезги разлетелось витражное стрельчатое окно, и сверху спрыгнул черный силуэт.

– Атас! – заорал Колун, сбрасывая с плеч навалившегося на него человека в пиджаке. Потом он схватил напавшего, чего-то крича, подтащил к окну и вместе с ним выбросился вниз.

Янек, громко топоча, понесся вниз по лестнице; Марсель за ним. Сзади, совсем близко, азартно бухала сапогами погоня, ожидаемо орали про «стой-стрелять-буду». Чья-то рука вцепилась в рубашку, Марсель развернулся и наугад врезал легавому (а кому ж еще!) носком штиблета куда-то в область паха, а правой рукой отвесил полновесный удар под ложечку. Легавый, взвыв и схватившись за причинное место, закрутился на месте, кулем осел на пол. Но Марсель его страданиями не наслаждался, он бежал вниз…

Добежал до подножия лестницы. Отсюда можно налево, а можно направо. Слева – видимо, как раз где-то там, куда умчался Янек, – шарахнул выстрел. Ч-черт, вот обложили! Марсель повернул направо.

Ага, какое-то хозпомещение с гвоздями, молотками, скобами и прочей дрянью, освещенное тусклой угольной лампой. А вот и низенькая дверца, которая – чутье подсказывает – обязана вывести на улицу.

Марсель откинул массивный металлический крючок, открыл дверь. Вроде сзади какое-то легкое шуршание, похожее на крысиное шебурш…

– Не дергайся.

В спину ему уткнулся ствол.

– Медленно руки за голову и повернись.

Стоящий сзади отступил на безопасное расстояние. Понимая, что сейчас не он банкует, Марсель выполнил приказ: завел руки за голову и медленно повернулся.

– Ты?! – одновременно воскликнули оба…

* * *

Она смотрела на него своими чудесными глазами. А вдали, за ее спиной, раздавались крики:

– Стоять! Милиция! Куда?!

И по-прежнему надрывался свисток.

Милицейская облава. Теперь уже никаких сомнений. Спартак знал, что во Львове подобное не редкость. Нет, ну надо было так влипнуть, а!

Девушка торопливо оглянулась.

– Ну что же вы, решайтесь на что-нибудь, так и будете стоять столбом? Пропустите меня, схватите меня, делайте же что-нибудь! Мужчина вы или нет?

У нее был такой милый польский акцент и такое обворожительное польское «л»…

Спартак решился. Втянул незнакомку внутрь. Захлопнул дверь и вновь задвинул щеколду. Провел ее своим прежним путем по узенькой темной лестнице, остановился у двери кладовой.

– Я не знаю, что там вниз по лестнице, – сказал он, чувствуя, как у него краснеют щеки, и подумал вдруг: «А ведь не мальчик уже», – здесь я побывал… случайно. Отсюда можно выбраться во двор, я там бочку подвинул, и переждать. Это же облава?

– Вы очень догадливый молодой человек, – сказала она, хмуря брови. – Показывайте, где ваша бочка!

Конечно, лазать через окна в платье и в туфлях на каблуке не слишком удобно, но управились и с этим. «А девочка, похоже, ко всему прочему, весьма и весьма спортивная…»

Чуть раньше, кружа по дворику, он приметил ржавый фрагмент то ли ограды, то ли ворот. Поднял, приставил к стене. Получилось нечто вроде навеса. Поставил под навес два ящика – их тут валялось в избытке, – получилось вроде даже и уютно. Оставив девушку внутри, Спартак осмотрел свое творение снаружи. Кое-что не устроило, и он нанес последний штрих – набросал поверх ржавые прутья и прочий хлам типа досок и тряпья. Работой остался доволен – если не заглядывать под ограду, в жизни не разберешь, что за ней кто-то есть.

– Это называется искусство маскировки. Между прочим, наиважнейшее для летчика умение, – сказал он, присаживаясь рядом с барышней на ящике. – А может быть, не стоило убегать от доблестной милиции?

– А вас никто и не заставлял, – буркнула она.

– А вас заставили?

– Не ваше дело.

Вот те на! Спартак даже обиделся. Он ее спасает, понимаешь, а она грубит!

– А как там мой товарищ? – Спартак вдруг вспомнил о Жорке и испытал прилив стыда. Мало того, что товарища бросил, так еще и забыл о нем… и обо всем забыл, стоило только рядом оказаться смазливой красотке.

– Товарищ ваш за столом остался, сидит спокойно, – сказала она.

– А ваш… товарищ, он куда делся?

Было темно, друг друга не видно, белые пятна какие-то проступают вместо лиц, однако Спартаку показалось, что его случайная подруга улыбнулась.

– Тоже за столом сидит. Он хороший перед вашей властью.

– А вы, получается, плохая перед властью?

Спартак услышал, как она сердито засопела.

– Ненавижу вашу милицию, – быстро и зло проговорила пани. – И власть вашу ненавижу.

«Не о том чего-то, – понял Спартак. – О чем-то не о том мы говорим. И не так говорим… А ведь меня неприятно задела эта ее ненависть».

– Почему вы ненавидите советскую власть? – сам собой вырвался вопрос. Задав его, Спартак уже ругал себя последними словами.

– Как можно любить оккупантов!

Все, надо срочно выкручиваться из политдиспута.

– Простите, а как вас зовут? – он решительно повернул разговор. – Мое имя Спартак.

Довольно долго никакого ответа он не получал. Наверное, незнакомка раздумывала, можно ли называть оккупанту свое имя. Или лучше назвать чужое? Или вообще гордо молчать?

– Беата, – наконец ответила она.

– Красивое имя, – сказал Спартак, тут же подумав, что Беата примет эти слова за пошлый комплимент. А он и в самом деле сказал лишь то, что пришло на ум. И задал самый животрепещущий вопрос: – А ваш товарищ… он вам кто?

Вот сейчас она точно рассмеялась.

– Не муж, не муж. Просто… хороший знакомый. Мне не с кем было идти потанцевать, а я хотела потанцевать. Я его попросила отвести меня. Не можно девушке ходить одной в рестораны.

– А почему же вы все-таки бежали от милиции?

– Документы не в порядке. Меня бы задержали, отвезли бы на выяснение. А мне очень не хочется ехать в вашу милицию и сидеть за решеткой со всяким отребьем. В вашей милиции…

– Тихо, – шикнул Спартак, в темноте нащупал ее руку и крепко сжал…

* * *

– Роман Дюма какой-то, – хмыкнул Марсель, медленно-медленно выводя руки из-за головы и опуская.

– Тогда уж Гюго, «Девяносто третий год», – отстраненно проговорил Комсомолец, продолжая держать Марселя на мушке.

– Да? Хорошо! – дурашливо воскликнул Марсель. – Еще лучше! А ты, значит, в засаде сидишь, пути возможного отступления стережешь, я ничего не напутал?

– А ты, значит, уже вовсю бегаешь от органов правопорядка?

– Где ты видел, чтобы я бегал от органов?

Комсомолец тяжело вздохнул.

– Дверь уже открыл, теперь давай выходи во дворик, на свежий воздух.

– Ну давай на свежий. Как скажешь, гражданин начальник.

Они вышли в дворик-колодец, очень тесный, заваленный всяким хламом. «Какого барахла тут только нет, – мельком отметил Комсомолец, – вон, даже воротная створка валяется, как только ее сюда затащили?»

– Три шага до бочки, сел на нее и сиди, не шути.

– У тебя пушка, куда мне шутить. – Марсель сел на бочку. – Закурить можно, начальник?

– Ты что, связался с этой националистической мразью? – спросил Комсомолец.

– О чем ты?

– Дурака не валяй, ладно? Мы сейчас пока говорим как соседи.

– А дальше что бум делать, сосед? – Марсель закурил. – Когда поговорим…

– Там видно будет, – Комсомолец опустился на автомобильную шину, положил руку с револьвером на колено.

– Не, правда, такого просто быть не может, – всплеснул руками Марсель. – Еще не хватало Спартаку здесь оказаться для полного Дюмы!

– Ты не ответил на мой вопрос об ОУН.

– Слушай, сосед, если ты на мне хочешь новые ромбики в петлички заработать, привести к своим не просто задержанного, а во всем сознавшегося и раскаявшегося преступника, то не трать время, – Марсель перестал дурачиться, заговорил серьезно. – Ты лучше других знаешь, что я свой путь выбрал. Хороший он или плохой, поговорим лет эдак через …дцать. Но я выбрал, понимаешь, и переигрывать не стану. Поэтому не трать время на пустые разговоры. Что перекурить на воле разрешил, за то мерси, а теперь веди, сдавай меня под опись.

– Я тебя не пытаюсь расколоть, сосед, – Комсомолец тоже был серьезен. – Мне, лично мне нужно это знать. И дальше меня не пойдет, даю слово. Ты тоже меня знаешь и мое слово знаешь.

– Знаю, – раздумчиво проговорил Марсель, внимательно глядя на собеседника. – Раз так тебе это нужно знать… Большой тайны тут нет. С ОУН я связан не больше, чем с тобой. Даже меньше. Просто мы пытались договориться и не оттаптывать друг другу ноги. И уже почти договорились, да вы помешали. Доволен, сосед?

– Доволен, доволен…

* * *

Только сейчас Спартак обратил внимание, что Беата пытается высвободить руку из его ладони, которую он сжимал чересчур сильно. Да, на некоторое время он потерял над собой контроль. И это если не простительно, то объяснимо. (Но девочка-то какая молодчина! Не пикнет, не вякнет, не шикнет! Понимает, что любой мало-мальский звук сразу привлечет внимание.)

«Невозможно, немыслимо, такого не бывает!» – вот что назойливо вертелось у Спартака в голове. И мучительные гамлетовские сомнения: выйти к ним или не выйти? Если б не Беата – вышел бы, не раздумывая. А так – продолжал слушать разговор соседей по коммуналке, вдруг вошедших на тупиковый и заброшенный задний дворик полупритона-полуресторана в городе Львове. Немыслимый бред, фантастическое совпадение. Ну Марсель – ладно, куда только не закинет воровская фортуна… Но Комсомолец?! Мама в последнем письме вроде упоминала что-то насчет того, что правильный сосед ушел из райкома комсомола и теперь подвизается на ниве НКВД… однако встретить обоих в не до конца советском Львове?! Не бывает такого…

Вдруг Спартак вспомнил где-то вычитанную мысль. Точно процитировать не мог, но смысл пассажа заключался в следующем: есть некий предел, выходя за который вещь превращается в свою противоположность. А с позиций сегодняшней ночи можно сказать так: случайность бесспорно перешла некий предел, а противоположность случайности – закономерность. Выходит, их львовская встреча закономерна и содержит в себе какой-то смысл, до поры неясный.

«Так и до метафизики докатишься, летчик, надо срочно тормозить…»

* * *

– Доволен, – еще раз повторил Комсомолец. – Раз ты не имеешь к ОУН прямого и непосредственного отношения, то давай расходиться. Пошли, я тебя выведу за облаву. И катись на все четыре.

– Ты это серьезно? – опешил Марсель.

– Серьезнее некуда. Не рассиживайся, некогда.

– А как же ментовский долг, не говоря уж про должностное преступление?

– Не твоя забота.

– Нет, правда, скажи, – настаивал Марсель, – если ты всерьез, то зачем помогаешь?

– Можешь мне не верить, но я и сам над этим ломаю голову – зачем…

* * *

– Ушли, – сказала Беата. – Какой странный у них разговор был, правда? Русский я знаю не хуже твоего, но я мало что поняла. Да и пусть! Выждем минут десять и тоже будем выбираться, хорошо?

– Десять мало, – сказал Спартак, думая вовсе не о безопасности, а о лишних десяти минутах наедине. – Не меньше двадцати.

А потом и вовсе решился. Постоял малость перед прорубью – а как же Жорка, а как в гостиницу поодиночке пробираться, а как же завтрашний поезд в восемнадцать часов, прикинул все варианты – и прыгнул в ледяную воду:

– Беата, прекрасная вы незнакомка… Я понимаю всю абсурдность моего предложения, а также прекрасно осознаю, что ваш спутник наверняка будет весьма недоволен, если не он, а какой-то оккупант проводит вас сегодня до дому и будет защищать от прочих оголтелых оккупантов… Но! – тут у него сбилось дыхание. – Но, Беата, завтра у нас с приятелем поезд, мы возвращаемся по месту несения службы. И вряд ли когда-нибудь в ближайшее время сможем вернуться в этот прекрасный город… Беата! Позвольте назначить вам свидание на завтра… Ни к чему не обязывающее. Я просто хочу увидеть вас – и уехать. Может быть, навсегда.

Показалось, или шановна пани действительно улыбнулась в темноте?!

– Ну что вы молчите?.. – выдохнул он.

– Завтра у меня трудный день, – с ноткой неуверенности сказала Беата.

– Ну?!

– Ну хорошо. В два часа возле часовни Боимов, знаете такую?

– Не знаю, но найду!

– Просто короткий тет-а-тет двух случайных друзей, – определила она рамки. – Один, холодный, мирный…

Друзей! Это внушало оптимизм. А то, что пушкинский Дон-Гуан под словами: «Один, холодный, мирный», подразумевал отнюдь не тет-а-тет, вообще поднимало на крыльях.

В первый раз прыгая с парашютом, он боялся гораздо меньше, чем сейчас услышать ее «нет».

Она не сказала «нет»!

Глава седьмая

Двадцать второго июня, ровно в четыре часа…

Июнь 1941 года

  • В могучем стремительном танке,
  • Душою изыскан и чист,
  • Слагает японские танки
  • Молоденький русский танкист.
  • Зовут его Гладышев Коля,
  • И служит он на Халхин-Голе,
  • Но нравится Коле и всё
  • Японский писатель Басё…

Была суббота. И настроение было преотличнейшее.

А с чего бы настроению быть другим? Дневная жара спала, наползал вечер, и вместе с ним приходила прохлада. А главное – трудовая летная неделя позади, позади тренировочные полеты, облеты советско-финской границы, патрулирование неба над Кронштадтом и Красной Горкой, теоретические занятия, отладка машин, ежедневные политзанятия и тэ дэ, и тэ пэ, впереди же – увольнительная до двадцати двух ноль-ноль воскресного дня. Короче, все воскресенье твое. Сие, правда, не касается того, кто остается на боевом дежурстве. А поскольку очередь Спартака заступать на «бэдэ» лишь в следующее воскресенье, то бишь двадцать девятого, так отчего ж не порадоваться жизни полной грудью и прочими фибрами организма!

Некоторый диссонанс в настроение вносила, конечно, львовская пани Беата, которая в душу запала, но Спартака обманула по всей программе. Он честно, как дурак, как условились, ждал барышню возле часовни Боимов с половины второго. Прождал до четырех. Нарушая запрет ходить поодиночке, комкая букет, поминутно сверяясь с часами, ревнуя и рисуя в воображении картины одну «адюльтернее» другой – но гордячка так и не явилась. А потом настала пора мчаться на поезд, опоздание было смерти подобно, да и Жорка места себе не находил, мечась по перрону. Успели. А в купе Спартак откупорил бутылку водки и… Ну и позволил себе расслабиться. И даже подрался в тамбуре с какими-то артиллеристами, еле растащили… В общем, глупо себя повел.

Знал же, что бабы – стервы, но вот почему-то купился на польскую пани…

Да ну ее к чертям поросячьим.

Спартак валялся на койке в кубрике (именно в кубрике! – летчики Балтийской авиации – краснофлотцы, а не какая-нибудь там пяхота) и перебирал гитарные струны. Вокруг царила, можно не бояться этого слова, праздничная суета: вот младший лейтенант Мостовой драит бархоткой форменные пуговицы, пыхтя так, будто завтра ему шагать в парадном строю перед вождями на Мавзолее; Жорка Игошев, товарищ по львовским приключениям, лежа на койке, тренирует карточные фокусы, чтоб завтра на пляже у Петропавловки развлекать крепкотелых загорелых девчат на соседних лежаках, а Джамбулат Бекоев, старательно шевеля губами, читает письмо из дома и то насупливает брови, то хмыкает, а иной раз и бьет босой пяткой по кроватной спинке, привлекая внимание лейтенанта Игошева: «Эй, Жорка, слушай!» – и выдает новости с родины…

Спартак любил эти субботние вечера не меньше, чем полеты. Ощущается эдакая приятная телу и душе истома. Как в песне на самой заезженной пластинке их патефона: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось». Оттого и самому хотелось петь.

Спартак вновь тронул гитарные струны:

  • Два друга у Коли, два брата –
  • Архангельский и Пастухов,
  • Но не понимают ребята
  • Прекрасных японских стихов…

– Я тоже не понимаю тебя, гладиатор, – заметил Джамбулат, на миг отрываясь от письма. – Зачем неправильные песни поешь, а? Про авиацию петь надо, а не про этих, которые в консервах ездят!

– Пой, – лениво разрешил Спартак. И продолжал с намеком:

  • Один все читает, холера,
  • На каждом привале Бодлера,
  • В поэзии танку другой
  • Ни в зуб, понимаешь, ногой.
  • Ему, мол, милее Маршак!
  • Чего понимал бы, ишак…[16]

Джамбулат намек понял и оскорбленно фыркнул.

В открытую дверь кубрика заглянул матрос Матибрагимов, на рукаве которого красовалась повязка «КПП», и с порога объявил:

– Товарища лейтенант Котляревский, на проходной! Дежурный по КПП послал.

Что ж, хоть и ожидаемая, но всегда приятная новость. Спартак отложил гитару и бодро вскочил с койки.

– Одну боевую единицу наше звено теряет прямо сейчас, – деланно-печальным голосом произнес Жора Игошев. – Это вам не зенитки какие-нибудь и даже не «мессер», это гораздо серьезнее. Это бьет наповал.

– Это даже смертельнее лобового тарана, – подхватил лейтенант Джамбулат Бекоев. – Так что будь осторожен, летчик.

– Отбомбись без промаха, не опозорь нашу славную эскадрилью, – сказал свое слово младший лейтенант Лешка Мостовой.

– Завидуете? – застегиваясь, хмыкнул Спартак.

На подначки он не обижался. А чего обижаться-то? Не будь этих подначек, возникло бы ощущение некой неправильности, ощущение того, что неладно что-то в бравом лейтенантском королевстве.

– Мы? Завидуем?! – вскинулся младший лейтенант Мостовой. – Наши моторы гудят не менее звонко. По Джамби тоскует в горах прекрасная принцесса Тамара, которая каждый день пишет пламенные письма. Жорка у ленинградских студенток и заводских девчат прям-таки нарасхват, того и гляди охомутают… Я вообще не понимаю, как ему удается проскакивать в узкие ячеи их сетей…

– Потому что уметь надо. Высший пилотаж, не каждому дано. Летчиков много, а Чкалов один. А я в своем деле Чкалов, – вставил Игошев, пряча карточную колоду под подушку. – Ты, кстати, про себя еще забыл сказать.

– И про себя могу, – кивнул Мостовой. – Я уже, считай, женатый человек. Свадебку с Иришкой сыграем в августе, самое позднее – в сентябре.

– Чего ж ты молчал? – Джамбулат подскочил на койке, словно уколотый кроватной пружиной. – Друзьям молчишь, да? Мы ж должны готовиться!

– Готовиться? – насторожился Мостовой.

– Э, ты не понимаешь! Надо все продумать. Разломаем старые контейнеры и сколотим столы. Столы поставим прямо на аэродроме. Вина не покупай, вино за мной. Сегодня же… Нет, завтра же напишу своим, чтобы готовились высылать вино в августе. С проводниками на дороге я договорюсь. Или, может, кто из наших полетит попутным. Только надо посчитать…

– Пошел. Пока. До завтра, – сказал Спартак.

Интересно было бы, конечно, послушать, что там еще наобещает Джамбулат – например, сколько баранов накажет родственникам откормить к августу. Но Спартака ждала на проходной хорошая девушка по имени Вилена. И не престало заставлять ждать хорошую девушку, которая после работы еще полтора часа ехала на паровике, а потом добиралась до деревни на попутке…

Спартака проводили весьма полезными советами:

– Смотри аккуратней на виражах!

– «Горками» и «бочками» не увлекайся!

– И не забудь к завтрашнему вечеру из штопора выйти…

Над КПП висел огромный плакат: «УЧИЛИЩЕ НАУЧИЛО ТЕБЯ ЛЕТАТЬ. ПОЛК НАУЧИТ ТЕБЯ ВОЕВАТЬ. НО СТАТЬ ИСТРЕБИТЕЛЕМ ТЫ СМОЖЕШЬ ТОЛЬКО САМ».

Записав у дежурного адрес, по которому в случае надобности его может отыскать посыльный, Спартак вышел за проходную – Вилена дожидалась его на лавке под «грибком» – и с тягостным вздохом взял у нее сумку. (Он знал, что там, в сумке. Домашние пироги. Виленка была убеждена, что военного и вдобавок холостого человека необходимо подкармливать чем-нибудь вкусненьким.)

И они направились в деревню.

Вернее, не в саму деревню, а к стоящим несколько особняком домам начсостава. Это был своего рода отдельный квартал, примыкающий к аэродрому, – три двухэтажных бревенчатых дома барачного типа, три одноэтажных дома, клуб. Несемейным лейтенантам отдельное жилье, вишь ты, не полагалось, поэтому жили они на территории аэродрома в казарме, именуемой кубриком, и девушек им водить, по сути дела, было некуда. Каждый выкручивался, как мог. Спартака, например, выручал техник его звена, некто Самойленко. Хотя техник Самойленко был не женат, однако ж проживал в отдельной комнате – потому что, во-первых, служил на аэродроме уже пес знает сколько времени, а во-вторых, был семейным человеком всего какой-то год назад. (Неведомо по каким причинам семейная жизнь дала трещину, супруга отбыла к месту прежнего проживания, куда-то под Псков, и техник остался в квартире один. Что и говорить: повезло мужику!) На субботние вечера он уходил ночевать на аэродром, и комната оставалась в полном распоряжении лейтенанта Котляревского.


16

Песня Дмитрия Воронкова.

Увольнительная начинала действовать с шести ноль-ноль воскресенья, и только с этого момента разрешалось покидать территорию населенного пункта Климовцы. А не позже двадцати двух ты обязан доложиться о прибытии в часть. Поэтому единственная возможность провести романтическую ночь с дамой сердца – это провести ночь в населенном пункте Климовцы. А вот бедный лейтенант Котляревский не нашел даму сердца в Климовцах. Ну вот не нашел, и все! Не сложилось. Не повезло. Зато нашел в городе Ленинграде. И что ж теперь, вовсе отказаться от личной жизни? Или вести ее, жизнь личную, исключительно в дневное, напрочь не романтическое время суток?

* * *

Даму сердца по имени Вилена он повстречал на углу проспектов Огородникова и Газа, возле недавно открывшегося кинотеатра «Москва». Спартак в кино и не собирался, просто мимо проходил, но увидел девушку, что стояла перед кассами брони в ожидании, не выбросят ли отказ. Девушка Спартаку понравилась, Спартак начал действовать.

Надо честно признаться: способ знакомства он позаимствовал у Жорки Игошева. В Жорином наборе попадались способы и весьма дельные, которые действительно можно было принять на вооружение. В частности, знакомства посредством билета в кино.

Купить билет на вечерний сеанс в любой из кинотеатров было не просто нелегко, а практически невозможно. Уж кому как не Спартаку это знать! В пацанском возрасте они с Марселем одно время зарабатывали на мороженое и газировку перепродажей оных билетов. Днем после школы выстаиваешь очередь, покупаешь билеты на вечерние сеансы, а потом втюхиваешь жаждущим посмотреть кинокартину, накидывая по рублю за штуку.

А уж в кинотеатр «Москва» и вовсе было не пробиться, несмотря на то что имелось там аж три зала, каждый, между прочим, на четыреста мест. Но желающих почему-то всегда оказывалось больше, и повести даму в «Москву» считалось высшим шиком.

Открытый меньше двух лет назад, в октябре тридцать девятого, кинотеатр снаружи выглядел натуральным дворцом: главный вход с колоннами из черного мрамора, облицовка из светло-серой штукатурки с мраморной крошкой… Да и интерьер под стать: в фойе – желтый искусственный мрамор, вестибюль – мрамор зеленый, лепные потолки, целый лес колонн, к которым, кстати, весьма удобно прислониться с купленным в буфете бокалом шампанского. И перед началом всегда играет джаз. Обычно Утесова. В общем, популярность у кинотеатра была сумасшедшая, а поскольку много билетов распространялось не через кассы, а через профсоюзы… словом, понятно.

Но что для ходящего по земле невозможно, то для летчика пустяк. Спартак наметанным взглядом быстро отыскал кучкующихся в сторонке пацанов, направился к ним:

– Здорово, шкеты. Нужны два билета на ближайший сеанс.

– Да ты че, дядя! – ухмыльнулся долговязый паренек, одетый по высшему пацанскому шику: полосатая футболка, брюки клеш и тупоносые «бульдоги». – Все уже скинули, остались только на ночные[17].

– Мне можешь не заливать, – в тон ему сказал Спартак. – До сеанса еще полчаса, стало быть, десяток-другой вы придержали – скинуть перед самым началом, но по ценам выше… Ладно, договорились: по полтора рубля сверху и лично тебе полташок на мороженое.

Пацаны глянули на него с уважением – и цены знает, и не жадный.

– Идет, – сказал долговязый. – Если когда еще надо будет, ищи меня здесь. Меня Петькой-Осой зовут.

С билетами на фильм «Моряки» Спартак и подрулил к понравившейся девушке:

– Как я понимаю, вы хотите попасть в кино? У меня приятель не пришел, билет, получается, свободен…

Так они и познакомились около двух месяцев назад. Отношения у них за это время зашли далеко… может быть, чуть дальше, чем хотелось бы Спартаку. Домашние пироги – это уже, знаете ли, говорит более чем о серьезных намерениях одной из сторон. Что же касается стороны другой… Скажем так: Спартак колебался. Вроде бы всем замечательная девушка, красивая, неглупая, студентка матфака педагогического института, и в любом гарнизоне, куда бы ни закинули, легко устроится преподавать математику в школе. Можно не сомневаться, из нее получится хорошая жена – верная, домовитая, а если и превратится в стерву, то произойдет это ой как нескоро. И ему самому вроде бы уже пора обзаводиться семьей, и возраст уже далеко не мальчишеский. К тому же Спартак – кандидат в члены ВКП(б), а несемейного могут и прокатить, потому как на обсуждении встанет вопрос о моральном облике, о том, что коммунист не может вести распутную жизнь со случайными женщинами… А без членства в партии можно застрять в лейтенантах очень надолго. К тому же без жены ему и дальше придется обитать в кубрике, не то что квартира, а даже отдельная комната в домах начсостава не светит. Однако…


17

Ночные сеансы не пользовались в то время большой популярностью – во первых, потому что лента в тогдашних кинопроекторах часто рвалась и сеанс мог затянуться до глубокой ночи, когда уже не ходил никакой транспорт, а во вторых, на ночных сеансах собирались во множестве и «романтики с большой дороги».

Однако Спартак понимал, что Вилена – увы, не его судьба.

Нет, он, наверное, любил ее. Но что есть судьба? А хрен его знает.

Где ты, обманщица Беата, как теперь найти тебя…

* * *

Ключ Самойленко оставлял под половиком, хотя мог и вовсе не закрывать квартиру – кругом свои, баловать тут некому. Да и имущество техника Самойленко, откровенно говоря, мало кого из мазуриков могло заинтересовать. Вряд ли представляли интерес оставшаяся от жены засохшая склянка духов «Красная Москва», гребенка с застрявшими между зубцами рыжеватыми волосами самого Самойленко, пустые коробки из-под папирос «Монголторг» и прочие предметы на туалете
[18]. Равно как вряд ли б кто позарился на одежду техника. Все обыкновенное, недорогое – толстовка, парусиновые туфли, рубашки апаш, костюм легкой шерсти, макинтош. И все поношенное, ничего нового. Могли, конечно, польститься на патефон и фотоаппарат «Турист»… Вот, собственно, и вся нажива бы и вышла. Ну, еще разве что бутылка вина со смешным названием «Лыхны». Да и та – собственность не Самойленко, а Спартака.

Как раз эту бутылку Спартак достал из буфета. В прошлую субботу они с Виленой одну приговорили, вторая осталась. Устроились на кухне. Пить приходилось из стаканов – фужеров в хозяйстве Самойленко отчего-то не водилось. Жена, что ли, все вывезла…

Но совсем скоро вопрос о фужерах перестал волновать обоих.

* * *

…Спартак осторожно, чтобы не разбудить Вилену, убрал руку из-под ее головы и выскользнул из постели. Сел на подоконник, распахнул пошире окно, закурил. Спать отчего-то не хотелось. Черт его знает почему. Обычно он засыпал легко и быстро – военная жизнь выдрессировала организм на мгновенное засыпание. Военному человеку следовало беречь каждую минуту сна, потому как никогда точно неизвестно, какой выдастся следующая ночь.

Нет, все же странно. Тихая спокойная июньская ночь, теплая, не душная. А как-то нехорошо давит, – оттого и сна ни в одном глазу. К грозе, что ли? А ведь раньше он никогда не отличался особой чувствительностью на погоду. Стареем, брат?..

Расслабленность вмиг исчезла, когда Спартак увидел промелькнувшую между деревьями тень. Он высунул голову в окно и оглядел дом от края до края. Ага, вот еще двое как раз взошли на крыльцо, скрылись в подъезде. Это ж кто у нас тут толпой разгуливает посреди ночи? А конкретно – он глянул на часы – в без двадцати три, когда все нормальные люди вне боевого дежурства спят, а если что и затевают компанией, то все больше по части выпить-закусить? А эти ведь не просто шляются, они очен-но нехорошо шляются. Как-то уж очень деловито. Причем один остался за деревьями, словно окна стережет… Во, снова показался. Зашел за угол дома, пошел на ту сторону.

Спартак затушил папиросу. На душе враз стало неспокойно. Закрыть окно, задернуть занавеки? А смысл? Да и чего ему-то бояться? Использование квартиры техника для любовных утех – дело, может, и предосудительное, ежели быть ну уж очень строгим в аспекте морали и нравственности, но по этому поводу не вламываются в квартиры в разгар ночи. В крайнем случае разбирают на комсомольских и партийных собраниях.

Спартак остался в окне, осматривая дом и напряженно вслушиваясь. Понятно, опасался стука в дверь. Не за себя опасался, за нее – Спартак мельком глянул в сторону кровати. Спит, разметав волосы по подушке, откинув одну руку на пустую половину постели. Она-то в любом случае не заслужила ночных потрясений. Нет, только не сюда!

Он видел, как эти люди вошли, прикинул, что сейчас они должны уже подняться на площадку второго этажа, подойти к его двери с табличкой «4», уже должны стучать…

Никто пока не стучал. А вдруг у них есть ключи или отмычки и они попытаются войти тихо? Так, стоп, машина. Это уже форменная паранойя, лейтенант! Такого никак не может быть даже при самом худшем раскладе…

А это что?

Непонятные звуки. Но доносились не оттуда, откуда он боялся что-либо услышать. Не со строны двери, а с улицы. Долетали издали, похоже, даже с другой стороны дома. Звуки были очень тихие. Едва различимый скрип… вот стукнуло что-то, а потом… Шарканье, что ли? Монотонное «шур-шур»…

Мать моя! По карнизу, идущему вдоль всего второго этажа и предусмотренному для противопожарной эвакуации, приставным шагом передвигался человек. Он вырулил из-за угла и направлялся в сторону окна, в котором торчал Спартак. Ну, окно, понятно, ни при чем, человек движется к пожарной лестнице, расположенной на другой оконечности дома. Ясно, что человек собирается спуститься по этой лестнице вниз. «Так ведь кто остался внизу, как раз сейчас и стережет эту самую лестницу!» – вдруг осенило Спартака.


18

Туалет – непременный атрибут любой квартиры той эпохи, так называли столик с зеркалом, на который складывали в основном парфюмерию и всякие бытовые мелочи.

И в этот миг он узнал идущего. Даже еще не разглядев лица, узнал по фигуре. И все же никак не мог поверить в реальность происходящего. Такого просто не могло быть! По карнизу, как какой-то кот или застуканный на месте преступления домушник, передвигался сам командир эскадрильи майор Серегин!

«Стоп, стоп, товарищ лейтенант. А почему не может быть? Ну-ка сложи два и два. О чем недавно болтали техники в ангаре? А болтали они о том, что Серегин давно на ножах с начальником политотдела бригады полковым комиссаром Изкиндом, а во время последнего визита в эскадрилью Изкинд и Серегин на командном пункте разговаривали на повышенных тонах. О чем они там говорили, никто не слышал, но судя по всему, во мнениях не сходились самым кардинальным образом. Это первая часть уравнения. Со второй еще легче – давно поговаривают, что командир эскадрильи неравнодушен к жене главного инженера эскадрильи. А инженер, что характерно, сейчас пребывает в командировке в Ельце. Достаточно предположить, что кто-то подкинул Изкинду идейку, на чем можно прижать Серегина, и все встает на свои места. Аморальное поведение командира эскадрильи – это вам не хвост собачий, это попахивает не просто снятием с должности, а исключением из партии».

Спартак принял решение. Комиссар эскадрильи был уже совсем рядом. Спартак, привлекая внимание, негромко скрипнул створкой. Серегин резко поднял голову.

– Там вас ждут, – тихо сказал Спартак, показав рукой в сторону пожарной лестницы. – Забирайтесь в окно.

Серегин колебался недолго. Он схватился за протянутую Спартаком руку, подтянулся, ухватился за край оконного проема и мягко спрыгнул на пол комнаты.

Спартак тут же закрыл окно и задвинул шторы. Конечно, есть опасность, что за деревом еще притаился какой-нибудь гражданин и он видел, в какое окно забрался тот, на кого они устроили облаву. Но тут уж ничего не поделаешь, тут уж остается только надеяться на лучшее.

Вилену они все-таки разбудили. Она проснулась, натянув одеяло под самый подбородок, переводила испуганный взгляд со Спартака на забравшегося через окно неизвестного мужчину. Спартак присел на кровать, наклонился к ней:

– Так надо. Я тебе потом все объясню.

«Трудно будет ей все это объяснить, – подумал он. – Ладно, правду-матку всегда можно несколько подправить, придумаю потом что-нибудь».

Тем временем Серегин, оглядевшись, подошел к столу, отодвинул стул, опустился на него.

– Все хорошо, – Спартак поцеловал Вилену в щеку. Направился к столу. Сел напротив Серегина.

Ситуация вышла, прямо сказать, препикантнейшая. Тут и не знаешь, как себя вести и что говорить. С одной стороны, конечно, субординация, все ж таки командир он и есть командир, а с другой – они вроде сейчас как бы и равны.

– Не хотите… товарищ майор? – Спартак приподнял бутылку, в которой вина оставалось где-то половина.

– Давай, – сказал Серегин и положил на стол сцепленные в замок руки.

Спартак наполнил стакан, подвинул к командиру эскадрильи. Налил себе. Некоторое время оба покрутили стаканы в руках, потом молча выпили каждый за свое и вразнобой. Проще им было, конечно, не говорить ни о чем, а молчать, однако и молчание выходило тягостным. В комнате повисла тяжелая пауза. Серегин бросил быстрый взгляд в сторону кровати, потом перевел его на Спартака. Захотел что-то сказать, но потом передумал. Молчание затягивалось.

Спартак расслышал, как кто-то пробежал под окном. Неизвестно, услышал ли Серегин, во всяком случае никак не отреагировал, говорить ему Спартак ничего не стал. А чего говорить – если придут и начнут стучать в дверь, тогда… Впрочем, что им делать тогда, Спартак не представлял.

– Такие дела, товарищ лейтенант, – усмехнувшись, прервал молчание Серегин. – Всякое в этой жизни бывает.

– Так точно, – сказал Спартак, просто не зная, что еще можно сказать в этой ситуации.

– Ты у нас вроде четвертый месяц? – спросил командир.

Спартак кивнул.

– И как служится?

– Не жалуюсь.

Опять повисло молчание.

– Вот что, товарищ лейтенант, – командир решительно опустил раскрытую ладонь на скатерть. – Часок мне у тебя придется просидеть, не взыщи. Час они еще могут проторчать тут, потом уйдут. А ты ложись и спи, – Серегин мотнул головой в сторону кровати. – Я тоже подремлю. – Он сложил руки на груди, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. – И давай вот о чем с тобой договоримся, товарищ лейтенант, – сказал командир, не открывая глаз.

Спартак понял, о чем хочет сказать командир эскадрильи.

– Я все понимаю, товарищ майор. Это ничего не значит и службы никак не касается.

– Похвально, товарищ летчик. Вот и мысли ловишь на лету, – Серегин открыл глаза. Он заговорил шепотом, чтобы никак не могла услышать девушка. – Но если ты такой догадливый и все понимаешь, то почему ввязался в это дело? Ты же не можешь не понимать, что и ты в случае чего со мной попадешь?

– Вы же летное оканчивали? – с подчеркнутым намеком спросил Спартак.

Намек Серегин прекрасно уловил:

– Ах вот ты какое сравнение, оказывается, проводишь. Летное, значит, оканчивал, а не… допустим, Школу Кремлевских курсантов[19]. Вроде того, что летчицкое братство…

Ночь сломалась напополам.

Взвыла сирена. В такой тишине вой аэродромных сирен был слышен, наверное, и в соседних деревнях, а уж про Климовцы и говорить не приходится.

Первой мыслью Спартака была такая: «Твою мать, влипли! Это из-за майора». Но тут заработали репродукторы, установленные на столбах перед домами начсостава, и стало ясно, что майор Серегин совершенно ни при чем: «Боевая тревога! Боевая тревога! На флоте готовность номер один!»

Спартак в темпе одевался. Серегин был одет, разве что френч расстегнут и пилотка заткнута за пояс бриджей.

– Давай, Спартак, быстрее, не копайся, это же тревога! – явно нервничая, Серегин подошел к окну, отдернул занавеску, выглянул на улицу.

Даже в комнате было слышно, как по лестнице затопали сапоги.

– Иди первым, Спартак. Я выйду после всех.

Спартак подошел к кровати, поцеловал Вилену. Пожав плечами, сказал успокаивающе: «Никуда не уходи, я скоро», – и выбежал из комнаты.

По дороге к аэродрому бежали летчики и техники, многие на ходу одевались, некоторые бежали в майках, а одежду держали в руках. «Ну что ж им неймется, – думал Спартак, тоже переходя на бег. – Всю неделю мучали тревогами. В субботу могли бы и перетерпеть». Было чертовски досадно. Ясно, что он военный человек, стало быть, всегда должен быть готов к тревожным ситуациям, однако эмоциям трудно что-либо приказать.

Спартак подбежал к ангарам. Почти все ворота были распахнуты, летчики и техники уже выкатывали самолеты. А Самойленко, успевший раньше других, уже прогревал мотор машины Спартака.

Махнув рукой своему технику, Спартак побежал к соседнему ангару помогать выкатывать самолет Лехи Мостового.

– Не знаешь, что случилось? – спросил он у Мостового.

– А ты не слышал? Готовность по всему флоту.

– За четыре месяца, что я тут, в ночь на воскресенье гудит в первый раз.

– Ну когда-то должно было загудеть! Обидно, что мы сегодня не дежурное звено. Тогда бы нам было все равно, тогда бы мы смеялись надо всеми. А сейчас Бузыкин со своими ореликами над нами потешаются.

Самолет они выкатили. Мостовой, готовясь забраться в кабину прогревать мотор, отряхивал ладони.

– Вон Джамби бежит, – махнул он рукой. – Может, он что скажет.

Подбежавший командир их звена Джамбулат Бекоев сперва вытер пот с лица подкладкой шлемофона, потом сказал:

– Приказано рулить к лесу и маскировать машины!

– В чем дело, командир? – спросил Мостовой.

– А шут его знает! Похоже на общефлотские учения.

«Тогда хана всей любви и гулянию по городу, – с тоской подумал Спартак. – Если общефлотские, то скоро они не закончатся. Наверняка прилетит кто-нибудь с проверкой, а завтра полдня будут разбирать действия эскадрильи по готовности номер один. Каково Вилене будет выходить из дома одной, уезжать одной, даже не попрощавшись. Это после того, как я наобещал ей, что завтра с утра едем в Ленинград, сходим в Сад Госнаркома».

– Не к добру все это, – из кабины, уступая место летчику, выбрался мрачный Самойленко.

– А что такое? – спросил, застегивая шлемофон, Спартак.

– Я ж тебе сто раз говорил. Стрижи, летний снег, поздние грозы. Так просто это не бывает. А если и быть беде, то аккурат в этот день. Потому как сегодня самый длинный день в году и самая короткая ночь. Как говорится, критическая точка.

Хороший был техник Валерий Самойленко. Дело свое знал туго, на пять с плюсом. Но вот суеверен был чрезмерно. Про стрижей и прочие нехорошие приметы он прожужжал Спартаку все уши. Да, в один из первых дней июня выпал снег. Событие, следует признать, и впрямь неординарное. Однако происходит такое не впервые – пусть Спартак впервые сам стал свидетелем редкого явления природы, но он точно где-то читал или от кого-то слышал про летние снегопады в Ленинграде.


19

Школа Кремлевских курсантов была главной кузницей кадров для политотделов Красной армии.

Да, в июне наблюдалась массовая гибель стрижей. Немало птичьих трупиков Спартак сам находил на аэродроме и поблизости от него. Только эта беда имела вполне научное объяснение – стрижам не хватало пищи. Об этом Спартак прочел в газете. Разумеется, подсунул заметку и Самойленко. Тот читать не стал, сказав, что народ просто успокаивают.

Да, первые грозы случились, только когда июнь перевалил за экватор – девятнадцатого и двадцатого. Хотя по природным законам положено в мае. Все же мы помним «Люблю грозу в начале мая…» Только опять же, если покопаться в сводках погоды за многие годы, обязательно отыщется подобная же история. И думается, не одна.

Но переубеждать Самойленко было делом бессмысленным, Спартак давно перестал этим заниматься. Хлопнув техника по плечу: «Прорвемся, старик!», Спартак забрался в кабину своего МиГа. Однако к лесу вырулить не удалось. Дорогу самолету, яростно размахивая руками, преградил Джамбулат.

– Новая вводная! – закричал он, подбегая к кабине. – Замучали они, слушай! Значит, так. Идем на облет границы. При выключенных аэронавигационных. Очередность взлета – я, Леха, последним ты. Ты идешь правым. Задача на вылет – разведка. Все понятно?

– Понял. Ничего не уточняли?

– Да ну, мура! Как обычно, техники тучу гонят. Говорят, на Кронштадт сбросили мину. Сейчас сами посмотрим.

И Джамбулат понесся к Лехе Мостовому доводить до него вводную…

Три МиГа-3, разбежавшись по взлетной, один за другим взмыли в воздух. Маршрут был обычным, можно сказать, ежедневным, знакомым до зевоты. Несколько минут полета, и они оказались над Финским заливом, пошли над водой. Справа виднелся остров Котлин, где находится Кронштадт. Ничего похожего на разрывы и пожары в той стороне не наблюдалось. Да и вообще ничего необычного не было – ни в воздухе, ни на земле.

Бекоев повел звено курсом на Выборг. Пронеслись над Выборгским заливом, за которым начинается Финляндия. На финской земле тоже все было мирно и спокойно. Огни не горели, финские самолеты в сторону Ленинграда не летели, военные корабли курсом на наши воды не шли, равно как и гражданские. Словом, обычная картина.

Бекоев развернул звено, повел к Кронштадту. Прошли над подковами кронштадтских фортов, осмотрели внешний рейд. Отпали последние сомнения в том, что про мину – это все выдумки и чушь. Определенно ничего в Кронштадте не взрывалось этой ночью. И Бекоев мимо Ленинграда вновь повел звено в сторону Выборга.

Иногда Спартаку приходило в голову, что по существу их работа мало отличается от работы водителя автобуса. Разве что тот ездит по одному и тому же маршруту, а они летают. Ну вот еще разве пассажиров они не возят. Даже у таксиста больше разнобразия в жизни – то в один конец города съездит, то в другой. Они же крутятся в пределах квадрата, за который отвечают, и из пределов тех ни-ни без специального приказа. Пока Спартак получал удовольствие собственно от полетов, не надоело ему это дело. Тем более что с товарищами по лейтенантскому звену они постоянно придумывали себе в воздухе развлечения: то пройдут над самой водой, то отрабатывают групповое взаимодействие, слаженно совершая виражи, взмывая в «горки», одновременно пикируя и выходя из пике, то затеют учебный бой. Но, кто его знает, вдруг настанет момент, когда они пресытятся пилотажем и полеты по одному и тому же маршруту всех их начнут тяготить…

Рассвет они встретили в воздухе, а когда приземлились, было уже, можно сказать, светлым-светло.

– Пойду докладывать, что ночный полет активности предполагаемого противника не выявил, – вылезая из кабины, сказал Бекоев. – Финский берег темен, как штиблеты негра.

Другие звенья уже вернулись. Летчики лежали на росистой траве возле ангаров, гоняли патефон. Звучало, разумеется, модное не только в Ленинграде, но и в их эскадрильи танго «Огни Барселоны». Спартак тоже лег на траву, подложив под голову реглан.

– Может, дадут отбой, а, братцы? – сказал кто-то.

– Жди, – раздраженно откликнулся Жорка Игошев. – Это точно учения. И вранье, будто мину специально зарядили, чтобы на что-то нас проверить. Сейчас, чтоб мне не жить, еще какую-нибудь вводную зарядят.

– Накаркал, вороний сын, – сказал Мостовой. – Вон командир к нам топает.

Серегин издали махнул рукой, чтобы не вскакивали. Подойдя, присел на корточки, сорвал травинку, сунул в зубы. Обвел всех взглядом. И очень спокойно сказал:

– Война, хлопцы, вот так вот. С Германией. Напала на нас сегодняшней ночью.

Из патефона еще вырывалось танго «Огни Барселоны». Серегин поднялся, выплюнул травинку:

– Подтягивайтесь к КП. Комиссар вам все расскажет.

Командир ушел.

– Во дела! – первым высказался техник Дрогомыслов.

– Не «во дела», а вот это дело! – исправил Мостовой. – Наконец-то можно будет сойтись с кем-нибудь в нормальном бою. А то киснешь тут.

– Что обидно, войны может не достаться. Нет, вы как хотите, а я пишу заявление, чтоб направили в передовую часть. Я военный летчик, а не извозчик.

– Паршиво, что накрылись увольнения в город Ленинград, – сказал Жорка Игошев. – Сейчас как пить дать нас посадят на казарменный режим.

– А ты только о своих бабах думаешь, – пробурчал Семеныч, самый старый техник в эскадрилье. – Германия сильна. Ой глядите, ребятки, как бы прямо до нашей базы не добрались.

– Ты только при комиссаре про это не пропагандируй.

– Пошли, вон комиссар вышел из землянки, головой вертит.

И только теперь кто-то догадался выключить патефон.

И только теперь стали слышны радостные вопли по всей территории – орал в основном молодняк, но и «старики» ходили, довольно потирая руки.

– Ну наконец-то!

– Сколько ж можно ждать-то?

– Кранты тренировкам, подготовкам и упражнениям! Теперь хоть повоюем!

Сам же Спартак пока не мог разобраться в собственных чувствах. С одной стороны, все правильно, засиделись ребята, боевые летчики как-никак…

А с другой стороны… Он уже побывал на одной войне, и вновь лезть в пекло было как-то не с руки. Даже если это новое пекло не будет уже таким ледяным, как леса Финляндии.

Глава восьмая

Заблудившиеся в облаках

Погода была самая что ни на есть летная, а настроение – сквернейшим. Который уж день оно было сквернейшим…

И это несмотря на то, что лейтенант Котляревский стал командиром звена. И летал он теперь каждый день (ну разве что исключая дождливые дни, когда по аэродромам отсиживались и наши, и фрицы), а в иной день случалось по несколько вылетов кряду, и в воздухе он проводил времени заметно больше, чем на земле – о таком он раньше лишь мечтал. Да и летал он нынче не по одному и тому же малость поднадоевшему маршруту, а в самые разные места, выполняя разнообразные задания, даже наведался однажды в Таллин в составе звена прикрытия для самолета «Ли-2», в котором находился командующий авиацией Балтийского флота.

Кроме того, два дня назад он принял первый в своей жизни настоящий, а не учебный воздушный бой, чего с нетерпением ждал с самого начала войны, и вышел из того боя победителем, отправив «Мессер-109» на вечное свидание с землей. А фриц был не так уж прост, прежде он изрядно потрепал нервы советскому летчику Котляревскому. Однако из той воздушной карусели живым выбрался все-таки советский летчик. Хороший повод, казалось бы, гордиться собой и радоваться, к тому же и начальство объявило благодарность, в эскадрилью звонил сам начальник политотдела бригады полковой комиссар Изкинд, поздравлял с боевым крещением и обещал написать о нем заметку в газету. Однако…

Однако все было не то и не так. И дело даже не в том, что он так и не смог выбраться к матери и сестре в Ленинград, отчего-то в город никого в увольнительные не отпускали, и не в том, что в первые дни войны он потерял сразу двух своих друзей – Джабика Бекоева и Жорку Игошева. Война есть война, и любой солдат, да и любой здравомыслящий человек должен внутренне настраивать себя на неизбежность потерь. Только вот терять можно по-разному. В войне естественно погибнуть в бою, но не так, как вышло с двумя его соседями по лейтенантскому кубрику.

Лейтенант Бекоев погиб при заходе на посадку. Вернулся из разведывательного полета, и одновременно с ним вернулось со своего задания звено капитана Шмелева. Бекоев зашел над полосой, заметил совершающую разворот машину Шмелева, выпустил сигнальную ракету, но Шмелев на нее среагировать не успел. Две машины, «МиГ-3» и «Ил-16», столкнулись прямо над аэродромом. И обе расшиблись, что называется, в клочья, без шансов. И даже не было никакой возможности подбежать, попытаться вытащить кого-нибудь из обломков – почти тут же после падения начал рваться боезапас.

Вот так вот по-дурацки погибли два отличных летчика. Считай, только из-за того, что истребители не были оборудованы радиосвязью. Переговариваться с землей и между собой можно было лишь способами, изобретенными еще на заре авиации, – покачивать крыльями, выпускать сигнальные ракеты. Если летишь близко и видишь друг друга сквозь стекло «фонарей», то можно общаться и жестами, как глухонемые, право слово. И ладно бы технически невозможно было оборудовать машины радиосвязью!

На следующий день после столкновения в эскадрилью примчались полковые связисты, привезли с собой огромный ящик с тумблерами и лампочками, водрузили на командном пункте. В качестве испытуемого выбрали младшего лейтенанта Мостового. В приборную доску его самолета вмонтировали радиоприемник, оборудовали его шлем наушниками и скоренько отправили машину в пробный полет.

Связь с землей продержалась недолго. Да и не связь была, а слезы – в наушниках стоял дикий треск, словно во время грозы. «Когда эта дребедень намертво заткнулась, я почувствовал себя счастливейшим из людей, – уверял позже Мостовой. – Лучше разбиться, как Джамбик, чем слушать эту музыку. Еще пять минут, гадом буду, и я бы спикировал над аэродромом и из пулеметов раздолбал бы хренов ящик вместе со связистами».

После неудачного эксперимента связисты почесали репы и увезли свой ящик на доработку. И вот уже неделю как дорабатывают…

И ведь что самое идиотское, это ж не первая война для советской авиации! Испания, Халхин-Гол, озеро Хасан, та же Финская, в конце-то концов. Ничему, получается, не научились?

Кто-то говорил, что обилие технических приспособлений губит летчика, превращает его в раба этих приспособлений, убивая мастерство и чувство единения с машиной. Но, как давно подмечено, одинаково чреваты и неприемлемы любые крайности. А истина, как ей и полагается, пребывает посередине – нашпиговывать самолет разными заменяющими руки и голову пилота приборами, конечно, не стоит, но и вовсе уж «голыми» летать, честное слово, тоже невозможно. Более того: погибельно и позорно. Эх, да чего там говорить, если вместо посадочных огней у них на аэродроме до сих пор зажигают костры…

А Жорка Игошев погиб, в общем-то, по собственной дурости. Взыграло мальчишество, пошутить, видишь ли, захотелось, казанове кривоногому…

Жорка совершил вынужденную на колхозном лугу в шести-десяти километрах от аэродрома. Причем сел не на «брюхо», как предписывает инструкция в случае вынужденной посадки на неприспособленную для приемов самолетов поверхность, а на выпущенные шасси. Пес его знает, чего там было больше, везения или умения, однако ж приземлился удачно и машину сохранил почти что целехонькой. Так, мелкие и легкоустранимые поломки. Два часа ремонта – и можно снова в воздух.

До аэродрома Игошев добрался на попутках. Как известно, победителей не судят, а вовсе даже наоборот, и в случае с Жоркой тот факт, что его похвалили за удачную посадку, и сыграл с ним злую шутку. Видать, показалось, что он ухватил свой фарт за склизкий хвост и теперь сам черт ему не брат…

Назад, к оставленному на колхозном лугу истребителю, он полетел вместе со своим техником на «уточке»[20]. Двухместная, без бронеспинок и вооружения этажерка, прекрасно знакомая всем лейтенантам по авиационным училищам, с началом войны использовалась как транспортник местного значения.

В восьми километрах от места вынужденной посадки находился запасной аэродром. Там и собирался приземлиться Игошев, а оттуда уж добраться до самолета и довезти все захваченные с собой запчасти и инструменты на какой-нибудь деревенской подводе.

Как потом рассказывали, под Волосово он увидел на дороге колонну наших солдат, двигавшуюся в сторону фронта. И ему в голову пришла дьявольски остроумная мысль – пролететь над головами солдат, приветственно покачать крыльями и тем самым, понимаешь, поднять их боевой дух.

Игошев снизился до сверхмалой, пошел над дорогой. Завидев приближающийся к ним самолет, солдаты порскнули в разные стороны, залегли по обочинам дороги и с перепугу принялись палить из всех имевшихся стволов… В общем, пехоту понять легко: поди догадайся, когда на тебя пикирует самолет, что это веселый советский летчик шутки шутит, а не враг атакует. Некогда, собственно, разбираться, потому как ежели это враг, то ждать он не станет, а начнет садить из всего бортового вооружения. Тем более если один солдатик начинает стрелять, второй думает, что первый уже рассмотрел, чья машина, и знает, что делает, а третий уже ничего не думает – раз первые два жмут на спусковые крючки, значит, точно над головой немец…

Словом, закончилось все пресквернейшим образом. Солдаты изрешетили «УТИ-4», превратили в сито. Каким-то чудом уцелел техник. Хотя слово «уцелел» не вполне годится, «выжил» – да, но жить ему теперь предстояло без ампутированной правой ноги и с сильно обожженной кожей лица и тела. А Жора Игошев погиб еще в воздухе, от пули своего же брата по оружию.


20

УТИ 4 – учебно тренировочный истребитель.

Две нелепости – и нет двух друзей-товарищей. Но не только это ввергало Спартака в уныние (хотя в эскадрилье он никак не показывал, что творится у него внутри – чего ему меньше всего хотелось, так это задушевных бесед с политруком, в чью задачу как раз и входило поднимать боевой дух… да вот только заранее было известно все, что он скажет). Плюс еще и сама война…

Спартак отнюдь не строил иллюзий по поводу того, что война с Германией будет легкой и закончится быстро. Все-таки он политзанятия посещал, газетки почитывал и представлял, в какого гигантского и могучего спрута превратилась фашистская «Дойчланд фатерлянд». Но никак не предполагал он, что немцы чуть ли не парадным маршем пройдут по его стране и меньше чем за месяц окажутся под Лугой, то есть, считай, под самым Ленинградом. От Луги до града Петрова расстояние невелико, и при определенных обстоятельствах армия на марше может одолеть его за день. А в Ленинграде мать и сестра, там дом, там всё…

Чуть не долетев до станции Карамышево, бомбардировщики совершили разворот, взяли курс на Псков, пошли над железной дорогой, соединяющей город Дно и Псков. Естественно, звено истребителей «И-16» под командованием лейтенанта Котляревского выполнило тот же маневр и последовало за пятеркой «СБ».

Куда летят «эсбэхи», зачем летят – об этом предстояло лишь догадываться. Понятное дело, летят, чтобы отбомбиться – на то они и бомбардировщики. Шли бои за Псков, и вроде бы группа направляется аккурат в ту сторону, поэтому с определенной долей уверенности можно было предположить, что бомбы упадут на головы штурмующего город врага. А поскольку Спартак не знал ни аэродрома, с которого взлетели бомбардировщики, ни заданной высоты, ни полетного задания смежников, ни характера бомбардировки, то… Словом, проще сказать, о чем же все-таки сочли нужным известить лейтенанта Котляревского. А известили его лишь о том, что точкой рандеву назначено небо над населенным пунктом Уторгошь – там звено истребителей должно было в означенное время присоединиться к группе бомбардировщиков и сопровождать их до точки бомбосброса и обратно. Вот, собственно, и все. И лети себе как знаешь. И поди пойми: все это не довели до истребителей из-за жуткой секретности задания или просто никому не пришло в голову это сделать?..

Зачем? Сейчас они шли на высоте восемьсот метров. Истребители расположились обычным порядком: двое держатся правее и выше идущих клином бомбардировщиков, двое – левее и чуть сзади. Пейзаж под крылом простирался, к сожалению, самый что ни на есть обыкновенный, пейзаж среднерусской полосы: речки с озерами, лес, луга да взгорки, редко-редко мелькнет деревушка или городок. А к сожалению – потому что гораздо приятнее, кабы сейчас внизу проплывали всякие штрассы и шпреи, кирхи и прочие кюхе, и разбегались бы в панике толстомясые бюргеры и бюргерши. А ты бы всю эту сволочь из пулемета…

Облака, которых над аэродромом и вовсе не было, а над Уторгошью плавали лишь отдельными клочковатыми островками, чем ближе к Пскову, тем становились гуще. Говоря красиво – словно небесный пастух сгоняет сюда всех своих небесных овец.

Разглядеть землю становилось все труднее. Но это Спартака, в общем-то, мало волновало. А по-настоящему волновало то, что впереди наблюдалось вовсе уж густое скопление облаков. Вот черт, неужели бомбометатели нырнут в них? А с другой стороны, куда им прикажете деваться? Если только снижаться и идти под облаками. Но на это они вряд ли пойдут, потому как вот-вот начнутся вражеские позиции и подставлять группу под зенитный огонь их командир не рискнет.

Так и есть. Клин бомбардировщиков вонзился в густую облачную вату. И вот здесь Спартак действительно занервничал. Он уже не видел впереди идущих машин. Вернее, пока еще видел мельком. Нет-нет да и мелькнет темный бок фюзеляжа или проглянет сквозь просвет в облаках крыло. А вскоре, тут уж к бабке не ходи, придется следовать за «эсбэшками» вслепую.

Была бы радиосвязь, тогда можно было бы координировать взаимодействие, а так… Спартак почувствовал, как у него потеют руки. Что, интересно, думают другие летчики его звена? Что-что? Что идиот их командир, потому что стоит бомбовикам войти в разворот, изменить высоту или сбросить скорость, как истребки впилятся в них со всем старанием и охотой! И еще одной нелепой гибелью станет больше.

Трудно представить себе ситуацию хреновее той, когда от тебя абсолютно ничего не зависит и ты действительно похож на того самого барана в стаде небесного пастуха. А в придачу ты отвечаешь не только за себя… Если бы только за себя, то Спартак, пожалуй, рискнул бы идти прежним порядком…

Надо было на что-то решаться, и Спартак принял решение. Пока не поздно, пока случаются еще какие-то просветы, надо выводить звено.

Качнув крыльями, он дал знать идущему с ним в паре Мостовому, что готовится к маневру. После чего подвел себя и своего ведомого ко второй паре истребителей и направил звено на снижение.

Слой облаков заканчивался на шестистах метрах. На этой высоте, прямо под белой периной, чтоб ей пусто было, Спартак повел звено, постоянно поглядывая наверх и прикидывая, куда могут направляться бомбовики. М-да, отсюда, как и ожидалось, машин смежников не видно. Будем надеяться, станут мелькать в разрывах облаков. Да только что-то не видать пока этих разрывов…

Опять взгляду открылась земля, и оказалось, что они находятся на подлете к городу Острову. Внизу заблестела широкая полоса реки Великой, делящей Остров на две части. Кстати, хороший ориентир – по этой речке, никуда не сворачивая, аккурат до Пскова и доберешься. И уж из виду не потеряешь точно – дальше Великая становится все шире и полноводнее.

Прошли над мостом – главной местной гордостью и достопримечательностью. Спартак однажды по делам службы мотался в Остров в однодневную командировку и туда-обратно сфланировал по этому мосту, гдеу по вечерам прогуливалась городская молодежь, как в Ленинграде она прогуливается по проспекту Двадцать Пятого Октября[21]

Воспоминаниями Спартак пытался заглушить нервозность…

А вот этого совсем не надо! В небе впереди и вокруг стали лопаться красные разрывы, тут же окутывающиеся характерными темными дымками. Зенитки, чтоб их! Спартак знал, что Остров взят фашистами, выходит, они здесь уже основательно укрепились. Ни фига, проскочим!

Проскочили. Никого не задело. Зенитки заработали с опозданием, и удалось вырваться за город раньше, чем поставили заградительный огонь. Зенитки работали по ним, по бомбардировщикам молчали. И что сие значит? Не видели? Или бомбовики обошли Остров стороной?

Гадать можно сколько угодно, ответ все равно получишь лишь в том случае, если «эсбэхи» вдруг вывалятся из облаков или начнут бомбометание. Вот только где и когда они его начнут…

Спартаку вспомнились объявления, какие иногда делают по громкой связи в крупных универмагах: «Потерявшийся мальчик Петя ждет своих папу и маму у главного фонтана». И где же тот главный фонтан, у которого они должны вновь сойтись с бомбовиками?

Вот показался и Псков. Широкий разлив реки Великой, здесь вполне оправдывающей свое название. Река – и это заметно даже сверху – испещрена черными штрихами. По воде плывут деревянные обломки или трупы. По всему городу в небо вверх поднимаются дымы – пожаров не счесть. Сильный пожар заметен на южной окраине. Но чего не видно, хоть тресни, так это того, чтобы небо прочерчивали стремительно снижающиеся темные точки и где-то внизу рвалось, где-то набухали бы черные столбы бомбовых разрывов.

Где вы, мать вашу бомбовую так и вперетяжку! Где?! Куда ускакали?!

Спартак повел звено к той окраине Пскова, откуда начиналась дорога к Ленинграду. Может быть, ребята бомбят какую-нибудь танковую колонну.

И в иные вылеты Спартак жадно вглядывался в небо в ожидании вражьих самолетов. Сейчас же он ждал их с особым нетерпением. Глядишь, они появятся не просто так, а с намерением атаковать замеченные в воздухе советские бомбардировщики. А хоть и просто так. С каким удовольствием вступил бы он сейчас в бой, потому что было бы на ком выместить злость, и это хоть как-то оправдало бы никчемный, пустой, в сущности, вылет.

Шоссе было пусто. Ни своих, ни чужих. И опять же нигде ни бомбардировщиков, ни «юнкерсов» с «мессерами».

Спартак давно уже с тревогой посматривал на стрелку бензиномера. Черт, пора возвращаться, иначе горючего до базы может и не хватить. «А чего ты хотел, не вечный же двигатель!» Ладно, решил Спартак, последний заход над Псковом и обратно.

В этом последнем налете над городом немного повезло. Нет, группы СБ они так и не отыскали, зато на западной окраине обнаружили танковую колонну.

Даже сверху было заметно, насколько внаглую разъезжают фрицы по нашей земле. Все люки открыты, фашистские танкисты едут, высунувшись из них по пояс, снайперов не боятся. Еще небось песенки свои насвистывают…

Так просто сделать над колонной круг и уйти в направлении аэродрома Спартак не мог. Следовало хоть как-то выместить накопившееся…

Он направил машину в пике. В лицо неслась смазанными полосами земля, приближалась вереница черных, окутанных выхлопами машин с крестами на броне. Спартак нажал на гашетки.


21

Недолго просуществовавшее название Невского проспекта.

Разумеется, едва над головой показались стальные птицы, танкисты попрятались внутрь, и пули застучали по броне, не причиняя никакого вреда. Но Спартак и не надеялся на глупость или на граничащую с умопомешательством храбрость гитлеровских солдат. Он ни на что не надеялся, он просто вымещал злобу. Ну разве что втайне желал, чтобы кто-то из фрицев обделался от страха. А это вполне может статься – вряд ли уж все гитлеровцы так подкованы, что с ходу могут отличить истребитель от бомбардировщика. А раз бомбардировщик, то и бомбу себе на голову можно получить.

Спартак увидел, что три самолета его звена также пикируют следом за ним и садят из пулеметов по танковой колонне…

Отведя душу, Спартак повел звено назад. Но все же паршиво было на душе. Слетали, в общем-то, впустую, потеряли своих, оставили без прикрытия смежников. Бестолково как-то. Может, и немец прет по стране бешеными темпами все от той же нашей бестолковости…

Стрелка бензиномера неумолимо, как вечернее солнце, закатывалась к нулю. Вынужденной не избежать, это Спартак понял аккурат над все той же Уторгошью, где они в начале полета подхватили бомбардировщиков. Следовало искать подходящую площадку. Хорошо, что сейчас лето и оно довольно сухое. Есть надежда разыскать более-менее ровную и твердую пустошь.

Железная дорога, леса, карьер, довольно широкая грунтовка, на которую еще можно сесть на чем-нибудь вроде «У-2», но истребитель на них не посадишь, опять лес, поляна, перелесок, лужок, но совсем крохотный. Ага, а вот это, кажется, то, что нужно. Большой, если не сказать огромный, колхозный луг, на котором пасутся коровы. Внушительное стадо, следует отметить. Словно войны рядом нет… Сараи какие-то, постройки, дорожки песчаные.

Спартак сделал круг над выпасом. Размерами подходит лучше некуда, касаемо всего остального трудно сказать, но вроде бы место ровное, явных бугров и ям не видно. Нечего привередничать, все равно лучше ничего не найдешь.

Спартак взялся за рукоять тросовой лебедки и выпустил шасси. Садиться на «брюхо» он не собирался. К чертям инструкцию, площадка хорошая, еще не хватало закончить бесславный полет, угробив машину.

Выбрав место, где коров поменьше – чтобы скотине было легче убегать от страшной великанской птицы, – Спартак пошел на посадку.

Шасси привычно соприкоснулось с землей. Именно что «привычно»! Словно сел на родной аэродром. Машина катилась по земле легко. Какое тут «брюхо»…

Да что ж они не отваливают в стороны! Несколько коров как стояли на пути, так и продолжали стоять, пялясь на самолет.

– Расходитесь! Бежать, тупая скотина! Безмозглые твари!

Пугнуть их из пулемета Спартак уже не успевал. Единственное, что он мог еще сделать – это повернуть влево и врезаться не в группу, а в отдельно стоящих и тоже не желающих сдвигаться с места ни на йоту двух пятнистых рогатых дур.

Спартак невольно зажмурился.

Возможно все. Даже то, что самолет развалится на части.

«Лейтенат Котляревский угробил боевую машину, столкнувшись с коровами». Это пятно с биографии вовек будет не смыть…

Удар! Значительно легче, нежели ожидал Спартак. Он на мгновение зажмурился. Еще удар! Приоткрыл глаза. Коровы какими-то пятнистыми ошметками разлетались в разные стороны. И только спустя бесконечно длинную секунду Спартак сообразил, что есть в происходящем некоторая несообразность. Ни крови на «фонаре», ни внутренностей, размазанных по фюзеляжу… да и звук совсем не такой, какой должна производить эдакая туша при соприкосновении с металлической птицей, да и сила удара слабее…

Он остановил машину, откинул «фонарь» и выглянул наружу. Все понял и не удержался от нервного хохота. Вот ведь гады, и кто это удумал?

Все до единой коровы оказались фанерными, елки – пересаженными, дорожки – фальшивыми.

Глава девятая

Пастушка и пилот

Спартак отодвинул «фонарь», выбрался на крыло, спрыгнул на землю – под ногой хрустнули остатки (или все же следует говорить – «останки»?) троянской коровы.

– Выдумщики, мать вашу…

Он отошел подальше от машины и замахал руками, показывая ребятам, что можно садиться совершенно спокойно. Да они и без его жестикуляции, думается, уже сообразили, что к чему.

Спартак нагнулся, поднял кусок крашеной фанеры – ему попался обломок фальшивой башки с кривым рогом. Может, взять с собой, показать на аэродроме, приложить, так сказать, к рассказу? Но пока откинул обломок в сторону. Огляделся.

Ну так и есть! Вон и знакомого облика строения, накрытые, а лучше сказать – укутанные маскировочной сеткой. И от них бежит человек в летном шлеме и мешковатом комбинезоне. Невысокий, худощавый, смешно размахивает руками. А других людей почему-то не видно. Не иначе потому, что «коровье хозяйство» есть не что иное, как запасной аэродром. Откуда толпе взяться? Комендант и два-три помощника – больше и не нужно, чтобы следить за хозяйством. Они небось и придумали замаскировать крошечный аэродром под лужок с коровками. Недурная обманка, следует признать, работает на все сто: если уж советского летчика провели, то фрица и подавно должны.

Ладно. Пока суть да дело, пока ребята заходят на посадку, Спартак занялся осмотром машины. Видимых повреждений нет, пулевых отверстий нема, шасси при посадке не сломаны, словом, сплошное чики-брики, даже не верится. Только одно омрачает: бестолковость самого полета… Спартак забрался под машину, для очистки совести следовало взглянуть и на «брюхо». Проверять так проверять.

– Вынужденную совершили, да? – раздалось над головой. – Вы откуда, товарищ?

Ну ни фига себе!

Такого он никак не ожидал. Звонкий девичий голос. Спартак выкатился из-под самолетного «брюха», вскочил на ноги. Ну да, вместо плотного, косолапого и усатого дядьки, какими, за малым исключением, и бывают все коменданты аэродромов, перед ним стояло создание иного пола и совсем иных, так сказать, тактико-технических характеристик. Даже мешковатый комбинезон не скрывает того, что… э-э… отличает комендантов от комендантш. И отличия эти в данном случае, что называется, явные и недвусмысленные, хотя и покроем малость сглаженные. А еще имеется круглое, простоватое, но привлекательное личико с румянцем на щеках и с веснушками, пряди русых волос, выбивающихся из-под шлема.

– Ого! – невольно вырвалось у Спартака. – Я поражен. Вы фея?

Русоволосая прямо посмотрела ему в лицо, усмехнулась и сказала:

– Старшина Смородина. Комендант аэродрома.

– Лейтенант Котляревский, – он браво козырнул. – Зовут Спартаком. Прошу заметить, это настоящее имя, а не прозвище.

– Откуда вы, товарищ лейтенант, и что у вас стряслось? – товарищ Смородина игривого тона не поддержала, взяла тон сугубо деловой.

Вторя ей, и Спартак вкратце сухо объяснил, откуда они, что с ними стряслось и что они собираются делать. Пока говорил, одна за другой успешно приземлились все машины его звена.

– Не надо вам ждать подвоза горючего! – воскликнула, малость потеплев, комендант. – У меня здесь полно бензина, просто девать некуда. Масло, ЗИП, запчасти какие надо – всe есть. Даже, если хотите, новый реглан вам могу подобрать, причем точно по размерчику…

Реглан Спартака вполне устраивал и свой, а вот известие, что горючее можно хоть сейчас залить в баки, по-настоящему порадовало. Видимо, сработал закон мирового равновесия, или же полетные боги сжалились, и неудачный вылет уравнялся везением с запасным аэродромом.

Подошли ребята, и работа закипела. Собственно, никаких сложностей с заправкой самолетов быть не могло. А вот что касается запуска моторов… С тревогой Спартак ждал этого судьбоносного момента, этого ни дать ни взять лотерейного розыгрыша. Запустится – не запустится…

Заряда их аккумуляторов, как правило, хватало только на один запуск – на взлет. После этого аккумулятор разряжался напрочь. И что хошь делай, а без подзарядки мотор не запустишь.

Ну так и есть! Только у одного в звене аккумулятор не подвел. Этот один и улетел, качнув на прощание крыльями. Остальным предстояло куковать до прилета на «уточке» техника с заряженным аккумулятором…

– А давайте попробуем то, что мой муж изобрел. Иногда срабатывало, – вдруг предложила комендант. – Пойдем, поможете мне донести…

Приспособление для проворачивания винта было смастрячено из старого амортизатора. «Черт знает что, почему мы, военные летчики, элита, можно сказать, летаем с такими дурацкими аккумуляторами? Неужели так трудно обеспечить?.. И интересно, у немцев так же обстоит с техникой? – думал Спартак, от ангаров волоча сие устройство за бодро вышагивающей по «коровьему полю» барышней в комбезе. – И где, интересно, муж, почему не выходит поприветствовать лично? И как такое понять: жена – комендант, а муж тогда кто у нас? Экий загадочный аэродром, однако».

Изобретение местного Кулибина работало. Удалось запустить все самолеты… кроме самолета командира звена. Все его хлопцы благополучно улетели в сторону родного аэродрома, а Спартак все еще бился, пытаясь провернуть винт. Тщетно.

Он бросил пустое занятие, только вконец обессилев. Ничего не поделаешь, придется дожидаться прилета техника. И даже не связаться с родным аэродромом – связь, как объяснила товарищ комендант Смородина, то ли отключена, то ли оборвана, причем уже давно.

Они сходили к ангарам за маскировочной сеткой, накрыли ею машину…

Лишь когда сгустились сумерки, Спартак понял, что сегодня техника не будет. Дело, в общем-то, обычное. «Уточка» у них была всего одна, днем, вполне возможно, пропадала на вылете. А то и на ремонте стояла, тоже нередко случается. Истребитель, сиречь боевую машину, не пошлют ведь как простого извозчика. Да и пока не того полета птица Котляревский, чтобы ему аккумулятор на истребках возили. Возможно, и не будет «уточки» вовсе, а завтра приедет сюда их аэродромовский грузовик.

Спартак сидел на лавочке с видом на аэродром, покуривал, лениво отгонял комаров. Любовался летним вечером. Сейчас ничто не напоминало о войне, будто и нет ее вовсе. На небе, как на фотопленке, постепенно проступали первые звезды, перламутрово-серое вечернее небо медленно темнело. Мир сейчас был тих, чист и свеж. Только какие-то кузнечики и прочие букашки трескочат в высокой некошеной траве. А может, двадцать второго июня ничего и не было, привиделось, может, все?

– Сегодня уже никого не будет, – сказала товарищ комендант Смородина, опускаясь рядом с ним на лавку.

– Да, – согласился Спартак. – Видимо, придется мне и дальше вам надоедать.

– Пойдемте, надоедала, я вас ужином накормлю.

– Возражать не стану.

Они не сразу пошли. Еще какое-то время молча сидели рядом на лавке. Уж больно хорош был вечер…

А потом Спартак пошел в летний душ (бочка на высоких козлах), с удовольствием и долго плескался под нагревшейся за день водой. Потом таскал ведра от колодца, заливал воду в бочку вместо израсходованной. Потом еще раз ополоснулся, смыл трудовой пот…

А войдя в сколоченную из бревен добротную избушку (командный пункт) – так и замер столбом на пороге… Вот ведь как, оказывается, он здорово отвык от самых элементарных вещей.

Две керосинки, чуть слышно шипя, вполне сносно освещали комнату. Да и не слишком большая комната. В центре – стол. И по военным меркам накрытый прямо-таки шикарно. Консервы, зеленый лук, шоколад «Крестьянская жизнь» (издали узнаваем – на фантике изображен трактор на фоне колхозного быта). Источая невыносимой силы аромат, дымится сковорода с жареными грибами и картошкой. В центре стола полевые цветы в вазе. Бутылка вина «Лидия».

Почему-то Спартаку стало неловко. «Может, оттого, что кто-то сейчас на боевом вылете, рискует жизнью, бьет врага, а я тут…»

– Хочется хоть на вечер забыть о войне, – сказала товарищ комендант Смородина, сидя за столом и кулаком подперев подбородок. Она успела переодеться – теперь была в белом с желтыми цветами ситцевом сарафане с широкими лямками. Отсутствие летного шлема открыло прическу под названием «колечки а-ля Кармен». – Садитесь, не стесняйтесь, товарищ лейтенант. Нечего тут стесняться…

– Спасибо. Но как вас зовут, вы так мне и не сказали, – напомнил Спартак, отодвигая стул.

– Оля.

О как. Не по имени-отчеству представилась, а просто: «Оля». Приятно.

– А меня Спартак.

– Вы уж говорили, – рассмеялась она.

– Мало ли, может, вы забыли, – Спартак сел за стол. – Кругом же столько Спартаков, не говоря про лейтенантов…

Словно и нет войны…

– Открывайте вино, что же вы? Сидите, как бедный родственник. А еще Спартак, древний герой и победитель.

Словно и нет войны!

– Давайте сюда тарелку, жаренки положу. Вам укроп сверху покрошить?

– А штопор есть? Нет? Ну и не надо. С фрицами справляемся, а уж с пробкой-то…

Как-то неловко было спрашивать о муже, но поинтересоваться так и тянуло. Ведь помянула же она мужа…

Выпили по бокальчику, поели, успокоили червяка, выпили по второму…

– Неужели вы здесь совсем одна? – спросил Спартак.

Она кивнула:

– Совершенно. Одна-одинешенька. Я вам потом, если хотите, покажу свое хозяйство. Пустые казармы, пустые дома, где жили летчики с семьями… Нашу с мужем квартиру. Я там сейчас не живу, сюда перебралась.

– Так это не запасной аэродром? – догадался Спартак. – Отсюда просто всех перевели?

– Да. На второй день войны приказ пришел. Перебросили, кажется, куда-то под Таллин. Оставили только нас с мужем. Вообще-то, комендантом был он, капитан Смородин, а я работала связисткой. Но две недели назад он поехал в Ленинград, хотел выяснить, что делать со всем нашим хозяйством. Тут же столько всего осталось! Жалко, если пропадет, а немцы все ближе… Вы уж там сообщите кому следует, а желательно не только вашему аэродромному начальству, куда-нибудь повыше, в политчасть, что ли, сообщите. Сколько самолетов нашим горючим можно заправить! Я так обрадовалась, когда вы сели. Ну наконец-то, думаю, хоть кто-то…

– Скажу, конечно. Честное слово… Так вы, выходит, комендант поневоле?

– Ага, – она грустно улыбнулась. – Слава оставил меня комендантом вместо себя. Назначил по всей форме, заставив наизусть заучить обязанности. И уехал… Вот с тех пор я тут одна и кукую. И никуда отсюда не денешься, на шаг не отойдешь, мало ли что. Где этот немец, может, совсем близко уже? Мы со Славой, как велели, заминировали тут все, провода бросили. Только присоединить к проводам генератор и крутануть ручку. Немцу оставлять никак нельзя…

– Мало ли почему муж мог задержаться, – осторожно сказал Спартак. – Сейчас на дорогах заторы, на попутку так просто не посадят, про пригородные паровики уж и не говорю…

– Да ладно вам успокаивать, я не совсем дурочка, – она провела ладонью по волосам. – За это время от Ленинграда можно было пешком дойти. Война – случиться могло всякое, от недоразумения до… до непоправимой беды. Что именно – пока нам не узнать, поэтому нечего гадать. Налейте лучше, Спартак, нам еще по рюмочке…

«Да, ешкин кот, – подумал Спартак, наклоняя бутылку над сдвинутыми рюмками, – тяжело бедолаге приходится. Жить совсем одной посреди леса. Ждать прихода врага. Причем сперва надо убедиться, что это именно немцы подходят, а только потом взорвать тут все и уходить. А немцы начнут преследовать, она не может об этом не думать!»

– Подождите! – Оля вдруг хлопнула в ладоши. – Как же я забыла!

Вскочила, подбежала к окну, откинула занавеску, подняла крышку какого-то ящика, стоящего на подоконнике… Надо ж, патефон, а рядом на стуле стопка пластинок! Оля взяла верхнюю пластинку, поставила на круг, опустила иглу. Заиграл вальс.

– Давайте, товарищ лейтенант, попробуем забыть, что идет война. Ну что же вы меня не приглашаете? Или танцевать не умеете?

Спартак поднялся из-за стола. Подошел к коменданту Оле, церемонно поклонился. Когда он обнял ее и чуть приблизил к себе, почувствовал запах духов «Кремль» – такие же, которыми пользовалась и Влада. А потом была еще одна пластинка, и еще одна, еще немного вина, переход на «ты», первый поцелуй, еще одна пластинка и уже долгий поцелуй…

Потом всю ночь пахло полевыми травами, духами «Кремль» и пo2том. А в открытое окно вместе с луговым ароматом, ночной прохладой и стрекотом кузнечиков нет-нет да и ворвется отзвук далекой канонады. Все-таки война где-то рядом…

Это, бесспорно, была самая страстная и одновременно самая нежная ночь в его жизни. Наверное, такое возможно только на зыбком островке, случайно всплывшем посреди войны, только когда завтра вам предстоит расставаться и, скорее всего, не суждено увидеться вновь…

А потом, завидев рассвет, расчирикались ранние пташки.

– Ты не думай, что я уже похоронила мужа, – Оля запустила руку ему в волосы. – И я люблю своего мужа. Просто неизвестно, что с нами со всеми будет завтра… Вернее, – она откинула голову, посмотрела на окно, – уже сегодня.

– Сегодня я должен буду улететь, – сказал Спартак. Глубоко вздохнул: – Оля…

– Тсс, – она прижала палец к его губам. – Не говори ничего. Я знаю, что ты хочешь сказать. Тебе не за что оправдываться и незачем мне что-то обещать. Нам было хорошо, нам сейчас хорошо, мы подарили друг другу ночь, давай ее просто запомним, – она ласково провела ладонью по щеке Спартака. Потом положила голову ему на грудь: – Чертова война. Это надолго, я это чувствую…

– В последние две свои увольнительные я не заходил домой, думал, еще десять раз успею, – зачем-то сказал Спартак, закрыв глаза. – Не успел. Хорошо хоть письма пока доходят. Сестра пишет, что ее призвали в армию. Переводчицей. Встретимся ли?..

– Сестра младше тебя или старше? – спросила Оля.

– Старше. Знаешь, есть такой исконно русский типаж: «непутевая баба», вот это про нее. Вроде бы образованная, умная, а… непутевая. Жизнь не ладится. С хорошей работы выставили, с замужеством не получилось. В нее давно влюблен наш сосед, которого мы зовем между собой Комсомолец, но ему она взаимностью не отвечает. И как думаешь почему? По идеологическим разногласиям. Ну разве так должно быть, а? Хотя… в последнем письме она как-то странно написала… Его на фронт отправляли…

– И последнюю ночь сестра провела с ним, – уверенно сказала Оля. – Это по-женски – вознаградить за преданность в любви.

– А мама осталась одна, – продолжал откровенничать Спартак, гладя ее русые волосы. – Хорошо, в квартире еще есть соседи. Не так тяжело, помогут в случае чего. А в городе, пишут, начались перебои с продуктами. Я откладываю понемногу из пайка, надеюсь, когда-нибудь вырвусь в увольнительную хоть на день, отдам.

– Ты хороший, – сказала комендант Ольга. – И почему, чтобы нам встретиться, нужно было начаться войне? Тихо, молчи, ничего не говори. Я все знаю. И то, что война-то нас и разлучит…

Глава десятая

Разбор полетов

К ангару за ним пришел лично командир эскадрильи Серегин:

– Пошли, лейтенант.

Спартак поднялся с земли, отряхнул задницу и направился вместе с майором к командному пункту.

– Слушай меня внимательно, Котляревский, – сказал Серегин, чуть сбавив шаг. – Ты уже догадался, что эти крысы прибыли по твою душу. Так вот, усвой главное: ты виновен, и тебя придется наказать…

– Я виновен? В том, что самолеты не радиофицированы?!

– Не перебивать, лейтенант! – Серегин не повысил голос, но прозвучало как окрик. – Еще раз повторяю: ты виновен, и этого не изменить. Усвоил? А чего ты, собственно, хотел? Напомню тебе, что ты не выполнил полетное задание – оставил бомбардировщики без прикрытия, и один «эсбэшный», между прочим, был сбит. На твое счастье, зенитным огнем. И по большому счету неважно, что или кто тебе помешал, факт есть факт – задание ты просрал. Сейчас вопрос стоит по-другому: какое наказание ты получишь. А можешь получить по полной. Трибунал…

– То есть как… трибунал? – Спартак в растерянности даже остановился.

– Вот так, – устало сказал Серегин. – Пошли, некогда. Тебя захотят прижать к ногтю, намерение такое, кажется, кое у кого имеется. Но ты не дрейфь раньше времени, будем отбивать тебя изо всех сил. Тебя хотят показательно наказать. Что от тебя требуется… Давай договоримся так. Ты шипы-то не выпускай и иголки не топорщи. И никаких мне театральных жестов: бросания на стол партбилетов, разрыва рубах на груди – мол, стреляйте, тыловики позорные! Спокойно, по-деловому объяснишь еще раз, как было дело, как ты это описал в рапорте… Ведь ты описал, как было на самом деле? – Серегин пристально взглянул на него.

– Врать не приучен, – буркнул Котляревский.

– Значит, спокойно, по-деловому объяснишь свои действия. И точно так же отвечаешь на вопросы. И очень тебя прошу, не уходи в сторону от конкретики. Без всяких обобщений, умозаключений и обвинений. Держи себя в руках, даже если тебе вдруг покажется, что дело пахнет жареным.

Они дошли до дверей КП, Серегин взялся за дверь.

– Понял, – сказал Котляревский.

– Тады ладно.

В ленинскую комнату народу набилось – мухе негде упасть. И хотя все свои смотрели на Спартака с пониманием и сочувствием, Мостовой даже подмигнул из толпы, Спартак шел мимо ребят к небольшой сцене как сквозь строй.

На сцене, за столом, покрытым красным сукном, сидело трое чужих. И что это именно чужие, было сразу видно по водянистым глазам. Двое в форме, один в штатском. Ну прям особая тройка на выезде. Спартаку предложили подняться и занять одинокий стул с краю. Спартак сел и мигом почувствовал себя мишенью в тире.

Все трое представились (фамилии Спартаку ничегошеньки не говорили), потом спросили, известно ли, зачем все они здесь собрались и какой вопрос стоит на повестке дня. Всем, и Котляревскому, было известно. Тогда поднялся штатский и сообщил хорошо поставленным голосом оратора:

– Товарищи, на повестке дня только один вопрос. Вот… – двумя пальчиками, чуть брезгливо, точно боясь запачкаться, он приподнял со стола листок бумаги – Спартак узнал собственный рапорт. – Мы ознакомились с этим, так сказать, творением. Так сказать, трудом. И что я могу сказать? Недурно. Очень недурно. Мастерски. То, как товарищ Котляревский ловко уходит от ответственности, как всю вину за случившееся перекладывает с себя на кого угодно, на что угодно, – достойно всяческой похвалы. Я предложил бы напечатать это в «Боевом листке». А что? Хороший стиль, писать он явно умеет, грамотный опять же, лично я ни одной ошибки не нашел… Может, вам, – тут он соизволил посмотреть на Спартака, – в писари стоило бы податься?..

Если бы не предупреждение Серегина, сейчас Спартак вспыхнул бы, как лужа бензина. Товарищ в цивильном выжидательно смотрел на него, но поскольку никакого вопроса задано не было, Котляревского ничто не обязывало открывать рот, и он промолчал. Только, едва сдерживаясь, понуро опустил голову – мол, стыдно, товарищи дорогие, ох, стыдно, не надо меня ругать, я больше не буду.

– Вот только одно я не могу понять, – малость увеличил обороты штатский, – трусость это, недомыслие или… или что-то другое. Не согласны? Кто-то может подумать – пустяк. А представим себе, что подобное происходит на фронте. Истребитель товарища Котляревского, понимаете ли, заблудился в облаках, а в этот момент эскадра вражеских бомбардировщиков («Эскадра?!» – мысленно восхитился Спартак и опустил голову еще ниже) прорывается в наш тыл. И вот уже нет города, нет села, нет оборонного завода. Сотни семей остались без крова, дети – без матерей, рабочие – без жен…

И он запнулся, не смог продолжать от поступившего к горлу комка.

– Позвольте мне, – тут же встал моложавый полковник в летной форме – очевидно, тоже смекнул, что цивильного несет явно не туда. И начал почти отеческим тоном, обращаясь к Спартаку: – Вы идете установленным порядком. И вдруг теряете бомбардировщиков. Почему-то бомбардировщики друг друга не потеряли, а вот истребители-бомбардировщики – запросто… Впрочем, отставить. Не истребители, а истребитель. Ведомые выполняли ваши маневры, к ним у нас претензий нет, а вот что вы выполняли, Котляревский? Объясните.

– Я там все изложил, – буркнул Спартак.

– Вы не знали задания, поставленного командованием перед группой «СБ», – поддакнул третий орел в форме. – Вам была неизвестна конечная цель, полетное задание смежников… Но ваша-то задача вам была известна, здесь вы сами ее прописали – сопровождать бомбардировщики от точки рандеву до точки сброса и обратно… Или это задание для вас излишне сложным оказалось? А? Начнись атака вражеских истребителей, сколько машин мы бы потеряли? Причем, заметьте, машин вместе с экипажами и невыполненной боевой задачей…

– Если б была связь да хотя б визуальный контакт, чтобы повторять маневры! – позволил себе чуть возвысить голос Спартак.

И пошло-поехало. А почему не было визуального контакта? Потому что была облачность. А подойти ближе? А вы попробуйте подойти ближе в условиях плохой видимости! Малейший вираж – и мы столкнемся!.. Тише, Котляревский, не кипятитесь, отвечайте спокойно, по существу… Почему вы сели не на своем аэродроме? Поскольку топливо было на нуле, я писал об этом и о коменданте, о котором все… Ясно-ясно, с комендантом мы разберемся. Тоже, кстати, вопрос, почему истребители не сразу заправились и не сразу взлетели… Но вы, вы-то что же, не умеете рассчитывать запас топлива? Зачем совершать вынужденную? Ах, вам попалась по пути колонна немецких танков, и вы решили обстрелять ее всем звеном… Ну да, понятно, бомбардировщики все равно потеряны, времени свободного теперь навалом, так почему бы и не порезвиться… А вот интересно: в вашем полетном задании было сказано хоть слово о танковой колонне? Или, может быть, обстреливать колонну танков вам приказали устно? Ах, никто не приказывал? Так почему вы ее обстреляли, горючего было много? Или патроны лишние? И кстати: сколько вражеских танков вы уничтожили? Я-асно… зато патроны извели, не говоря уж о топливе, машины посадили черт знает где… И если б вы были зеленый новичок, не нюхавший пороха… Вам когда-нибудь объясняли, товарищ Котляревский, что есть такое понятие: дисциплина?..

Ну вот, еще и немецкие танки припаяли. И Спартак с тоской вдруг понял, что, может, и не трибунал, но из авиации его попрут точно.

Часа полтора его мытарили, и все это время ленинская комната была переполнена, лишь изредка кто-нибудь выходил быстренько перекурить на крыльцо. Все молчали, внимательно слушали. Никто не заступился. Хотя Спартак – да и все остальные – прекрасно понимали: заступайся не заступайся, а показательная порка есть показательная порка. Потеря бомбардировщика – это не хухры-мухры, кому-то же надо надавать по шапке, так почему бы и не стрел… пардон: не летчику?

Потом тройка удалилась на совещание, всех попросили разойтись – мол, приказ будет вывешен на доске объявлений, и Спартака тут же окружили сочувствующие лица; его утешали, называли гостей разными нехорошими словами, говорили, что все обойдется…

Никого не хотелось видеть, ни с кем не хотелось разговаривать.

Котляревский мягко высвободился из участливых рук, пошел к себе в кубрик и завалился на постель прямо в обуви.

Не обошлось.

* * *

Под трибунал не отдали, партбилет не отобрали, в звании не понизили и вообще из авиации не выперли – и на том спасибочки. Причем лично товарищу Серегину: постарался, замолвил, где надо, словечко.

Но из летчиков-истребителей пришлось уходить. Тут уж даже авторитет командира не спас. Спартака перевели куда-то под Таллин, на какой-то продуваемый всеми злыми балтийскими ветрами остров Эзель, на какую-то вшивую базу Кагул, где вроде бы базировались истребители, но было вакантное место для пилота бомбардировщика.

Что ж, будем тихоходом. Какая, в сущности, разница? Тише едешь – дальше будешь. Хоть не в наземные службы перевели, не в механики-техники…

Так что отвальная и – прости-прощай, братья-летуны, не забывайте каждые сорок секунд оглядываться, разрешите идти, товарищ командир, спасибо за все, фибровый чемоданчик в руку, назначение в зубы, на славной машинке «Газ-АА» до соседнего аэродрома – оттуда как раз до этого острова должен лететь грузовой ероплан, как говорил Жорка Игошин…

А на душе все равно было нехорошо.

* * *

Ничего, не так уж все и плохо. Холодная даже в июле Эстония, серые воды Балтики, фронт совсем рядом – Восьмая армия Северо-Западного фронта пока держится, но вот-вот начнет отходить на север, к Финскому заливу. Так что время от времени залетают на огонек голуби из Люфтваффе и гадят вокруг, да периодически пакостят, как могут, эстонские националисты. Могут мало, но все равно пакостят…

Хорошо.

Летный состав аэродрома оказался дружным, приветливым – сразу после представления начальству по случаю прибытия в распоряжение части Спартак проставился парням. Поговорили нормально, по душам. Вроде даже подружились.

Хорошо.

Разместился в кубрике. Порубал чего-то в столовке комсостава. Прогулялся по аэродрому. Чистенько и аккуратно. Хутора, садики, истребители «И-153» (в просторечье – «Чайки»), сосны и камни. Старая мельница вдалеке, еще дальше горизонт пересекают черточки семидесятишестимиллиметровых зениток.

Хорошо!

Спартак вдохнул соленый воздух всей грудью и погрозил небу кулаком. Шалишь, мы еще поборемся.

Это он так себя успокаивал.

На самом деле все было плохо. Ему не повезло. На острове имелся только один, да и то старенький бомбардировщик, да и то переделанный под транспортник – с заваренными бомболюками, снятыми элементами внешней подвески и еще какими-то дебильными доработками. Краска на атакующих поверхностях плоскостей истерлась воздушными потоками до сияющего белого блеска, боковые поверхности фюзеляжей покрылись въевшимися в блеклую краску пятнами от капель масла и копоти из патрубков…

Н-да. Даже бомбером не поработать – буду возить жрачку, письма невест и запасные моторы…

Нет, ну твою же мать!

Спартак в сердцах двинул ногой по истертой резине шасси, сплюнул и пошел в кубрик.

А непонятки начались буквально через четыре дня.

Глава одиннадцатая

Самая главная встреча

Самолет Спартака как раз вернулся с Большой Земли – привез новые аккумуляторы и бензин для «Чаек». Разгрузился, расписался где надо, кивнул начальнику АХО и решил покемарить часик: полет был не ахти – болтанка, потом откуда-то выскочили два «мессера», покрутились и отвалили, но осадок все равно нехороший. На своем «МиГе» он бы показал фрицам, а так… тьфу.

Единственная радость – пока шел туда порожняком, малость потренировался в управлении. Машина была старая и слабая, руля слушалась плохо, однако Спартак с удовлетворением отметил, что не все еще забыл.

Но вздремнуть ему не дали.

В кубрике шел спор – и, судя по всему, уже давно.

– А я говорю, это новое оружие будут испытывать, – сказал Артур Дзоев.

– Да какое оружие, немцы вот-вот в Таллин войдут! – не по-национальному горячо возражал Айно Вяали.

– Вот на них и будут испытывать, – преспокойно отвечал Артур. – А что еще может быть?

– Понятия не имею, – скис Айно.

– О чем базар? – спросил Спартак.

Оказывается, буквально час назад на Эзель прибыло с полдюжины генералов (судя по некоему неуловимому ореолу, из верхов) с портфелями и папками, заперлись с начальством в подземном командном пункте истребительной авиагруппы и носа пока оттуда не кажут. Более того: другие люди, вместе с первыми прибывшие, но чинами пожиже, усиленно измеряют длину полос, тупо осматривают каменистое болотце на востоке и в дружеские переговоры не вступают напрочь. И еще: ходят упорные слухи, что к нам, на Кагул, перебрасывают каких-то жутко секретных ребят, не то с Черного моря, не то откуда-то поближе. Вывод: что-то готовится. И всем до зуда в печенках хочется узнать – что именно.

Спартак почесал щетину (побриться бы надо), открыл было рот, чтобы выдвинуть свою версию… но так ничего и не сказал. Мало вводных.

На следующее утро воздух над Эзелем наполнился гулом и ревом моторов: неповоротливо, как откормленные слепни, садились на Кагул и прочие базы острова тяжеленные транспортники, не чета Спартаковому, мелькали в небе самолеты сопровождения, из транспортников выпрыгивали люди, выгружались какие-то тяжеленные ящики и – мамочка моя! – бомбы! ЗАБ-100, ФАБ-100. Еще какие-то – издалека было не разглядеть. В общем, много бомб.

А перед отбоем командир авиагруппы собрал личный состав и сообщил, что вплоть до особого распоряжения на Кагуле вводится особое положение. Вопросов не задавать, с гостями в разговоры не вступать… и вообще поменьше нос совать не в свое дело. Кто-то все же поинтересовался: а что за гости такие? На что командир ответил: неважно, все равно они будут жить не здесь, а в деревне. Помялся и добавил: летчики из Первого минно-торпедного авиаполка Балтфлота.

Спартак и Артур Дзоев многозначительно переглянулись.

Суматоха не прекращалась ни на минуту. Замполит ходил надутый от важности и красный от приобщенности к Тайне. Чужие особисты рыскали повсюду, как тараканы.

Дальше больше!

На другой день на Кагул прибыли пять звеньев по три машины – то были бомбардировщики дальнего действия «ДБ-3», красивые и грозные машины… И Спартак впервые начал догадываться, что происходит. Причем, судя по всему, судя по остановившимся, восхищенным взглядам некоторых летунов, не он один. Остальные же высказывали разнообразнейшие предположения, вплоть да самых невероятных: это, дескать, кандидаты для полета на Марс, будут у нас отрабатывать посадку на марсианские каналы.

Таинственные экипажи «ДБ» споро выгрузились, вытащили нехитрую свою поклажу и чуть ли не бегом, в сопровождении угрюмых парнишек в форме НКВД, двинулись в сторону хутора, что находился километрах в трех от базы. Техники принялись тщательно маскировать бомбардировщики сетками.

…А потом все неожиданно утихло. Суета прекратилась, и жизнь, по идее, должна была постепенно возвращаться в свою колею… вот только не давали никому покоя прилетевшие на «ДБ-3» ребята. А как иначе – живут отдельно и замкнуто, летают по индивидуальной программе, совершают боевые вылеты (уходят в небо с бомбами, а возвращаются без оных) – но куда, какая у них боевая задача, почему сторонятся нормальных людей? Это раздражало, выводило из себя и бесило.

Непонятно, как командиры, почти безвылазно сидящие на КП Кагула, решились пойти на столь отчаянный шаг. Нервозная обстановка в авиагруппе мешала всем, даже замполиту, – потому что вместо изучения уставов и трудов основоположников летчики занимались обсуждением перемен, обрушившихся на Эзель. А с другой стороны, те нелюдимые хлопцы, наверное, оказались не столь уж нелюдимыми и малость взбунтовались. Им тоже хотелось на свежий воздух, тоже хотелось общаться, покурить с местными, вместе в футбол поиграть. Дело-то молодое…

Вот именно что футбол.

На Кагуле силами личного состава было оборудовано настоящее футбольное поле – за кубриком, в сосновом перелеске. И в свободное от полетов время бойцы авиагруппы, не исключая и Спартака, азартно гоняли мячик по траве. Наверняка их крики и звонкие удары по мячу были слышны и в деревне… И вот результат.

До сведения личного состава было доведено, что, идя навстречу многочисленным просьбам, командир авиагруппы приказывает организовать товарищеский матч по футболу между обитателями Кагула и… и… в общем, нашими гостями. Завтра, в восемнадцать ноль-ноль.

Дружный вопль из здоровых молодых глоток докатился, пожалуй, до самого Таллина.

* * *

…Непоправимое случилось на двенадцатой минуте второго тайма. До того все шло прекрасно. Просто отлично все шло – «Кагульцы» вели два-ноль, гости яростно оборонялись… но что они могли противопоставить слаженной многочисленными матчами команде и несокрушимому Спартаку, стоящему на воротах? Спартаку, который все детство провел на площадке за домом и взял столько мячей, сколько не снилось всем голкиперам, вместе взятым? Только злость они могли противопоставить, а злость, согласитесь, плохой помощник.

Пока все шло отлично!

На исходе одиннадцатой минуты невысокий, но плотный и юркий, как колобок, Артур Дзоев перехватил подачу и рванул к воротам противника. Трибуны (сиречь простые лавки из хозблока, вынесенные на свежий воздух), где расположился командный состав обеих команд, взревели. Ревела и «галерка» – сиречь простые летуны, плотным кольцом окружившие поле. Артур ловко ушел от защитника, быстро огляделся, кому бы можно было дать пас, поскольку на него уже раскочегаренным паровозом пер здоровенный полузащитник, никого не нашел и решился на прорыв. Два тела сшиблись в воздухе, упали, потом Артур вскочил, завладел мячом и…

– Бля-а-а!!! – вопль катающегося по траве полузащитника, обхватившего руками ногу, перекрыл крики болельщиков.

* * *

– …И что же теперь будет? – негромко спросил Айно, меряя шагами кубрик.

– А я знаю? – вопросом на вопрос ответил лежавший поверх постели Спартак. – Расстреляют Артура, наверное.

– Плохая шутка.

– Ну не его, так того, кто предложил этот матч устроить… Ну не расстреляют, так посадят. А что ты хочешь? Люди шибко секретные, серьезные, готовятся к… к чему-то, а тут бац – и какой-то хрен запросто ломает одному из них ногу. Я бы рассердился. А с какой стати, по-твоему, уже сутки никого из кубрика не выпускают? Сами решают чего-то, заседают, а нас практически под замок. За что, спрашивается?

Айно горестно вздохнул.

– Нам-то что теперь делать? Надо парня выручать…

– Как? Коллективное письмо написать?

– Зачем, если можно лично обратиться… – он помолчал и вдруг страшным голосом спросил: – Ты видел, кто во втором ряду на трибуне сидел? В шляпе фетровой?

– Не-а, я за мячом следил. А кто?

Айно зачем-то оглянулся по сторонам, хотя в помещении они были только вдвоем, – вчера белого как кость Артура сразу после трагедии увели невесть откуда взявшиеся мрачные типы в длинных плащах, – и прошептал:

– Он еще днем прилетел, на «Ли-2», я видел.

– Да кто?

Айно сложил два пальца колечком и приложил к глазам, изображая очки.

Спартак ни фига не понял. Но переспросить не успел: в дверь тихо, но уверенно постучали, потом дверь отворилась, и на пороге возник давешний тип в плаще до пят.

– Спартак Котляревский, есть тут такой? – вполне доброжелательно поинтересовался он.

В горле Спартака мигом пересохло. Айно смотрел на приятеля с ужасом.

– Я – Котляревский, – выдавил из себя Спартак, вставая. – А… С кем имею честь?

– Попрошу пройти со мной, – сказал гость. – С вами хотят побеседовать. – И добавил успокоительно: – Вещи можете оставить здесь. Пока.

«Началось», – только и подумал Спартак.

Они пересекли плац, подошли к входу в командный пост. На пороге их встретил военный с небольшим квадратиком усов, в малиновых петлицах которого располагались четыре ромба. Интересно, а что, позвольте узнать, командарм первого ранга делает на аэродроме?..

Спартака, можно сказать, передали с рук на руки, и вниз, в помещение поста, его вел уже молчаливый командарм. Недлинный коридор, несколько дверей по обе стороны. Остановились напротив одной из них – ничем эдаким от прочих не отличающейся. Командарм постучал, приоткрыл, сказал внутрь несколько слов и, по-видимому, дождавшись ответа, сделал шаг в сторону. Мол, заходи, братишка, не боись.

Спартак пожал плечами и зашел.

И замер на пороге.

Кого угодно он ожидал увидеть – родного перепуганного командира, чужого разозленного командира, обоих командиров вместе, в мясо пьяных… но только не его.

* * *

– Проходи, Котляревский, что же ты стоишь в дверях? – сказал Лаврентий Павлович и указал на свободный стул.

Больше никого в кабинете не было, только портрет Ленина на стене. Бежевый плащ Берии был небрежно брошен на стол, а поверх него – фетровая шляпа.

Нельзя сказать, чтобы Спартак ошизел от ужаса, нет. Конечно, он был потрясен – а кто, спрашивается, не был бы потрясен, лицом к лицу столкнувшись с человеком, портреты которого носят на каждой демонстрации, с другом и соратником самого Сталина? Вот то-то.

Но Спартак быстренько взял себя в руки, вытянулся во фрунт и отчеканил:

– Товарищ народный комиссар, лейтенант Котляревский по вашему приказанию…

– Ай, оставь ты это, – перебил, поморщившись, нарком. – Какое приказание? Какое я имею право тебе приказывать? У тебя свой командир есть… Садись уже. Давай знакомиться.

Спартак сел. Помолчали. Стеклышки знаменитого пенсне бликовали в свете лампы, и глаз Берии никак не удавалось разглядеть. Это было неприятно, но терпимо.

Спартак вдруг вспомнил, что нарком очень неравнодушен к футболу и болеет за свое любимое «Динамо» – команду НКВД. Так что же, это он специально прилетел – на игру посмотреть? Или так совпало?

А потом глупая, но смешная мысль пришла ему в голову. Чтобы быстренько прекратить войну, нужно выпустить на поле вождей СССР и Германии – нехай пары выпускают. А что? Вот бы игра получилась, матч всех времен и народов!

Гитлера и товарища Сталина, присвоив им первые номера, поставить в ворота, пускай оберегают последний рубеж и сзади подгоняют лозунгами ленивых. Канарис и товарищ Берия будут играть в защите: по должности положено. Ворошилова и Буденного определить в форварды, чтоб прорывались в штрафную площадку лихими кавалерийскими наскоками мимо Бормана и Геринга. Товарища Жданова пристроить на северо-западный край, пусть бегает по бровке и навешивает на бритую голову Хрущева. Ведь все население Земли прильнет к радиоприемникам, затаив дыхание и вслушиваясь в потрескивающую помехами трансляцию: «Риббентроп обходит Молотова, пасует Геббельсу, вместо уставшего Гиммлера гитлеровцы выпускают на замену свежего игрока Шелленберга, Мюллера удаляют с поля на первой же минуте за грубую игру…» Да, а судьей взять Чемберлена, он любит выступать арбитром в международных делах. Хотя нет, Чемберлен не годится, будет подсуживать немцам; лучше Рузвельта, ведь американцам пока до фонаря европейские баталии…

– Чему это ты ухмыляешься? – быстро спросил Берия.

Ничего не поделаешь, раз уж не смог сдержать улыбку…

И Спартак изложил свои фантазии насчет матча века, правда, в смягченном варианте…

Товарищ Берия хохотал так, что чуть не потерял пенсне. Тряслись его плечи, колыхались щеки.

– За такое можно сразу к майору представить, – простонал он. – Гитлера на ворота, меня в защиту? Представляю!

Наконец он совершенно успокоился, спросил ровно:

– На бомбардировщике давно летаешь?

– Меньше недели, товарищ нарком, – внутренне напрягся Спартак.

– И получается?

Мысли разбегались.

– Знаете, товарищ нарком, после истребителя будет получаться на любой лоханке.

Берия хмыкнул.

– Да, отзывы о тебе из истребительного полка самые положительные.

– Меня сняли с полетов… – напомнил Котляревский, но Лаврентий Павлович лишь отмахнулся:

– Забудь, пустое. Ты не виноват. – Он сделал паузу. – Тут вот какая петрушка получается, лейтенант. Каюсь, это моя вина – это я организовал позорный матч. И прилетел полюбоваться. Полюбовался… Хотел, понимаешь, чтоб ребята развеялись перед работой. Отдохнули немного, косточки размяли… Вот и размяли, черт… Видел, да, что произошло? Беда произошла. Большая беда. Через три дня Павлову лететь на ответственное задание, а тут такое… И главное, некем мне его заменить. Прямо хоть сам лети, а?

– Ну, – шалея от собственной смелости, сказал Спартак, – дело почетное и благородное – бомбить Берлин.

Берия мгновение помолчал, потом спокойно спросил:

– Сам догадался?

– Да у нас половина полка догадалась, товарищ Берия… Не сложно. Дальние бомбардировщики на острове, который ближе всего расположен к Берлину, поспешность – вызванная тем, что фронт все ближе, скоро будет не прорваться… Опять же бомбы тяжелые. Секретность, опять же.

– Молодец, – сказал нарком внутренних дел. – Не ошибся в тебе… А что я тебе собираюсь предложить – тоже догадаешься?

– Я согласен, – сказал кто-то.

И не сразу Спартак понял, что это он сам и ответил…

– Ага, – донеслась до него преспокойная реплика из тумана. – Значит, метеорология, навигация, боевая задача, вооружение – это все тебе объяснят. А сейчас пойдем-ка, Спартак, знакомиться с экипажем… – Берия помолчал и блеснул окулярами. – Хотя лично я болею за «Динамо»…

…Восьмого августа, ровно в двадцать один ноль-ноль, по зеленой ракете самолеты «ДБ-3» стартовали один за другим, слаженно разбились на звенья и разошлись каждый по своему курсу.

Глава двенадцатая

Крутится-вертится шар голубой,

наш самолет отправляется в бой

– …А в это время по радио вдруг передают, что на Земле победила Мировая революция, так что буржуям лететь обратно вообще нету никакого резона… Ну, им, может, и нету, а нашим-то что теперь на Венере делать? Вот они – наши то есть – и решили вернуться. Заперлись в ракете и стали готовиться к отлету. А буржуям эта идея напрочь не понравилась: как же так, дескать, пролетарий побег замыслил! А кто на нас работать будет? Мы сами, что ли, работать будем? На фиг надо… Да, но как остановить старт? Ракета лежала на боку, и один из буржуев возьми да предложи: «Давайте забьем дюзы камнями! Они включат двигатели – и взорвутся к чертовой бабушке!» В общем, побежали эти уроды к ракете, зашли со стороны дюз с каменюками в руках…

И Спартак замолчал.

– Ну? Дальше-то что? – через внутреннюю связь нетерпеливо спросил стрелок-радист, сидящий на своем месте сзади.

– Что-что… – гордо сказал Котляревский, будто самолично участвовал в межпланетных приключениях. – Тут-то наши двигатели и врубили. Представляете? Струя огня – и все империалисты разлетаются клочками по горам и долам. А наши преспокойно берут курс обратно на Землю.

Штурман Беркович, устроившийся в носовой части над прицелом бомбосбрасывателя, неопределенно хмыкнул. Со своего места Спартак видел только его затылок в шлеме над спинкой кресла, так что понять, что означает сей хмык, не было никакой возможности. В самолете ненадолго повисла тишина. Ровно работали моторы, час назад бомбардировщик миновал последнюю полоску земли и теперь уверенно полз над самыми водами Балтики. Подниматься выше пока было опасно – того и гляди засекут с берега, мало не покажется. Догорал закат, от горизонта до горизонта искрились гребни волн… Лепота, одним словом.

– М-да, американец, – констатировал Леша Черкесов, – врать ты горазд.

Спартак сначала нахмурился, глянул ненароком на свой американский комбинезон, а потом усмехнулся и ничего на это не ответил. «Американец» – это еще куда ни шло, а вот насчет врать… Откуда стрелку-радисту было знать, что книжка фантаста товарища Беляева «Прыжок в ничто», которую Спартак только что вкратце пересказал экипажу, в свое время произвела на неокрепший его ум столь сильное впечатление, что с тех пор он раз и навсегда заболел ракетами, реактивными двигателями и межпланетными перелетами?

Конечно, с точки зрения боевой дисциплины потчевать экипаж фантастическими историями было крайне неразумно, но… Но лететь еще долго, лететь пока скучно, а напряжение велико – шутка ли, Берлин бомбить будем! – так что посторонние разговоры на отвлеченные темы по внутренней связи возникают сами собой. А тут как раз речь зашла о покорении космоса, и Спартак не удержался…

Он сделал последнюю затяжку, докурив «Сальве» до самой «фабрики». Выбросил окурок в левую форточку, и тот, на мгновение мигнув россыпью искорок, исчез в темноте. Курить в кабине, конечно же, запрещалось, но все, конечно же, одну-другую папиросину или самокрутку успевали приговорить. Правая форточка задраивается наглухо, левая работает на сквозняк, дым распрекрасно вытягивает, а потом и чинарик отправляется туда же. И, что характерно, никто не сгорел, хотя теоретически могли объявиться в кабине бензиновые пары и вступить с искрами в известную нехитрую реакцию. Обходилось как-то. Пару раз, правда, пылающие табачные корешки подпалили кому комбинезон, кому мех унтов – но это все самокрутки, а хорошая папироска таких сюрпризов не сулила.

В расчетное время стали набирать высоту. На отметке четыре с половиной тысячи метров началась густая облачность, но километром выше закончилась, и звездное небо, как писали в старинных романах, распростерло над ними свои крыла. Что и говорить, красотища вокруг была необыкновенная. Оранжевым светом горит над облачной пеленой громадная неподвижная луна, в просветах таинственно поблескивает море, и тени от облаков похожи на тропические острова…

Ага, щас вам – тропики! На такой высоте холод адский, температура стремительным домкратом падает ниже тридцати, ноги даже в американских сапогах мерзнут.

И даже в американском комбинезоне, так вашу штатовскую маму, холодно.

Да. Спартак, как это ни смешно выглядело со стороны, летел выполнять задание Сталина по бомбежке Берлина на советском самолете… но в американском комбинезоне.

А что, скажите на милость, можно было поделать?!

Этот неуклюжий Павлов, который должен был быть на месте Спартака, но столь удачно повредил ножку во время футбола, оказался парнем на редкость суеверным. Котляревский знавал подобных летунов – скажем, если закурит перед полетом, а пепел с сигареты не будет стоять столбиком, осыплется раньше последней возможной затяжки, то удачи в задании не жди, и он, летун, станет по этому поводу всячески от задания уклоняться. Или если прикрепишь на стекле какую-нибудь висячую игрушку, а та свалится в полете, то, согласно примете, тебя ждут-поджидают еще более верные кранты… И так далее.

Да и сам Спартак, признаться, скрупулезно соблюдал некоторые ритуалы, кои обязаны были привести к успешному возвращению после боевой операции… А что тут такого? Он сам видел: все тот же незапамятный Жорка Игошев постоянно брал с собой в кабину фотографию Любови Орловой. Не то чтобы он млел по советской актрисе – просто пунктик такой был. И фото он оставил в истребителе на запасном аэродроме, а к нему, к истребителю, отправился на «уточке». Без фотографии… И – вот вам результат.

Или, скажем, некий капитан, еще перед войной, всегда, все время, перед тем как лезть в кабину, три раза хлопал свою «спарку» по фюзеляжу. Ну, вроде, не боись, напарник, вернемся… А однажды посадил вместе с собой в кабину курсанта и – то ли забыл, то ли постеснялся выказать суеверие перед молодым, – однако ж не похлопал. И обоих потом отскребали от ВПП лопатами…

В общем, Спартак, когда ему новые соратники по секрету передали, что охромевший Павлов никогда – понял, брат? – никогда! – не поднимался в воздух в каком-либо ином комбезе, кроме как вот в этом, прости господи, заокеанском, Спартак сначала не поверил. Но посмотрел на слишком уж серьезные рожи штурмана Берковича и стрелка-радиста Черкесова и… и убедился, что парни не шутят.

Американский комбинезон, дескать, спас Павлова в Испании, где он и получил его в подарок.

Американский комбинезон спас Павлова в начале войны, когда по причине нештатной формы (а именно заграничного комбеза) его не допустили к полетам и даже отдали под трибунал, но в результате из всего соединения выжил он один, и трибунал отменили, потому как и без того воевать некому было.

И еще неоднократно спасал Павлова этот комбез в разных ситуациях, о которых здесь и сейчас нет ни места, ни времени рассказывать.

Короче, Спартак вынужден был согласиться с экипажем и нацепил сию бесову одежу, хоть и велика была ему. А что вы хотите? Чужой самолет, чужой экипаж, чужое задание… Стало быть, ни в коем случае нельзя пренебрегать и чужими приметами… Нет, на борт он поднялся в нормальном, советском летном костюме, но пока готовились к вылету, быстренько, за креслом, переоделся в американское. Тьфу-тьфу-тьфу, пронеси, спаси и помилуй.

– Эх, горяченького супчика бы… – пробормотал Беркович.

– А лучше чего-нибудь горячительного, – поддакнул стервец Лешка.

– Погодите, – сказал Спартак, – скоро и горячее вам подадут, и холодное, по полной программе… – Он посмотрел на компас. Пока вроде идем точно. – Штурман, что там с курсом? Не заблудимся в таких облаках?

– Контрольный береговой ориентир через час, – ответил Беркович. – Тогда и узнаем.

Штурман упал средь бутылок пустых,

Мы в облаках заблудились густых…

себе под нос пропел стрелок-радист на мотив «Крутится-вертится шар голубой».

– Уши оторву, сопляк, – беззлобно сказал Беркович.

– Кончай трепотню, – сказал Котляревский. – Штурман, следи за курсом. Стрелок, следи за воздухом.

Заткнулись вроде. Спартак потянулся за бортовым журналом.

* * *

…Два часа полета. Высота шесть тысяч. Температура в кабине минус тридцать пять. Без конца тянет зевать, голова будто свинцом налита. Спартак приказал надеть кислородные маски. Немного полегчало, в глазах прояснилось. Гудят моторы. Внизу облака, облака, облака. Вверху звезды, звезды, звезды. Противник не показывается. В общем, тоска, товарищи.

Правильно говорят про боевые вылеты бомбардировщиков: «Несколько часов скуки – и несколько секунд ужаса».

– Интересно, а Героев нам дадут? – вдруг спросил неугомонный Лешка.

– Обязательно! – с ехидцей сказал Беркович. – И маршалов дадут. А потом еще раз дадут.

– Не, я серьезно, – не унимался Черкесов. – Вот ежели мы Рейхстаг расфигачим, это ж значит войне конец, а?! Представляете? Всего две бомбы – и мы победили!

На этот раз, кажется, он и в самом деле говорил серьезно.

– У нас другое боевое задание, забыл? – напомнил Спартак.

Хотя и сам не раз представлял себе, как они, при полном параде, прилетают в Москву и там, в каком-нибудь красивом зале, появляются из красных коробочек золотые звезды. Может быть, даже кабинет самого… ну, не обязательно, но почему бы и нет? Это был приказ самого, и они его выполнили с честью. Не каждый день, в конце-то концов, дальняя авиация бомбюжит Берлин, логово бесноватого…

– Кстати, расчетное время, – доложил Беркович. – Поздравляю, товарищи пассажиры, подлетаем к южному берегу Балтийского моря.

Спартак глянул вниз. Сплошные облака, в разрывах между ними ни черта не видать. Спросил:

– Ну и где твой ориентир?

– Я откуда знаю? Где-то там, внизу.

– Умник…

– Ага, вон он, берег, что я говорил!

И действительно: над сушей облачность была значительно реже, и очень скоро они увидели изломанную береговую черту. А там Беркович засек ориентир, и самолет взял курс на следующую контрольную точку – вражеский аэродром Штеттин, откуда до Главной Цели всего ничего… Видимость была прямо-таки исключительной, зенитки береговой охраны молчали, истребители не роились вокруг, и даже не по себе становилось: ну не могло им так везти, не могло, и все.

На освещенном аэродроме вовсю кипела жизнь! Отлично было видно, как выруливают на ВПП крошечные, будто игрушечные, самолетики, снует туда-сюда транспорт обеспечения. И никто непрошеных гостей не замеча…

А, проклятье, заметили!

Один за другим стали включаться посадочные прожекторы, мощные лучи зашарили по небу.

– Изготовиться к противозенитному маневру! – скомандовал Котляревский и покрепче сжал штурвал. Напрягся, ожидая разрывов…

Секунда. Другая. Тишина.

– А чего ж не стреляют? – почему-то шепотом спросил стрелок-радист.

Непонятно…

– Командир… – громким шепотом вдруг произнес Беркович. – Командир, а ведь они нас за своих принимают…

– Что?..

– Ну да! Они ж свободные посадочные полосы высветили! Вон, еще и сигналят! Приглашают садиться!

– Как это? – не понял Черкесов.

– Как-как? Думают, это свои с задания возвращаются, с курса сбились, – и предлагают посадку!

– Ну ни хрена себе… – потрясенно сказал Спартак. – Не, ну не придурки, а?..

Уж чего-чего, а такого он никак не ожидал. Мы тут, понимаешь, крадемся бомбить ваш родной Берлин, а вы в гости зовете, на огонек, мол?!

И он едва удержался, чтобы издевательски не помахать фрицам крыльями.

– Слушайте, – азартно сказал Черкесов, – а давайте одну бомбочку на них сбросим! Сил никаких нет смотреть, как эти сволочи там разъезжают…

Что и говорить, заманчиво было бы. Эх и переполох бы поднялся!

– М-да, руки так и чешутся, – согласился Беркович.

Но Спартак решительно покачал головой:

– Отставить. Не будем раскрываться. У нас задание. – И добавил: – В следующий раз.

В общем, «ДБ-3» преспокойно прошел над Штеттином и повернул на Берлин, оставив гитлеровцев в блаженном неведении относительно двухсотпятидесятикилограммовой участи, коя едва не свалилась им на головы с ясного ночного неба…

Начали набор высоты до отметки семь тысяч метров: вокруг Берлинского кольца противовоздушной обороны заградительные аэростаты, врежешься – костей не соберешь, плюс прожектора, бьющие на шесть километров, плюс зенитки на радиусе в сотню километров… Опять глотнули кислорода. И примолкли, внутренне готовясь к предстоящему. Цель была где-то рядом, совсем рядом, еще немного – и, говоря газетным языком, перед ними появится вражеское логово…

– Вот оно, – облегченно сказал Беркович.

Над горизонтом прямо по курсу появилось бледное зарево… нет, не зарево, зарево бывает от пожаров, а тут разгоралось, разрасталось, ширилось ровное белое сияние, какое возникает ночью над освещенным мирным городом…

Спартак несколько секунд тупо смотрел на этот свет, пока до него наконец не дошло. Ну да, Берлин действительно был освещен!

– Во гады, – сквозь зубы процедил стрелок-радист. – Затемнение ни фига не соблюдают.

– Спасибо бы сказал – нам-то оно и сподручнее будет…

– Тихо, – напряженно скомандовал Спартак. – Снижаемся для захода на цель.

А гигантский город жил своей беззаботной жизнью. Горели уличные фонари, ходили микроскопические трамвайчики, блестела вода в Шпрее, сверкала паутина рельсов вокруг Штеттинского вокзала…

– Что, и здесь нас за своих принимают? – не удержался Черкесов. И нервно хохотнул.

Никто ему не ответил. С такой высоты город был похож на подробную карту, и захочешь – не заблудишься. Вот она, цель: корпуса завода Готлиба – темные крыши административных зданий, столбики заводских труб, аккуратненькие узкоколейки, алюминиевые ангары…

– Мы над объектом, – доложил штурман. И повторил взволнованно: – Мы над объектом!

– Произвести бомбометание, – сдавленно приказал Спартак.

«Господи, помоги…»

Что делает Беркович, он не видел, но представлял себе отчетливо: вот штурман быстро рассчитывает угол прицеливания и снос… устанавливает данные на прицеле… Открывает бомболюки… снимает бомбы с предохранителей…

И нажимает кнопку.

Едва заметно качнулся пол под ногами, и Беркович почти выкрикнул:

– Бомбометание произведено!

С отчаянно колотящимся сердцем Котляревский тут же заложил левый вираж. Две бомбы ЗАБ-100 ухнули вниз, пошел отсчет: сорок, тридцать девять, тридцать восемь…

И точно при счете «ноль» среди заводских строений бесшумно вспухли огненные цветы. А вдалеке, где-то у вокзала, – еще и еще, совсем в другом месте, и огненные реки хлынули на Берлин!

– Есть! – заорал Черкесов так, что зафонил гетеродин в наушниках. – Получайте!

Спартак вроде бы тоже что-то орал в полном восторге – он не помнил. И штурман вопил, бессвязно, победно: напряжение последних минут требовало эмоциональной разрядки.

– Сделали! Всем шампанского!

– На хрен шампанское! Коньяка!

– Шила!

– И по Звезде Героя! Каждому!

– Ур-р-ра!!!

…Но эйфория накатила – и столь же быстро исчезла, оставив после себя першение в горле и чувство небывалого облегчения. Будто, говоря банально, гора с плеч свалилась.

Все удалось. Операция завершена успешно. Приказ выполнен. Враг поражен в самое сердце…

(Звучит банально? Ну, если вам нравятся более циничные выражения, то получите: испытанное после сброса бомб ощущение было сродни мощнейшему оргазму. И нечего ухмыляться. Равно как и морщиться.)

Теперь дело за малым: унести ноги и целыми вернуться домой.

– Уходим!..

Что именно произошло через минуту, Котляревский сообразил не сразу. Просто почудилось, что в глазах потемнело – то ли от ора, то ли от бурного выброса адреналина в кровь… Но – нет. Оказалось, это весь город практически разом погрузился в темноту, будто повернули гигантский рубильник. Выключились все фонари, лампы и прочее освещение витрин и штрассе – и на фоне охватившего Берлин мрака костры, вспыхнувшие на месте бомбовых разрывов, стали видны вовсе уж отчетливо…

А потом ночное небо тут и там прорезали прожекторы, десятки прожекторов, заметались, зашарили жадно в поисках добычи.

Надо отдать немцам должное: мигом сообразили, педанты фиговы, что к чему, и немедля приняли противовоздушные меры… И небо стало адом. Представить себе это невозможно, это надо видеть и прочувствовать на собственной шкуре – что такое зенитный отстрел. Когда сотни снарядов, оставляя за собой трассирующий след, взмывают в ночную тьму и взрываются хаотично, обращаясь в клубы белесого дыма, а за ними уже летят следующие, и взрывы везде, повсеместно, со всех сторон – слева, справа, над машиной, под, сзади и прямо по курсу. Будто находишься в самом центре первомайского салюта… красиво, да, вот только каждый – каждый! – из снарядов может разнести тебя в клочья.

От прожекторов и разрывов уходили ломаной линией, то и дело меняя направление и высоту.

Справа, на встречно-пересекающемся курсе, мелькнуло бортовыми фарами звено истребителей. От перехватчиков уходили, заглушая моторы, – выхлопные трубы на «ДБ» не были оборудованы пламегасителями…

И, пожалуй, ушли бы.

Трудно сказать, случайно или все ж таки из-за того, что Котляревский не был профессиональным пилотом бомбардировщика… в общем, в какой-то жуткий момент ощупывающий небо луч легонько коснулся крыла «ДБ», двинулся в сторону, тут же вернулся – и уже не отставал. Кабину залил ослепительно-белый свет. Спартак громко матернулся. Попытался уйти маневром влево-вниз и резким увеличением скорости. Не удалось, конечно. Да тут и сам товарищ Нестеров не ушел бы – прожектор следовал за бомбардировщиком как приклеенный, а чуть погодя к нему присоединился второй, взяв самолет в перекрестье лучей. И спустя минуту огонь зенитных батарей сосредоточился на высвеченном крохотном силуэте в безоблачном небе…

И если до сих пор они продирались сквозь ад, то теперь это был ад, возведенный в энную степень. Разрывы следовали один за другим, не прекращаясь ни на секунду, семитонную машину бросало из стороны в сторону, как бумажный самолетик в порывах ветра. И вообще создавалось полное впечатление, что они угодили в исполинский барабан для измельчения щебня – грохот стоял такой, что аж зубы сводило… Счастье еще, что зенитчики пока не пристрелялись, да и Котляревский, выгнав все посторонние мысли из башки, слившись с машиной воедино, превратившись в элемент ее управления, всячески старался сбить им прицел – резко и беспорядочно менял курс, скорость, высоту, однако осколки снарядов то и дело ширкали по обшивке – пока не пробивая, но ведь это вопрос времени… Долго так, конечно, продолжаться не могло. А когда на них выйдут истребители – амба настанет полная и бесповоротная…

Им помогла опять же случайность. Ну и еще реакция Спартака, наверное. Несколько снарядов рванули под ними практически одновременно и потому как-то особенно гадко, и на мгновение бомбардировщик оказался скрыт дымовой завесой. Лучи прожекторов потеряли цель – и Спартак, вряд ли соображая, что делает, движимый не разумом, а инстинктом, неожиданно для самого себя бросил самолет вправо и вниз, выжимая все что только возможно из неповоротливой машины.

Он уходил прочь из зоны обстрела, забирая в сторону от курса на север и постепенно увеличивая высоту – ничего, потом разберемся, сейчас главное – выбраться.

И они, как это ни удивительно, выбрались.

Прожектора суматошно кромсали небо, тщась отыскать потерянную мишень, но шарили они совсем не там, где, упорно карабкаясь ввысь, шел на пределе скорости «ДБ-3». И через несколько минут раскатистый гул канонады остался позади.

Спартак непослушными пальцами рванул ворот комбинезона, шумно перевел дух и только сейчас понял, что вспотел буквально до костей, хотя вряд ли взрывы согрели морозный воздух в кабине. Осмотрел приборы. Как будто все нормально, моторы работают исправно, топливо и масло в ночь за бортом не вытекают, машина рулей слушается, вот только ледяным ветерком откуда-то тянет – не иначе, пробоину все-таки самолет получил…

Неужели проскочили?

– Ну что, аттракцион закончен. Экипаж?

– Стрелок-радист в ажуре, – последовал ответ. – Даже пострелять не пришлось.

А дальше – тишина в наушниках.

Спартак остолбенел.

– Штурман…

Молчание.

– Беркович, отвечай!!!

Молчание.

Одним движением Котляревский расстегнул ремни, привстал, насколько позволял шнур шлемофона, заглянул в штурманский отсек…

Так…

Беркович лежал на спине на полу перед креслом, и искрящаяся от инея лужица крови растекалась вокруг его головы. Лицо его было бело-голубым, глаза бессмысленно таращились в потолок, и ветер из разбитого окна трепал выбившиеся из-под шлема волосы.

Так-так-так…

Несколько секунд Спартак тупо смотрел на тело и никак не мог сообразить, почему штурман, пусть и мертвый, не пристегнут в кресле ремнями. Потом тряхнул головой, собираясь с мыслями, сел на место. И сообщил по внутренней связи:

– Беркович убит.

Черкесов присвистнул.

– И это еще не все новости, – продолжал Спартак. – Тебе как: сначала плохую или очень плохую?

– Давай просто плохую.

– Топлива до Эзеля не хватит.

– Ага… А какая очень плохая?

– Я понятия не имею, где мы находимся.

– Это в каком, пардон, смысле?

Спартак почувствовал глухое и, признаться, неоправданное раздражение.

– Мы уходили от зениток, помнишь? – терпеливо объяснил он. – На компас я, как ты понимаешь, не смотрел. Забрались далеко к востоку. И чешем теперь неизвестно где и пес знает куда.

– А! Тогда все ясно. А то я уж думал, – безмятежно сообщил стрелок-радист, – что ты имеешь в виду – мы находимся глубоко в заднице.

Губы Котляревского против воли расползлись в улыбке. Нет, что ни говори, но каким бы раздолбаем ни был Черкесов, а нравился он Спартаку все больше и больше.

– Ну, ежели откровенно, то примерно это я и имел в виду, – сказал Котляревский.

– А я вот знаю, где мы, – сказал стрелок-радист. – Мы не на твоей Венере с буржуями в обнимку, а все еще на Земле. Более того: в Европе, а не в Америке. И в целом самолете. Что тебе еще надо?

– Ты радиограмму передал, болтун, что отбомбились успешно? – сурово спросил Спартак.

– А то. Как только бомбы ушли.

– А приказ какой был?

– Радировать, когда выйдем к морю.

– И что? Приказы нарушаешь?

– Ну и где твое море? То-то. И потом: если б нас зенитки сбили, откуда бы наши узнали, что задание выполнено?

Нет, раздолбай – он раздолбай и есть.

На самом деле все действительно было пока не так уж плохо. Сейчас два пятнадцать. В августе ночи на этих широтах еще короткие, дотянуть до рассвета топлива хватит, а там привяжемся к местности, благо в планшете имеется карта, выработаем план… Если, конечно, не нарвемся на неприятности.

И на неприятности они, конечно, нарвались.

* * *

Спустя часа полтора безмятежного полета в совершенно неизвестном направлении в шлемофоне раздался абсолютно спокойный голос Черкесова:

– Эге, а у нас гости.

– Интересно, и почему это я не удивлен, – проворчал в ответ Котляревский. – Наконец-то пожаловали… Сколько, где?

– Пока наблюдаю две машины, кто конкретно – хрен поймет, не разобрать… Да истребители, кто же еще? Слева, примерно на восемь часов, – стрелок-радист помолчал и добавил: – А здесь будут минут через пятнадцать…

Это он вроде как пошутил, скотина. Там «восемь часов» – здесь пятнадцать минут.

Спартак мельком глянул в левый иллюминатор, но ни черта, разумеется, не увидел. Темнота и темнота кругом. Хотя…

Там, внизу, на земле, еще была ночь, мирно дрыхли простые обыватели, несли ночную службу люди военные – свои и вражеские, тускло блестели какие-то огоньки. Но небо на востоке уже серело, сигнализируя о заступлении на вахту нового дня, еще полчасика, и удалось бы, наверное, худо-бедно определиться, в какие дебри их занесло, и принять грамотное решение…

Однако не было у них и четверти часа. Небо, серое на востоке, во всех прочих направлениях было фиолетово-черным и, главное, предательски чистым. Лишь по правому борту, километрах в пятидесяти от машины и значительно ниже, неподвижно зависла в воздухе причудливо изогнутая, исполинская гряда кучевых облаков, в нескольких местах просвечиваемая навылет восходящим солнцем. Нуте-с, товарищ Чкалов, и что будем делать? Единственное решение – уходить туда, спрятаться в этих поднебесных кустах, пока не накрыли, там не достанут. Однако – Спартак скоренько представил себе карту и мысленно прочертил маршрут, прикинув, на сколько они отклонились от курса после зенитного обстрела и сколько с того момента прошло времени, – однако по всему получалось, что сейчас они где-то в районе германо-польской границы, и маневр с уходом вправо занесет их глыбенько на территорию Польши. Которая вряд ли встретит своего заблудшего отпрыска с распростертыми объятиями. Скорее уж дружными прицельными залпами бойцов из Армии Крайовой она Спартака встретит…

– О, теперь вижу! Два «Bf 109», гадом буду, – излишне громко доложил Черкесов. – Хорошие машинки, юркие… Алло, командир, чего молчишь? Жив?

«Бээфки» – это скверно. Спартак посмотрел, сколько топлива осталось. Бензина пока хватало, но шкандыбать по прямой в чистейшем светлеющем небе, где ты как мишень в тире в ЦПКиО, было бы глупостью прямо-таки феноменальной.

– Жив, куда я денусь… – сказал Спартак. – И вот какое историческое решение принимаю: уходим в облачность.

И он, более не думая, заложил правый вираж с креном градусов в тридцать. Желудок подпрыгнул к гландам, машина провалилась, точно в воздушную яму, и устремилась в сторону спасительных облаков. Лучше уж к шляхтичам, чем в ласковые лапки ребяток, чью столицу они только что раздолбали…

Похожая на сказочную крепостную стену из детских книжек гряда теперь оказалось точно по курсу, но – создавалось полное впечатление – не приближалась ни на метр. А противник наверняка разгадал его нехитрый маневр, наверняка уже перестраивается и идет наперерез…

Эх, почему он не на родном «МиГе»! Черта с два стал бы прятаться, принял бой – и еще посмотрели бы, кто кого… Спартак сжал зубы, косясь на приборы. Скорость росла, но медленно-медленно. К рычанию моторов примешался новый звук, сначала тихий, но постепенно нарастающий – низкий, чуть дребезжащий гул: то набегающий поток воздуха пел в элементах фюзеляжа. Давай же, давай, дура тихоходная!..

И словно отвечая безмолвной просьбе, крепостная стена стала потихоньку увеличиваться, потом, по мере приближения, все быстрее, заслоняя собой небо и разгорающийся восход, наползая, как Батыева рать, и…

«ДБ-3» врезался в густой белесый кисель и тут же в нем зарылся, когда вертлявые истребители находились уже на расстоянии прицельного огня. Каковой они и открыли – Спартак различил едва заметные ниточки пулеметных очередей, протянувшиеся откуда-то из-за хвостового оперения бомбардировщика и исчезающие в глубине быстро голубеющего неба, однако характерных щелчков по обшивке не услышал. Хотя – пес его знает, услышишь ли их в такой-то бандуре… Ну, будем считать, с первого раза не попали, и на том спасибо. А в следующий миг бомбардировщик уже исчез в облаках.

Уф… Успели. Успели, а?! Теперь нехай поищут. Проще уж ту самую иголку в стоге сена…

Спартак быстро выровнял машину, снизил скорость, рыскнул влево, чтобы не угодить под шальную очередь, и огляделся. Вроде все в порядке, ветер в дырках, проделанных свинцовыми струями, не свистит, ничего не дымится, нигде не горит, стрелка бензиномера по-прежнему на отметке шестьсот килограммов – значит, и баки не пробиты. Он отер пот со лба (вот странно: холод свинячий, а потеет, как кусок сала) и спросил с тревогой:

– Лешка, живой?

– А фиг ли, – был ответ. – Даже фюзеляж не зацепили, фрицы косоглазые… Что делать-то будем, командир?

– Что-что… – бодро сказал Котляревский. – К своим прорываться. Чуток в облаках попетляем – и на выход, на солнышко.

– Я-асно, – протянул Черкесов. – Да, на солнышко неплохо бы, прохладно тут…

И Котляревский понял, что радист-стрелок тоже понял: до своих долететь – это проблема. Одна надежда – с чужими не поручкаться… Спартак ворочал в голове варианты и так и сяк: ничего не оставалось, кроме как тянуть самолет максимально близко к границе, в идеале – границу перелететь и искать первый попавшийся аэродром. Но сначала требуется спуститься ниже уровня облаков и определить, где это – максимально близкая точка к нашим

Продираться через облачную завесу на едва плетущемся бомбардировщике – это, знаете ли, занятие не для слабонервных. Спустя буквально две минуты Спартак уже не мог утверждать с полной определенностью – продолжают они лететь, или остановились, увязнув лопастями в беспроглядной пелене, или, может даже, по-рачьи пятятся назад. Моторы работали уверенно и ровно, однако стекла кабины были точно папиросной бумагой оклеены: ни просвета снаружи, ни оттенков, ни клубов и завихрений пара – ничего, только ровная белая муть, неподвижная и вообще никакая. Чувство ориентации в пространстве объявило перекур и отключилось, и единственными его союзниками в этом слепом движении сквозь белое ничто оставались компас да высотомер (ну и вестибулярный аппарат, разумеется), поэтому Спартак старался держать прежний курс, разве что снизился до отметки тысяча восемьсот.

Облачная сырость проникала в кабину, а оттуда – под шлемофон, штатовский комбинезон и в сапоги, и холод, к которому он то ли привык, то ли который уменьшился с потерей высоты, принялся за работу с новой силой. Спартак беззвучно чертыхнулся. На фиг, пора решаться. Чем дольше они будут блуждать в этой манной каше, тем дальше от своих придется сажать машину. Ну!

Он отдал штурвал, и самолет послушно опустил нос. Некоторое время ничего не происходило, потом белая муть снаружи на мгновение поредела – далеко внизу мелькнули серо-желто-коричневые полосы возделанных полей, – потом облака вновь сомкнулись ватным коконом, и неожиданно «ДБ-3», без всякого перехода, оказался в «чистом» воздухе. Вот буквально только что машина висела в сплошном молоке, а теперь вокруг – все как на ладони. В наушниках удивленно присвистнул Черкесов.

Солнце уже поднялось над горизонтом, в полном соответствии с выражением двух молодых прозаиков, расталдыкнув свои лучики по белу светушку. И создавалось стойкое впечатление, что нет вообще никакой войны и никто несколько часов назад не сбрасывал бомбы на столицу Германии. Под днищем бомбардировщика, залитые утренним светом, тянулись бесконечные поля на склонах пологих холмов, прореженные извилистыми ленточками дорог (по одной даже бодро полз крохотный автомобильчик), зеленели в кольцах утреннего тумана островки перелесков, синели озерца… Во – и речка какая-то слева по курсу блестит на солнце, небольшое село вытянулось вдоль берега, и не ручеек это какой-нибудь задрипанный, значит, на картах река стопроцентно должна быть отмечена, где-то тут у нас…

Спартак пошарил вокруг себя, нащупал кожаный планшет.

– А, мать твою!..

Это выкрикнул Черкесов, но Спартак уже и сам увидел. И похолодел.

С севера, поблескивая на солнце плоскостями, им наперерез целеустремленно неслась «двойка» истребителей. Были это те же самые или другие – совершенно неважно, гораздо больше Спартака интересовало, как эти твари вычислили бомбардировщик в облаке, так сказать, водоизмещением несколько сотен тысяч тонн. Не иначе, когда «ДБ» исчез из поля зрения, та парочка вызвала подмогу, и теперь вокруг порхают десятки маленьких шершней с острыми жалами, выискивая жертву…

Да какая разница, откуда они взялись?!

Уходить обратно в облако было поздно. На подлете «двойка» слаженно разошлась, беря одинокую неторопливую цель в клещи.

– Опять гости! – крикнул стрелок-радист.

– Вижу!

По обшивке часто застучало, будто машина угодила в грозовой фронт с градом.

– Да что ж вы не уйметесь никак, козлы?! – заорал Спартак и бросил самолет вниз, резко, едва не сорвавшись в пике.

Во все ускоряющейся кадрили завертелись поля, туманные холмы и по-прежнему неопознанная речка, за спиной раздалось лихорадочное «тах-тах-тах-тах-тах!..» пулемета Черкесова, и тут же ответная очередь навылет прошила фюзеляж. Потянуло горелым. Тело мертвого штурмана вывалилось из-за кресла, ткнулось лбом в продырявленный «фонарь». Над самой кабиной, обгоняя бомбардировщик, с ревом промелькнул темный силуэт с разлапистыми крестами на плоскостях и, заложив резкий вираж, ушел на разворот. Ну точно, «Bf 109»… «ДБ-3» ощутимо качнуло турбулентностью. Второй истребитель пристроился где-то за хвостом и поливал преследуемого свинцом, как из шланга, быстро сокращая дистанцию.

– Жив?! – заорал Спартак.

– Живее некоторых! Стряхнуть не получится?

– А сам как думаешь?..

И снова: «тах-тах-тах-тах-тах!..» На отметке пятьсот метров Спартак изо всех сил потянул на себя штурвал. С превеликой неохотой машина выровнялась, но он продолжал тянуть и тянуть, а когда тангаж увеличился градусов до двадцати, тут же бросил ее на левое крыло… Точнее, попытался бросить – но «ДБ» все ж таки не родной истребок, бомбардировщик был столь же тихоходен, сколь и неповоротлив. Моторы протестующе взвыли, Спартак практически кожей ощутил, как изогнулись лонжероны, не приспособленные к таким нагрузкам, но самолет послушался, встал чуть ли не вертикально. За спиной оторвалось что-то плохо закрепленное и с ведерным грохотом покатилось в сторону хвоста. Безвольное тело штурмана отвалилось от окна и снова пропало из виду, оставив на стекле кровавый бесформенный мазок.

Преследователь проскочил под хвостовым оперением, зато первый истребитель наконец завершил разворот и теперь несся на бомбардировщик, лупя со всей дури по неприкрытому брюху. Пули барабанили по фюзеляжу, превращая железную птицу в форменный дуршлаг. Стрелка на датчике бензиномера принялась медленно вращаться в обратную сторону. И это был не перерасход горючки, это был пробит бак.

Спартак ушел еще левее, опять выровнялся, заложил правый вираж… И увидел, как от немецкого перехватчика, плюющегося огнем из-под крыльев, вдруг полетели какие-то ошметки, «Bf» клюнул носом, завалился на правый борт и резко ушел в сторону, оставляя за собой дымный след…

Мама моя, да ведь мы его подбили!!!

– Один: ноль, – приглушенно раздалось в наушниках.

– Лешка! – завопил Спартак в восторге. – Ты его уделал!

– Ну дык… Но ты не боись. Это ничего, это все ерунда. Главное ведь, что отбомбились нормально, теперь уже не страшно…

– Лешка! Ты что… ты ранен?!

– Да есть малёхо…

– Б…дь!

Он в ярости ударил кулаком по стеклу «фонаря».

Оставшийся истребитель зашел справа, со стороны солнца, сделал «свечку», могильным крестом на миг заслонив светило, исчез позади и вновь открыл пальбу. Быстрый и верткий, да? Но любишь бить со спины, да? Ну так получай, с-сука…

– Держись, братишка!

Кабина быстро наполнялась дымом. Откуда дым валил, было непонятно. Ну и плевать.

Спартак сорвал с мокрой, как после душа, головы шлемофон, швырнул за спину и всей тяжестью навалился на штурвал. Земля встала дыбом, понеслись навстречу поля и перелески. На высоте в полсотни метров он перешел в горизонтальный полет – продырявленная машина по инерции просела еще метров на десять, брюхом едва не цепляясь за верхушки сосен, – обогнул холм, второй… Над ухом вдруг оглушительно щелкнуло, и в кабину со свистящим шумом ворвалась струя холодного воздуха: в стекле появилась дырка размером с кулак, от нее в разные стороны разбегались извилистые трещинки. Ого, а ведь могло и зацепить…

Это произошло на третьем холме. В скорости немец, разумеется, превосходил «ДБ» многократно; не прекращая стрельбу, он догнал бомбардировщик, начал маневр обхода… Скорость плюс азарт погони его и погубили – да еще и подвернувшийся аккурат на пути поросший лесом склон. Зазевался фриц. Не вписался в поворот. Не среагировал вовремя.

И влепился в холм, как кулак в ком теста.

С громовым треском полыхнуло в полнеба, ударная волна на излете догнала бомбардировщик, легонько подтолкнула… И коптящие польское небо обломки остались позади.

Два: ноль.

– Леха!

– М-м… Я за него…

– Жив?

Тишина.

– Немного потерпи, а?!

Молчание.

Спартак до боли сжимал штурвал, выискивая место для посадки… Тьфу, черт! Левый мотор судорожно зачихал и умолк, хотя топлива еще оставалось минут на пятнадцать. Ну еще чуть-чуть, а, миленький?! Щас: из мотора повалил копотный дым, показались языки пламени… С бешеной скоростью проносились под самолетом ели, фольгой блеснула давешняя речка, промелькнул и пропал какой-то не то особняк, не то замок с колоннами, пристройками и красной черепичной крышей… И ни одной пригодной под посадочную полосу лужайки.

Ладно, будем садиться как получится. Дым ел глаза, Спартак, щурясь, сбросил скорость до минимальной и плавно отдал штурвал…

На посадку это походило мало, вернее будет сказать – они пропахали лесок, как исполинской бороной. Ломая ветви и чуть ли не выкорчевывая деревья, машина вгрызлась в заросли, вылетела на невесть откуда взявшуюся поляну, с клацаньем обрушилась наземь, ее занесло, развернуло, накренило… А потом все неожиданно закончилось.

…Люк, конечно, заклинило. Разумеется, как же иначе. Кашляя от дыма, Спартак пробрался к месту стрелка-радиста, подхватил Черкесова под мышки и поволок в сторону кабины. Черкесов застонал – жив, Соколиный Глаз! Ну давай, держись, осталось-то совсем немного… Самолет горел, и языки пламени уже лениво лизали внутреннюю обшивку.

В кабине Спартак вышиб стекло «фонаря» – ворвался упоительно свежий ветер, – высунулся наружу, зацепившись кобурой с «ТТ» за край, инстинктивно, как перед парашютированием, определил ноги, потащил за собой безвольного Лешку…

Топливные баки взорвались поочередно, когда они были уже под сенью дерев, метрах в ста от самолета. Заложило уши, накатила жаркая волна…

– А вот салют в честь того, что мы выжили, – хрипло сказал Спартак.

Язык не слушался. В летном обмундировании было жарко, нестерпимо жарко.

Стрелок-радист молчал.

– Правильно, – одобрил Спартак, – вот и помолчи, а то подохнешь раньше срока.

Лешка молчал. Лицо его, поначалу бледное, становилось каким-то синюшным. Надо его перевязать. Пакет с НЗ! – там бинт, лекарства, сухие концентраты… Но не пошевелиться. Как будто пробежал марафонскую дистанцию, а не сидел почти восемь часов в кресле пилота. И Спартак отчего-то никак не мог вспомнить, где должен находиться этот пакет – в кармане комбинезона, что ли? А планшет-то где? В кабине остался?.. И что это гудит – пчелиный рой? Значит, рядом пасека…

– Сейчас, – пробормотал он, – погоди, Леха… Что-то мне…

– Конечно-конечно, – сказал стрелок-радист, не открывая рта. – Я подожду. А ты полежи пока.

– Нет, лежать нельзя, никак нельзя…

Спартак еще успел удивиться тому, что трава отчего-то растет совсем рядом с его лицом (хотя секунду назад он сидел, привалившись спиной к мшистому стволу), еще успел разглядеть букашку, лениво ползущую по стеблю давно облетевшего одуванчика…

А потом пчелиное гудение накрыло его с головой, и Спартак кубарем покатился в черную яму беспамятства.

Вираж второй, авантюрный. путь к дому

Глава первая

Хваленое польское гостеприимство

Прежде чем сознание вернулось полностью, Спартака охватило яростное ощущение бушующего вокруг пожара, и он дернулся и от этого движения окончательно пришел в себя, как-то разом вернулась ясность мыслей.

Не было пожара – это прямо в лицо светило едва поднявшееся над горизонтом солнце. Тело не чувствовало жара, наоборот, было довольно прохладно, он лежал на земле, вытянувшись во всю длину, чуть приподняв голову из рыхлой сухой земли, увидел свои собственные затрапезные галифе, распоясанную гимнастерку, босые ступни. Вообще-то Спартак именно это под комбинезон и надевал – что похуже, форсить-то не перед кем. Но комбинезон уже куда-то подевался. Сам собой, от удара он никак не мог слететь так аккуратно – значит, стянула чья-то добрая рука…

Стрелок-радист лежал рядом, неподвижный, застывший, посиневший…

Ленивое, медленное течение примитивных мыслей моментально сменилось острым, цепким испугом загнанного зверя. Не страхом, отнюдь – закономерным испугом оказавшегося в непонятной ситуации воздушного хищника.

Он остался один.

– Леха… – позвал Спартак, уже без всякой надежды.

Тишина в ответ.

Вязкая тишина, нарушавшаяся лишь изредка какими-то хаотичными, неопасными звуками вроде легонького погромыхивания, постукивания где-то в отдалении. Какое-то время он откровенно боялся повернуть голову, чтобы не узреть веселых, уверенных в себе фрицев с закатанными рукавами.

Потом ему пришло в голову, что фрицы ни за что не стали бы держаться так тихо – гомонили бы, топотали, перекликались, как любой солдат на их месте. И уж кто-нибудь наверняка бы торчал рядом, целя навернуть сапогом в бок знакомства ради. Не похоже что-то, будто рядом солдаты…

Но ведь кто-то стянул с него американский комбинезон с русским пистолетом в кармане?

Он решился. Приподнялся – ощутив с превеликой радостью, что тело исправно повинуется, ничего вроде бы не сломано и внутри ничего не отшиблено, – сел, упираясь в рассыпчатую землю ладонями.

Неподалеку коптил уже отгоревший бомбардировщик, казавшийся нелепым и жалким. Левое крыло отлетело по самый центроплан, и его обломки разметало по полю, меж валунов. Спартак увидел россыпь пробоин, которые никак не могли оказаться следствием жесткой посадки на фюзеляж – и только теперь понял, в какое решето превратили его «бээфки»: и сюда-то дотянул чудом…

Он резко повернулся к источнику загадочного шумного звука – и понял, что это фыркает запряженная в зеленую бричку лошадь. От скуки, надо полагать, фыркает, поматывая головой.

А над зеленым бортом – или как так он именуется в этом экзотическом для горожанина средстве транспорта – торчал предмет, в котором и менее опытный человек моментально опознал бы верхнюю половину винтовки…

– Бачь, Панас, притомный сделался!

– Точно, ворохается…

С противоположной стороны к нему неспешно направились двое – и Спартак с превеликим облегчением обнаружил, что военной формой и не пахнет. Вид у обоих мужиков был самый что ни на есть штафирочный: заправленные в высокие сапоги брюки, рубахи, пиджаки. Только головные уборы были какие-то странные, нечто среднее меж форменной фуражкой и старорежимным картузом – но опять-таки без кокард, эмблем, ремешков. Совершенно штатские аборигены.

Вот только один из них небрежно держал за середину, как палку, короткую винтовочку, а у второго слева на пузе висела кобура – на немецкий манер висела, как две капли воды походила на штатную кобуру «парабеллума», в точности как его трофей…

Спокойные были мужики, несуетливые, средних лет, нисколечко не походили на работников умственного труда, этакие стопроцентные колхозники… Нет, откуда тут колхозники?! Тут у них сплошные единоличники, в силу темноты своей не понимающие всех выгод коллективного труда…

Партизаны? Их тут столько, разномастных… Полицаи, сдается, должны какие-то отличительные знаки носить…

Или – не партизаны все же? О партизанах Спартак, как многие, слышал немало, но никогда их не видывал. По его представлениям, партизаны должны были выглядеть и двигаться как-то не так – сторожко, чутко, озираясь постоянно на каждый шорох, как-никак места эти давно и прочно оккупированы врагом. А эти выглядели абсолютно спокойными, им словно бы даже было чуточку скучно, будто заплутавшую корову отправились искать – или какие там еще мелкие бытовые нужды могут оказаться у крестьян…

Он посильнее уперся в землю ладонями и поднялся на ноги, отметив с радостью, что никаких повреждений не получил, даже в затылке ныло не особенно и сильно.

Незнакомцы были уже совсем близко. Далеко за их спинами, в разбитом самолете, кто-то завозился вовсе уж шумно, гремя неизвестно чем.

Пора было налаживать отношения и вносить в жизнь какую-то определенность. Судя по обрывкам долетевшего разговора, они разговаривали почти что на русском, чуть ли не все слова понятны – но он-то по давешним львовским впечатлениям помнил, что польский на русский не похож нисколько, язык довольно-таки зубодробительный…

Стараясь не частить, избежать заискивания в голосе, Спартак выпрямился и сказал громко:

– Здорово, мужики. Неприятность, сами видите, произошла, с небес на землю, так сказать…

Его скрючило пополам, дыхание перехватило, и лишь секунду спустя он, отчаянно пытаясь протолкнуть в горло глоток-другой воздуха, сообразил, что это один из «мужиков» умело и основательно заехал ему под дых.

Потянуло к земле, и Спартак присел на корточки, это было унизительно, но ничего не удавалось с собой поделать – задыхался, ноги не держали. Ожидал, что сейчас добавят еще, положение у них самое выгодное – но новых ударов не последовало. Чуть-чуть распрямившись и захватив наконец немного воздуха, он увидел, что оба селянина стоят все с тем же спокойным, даже отсутствующим видом. Это-то и было сквернее всего – полное равнодушие во взглядах, словно примеривались, сразу зарезать кабанчика или пусть до холодов поживет, сальца нагуляет поболее…

– Ты, хлопче, не считай за зло, – сказал тот, что был с кобурой на поясе (он и ударил). – Я вже ж не по неприязни, а тильки щоб ты уразумел: мужики у вас в Совдепии девятую конскую залупу без соли доедают, славя пана Юзефа Сталина… Розумеж?

Спартак морщился, восстанавливая дыхание. Он до сих пор не понимал, что это за народ. То, что ему врезали, ничего еще не означало, и не факт, что перед ним – немецкие пособники: знаем мы этих польских панов, кипящих ненавистью к отечеству всех рабочих и крестьян…

– И кто ж вы будете? – огрызнулся он, отдышавшись.

– Мы, хлопче, не будем, а есть панове. Вот так и будь ласков обращаться.

Послышался топот ног – это от самолета примчался третий, совсем зеленый пацан, одетый примерно так же, но, в отличие от старших, свои эмоции выражавший гораздо более бурно: он откровенно таращился на Спартака с восторженным ужасом, даже рот разинул. Правда, и у этого сопляка болталась на плече винтовочка…

– Вуйко Панас, вуйко Панас! – затараторил вьюнош, перетаптываясь на месте от любопытства. – Щось, то и буде американ?

– Американ, – проворчал Панас. – Хоть сейчас в комиссары пиши. Побачь на одяг, Кость, добре побачь. Яка одзнака у него на пуговицах?

Хлопчик присмотрелся:

– Совдеповьска, вуйко Панас, гвяздка с серпом и молотом…

– О то…

– Вы ж сами, вуйко, казали, що на аэроплане одзнака американьска…

– Казав. Бо так и есть. Живали в той Америке, ихние одзнаки ни с чем не спутаем… Вот только этот сукин кот на американа похож, як я на фильмову актрису. Звыклый совдеповский морд, аж тошно…

– Може, он жид? – спросил доселе молчавший третий, с нешуточной надеждой спросил.

– А добже бы жид, – оживился и сопляк с нехорошими нотками в голосе. – Эй ты, драный. Не жид будешь?

– А в самом деле, хлопче, – сказал невозмутимый Панас, словно гвозди вбивал неторопливо. – Спускай штаны, быстренько, як справна шлюха перед клиентом. Пользуясь ученым оборотом, сделаем экспертизу, бо, сам разумеешь, жида сразу видно…

– Слушайте… панове! – воскликнул Спартак негодующе.

Панас неторопливо расстегнул кобуру, достал увесистый черный «парабеллум» и привычно передернул затвор, так что он на миг сложился домиком. Поднял дуло на уровень Спартакова лба и сказал с прежним спокойствием:

– Тебе ж сказано человеческой мовой: спускай штаны и кажи хозяйство. По разговору и по личности вроде не похож, но кто ж знает наверняка…

Глаза у него нехорошо сузились. Ясно было, что пристрелит и усом не поведет. Задыхаясь от злости и унижения, Спартак справился с пуговицами и, продемонстрировав требуемое, бросил с вызовом:

– Уж не посетуйте, панове – чем богаты. Кому как, а я доволен, да и дамы не жаловались что-то…

– Застегнись, – пробурчал Панас, пряча «парабеллум» и с некоторым разочарованием покачивая головой. – Сам бачу, що не жид…

– А може, вуйко Панас, он этот… современный? – заторопился шкет, поддергивая на плече винтовочку. – Необрезанный, а все равно – жид…

– Остынь, – веско ответил Панас, даже не оборачиваясь к нему. – Тебе, сдается, еще долго уяснять насчет порядка. Каковой у немчуков зовется красиво и четко – орднунг… Словцо-то каково, будто на камне… Порядок должен быть. Если не обрезан, значит, не жид. Жалко, конечно…

– А то, – вздохнул третий. – И жидочку було б грустно, и людям веселее некуда…

Ох, не нравились они Спартаку, решительно не нравились, и не в ударе дело: они были из какого-то другого мира, в котором он никогда прежде не бывал, со своими законами, неизвестными, но заранее отвратными…

– Панове, – сказал он, словно в холодную воду бросался, стремясь побыстрее избавиться от давящей неизвестности. – Кто вы такие, в конце-то концов, позвольте осведомиться?

– Отрекомендуемся – легче станет? – хмыкнул безымянный третий.

– Ясность появится, – сказал Спартак.

– От то-то, – проворчал тот. – За що ни зацепись, вам, комунякам, подавай полную ясность, як на блюдечке, без того…

– Постой, – сказал Панас. – Не будем, як дурные псы, перегавкиваться. Хлопец тебе не кто-нибудь, хоть совдеповский, да офицер…

– Яки у них офицеры? Без погон? Я ж паментаю, у них на воротнике одна геометрия – уголки, полосочки… Разве ж то офицер – без погон и с геометрией на воротнике?

– С вострономией, – подмигнул юный Кость.

Панас терпеливо сказал:

– С астрономией – это було у австрияков, чего ты по молодости лет помнить не можешь. Но именно так и було: не на погонах гвяздки, как у Российской империи, а именно что на воротнике. А самое, я вам скажу, смешное – то, что гвяздки были шестиконцовые, в доподлинности как у жидов. Панове австрияки жидов терпеть не могли, совсем как я, а вот гвяздки отчего-то были шестиконцовые, даже у генералов… Вот. А у совдепов – именно что геометрия. Ты, хлопче, навязем говоря, кто будешь по воинскому чину?

– Да так, – сказал Спартак осторожно. – Как-то около того, и вообще…

– А может, он – нижний чин? – громко предположил юный Кость.

– Сомневаюсь, – сказал Панас серьезно. – Бомбовец – офицерская функция, это ж не винтовочка, какую могут навесить любому молокососу, вот тебя хотя бы взять… Аэроплан, – он значительно поднял палец, – принадлежность офицерская, как всякая сложная военная машинерия… Ну, хватит языки чесать. О чем мы серьезно начали? Ага. Хлопец, я так подозреваю, офицер, хоть и совдеповский. А коли он не жид, то и потехи не буде. А надлежит его, согласно порядку и дисциплине, предъявить.

– Кому? – не удержался Спартак.

– Ну не чащобному ж лешему, – пожал плечами Панас. – Наличной власти. Каковой является германское командование.

– А вы тогда кто? – тихо, серьезно спросил Спартак.

Панас так же серьезно разъяснил:

– А мы, хлопче, – панове украинская варта. Или, щоб тебе було понятнее, господа жандармерия из щирых украинцев. Имеем тут дислоцироваться для пригляда за ляхами, которые есть элемент подозрительный и безусловно относящийся к недочеловекам. Ты не смотри, что мы в цивильном – это мы запросто по утреннему времени гуляем. А для официальных надобностей и форма имеется – все честью по чести, как полагается.

Он достал тяжелый серебряный портсигар, раскрыл, приготовился было запустить туда пальцы, но в последний момент передумал, протянул раскрытый портсигар Спартаку. Третий недовольно пробурчал:

– Еще табачком голубить совдепа…

– Учись, друже, быть мыслью выше обычного холопа, – сказал Панас спокойно. – Осознавай державность картины. Хлопец – офицер, хоть и вражеский, мы тоже не быдляке хвосты крутим. Здесь потребна шановность. Да ты бери, бери, у тебя ж вон пальчики желтые, значит, смолишь…

Спартак взял сигарету и наклонился к протянутой зажигалке – красивой, блестящей, вроде бы немецкой. Затянулся от души, понимая, что неизвестно когда такая удача выпадет во второй раз. Сигарета была хорошая, и весьма. Он мимоходом присмотрелся к портсигару: на крышке сверкал разноцветными эмалями какой-то замысловатый герб – который этому деревенскому батьке Махно ну никак не мог принадлежать. Сразу видно, что человек непростой, не серая скотинка, но на обладателя столь заковыристого герба никак не похож…

– Это именуется – военный трофей. Был пан, да весь вышел. Чтобы ты не думал чего-то для меня унизительного, спешу внести ясность: я его не из кишени у мертвого вытаскивал. То есть из кишени, конечно, только светлейший пан граф совсем незадолго до того, как лечь падлиной, палил в меня что есть мочи из серьезного пистолета. А я в него, соответственно. И положил справнего шляхтича за все, что его прадеды над нашими вытворяли. А после такого не грех не то что сигаретницу забрать, но и сапоги снять… Как смотришь?

– Да пожалуй что, – сказал Спартак искренне.

– Рад, что понимаешь, – кивнул Панас. – Ну что, подымили, пора и в дорогу? Кость, волоки сюда одяг пана офицера.

Он мотнул головой в сторону, где Спартак увидел свой летный комбинезон и сапоги – американское обмундирование, что греха таить, и скроенное лучше советского, и выглядевшее красивее.

– Може, ему еще кофею с профитролями? – буркнул третий. – И босиком бы до постерунка дотопал, не бог весть яка птица…

– Вот теперь я точно бачу, что рано тебя повышать в чине, – сказал Панас с легкой брезгливой усмешечкой. – Державности не чуешь, я тебе это повторять замучился… Пан вартовый комендант предъявляет пану оберштурмфюреру пана радецкого офицера с бомбовца. Державное дело. И мы повинны быть в полной форме, и летчик, и пан оберштурмфюрер уж наверняка не будет в расхристанном кителе щеголять… – На его лице, вот чудо, отразилась даже некоторая мечтательность, свойственная скорее поэту, и он повторил нараспев, значительно подняв руку: – Державность… Не песье лайно! Кость…

Юнец кинулся за комбинезоном. Окурок сигареты обжег губы, Спартак c превеликим сожалением выплюнул его подальше в пыль. От тоскливой безнадежности сводило скулы – он оставался самим собой, невредимым, неслабым и неповторимым, но от него теперь ничегошеньки не зависело, им, как вещью, распоряжались другие. «Значит, плен, – подумал он потерянно. – Плен. Вот так это и выглядит…»

– На медаль рассчитываете, пане Панас? – спросил он язвительно.

– А чего ж? – без тени обиды кивнул комендант. – Если есть медали и если они полагаются, чего ж не хотеть? Дело житейское, а як же ж. Вот тебя хотя бы взять, хлопче. Ты, когда людям на головы смертушку рассыпаешь с бомбовца, тоже, есть у меня подозрения, мечтаешь заиметь на френч блестящую цацку на ленточке. Вы, хоть и совдепы, а свои ордена имеете… Не прав я?

Спартак пожал плечами.

– Прав, сам признаешь… И, я так полагаю, кое-что на груди уже имеешь? Ты помалкивай, коли хочется, твоя воля. Я ж с тебя не допрос снимаю, я с тобой шановно беседую, как лицо державное с лицом державным… Допрос тебе устроят панове немчуки. Есть у меня соображение, что птичка ты непростая, ох непростая. Радецкий офицер в американской одеже – тут явно какая-то хитрая военная комбинация, не из звыклых. Так что будет немчукам о чем тебя порасспрашивать, чует моя душа… Кость, тебя за смертью посылать?

Сопляк подошел, раскланялся, протягивая Спартаку комбинезон:

– Всегда к услугам ясновельможного пана, проше одягаться…

– От так, – одобрительно приговаривал Панас, зорко наблюдая за Спартаком. – И в сапоги влезай, чтоб по всем правилам. Тебе ж самому приятно будет перед оберштумфюрером встать не жебраком с большой дороги, а важным паном офицером…

– А товарищ мой? – Спартак сумрачно кивнул на тело Алексея.

– Не боись. Похороним по-людски, чай не звери…

Спартак покачал головой. Но делать-то нечего.

Затягивая ремешки американских сапог, Спартак бросил по сторонам быстрые настороженные взгляды, пытаясь определить, можно ли хоть на что-то рассчитывать при столь поганом раскладе. Вообще-то был шанс звездануть как следует в челюсть сопляку, сорвать у него с плеча винтовочку и попытать счастья…

Отпадает, решил он. Винтовка немецкая, где у нее предохранитель, неизвестно, да она к тому же свободно может оказаться и незаряженной. А кобура у Панаса расстегнута, и уж он-то охулки на руку не положит, срежет моментально – дистанцию держит откровенно, вроде бы беспечен, но напряжен, как волк перед броском, сразу чувствуется. При мысли, что эта каменистая равнина, сухая земля, чужой лесочек и эти морды окажутся последним, что он увидит в жизни, Спартак почувствовал натуральнейшую тошноту. И даже, откровенно признаться самому себе, страх.

Он мимоходом коснулся кармана – но пистолета там, разумеется, уже не было. Ну да, этот таких промахов не допустит…

– Ну, поедем? – спросил его Панас таким тоном, словно звал на вечеринку с самогоном и сговорчивыми девками. – Только я тебя душевно прошу, хлопче, давай без фокусов. Побежишь – стрелять начнем без всяких церемоний. Интересно, конечно, тебя живьем привести, чтобы попытали, что за редкая птица – но вот бегать за тобой по лесу я решительно не намерен. Года уже не те, да и пост у меня не тот, чтобы за тобой гасать меж деревьями, как варшавский полициянт за карманником… Уяснил себе? Вот этот дядько, – он небрежно кивнул на третьего, – невеликого ума экземпляр, но что до стрельбы – со своим «маузером» управляется, как жид со скрипочкой. Усек, я спрашиваю?

– Усек, – буркнул Спартак.

– Вот и ладно. Доедем без хлопот – я тебя еще и покормлю со своего стола, и стаканчик налью. Мы ж не косматые мазуры, державность и обхождение понимаем…

Третий быстрыми шагами направился к бричке, выдернул оттуда винтовку и щелкнул затвором – судя по звуку, ухоженным и смазанным. Да и держал он оружие так, что стало ясно: Панас вовсе не врет.

– Пошли? – Панас вытянул из кобуры «парабеллум» и небрежно указал стволом на бричку. – Лошадка добрая, вмиг будем на месте…

Спартак, вздохнув про себя, запустив про себя злым матом и последний раз глянув на Лешку – прости, брат, – пошел в указанном направлении, тяжело ставя ноги. Настроение еще больше упало.

Глава вторая

Гостеприимство не слабеет

Кость шустро запрыгнул на козлы, бросив винтовку себе под ноги. Третий, так и оставшийся для Спартака безымянным, примостился рядом с ним, развернувшись вполоборота к заднему сиденью, на котором устроились Спартак с комендантом. Бричка покатила.

Спартак окончательно убедился, что не пройдет номер с лихим прыжком через невысокий борт брички – и зайчиком из-за тяжелой одежды и грузных сапог по редколесью не промчишься, и стрелков по его душу будет двое опытных, если даже не считать сопляка. Безымянный глаз не спускает, да и Панас, якобы небрежно держа пистолет на колене, не расслабляется: указательный палец возле спускового крючка, большой возле предохранителя. В два счета срежут, и хорошо еще, если наповал – а то и придется ползать в пыли раненым, враз превратившись в беспомощное создание, а эти будут гоготать…

– Жалованье большое? – спросил вдруг Панас.

– Что? – не понял Спартак.

– Я спрашиваю: платят хорошо? Воздушным офицерам? – В голосе коменданта звучало неподдельное любопытство. – Видел я летных немчуков, и американцев в штате Охайо – як сыр в масле катались, чистой воды шляхетство… Жалованье приличное?

– Мне хватает, – сказал Спартак.

– А сколько, если не военная тайна?

– Устрицами каждый день завтракал, – сказал Спартак хмуро. – А шампанским сапоги протирал для блеска.

– Я серьезно, не жартобливо…

– Вам-то зачем? В протокол допроса все равно не подошьешь.

– Ради общего познания жизни, – серьезно сказал Панас.

– Врете, дядьку, – сказал Спартак. – От жадности все. У вас вон нос побелел от жадности…

– Не от жадности, а…

Протарахтела короткая автоматная очередь – и Кость, нелепо взмахнув руками, кулем повалился с облучка. Безымянный успел взмыть на ровные ноги и даже вскинуть винтовку, разворачиваясь в ту сторону, откуда прозвучали выстрелы, – но вторая очередь сбросила его с брички, и он так же безжизненно грянулся оземь.

Спартак не рассуждал – некогда было. Он попросту ухватил левой рукой дуло пистолета, пригибая его вниз, а правой от всей души с превеликим энтузиазмом и готовностью вмазал коменданту по скуле – аж чавкнуло под кулаком. Быстренько выкрутил пистолет из сильных пальцев, пользуясь моментом.

Встрепенувшаяся было лошадка попятилась, храпя, на узде – или как там она именуется – повис человек в немецком маскировочном комбинезоне, с бело-красной повязкой на рукаве и болтающимся на плече незнакомым автоматом – короткий, с толстым дулом и горизонтальным магазином, а вместо приклада – выгнутая железная труба.

Еще двое, одетые точно так же, возникли у заднего колеса брички, один проворно выдернул за ворот все еще не очухавшегося Панаса, бросая наземь, а второй в полете добавил пану коменданту кулаком по роже. На Спартака это зрелище подействовало крайне умилительно: кто еще мог так вот обращаться с полицаями, как не…

Лошадь похрапывала, но стояла спокойно, человек в комбинезоне – рыжеватого оттенка, просторном – держал ее умело и цепко. Наклонившись, Спартак подобрал «парабеллум». Один из автоматчиков ухмыльнулся ему во весь рот и, демонстративно постучав себя кулаком по груди, выкрикнул:

– Америка – то бардзо добже! Америка – дир франд!

Второй тоже улыбался в шестьдесят четыре зуба, махал сжатым кулаком и выкрикивал что-то совершенно неразборчивое. Сразу видно было, что оба переигрывают, как плохие актеры, – из самых лучших побуждений вообще-то. Третий, не обращая на них внимания, нагнулся над лежащими, проверяя, как там с ними обстоит дело. Все трое были совсем молодыми парнями простоватого вида.

Теперь Спартак рассмотрел кокарду у них на фуражках – орел с поднятыми крыльями, упершийся лапами в нечто вроде полумесяца с большими буквами «WP». Тот же орел и те же буквы – на бело-красных нарукавных повязках. Причем орел, это сразу бросилось в глаза, был украшен короной. Довоенного фасона орелик, а значит, партизаны сии…

Появился четвертый, точно такого же облика, разве что автомат у него на шее висел немецкий, а в руке он держал большой незнакомый пистолет, чью марку Спартак с ходу не смог определить. Судя по тому, как подобрались пареньки, новоприбывший был определенно командиром.

Мимоходом улыбнувшись Спартаку – вполне дружелюбно, но коротко, – он прошел мимо, остановился над очухавшимся Панасом и, нехорошо сузив глаза, произнес:

– О, пане комендант постерунковы… Як ми бардзо пшиемне споткач пана…

Дальнейшее Спартак попросту не разобрал: сплошные «пши» и «пжи». Но вряд ли это была приятная светская беседа: лицо у лежавшего навзничь Панаса закаменело в смертной тоске – Спартак видывал такое выражение, когда человек оказывается нос к носу с костлявой бабусей, которая всюду шляется с косой…

Командир добавил что-то еще – короткое, презрительное. Наблюдая за ним, Спартак отметил для себя: «Порода…» У командира было классическое лицо белогвардейца из советских фильмов: узкое, сухощавое, аристократическое.

Панас, лежа на спине, неловко полез в карман, вытащил портсигар и протянул его стоявшему над ним партизану. Тот, чуть наклонившись, выдернул из пальцев коменданта тяжелую сигаретницу, так, чтобы не соприкоснуться руками, выпрямился.

И с холодным, непроницаемым выражением породистого лица поднял пистолет. Выстрел, другой, третий… Был человек, хоть и поганый, – и не стало человека. Впрочем, Спартака это печальное для кого-то событие нисколечко не огорчило.

Командир отдал какой-то приказ и запрыгнул в бричку рядом со Спартаком, все еще неуклюже сжимавшим в руке «парабеллум». Один из автоматчиков прыгнул на облучок и подхлестнул лошадь, а остальные моментально растворились в лесу. Бричка понеслась в прежнем направлении. Где-то неподалеку, Спартак слышал отчетливо, разгоралась пальба – одиночные винтовочные выстрелы, азартные автоматные очереди, солидное тарахтение пулемета.

Как раз в том направлении они и мчались. «Весело у них тут», – подумал Спартак, по-хозяйски пряча пистолет в карман. Поймав на себе взгляд командира, вполне доброжелательно ему улыбнулся.

Тот лихо отдал честь, бросив два пальца к козырьку украшенной коронованным орлом фуражки, четко выговорил:

– Ротмистр Доленга-Скубиньски, швадрон…

А дальше Спартак опять ничего не понял. Чтобы соответствовать моменту, он тоже отдал честь по всем правилам, но решил пока что излишне не откровенничать и пробормотал:

– Лейтенант Котляр… – и зашелся в натуральном кашле, притворяясь, что глотку у него напрочь забило пылью.

«Ротмистр, – подумал он, – надо же. Как в книжках. Надо полагать, довоенный ротмистр, а значит, возможны осложнения. Не питает ихнее довоенное офицерье особой приязни к Советскому Союзу, чего там…

И все ж таки спасибо тебе, бомбардир Павлов, за американский комбез – не то, право слово, болтаться бы мне на первой же попавшейся крепкой веточке: патроны наверняка пожалели бы, сучары…

Ну хорошо. А как дальше-то выдавать себя за американца? По-ихнему-то я ни бум-бум…»

Наступило неловкое молчание – ротмистр, несомненно, принимавший Спартака отнюдь не за советского летчика (те двое ведь не с бухты-барахты лепетали насчет Америки, видимо, комбинезончик распознали), английским явно не владел. Он только со слегка сконфуженным видом показал на Спартака пальцем, раздельно выговорил:

– Америка… – ткнул себя пальцем в грудь, сказал: – Польска… – и сцепил обе руки в братском пожатии.

Спартак с умным видом покивал, улыбаясь спасителю почти что искренне. Бричка вылетела на открытое пространство, справа показалась деревня. Там что-то нешуточно горело, над крышами вставал столб черного дыма, видно было, как мечутся люди. От деревни неслись еще две брички, набитые вооруженными людьми, а замыкала строй самая натуральная тачанка, запряженная парой, правда, не похожая на легендарные буденновские: облучок и открытая платформа, на которой установлен на треноге «Максим» без щитка. Пулеметчик в военной форме и каске незнакомого образца все еще палил по деревне – сразу видно, без особой стратегической надобности, просто не хотел упускать случая. И возница на облучке был в такой же форме, в начищенных сапогах – и у обоих бело-красные нарукавные повязки. «Серьезно у них тут все оборудовано, – отметил Спартак. – Форма, кокарды, все такое прочее…»

Брички припустили во весь опор – даже Спартаку, в здешних делах не смыслившему ни уха, ни рыла, моментально стало ясно на основе того, что он уже знал: он только что наблюдал лихой партизанский налет на сотрудничавший с оккупантами населенный пункт, а значит, надо побыстрее уносить ноги, пока немцы не очухались. Как можно было догадаться из слов Панаса, их гарнизон не так уж и далеко…

Его швыряло и мотало, бричку подбрасывало на колдобинах – гнали по бездорожью, напрямик, – но он был даже рад: при такой скорости и тряске ротмистру не до попыток наладить хоть какое-то общение, а значит, выяснение отношений откладывается… Спартак совершенно не представлял, какие уловки в его положении можно измыслить: разве что если объявится кто-то знающий немецкий, попытаться через него вкрутить командиру, что он, вообще-то, выполняющий особо засекреченную миссию американец… Вряд ли у них тут сыщутся знатоки английского, способные с ходу разоблачить самозванца.

Ну а потом-то что? Ладно, не найдется у них знающих английский… А дальше? А что там «дальше» – просить, чтобы переправили на восток, к линии фронта – мол, у него есть приказ в случае, если собьют, пробираться к передовым советским частям, как-никак СССР и США – союзники. В конце-то концов, ничего подозрительного, это самый короткий путь, не пробираться же «сбитому американцу» в Англию через всю оккупированную гитлеровцами Европу? Вот то-то и оно…

Ротмистр временами все так же доброжелательно ему улыбался, хотя от тряски улыбка превращалась в гримасу – и Спартак отвечал столь же дружескими гримасами. Настроение у него если и улучшилось, то ненамного: слышал краем уха об этих «коронованных», вражье натуральное, не лучше немцев…

Повозки вдруг без команды рассыпались в разные стороны, и вскоре Спартак уже не увидел ни одной. Судя по тому, как четко и слаженно это было проделано, явно была предварительная договоренность порскнуть в разные стороны в условленном месте.

Кучер натянул вожжи, и все попрыгали на землю – Спартак последним. Они остановились псореди дикого леса, произраставшего на пересеченной местности.

Ротмистр улыбнулся ему, развел руками: мол, ничего не поделаешь, переходим в пехоту. Спартак понятливо кивнул.

Они шли по чащобе чуть ли не полчаса: Спартак мог определить время, потому что комендант и его бандиты не позарились на изделие первого часового завода имени Кирова с поцарапанным стеклом. Часишки, действительно, выглядели хуже некуда, но Спартак к ним привык как к талисману, еще с Финской, и потому не собирался менять ни на какие роскошные трофейные.

Дикие были места, но совершенно безопасные, судя по тому, что его спутники двигались без особых предосторожностей, почти как на прогулке. Щебетали птицы, насквозь незнакомо – хотя что он, горожанин, понимал в лесных птахах? – чащоба была пронизана солнечными лучами, пахло хвоей и смолой, и казалось, что никакой войны нет вовсе…

Потом идиллия кончилась. Послышался резкий короткий окрик, и шагавший впереди автоматчик выкрикнул столь же короткое слово – вероятно, пароль, поскольку с той стороны больше не последовало реплик. Сопровождавшие Спартака еще более ускорили шаг с видом людей, наконец-то вернувшихся домой, или, учитывая партизанские реалии, в надежное убежище.

Впереди, на обширной поляне, показался двухэтажный кирпичный домик с высокой острой крышей, похожий на маленький замок из сказки. У него был определенно вальяжный вид, и Спартак недоумевающе покрутил головой: совершенно ясно, что места эти изначально были дикой и необитаемой чащобой, вон какие-то лиственные деревья вокруг. Значит, не могло тут быть ни города, ни деревни, ни даже дворянского имения: домик вовсе не выглядит остатком чего-то более крупного, сразу видно, что он так и стоял с самого начала сам по себе, в одиночку. Что за чудеса буржуазного мира?

Несколько человек встретили их у крыльца – разномастно одетые, но все с одинаковыми повязками на рукавах и орлами на головных уборах. Судя по их поведению, определил Спартак опытным глазом кадрового военного, старше ротмистра по званию или положению тут никого не было – такие вещи сразу просекаются. Видно было, что они помирают от желания кинуться с расспросами, но ведут себя согласно субординации.

Зато на него таращились с простодушным удивлением детей, оказавшихся перед клеткой экзотического павиана в зоопарке. Ротмистра опять-таки не осмелились расспрашивать, но за спиной Спартака кто-то тихонько задал вопрос одному из приехавших с ними автоматчиков, и тот ответил так же тихо. Среди потока шипящих Спартак расслышал уже знакомое – что-то насчет «американьскего бомбовца».

Внутри обстановка не напоминала ни сельский домик, ни даже хорошо обставленную квартиру – они оказались в декорациях какой-то пьесы о старинной жизни: обшитые темным деревом стены, тяжелая древняя мебель, оленьи, кабаньи и медвежьи головы на стенах, лестница с вычурными балясинами, сабли и чертовски старомодные ружья развешаны во множестве…

Ротмистр жестом любезного хозяина показал направо, и Спартак направился туда. Следом за ними никто не пошел – ротмистр на ходу, не останавливаясь и не поворачивая головы, отдал какие-то приказы, и прочие улетучились. «Ага, – сказал себе Спартак. – Ну, эти дела мы знаем: загнивающее буржуазное общество, пропасть, отделяющая офицерский корпус от рядовых… Аристократ хренов. Попался б ты году в тридцать девятом соответствующим органам, не форсил бы этак вот…»

Они вошли в небольшое помещение с камином – Спартак впервые в жизни видел настоящий камин не в музее, – с той же старинной мебелью и обшитыми резными панелями стенами.

Следуя кивку хозяина – ротмистр вел себя именно как хозяин, – он уселся за неподъемный стол, воровато оглянулся, на миг представив себя героем пьесы из жизни сметенных историей эксплуататорских классов, – если приглядеться, увидишь в темноте зала зрителей.

Никаких зрителей не оказалось, конечно. Это был не театр. Ротмистр, прекрасно ориентировавшийся среди всей этой пошлой роскоши, достал из высокого шкафа темную бутылку, два металлических бокальчика (судя по тяжелому стуку, с каким они опустились на стол, именно металлических), наполнил их. Приглашающим жестом указал Спартаку на один.

Ну, тут уж упрашивать не приходилось. Коснувшись губами содержимого, Спартак определил по запаху и вкусу, что это не вино, а скорее нечто вроде коньяка, – и моментально осушил свой бокальчик. Ротмистр выпил примерно так же. Взглянул на Спартака и улыбнулся чуть беспомощно, так, что понять его было легче легкого: ну и как же нам, друг ситный, прикажешь общаться, если ты по-нашему ни бельмеса, а я по-американски ни слова не знаю?

– Может быть, вы по-немецки говорите? – с надеждой спросил Спартак, разглядывая свой стопарь.

На нем, никаких сомнений, красовался тот же герб, что и на портсигаре. Ага, кое-что начинает проясняться и складываться в картинку…

– А вы – говорите? – изумленно воскликнул ротмистр на неплохом немецком, пожалуй, даже лучшем, чем немецкий Спартака.

– Особая группа, – сказал Спартак веско. – Нас специально учили.

– Прекрасно, – обрадовался ротмистр. – А я уж было приуныл, решив, что нам придется пока что объясняться жестами… Как вы себя чувствуете, лейтенант?

– Не особенно хорошо, – искренне сказал Спартак. – Ну, вы понимаете…

– Да, конечно. Прекрасно понимаю, что вам пришлось пережить. Остальные, надеюсь, успели выпрыгнуть?

– Не все… – сказал Спартак. – Что это за место?

– Наш охотничий домик. Нашего семейства, я имею в виду.

«Ах, вот оно что, – подумал Спартак. – Графья недорезанные, будем знакомы…»

– Сейчас принесут что-нибудь поесть, – сказал ротмистр. – Не откажетесь?

– Не откажусь, – кивнул Спартак.

У него создалось впечатление, что ротмистр чего-то напряженно ждет, и уж никак не такого пустяка, как жратва, которую должны доставить, надо полагать, на столь же роскошном подносе. Стопари то ли позолоченные, то ли – очень может быть, судя по весу – целиком из золота. С приятностью разлагаются графья, этакие бури над Европой крутятся, а охотничий домик по-прежнему цел…

Ну, так что же делать? Может, приложить этому экспонату со свалки истории по башке и, не мудрствуя, выскочить в ближайшее окно? За ним будет погоня, конечно – но убегать от партизан совсем не то, что от немцев, никакого сравнения… Рискнуть? Тут должны быть и какие-то другие партизаны, которые как раз Москве подчиняются…

– Вам не жарко в этой одежде? – любезно спросил ротмистр. – Снимайте и располагайтесь без церемоний, вы у друзей. Мы – Армия Крайова. Доводилось слышать, надеюсь?

Спартак молча кивнул. Он и в самом деле слышал краем уха от особистов, что именно эту армию следует избегать, как черт ладана, поскольку тут все сплошь реакционеры и антикоммунисты.

– Ничего, – сказал он. – Мне что-то зябко…

Глупо было думать, что кадровый вояка – а у ротмистра все повадки кадрового – не опознает с ходу советское обмундирование…

Открылась резная дверь, вошли еще несколько человек. Спартак повернулся и уставился на них во все глаза без всяких церемоний, как и полагалось любопытному американцу. Один – ничего особенно сложного, верзила с не отягощенной интеллектом физиономией. Второй, хотя и с коричневой кобурой на поясе, явно интеллигент – щупленький и лысенький, с замашками закоренелого штатского. Третий…

Вот третий Спартаку сразу не понравился, с полувзгляда. Вроде бы обыкновенный мужичок средних лет и ничем не примечательного облика, этакий скучный бухгалтер – но и в колючем взгляде, и в кислой роже есть нечто специфическое, заставлявшее вспомнить, если применительно к родным реалиям…

Интеллигент, уставясь на Спартака, протрещал какую-то длиннющую фразу на совершенно непонятном языке. Не разобрав ни словечка, Спартак промолчал – а что еще оставалось делать. Лысик произнес еще что-то, не менее длинное, замолчал, растерянно пожал плечами, оглядывая окружающих с недоуменным видом.

– Что, ни слова не понял? – послышалось сзади.

Спартак машинально кивнул – и только в следующую секунду сообразил, что вопрос был задан по-русски. Его прямо-таки в жар бросило. Чуя, что дела оборачиваются нехорошо, он резко опустил руку в карман.

Могучий удар сзади по шее сбил его из кресла на пол – так и грянулся левым боком, что твой царевич-королевич из сказки, только, понятное дело, ни в какого ясного сокола не превратился, а тихонько взвыл от неожиданной боли.

Сознания он не терял, и разлеживаться долго не пришлось – верзила навалился, прижимая руки к потемневшему паркету, а тот, с колючими глазами, вмиг выхватил из кармана «парабеллум», быстро охлопал Спартака по всему телу и, отступив на шаг, распорядился без малейшей теплоты в голосе:

– Вставай, большевичок, не притворяйся, что тебе томно…

Спартак поднялся, покряхтывая – и вновь уселся без приглашения. Тут же за его креслом встал верзила.

– Боюсь, наши отношения принимают неожиданный оборот… – сказал ротмистр уже откровенно неприязненно.

– Что же это за американец, который ни словечка не понимает по-английски? – хмыкнул Колючий, усаживаясь рядом со Спартаком. Двумя пальцами взял его за запястье, приподнял и опустил. – И какой же американец будет расхаживать с погаными советскими часиками на руке? И, наконец, носить под комбинезоном советскую форму?

«Вот оно что, – подумал Спартак. – Кто-то из ихних наблюдал за сценой у самолета, видел, как те скоты с меня комбинезон стащили, и что под ним оказалось, тоже видел… Те, что шлепнули коменданта, этого не знали, но потом-то выяснилось…»

– Ну, что скажете? – усмехнулся ротмистр. – Забавно, но я и сам не подозревал сначала. Но потом, когда увидел ваши убогие часы с четкой советской надписью, когда у вас из-под комбинезона выглянула классическая совдеповская гимнастерка… Ну а пан капитан, – он кивнул на Колючего, – довершил картину… Что скажете?

– А что тут сказать? – пожал плечами Спартак и демонстративно потер ушибленную шею. – Лейтенант военно-воздушных сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Чего тут стыдиться? Вы что, за немцев?

– Против, – спокойно сказал ротмистр. – Из чего вовсе не вытекает, что вы оказались среди друзей. Боюсь, все обстоит как раз наоборот.

– А чего ж коньячком поили? – ехидно поинтересовался Спартак.

– Из уважения к вашему статусу военного летчика, несомненного офицера, – сухо сообщил ротмистр. – Я и перед расстрелом вам непременно налью, могу заверить. – Он встал, повелительно бросил что-то по-польски остальным и, не оборачиваясь, вышел.

Капитан тут же по-хозяйски разместился на его месте и, чуть воровато оглянувшись на дверь, налил себе до краев, выплеснул в рот. Блаженно зажмурился – и тут же уставился на Спартака прежним колючим взглядом:

– Его сиятельство, господин граф, холера ясна, не желает пачкать об тебя свои благородные ручки. Аристократия, что поделаешь… Зато я, сразу тебе скажу, большевистская морда, подобных дурацких предрассудков лишен. Если понадобится, я тебе самолично кишки вытяну через жопу прямо здесь. Соображаешь?

– А по какому, собственно, праву? – спросил Спартак, прекрасно соображавший, что терять в его положении нечего, а потому и не собиравшийся ползать на коленях перед этой мразью.

– Я – начальник контрразведки округа, – сказал капитан без всякого выпендрежа. – Имею право поступать со сволочью вроде тебя, как требует ситуация. Почему летал в американском обмундировании?

– А вот это, дядя, совершенно не твое дело, – сказал Спартак. – Американцы – наши союзники, если у них будут претензии, перед ними, в случае чего, и отвечу. Или они тебя уполномочили представлять тут их интересы? Если так, бумагу покажи…

– Ты бы язычок прикусил, сволочь. Я же из тебя и в самом деле могу ремней нарезать столько, что на роту хватит…

– А на каком основании? – повторил Спартак. – Вас я не задевал. И с вами не ссорился. Я бомбил немцев. Слышали что-нибудь про такую штуку – антигитлеровская коалиция? Вот ее я, так уж вышло, и имею честь в данный момент представлять. Так сложилось. А вы кого представляете, нелюбезный пан капитан?

Он откровенно хамил еще и оттого, что хотел проверить собеседника – как будет себя вести. И тут же убедился, что собеседник ему попался, пожалуй, из особенно опасных: капитан не вскочил с кресла, не стал махать кулаками и оскорблять. Он сохранял полнейшее хладнокровие. Разглядывал Спартака холодно и брезгливо.

– Я имею честь представлять Польшу, – заявил он, на сей раз не без патетики. – Ее народ, правительство, вооруженные силы.

Спартак сказал почти без иронии:

– Вам, конечно, виднее, но мне вот казалось, что нет тут ни правительства, ни армии…

Вот теперь капитана проняло. Он выпрямился, будто шомпол проглотил, отчеканил:

– Запомни, красная сволочь: у нас есть все. И правительство, и армия, и система образования, и много чего еще. Все есть, ты уяснил? Подпольное, правда, но это не меняет сути дела.

– Поздравляю, если так, – сказал Спартак. – Значит, вы – против немцев…

– И против вас – тоже. Для нас, знаешь ли, все едино – что Гитлер, что Сталин. И чем быстрее ты это уяснишь, тем легче тебе будет. Шанс у тебя, скажу честно, имеется. Дохленький шанс, но все же лучше, чем ничего…

– И в чем он заключается?

– В том, что будешь считаться не бандитом, неведомо откуда взявшимся, а военнопленным. На военнопленных, как известно, распространяются некоторые привилегии. Жить, одним словом, будешь. А может получиться и наоборот, если начнешь фордыбачить. – Он неприятно улыбнулся. – Если тебя что-то не устраивает, имеешь полное право жаловаться хоть антигитлеровской коалиции, хоть Сталину в Кремль… если доберешься.

– А интересно, где русский так хорошо выучил?

– Профессия такая, – усмехнулся капитан уголком рта. – Нужная и необходимая человечеству, никто без нее обойтись не может… Ну, что надумал?

– А что тебе надо, вообще-то?

– Дурака не разыгрывай. От военнопленных всегда, во все времена требовалось одно – информация. Я тебя буду подробно и обстоятельно допрашивать, а ты будешь отвечать со всем усердием. И не воображай, что мы до этого не сталкивались с птичками вроде тебя и не сумеем распознать вранье… Тебе все понятно?

«Чего ж тут непонятного, – подумал Спартак. – То, к чему ты меня сейчас склоняешь, именуется предательством Родины и нарушением воинской присяги. Так это и называется вполне официально, чего ж тут непонятного…»

Он прикинул шансы – и пришел к выводу, что шансы имелись. Не особенно большие, но все же…

Кое-какие наметки плана начинали складываться в голове. Для уточнения некоторых деталей он повернулся к верзиле, нелепым монументом возвышавшемуся за его креслом, поинтересовался:

– Ты бы не мог на пару шагов отодвинуться? А то луком прямо в затылок дышишь…

Верзила смотрел на него в некотором недоумении. Капитан тут же вмешался:

– По-русски он не понимает совершенно, так что разговаривать с ним нет смысла. Пусть стоит, где стоит, так надежнее. Ну?

– Что – ну?

– Говорить будем?

– О чем?

– Обо всем, – терпеливо сказал капитан. – Дисклокация части, вооружение и все прочее, характер выполнявшегося задания… Это – для начала. Ну, а потом неизбежно всплывет еще масса вопросов о деталях, частностях и тонкостях. Я не намерен играть с тобой в психологические поединки, ни смысла нет, ни времени. Или ты запоешь, как тенор на сцене «Ла Скала», или я тебя отведу в менее комфортабельное помещение и побеседуем там вовсе уж не ласково. Могу тебя заверить со всей определенностью: здесь никто твою болтовню о пролетарской солидарности и прочих глупостях слушать не станет. Здесь совершенно другой мир, мальчик. И если уж ты сюда попал, играть будешь по нашим правилам. Знаешь пословицу насчет устава и чужого монастыря?

– Слыхивал.

– Ну так как?

– А если все же пристукнете потом?

– Тебе, сволочь, дает честное слово польский офицер, – надменно сказал капитан, вздернув подбородок. – Будешь говорить, гарантирую жизнь, – он усмехнулся. – Тебе и самому никак не захочется назад, если выложишь все, что от тебя требуется. Советы тебя за такое по головке не погладят, сам прекрасно понимаешь… – он вытянул указательный палец, целя в Спартака. – Хоп – как врага народа… Правильно?

– Правильно, – угрюмо согласился Спартак.

Он слегка сгорбился в тяжелом кресле, еще раз прикинув вес этого самого кресла, прислушался к сопению верзилы за спиной, чтобы не случилось промаха. Затея была рискованная, но лучше рискнуть, чем окунуться в дерьмо повыше макушки…

– Ну что, мы договорились?

– Придется, – сказал Спартак. – Коньячку налей ради оживления беседы.

– Не заслужил ты пока что сорокалетнего коньячку из графских подвалов, ну да знай мою доброту…

Когда капитан потянулся за бутылкой, уведя взгляд в ее сторону, Спартак резко ударил локтем, почти без замаха – целя промеж ног своему конвоиру. Отчаянный вопль за спиной тут же показал, что он не промахнулся. Не теряя времени, Спартак шумно отпихнул тяжелое кресло, рыбкой метнулся через стол в отчаянном прыжке. Полетели со стола бутылка и стопарики – а следом за ними и сбитый Спартаком на пол капитан.

Навалившись, Спартак обстоятельно сграбастал местного энкаведешника за глотку и приготовился давануть как следует. Капитан, ошеломленный внезапной переменой ролей, слабо ворочался под ним, в точности как стеснительная девочка, пробовал орать, но не выходило…

Удар обрушился на затылок, и в глазах замелькали искры, созвездиями и галактиками. Спартак повалился лицом вниз, ощущая, как капитан проворно из-под него выворачивается.

Сознания он не потерял, но на какое-то время выпал из суровой реальности, колыхаясь в некоем полуобмороке. Чувствовал, как разъяренный капитан пинает его от души, ругаясь, судя по интонациям, во всю ивановскую, но ничего не мог сделать.

Удары прекратились. Он полежал еще, потом оперся руками на паркет и сел. Капитан стоял поодаль, остывая от столь внезапных переживаний.

– Дурак, – сказал он почти спокойно. – Думал, я с типчиком вроде тебя буду говорить, не приняв мер предосторожности?

Спартак, помотав головой, огляделся. Верзила все еще пребывал в полусогнутом положении, зажав обеими руками ушибленное место и шипя сквозь зубы от боли, а рядом с ним стоял еще один, незнакомый, выглядевший гораздо более хватким и проворным. За его спиной часть обшитой резными панелями стены была открыта, как дверь – да это и была дверь потайного хода. «Замок с привидениями, – зло подумал Спартак. – Потайные ходы, скелеты фамильные…»

– Знаешь, надоел ты мне, – сказал капитан, зло щурясь. – Я все-таки профессионал. А жизненный опыт учит: гонористый тип вроде тебя обязательно будет врать и изворачиваться… Есть, конечно, надежные способы, но в данной ситуации они не подходят. Очень трудно будет проверить твою брехню. Да и не генерал ты, в конце концов, – мелочь летучая… Вставай. Пошли во двор. Если я тебя тут пристукну, его сиятельство будет потом ворчать, что ему изгадили паркет, по которому как-то ступал сам император Франц-Иосиф… Беда с сиятельными… Ну, пошли к стеночке. Или тебя волочь придется? – он гнусно ухмыльнулся. – Вообще-то не имею ничего против. Приятно будет посмотреть, как ползешь и за сапоги цепляешься… Сволочь краснопузая…

– Не дождешься, жандарм… – прохрипел Спартак и, собрав все силы, рывком поднялся на ноги.

Его тут же повело в сторону от пронзительной боли в затылке – третий, столь неожиданно появившийся на сцене, вмазал ему рукояткой пистолета, каковой и сейчас покачивал в руке, наблюдая за Спартаком с холодным любопытством. Тоже ждал унизительной для советского офицера сцены. Нет уж, такого удовольствия он им не собирался доставлять…

Хлопнула дверь. Спартаку показалось сначала, что у него перед лицом неизбежной смерти начались видения – говорят, бывает, – но походило это скорее на доподлинную реальность. Перед ним стояла Беата, та самая чаровница из Львова, живая и реальная, по-прежнему обворожительная до того, что сердце перестало биться – разве что на ней вместо нарядного платья была кожаная куртка с повязкой на рукаве и отутюженные армейские бриджи, заправленные в высокие сапоги. И кобура с «парабеллумом» красовалась на поясе.

Вот теперь ему стало по-настоящему горько и уныло. Со смертью он уже как-то незаметно смирился, от судьбы не уйдешь, но совершенно невыносимой была мысль, что его поведут к стенке на глазах львовской прелестной незнакомки. И, что еще сквернее, она, быть может, и позлорадствует вместе со всеми…

– Какая встреча, панна Беата, – сказал он, галантно раскланявшись, отчего в затылке вновь рванула колючая боль. – На войне, как на войне… То есть – не гора с горой… В общем, вы неизменно очаровательны…

Она широко раскрыла бездонные синие глазищи:

– Пан Котляревский?!

– Собственной скромной персоной, – сказал он хмуро.

– Что вы тут делаете?!

– Да как вам сказать… – пожал плечами Спартак. – Я тут пролетал по делам, бомбил немцев. Сначала немцы сбили, а теперь вот эти расстреливают. И, самое обидное, совершенно непонятно за что.

Она повернулась к капитану. К немалому изумлению Спартака, тот оставил прежнюю фанаберию и держался не то что предупредительно, а, полное впечатление, приниженно. На непонятный вопрос девушки он ответил обстоятельно, многословно, судя по интонациям, не ставил в известность, а докладывал. Завязался разговор, из которого Спартак, естественно, не понял ни словечка – один раз, правда, мелькнуло уже знакомое «бомбовец», но больше ничего не удалось разобрать.

Беата сказала что-то резко, повелительно. Капитан вроде заспорил. Она, похоже, цыкнула

И капитан сдался. Морда у него была недовольная, но сразу ясно, что вынужден подчиняться: сердито фыркнул, вздохнул, косясь на Спартака с видом обиженного ребенка, которому злые взрослые не дали разломать великолепную игрушку, махнул рукой, и троица покинула комнату.

Задумчиво покачав головой, Беата прошлась по комнате – поскрипывали начищенные сапоги, – притворила дверь потайного хода, присела на краешек тяжелого кресла и, досадливо морщась каким-то своим мыслям, бросила:

– Садись, что ты стоишь, как засватанный… Они тебя били?

– Не без того, – сказал Спартак. – Но я тоже успел…

Она сказала что-то на родном языке.

– Что?

– Дети малые, чтоб тебе было понятно, – перешла она на русский. – Мальчишки с улицы… Значит, это ваш самолет сбили под Бедронками?

– Я в здешней географии не силен, – признался Спартак. – Бедронками – это что?

– Бедронки – это деревня. Немцы там поселили украинцев. Сволочь. Полицейские.

– Согласен, – сказал Спартак. – Мне они тоже сразу показались законченной сволочью… Послушай, до чего же ты красивая даже в наряде… Какая же ты красивая…

– Что? – удивленно спросила девушка.

– А впрочем, красивая – не то слово. Обворожительная. Ослепительная. Если бы ты меня полюбила, я бы горы свернул…

– У тебя все в порядке с головой?

– Абсолютно, – сказал Спартак. – Понимаешь, мне просто нечего терять. Если уж вы меня все равно сейчас шлепнете, то какой смысл держать мысли при себе? Ваш капитан – гнида дешевая, зато ты – невероятно обворожительное создание… Можешь не верить, но это единственное обстоятельство, которое меня с вашей бандой примиряет…

– Мы – не банда! – ее глаза от гнева стали почти черными. – Мы – армия сопротивления.

– Извини, – сказал Спартак. – Охотно верю. Вот только отдельные экземпляры портят всю картину – я, понятно, не о тебе…

– Ну, их можно понять, – сказала Беата. – Есть к вам кое-какие старые счеты и претензии…

– А я-то тут при чем?

– Да при том хотя бы, что ты – офицер советской армии.

– Знаешь, я с вами в тридцать девятом не воевал, – сказал Спартак. – Исключительно с немцами… да. Еще и с финнами. И, положа руку на сердце, в гости к вам не набивался. Даже если бы я знал, что это ты тут, внизу, все равно пролетел бы мимо… Так мне что, все-таки к стеночке проследовать?

– Не говори глупостей, – поморщилась она. – Справедливости ради, я тебе кое-чем обязана… И весьма существенным. В общем, расстреливать тебя я, конечно, не дам…

– А они тебя послушают? – с искренним любопытством спросил Спартак. – Капитан мне показался страшно несговорчивым человеком, к тому же он тут шишка какая-то…

– Ничего. Да будет тебе известно, этот капитан как раз мне и подчиняется.

– Ого, – сказал Спартак. – А ты, часом, не генерал?

– Майор. Но я стою по служебной лестнице повыше капитана…

– Контрразведка?

– Именно. – Она уперлась локтями в стол, положила подбородок на сцепленные пальцы и уставилась на Спартака с непонятным выражением. – Не хватало мне лишних хлопот… Ну что прикажешь с тобой делать?

– Расстрелять.

– Я серьезно. Никто не возьмет на себя такой труд – вести тебя к линии фронта. Мы с вашим Сталиным в серьезных разногласиях, уж извини. А сам ты далеко не уйдешь… Без знания языка и реалий… Пристукнут где-нибудь. Есть, конечно, эти… – она сделала гримаску, – московские. Но и с ними никто не будет связываться… Вот что мне с тобой делать? Ладно, перед командованием я тебя отстою. А потом? Ну что ты на меня так уставился? – она чуточку покраснела. – Как будто мы на балу…

– Ничего не могу с собой поделать, честно, – сказал Спартак. – Хотя ты, как только что выяснилось, по званию старше…

– Я серьезно. Идет война. Каждому приходится занимать какое-то место…

– Вот тебе и выход, – сказал Спартак. – Есть у вас местечко для человека, который хочет бить немцев? Желательно, конечно, поблизости от тебя, ну тут уж как повезет… И я – серьезно. Чихать мне, с кем вы там в ссоре, а с кем – в дружбе. Сейчас у меня жизненное призвание такое – бить немцев. А вы, ребята и девчата, как-никак в первую очередь бьете немцев… Хорошее занятие, правильное. Готов примкнуть. Есть опыт.

– А тебе можно верить? – спросила она очень серьезно.

Он медленно кивнул, не отводя от девушки взгляда.

Глава третья

Дан приказ ему – на запад…

В тридцать девятом в этих местах не было больших боев, город почти не бомбили, и потому старинные улицы сохранились в полной неприкосновенности: плотно прижавшиеся друг к другу узкие высокие дома с острыми крышами, затейливое плетение кирпичных кружев, маленькие окошки, бог ведает с какого времени сохранившиеся вывески, торчавшие перпендикулярно улице на витых кронштейнах. Костелы устремлялись в небо, как ракеты из фантастических романов Беляева.

В другое время Спартак охотно бы здесь прогулялся не спеша, все внимание уделяя красивой и затейливой старине, но он, если можно так выразиться, был на службе, и следовало смотреть во все глаза за более прозаическими вещами, от которых зависело четкое выполнение приговора…

Он покосился на себя в зеркальную витрину парикмахерской и невольно приосанился. Зрелище было вполне даже представительное: элегантный молодой человек в безукоризненном костюме и надлежаще повязанном галстуке, при легкой тросточке с гнутым серебряным набалдашником и массивном сыгнете – золотом перстне на безымянном пальце правой руки, которой он, как и полагалось гжечному пану, поддерживал под локоток очаровательную девушку по имени Беата. Данная особа тоже никак не выглядела принарядившейся по случаю воскресного дня горничной: платье и прическа по самой что ни на есть великосветской варшавской моде (довоенной, ясное дело), натуральные золотые украшения, а главное – порода. Бесчисленные поколения предков-шляхтичей постарались. Не было ни одного встречного немца, который бы не приоткрыл рот – да и местное население реагировало соответственно.

А молодая парочка не замечала, казалось, никого вокруг, занятая друг другом. Они не разговаривали (все же не с корявым польским Спартака было громко беседовать на улице, возбуждая излишний интерес) – переглядывались улыбчиво. Что для влюбленных, в общем, было вполне уместно – оживленный разговор взглядами и улыбками вместо слов. Этакие беззаботные, несмотря на оккупацию и все прочее, представители «золотой молодежи», которые и при нынешних нелегких временах как-то устроились, гораздо лучше тысяч других, не ухвативших за хвост свою жар-птицу.

А впрочем, они были далеко не единственными подобными в центре города, так что белыми воронами не смотрелись. С одной стороны – оккупация со всеми ее ужасами, с другой – этакий призрак нормальной жизни с немалым количеством щеголей и щеголих, ресторанами, извозчиками и прочими предметами сытой жизни. В первые дни Спартака эти гримасы капитализма удивляли не на шутку и даже вызывали благородное возмущение, но за год он привык. И не в том даже дело, что с грехом пополам научился тарахтеть по-польски. За эти два года он, пожалуй, стал частичкой окружающей жизни. Лейтенанта ВВС РККА Котляревского, признаться честно, уже не было. Был боевик Армии Крайовой, носивший кличку Янкес – то бишь Американец, происходившую, как легко догадаться, от тех обстоятельств, что сопутствовали его появлению с небес…

– Внимание, – тихо произнесла Беата, склонившись к его уху с самым беззаботным видом и безмятежной улыбкой.

– Вижу, – сказал Спартак еще тише.

Парнишка по кличке Зух, торчавший на углу улицы, в отличие от них, светским лоском похвастать не мог – и физиономия была простоватая, и одежда не та. Высокие начищенные сапоги, рубашка без галстука, сшитый не самым лучшим портным пиджак, сбитый на затылок картуз с лаковым козырьком, сигаретка в углу рта: типичный мелкий спекулянт при каком-то интересе, каких тут хватает, то ли сигареты из-под полы продает, то ли фальшивые справки немецкой комендатуры, то ли еще что. С точки зрения оккупационных властей, фигура не особенно благонадежная, но служит предметом внимания исключительно криминальной полиции, а не гестапо и прочих политычных органов…

Зух, выплюнув окурок, снял свой фасонный картузик, зажал его под правым локтем и старательно вытер лоб носовым платком. Сегодня и в самом деле было жарковато, так что жест вполне уместный.

Мишень приближалась к перекрестку. Спартак подобрался и коснулся локтем пистолета, заткнутого слева за ремень под элегантным пиджаком. И продолжал двигаться не спеша, помахивая дурацкой тросточкой, смешливо переглядываясь со своей девушкой.

Однако первым на перекрестке показался не приговоренный, а Томек – вихрастый, щупленький, в очках, чуточку суетливый, как две капли воды походивший на рассеянного, заучившегося студента. Каким он, впрочем, до войны и был. Он вприпрыжечку промчался мимо, и газеты в руке у него не наблюдалось.

Беата взглянула на Спартака, и он ответил понимающим взглядом. Ситуация осложнялась. Судя по виду Томека, за мишенью топал хвост. То есть не хвост, конечно, а нечто иное, но какая разница? Немцы предателя вели.

Осложнилось-то осложнилось, но ведь не настолько, чтобы отказаться от задуманного… Переглянувшись, они с самым непринужденным видом свернули к парадному. Спартак ухватился за огромную начищенную ручку и галантно распахнул перед девушкой высоченную тугую дверь. Пружины механизма издали жалобный скрип – не было за ними того ухода, что до войны…

Огромное парадное, напомнившее Спартаку иные ленинградские дома – разве что здесь было гораздо чище, несмотря на войну. Даже довоенный ковер на лестнице имелся, прижатый медными прутьями к широким ступенькам.

Они взбежали на площадку меж третьим и вторым этажами как раз в тот момент, когда внизу вновь заскрипели пружины, дверь открылась, тяжело захлопнулась. Бросились друг другу в объятия и принялись самозабвенно целоваться – стоя, правда, так, чтобы краешком глаза наблюдать за лестницей.

Показался тип, неспешно поднимавшийся к себе на четвертый. Очень представительный, даже вальяжный, пожилой пан в легком летнем пальто, с тяжелой, солидной тростью, изукрашенной серебряными монограммами. И лицо у него, если не знать всего, выглядело представительно, внушало доверие и уважение: осанистый, с тщательно подстриженными усами, похожий то ли на известного композитора-классика, то ли, бери выше, на депутата парламента с безукоризненной репутацией. Если не знать точно, сколько народу эта гнида заложила гестапо…

Спартак видел сторонним прищуром, что пожилой, в первый миг поневоле встрепенувшийся от присутствия незнакомых людей, моментально оценил ситуацию и расслабился, даже расплылся в легкой снисходительной улыбочке: эх, молодость, молодость, мне бы ваши заботы…

И прошел мимо. Вмиг высвободившись из объятий Спартака и быстро раскрыв сумочку, Беата позвала:

– Пан Браньский!

Он начал поворачиваться – еще ничего не подозревая, спокойно, солидно – и вдруг оцепенел. Вряд ли он видел извлекаемый Беатой из сумочки маленький «маузер», просто в мгновение ока о хитросплетениях суровой реальности что-то сопоставил и начал понимать. Спартак видел, как его щека и шея покрылись крепкими каплями пота.

Беата звонко, громко, раздельно произнесла:

– Именем свободной Польши, за предательство и сотрудничество с врагом…

Она выстрелила трижды, подняв пистолет на уровень глаз. Стоявший вполоборота Спартак отметил, что шпик начинает молча заваливаться, но любоваться этой картиной в его обязанности не входило – ему как раз следовало уделить внимание противоположному направлению…

Он сунул руку под пиджак, снимая «парабеллум» с предохранителя. И вовремя: дверь оглушительно бухнула, в парадное влетел невидный человек в штатском, с азартно-ожесточенной физиономией (крохотные усики под фюрера, потная челка прилипла ко лбу), по инерции пробежал три шага. Шарахнулся к стене, запустив руку под мышку.

Спартак выстрелил дважды, в грудь и в лоб, метнулся вниз, добежал, когда типчик еще не успел толком растянуться на потемневшем полу из мраморных плиток. С первого взгляда оценил, что сработал неплохо. Быстрехонько обшарил наружные карманы, вытянул знакомую штучку – овальный гестаповский жетон на длинной темной цепочке. По-хозяйски сунул его во внутренний карман пиджака.

Наверху треснул негромкий выстрел, четвертый. Беата, стуча каблучками, сбежала по лестнице, потянула его за рукав:

– Быстренько!

Они вышли наружу как ни в чем не бывало, готовые ко всему. Выстрелы на лестнице наделали внутри немало шуму – но из-за толстых кирпичных стен шум на улицу не пробился. Там все было безмятежно, никто особенно на них не оглядывался, никто не кидался ловить и хватать, спокойно шагали прохожие, на той стороне улицы, напротив парадного, стояли Зух и Томек, готовые при нужде прикрыть огнем – а в двух шагах, у кромки тротуара, как и было оговорено, остановился пан Рышард со своей пролеткой.

Медленно – казалось, ужасно медленно – Спартак помог девушке подняться в экипаж, едва они уселись, пан Рышард хлестнул лошадь вожжами, и экипаж резво взял с места. Моментально завернул за угол, и лошадь пустилась крупной рысью.

Спартак оглянулся – лениво, непринужденно. Прохожие так и шли мимо парадного, откуда никто пока что не появился. Еще одна особенность военного времени, в данный момент как нельзя более сыгравшая им на руку: привычка людей не лезть поперед батьки в пекло. Все, кто слышал выстрелы, будут сидеть у себя в квартирах тихонечко, как мышь под метлой, чтобы, боже упаси, не оказаться хоть каким-то боком причастным к чему бы то ни было. И притворяются, что ничего не слышали вообще. Выстрел – самая опасная сложность жизни, кто стрелял – все равно…

Главное теперь – убраться отсюда как можно быстрее, но не показывать, что бежишь. И пан Рышард мастерски выдерживал нужный аллюр: всем ясно, что извозчик куда-то поспешает, но никак не бежит…

– Гестапо? – тихонько спросила Беата.

– Ага, – ответил Спартак. – Номер одиннадцать тысяч сто восемьдесят шесть. Несчастливый ему попался номерочек, однако…

– Сохрани, пригодится.

– А я для чего его прибрал? Не играться же…

– Значит, они приставили к нему охранника, – задумчиво сказала Беата. – Может быть, и пронюхали что-то… Ничего, обошлось.

– Не кажи «гоп»… – прервал ее Спартак.

– А коммунисту положено быть суеверным?

– Вообще-то нет, – сказал Спартак тихонько. – Но ты на меня вряд ли нажалуешься соответствующему товарищу…

Девушка весело фыркнула, и они обменялись легкомысленными взглядами. Спартак не сомневался: не только не выдаст, но, попадись ей «соответствующий товарищ» – пусть в добрую минуту, пусть в злую, – пристрелит к чертовой матери. В силу происхождения, политических взглядов и всего такого прочего. Так что можно быть совершенно спокойным и не бояться ляпнуть что-нибудь идеологически невыдержанное. Видел бы кто, позавидовал бы…

Вокруг по-прежнему не наблюдалось никаких признаков нехорошего оживления немцев – но все равно следовало убраться побыстрее и подальше от места, пока они по всегдашней привычке не развернули облаву. Любят немцы это дело, хлебом не корми…

Спартак все еще чувствовал приятный, щекочущий холодок, неописуемый вкус смертельной опасности, вновь мелькнувшей где-то в отдалении и оставшейся позади. Смесь азарта, удовлетворения и неведомо чего еще. Бросив взгляд на точеный профиль Беаты, он подумал, что девушка, несомненно, испытывает те же чувства – не первый раз возникало такое подозрение, опиравшееся на реальность. Смертный бой с оккупантом и все такое прочее – это, конечно, святое, это во главе угла. Но и откровенный азарт присутствовал, чертовски увлекательно было играть в жмурки со смертью и каждый раз дурить старую костлявую тетку…

Беата, не поворачиваясь к нему, нашла его руку и стиснула ладонь. Спартак осторожно перебирал тонкие пальчики, мастерски управлявшиеся и со всевозможными мирными предметами, и с разнообразнейшими орудиями смертоубийства. Пани майор, одним словом – и попробуй кто-нибудь не принять ее всерьез, когда ситуация требует именно что серьезности. Убитых, слава богу, нет, но чувствительных ударов по самолюбию навидался…

Размеренно цокали копыта, колыхалась пролетка, если не смотреть по сторонам, упереться взглядом в спину извозчика, держа в ладони теплые девичьи пальцы, то можно подумать, будто и нет войны. И всех остальных сложностей нет.

Но куда от них денешься…

Где-то в глубине души привычной занозой засели и стыд, и недоумение, и уныние. Год. Целый год, почти день в день. Задержался в гостях, что называется…

Он и сам то ли не мог объяснить себе связно и внятно, то ли попросту боялся таких копаний в душе: как же так вышло, что лихой пилот лейтенант Котляревский оказался, по букве устава, дезертиром. Все внутри протестовало против такого определения. Он видел дезертира однажды, под Ржевом, когда его, поддавая мимоходом по затылку, тащили пехотинцы. У дезертира была рябая широкая рожа, заросшая противной щетиной, он охал тихонько и ухитрялся вертеться так, чтобы искательно, жалко, подобострастно улыбаться сразу всем. И пытался временами ныть что-то жалобное, всякий раз получая нового пенделя или подзатыльник. Омерзительное было существо.

«Но ведь здесь, сейчас, со мной – совсем другое! – мысленно втолковывал Спартак кому-то суровому, кого и не существовало вообще. – Тот поганец ржевский был именно что дезертир. Трус. Беглец. Сволочь такая. В июне сорок первого, испугавшись лавины немецкой брони, бросил винтовку, спорол петлицы, выкинул красноармейскую книжку и дернул заячьим скоком к себе в деревню. Где и сидел в запечье пуганой вороной все это время, пока не пришли, не отыскали, не вынули за шкирку. Вел растительное существование без всякой пользы для событий. Жрал, спал да с бабой своей терся».

«Ну, предположим, гражданин Котляревский, вы тоже некоторый процент ночей не один проводите», – сухо отвечал несуществующий собеседник.

Почему-то казалось, что он худ, узколиц, с залысинами и в пенсне, лицо не злое, скорее чуточку страдальческое – мается какой-то хворью средней тяжести, не смертельной, но хронически не отпускающей, вроде геморроя или язвы.

«Но мы любим друг друга, я и Беата!» – вскричал тогда Спартак в совершеннейшем отчаянии.

«Вот я и говорю. В полном соответствии с классикой. Одну ночь с ней провозжался… А впрочем, более уместен будет пример из прозы. Панночка и Андрий».

«Но позвольте! – не на шутку разозлился Спартак и даже оскорбился чуточку, хотя ему вроде бы оскорбляться по печальному своему положению и не следовало. – Андрий к врагам бежал! Своих выезжал рубить! А я – ни к каким не врагам».

«Да ну? – желчно усмехнулся собеседник. – Интересные вы вещи говорите… Не враги?»

«Они же не воюют с Красной Армией…»

«А общее направление мыслей? Это ж антисоветчик на антисоветчике… Не станете отрицать? Вы с ними год хороводитесь…»

«Я бью немцев, – ответил Спартак. – Я же не отсиживаюсь, как тот паршивец. Я стреляю, закладываю взрывчатку, вожу донесения, от которых как раз и зависит, убьем мы еще больше немцев или нет. У меня уже неплохой охотничий счет: немцы, полицаи украинские и прибалтийские, предатели… Вот только что хотя бы – один предатель и один гестаповец… Это что, игра в куколки? Я воюю, черт вас побери! С немцами воюю!»

«Отрицать этот факт трудно, – усмехнулся следователь-язвенник. – Как говорится, имеет место быть такой фактик. Вот только, если мне память не изменяет… Кто вы нынче по званию?»

«Подпоручик, – сказал Спартак с некоторой затаенной гордостью. – Подпоручик Янкес. Так тут принято, звание и псевдо, у всех так, поголовно, то есть у тех, кому сочли нужным присвоить чин. Вы думаете, легко мне было выбиться в подпоручики подполья? Учитывая, как они к советским относятся? Тут уж, знаете, нужно было себя особенно зарекомендовать. Таких лихих дел нарубать, чтобы эти гонористые паны, сквозь зубы пшекая, все ж меня признали достойным места в рядах и звание присвоили».

«Еще немного, и я вас начну героем именовать…»

«Не язвите, прошу вас, – сказал Спартак. – Я вам просто хочу объяснить, как нелегко было добиться, чтобы тебя сочли полноправным соратником, чтобы тебе отвели место в рядах не из милости, а ради признания твоих заслуг…»

«Лирика, высокопробная… – поморщился собеседник, точнее, узкое бледное лицо на фоне мрака. – Вещь на войне совершенно неуместная. Позвольте уж вам напомнить этак мягко и ненавязчиво, что у вас и так было место в рядах. В рядах сталинских соколов Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Вы и присягу приносили, чье содержание вам должно помниться. – И он глянул остро, цепко, пронзительно. – Как насчет присяги-то, а?»

Спартак не мог продолжать этот разговор, даже воображаемый. Потому что собеседник, если подумать, был кругом прав, а вот он сам… Ну вышло так, вышло! Сначала примитивно радовался, что не шлепнули и остался жив, да еще Беату вновь увидел, потом, когда егеря перехватили группу на тесной тропке, в суматохе ухватил автомат убитого и показал себя очень даже неплохо. Во всяком случае на него, слова не сказав, стали поглядывать определенно иначе. А там и покатилось. Нельзя же было приподнять шляпу – откуда шляпа? – и сказать: прощевайте, панове, спасибо за хлеб-соль и ласку, за то, что не шлепнули, а теперь я, пожалуй, пойду в сторону аэродрома, заждались меня там…

Ну не получилось как-то с ними распрощаться и в одиночку пробираться к линии фронта по чужой стране! Укрытие, явка, еще одна явка, прорыв из оцепленного лесничества, снова бой, и снова он в кустиках не отсиживался, а потом как-то так получилось, что не было хорошо знающих немецкий, и именно его, наряженного обер-лейтенантом, послали с группой, которая должна была перехватить украинских полицаев (для них и его немецкий был весьма убедительным, поверили, что их немецкий офицер посреди дороги останавливает, натянули вожжи, тут их и взяли с трех сторон в три пулемета…)

И снова уходили, скрывались. В городе на сей раз. И там-то однажды ночью Беата… Сама пришла, он и не ожидал, ухаживал, конечно, насколько можно было в той обстановке, но что получится однажды так легко и просто, не ожидал…

Ну и покатилось, как в колее. Где-то он бесповоротно миновал некую точку, после которой все как бы само собой подразумевалось: что он с ними, что он воюет, что он – никакой не лейтенант Котляревский, а именно что Янкес… Осознание того, что точка пройдена, его и успокоило. И все пошло, как шло.

И что прикажете делать? Если ощущаешь себя не вольным соколом, а паровозом, не способным сойти с рельсов? Беата…

Она убрала руку, и Спартак встрепенулся: показалось, что он все это время говорил вслух. Нет, ерунда, конечно, – они просто-напросто приехали: пролетка остановилась перед высоченным, этажей в шесть, ничем не примечательным домом, где, надо полагать, им и определили отсидеться до утра для пущей надежности: немцы уже наверняка развернули обычную в таких случаях кипучую деятельность.

Домина, кроме высоты, был более ничем не примечателен – с первого взгляда видно, что не был он никогда ни памятником архитектуры, ни резиденцией магната. Скучная, банальная каменная коробка, явно доходный дом, или, если по-польски, чиншова каменица. Но обитали тут все же не пролетарии – райончик не бедняцкий. Так, средней руки чиновнички, развращенная подачками буржуазии верхушка квалифицированных рабочих, лавочники разные и прочий немудреный люд, по судьбам которого стальным катком прогрохотала война. Место, надо полагать, надежное – иначе его бы для укрытия не выбрали те, кому этим ведать надлежит.

Опомнившись, Спартак соскочил первым и, как полагалось гжечному пану, подал руку спутнице со всей галантностью. Отметил мимоходом, что рука при этом как бы сама собой повесила трость на левый локоть. «Внешность у вас, пан лейтенант, не хлопская, – с усмешкой сказал как-то ротмистр Борута. – За сельского парня вас выдавать не стоит. Гораздо рациональнее выступать в качестве элегантного горожанина… или, как показал недавний опыт, в немецком мундире. Только нужно подучиться… – и не преминул, шляхтич чертов, ввернуть шпильку: – Тому, чему вы в Совдепии научиться никак не могли…»

Он и научился: непринужденно манипулировать тростью, не чувствовать себя ряженым в костюмах пусть и довоенного, но все же варшавского пошива, ложечками-вилочками орудовать… И ведь помогало, взять хотя бы случай с оберстом и его бумагами, и не только…

Одним словом, сыграно было по всем правилам. И Беата не подкачала – выпорхнула из неказистой пролетки, словно ясновельможная княгиня из лакированного ландолета с хрустальными фонарями.

Впрочем, она действительно была из самой что ни на есть настоящей и доподлинной княжеской фамилии, правда, к началу войны сохранившей лишь скудные остатки былого великолепия, роскоши, зажиточности. Но все равно, самая настоящая княгинюшка, вроде Наташи Ростовой (о которой, разумеется, Беата и слыхом не слыхивала, поскольку в ее роду «москалей» не читывали)…

Спартак, однако, убедился, что здесь титул играл огромное значение. Тут такие вещи принимали крайне серьезно, у них вся эта дурь осталась в полной неприкосновенности: пан ротмистр, панна княгиня, и все они при необходимости запросто разбирались в генеалогических сюжетах века этак семнадцатого…

Очень ему повезло, кстати, что он – Котляревский. У них тут тоже числились в шляхте какие-то Котляревские. Никто Спартака не подозревал с ними в родстве, но порой все же высказывались, что исторические корни у него наверняка здесь, как же иначе, москаль так лихо не смог бы грохать врагов, от москаля, мол, такого не дождешься, что далеко ходить, вспомнить хотя бы двадцатый год…

Спартак в таких случаях думал, что с превеликим удовольствием посоветовал бы им и сентябрь тридцать девятого вспомнить – но к чему лезть на рожон? Приходилось помалкивать…

Парадная лестница оказалась довольно чистой, они поднялись на третий этаж (это по-русски, а у них тут он вторым считается, поскольку первый в расчет не берется и начинают счет со второго…) Беата, достав ключ, присмотрелась к замку – она раньше тут не бывала, однако справилась.

Тщательно заперев за собой дверь, оглядевшись, походив по прихожей, заглянув во все три комнаты, наморщила прямой носик:

– Сразу видно, что обитал тут какой-нибудь обер-кондуктор. Лачуга.

Спартак благоразумно промолчал. По его меркам, этакая «лачуга» и наркому бы подошла. Но у княгинюшек свои мерки…

Правда, задрав носик в сословной спеси, она сразу же принялась деловито и внимательно осматривать нечаянное пристанище: выглянула во все окна, обошла комнаты по второму кругу, уже сосредоточенно щурясь. Потом сказала:

– Черного хода нет. Это минус.

Спартак столь же серьезно кивнул: это и в самом деле был нешуточный минус, но ничего тут не поделаешь…

– На что ты так загляделся?

Она подошла, выглянула из-за его плеча. Фыркнула уже с некоторым легкомыслием.

Роскошная была кровать, что и говорить: с причудливыми железными спинками, идеально застеленная, словно некая горничная именно ради них постаралась, с горкой подушек и вычурными столиками с обеих сторон изголовья.

Спартак повернулся к девушке и напористо обнял за плечи. Она, не отстранившись, сказала нейтральным тоном:

– Нужно быть начеку…

Но звучало это как-то не особенно убедительно. Никакого напряжения в ее гибком сильном теле не чувствовалось, Беата прикрыла глаза, отходя после сумасшедшего напряжения охоты. Медленно притянув ее к себе, Спартак поцеловал девушку и уже больше не отпускал.

За окном ничего тревожащего не происходило – обычные звуки улицы, когда вечереет. Ну разумеется, подумал он трезвой, службистской частичкой сознания. Кишка у них тонка перевернуть вверх дном весь город, в конце концов не бог весть какие были персоны. Из-за оберста они все перерыли, но тот городишко был маленький, не то что эта древняя столица польских королей, которую совсем недавно, по историческим меркам, сменила выскочка Варшава…

Поцелуи понемногу переходили в нечто напоминавшее лихорадочную борьбу, словно времени у них совсем не осталось, и костлявая старуха стояла у двери, готовясь деликатно, но непреклонно постучаться черенком косы: а вот и я, впускайте, люди добрые, час пробил… Одежды становилось все меньше, пока не осталось совсем, с постели кувыркнулась аккуратная кучка подушек, бесшумно растелившись по полу, отлетело покрывало, и они обратились в сплетение нерассуждающих обнаженных тел, возбужденных и друг другом, и бабулей с косой, так и бродившей в невеликом отдалении. Так уж у них почему-то всегда получалось: сначала чуть ли не грубо, под непроизвольные стоны девушки, потом, после схлынувшего угара, медленно, чуть ли не сонно – до полного опустошения и невозможности пошевелиться.

А когда пошевелиться смогли, за окном уже стояла ночь, время от времени окружающее давало о себе знать сухим треском выстрелов на пределе слышимости. Картина была знакомая: немцы до утра будут шарашиться по паре-тройке городских районов, врываясь в подозрительные, с их точки зрения, дома, паля по любой случайной тени, в том числе и померещившейся, пытаясь изловить хоть что-то способное сойти за добычу. К утру устанут и угомонятся…

Беата приподнялась на локте, чиркнула скверной, шипящей спичкой; колышущийся огонек вырвал из темноты невероятно прекрасное лицо, обрамленное прядями спутавшихся волос. Медленно, с удовольствием выпустив дым, она откинулась на маленькую подушку и ленивым тоном спросила:

– Как ты думаешь, из-за чего это все?

– Что?

– Почему так хорошо? Просто пронзительно хорошо. Даже кусаться хочется от всей души… Любовь это, или все оттого, что мы гуляем совсем рядом со смертью?

– Может, и то и другое, – сказал Спартак.

Она тихонько засмеялась:

– По моему глубокому убеждению, сейчас там и сям под землей слышен шорох – славные предки ворочаются в гробах, как каплуны на вертеле. Княгиня герба Брохвич со всем пылом отдается москалю из-за Буга…

– Тебе не нравится? – спросил Спартак.

Предприняв свободной рукой кое-какие действия, быть может, и не подобающие благородной девице из хорошего дома, она заверила:

– Чертовски нравится. Но я представляю реакцию предков: не жертвой неизбежного на войне насилия стала княгиня, не злодейски совращена опытным ловеласом, а сама заявилась в комнатушку к заезжему москалю…

– Скорее уж – залетному.

– Ага, вот именно, залетному. В самом прямом смысле слова. И сама улеглась на хлопскую железную койку, на которую мой дедушка и любимую собаку бы не положил…

– А на какую?

– На достойную князя.

– Интересно, – сказал Спартак с деланной активностью. – А зачем это твой дедушка клал собак на постель? У него что, женщин недоставало?

– Как ты смеешь, москальская рожа, делать такие намеки касательно князя…

– Ну, вы же сами говорили, что моя рожа не такая уж и москальская, если подойти вдумчиво. Может, я и вправду в отдаленном родстве с этими самыми Котляревскими из Пухар, потомками воеводы Груйского…

Беата фыркнула:

– Очень хочется, чтобы именно так и обстояло. В конце концов, отдаваться шляхтичу для княгини не так уж и позорно. Предосудительно, конечно, валяться с ним на чужих постелях в неведомо чьих убогих квартирках, а то и в лесном бункере – но все же не позорно. Потом надо будет всерьез заняться генеалогическими изысканиями.

– Когда это – потом?

– Когда кончится война. Должна же она когда-нибудь кончиться? Союзники наконец высадятся в Европе, возьмут Берлин. Снова поднимется независимая Польша… и мы с тобой, да простит меня Езус сладчайший за такие эгоистические мысли, будем в ней не последними людьми. Заслужили кое-какой почет и уважение, сдается мне. Великая Польша… – произнесла она так мечтательно и пафосно, что Спартак поневоле ухмыльнулся во мраке. – Все нужно будет устроить как можно лучше, не повторяя прежних ошибок… Когда придут союзники…

Спартак все же не сдержался:

– А тех, что идут с востока, ты в расчет не принимаешь?

– Москалей? – спросила она понятливо. – Не особенно. Это не повод для раздумий и забот. Послевоенная Польша заставит себя уважать. Наша пролитая кровь…

Спартак помалкивал: когда на нее этак вот находило, не следовало и единым скептическим словечком опошлять возвышенный настрой. Превращалась в дикую кошку с напрочь отшибленным чувством юмора, разве что хвостом не молотила рассерженно по причине отсутствия хвоста…

Закинув руки за голову, она лежала рядом – смутно белевшее в ночной темноте пленительное видение и одновременно принадлежащая ему красавица, изученная до мелочей.

– Быть может, будет даже король, – еще более мечтательно сказала Беата. – Как в старые добрые времена. Об этом некоторые всерьез говорят – естественно, среди людей достойных, не вынося на всеобщее обсуждение. Идеально было бы пригласить, скажем, кого-то из английского королевского дома – наши доморощенные магнаты, есть впечатление, не вполне подходят. Попробуй нас представить на приеме в королевском дворце: я в белоснежном бальном платье и бальном фермуаре, ты – в парадном мундире, при сабле, а вокруг…

– А фермуар – это что, белые кружевные трусики? – спросил Спартак тоном деревенского пентюха.

– Деревня! Моментально сбил с высокого полета фантазии… Фермуар – это украшение. Между прочим, на прабабушкином – одиннадцать одних только крупных бриллиантов, не считая мелких… Хлоп хлопом, таких вещей не знаешь, а еще офицер…

– Ищите благородного, паненка.

– Не хочу. Хотя, как ты мог сам убедиться, выбор в случае чего был бы богатейший.

Спартак, рывком приподнявшись, навалился на нее без особых церемоний, сграбастал в охапку и поинтересовался на ухо:

– А твои благородные тебя могут вот этак?

Беата встрепенулась в его объятиях, вскричала шепотом:

– Помогите! Меня сейчас изнасилует клятый москаль, он уже…

И, закинув ему руку на шею, притянула к себе, откинулась на подушку, нетерпеливо направляя куда следует то, что надлежит.

…Узколицый язвенник, усмехаясь особенно желчно, глядя неприязненно, поинтересовался:

«– Значит, говорите, в парадном мундире? Золотое шитье сияет, сабля сверкает, шпоры, надо полагать, мелодично позвякивают, и во лбу звезда горит, совершенно по Пушкину? Ну-ну…»

На сей раз представший не пятном лица в темноте, а во весь рост, он выбросил вперед руку, она удлинилась не по-человечески, указательный палец уперся Спартаку в лоб, аккурат над переносицей, он был холодным, твердым, чертовски реальным, на лоб ощутимо давило…

Электрический свет ударил по глазам, показалось на миг, что он сорвался откуда-то с высот и летит вниз – как случается при пробуждении.

Поганое выдалось пробуждение. Спартак уже понял, что язвенник ему привиделся – а вот давившее на лоб дуло пистолета оказалось всамделишным.

– Ну-ну, – спокойно сказал державший оружие. – Лежать, лежать.

Люстра под потолком горела. Не шевелясь, Спартак бросал по сторонам отчаянные взгляды. И очень быстро убедился, что ситуация даже хуже, чем просто хреновая. Положение самое безвыходное, в котором ничего не предпримешь: из такого положения не кинешься обезоруживать, драться – тому, с пистолетом, достаточно нажать на спусковой крючок…

И над недвижной Беатой стоял такой же – в штатском плаще, в надвинутой на лоб шляпе, тоже застывший, как идиотский монумент неведомо кому. Еще четверо или пятеро – сытые штатские морды с пистолетами наготове – разместились по обе стороны кровати. Спартак покосился на двоих со своей стороны. Один смотрел с усталым равнодушием человека, немало повидавшего на своем веку такой вот рутины. Другой, гораздо моложе, улыбался Спартаку азартно, едва ли не дружелюбно, с физиономией выигравшего в казаки-разбойники дворового шпанца: попался, ага, наша взяла, чур-чура!

Из-за их спин, бесцеремонно раздвинув обоих в стороны, показался очередной штатский: мужчина лет сорока пяти, с добродушной щекастой физиономией завсегдатая пивной и колючими глазами, совершенно этой физиономии противоречившими.

– Мне безумно жаль, что приходится нарушать такую идиллию, – без улыбки сказал он по-польски. – Вы так очаровательно спали, словно два голубочка. Мы, немцы, народ сентиментальный, но не настолько же, господа мои, чтобы позабыть о суровой службе… Как вас зовут, я уже знаю. Моя фамилия Крашке, чин не особенно и выдающийся, совершенно заурядный: гауптштурмфюрер. А вот организацию имею честь представлять незаурядную. Ее сокращенное название всему свету известно как гестапо. У меня стойкое впечатление, что вы, молодые люди, об этом учреждении слыхивали хотя бы краем уха… Я прав?

Наступило долгое молчание. Крашке пожал плечами:

– Молчание, согласно пословице, означает согласие…

– По какому праву… – начала Беата и тут же безнадежно умолкла.

– Фройляйн… – поморщился Крашке, демонстрируя оба их пистолета, которые он держал согнутыми указательными пальцами за скобы. – Вы же умная девочка, закончили университет… Доказать, кого из этих пистолетов убили вчера вечером – пара пустяков. Снять с них ваши пальчики – еще проще. Так что умейте проигрывать без тупой физиономии деревенской дурочки… Ну что, вы согласны, что это конец? Полный и законченный провал? – он впервые скупо улыбнулся, развел руками. – Вы знаете, господа, в отличие от некоторых моих коллег, я – человек широких взглядов и большой терпимости. Быть может, вам хочется выкрикнуть что-нибудь гордое и несгибаемое? Лозунги, призывы, проклятия и ругательства в адрес гнусных палачей? Милости прошу. Вполне естественное и закономерное желание, на которое вы, безусловно, имеете право. Было бы жестоко с моей стороны не позволить вам эту маленькую вольность – в вашем положении так мало приятного. Итак? Вас никто не тронет и рот затыкать не будет. Можете гордо кричать что хотите, вашего положения это не облегчит и не утяжелит… Ну? Можно маленькую личную просьбу? Вам ведь, в принципе, все равно… Можно что-нибудь сложное, оригинальное, по-настоящему романтичное, красочное и выразительное? Вы не представляете, до чего надоела вульгарная ругань без особой фантазии, равно как и примитивные лозунги… Прошу!

Он молча ждал, едва заметно улыбаясь с видом полного хозяина положения – на что имел все основания, мать его. Спартак промолчал. Беата тоже.

– Вы мне начинаете нравиться, – сказал гестаповец. – Ведете себя вполне светски, я бы так выразился.

От бессилия и злобы Спартак еще крепче стиснул зубы. Гестаповец что-то рявкнул – и двое, торчавшие возле постели, моментально сдернули с нее Спартака, выкрутили руки за спиной, согнув в три погибели, так что он лбом едва не в пол уперся, потащили в соседнюю комнату.

Там, наверное, в мирные времена была гостиная – застекленный шкаф с посудой и фарфоровыми безделушками, овальный стол с полудюжиной кресел, вазочки, салфеточки, картинки на стенах и прочая мещанская дребедень.

Спартака, по-прежнему голого, толкнули на кресло, бдительно замерев по обе стороны. Гестаповец, спрятав пистолет в карман, заложив руки за спину, прошелся вдоль стен, присматриваясь с брезгливой ухмылочкой.

– Черт знает что, – сказал он Спартаку тоном старого приятеля. – Сразу видно, что обитала здесь чета каких-нибудь одноклеточных. Куколки – аляповатая дешевка, картинки – раскрашенные иллюстрации из журналов. Кошечки-песики, ага… И ни единой книги. Вам не тоскливо в этаком вот обиталище, друг мой? Впрочем, вопрос дурацкий. Как вам могло быть скучно с такой девушкой и в столь удобной постели… Но все равно, квартирка удручающе пошлая, согласитесь?

Спартак угрюмо помалкивал. Потом спросил:

– Может, одеться дадите?

– А зачем? – поднял брови Крашке в наигранном удивлении. – Могу вас заверить, ни я, ни мои люди не питаем тяги к столь позорному и уголовно наказуемому в Третьем Рейхе пристрастию, как гомосексуализм, так что на вашу адамову наготу не возбудимся. Зато с точки зрения психологии именно такое ваше состояние идеально подходит для допроса, предоставляя преимущества мне и делая проигрышной вашу позицию. Аккуратный, с безукоризненно завязанным галстуком сотрудник гестапо, – он бросил на себя мимолетный взгляд, чтобы убедиться в безукоризненности галстучного узла. – И голый бандит, терзаемый ночной прохладой и неизвестностью… Хотя… Ну какая там неизвестность! Что за экивоки меж своими… Вы оба успели наворотить столько, что пуля в лоб обеспечена. Ну и прочие неаппетитные процедуры, в том случае, если вы не расскажете старому скучному чиновничку то, что его интересует… Какая там неизвестность… Вам страшно? Ну не стесняйтесь. Любому на вашем месте будет страшно. Мне бы тоже, наверное, на вашем месте было страшно… – он понизил голос и уперся в Спартака колючим взглядом. – Вот только вы и не представляете, насколько у нас бывает страшно, Котляревский…

Спартак непроизвольно вздернул голову. Гестаповец рассмеялся:

– Милейший, мы же профессионалы… Для вас не будет откровением, если я напомню, что на свете существует агентура? Стукачи, агенты, внедренка, осведомители – да приплюсуйте еще и тех, кто на допросах сломался… Никакая это не загадка. Спартак Котляревский, советский летчик, сбит над генерал-губернаторством, прибился к бандитам, послужной список… Бога ради, извольте. Если не считать лесных стычек, ваша террористическая деятельность началась с того, что вы, переодевшись обер-лейтенантом вермахта, отправились…

Он говорил скучным, бухгалтерским тоном, бесстрастно перечисляя акции, явки, диверсии и стычки, обязательно всякий раз называя тех, кто со Спартаком был – всех или почти всех. «Сволочи, – в бессильной злобе подумал Спартак. – Закладывал кто-то из доверенных, со знанием дела и величайшей скрупулезностью».

– Быть может, я что-то упустил? – усмехнулся Крашке. – Можете дополнить, если вам кажется, что я обошел пару особенно ярких эпизодов ваших подвигов…

Он, между прочим, ничего не упустил, но не говорить же ему об этом? Гад, тварь, паскуда, до чего обидно-то…

Расхаживавший по комнате Крашке вдруг резко остановился, сел за стол напротив Спартака, сунул в рот сигарету и толкнул Спартаку через стол серебряный портсигар:

– Ладно, хватит. Курите без церемоний. Побеседуем серьезно. Делу время, потехе – час.

Как только они оказались в гостиной, Крашке без малейшего усилия перешел на русский – и говорил вполне чисто. Спартаку пришло в голову: из прибалтийских, должно быть, недобитый в свое время, сумевший улизнуть остзейский барончик…

– Позабавились – и хватит, – сказал Крашке, без церемоний стряхивая пепел прямо на темную лакированную столешницу. – Пора работать. Надо мной тоже есть начальство, а начальству всегда нужны отличные результаты в кратчайшие сроки… Давайте сразу к делу, товарищ лейтенант… или все же пан поручик? Да какая разница… Несущественно. В общем, я, как вы уже убедились, знаю немало. Но далеко не все, что меня интересует. А у нашей конторы есть дурацкая привычка знать если не все, то, по крайней мере, к этому неустанно стремиться… Откроем карты: я пока не знаю, где можно взять Боруту. А Борута моим шефам крайне необходим. Зато вы, Котляревский, мне точно известно, как раз знаете как минимум две явки Боруты, подходы к нему по линии групп «Вилк» и «Блыскавица». И не спорьте. Прекрасно знаете. Я бы мог вам многое рассказать о своих источниках информации, но ограничусь одним-единственным примером: на Броварную вас провожал Густав, а Густава мы взяли, и он рассказал все. В том числе и то, что знать могли только вы двое: по дороге вы с ним оживленно дискутировали о Смутном времени в России – с противоположных точек зрения, понятно, ни в чем друг друга не убедили, два образованных студента… Ну, я вас убедил, что Густав у нас и поет, как канарейка? Убедил, вижу по вашему лицу. А что до группы «Вилк»… Вас на эту линию вывела Кася, она же – обладательница почерпнутого из классики псевдонима Ягенка. И эту амазонку мы тоже взяли, иначе откуда мне известно, что она вам подарила синий с красной полосочкой шарф – погода стояла паршивая, а на явку вам предстояло тащиться через весь город… Снова, как видно по вашей физиономии, я попал в десятку… И хватит, по-моему, примеров. Итак, мне нужен Борута. И «Вилк» с «Блыскавицей», разумеется. Вы не особенно посвящены в дела «Перуна», но и об этой группе кое-что знаете – хотя бы явку в лесничестве, которая мне до сих пор неизвестна. Вот так. Я поставил перед вами ясные, четкие и конкретные вопросы. Ваше дело – дать ясные, четкие, конкретные, а главное, подробные – ответы. И вот тогда, даю вам честное слово, мы всерьез задумаемся, как облегчить вашу участь – и участь симпатичной девочки. Которую сейчас допрашивают в соседней комнате. Я вам не вру. Вы сами прекрасно ориентируетесь в ситуации. Искреннее сотрудничество несет немалые выгоды…

– Ничего я не знаю, – сказал Спартак. – Мне не доверяют.

– Глупости. Мы оба знаем, что это глупости.

– Какая разница?

– Значит, хотите быть несгибаемым? – Крашке поморщился. – Мой дорогой, несгибаемость – это чисто техническая проблема. Я плохо разбираюсь в кораблестроении, но знаю: у всякого корабля есть какой-то допустимый предел крена. Стоит его перейти, корабль потонет. Это физика. Или математика, черт ее знает. В общем, чисто техническая проблема. Так и с человеческой выносливостью. Есть порог боли, который человек попросту не выдерживает, как корабль – крена. Всякого можно сломать.

– И вас? – бросил Спартак.

– Ну разумеется, – серьезно ответил Крашке, не задумываясь. – Я такой же человек, как все… но есть существенная разница: не я у вас в руках, а вы у меня. В конце концов из вас и так все выжмут – но вам-то это уже не принесет никакой пользы. Останется из жалости добить то, во что вы превратитесь. И не только вы, – он с пакостной ухмылкой кивнул на дверь в спальню. – Я не буду выдумывать садистские штучки с иголками и паяльниками, к чему? Мы просто отвезем вашу красотку на Стахурскую, туда, где в бывших кавалерийских казармах стоят сейчас ребятки из ваффен СС. Затолкнем в комнату ко взводу солдат и позволим парням позабавиться. Вы себе и не представляете, какие там затейники и фантазеры, осатаневшие от воздержания… А вас где-нибудь в уголке привяжем, откуда открывается отличный обзор. Представьте себе это зрелище в деталях… Ничего хорошего. А главное, вы, именно вы можете оказаться нам и ненужным. Я имею в виду, девчонка сломается первой. Нам с вами, конечно, этого не понять, но знатоки говорят, что у женщин своя, особая психология. Свои страхи и слабые места. Иголки под ногти, скажем, вытерпит, а вот при виде взвода эсесовцев со спущенными штанами сломается еще до того, как первый на нее посягнет. Есть примеры. И в этой ситуации вы становитесь ненужным и неинтересным – она-то знает гораздо больше вас. Такой вот нюанс…

Спартак молчал, упершись взглядом в темную столешницу, покрытую там и сям рассыпанным серым пеплом, таким же хрупким, какой оказалась его удача. Все пропало, все рухнуло. Но ничего нельзя было выдавать этой прекрасно говорящей по-русски сволочи. Нельзя, и все тут, и если жизнь требует сдохнуть, придется сдыхать, как ни протестует все внутри…

– Мне вот что интересно, товарищ Котляревский… – сказал вдруг Крашке. – Я бы еще понял вашу гордую несгибаемость, будь на месте ваших местных дружков советские партизаны. В этом случае все было бы понятно, логично и объяснимо. Но к чему вам эти? Ваши здешние друзья – упорные и последовательные идейные враги вашего Сталина, вашей партии, вашего советского государства и всего такого прочего… Что они вам? К чему за них держаться? Если дело исключительно в девчонке, это можно обговорить, поторговаться…

– Вы не поймете, – глядя в стол, буркнул Спартак.

– А вы попробуйте растолковать. Я, в конце концов, не самый глупый человек на этом свете, смею думать. Не самый умный, конечно, но и не дурак. Не та работа, не держат у нас дураков, знаете ли… Итак?

Спартак поднял голову и взглянул ему в глаза:

– Тьфу ты, да все это просто… Советский Союз воюет с вами. И Армия Крайова пока что воюет не с нами, а как раз с вами. Вот и ответ. Что там еще объяснять…

– Глупо все же и нелогично.

– Может быть. Но все дело в этом.

– Иными словами, вы категорически отказываетесь со мной сотрудничать? Несмотря на все последствия, которые я вам красочно обрисовал?

Не отрывая от него ненавидящих глаз, Спартак протянул с сожалением в голосе:

– Попался бы ты мне, когда у меня еще была пушка в кармане, сука гитлеровская…

Он сжался, ожидая зуботычины, – но Крашке не шевельнулся, пытливо разглядывал его с непонятным выражением лица. Потом сказал, кривя губы:

– Ну что же, по крайней мере никакой неясности… И все же я вам дам еще одну попытку, Котляревский. Последнюю. – Он рывком выдернул из кармана «вальтер» с укороченным стволом, любимую гестаповскую модель, выщелкнул обойму, высыпал патроны, показал их Спартаку: – Боевые, все без обмана?

Спартак молча кивнул. Звонко зарядив обойму вновь и загнав ее в пистолетную рукоятку, гестаповец дослал патрон в ствол, резко встал, обошел стол и остановился над Спартаком. Двое подручных моментально выкрутили Спартаку руки назад, не давая пошевелиться.

Поигрывая пистолетом, Крашке сказал, с расстановочкой цедя слова:

– Голый расчет, только и всего… Она знает гораздо больше, чем вы – но пока что ломается, не соглашается на сотрудничество, иначе давно бы заглянул сюда кто-нибудь из моих подчиненных и дал знать, что дело в шляпе. Вы знаете гораздо меньше – но если бы согласились быстрее, стали бы ценнее для нас, да и для нее послужили бы убедительным примером. Но если уж вы оба на первом допросе показали норов – практичнее будет пристукнуть к чертовой матери именно вас и сосредоточить все усилия на девке. Кстати, и в этом случае ваш труп с дырой во лбу будет для нее крайне убедительным примером… Я считаю до трех. Потом жму на спуск. Это всерьез. Постарайтесь понять – это всерьез…

Он приставил дуло ко лбу Спартака. Он не шутил – по глазам видно. Размеренно начал считать:

– Раз, два… Три!

В этот последний оставшийся миг Спартак, лихорадочно пытавшийся заполнить мысли чем-то важным, серьезным, значимым и высоким, вдруг с ужасом сообразил, что в голову не приходит ничего. Совершенно ничего. Непередаваемое ощущение пустоты, в которую сейчас все оборвется…

Сухо клацнуло – ударник стукнул по капсюлю.

И ничего не произошло. Ничего не было, кроме этого сухого металлического щелчка. Зажмурившийся, вжавший голову в плечи Спартак вдруг сообразил, что он жив. Медленно текли секунды, а нового выстрела не было. Ни выстрела, ни звука, ничего…

Он открыл глаза. Крашке, уже без пистолета в руке, стоял в двух шагах от него, ухмыляясь.

– Неплохо, поручик, – сказал он, скалясь. – Честное слово, неплохо. Никакой неясности не осталось, мне думается…

Спартака уже не держали за руки. Что-то неуловимо изменилось в комнате, он еще не понимал, что, но нечто переменилось.

А потом дверь распахнулась, и через порог шагнул ротмистр Борута – подтянутый даже в штатском, невозмутимый, чопорный, словно аршин проглотил. Он нисколько не походил ни на пленного, ни на замученного узника. Все смотрели на него, и в совершеннейшем молчании он прошел к столу, уселся, извлек достопамятный портсигар с разлапистым старинным гербом, повертел его, обвел всех взглядом и заключил:

– Должен с радостью констатировать, панове, что поручик Янкес спецпроверку выдержал. Мои поздравления, поручик.

«Крашке» сохранял спокойствие – но двое его подручных откровенно прыснули. Один похлопал Спартака по плечу:

– Не переживай, с каждым может случиться. Молодец. Некоторые, знаешь ли, ломаются…

Только теперь до Спартака в полной мере дошло. Как до верблюда. Во всей полноте и красочности. Задохнувшись от бешенства, он стиснул кулаки и рванулся из-за стола.

Удержало его одно: он не сразу сообразил, кому первому врезать от всей души – ротмистру или мнимому гестаповцу. Не в силах выбрать меж двумя равно заманчивыми целями, стоял какое-то время с занесенной рукой.

Хлопнула дверь. Ворвалась Беата, кое-как замотанная в простыню. На лбу у нее явственно краснел кружочек, след от пистолетного дула. Она была прекрасна в гневе, как античная фурия, ее глаза, казалось, готовы были спалить все вокруг, словно два гиперболоида инженера Гарина. Увидев ее, Спартак окончательно сбился с боевого настроя, опустил занесенную руку, так и не выбрав, кому бы врезать.

– Меня проверять такими вот спектаклями? – не рассерженной девушкой вскрикнула, а медведицей из мазурских чащоб взревела Беата. – Меня?! Меня склонять к измене, тыкать пушку в лоб, курком щелкать?!

Дальнейший ее монолог Спартак понял лишь приблизительно, ясно было одно: никакая бумага этого не выдержит, задымится. На фоне матерщины, хлынувшей из коралловых уст красавицы княгини, банальные «курва маць» и «пся крев» (самые освоенные Спартаком ругательства) казались детской считалочкой. Остальное он разбирал ровно настолько, чтобы сделать вывод: если переводить на российские мерки, такой цветистой речи позавидовал бы любой одесский биндюжник. Поразительно было, что благородная девица из старинной фамилии знала этакие слова в таком количестве…

Борута слушал девушку с олимпийским спокойствием, ни один мускул на лице не дрогнул. Меж пальцев дымилась сигарета, поза была непринужденной и вместе с тем элегантной. Спартаку пришло в голову, что ротмистр чертовски удачно выбрал себе псевдоним. Борута (он же Рокита) – это такой польский лесной черт. Но не вульгарный какой-нибудь, не мохнатый гоголевский недоумок, который украл луну с неба ночной порою. Борута, согласно старинным преданиям, имеет облик вполне человеческий – красавец в шляхетском наряде, бродящий по лесам, где стережет заколдованные клады. Хвоста и рогов у него не замечено, равно как и шерсти…

А что, похож.

С ощущением, что ему – им обоим, пся крев, – наплевали в душу, Спартак сел за стол и бесцеремонно вытянул сигарету из раскрытого портсигара «Крашке», все еще лежавшего на столе. Коробок спичек легонько подрагивал у него в пальцах – точнее, это пальцы чуточку тряслись. Он все еще был голым, но решил – наплевать, Беату этим не удивишь, а на остальных плевать…

В конце концов красноречие Беаты иссякло, она заметно сбавила темп. Словно уловив это, Борута вдруг рявкнул негромко, но крайне внушительно:

– Молчать. Смирно!

Это было произнесено так веско, внушительно, что Беата, уже разинувшая было рот для очередного залпа проклятий, моментально притихла, выпрямилась, придерживая простыню с явным смущением. Спартак тоже едва не вскочил с тяжеленного кресла, выпрямился. В глубине души Боруту он недолюбливал – чванный тип, надменный, шляхтич с кости и крови, как это здесь именуется – но, надо отдать ему должное, командир божьей милостью, а это не каждому дано…

– Панна Русалка, – произнес ротмистр бесстрастно, с непроницаемым лицом, – насколько я могу припомнить – а я не жалуюсь на скверную память, – вам в свое время приходилось участвовать в подобных проверках. Причем как раз в качестве проверяющей стороны. И не один раз. Я прав?

– Но…

– Да или нет?

– Три раза, – сказала Беата с унылой строптивостью.

Ротмистр усмехнулся:

– Мне отчего-то представляется, что подвергшиеся проверке люди испытывали примерно те же чувства, что и вы сейчас… Я прав?

– Но – я-то…

– Прав я или ошибаюсь?

– Правы, – уставясь в пол, сказала Беата.

– Вот видите. Не мне вам объяснять, что есть такое понятие, как суровая неизбежность… Была проверка, и вы ее выдержали. Позвольте на этом считать инцидент исчерпанным и более к нему не возвращаться, не говоря уж о бурных проявлениях эмоций, – он мельком глянул на Спартака, все еще не разжавшего кулаки. – Друзья, быть может, вы перейдете в спальню и приведете себя в надлежащий вид? Ваши внеслужебные отношения меня не интересуют, все мы люди взрослые и самостоятельные, но нам еще многое предстоит обсудить, а вид у вас для серьезного совещания абсолютно неподходящий…

Они вернулись в спальню – там уже не было мнимых гестаповцев, «парабеллум» Спартака и «маузер» Беаты предупредительно выложены на ночной столик, – принялись одеваться, не глядя друг на друга, а когда все же встречались взглядом, фыркали сочувственно, с полным пониманием.

Когда они вернулись, «Крашке» сидел за столом рядом с ротмистром, и перед ним была развернута какая-то карта – ее значительную часть, как Спартак подметил с порога, занимал лес, и не менее обширную – болота.

– Познакомьтесь, – сказал Борута, поклонившись в сторону напарника. – Поручик Щупак. Из контрразведки.

Спартак дернул головой, буркнув что-то невразумительное, а Беата и на подобный скупой знак вежливости не расщедрилась, склонив голову на пару миллиметров, не более. В голову Спартаку тут же пришло, что псевдо как нельзя более соответствует личности данного субъекта: «Щупак» по-польски означает «щука». В яблочко кто-то угодил: никто сам себе не выдумывает кличек, их окружающие присваивают…

– Что за фокус с патронами? – мрачно поинтересовался Спартак.

– Вареные, – кратко пояснил Щука.

– А-а…

– Господа, – сказал Борута, – прошу внимания. Соизвольте ознакомиться с картой. Вам, Янкес, эти места незнакомы, вы там ни разу не бывали, а вот панна Русалка должна хорошо ориентироваться…

Беата присмотрелась, нахмурила брови, потом уверенно сказала:

– Кшивоньские леса. Дорога на Стахуры, вот здесь – лесничество. Собственно говоря, от него осталась только сторожка, все остальное сгорело еще в сорок втором… Болота… Доводилось бывать.

– Прекрасно, – сказал Борута. – Так вот… Если поразмыслить, вам следует не обижаться за только что случившееся, а гордиться. Потому что столь строгая проверка понадобилась по важной причине: работать вам предстоит на новом, доселе тщательно засекреченном направлении. О котором понятия не имел не то что Янкес, но и ты, Беата… Немецкие боевые ракеты.

Беата удивленно распахнула глаза:

– Погоди, погоди… Секреты секретами, но… Смутные слухи, что мы за ними охотимся, знаешь ли, доходили. Особенно после того, как немцы испытывали ракеты на наших деревнях. По Сарнакам выпустили не менее сотни. А мы, значит, охотимся… Логично. Меня иногда так и подмывало спросить, почему мы этого не делаем? Серьезное оружие все-таки…

– Как видишь, именно это мы и делаем.

– Ракеты… – протянул Спартак. – Я их видел. При мне запускали…

Он спохватился и прикусил язык – как-никак это были советские военные тайны, которыми с гостеприимными хозяевами никак не следовало делиться, даже после всего, что они для него сделали.

– Вы имеете в виду эти малютки, которые запускаете с грузовиков? – небрежно сказал Борута. – Нет, эти гораздо серьезнее и ваших, как их там… Манюш, Катюш… и аналогичных немецких шестиствольных установок. Гораздо серьезнее. Раньше немцы их собирали на острове Пеенемюнде. Но мы нашли возможность заслать туда людей и переправили все материалы в Лондон. Союзники разнесли Пеенемюнде в пух и прах. Тогда немцы применили другую тактику: несколько маленьких засекреченных полигонов в разных местах, в том числе и в Польше, – он повернулся к Спартаку: – Между прочим, одну из таких площадок вы и бомбили, когда ваш самолет сбили… Вы что, не знали? – прищурился он насмешливо.

Спартак сердито промолчал. Ничего приятного: он сам и представления не имел, что поливал тогда огнем с неба, а этот осколок осужденного историей эксплуататорского класса, сидя в оккупации, все знает…

– За двумя полигонами мы установили тщательное наблюдение, – продолжал Борута. – Задача стояла – собрать как можно больше остатков взорвавшихся ракет до того, как примчатся немецкие поисковые команды. Кое-что удалось утащить из-под носа, но Лондон настойчиво просит прислать ракету целиком. Или, по крайней мере, важнейшие неповрежденные агрегаты и узлы.

– Из Германии возят, разумеется. Ракетный завод – вещь серьезная, его за пару месяцев, подобно полигону, в глуши на ровном месте не возведешь.

– Значит, нужно напасть на поезд… – сказала Беата.

– Русалка… – усмехнулся Борута с явным превосходством, – я безмерно уважаю твою отвагу и ценю твои заслуги, но в данном случае похвалить не могу… По-твоему, раньше до этого никто не додумался? До того, как эта гениальная идея пришла в твою очаровательную головку? Ракетные составы идут не останавливаясь под мощной охраной, все меры безопасности приняты. Поезда на всем пути даже эскадрильи истребителей сопровождают… Словом, нападение на поезд нереально.

– Но нам, как я понимаю, дают задание все же их достать?

– Вам дают задание сберечь, – сказал Борута. – Три дня назад немцы провели очередной испытательный пуск. Погода оказалась исключительно паскудной: дождь, туманы над болотами… Ракета ухнула как раз в болото и осталась практически неповрежденной. И немцы ее не нашли, из-за этой собачьей погоды не определили место падения. Они ее и сейчас ищут – но километрах в сорока к северо-востоку от настоящей точки. А наша группа успела как раз вовремя. Целиком ракету, конечно, не вывезешь, неподъемная задача – но ребята сняли двигатель, сняли аппаратуру и слили образцы горючего. Все это богатство спрятано как раз в Стахурах. Ваша задача – вывезти добычу в город. Невыполнение приказа заранее исключается. Мы обязаны все доставить в целости и сохранности. Англичане пришлют самолет. Я не спрашиваю, есть ли у вас вопросы, потому что вопросов, простите, быть не должно…

Глава четвертая

Суета вокруг сокровища

Огромный немецкий «Бюссинг», свеженький трофей, стоял с выключенным мотором на деревенской улице, а Спартак все еще торчал в кузове, разглядывая полуприкрытую брезентом полутонную махину – двигатель ракеты. Ему было чертовски жаль, что он не видел ракету целиком – детскую мечту из романов Беляева. Двигатель, пусть и имевший для партизан и союзников огромное значение, его откровенно не впечатлял: всего-навсего здоровенный цилиндр наподобие бидона, только размеров исполинских. От него прозаически воняло чем-то горелым – но не бензином, а скорее чем-то острохимическим. Сам по себе он был начисто лишен романтики звездных пространств – да и не для них, впрочем, предназначался, немцы и тут ухитрились опошлить благородную идею обогнавшего свое время советского самородка Циолковского…

Постучав по выпуклой бочине носком начищенного сапога, Спартак взялся рукой за борт и перемахнул на землю. Сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой, принялся лениво расхаживать возле грузовика с видом заправского немецкого гауптмана, раздраженного нежданной остановкой в какой-то польской дыре, чье зубодробительное название ни один истинный германец ни за что не выговорит, не сломав язык.

Шоферы и в грузовике, и в похожем на корыто размалеванном камуфляжными пятнами немецком легковом вездеходике сидели на своих местах как пришитые – чтобы при малейшей опасности моментально завести моторы. А шестеро его ребят в той же форме Ваффен СС, что и на нем, прохаживались неподалеку, столь же старательно изображая скуку.

Спартак мимоходом прикоснулся к расстегнутой кобуре. Немцев в Стахурах на данный момент не имелось, но, если заранее готовиться к самому худшему варианту, в любую минуту могли свалиться как снег на голову – они все еще ищут свою ракету, могли в конце концов прослышать и про настоящее место падения…

Если подумать трезво, вся эта затея напоминала прогулку по первому тонюсенькому льду над глубокой водой. Номера на трофейных машинах, вообще-то, поменяли на другие, но это-то и было главной причиной беспокойства: что-то могло и не совпасть, скажем, номера с непонятными обозначениями на бортах – до сих пор никто толком не занимался изучением этих немецких хитрушек, поскольку не было особой нужды. А ведь немцы, как известно, аккуратисты превеликие, и въедливому полевому жандарму на большой дороге несоответствие чего-то с чем-то может броситься в глаза издали – как Спартаку субъект в летном парадном кителе и галифе с артиллерийским кантом… Борута сам опасался чего-то в этом роде.

Подумав, Спартак переложил в нагрудный карман кителя трофейную гестаповскую бляху на цепочке: могла и помочь, пожалуй. Но с другой стороны… Не с его немецким изображать в разговоре всамделишного немца, расколют в два счета. И его ребята тоже вряд ли сойдут за уроженцев Рейха…

И, наконец, следует учитывать и то печальное обстоятельство, что среди подпольщиков немецкой агентуры и в самом деле хватает, с этим нужно считаться, проверки вроде тех, что устроили им с Беатой, в общем, неизбежны…

Одним словом, причин для беспокойства хватало – и по спине у Спартака ползли ручейки пота – вокруг было по-настоящему жарко, и в мундире из плотного немецкого сукна он себя чувствовал не лучшим образом, пистолет и кинжал в ножнах оттягивали пояс, запасной «вальтер» в кармане галифе цвета фельдграу нагрелся и неприятно постукивал по бедру при ходьбе.

Спартак огляделся. Деревня была непохожая – гораздо богаче, кулаки, как на подбор, – та самая непривычная чистота, что продолжала его удивлять, действующий костел, в котором никто так и не устроил дом культуры с демонстрацией антирелигиозных кинофильмов… Чужая деревня, по его представлениям, не особенно на деревню и похожая.

– Янкес… – негромко произнес один из боевиков.

Спартак развернулся в том направлении, куда он указывал. От сердца моментально отлегло: показалась Беата в светлом летнем платье, а рядом с ней шагал какой-то старый хрен в высоких сапогах при жилетке под пиджаком и галстуке, в фасонном пенсне, какого Спартак у себя дома вообще не видывал у обычных людей. Опять-таки, с его точки зрения, на деревенского жителя этот субъект походил не более, чем сам Спартак на актрису Ладынину, но эти досадные мелочи не имели значения – главное, судя по поведению Беаты, это был долгожданный связник, владелец одного из тех сокровищ, что сняли с упавшей ракеты.

Людей на улице не было – но Спартак шкурой чувствовал настороженные взгляды из-за задернутых занавесок, – народонаселение попряталось от сложностей военного бытия, моля Бога, чтобы лично их эти сложности не коснулись. Он подумал с опаской: еще шарахнет гранатой из-за угла какой-нибудь патриот-инициативник, горячая молодая головушка, бывали такие вещи, он слыхивал не раз – и смертушка выйдет самая нелепая, Богу душу отдашь в чужой ненавистной шкуре…

Беата послала ему выразительный взгляд, и он пошел к ним, стараясь не особенно спешить, не терять тевтонского достоинства. Бок о бок с ними пошел не зная куда.

Небольшой аккуратный домик. Старый хрен, обогнув крыльцо, направился к какому-то строению наподобие амбара, забежал вперед, распахнул дверь. Обширное пустое помещение с кучей соломы в углу. Спартак недоуменно поднял бровь.

Старикашка торопливо разбросал сено с одной стороны – показался сверток размером с патефон, обернутый мешковиной и тщательно перевязанный крест-накрест немецким шпагатом. Сгоряча попробовал его вытащить, но не смог, обернулся и виновато развел руками.

Подойдя, Спартак взялся обеими руками, приподнял, прикинул: не меньше двадцати килограммов. Это и был загадочный агрегат, управлявший ракетой в полете. «А ведь и нам такая штука пригодилась бы, – подумал он мимолетно. – Да нет, наши конструкторы наверняка и в этом деле лучшие в мире, только кто ж о них знает, наверняка засекречены по самое не могу…»

Рядом стояла прозаическая бутылка из-под водки, примерно на две трети наполненная светло-желтой жидкостью – образец горючего. Спартак потрогал. Показалось, что бутылка горячая, чуть ли не раскаленная, и он торопливо отдернул пальцы, хотя это, конечно же, было чистейшее самовнушение.

Спартак быстренько прикидывал, что делать дальше. Он бы и сам допер сверток до вездехода, мы люди не гордые, но поступать так ни за что не следовало. Ни один немецкий офицер не попрет на горбу по улице какую бы то ни было тяжесть – у него на то подчиненные имеются, герр гауптман сам таскать не будет, разве что в экстраординарных случаях…

Спартак обернулся к старикашке:

– Скажите, чтобы вездеход подъехал сюда. Живенько!

Тот закивал и выкатился из амбара. Судя по его суетливости, подполью он помогал без особой ретивости, постольку-поскольку, и хотел побыстрее избавиться и от опасных гостей, и от их непонятных, но безусловно предосудительных, с точки зрения оккупационных властей, вещичек…

Беата повернулась к Спартаку с сияющим видом:

– Ну вот, все в целости!

– Не кажи «гоп», – сказал он хмуро. – Нам еще до лесничества добираться – средь бела дня, заметь, сквозь немцев. Сколько их шныряло, когда мы сюда ехали… А из лесничества нужно еще…

Он не договорил – обернулся к двери, заслышав шум мотора. Другого мотора, ничуть не похожего на вездеходовский… Мать твою, это ж мотоцикл трещит, и не один…

Беата, сжав губы, опустила руку в объемистую дорожную сумочку, перекинутую через плечо. Она тоже моментально пришла к тем же выводам.

– Тихо! – шепотом фыкнул Спартак. – Если дед не продал, все обойдется. А почему, собственно, не должно обойтись?

В щелочку приоткрытой двери он видел медленно проехавший по улице мотоцикл с коляской. На нем восседали три немца – классического облика, в знакомых накидках, касках, пылезащитных очках. Они старательно оглядывались, вертели головами, следом катил второй «Цюндап» с такой же публикой. И у всех на груди красовались полумесяцем запыленные бляхи на цепочках – ага, полевая жандармерия, бабку их впереверт через колодец…

Беата растерянно оглянулась на торчавший из соломы сверток. Спартак моментально забросал его соломой, вновь приник к щели. Еще один мотоциклист остановился у невысоконькой, по пояс человеку, ограды, выбравшийся из коляски-галоши пулеметчик целеустремленно двинулся в дом напротив, а тот, что сидел за спиной водителя, пнул калитку и вошел в их двор…

Черт их знает, серьезная это облава или примитивное «курка, млеко, яйко»? Как бы там ни было, держались они так, словно собирались обшарить тут все сверху донизу. Водитель, выключив мотор, двинулся следом за камрадом…

Спартак принял решение моментально. Толкнув Беату на кучу соломы, он навалился сверху и задрал ей подол платья чуть ли не до талии.

– С ума сошел? – возмущенно вскрикнула она.

– Тихо! – страшным шепотом рявкнул Спартак ей на ухо. – Ну-ка, мигом изобрази что-нибудь блудливое! Герр гауптман девку в сарай затащил, дело житейское… Авось уйдут…

Надо отдать ей должное – девушка, испытанная в нешуточных переделках, поняла мгновенно, быстренько расстегнула платье, спустила с плеча – правого, обращенного к двери, – и они старательно завозились, изображая незатейливую походно-полевую любовь в хлеву.

Дверь громко скрипнула. Краем глаза Спартак видел, как фельджандарм опасливо остановился на пороге, держа «шмайс» наготове. И, притворяясь, что ничего не замечает, продолжал тискать Беату грубо и примитивно, как и надлежит солдафону, которому романтически ухаживать некогда.

Мучительно медленно ползли секунды. «Где дед? – подумал Спартак отстраненно. – Если не продал, если добрался до машин – обойдется…»

Солдат опустил наконец автомат, хорошо разглядев происходящее в амбаре, расплылся в идиотской улыбке. Он должен был разглядеть и гауптманские ромбические звездочки на погонах Спартака, внутри достаточно светло…

Услышав ржанье жандарма, Спартак притворился, будто только сейчас обнаружил присутствие непрошеного свидетеля, повернул голову в сторону, оскалился, сделал страшную рожу и, выразительно погрозив кулаком, махнул рукой: исчезни, дескать, мать твою, не порти музыку герру офицеру!

Немец и в самом деле попятился, все так же глупо ухмыляясь. Снаружи послышался неразборчивый разговор – и дружное ржанье в несколько глоток. Затрещал мотоцикл. «Неужели сваливают? – с облегчением подумал Спартак. – Вроде бы прокатило…»

– Ушли? – тихонько спросила Беата.

– Вроде бы. Погоди, не вставай, еще кого-то несет…

Он вновь занялся расхристанной девушкой – лившийся в распахнутую дверь дневной свет вновь перекрыл человеческий силуэт. На сей раз Спартак краешком глаза рассмотрел, что это офицер, в мундире и без плащ-накидки. И повторил те же жесты, какими совсем недавно убедил солдата убраться к черту.

Однако получилась осечка. Вошедший и не думал вести себя как подобает деликатному человеку. Он сделал два шага внутрь и произнес сварливым, неприятным тоном:

– В самом деле, придурок Юрген на сей раз удивительно точен в объяснениях – гауптман и девка… Герр гауптман, вас не затруднит оторваться от вашего увлекательного занятия? Я понимаю, это нелегко, но вынужден потребовать…

Спартак встал, одергивая китель и бормоча что-то под нос с самым недоброжелательным видом. Он сразу увидел, что имеет дело всего-то с обер-лейтенантом. И подобрался в ожидании возможных неприятностей. С какой такой стати, вопреки субординации, в соблюдении которой немцы особенно славны, обер-лейтенант что-то «требует» от старшего по чину? Все получает объяснение, если сделать единственно возможное допущение: обер-лейтенант отнюдь не простая пехотная рожа, что-то у него есть за спиной такое, что позволяет и со старшим по званию вольничать… Поисковая группа? Какая-то спецчасть? Фельджандармы, конечно, наглецы известные, работа такая, и старших в грош не ставят, но все равно ситуация не та, это ж не въедливая проверка на дороге…

Спартак остановился лицом к лицу с немцем, в демонстративно неуставной позе, заложив большие пальцы за ремень, всем видом давая понять, что кипит от переполняющего его негодования.

– Это ваши машины и ваши люди у костела? – отрывисто спросил немец.

Спартак лениво кивнул.

– Что у вас за команда? Мне о вашем присутствии в этом районе ничего неизвестно. Извольте отрекомендоваться по всем правилам и предъявить все имеющиеся документы.

Ах, как этот фриц шпрехал – завидки брали! Чем дальше, тем яснее было, что за камрада-тевтона Спартаку не сойти… Он оглянулся, послал выразительный взгляд Беате, с видом сконфуженной скромницы приводившей платье в порядок. Она, все еще сидя на куче соломы, потянула к себе за ремешок сумку.

Не удостоив ее и взглядом, немец напирал на Спартака:

– По-моему, я просил вас предъявить документы…

Судя по тону и роже, ни за что не отлипнет. Потянуть время, пока обозначится какая-то ясность и точный расклад сил? Пожав плечами – благо играть неприязнь особенно не пришлось – Спартак пробурчал:

– Даже так?

Говорить кратко, как можно короче – так дольше продержишься, а там, глядишь, и чудо какое произойдет…

– Даже так, представьте себе, – процедил немец.

– А вы кто? – все так же гнусаво, словно у него была каша во рту, буркнул Спартак.

Немец приосанился:

– Обер-лейтенант Роблиц, особая ягдкоманда «Зеро». Перестаньте валять дурака и изображать пьяного в стельку! От вас совершенно не пахнет спиртом, вы трезвехоньки. – Постукивая себя пальцами правой руки по ремню, он говорил спокойно и уверенно, как человек, имеющий право на многое. – Давайте внесем ясность, гауптман: я не собираюсь удаляться с извинениями, чтобы вы и дальше барахтались с этой шлюхой. У меня строго определенный круг обязанностей… о которых, судя по вашему мундиру и чину, вы просто не можете не знать. Мы – ягдкоманда «Зеро», повторяю. Так что извольте настроиться на серьезный лад. На ваших машинах номера «заведения Зеппа», так что не изображайте идиота, все вы понимаете лучше меня…

«Точно, – подумал Спартак. – Местный особист и, судя по тому, как держится, с немалыми полномочиями. О которых я по исполняемой в данный момент роли должен знать все точнехонько. Но я ж не знаю ничего! И говорить с ним сколько-нибудь долго не могу – уж особист-то быстренько расколет…»

Он запустил два пальца в нагрудный карман, вытянул гестаповский жетон и продемонстрировал немцу ту сторону, что была украшена разлапистым гитлеровским орлом.

– Ах, вот оно что… – голос немца чуточку подобрел. – То-то мне показалось, что маркировка машин у вас совершенно не соответствует номерам… Ну, теперь понятно: готовились в спешке, а? Вы от старины Норлица?

Спартак, пряча гестаповский жетон, кивнул с многозначительным видом.

– Сожалею, – сказал обер-лейтенант. – Право же, сожалею, что пришлось так вот беззастенчиво вторгнуться… Но – тем более! Уж гончая из своры Норлица должна понимать все гораздо лучше строевого офицера… Вы должны срочно присоединиться к моей группе. У меня ситуация… – он посмотрел через плечо Спартака на Беату, державшую на коленях сумку, понизил голос, – у меня ситуация, в кодовой таблице определяемая как два-восемь. Два-восемь, – повторил он значительно. – Вам понятно?

Спартак угрюмо кивнул.

– Ну так какого же черта вы стоите? – деловито спросил немец. – Быстренько прикажите вашим людям собираться – и едем на место. Право же, ситуация требует отказаться от любых развлечений… – в его голосе послышалось раздражение. – Что вы стоите, гауптман? Можете вы, наконец, членораздельно мне объяснить, почему Норлиц загнал своих ребят именно сюда?

Показалось даже, что он готов ухватить Спартака за шкирку и вытащить на улицу – так ему было невтерпеж. Ситуация усугубилась до крайности – ясно было, что немец не отвяжется, а если начать с ним препираться, расколет в два счета…

– Смотри, – сказал Спартак, показав пальцем в дальний угол амбара.

И немец попался на эту примитивную уловку – повернулся в ту сторону. Через его плечо Спартак видел, что мотоцикла за заборчиком уже нет…

И нанес мастерский удар, которому его давно научили здешние специалисты этого дела, насобачившиеся на двуногих в форме цвета фельдграу, – левой, в горло, чтоб немец ни дышать не смог, ни позвать на помощь. А правой выхватил эсэсовский кинжал, повторявший форму швейцарского средневекового (по заверению такого знатока старинного холодного оружия, как Борута) и аккуратненько вогнал его немцу в надлежащую точку, чуть повыше солнечного сплетения.

Придержал свободной рукой за шиворот, чтобы падающее тело не наделало лишнего шума. Обер-лейтенант осел с выпученными глазами и выражением безграничного удивления на лице, и Спартаку нисколечко не было его жаль – с какой стати?

Уложив покойника – в том, что именно так и обстояло, сомневаться не приходилось, – на присыпанные соломой доски пола, вышел наружу с самым беззаботным видом, одергивая китель. Беата следовала за ним с независимым и равнодушным видом легкомысленной девицы, которую и амбаром с кучей соломы не удивишь.

Вездеход как раз подкатил, остановился рядом. Не до церемоний было – и Спартак, подтолкнув девушку к машине, бегом бросился обратно, с маху взвалил на плечо тяжелый сверток, предварительно сунув в карман драгоценную бутылку, пошатываясь, бегом преодолел небольшое расстояние от амбара до машины, свалил ношу на заднее сиденье.

И, распрямившись, обнаружил, что на той стороне улицы вновь объявилась парочка жандармов, уже без плащ-накидок, с поднятыми на каски мотоциклетными очками. Они глазели с некоторым изумлением: ну да, что это за гауптман, который не шофера послал, а сам попер тяжесть?

Тот, что повыше, спросил неуверенно:

– Герр гауптман, вы не видели господина обер-лейтенанта?

Беата уже сидела в машине, глядя перед собой, и Спартак видел со своего места, что она держит пистолет на коленях, прикрывая его сумочкой. Немцы стояли с видом людей, намеренных все же, кровь из носу, доискаться своего обер-лейтенанта.

– Не знаю, – сказал Спартак. – Кажется, он вот туда пошел… – и неопределенно махнул рукой куда-то вправо.

Светлые глаза немца вдруг раскрылись широко, изумленно, немец даже рот разинул – и второй, сразу видно, удивился не на шутку. Такую реакцию, молнией пронеслось в голове, могло вызвать только одно: в немецкой фразе, вроде бы построенной по всем правилам, Спартак допустил какой-то ляп, который исконный немец обнаружит в секунду, как, скажем, изумится русский, заслышав из уст человека, выдающего себя за земляка, что-нибудь вроде: «… твою бать!»

Сообразив, что инкогнито окончательно раскрыто, Спартак одной рукой схватил с заднего сиденья автомат и рубанул очередью по жандармам – но его на миг опередила Беата, открывшая огонь со своего места.

Лихо разделались с жандармами. Их мотоцикл стоял через три дома, у чьей-то калитки – оттуда опрометью выскочил всполошенный третий. Пару секунд он растерянно озирался, пытаясь оценить ситуацию. Этого времени как раз и хватило Спартаку, чтобы достать его.

Мимо них пронесся громадина «Бюссинг», мотор ревел на полных оборотах. В кузове стоял на коленях Янек и лупил из автомата. Он был один – значит, пятерка, как и было предусмотрено заранее, осталась прикрывать. Там, где совсем недавно стоял грузовик, грохотала такая пальба, что небу жарко стало. Судя по канонаде, немцев объявилось не менее взвода…

Вездеход, оставляя шлейф пыли, следом за грузом выскочил из деревни – безмолвной, словно вымершей, – и обе машины понеслись по широкой немощеной дороге. Спартак неотрывно смотрел назад, цепляясь за железный борт машины. Сверток елозил по сиденью, то и дело поддавая под бок, но некогда было обращать внимание на эти неудобства.

Все еще слышалась ожесточенная перестрелка, постепенно отдалявшаяся, слабевшая. Кранты ребятам, с сожалением подумал Спартак. Немцев там, похоже, полно. Ну, что поделать, такая у них была боевая задача…

Сзади появился мотоцикл – один-единственный, к счастью. Он приближался с нехорошей быстротой, справа от водителя в клубах пыли вспыхнуло желтое пятно – это пулеметчик геройствовал, но ничего путного у него, конечно же, не вышло, пули ушли в молоко…

Спартак стукнул шофера кулаком по спине, тот мельком оглянулся и, оценив ситуацию, прибавил газу. Вскоре задний борт грузовика навис над ними. Оттуда смотрел Янек, и Спартак, указав ему рукой на преследователей, сделал выразительный жест.

Кивнув, Янек, цепляясь за борта, перекинул ногу, примерился – и спрыгнул. Спартак видел, что он покатился кубарем, но вскоре ухитрился вскочить, тут же присел на корточки – застрочил длинными по преследователям. Остального Спартак уже не мог разглядеть – машины влетели в лес, дорога сразу, казалось, стала уже, запахло хвоей и смолой, звуки выстрелов почти не долетали, и они поняли, что оторвались. Лес был огромный, дорог, переплетавшихся самым причудливым образом, множество. С ищейками не сыщешь. А чтобы прочесать эти чащобы, понадобится не менее дивизии, которую немцам взять неоткуда – а если даже и раздобудут каким-то чудом, то, пока будут ее сюда перебрасывать, любой след затеряется… Примерно через час машины подъехали к лесничеству. Название чисто условное – от домов, конюшни и сараев остались только фундаменты, над которыми в трех местах вздымались уцелевшие в полной неприкосновенности печи – их высоченные трубы, как это обычно случается, казались теперь нелепыми.

Уцелела только небольшая избушка, когда-то, судя по остаткам изгороди и кирпичным столбам ворот, игравшая роль привратницкой – домик-крошечка в три окошечка. Машины въехали на бывший двор, и Спартак выпрыгнул из вездехода возле неплохо сохранившегося каменного крыльца, ведущего теперь в никуда.

Стояла мертвая тишина. Ничего удивительного. Оглядевшись, Спартак тихонько свистнул. Еще какое-то время было тихо, потом с совершенно неожиданной стороны, совсем не той, куда он смотрел, появился Щука, в высоких сапогах и охотничьей куртке, с перекинутым через плечо английским автоматом.

Хрустнул сучок, появились еще двое, незнакомые, одетые примерно так же, тоже со «стэнами» через плечо. Беата посмотрела на Спартака с неприкрытым удивлением, и он слегка пожал плечами: о таком раскладе его никто не предупреждал, наоборот, подчеркивали, что Щука в целях сугубой конспирации будет их ожидать в бывшем лесничестве один-одинешенек… Ну что ж, помыслы начальства неисповедимы, и у него семь пятниц на неделе…

Поставив ногу на колесо, Щука ухватился за борт и, подпрыгнув, заглянул в кузов.

– Я так понимаю, это двигатель? – ровным голосом спросил он.

– Да вроде бы, – сказал Спартак. – Пилотирующее устройство в вездеходе, бутылка там же. Все в наличии, сдал-принял…

– Вы что, все здесь?

Спартак его понял моментально. Сказал не без горечи:

– Ребята остались прикрывать… Немцев, по-моему, было много…

– Война, – буркнул Щука. – Ну что же… Становись!

Они неторопливо выстроились шеренгой – оба шофера и Спартак с Беатой. Пришедшие со Щукой автоматчики торчали в стороне, а сам он, заложив руки за спину и остановившись перед невеликой воинской единицей, сказал спокойно:

– Объявляю всем благодарность за успешное выполнение задания. Ваша миссия окончена. Перегружайте устройство в грузовик, берите вездеход и отправляйтесь в точку «Це». Дальнейшее – согласно плану, без изменений.

Беата, сломав строй, выступила вперед:

– Так не пойдет… У меня четкий и ясный приказ: сопровождать груз до того момента, когда его погрузят в самолет. И покинуть борт не раньше, чем это случится.

– Между прочим, у меня точно такой же приказ, – сказал Спартак. – А приказы я привык выполнять…

– Борута отдал новый.

– Мне он его не отдавал, – решительно заявила Беата.

– Мне тоже, – сказал Спартак. – Я человек военный. Предыдущий приказ может быть отменен лишь последующим приказом, переданным командиром лично или письменно… У вас есть письменный приказ?

Он вовсе не пытался сделать Щуке мелкую пакость – приказы и в самом деле надлежало выполнять скрупулезно, особенно в подполье.

– Можете считать, что приказ Боруты вам передал я, – сказал Щука, все так же стоя с заложенными за спину руками. – Что за глупости – письменный приказ…

– Ну, в таком случае я буду в точности выполнять предыдущий приказ, – сказал Спартак, выходя из строя.

Судя по лицу Беаты, она придерживалась того же мнения. Спартаку показалось, что Щука сейчас вспылит, но он стоял на прежнем месте с непроницаемым лицом. Только вынул из-за спины правую руку и сделал короткий жест.

И тут же землю перед четверкой вспороли выпущенные крест-накрест автоматные очереди. Оба спутника Щуки стояли, расставив ноги, и у них был вид людей, способных выполнить любой приказ. Спартаку показалось, что дула автоматов направлены точнехонько ему в переносицу. Скорее всего то же ощущали и остальные.

– Что это… – выдохнула Беата.

– Сумку с плеча, – приказал ей Щука. – Бросьте ее вперед, насколько удастся… Кому говорю?

Он кивнул головой в их сторону – и стукнула короткая очередь «стэна». Один из шоферов, скрючившись, ничком опустился в траву, и Спартак увидел кровь на стебельках – на сей раз это был уже не розыгрыш …

Рука сама дернулась к кобуре.

– Стоять! Руки вверх!

Трое оставшихся медленно подняли руки, поскольку ничего другого не оставалось. Щука запустил руку за отворот фасонной охотничьей куртки довоенного пошива, выбросил руку – и хлопнул пистолетный выстрел, второй шофер, качнувшись взад-вперед, навзничь рухнул на землю.

Щука хладнокровно прокомментировал, не убирая пистолета:

– Эти пешки меня совершенно не интересуют. От них не было никакого толку, а лишняя поклажа ни к чему – вокруг полно немцев, мало ли что… Не стоит обременять себя лишним багажом. А вас, молодые люди, могу обнадежить: вы-то мне как раз понадобитесь. Вы много знаете, а значит, люди полезные. Но, я вас умоляю, не вздумайте дергаться. Вообще-то, на крайний случай я и без вас обойдусь, коли у меня есть все это… – он дернул подбородком в сторону машин.

Спартак оторопело молчал. Происходящее было настолько неправильным, непредусмотренным, неожиданным, что не укладывалось в голове. Но все было всерьез…

Щука стоял в пяти шагах от них – далеко для неожиданного броска, да и автоматчики не оплошают.

– Расстегните ремень, – сказал ему Щука. – Вот так. И бросьте подальше. То же и вас касается, панна, – я о сумочке…

Беата подчинилась. Спартак отбросил ремень с кобурой и ножнами и хорошенько запомнил, куда он упал, вдруг пригодится.

– Кто вы такой? – спросила Беата.

– Охотник за кладами, – с усмешечкой ответил Щука. – Вам доводилось читать в юности приключенческие романы? Если да, то вы должны знать, что найти клад – еще не самое главное. Главное – удержать его при себе, потому что охотников бывает немало. Такова жизнь… Но вы не огорчайтесь, для вас все складывается не так уж плохо: девушка, которая столько знает, для меня всегда будет желанным гостем.

– А вы – это кто? – сердито глядя на него, спросила Беата.

– Долго объяснять, – сказал Щука. – Скажем так – любопытный человек, обожающий задавать вопросы, особенно тем, кто знает массу интересных вещей. Между прочим, вы, Котляревский, меня интересуете значительно меньше, так что советую это учитывать и не лезть на рожон. Собственно говоря, я бы вас сразу пристрелил, но в этом случае девушка обидится и замкнется, а я хочу подольше сохранить с ней теплые, душевные отношения. Но все равно не особенно дергайтесь, вы тут персонаж второстепенный…

– Сволочь… – прошипела Беата.

– Извините, профессионал…

– Сволочь, – убежденно повторила Беата. – Красная сволочь… Москальский прислужник…

– С чего вы взяли? – усмехнулся Щука.

– Да потому что это лежит на поверхности, – воскликнула девушка. – Немец держался бы совершенно иначе, будь ты, паскуда, из гестапо, тут бы уже было не протолкнуться от эсэсманов и егерей… Значит, красный. Вы ж тоже охотитесь за ракетами, я прекрасно знаю…

Щука склонил голову:

– Дорогая, позвольте, я ничего не стану подтверждать… и ничего не буду опровергать. Я просто-напросто позволю себе выразить восхищение остротой вашего ума… Красотой пусть восторгаются романтические юноши вроде вашего любовничка, – он пренебрежительно покосился в сторону Спартака, – а вот мои интересы лежат в качественно иной плоскости, и меня восхищает в первую очередь ум… Будьте так добры, вы оба, лечь на землю и сложить руки за спиной. Не бойтесь, никто вас не собирается убивать. Если бы я хотел кого-то из вас пристукнуть, давно бы это сделал… Но вот руки вам связать непременно следует. Во избежание глупых осложнений… Я кому говорю? – он приподнял пистолет. – Повторяю, в самом крайнем случае я и без вас обойдусь, у меня есть главное

Спартак с отчаянием убедился – не в первый раз, – что сделать тут ничего нельзя. Капкан захлопнулся, и даже лапу не отгрызешь… Видя, как Беата с окаменевшим лицом опускается на колени, а потом ложится лицом вниз в зеленую сочную траву, сплошь покрывавшую бывший двор, он последовал ее примеру. Лежа щекой в приятно пахнущей траве, заложил руки за спину. На щеку ему прыгнул толстый зеленый кузнечик, солнце стояло высоко в небе…

Неужели этот тип и в самом деле…

Додумать он не успел. Совсем неподалеку застучала длинная автоматная очередь, и еще одна, а потом автомат лупил беспрерывно, рядом кто-то вскрикнул, упало что-то тяжелое…

И наступила вязкая тишина. Спартак так и лежал, вжимаясь щекой в траву, чувствуя кузнечика пониже уха. Он подозревал очередную изощренную ловушку, на которые Щука, как уже выяснилось, был большой мастер, а потому не двигался с места – будь что будет, авось…

– Эй! – закричал поблизости знакомый голос. – Долго вы так прохлаждаться собираетесь, мне интересно? Можно вставать, все в полном порядке… Пся крев, их и в самом деле только трое было!

Спартак вскочил, кинул по сторонам быстрые взгляды. И Щука, и его молчаливые подчиненные лежали на тех местах, где их настигли выстрелы, – уже совершенно неподвижные. А над ними стоял Зух со «стэном» наперевес и ухмылялся во весь рот.

– Мы люди простые, без претензий, – сказал парень жизнерадостно. – В герои не рвемся. Но если понадобится кого спасать, благородную там панну княгиню или еще кого, – он покосился на Спартака, – с полным нашим удовольствием, за нами не заржавеет…

– Бог ты мой, – сказала Беата, поднимаясь из травы с неописуемым выражением лица. – Ты откуда здесь взялся?

– С чердака, – Зух показал стволом автомата на крышу сторожки. – Чердачок крохотный, в три погибели едва уместишься, но наблюдательный пункт отличный, и окошки имеются для стрельбы практически на все стороны света, словно специально кто-то задумывал в старые времена…

– Я не о том. Как ты здесь вообще оказался? Тебя же в состав группы не включали…

– Это вам так думается, панна Беата, – не без важности сказал Зух. – А Борута раскладывал иначе. Он мне и велел с самого начала засесть на чердачке и при малейшей надобности вступать в работу. Вот мне и показалось, что надобность настала самая насущная… Эх, кто б знал, как тяжело было там чуть ли не сутки напролет париться… Но ведь не зря, а? Прав Борута: иногда никому доверять нельзя… Это что, гестапо?

Беата отвернулась и долго смотрела на лежащего лицом вверх Щуку, казавшегося совершенно спокойным – скорее всего, он и в самом деле ничего не сумел понять, так быстро все произошло.

– Наверняка нет, – сказала она медленно. – Это определенно красные, хотели перехватить добычу для своей Москвы…

Спартак почувствовал себя чуточку неловко, хотя был ни при чем. Чтобы заполнить тягостную паузу, он громко сказал:

– Нужно отсюда убираться.

– Точно, – поддержал его Зух. – Может, в лесу другие рыщут…

– С грузовиком я как-нибудь справлюсь, – решительно сказал Спартак. – Проще в него перегрузить что полегче, чем наоборот. Эту громадину мы все равно втроем не поднимем… Пошли. Зух, слей бензин из вездехода. Лучше его на всякий случай подпалить, чтобы уже все концы в воду…

Через пять минут на поляне возле пылающей машины остались только три человека, смотревшие в небо неподвижными мертвыми глазами…

Глава пятая

Старинный город Лондон

Наблюдать за погрузкой не было особенной нужды – этим как раз распоряжался незнакомый Спартаку ни по имени, ни по кличке суетливый человек, до войны, говорили, крупный инженер. Именно он и занимался ракетами с самого начала.

Судя по тому, что Спартак видел, инженер и в самом деле был толковый – его ребята в два счета собрали из бревен импровизированный подъемный кран наподобие треноги, как-то скрепили эту штуку прочно и надежно, и теперь повисший на тросах сигарообразный ракетный двигатель осторожненько направляли торцом в люк английского самолета. За чем с тревогой, вполне понятной в их положении, наблюдал экипаж.

Слова-то каковы: экипаж, командир, бортинженер… Впервые за целый год Спартак так близко видел самолет, пусть и не бравый бомбардировщик, а всего лишь транспортник. Плевать. Главное, это был самый настоящий самолет, всего час назад спустившийся с неба, – двухмоторная «Дакота» королевских военно-воздушных сил, прилетевшая прямиком из Англии.

Все было таким знакомым, родным – гудение мотора, могучие лопасти пропеллеров, букет самолетных запахов, волны, бегущие по траве, когда машина приземлилась и покатила по огромному лугу…

Стоя под крылом, касаясь его ладонью, Спартак ощущал приступы нечеловеческой тоски и зависти к этим парням, которые сейчас усядутся за штурвалы, не видя в этом ничего необыкновенного, поднимут машину в воздух и лягут на курс, привычно перебрасываясь знакомыми до боли словечками – у них наверняка все то же самое, вряд ли есть принципиальные отличия. Курс, скорость, направление ветра, обороты, давление масла, баки…

На миг все окружающее показалось ему абсолютно чужим и даже противоестественным – настолько хотелось взмыть в небо за штурвалом самолета. Он даже тихонько застонал.

Услышав чей-то возглас, поднял голову. К нему внимательно приглядывался один из британцев – счастливец в кожаной куртке с незнакомыми крылышками слева. Он спросил что-то, но Спартак, не поняв, смущенно пожал плечами.

Потом сообразил. Постучал себя в грудь, сделал вид, будто крутит штурвал, похлопал по крылу. Жестикулировал выразительно, размашисто, разнообразно.

Англичанин, вот чудо, понял… Ткнул ему в грудь пальцем:

– Пайлот?

Спартак обрадованно закивал. Изобразил с помощью растопыренных ладоней полет, бомбардировочный вылет,– и англичанин догадался еще быстрее:

– Бомбер?

– Бомбы, бомбы! – обрадованно подтвердил Спартак, изображая выход на цель с потерей высоты и отрыв бомб.

Они еще долго «разговаривали» – что-то совершенно непонятное тараторил веснушчатый англичанин, выразительными жестами отвечал Спартак. Получилось нормальное общение двух пилотов, и не имело значения, что они не понимали ни словечка на языке другого. Жестов хватало.

Потом Спартак встрепенулся, заслышав конский топот. Вспомнил о своих прямых обязанностях, улыбнулся англичанину, развел руками и отошел от самолета.

Незнакомый парень с автоматом за спиной осадил высокого красивого коня под военным седлом:

– Пан поручик, немцы!

– Где? Сколько? – спросил Спартак озабоченно.

– Вон там, – всадник показал рукой. – Примерно два взвода, и не простая пехота – в камуфляже, в ботинках, то ли егеря, то ли какая-то зондеркоманда… Самое скверное, пан поручик, – к ним только что пошло подкрепление, я сам видел бронетранспортер… Рыжий с ребятами занял позицию, но многовато их на группу Рыжего…

Отойдя от самолета метров на пятьдесят – теперь шум погрузки стал гораздо тише, – Спартак прислушался. Далеко-далеко, на пределе слышимости, словно заработало одновременно немалое количество швейных машинок. И пулеметы, судя по перестуку. А теперь кто-то гранату рванул… Группа Рыжего засела не более чем километрах в полутора отсюда…

Подошла Беата, и Спартак молча показал ей рукой: мол, помалкивай и слушай… Она с озабоченным лицом уставилась в ту сторону:

– Бой?

– Точно так! – подтвердил гонец, крутясь на коне совсем рядом. – Немцев до холеры…

«Это еще не до холеры, – подумал Спартак угрюмо. – Ты всего не знаешь…»

Он-то как раз знал: район вокруг буквально кишит немцами, в трех-четырех километрах отсюда расквартированы эсэсовские части и отведенные с фронта для переформирования подразделения вермахта. Неудачное местечко для импровизированного аэродрома, но выбирать было не из чего. До утра, конечно, еще далеко, но лунная выдалась ночка, все видно как на ладони, и подкрепление к немцам прибудет моментально, в таких количествах, что Рыжего с его парнями вмиг по стволам размажут…

– Пан поручик! – отчаянно выкрикнул всадник. – Какие будут приказы? Что передать?

– Держаться! – рявкнул Спартак. – Какой еще может быть приказ?

Всадник неловко отдал честь, развернул коня и галопом унесся в темноту. Спартак пригляделся: в той стороне появились крохотные, с булавочную головку, яркие вспышки, их становилось все больше и больше, и наконец взметнулось пламя далекого пожара. Там разворачивалось на полную…

Он подбежал к треноге из бревен и заорал что есть мочи:

– Немцы рядом! Немцы, мать вашу! Шевелись!

И выпустил весь запас здешних предосудительных выражений, какие только знал. Ага, двигатель уже исчез в самолете, люди инженера (тоже неумело выкрикивавшего черную матерщину) принялись оттаскивать за тросы «подъемный кран».

– Посмотри, как там, – сказал Спартак Беате.

Она кивнула, побежала к алюминиевой лесенке, приставленной к другому люку, моментально взобралась наверх и пропала с глаз. А парой секунд позже к той же лесенке опрометью кинулись английские летчики, получившие от своего старшего какую-то громкую команду. Мощно чихнули, заработали двигатели, винты дрогнули, провернулись…

Все, отметил Спартак. Бревна оттащили далеко, хвост их при взлете уже не заденет…

В той стороне сверкали вспышки выстрелов, уже различимых вполне явственно, пожары полыхали в трех местах. «Только бы они не догадались, что здесь – самолет, – подумал Спартак, карабкаясь по шатавшейся лесенке. – Иначе поднимут чертову тучу ночников и раздолбают, как бог черепаху, вместе с бесценным грузом. Вся работа пойдет псу под хвост…»

В свете тусклых лампочек он прекрасно разглядел происходящее в грузовом отсеке: несколько человек в незнакомой военной форме, с польскими орлами на защитного цвета беретах лихорадочно крепили двигатель деревянными клиньями и растяжками. Спартак кинулся помогать… Временами он видел за иллюминатором ночную тьму, раздираемую яркими вспышками. За усиливавшимся гулом моторов не слышно было выстрелов.

Рядом возилась Беата, загоняя клин меж двумя другими, – фуражка слетела, волосы рассыпались.

Ух ты! Трасса прошла не так уж далеко от самолета, словно бы нащупывая его. Спартак отшатнулся, ему показалось, что он вновь за штурвалом, и справа объявился «ночник». Но тут же сообразил: это земля… и немцы вышли на дистанцию прямой стрельбы… мать твою, да это уж угловатые открытые бронетранспортеры показались на опушке леса!

Его вдруг бросило к стене, он ударился плечом – а потом прямо на него рухнул еще кто-то, судя по внушительному весу, уж никак не Беата. Спартак проехал на пузе по ребристому металлическому полу, едва увернулся от черного зева двигателя, который все же успели закрепить… Схватился обеими руками за края сопла, пронзительно воняющие той самой паскудной химией.

Похоже, ему удалось зацепиться – а вот остальных все еще мотало от стены к стене, катались, как куклы, тщетно пытаясь подняться на ноги или надежно ухватиться за что-нибудь подходящее. Выбросив руку, Спартак ухватил Беату, летевшую прямо на него спиной, своим телом создал преграду меж ней и тяжеленной железной дурой, творением мрачного тевтонского гения.

И только теперь сообразил, что происходит, – самолет уже начал разбег по лугу, все ускоряя бег; знакомый шум двигателей Спартак читал, как книгу: «Дакота» вот-вот оторвется от земли, проситься наружу поздно, да и не стоит, откровенно-то говоря, – там чертовски неуютно для партизан…

Вытянув шею, он ухитрился разглядеть в иллюминаторе новые трассы, летевшие сзади, пытавшиеся нащупать самолет – но «Дакота», как безошибочно определил Спартак, только что оторвалась от твердой земли и, натужно воя моторами, взмывала все выше в ночное небо.

…Беата, легонько подтолкнув его в бок кулачком, ехидно сказала:

– У тебя сейчас берет свалится… Как деревенщина, честное слово.

– Красиво… – сказал Спартак.

Как ни грустно это признавать советскому человеку, но лондонский собор святого Павла был гораздо выше, больше и величественнее Исаакия. А впрочем, Спартак тут же подыскал неплохое уточнение: Исаакий возведен в царские времена, а вот пусть они попробуют превзойти советские строительные достижения, империалисты хреновы, колонизаторы, угнетатели индусов…

Собор тем не менее впечатлял. Бомбежки его счастливым образом не накрыли. Домам, стоявшим меж ним и какой-то плюгавой церковью, повезло гораздо меньше: там простирался огромный пустырь, где в высокой траве тянулись утоптанные тропинки, там и сям виднелись таблички на воткнутых в землю кольях. Сам он ни за что бы не догадался, но бывавшая до войны в Лондоне Беата моментально объяснила: тут немецкие бомбы сравняли с землей сразу несколько улиц, остался пустырь, а таблички как раз и есть названия бывших улиц…

Вообще, уже в первую прогулку он понял, что досталось городу Лондону на всю катушку. Разрушений масса, а за уцелевшими домами нет прежнего присмотра: общественные здания с облупившимися фасадами, металлические решетки срезаны на переработку. На одном из пустырей у разрушенной церкви Спартак собственными глазами видел натуральный свинарник, устроенный на скорую руку, – зато на других пустырях цвели ландыши, белая сирень.

– Город не узнать, – сокрушенно сказала Беата, когда они двинулись по одной из бывших улиц, – утоптанной тропинке с непонятными Спартаку надписями на указателях. – Раньше здесь было так красиво…

Спартак молчал, поддерживая ее под локоть. Очередной виток судьбы оказался чересчур уж сильной эмоциональной встряской. Внезапно очутиться в Лондоне – это, знаете ли, переживание не из рядовых…

Хорошо еще, что к нему особенно не цеплялись – ни здешние поляки, ни тем более англичане. Спасибо Беате, это она сразу сумела наладить все должным образом и наспех проинструктировала Спартака в машине, везшей их с аэродрома. Во избежание возможных сложностей, просто-напросто не следует говорить всей правды: ну да, еще один поручик из подполья, и не более того. Польский знает плохо, потому что перед самой войной приехал из Бразилии, где, собственно, и провел с родителями всю сознательную жизнь. «Мало кто бывал в Бразилии, – сказала Беата позже, в казарме, разместившейся в чьем-то конфискованном для военных нужд поместьице близ Лондона. – Шанс попасть на «земляка» очень уж невелик, а врать насчет попугаев, обезьян и индейцев-людоедов ты сможешь, сдается мне, язык у тебя подвешен. Если рассказать всю правду, в тебя обязательно вцепится контрразведка, они тут, в тылу сидя, от безделья озверели… Черт с ним. Я тебя делом проверила, при чем тут эти тыловые крысы?»

А в общем, никто их на допросы и не таскал – у Беаты тут были какие-то достаточно высокопоставленные знакомые, прекрасно ее знавшие, а за компанию и Спартак проскочил мимо здешних особистов, которые, есть подозрения, во всем мире одинаковы и милыми, душевными людьми поименованы быть не могут… Всем было не до них – тут шла своя деловая суета, кипели свои заморочки. Оставалось сидеть смирнехонько и ждать, когда их перебросят назад в Польшу.

Вот Спартак и разгуливал третий день по древнему городу Лондону – в мундире британского фасона, украшенном соответствующими нашивками польских вооруженных сил за границей, в берете цвета хаки с коронованным орлом и прикрепленными под ним звездочками поручика. И, между прочим, Беата говорила: ходили слухи, что их собираются наградить, чуть ли даже не английскими медалями. Так оно на войне и бывает: наградить, по совести, следовало бы очень многих, но все они далеко, за линией фронта, и только они с Беатой наличествуют вживую.

Спартак в раздумье покачал головой. С одной стороны, английская боевая медаль – это несомненный почет, с другой же – дома придется объяснять еще и это… Вообще, собирается он домой или нет? Этот вопрос как-то сам по себе уползал в глубины сознания, думать над ним не хотелось, и все тут…

– Сэр!

Он остановился. Беата, метрах в десяти от него, разглядывала груду кирпичей, откуда торчали металлические балки: судя по печальному виду, с этим местечком у девушки связаны давние воспоминания. А совсем рядом оказалась машина, откуда выглядывал, дружелюбно улыбаясь, человек в штатском, показывал какую-то карту и трещал нечто неразборчивое.

Карта города, ага. Не знает, как проехать. Только чем же ему помочь, если мы сами не тутошние? Спартак развел руками, сожалея, что не знает на английском ни словечка.

Человек настаивал, тыча пальцем в карту, он выглядел настолько озабоченным и несчастным, что Спартак невольно согнулся в три погибели, заглядывая в карту, как будто прекрасно в ней разбирался…

Улыбчивый человек в штатском вдруг выбросил руку, и Спартак согнулся пополам от жесточайшего удара в горло, который и сам прекрасно умел проводить. Дыхание перехватило, словно навсегда запечатало, он отчаянно пытался протолкнуть в глотку воздух – а его уже головой вперед закидывали на заднее сиденье. Он расслышал еще крик Беаты – но машина рванула с места, и кто-то на чистейшем русском языке прикрикнул:

– Лежи смирно, падла! Отбегался…

Он поневоле лежал смирнехонько – сразу два человека припечатали его к сиденью, скрутивши так, что пошевелиться не было никакой возможности. Понемногу удалось протолкнуть в горло немножко живительного воздуха – полное впечатление, куском – а там и дыхание наладилось, но особой радости это не принесло. В том, что он серьезно влип, сомнений никаких не оставалось.

Вокруг раздавался обычный уличный шум – гудки машин, разговоры. Никто ничего не замечал – с какой стати? – и в голову Спартаку поначалу полезли самые дурные оптимистические мысли: сейчас Беата куда-нибудь сообщит, кто-нибудь примет меры…

«Интересно, какие такие меры? – издевательски вопросил неведомо откуда возникший в сознании язвенник. – Какие такие меры могут быть? Вы что, гражданин Великобритании, а?»

И крыть тут было нечем. Машина остановилась ненадолго, послышался скрип распахивающихся ворот – петли приржавели, давно не смазывали, – и вскоре Спартака потянули за ворот френча:

– Эй, вылезай… фельдмаршал!

Он вылез. Машина стояла в крохотном дворике, со всех сторон окруженном квадратом дома, вроде бы не похожего на жилой. Во дворике зеленели газоны, неправдоподобно ровные, идеально прямоугольные, каких дома не бывает.

Двое в штатском стояли у Спартака по бокам и ждали, когда из машины выберется третий, тот, что подловил на карту. Потом один, словно спохватившись, залез в машину, неуклюже выбрался, протянул Спартаку берет:

– Головку прикройте, господин хороший. Форму одежды надобно соблюдать согласно уставу, вы ж как-никак офицер, хоть и бывший, сами понимать должны…

Судя по физиономиям и речи, не было никаких сомнений, что он имеет дело с соотечественниками. Костюмы на обоих сидели скверно, на что Спартак моментально обратил внимание: как-никак его в этом вопросе изрядно образовали. Третий, правда, выглядел вполне европейцем.

Они сомкнулись вокруг Спартака, один многозначительно мотнул головой в сторону крыльца, и Спартак направился туда. За руки его никто не держал – но вся компания сгрудилась вокруг него, то и дело задевая боками.

Чистые коридоры – нет, на жилой дом положительно не похоже, совершенно конторский вид и расположение дверей, без табличек, исключительно с номерами. Пару раз навстречу попадались люди в штатском, но внимания на процессию не обращали, словно так и нужно было.

У двери под номером семь вся компания остановилась. Третий – судя по осанке, мелкий, но начальничек – осторожно ее приотворил, просунул внутрь голову и мгновение спустя вновь показался, вздыхая словно бы с облегчением. Кивнул Спартаку:

– Шагом марш!

Вся троица осталась в коридоре. Спартак вошел и, видя, что никто не собирается за ним последовать, прикрыл дверь. Остановился на пороге.

– Проходи, проходи, соколик…

Это с ухмылочкой произнес мужчина цыганского вида, чернявый, горбоносый, стоявший у окна. Размашисто шагая, он пересек комнату, проворно охлопал Спартака по всему телу с нешуточной сноровкой и, обернувшись к сидящему за столом, весело сообщил:

– Нету у него ни единой пушки в пальто! Расслабился, гнида.

– Проходите, – сухо сказал человек за столом. – Садитесь.

Спартак сел. Уставился на хозяина кабинета. Они оба были в цивильном, и цыганистый, и второй, но выправку-то никуда не спрячешь…

– Внесем ясность, гражданин Котляревский, – сказал человек за столом. – Я – майор Плещеев. Это – капитан Шумов, – повел он подбородком в сторону цыганистого. – Вы находитесь в одном из зданий, принадлежащих советскому посольству в Великобритании, следовательно – на территории Советского Союза. Мы оба, я и капитан, имеем самое непосредственное отношение к органам государственной безопасности. Хотите сделать какое-нибудь заявление?

Спартак с искренним недоумением пожал плечами: он и в самом деле представления не имел, с каким заявлением можно в данной ситуации выступить.

– Ему только заявления делать, паскуде, – глядя с ненавистью, бросил капитан. – Я ему такое заявление по печенкам заделаю…

– Прекратите, – сухо сказал майор.

– Ага, – произнес Спартак довольно-таки независимо. – В злого и доброго, стало быть, играете? Наслышаны краем уха…

– Ничего подобного, – отрезал майор. – Просто капитан совсем недавно переведен на кабинетную работу с… более оживленной и не вполне еще усвоил правила. Мы оба – следователи по вашему делу.

– Прекрасно, – сказал Спартак с горькой иронией. – Значит, уже и дело сшили?

– Дела не шьются. Дела заводятся. При наличии достаточно веских оснований, каковых в вашем случае предостаточно…

«Да это же и есть язвенник! – стукнуло Спартаку в голову. – Ну, предположим, не совсем такой, каким мысленному взору рисовался, не похож на обладателя застарелой хронической хворобы, и лицо не брюзгливое, но это именно он и есть…»

– И какие же основания?

– Этот человек вам известен? – резко спросил майор, выбросив вперед руку с фотокарточкой.

Щуку Спартак опознал с полувзгляда – вот только на снимке Щука был запечатлен не в штатском, а в форме с тремя шпалами подполковника на петлицах, и на груди у него красовалась Красная Звезда, два Красных Знамени, медаль в честь двадцатилетия РККА, разлапистый монгольский орден и какие-то значки…

– Известен, – сказал Спартак. – Как зовут, не знаю. Там… там, где мы встречались, он кличкой именовался.

– И вы участвовали в его убийстве?

– Да ничего подобного! – сказал Спартак. – Я его пальцем не трогал, все без меня произошло… Значит, дело было так…

– Подождите, – бесстрастно прервал майор. – Дойдем и до этого. Всему свое время. Сначала – неизбежные формальности. Итак, вы – Спартак Романович Котляревский, бывший лейтетант Красной Армии, пилот особой эскадрильи дальнебомбардировочной авиации…

– Извините, почему это я – бывший? – спросил Спартак не самым дружелюбным тоном. – Меня вроде бы звания не лишали…

– А где ты три с полтиной года отсиживался? – запальчиво встрял капитан. – Лешим по болотам?

Не глядя на него, обращаясь исключительно к майору, Спартак сказал громко, стараясь не сбиться на базарную истерику:

– Товарищ майор…

Гражданин майор, – жестко поправил Плещеев.

– А, гражданин так гражданин… Хрен редьки не слаще.

– Я понимаю, что за без малого четыре года ваших… приключений вы несколько отвыкли от общепринятых правил, – с металлом в голосе сказал майор. – Но советую побыстрее привыкнуть вновь… Ко мне вам следует обращаться исключительно «гражданин майор». Разумеется, вы вольны рвать рубаху на груди и обзывать меня как-нибудь цветисто: легаш, мусор… как там еще? Одно подчеркиваю: вы не имеете права на обращение «товарищ». И вам следует обращаться к нам исключительно «граждане».

– Прощеньица прошу, граждане… – поклонился Спартак. – Так вот, гражданин майор, к сведению вас и гражданина капитана: нигде я не отсиживался. Ни лешим на болоте, ни примаком в деревне. Я воевал три с половиной года, ясно вам? С немцами воевал. Я немцев резал вот этими руками. Последнего – не далее как три дня назад. И делайте со мной что хотите, но не говорите, будто я отсиживался… Немцев я резал у них же в тылу, понятно вам?

– Понятно, – заверил майор. – Об этом мы тоже поговорим. Хочу уточнить сразу: то, что вы резали немцев, расценивается как смягчающее обстоятельство, но ни в коей мере как разновидность героизма. Восхищаться вашими ратными подвигами мне как-то не с руки, уж не посетуйте.

Его холодный, уверенный тон, так напоминавший речь вымышленного язвенника, отчего-то подействовал на Спартака, словно холодный душ. Начни они лупить кулаками по столу, а то и по зубам, материться и угрожать, было бы, честное слово, легче. А сейчас Спартака гнул в три погибели именно этот бесстрастный голос, таивший в себе определенную брезгливость. Согнувшись на жестком стуле, Спартак произнес, расслышав в собственном голосе явно просительные нотки:

– Я воевал почти четыре года… Честно воевал.

– Я вовсе не говорю, что вам не верю, – ответит Плещеев. – Кое-какая информация, имеющаяся в моем распоряжении, ваши слова подтверждает. Только есть тут немаловажные нюансы, гражданин Котляревский… Вопрос заключается еще и в том, где вы воевали. А воевать вы начали в рядах безусловно антикоммунистической организации, именующей себя Армия Крайова. Если меня не подводят глаза, вы и сейчас щеголяете в мундире данной организации с соответствующей надписью на рукаве и знаками различия…

– Но я же с немцами воевал!

– Я это уже слышал, – сказал майор. – Не в том дело. Позвольте вам напомнить, что, перед тем как стать поручиком Армии Крайовой, вы числились в рядах РККА. Имели офицерское звание, принесли соответствующую присягу. С воинскими уставами, смею думать, знакомы – в том числе и с тем их разделом, который дает правовое определение таким понятиям, как дезертирство.

– Но…

– Если вы вновь собираетесь уточнять, что воевали с немцами, это бессмысленно. Поберегите свое и наше время. Еще раз вам говорю: никто не сомневается, что вы воевали с немцами. Но вот нюансы, Котляревский… Устав, быть может, написан казенным языком, оскорбляющим тонкий музыкальный слух, но хорош он в первую очередь тем, что все там подробнейшим образом разложено по полочкам и каждый поступок классифицирован с точки зрения законов и порядков советского государства. Лицо, самовольно оставившее свою часть, считается дезертиром.

– Я не самовольно…

– Вас сбили, – кивнул майор. – Еще один общеизвестный факт. Но ведь это не оправдание, Котляревский… Вас что, первого в истории авиации сбили? Да ну, даже не сотого-тысячного… В подобных случаях человек – особенно здоровехонький, целехонький – все силы положит на то, чтобы добраться до линии фронта и перейти к своим. Мало было примеров? Раненые ползли… Союзники, кстати, пробивались к своим через всю оккупированную немцами Европу… А вы… Вас от линии фронта отделяла пара сотен километров – причем, чем больше проходило времени, тем больше это расстояние уменьшалось. Долг ваш был – пробираться к своим. И что же вы сделали, чтобы попасть домой? Хоть разъединственную попытку предприняли? Молчите? Да вы и шагу не сделали в должном направлении… Я правду говорю? Ну?

– Правду, – сказал Спартак, глядя в пол.

– У вас-то самого есть хоть какое-нибудь объяснение? Такое, которое вам самому уместно произнести вслух как взрослому человеку, офицеру? Любопытно было бы вас послушать.

– Ромео, тоже мне… – сказал сидевший на подоконнике цыганистый капитан.

– Еще одно эмоциональное замечание, и я вас удалю, Шумов, – не поворачивая головы, сказал майор. – А, ну да, девушка… Возвышенная и романтическая любовь… Я ничего не имею против возвышенной и романтической любви, Котляревский. Можете не верить, но мне самому приходилось переживать это чувство. Любовь – это прекрасно… пока она не входит в противоречие с реалиями военного времени и строгими уставами. Я полюбил и решил остаться у поляков… Это – объяснение, Котляревский? Серьезно? Вы бы на моем месте это приняли как объяснение, умилившись?

Спартак молчал. Пол был покрыт не прозаическими крашеными половицами, а настоящим паркетом, несколько потемневшим от времени, – и Спартак зачем-то принялся считать про себя дощечки, косые, аккуратные.

– Ну, так будет у вас что-нибудь, что могло бы сойти за объяснение? – настырно повторил майор.

Спартак поднял на него глаза, шумно проглотил слюну и севшим голосом произнес:

– Виноват…

– Что и требовалось доказать, – сухо сказал майор.

Вираж третий, трагический. дорога к воле

Глава первая

Возвращение блудного бомбера

…Собственно, здесь на заграничных приключениях Котляревского можно смело поставить жирную точку – и перевернуть страницу.

От своих Спартак получил по морде только один раз. Причем, что характерно, еще там, в чопорном и насквозь джентльменском Лондоне. На территории же родимого Советского Союза его и пальцем не тронули – ни во время допросов, ни в «свободное», так сказать, время. Ни в московской энкавэдэшной тюрьме, ни до того – в двух-трех тесных, засранных промежуточных камерах на пути между границей и Москвой, где он периодически застревал в ожидании следующего поезда до столицы и где насовать по рылу транзитному арестанту было чуть ли не единственным развлечением провинциальных смершевцев… Впрочем, говорить «в ожидании поезда» именно «до столицы» не совсем правильно – поскольку Спартак в тот момент ни малейшего понятия не имел, куда его транспортируют… Короче, не били – и на том спасибо.

Еще там, в ставшем уже призрачным, как предутренний сон, городе Конан Дойля и Уэллса, Спартак подробно, обстоятельно и, главное, честно рассказал всю свою одиссею, начиная с неожиданного участия в бомбежке Берлина в сорок первом и заканчивая совсем недавней сценой пленения, рассказал почти все, лишь огибая острые углы и обходя стороной некоторые подробности, которые могли бы навредить Беате. И плешивый, обильно потеющий агентишка в штатском (имени которого Спартак, разумеется, не запомнил; да и наверняка имя было липовым – как и его звание: якобы в майорском чине он служит на благо Родине), так вот, агентишка этот уже лапки потирал в предвкушении новеньких погон – дескать, ни хрена себе, какой матерый шпион на крючок попался, врет и не краснеет! Берлин он, вишь ты, бомбил! Ракету из-под носа у фрицев уволок! И для острастки от души засадил Спартаку в ухо – дескать, это, товарищ шпион, только начало.

Но потом плешивый, оказавшийся парнем не только честолюбивым, но и осторожным, призадумался. А и в самом-то деле: при всей невероятности истории пленного вдруг да что-нибудь в ней окажется правдой? Например, в части личного знакомства с товарищем Берией… А это, братцы мои, уже не шутки. С этим пусть другие разбираются. И «майор», судя по всему, навел некоторые справки касательно подробностей биографии задержанного. И, судя по всему, результат его отнюдь не обрадовал. Видать, узнал, что Спартак Котляревский как минимум на самом деле в сорок первом сбрасывал бомбы на Берлин…

После чего за него, Спартака, взялись ребята посерьезнее. Они не били, не угрожали и не запугивали египетскими казнями. Они добросовестно и скрупулезно записывали, по многу раз переспрашивая, рассказ пленного во всех мельчайших подробностях, то и дело возвращаясь к уже до белизны обсосанным подробностям, убеждая вспомнить какие-нибудь детали умыкнутого ракетного двигателя и в своих вопросах подчас доходя до полного маразма: а кто стоял слева, а какого цвета был кузов грузовика и видны ли были в то время звезды на небе, эт сетера, эт сетера… И, главное дело, складывалось полное впечатление, будто следователей совершенно не интересуют вопиющие факты дезертирства Спартака, сотрудничество с Армией Крайовой и ни в одной букве не выдуманная работа на английскую разведку. Следователей более всего интересовал именно двигатель, и ничего кроме двигателя…

А потом Спартаку сделали укол, и очнулся он уже в самолете, бодро вспарывающем небо в неизвестном направлении, причем очнулся в больничной пижаме, на каталке, в окружении неулыбчивых, неразговорчивых и потрясающе некрасивых медсестер. Потом была пересадка на поезд, в отдельное, между прочим, купе, и долгий-долгий путь в столицу – с многочисленными, как уже указывалось, пересадками…

А в Главном управлении НКВД на Лубянской площади все началось по новой: беседы, протоколы, вопросы, ответы, уточнение подробностей, разрешение неясностей… Спартак очень быстро потерял счет времени, тем паче что в промежутках между допросами обитал он в одиночной камере, без прогулок, свиданий и всяких прочих контактов, кроме разговоров со следователями. Да и те, признаться, разговорами назвать было трудно. Он пытался выяснить судьбу Беаты – но в ответ получал новые вопросы: а сколько весил похищенный вами ракетный двигатель, а какого цвета было топливо? Он интересовался: дак что ж это за ракета такая, раз вокруг нее столько возни? А ему: почему бомбардировку Берлина вы проводили именно с этой высоты?.. Впрочем, допрос – он и есть допрос… Но ведь никаких эдаких методов извлечения информации, навроде иголок под ногти или электрических проводов к гениталиям, к нему не применяли! Не то что не били, даже наручники ни разу не надели! Курить давали, кормили более-менее сносно… И на том спасибо, конечно, но все же – странно это, согласитесь, товарищи…

Спартак впал в своего рода ступор, напрочь вывалился из реальности, как в ночную тьму из кабины подбитого истребителя, и наблюдал за происходящим словно откуда-то со стороны. Разное время суток слилось в сплошную серую пелену. Изо дня в день повторялось одно и то же: когда, кто, а что случилось там-то, а почему вы ответили так-то, а что вы подумали после того-то… И так без перерыва. Спартак в молчанку не играл, но отвечал тупо, механически, что-то подписывал, в ответ на вежливые просьбы рисовал по памяти треклятый двигатель сбоку, с торца, сверху и чуть ли не в разрезе. Двигатель, который он видел лишь мельком…

И вот, наконец, закономерный итог: скоротечный трибунал, сухой приговор, тупое ожидание в камере, черный «воронок», грязный вокзал.

Пятнадцать лет лагерей.

В мир реальный Спартак вернулся лишь перед самой посадкой в вагон, который…

Хотя нет, сначала о другом. Перед самым судом случилась одна встреча… о которой впоследствии он, впрочем, не мог бы с уверенностью сказать, что она ему не привиделась. Черт его знает, может, пичкали его какой-нибудь дрянью – из тех, что не только язык развязывает, но и затуманивает мозги.

В общем, после очередного допроса молчаливый конвой повел Спартака не обратно в камеру, а несколькими этажами выше – пустынными лестницами, переходами, коридорами, препоручил другому конвою, и этот другой конвой, ничуть не более болтливый, однако состоящий – ого! – из двух полковников НКВД, сопроводил арестанта в крошечный неприметный кабинетик в торце коридора. Обстановка спартанская (простите за каламбур), ничего лишнего: стол с зажженной лампой под зеленым абажуром, портрет Сталина над столом, фикус в кадке слева от стола, плотно занавешенное окно – справа, серый ящик несгораемого шкафа – в углу, за столом – человек в цивильном. Спартак перешагнул порог… и вдруг замер, совершенно машинально вытянувшись по стойке смирно. И даже не услышал, как за его спиной щелкнул дверной замок. Уж кого-кого, а этого человека, учитывая сегодняшнее его, Спартака, положение, он увидеть никак не ожидал.

– Здравия желаю, товарищ… гражданин… нарком, – тупо выдавил он.

Человек в серой полотняной паре с большими лацканами несколько мучительно долгих секунд смотрел на Котляревского поверх сцепленных в замок пальцев, потом опустил руки и устало вздохнул:

– Садись уж… товарищ-гражданин летчик, – и кивнул на табурет перед столом. – Летчик-налетчик…

Спартак, не чувствуя, как пишут в романах, под собой ног, сел. Табурет оказался привинченным к полу. Ощущение появилось, как у нашкодившего второклассника в кабинете директора.

Возникла пауза. Тишина в кабинете стояла такая, что он отчетливо слышал, как бодро тикают наручные часы на запястье наркома.

– А знаешь, Котляревский, – негромко сказал Берия, – на днях будет ровно три года и девять месяцев, как товарищ Сталин то и дело спрашивает меня с ехидцей: «Лаврентий, а как там поживает твой протеже с гордым революционным именем?» И что ты думаешь, я должен ему отвечать? «Извините, мол, товарищ Сталин, накладочка получилась, не оправдал, мол, товарищ Спартак возложенных на него надежд». Так, да?..

«Интересно, а почему его пенсне, как ни посмотришь, все время отсвечивает?..» – вяло подумал Спартак. И оттого, что глаз наркома видно не было, делалось малость жутковато.

– Ты можешь представить себе человека, Котляревский, который обещал что-то товарищу Сталину, а потом подвел его? – продолжал Берия и тут же предостерегающе поднял руку, как будто Спартак и в самом деле собрался погрузиться в раздумья над этим вопросом. – Нет-нет, не надо такого человека представлять. Такой человек перед тобой. Я обещал товарищу Сталину, что летчик Котляревский не подведет, что, несмотря на молодость и некоторую взбалмошность характера, проявит себя как советский человек… И что же летчик Котляревский?

– И что же, – позволил себе реплику Спартак и встретился взглядом с отблеском лампы в пенсне, – я не выполнил задания? Я смалодушничал? Нарушил приказ?

– Вы о бомбежке Берлина? – Берия мягко перешел на «вы». – Нет, тут к вам никаких претензий. Зато потом…

– Я воевал, – начал было Спартак, но вспомнил, что точно такие же споры он уже вел – сначала сам с собой в Польше, потом с советскими агентами в Лондоне, – и прикусил язык.

– Да, – легко согласился Берия, – вы воевали, все правильно. Война, знаете ли, идет, и я рад, что вы вообще это заметили… А на каком участке фронта, позвольте спросить, вы защищали Родину? Не иначе, на том самом, куда вас направили партия и правительство, да?

Спартак помолчал, а затем, тщательно подбирая слова, ответил:

– Я защищал Родину на том участке фронта, на котором оказался отнюдь не по своей воле. Я не был в немецком плену, потом я бил фашистов… и ни разу, ни единым поступком Родину не предал.

– Не по своей воле, – хохотнув, повторил Берия, – но токмо волею пославшей тя жены… Волею судеб, ну да. А также волею рока, фатума и провидения. И волею означенного провидения вы спутались с антисоветскими польскими элементами, уничтожили советского разведчика с позывными Щука и отправили части ракеты ФАУ к нашим закадычным друзьям в Великобритании. Правильно, гражданин Котляревский, невидимый вы боец невидимого фронта?

И непонятно было: то ли в самом деле нарком взбешен, то ли играет.

– Щуку успокоил не я, – буркнул Спартак, автоматически отметив про себя наконец-таки проявившееся название ракеты – ага, оказывается, какая-то «фау»…

– А, и это мы должны считать смягчающим обстоятельством, да? – позволил себе повысить голос Берия, снова переходя на «ты», что было вовсе уж скверным знаком. Все-таки взбешен… – Не ты крутил шашни с белополяцкой панночкой, не ты обрюхатил ее? Может, и не ты помогал выкрасть двигатель ФАУ? А если именно ты помогал, то, быть может, ты доставил его аккурат в Москву? А, не в Москву? Тогда куда, позволь спросить?.. Не слышу!

Нарком внутренних дел жахнул ладонью по столу и тут же успокоился, откинулся на спинку кресла.

– Короче, не хочу я с тобой долго разговаривать. Родина и лично товарищ Сталин доверили тебе ответственное задание, а ты…

– Я…

– Если б ты захотел, – жестко перебил Берия, – то за три с половиной года нашел бы способ вернуться через линию фронта. И доложить о выполнении задания. А потом воевать там, куда тебя пошлет твое командование, а не там, где захочется тебе лично.

Спартак не слушал – до него только что вдруг дошло. Он помотал головой и спросил охрипшим вдруг голосом:

– Лаврентий Павлович… Товарищ нарком… Что вы про нее сказали?

– Про кого? – сдвинул брови к переносице Берия.

– Про эту… панночку… Вы сказали, что я ее обрюхатил? Получается… Значит, Беата беременна? Где она?!

– А она тебе разве не говорила?

Нарком медленно снял пенсне и посмотрел на Спартака с чуть жалостливым интересом – так какой-нибудь патологоанатом разглядывает обнаженный труп девчонки, угодившей под трамвай в самый расцвет сексуальной привлекательности, – помолчал немного и заметил со вздохом:

– Знаешь, Котляревский, я ведь редко ошибаюсь в людях. Но в твоем случае я вынужден честно признать: я ошибся, причем капитально. И дело не в моем поручительстве перед товарищем Сталиным – дело исключительно в тебе…

– Что с Беатой?!

Берия поморщился и вновь надел пенсне.

– Держите себя в руках, арестованный! М-мальчишка… – он помолчал, жуя губами, словно пробуя это слово на вкус, и сказал: – Ничего с твоей лярвой не сделалось, кому она, на хрен, нужна?! Или ты уверен, что НКВД только тем и занимается, что сажает всех без разбора? Делать нам больше нечего… Жива и здорова, пару месяцев еще поиграется под нашим ненавязчивым присмотром, а потом, если не захочет ребеночка потерять, должна малость подуспокоиться… Ты бы, Котляревский, о себе лучше подумал. Как думаешь, что тебя ждет за все твои художества?

– Расстрел, – мрачно предположил Спартак.

– Ага, щас! – презрительно усмехнулся нарком. – Размечтался, летун вертлявый… А четыре расстрела не хочешь?.. Трибунал, конечно, может заменить и пожизненным – но тут, сам понимаешь, я ничем помочь не могу, даже если б захотел. А я теперь, признаться, вовсе не горю желанием помогать, – он наклонил высокий лоб с залысинами. – Разве что в память о нашем знакомстве…

И достал из бокового кармана темно-зеленый мешочек размером с ладонь, небрежно бросил Спартаку. Спартак поймал. Аккуратненький и прочный армейский кисет, туго набитый весьма неплохим, судя по запаху, табачком.

– Это в качестве последней сигаретки перед смертью, – учтиво пояснил Берия. – Покуришь на рассвете, когда за тобой придут, меня, может быть, вспомнишь добрым словом…

– Спасибо, – сказал Спартак холодно, но кисет в карман опустил.

– А теперь уйди с глаз моих, Котляревский, видеть тебя не желаю.

Берия, судя по всему, нажал ногой скрытую под столом кнопку – потому как бесшумно отворилась дверь и давешняя пара полковников тут же нарисовалась на пороге…

Когда Спартака увели, Берия задумчиво хмыкнул, побарабанил пальцами по столешнице в ритме «Сердце красавицы склонно к измене», потом снял трубку телефона, постучал по рычажкам, подождал соединения. На том конце провода что-то спросили, и Берия, глядя на закрывшуюся дверь, уверенно сказал в микрофон:

– Да. Мое мнение – да. Использовать будем на полную катушку, уж больно интересный вариант наклевывается… Согласен. Ну, пусть пока поработает железным дровосеком на благо Родины, а там посмотрим.

…Однако, вишь ты, для Котляревского обошлось пятнашкой. Тоже, конечно, не сахар, но все ж таки не расстрел, верно? Черт знает, почему трибунал смягчил приговор, Спартак на эту тему как-то не думал. Хотя с момента его насильного возвращения в Союз прошла уже уйма времени, мысленно он все еще был там, в Лондоне, потому что именно в Лондоне рядом была Беата…

Господи, она ждет ребенка… Его, Спартака, ребенка! Почему он здесь, почему не возле любимого человека?!

А в мир реальный он вернулся только на вокзале.

Глава вторая

Вагончик тронется…

…Он сидел на корточках среди толпы людей в тюремных робах, возле вагона, с виду напоминавшего багажный – те же косые прутья решеток на окошках. Вагон, по всей видимости, загнали на запасные пути – шум вокзала, свистки маневровых паровозов и лязг вагонных сцепок доносились приглушенно, издалека. И все звуки перекрывал надрывный лай собак, которых на коротких поводках удерживали оцепившие группу этапников – вот тут Спартак с полной ясностью и ощутил себя заключенным – хлопчики в форме НКВД с голубыми петлицами. Вынырнувший в действительность Спартак с удивлением осознал, что вокруг вовсю буйствует весна, пригревает солнце и мир видится уже не через серую пелену, а разноцветными красками, хотя оттенков было не так уж и много. Но все равно Спартак очумело глазел по сторонам, вдыхал чертовски вкусный после камеры воздух и потихоньку понимал, что жизнь продолжается. И пусть сия жизнь наверняка готовит ему очередные фортели и кренделя, от которых он уже порядком устал, но, если честно, все же эти сюрпризы куда лучше тупого меряния шагами крохотной одиночки с маленьким, густо зарешеченным окошком под самым потолком…

В цепи охранников произошло движение, собаки не лаяли уже, а хрипели, оскаленные морды прямо-таки пузырились от пены. Толпа людей в робах (среди которых чем-то неуловимым выделялось человек десять-пятнадцать) тоже колыхнулась, однако многие позволили себе лишь переменить позу.

Из оцепления выступили двое с офицерскими погонами: капитан с помятым лицом и красными, будто с недосыпа, глазами и высокий молодой лейтенантик с кожаной папкой в руках.

– Построиться! – хриплым голосом гавкнул капитан и потянулся за папкой.

Сидящие вразнобой поднялись на ноги, построились в две кривые шеренги. Спартак машинально прикинул, что одновагонников набирается человек пятьдесят.

– Значит, так, осужденные! Я начальник этапа капитан Никонов. Рядом со мной мой заместитель лейтенант Виноградов. Короче, сейчас я называю фамилии, и каждый быстро называет свое имя, отчество, статью и срок. Поехали, в общем. Абаладзе!..

В ходе переклички Спартак, сам не зная почему, вслушивался в выкрикиваемые ответы. Статьи большей частью были политические, но попадались и сугубо уголовные. Со своего места он не мог рассмотреть «уголков», но у него отчего-то возникла уверенность, что именно они выделялись на фоне прочего контингента. Дошла очередь и до него, и он крикнул в ответ на свою фамилию:

– Осужденный Котляревский, Спартак Романович, статья 58-1-б[22], пятнадцать лет.

Капитан, закончив перекличку, во время которой он что-то отмечал в бумагах, захлопнул папку, передал ее лейтенанту и заорал:

– Значит, так, этап, сюда слушай! Порядок следования до места назначения следующий: кормежка три раза в сутки, по нужде два раза, по одному курить запрещается. Нарушителям – карцер. При остановках курение запрещается всем, разговоры запрещены. Вопросы? Нет вопросов. Тогда в вагон, живо!

Вновь зашлись лаем собаки, на время переклички вроде бы поутихшие, и этапники, подхватив вещмешки с немудреными пожитками, по одному полезли в открытую дверь вагона. Дождавшись своей очереди, Спартак также подтянулся и под аккомпанемент беззлобного и уже привычного окрика конвойного с автоматом наперевес: «А ну, живее!» – оказался внутри вагона, в котором зекам предстояло следовать… А куда, собственно, следовать-то? Наверняка же он должен об этом знать, но разум и память вышли на перекур. Ничего, сказал Спартак, скоро все выяснится.

Он с искренним любопытством огляделся.

Внутри вагон напоминал обыкновенный купейный, разве что из девяти купе пять, предназначенных для арестантов, были отделены от коридора не сплошной перегородкой, а решеткой, сквозь которую надзиратели прекрасно видят все, что творится в камерах. Решетка эта идет на всю высоту вагона, доверху, и оттого нет багажных антресолей из купе над коридором. Окна коридорной стороны – обычные, но снаружи забраны такой же косой решеткой. А в арестантском купе окна нет – лишь маленький, тоже обрешеченный, слепыш на уровне вторых полок (вот потому и кажется вагон багажным). Дверь в купе – раздвижная: железная рама, тоже обрешеченная. Из пяти арестантских купе только четыре использовались как общие камеры, а пятое было разделено пополам – два узких полукупе с одной нижней и одной верхней полкой, как у проводников… наверное, это и есть помянутый карцер. Печки-буржуйки, видимо, по причине наступившей календарной весны, в вагоне не наблюдалось. Спартаку вспомнились курсантские годы и армия (там форма одежды устанавливалась не в зависимости от погодных условий, а по приказу о переходе на летнюю или зимнюю форму одежды), и он грустно усмехнулся.


22

58 я статья состояла из четырнадцати пунктов. С 1934 года была дополнена подпунктами об измене Родине – 1 а, 1 б, 1 г. По этим пунктам действия, совершенные в ущерб военной мощи СССР, карались расстрелом (1 б), и лишь в смягчяющих обстоятельствах и только для гражданских лиц (1 а) – десятью годами. По статье 58 1 б проходили военнослужащие, побывавшие в плену.

Толкаясь, зеки располагались на нарах, причем, как заметил Спартак, места на среднем ярусе деловито, незаметно и споро оккупировали именно те, кого Спартак выделил из общей массы. Блатные. Они действительно отличались от остальных – даже однотипные, в общем-то, робы носили как-то неуловимо по-своему…

Дверь, со скрипом проехав по направляющим, закрылась, лязгнул засов, надрывный лай подутих. Капитан что-то скомандовал конвою, послышался дробный топот солдат, спешивших занять свои места, а потом раздался свисток паровоза. Вагон дернулся, клацнув сцепкой, как ружейным затвором. «Внимание, товарищи, – вяло подумал Спартак, – очередная эпопея Котляревского начинается! И даже не эпопея, а этапея…»

Маневренный паровоз оттащил вагон на другой путь, где под матерок станционных работяг его прицепили к эшелону. И наконец поезд тронулся.

Поехали.

Блатные ребята вели себя совсем как отправляющиеся на курорт отпускники – они похохатывали, о чем-то переговаривались, один выудил из «сидора» засаленную колоду карт – явно самодельных… Полное складывалось впечатление, что уголовники прекрасно друг с другом знакомы, и уже не первый год.

– Во, глянь, урки загоношились, – вроде ни к кому не обращаясь, вполголоса проворчал сосед Спартака, дядька с землистого цвета лицом. – Им-то что, считай, на родину возвращаются – им что тюрьма, что лагерь, все одно дом отчий. Тут-то они пока тихие, сучары, потому как их меньше, не то, говорят, мигом бы свои законы понаустанавливали…

– Кто говорит? – повернувшись к собеседнику, лениво поинтересовался Спартак.

Разговаривать ни с кем не хотелось напрочь, но и молчать всю дорогу тоже было невозможно.

– Во даешь! – удивленно протянул дядька. – Ты откуда такой свалился? Или тебя, хе-хе, прямо с улицы сюда определили? Пока до трибунала в тюряге сидели, а потом этапа дожидались, это самая популярная тема в камере у нас была, окромя, конечно, баб… Мне-то повезло, в моей «хате» в основном из плена освобожденные сидели, а вот про другие камеры, где этих тварей больше было, много чего паскудного говорят. Неужто не слыхал?

– Да вот вышло так, что я и до, и после приговора в одиночке сидел, – ответил Спартак.

Про свое шапочное знакомство с некоторыми воровскими привычками, почерпнутое в процессе общения с Марселем, он пока решил не распространяться. Бог его знает, как на это отреагируют попутчики… Этот дядька, к примеру. Сразу видать, что блатных он, мягко говоря, не жалует.

– Может, расскажешь, куда направляемся? Меня Спартак зовут.

– Гвардии сержант Федор Барабанов, – отрапортовал дядька, крепко пожимая протянутую руку. – Бывший фронтовик, танкист, на втором годе войны в плен попал, теперь наши освободили и сюда вот по 58-1-б определили… А ты че, не русский, что ли?

– Это почему еще?

– Имя уж больно заковыристое.

– В честь одного бойца из Древнего Рима назвали, – кратко ответил Спартак.

– Эвона… А куда едем, сам до конца не знаю. По дороге конвоиры болтали, я послушал, но и они, кажись, не до конца в курсе… Определили нас с тобой, брат, в этап, направляющийся то ли в Беломорско-Балтийский ИТЛ, то ли в Соловецкий ИТЛ, то ли на комбинат НКВД, что на Кольском полуострове, слыхал о таком? Короче, лес валить будем. А где именно – какая разница? Главное, что не в Воркуте. Там холодно.

Колеса перестукивались на многочисленных стрелках, за окошком, расположенным в коридоре напротив зарешеченной двери камеры, мелькали какие-то фабричные районы Москвы, хотя рассмотреть что-то через грязное стекло было почти невозможно.

– А я вот слыхал, – вступил в разговор третий сосед Спартака и Федора, молодой парень с интеллигентскими усиками, – что будем мы там строительством заниматься. Какой-то комбинат горнодобывающий возводить. А может, канал восстанавливать[23]. Меня Виктором зовут. Виктор Мозговой, – добавил он, протягивая руку. – Может, вместе будем держаться? Вместе проще, честное слово, и с этими, – он скосил глаза на сторону, где резались в карты блатные, и понизил голос совсем уж до еле слышного шепота, – проблем меньше.

– Ты что, опытный сиделец? – спросил Спартак.

– Да какое там, первый раз. Меня в Москву тоже этапом доставили, из Орла. В нашей камере, – он криво усмехнулся, – еще ничего, а вот в соседней, там урок больше было, такой беспредел сразу после отправки начался, страх! И вещи, что получше, себе забирали, и пайку, а кто поодиночке пробовал возмутиться, так отмутузили, что кровью харкали…


23

Имеется в виду Беломорско Балтийский канал, который начали строить в 1931 году по приказу Совета Труда и Обороны СССР. (Кстати говоря, несмотря на отсутствие сколь либо значительной механизации труда, строительство было закончено за год и девять месяцев, что было рекордом для сложного гидротехнического сооружения, включающего девять шлюзов). Во время войны южная часть канала была разрушена и восстановлена вновь в сорок шестом.

– А что ж конвой? – спросил Спартак.

– А ничего конвой! Что ему, больше всех надо? Не убили, и слава богу. Мы для них третий сорт, изменники Родины, а урки – они ж свои, они Родину не предавали!.. Вот такая, брат, философия.

– Н-да, веселые перспективки нас ожидают, – протянул Спартак.

– Это еще что, – сказал Виктор. – А про лагеря такое рассказывают…

– А ты верь больше всему, что люди болтают, – ворчливо заметил Федор. – Сами небось в лагере-то не были, а байки травить горазды, а такие вот, как ты, панику и распускают! На фронте тебе быстро бы за паникерство всыпали по первое число, в штрафную роту – и все дела…

– Да ладно, мужики, и в лагерях люди живут, – вклинился в их спор Спартак.

– Живут, – мрачно вздохнул Федор, – только и я слышал, что верховодят там такие вот, – он мотнул головой в сторону блатных, – и тут важно, как себя человек с первого дня поведет, как на этапе себя покажет. Молва – она быстрее приказа летит. Не успеешь на место прибыть, а там про тебя уже все известно… Ладно, – он махнул рукой, – живы будем – не помрем.

Меж тем обитатели «купе» уже распределились по полкам. Какое-то время ехали молча. Каждый думал о своем, Спартак в который раз вспоминал Беату, потом его воспоминания по какой-то прихоти сознания переключились на Марселя. Наверное, обстановка навевала. Интересно, что бы непутевый сосед на его месте делал? Хотя тут и гадать нечего: Марсель сидел бы аккурат над ним, там, где с самого начала, словно по молчаливой договоренности, расположились блатные, причем он, как пить дать, был бы у них за главаря, атамана, вождя – правильное подчеркнуть. Не иначе придется вспоминать кое-какие выражения бывшего соседушки по квартире и манеру разговора…

Эшелон выбрался за пределы Москвы, стук колес в отсутствие многочисленных стрелок стал ритмичным, за окошком замелькали деревья. Что-то переменилось в вагонной атмосфере: из коридора донесся шум, лязг, приглушенная ругань, и, словно в ответ на эти звуки, на средней полке среди блатных тоже наметилось оживление, карты из их рук, как по мановению волшебной палочки, испарились.

– Чего это, а? – вслух поинтересовался Федор, оторвав Спартака от его размышлений.

– Скорее всего, кормить будут, – ответил с усмешкой Виктор. – Только особо не радуйтесь, щас узнаете, чем на этапе потчуют.

Точно услышав его слова, возле двери показался мрачный сержант-конвоир.

– Ну че, зеки, хавка пришла, – процедил он и высыпал прямо на пол через решетку ворох сухой, как осенняя листва, воблы, затем выложил горку ломтей хлеба, посыпанного сверху чем-то белым, напоминающим сахар. – Горячего приварка вам, рвань, не положено, уж не обессудьте![24] 

– Командир, а как насчет водицы? – заикнулся кто-то.

Вода в паек, по всей видимости, не входила.

– Может, тебе еще и какаву подать? – заржал в ответ конвоир. – Жрите давайте, а то и это отниму!

Сержант еще раз окинул взглядом «купе» и прошел дальше по коридору, за ним пыхтел солдатик, тащивший холстяной мешок, – не иначе с воблой и хлебом.

Едва военнослужащие люди скрылись из виду, как с «блатной» полки проворно соскочил жилистый субъект и деловито принялся собирать в охапку хлеб. Руки его были практически синими от бессчетных наколок. Спартак несколько секунд понаблюдал за хлебоуборочным процессом, а когда заметил, что обколотый вознамерился экспроприировать весь хлеб подчистую, сказал негромко:

– Эй, мужчина, а вам не многовато будет?

Субъект на миг замер, потом медленно выпрямился и, с прищуром глядя на Спартака, просипел:

– Че? Тебе кто разрешил пасть разинуть, фря? Че ты тут балакаешь? Брысь на шконку, и чтоб я тебя искал долго-долго!

– Лишнее на место положи, – глядя ему прямо в глаза, тихо, но твердо произнес Спартак.

Рядом с ним угрюмо, но решительно засопел Федор.

Расписной глянул на своих, вроде бы ища поддержки, но, как заметил Спартак, главным образом он смотрел на плотного, невысокого человека, сидевшего по-турецки в самом углу полки. По едва ощутимым деталям, а скорее даже инстинктивно Спартак понял, что это вожак, главарь, пахан. Тот едва заметно мотнул головой. Зек тут же положил куски хлеба обратно, оставив себе пять ломтей, прихватил пять же воблин, протянул своим и, недобро оглянувшись на Спартака, но все же не сказав ни слова, полез наверх. Остальные заключенные суетливо разобрали пайки, Федор передал порции сидящим на третьем ярусе и, взяв свою, вернулся на место. Взял пайку и Спартак – хлеб действительно оказался негусто присыпан сахаром.


24

Кухня в вагоне, конечно имелась, но была предназначена только для конвоя.

– Мужики, – жуя, проговорил Виктор, – вы воблу до поры оставьте, иначе жажда замучает, а воды у конвоя не допросишься. Вот будет какой полустанок или станция, может, дадут водицы, тогда и вобла в дело пойдет.

Федор, неторопливо, стараясь не уронить ни крошки и не просыпать сахар, откусывая от своего ломтя, сказал:

– Да, негусто. На таких харчах не разжиреешь.

– Это еще что! Хорошо, что хоть это есть! – криво усмехнулся Виктор. – Вот когда я до Москвы ехал, так нас совсем не кормили. Пришел конвойный и объявил, что сегодня жрать никто не будет, на вас, мол, не выдано! Хорошо, воду давали два раза.

– Это как? – изумленно спросил Спартак.

– А так! Им-то какое дело, урчит у тебя в брюхе или нет… Ты теперь поосторожней, кстати, будь. То, что блатные так просто на попятный пошли, еще ничего не значит, – выберут момент и припомнят.

– Так что, молчать надо было? – вскинулся Федор.

– Почему молчать, я не про то! Просто осторожней надо теперь быть, – обиженно пробормотал Виктор.

День медленно клонился к вечеру, разговоры сами собой прекратились, ехали молча, только на средней полке негромко переговаривались – игра в карты продолжалась. Спартак сидел привалившись к стенке «купе» и закрыв глаза. В голове было пусто и гулко, ни мыслей, ни образов, ни желаний. И незаметно для себя погрузился в дрему.

Проснулся он как от толчка. Стемнело, поезд, оказывается, стоит на каком-то полустанке. Виктор, видимо, тоже проснувшийся от отсутствия уже ставшим привычным перестука колес на стыках рельсов, крутил головой и вытягивал шею, пытаясь что-либо рассмотреть сквозь прутья решетки на окне в коридоре.

– Долго я? – спросил его Спартак.

– Да не знаю, я сам задремал, – отмахнулся Виктор. – Судя по тому, что уже темно, а выехали мы с утра, наверное, где-то между Москвой и Бологое… Может, после станции воды принесут, – с надеждой добавил он.

Состав дернулся и вновь стал набирать ход, в окне поплыли огни редких станционных фонарей. Спустя некоторое время показался конвоир, не тот, что раздавал хлеб и воблу, – другой, с погонами ефрейтора. Вот чудо-то! – в одной пятерне он сжимал ручки нескольких мятых алюминиевых кружек, а в другой держал ведро с водой.

– Так, граждане осужденные, – скучающе произнес ефрейтор, – быстро по одному к решетке на водопой. Кто пропустит, пусть потом не жалуется, ночью дрыхнуть надо, а не сейчас. Вишь, бля, разнежились! Совесть-то спать не мешает?

Вновь первыми отоварились блатные. На этот раз Спартак промолчал, тем более что те наглеть не пытались, взяли по кружке, причем воду наверх снова подавал тот же урка. Вслед за блатарями получили свою порцию и остальные. Ефрейтор пошел дальше, его голос, повторявший те же слова, послышался у соседней камеры.

Спартак достал припрятанную с «обеда» воблу, впился в нее зубами… Точнее, попытался впиться. Вобла была твердой как камень и соленой до тошноты. Виктор оказался прав на сто кругов – действительно, пить захотелось тут же и зверски. И мутная вода в кружке, за версту отдающая ржавчиной, показалась напитком повкуснее «Лагидзе». Впрочем, и соленая вобла, и горькая вода закончились весьма быстро. Опять послышались шаги конвоира: давешний ефрейтор собирал кружки. Зеки торопливо допивали.

– Начальник, хрычку-то можно затянуть? – донесся голос с полки блатных.

– Ладно, курите, ежели кто хочет, – обернувшись, сказал ефрейтор. – Только толпой дымите, по одному потом не дам.

По камере пронеслось оживление, пассажиры купейного вагона с решетками полезли в мешки, доставая кисеты и листки бумаги, торопливо сворачивали самокрутки. Те же, кто подобным богатством не обладал, с жадностью втягивали носом воздух и наблюдали за счастливчиками, которые, как заметил Спартак, делиться с соседями отнюдь не торопились. Порывшись в своем «сидоре», он достал кисет, свернул цигарку и, мгновение поколебавшись, протянул кисет Федору. И подумал грустно: «Эх, Федя, знал бы ты, чей табачок куришь…»

Федор торопливо, но ловко, не просыпав ни крошки драгоценного табака, свернул папироску.

– Так по куреву соскучился, спасу нет! Мой-то запасец перед отправкой эти гады вертухаи отобрали, чтоб им пусто было…

Ефрейтор сквозь решетку от самодельной бензиновой зажигалки дал прикурить одному сидельцу, остальные по очереди прикуривали друг у друга. Камеру заволокли клубы терпкого дыма. Папироска закончилась еще быстрее, чем вобла с водой. Обжигая пальцы, Спартак затушил микроскопический окурок и поискал глазами, куда бы его выбросить. Остальные бросали окурки на пол, но Спартак, мигом вспомнив Марселя, не поленился, дошел до окошечка и щелчком отправил свой в ночь. И, возвращаясь на место, перехватил цепкий взгляд главного уркагана.

Из соседней камеры послышался вопль:

– Часовой, на оправку веди!

Чуть погодя – еще один вопль. И еще. Как заезженная пластинка.

Мимо купе Спартака неторопливо прошаркал конвоир, что-то бормоча под нос, потом заскрежетал отпираемый замок, заскрипела открываемая дверь.

– Лицом к стене, руки за спину! Зассыха…

Вновь лязг двери, клацанье замка, приказ: «Пошел вперед!»

«А ведь и мне придется так же», – подумал Спартак. Стемнело окончательно, в коридоре зажглись тусклые зарешеченные плафоны. Разговоры, и без того не слишком-то оживленные, вновь стихли, и постепенно камера погрузилась в тревожный сон, перемежаемый покашливанием.

Поезд летел сквозь ночь на север, изредка останавливаясь на крошечных станциях, чтобы пропустить воинские эшелоны, мчащиеся на запад. По коридору, без всякой системы и графика, время от времени проходили охранники. Стучали колеса, размеренно позвякивала какая-то незакрепленная хреновинка в тамбуре.

Приспичило Спартаку лишь под утро, когда лампы уже не горели. Помявшись, он повторил памятный со вчерашнего вечера ритуал вызова конвоя. И все повторилось – заявился ефрейтор, Спартак, заложив руки за спину и глядя в стену, стоял смирно, пока тот возился с замком и откатывал дверь, затем вышел в коридор, вновь встал лицом к стене, пока дверь закрывалась, и по команде наконец-то двинулся в торец вагона, зашел в сортир…

Мамочки мои дорогие, да кто ж так засрать-то все вокруг успел? Когда? Или этот милый вагончик не мыли с момента постройки?..

Видимо, для предотвращения побегов, быстроты оборота (да и вообще чтобы арестант не расслаблялся попусту), дверь в туалет не закрывалась вовсе, и, наблюдая за процессом оправки, конвоир из тамбура раздраженными возгласами подбадривал:

– Давай-давай, шустрее, ты тут не один! Ну, все? Сворачивайся. Хватит, я тебе сказал!

Закончив свои дела, Спартак едва успел коснуться краника умывальника, как сволочной ефрейтор прямо-таки взревел: «А ну, не трожь, гнида! Сломаешь. Выходи!»

…День тянулся, как две капли воды похожий на вчерашний – кормили той же воблой и хлебом, правда, на этот раз без сахара, дважды давали напиться, четыре раза конвой милостиво разрешал курить (Спартак опять делился с Федором), выводили на оправку.

На исходе второй ночи прибыли в Ленинград – Спартак понял это, с трудом разглядев очертания города в мутном окне, просто понял, и все. Верхним чутьем унюхал. И ему окончательно поплохело.

Тут стояли долго, по некоторым звукам, доносившимся из-за стен вагона, переговорам путевых рабочих, проверявших колесные пары, Спартак предположил, что к их составу прицепили еще один арестантский вагон – привет, братья заключенные. Конвой ходил злой, на все вопросы и просьбы отвечал матюгами, в соседней камере, судя по всему, кому-то прикладом по хребту прилетело. Пока стояли, явился давешний капитан с неизменным лейтенантом, провели перекличку, Спартак, услышав свою фамилию, ответил уже привычно. Отправились далеко за полдень. Снова тянулись километры, на каком-то безымянном полустанке перекличку провели еще раз. На средней полке продолжалась игра – оттуда доносились азартные возгласы, непонятные фразы типа: «Цинковый, дуй на место!», «При рамсе вольты не канают», «Ну че, на тыщу мух или на налепки?»

Глава третья

Новые впечатления и новые пассажиры

В купе начальника этапа осторожно постучались. Капитан чертыхнулся, убрал от греха бутылку беленькой и стакан. Сказал раздраженно:

– Ну?

– Разрешите, товарищ капитан?

– Ну давай, давай, разрешил уже! Не тяни, что там у тебя, выкладывай. Да не стой столбом, шея заболит на тебя смотреть, присядь!

– Беда, Павел Терентьевич, – продолжая стоять, дрожащими губами проговорил лейтенант, – ЧП у нас.

– Чего ты несешь, какое еще ЧП?.. – переспросил капитан, и только что выпитая водка немедленно попросилась назад. – Да сядь ты, в конце концов! И не мямли, говори толком!

Лейтенант сел, нервно теребя в руках папку с документами.

– Значит, так. На последней проверке контингента выявлено наличие отсутствия осужденного…

– Что значит – «наличие отсутствия»? – повышая голос и привстав с полки, перебил капитан, шея его начала наливаться красным. Лейтенант опять вскочил. – Ты сам себя слышишь?! Чего ты мне тут впариваешь?

– В результате последней проверки заключенных, проведенной на остановке в Петрозаводске, обнаружено несоответствие количества фактически находящихся в этапе заключенных количеству, указанному в сопроводительных документах, товарищ капитан! Повторная проверка дала тот же результат: одного не хватает…

Капитан грузно осел обратно на полку и тихо спросил, глядя в стол:

– Это что же, получается, рывок? Как, когда?..

– Никак нет, товарищ капитан, не рывок! Все заключенные на месте.

Капитан резко вскинул голову:

– Ты что, сволочь, издеваешься?!

– Павел Терентьевич, послушайте, пожалуйста, я все могу объяснить! – затараторил лейтенант.

– Так объясняй, что ты тут кота за яйца мне тянешь!

– Вот, взгляните, – дрожащими пальцами лейтенант выудил из папки лист бумаги и положил перед капитаном. – Видите, это ведомость учета находящихся на этапе заключенных с учетом принятых в Ленинграде.

– Ты по-русски-то говорить умеешь?.. Ну?

– Обратите внимание вот сюда. В Ленинграде мы приняли на этап осужденного по статье пятьдесят восьмой, пункт один-а, некоего Ирвина Хейкиннхеймме. Номер шестьдесят пять, видите?

– Да вижу, не слепой! И что?

– Ну вот смотрите: его фамилия в графу не уместилась, так ее на следующую строчку перенесли! А теперь на нумерацию взгляните, видите – перенесенная часть фамилии тоже пронумерована!

– Дай-ка сюда.

Капитан выхватил из его рук ведомость, быстро пробежал глазами, посмотрел на «итого». Отшвырнул, уперся локтями в столешницу. Шарахнул кулаком по стене.

– Ты понимаешь, что это означает?! Ты понимаешь, что с нас спросят не по переносу этому гребаному, а по бумагам, в которых черным по белому указано количество заключенных, которых ты принял к этапу!

Он стремительно наклонился, подхватил ведомость и ткнул пальцем в самый конец списка, где красовалось число «сто двадцать восемь» – общее число осужденных по списку.

– Кто принимал в Ленинграде контингент?

Лейтенант отвел взгляд.

– Кто, я тебя, сука, спрашиваю?!

– Я, товарищ капитан…

– Так какого же хрена ты просмотрел? Бухой был? Ты понимаешь, что за это нас с тобой под трибунал отправят, никто не будет разбираться и слушать, чего да как случилось?!

Капитан махнул рукой, вновь наклонился, достал из-под стола бутылку и стакан, налил до краев и залпом выпил. Вытер губы тыльной стороной ладони, откинулся к стенке купе и надолго замолчал. Лейтенант с побелевшим еще больше, хотя это казалось невозможным, лицом нетерпеливо ждал подсказки.

– Значит, слушай сюда, – вновь подавшись к столу, сказал капитан. Глаза у него блеснули. – И сядь ты уже!

Лейтенант присел на край полки напротив.

– Слушай меня внимательно. Делаем следующее – скоро у нас остановка будет, в… как там его… тьфу, короче по графику движения посмотришь. Берешь двух сержантов, причем тех, с которыми принимал зеков в Ленинграде, понял? И как только остановимся, находишь мне какого-нибудь финна, лучше всего по-русски не балакающего – их здесь как грязи. Ясно?

– Какого финна, товарищ капитан? – непонимающе вылупил глаза лейтенант.

– Да, мать твою, любого! – заорал капитан. – Ты ни фига не понял? В ведомости у нас сколько человек? Сто двадцать восемь? Вот и сдавать мы с тобой будем сто двадцать восемь, сколько положено.

– А статья, год рождения, остальные графы?

– Сам заполнишь! Напишешь пятьдесят восьмую, пункт один-а, и все дела. И смотри, дорогой, и до этих своих мудаков-сержантов доведи: ежели что не так, ежели хоть одна гнида языком трепать станет, все в таком вагоне прокатимся, только уже в других купе, понял?

– А на месте как же?..

– А тебе какое дело? Мы подотчетных в полном комплекте сдадим – остальное не наша забота. Пусть сами там разбираются.

– А финн этот, он же болтать будет!

– Вот поэтому я и объясняю: хорошо бы он по-русски ни бельмеса не понимал и не говорил. Да, впрочем, даже и будет он что-то там лопотать, кто его слушать станет, ты сам посуди?! Эти, – он неопределенно мотнул головой, – каждый второй, не считая первого, о своей невиновности блеют! Так что насчет этого я не волнуюсь. Задача ясна?

– Так точно, товарищ капитан! – вскочил лейтенант.

– Давай, Владимир Петрович, выполняй. И душевно тебя прошу, – тут его глаза нехорошо сощурились, – чтоб в этот раз комар носа не подточил! Действуй.

– Есть! – лейтенант повернулся и вышел из купе, осторожно задвинув дверь.

Капитан несколько минут просидел, глядя на закрытую дверь, в которой отражалось окно, затем вздохнул, налил себе еще дозу и медленно выпил.

Вскоре состав в очередной раз остановился.

* * *

…Спартака разбудили доносящиеся снаружи выстрелы; тело отреагировало мгновенно, не дожидаясь, пока проснется мозг. Он скатился с нар, еще ничего толком не соображая, забился под лавку, лихорадочно зашарил вокруг в поисках оружия.

Белофинны напали!

Стоп, какие белофинны? Я же в поезде…

Краем глаза он заметил, что очень похоже среагировали и многие фронтовики – ссыпались с полок, рассредоточились по углам, пытаясь укрыться от прямого огня.

Душераздирающий вопль издал паровоз и вопил, вопил, вопил…

Спартак проснулся окончательно, помотал головой. Поезд стоял на каком-то полустанке, снаружи доносилась хаотическая пальба – стреляли, судя по звукам, из винтовок, пистолетов, автоматов, галдели что-то бессвязное на разные голоса… но палили явно не по вагонам – потому как стекла не сыпались, не летела щепа, ни в кого до сих пор не попали, что было категорически невозможно: стрелки находились возле самого состава…

Рывком распахнулась дверь в тамбур, пустив внутрь холодный воздух, и в коридоре появился давешний лейтенант. В расстегнутой форме. С безумными глазами, перекошенным ртом, с бутылкой в одной руке.

И с автоматом в другой.

«Все, сейчас начнет поливать свинцом…» – понял Спартак и попытался забиться еще глубже под нары.

– Братцы… – плачущим голосом сказал лейтенант, обращаясь к зекам, и по щеке его действительно покатилась мутная слеза. – Братцы, победа! Германцев победили, теперь мир! Война кончилась!..

И вывалился обратно, даже не заперев за собой тамбурную дверь. Спартак переглянулся с Федором. Федор секунду тупо глядел перед собой, потом вскочил и заорал на всю камеру: «Ур-р-ра!!!»

А Спартак отчего-то почувствовал тоску и злость. В конце концов, он тоже воевал, он тоже имеет право радоваться вместе с теми, кто празднует снаружи, а не киснуть в арестантском вагоне…

Состав дернулся и, постепенно набирая ход, покатил дальше. Но спать уже никто не хотел и не мог. Зеки получили новую пищу для разговоров и споров – и урки, и фронтовики обсуждали единственную тему: возможность скорой амнистии. Обсуждали бурно, чуть ли не до потасовки. Одни стояли на том, что амнистия грядет, другие доказывали, что на всех она не распространится.

Спартак в диспуте участия не принимал, лежал на нарах и смотрел в качающийся потолок. Он отчетливо понимал, что если амнистию и объявят, то его самого она уж точно не коснется. И он, успокоенный этой мыслью (а что себя зря терзать – освободят, не освободят?), вновь задремал.

* * *

На очередной остановке со стороны тамбура донеслось азартное сипение, звуки ударов, выкрики вроде: «Он еще брыкается, гад нерусский!..» – и опять глухие тычки. Двое сержантов почти волоком тянули по коридору отчаянно вырывающегося человека. Возле камеры Спартака со товарищи процессия остановилась, из-за спин сержантов протиснулся лейтенант и отпер дверь. Вояки попытались впихнуть несчастного внутрь, но тот каким-то непостижимым образом извернулся и вцепился зубами в руку сержанта.

– Падла! – взревел укушенный, а его напарник, коротко размахнувшись, хрястнул бедолагу по голове автоматным прикладом. Человек рухнул на пол коридора.

– Любимцев, ты его не прибил часом? – озабоченно наклонился над лежащим лейтенант.

– Ничего, товарищ лейтенант, в самый раз, – оскалился сержант, – так сподручней грузить будет.

Закинув автомат за спину, он толкнул второго сержанта, разглядывающего свою прокушенную, кровоточащую ладонь.

– А ну, взяли!

Один схватил лежащего за руки, другой за ноги, и, как мешок с мукой, они кинули трофей на пол камеры, прямо под ноги Спартака. Лейтенант запер дверь, и троица удалилась в конец вагона.

Новенький – совсем старик, лет ему было около шестидесяти – слабо застонал, а Спартак только сейчас заметил, что одет он совершенно иначе: добротные сапоги с непонятным узором, брезентовые штаны и куртка, явно сшитая из выделанной кожи оленя, под которой виднелась синяя, с вышитыми загогулинами на воротнике рубаха. Седые спутанные волосы запачканы кровью, под левым глазом наливался здоровенный синячище. И, что характерно, никаких вещей с собой.

– Саттана перкеле, – пробормотал вновь прибывший и сел, обхватив голову руками, – саттана перкеле…

Обитатели вагона, даже блатные, свешиваясь с полок, разглядывали нового пассажира с неподдельным недоумением и интересом. Значит, подобное здесь не в порядке вещей?..

– Гляди, братва, что за чудо-юдо рыба-кит в нашей камере сидит, – нараспев протянул один и ловко спрыгнул на пол. Опустился на корточки, заглянул гостю в лицо, спросил:

– Ты кто таков, обзовись, чудо!

– Ен уммара тейта… Минула саркее паата…

Урка недоуменно оглянулся и, задрав голову к своим, прокричал:

– Люди, я ни хрена не волоку, что он там лопочет! Зато глянь, Мойка, какие у этого фраера шмотки!

Над краем полки показалось лицо главаря.

– Да, шмотье знатное, – согласился Мойка. – Только что-то оно этому деду не по рангу будет, я думаю. Да и сапоги вроде как тесноваты ему, того и гляди сотрет, бедняга, ножки в кровь.

Блатные дружно заржали.

– А вот мне, пожалуй, в самый раз будут. Ухо, а ну кинь-ка мне, я тут примерю…

Урка, которого Мойка назвал Ухо, тут же вновь наклонился над страдальцем:

– А ну, давай сымай колеса, живенько! Слыхал, что бугор приказал?

Седой сидел, вообще не реагируя на происходящее; тогда Ухо попытался стянуть с него сапог – и тут же отскочил в сторону, получив сильный тычок в колено и шипя от боли.

– Ах ты ж сука! Ладно, сам напросился…

В его руке тускло блеснула заточенная ложка. Ухо приблизил сверкнувшую металлическую полоску к глазам бедолаги и, брызгая слюной, прошипел:

– А ну скидывай сапоги, сучий потрох, шнифты вырежу!

Сверху спрыгнул еще один уголовник…

Где-то Спартак уже слышал этот тарабарский язык, на котором говорил бедолага. Что-то очень знакомое. Давно забытое и тем не менее знакомое. В Лондоне? Да ну, ничуть на английский не похоже. Не немецкий и не польский…

Тем временем таинственный старик, не отрывая глаз от заточки, принялся стаскивать сапог, бормоча свое «саттана перкеле», стянул, швырнул Уху, взялся за второй. Ухо подобрал обувку и передал наверх. Приказал, подкрепляя свои слова жестами:

– Клифт тоже сымай.

На этот раз ему не пришлось дважды повторять – человек быстро стянул куртку и, сказавши отчетливо: «Меннэ пойс!» – бросил на пол. Ухо, гадко улыбаясь, попытался надеть ее, но мешала зажатая в кулаке заточка.

– Да она тебе на одно плечо налезет, – ухмыльнулся второй урка и, выхватив у него куртку, напялил на себя. – Во, глянь, как на меня шита! А тебе штаны в самую пору будут.

В этот момент в голове Спартака что-то щелкнуло. Черт побери, «саттана перкеле» – это ж по-фински как раз и есть «черт побери»! Ну точно! А ну-ка, напряги память, Спартак, как там по-ихнему…

– Терве[25], – тщательно выговаривая забытое слово, произнес он, наклонившись к гостю.

Тот резко вскинул голову.

– Микя он сукунименне? Олеттеко суомалайнен?[26] – с трудом подбирая слова, продолжил Спартак. Перед отправкой на «зимнюю войну» их заставляли учить кое-какие фразы из русско-финского разговорника – и надо же, пригодилось, смотри-ка…

Все недоуменно таращились на Спартака, Ухо так и застыл с разинутой пастью.

– Олен суомалайнен, – ответил дед. – Нимени он Хямме Муллоннен. Пухуттеко суомеа[27]?

Между тем Ухо, опомнившись, вновь вознамерился во что бы то ни стало завладеть еще какой-нибудь обновой.

– Так, а ну стоп, мародер! – чувствуя холодок в груди, рявкнул Спартак. – Отставить!

– Ты это кому? – малость опешил Ухо. – Ты это мне? Ты че вагранку крутишь, сука? Ты у меня щас будешь гарнир хавать, босявка, а верзать квасом будешь!

Перехватив заточку, он круговым движением замахнулся на Спартака. Спартак ушел от удара и в свою очередь впечатал кулак в бок зека. Уловил движение за спиной, попытался уклониться, но недостаточно быстро и, получив в ухо, свалился на колени сидящих на полке. Бил второй уголовник, про которого Спартак в суматохе забыл. «Ну вот и кранты, сейчас прирежут, как барана…» Однако, подняв взгляд, он увидел, что Ухо держат вцепившиеся в него Василий и Хямме, а второй уголовник лежит в проходе и над ним, потирая правый кулак, стоит угрюмый Федор. Похоже, поживем еще…

Блатные на полках подняли вой, но вниз спускаться не торопились.

Раздался спокойный голос Мойки, и остальные тотчас замолкли:

– Почто фордыбачишь, пилот? Что ты шорох навел? Этот, – кивок в сторону финна, – тебе кто: сват, брат, кореш? Ты его первый раз видишь. Чего за него мазу держишь, думаешь, ты тут центровой?

После чего Мойка выдал потрясающий монолог – ни одного слова Спартак не понял, однако смысл уловил предельно точно. А смысл был таков:

– Ты, может, думаешь, что конвой будет за тебя заступаться? Здесь, на этапе, возможно! Им в пути мертвые не нужны, это да. Ну, проедешь ты до конца этапа отдельно, может, в карцер тебя упрячут, от греха подальше, а потом-то что? В лагере другой закон – воровской, и по этому закону ты уже приговорен к высшей мере.


25

Привет (финск.).


26

Как вас зовут? Вы финн? (финск.).


27

Я финн, меня зовут Хямме Муллоннен. Вы говорите по фински? (финск.)

– Да? – поднял на Мойку взгляд Спартак. – А что, по закону без предъявления можно человека резать? Ты спросил у него, кто он, откуда? Сам-то кто таков, ты объявился перед людьми?

Мойка удивленно смотрел на Спартака.

– Это что ж за птица с нами в клетку залетела, а? – наконец поинтересовался он. – Давай-ка присядем в сторонке, – и кивнул своим шестеркам. Те быстро освободили уголок на втором, воровском ярусе. – Давай-давай, пообщаемся.

Спартак, оглянувшись на Федора и чуть пожав плечами, полез вслед за Мойкой. Устроившись, Мойка помолчал, глядя на Спартака, у которого возникло ощущение, что тот видит его насквозь, и сказал:

– Ну что ж, похоже, надобно тебе растолковать кое-что… Я на этом этапе смотрящий, ясно? И как смотрящий, людьми поставленный, большую власть тут имею. Люди меня многие знают, а вот ты кто, никому не известно. Так что мои решения, – тут Мойка улыбнулся, – ты можешь обжаловать, как на место прибудем. Там авторитетные люди есть – Крест, Туз, Марсель. Посмотрим, что они решат. Только я тебе заранее скажу: покойничек ты, хоть и дышишь пока… Вот такие у тебя першпективы, фраерок.

Опаньки! Марсель! Неужто старый знакомец? Да нет, не бывает таких совпадений. А вдруг?! Терять Спартаку, судя по всему, нечего, тут Мойка прав, не в поезде, так в лагере точно порежут…

– Марсель, говоришь, решать будет? – небрежно, вроде как даже лениво, проговорил Спартак. – Это какой же Марсель – питерский? Не с Васьки[28] случаем?

Мойка недоуменно поднял брови; заметно было, что вор не ожидал такого поворота в беседе.

– Которого во Львове на сходняке едва мусора не замели, но он слинял успешно? – продолжал Спартак, видя уже, что попал он, в точку попал, наш это Марсель, старая сволочь!

– Ну допустим, – нехотя проговорил Мойка, – а ты-то тут с какого боку шьешься?

– А ты поинтересуйся, с кем Марсель с того сходняка ноги уносил. А потом мы с тобой, ежели желание не пропадет, еще побалакаем, – закрепляя успех и внутренне ликуя, проговорил Спартак.

– Так ты Марселя кореш будешь? – в глазах Мойки мелькнул огонек недоверия.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил Спартак.

Пусть «уголки» пока в непонятках побудут, а там и Марсель, глядишь, сам объявится…

– Ладно, пошел я к себе, не хворайте тут! И финну вещи верните. За него я ответ держать буду, ежели что.

Спартак спрыгнул вниз и скромно сел на свое место.

Ухо, бросив на Спартака злобный взгляд, и второй уголовник полезли наверх. Сверху тут же послышалось бурное обсуждение, но разговор шел с таким большим количеством жаргонных выражений, что Спартак вообще ничего не понимал. Несколько раз прозвучало имя Марселя. А спустя некоторое время на пол шлепнулись сапоги и куртка.

Пока Спартак вел переговоры с Мойкой, Федор усадил финна на полку и кое-как перевязал ему голову нашедшейся в его мешке тряпицей.

Подобрав с пола куртку и сапоги, Спартак протянул их Хямме. Помялся и, запинаясь, выдал:

– Пидяа киинни, уюстяа вяа, кукан ей тяассяа еняа лоуккаа синуа[29].

– Вилпиттоомат киитоксени, – с чувством ответил ему Хямме, протягивая руку, – эн унохда ситяа![30]

Спартак ни хрена не понял, устало присел к стенке и прикрыл глаза. Подумал: «Да, чего у меня никак не отнять, так это умения влипать в различные истории. Теперь еще и Марселя приплел… Эх, ладно, доберемся до места – там видно будет, как из всего этого выпутываться».

Увлекательное путешествие по просторам Родины продолжалось. Спартак беседовал с Хямме, вспоминая все больше финских слов из разговорника и попутно заучивая новые. Более несочетаемых понятий, нежели «Хямме Муллоннен» и «тюрьма», представить себе было трудно. Городской или сельский житель, будь он человеком достаточно сильным, что называется – со стержнем внутри, при определенной сноровке сумеет выжить на зоне, вписаться в тамошнее общество и занять место не на самой низшей ступеньке лагерной иерархической лестницы. Разумеется, будет трудно, разумеется, будет больно. Но это возможно.

Только не для Хямме! Поскольку старый финн не был ни городским, ни крестьянином. Он был охотником-одиночкой. Последние лет тридцать, после смерти жены, обитал в собственноручно построенной избушке в лесу, жил охотой и рыбалкой, а в городе появлялся только для того, чтобы продать излишек рыбы и мяса и купить крупу, спички, кое-что из одежды, еще какие-то бытовые мелочи… За более чем четверть века Хямме отвык и от людей, и от отношений с людьми, вот в чем дело. «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества», – это все, конечно, правильно, но Хямме-то в обществе не жил! И уж тем более не сможет выжить там, где словосочетание «нельзя быть свободным» приобретало самый что ни на есть буквальный и зловещий смысл…


28

Имеется в виду Васильевский остров, район в Санкт Петербурге (Ленинграде).


29

Держи, друг, тебя тут больше никто не обидит (финск.).


30

Искренне вас благодарю. Я этого не забуду! (финск.)

Простейший пример. Однажды Хямме простодушно поинтересовался, где тут туалет. Спартак не удержался и перевел вопрос финна всем сокамерникам. Никто даже не хихикнул – напротив, мгновенно в «купе» повисла такая тишина, как будто Котляревский сообщил, что знает, как сбежать из вагона и никто беглецов искать не станет. Бедняга Хямме настороженного молчания не заметил. Горя неподдельным желанием помочь страждующему сокамернику, Ухо замолотил по решетке. На шум появился конвойный, и блатарь, изо всех сил сохраняя каменное лицо, попросил его отвести Хямме в туалет. Возвращение бедолаги было апофеозом бесплатного концерта! Такой растерянности пополам с ужасом на лице, таких широко распахнутых, по-детски удивленных глаз Спартаку у людей встречать еще не доводилось. Естественно, все лежали вповалку, в результате чего чуть не схлопотали прикладом от разъяренного конвоира.

Признаться, от хохота не удержался и Спартак… А с другой стороны – что тут такого? Ну, пошутили, ну, посмеялись. В конце концов, у зеков не так уж много поводов развлечься, верно? А будет еще меньше…

Несколько раз Спартак беседовал с Мойкой – его опять же «приглашали» на среднюю полку. Вообще, с того памятного дня у Спартака с блатными установились странные отношения. В разговорах Мойка потихоньку, как-то окольными путями старался выяснить, откуда все же Спартак знает Марселя. Не раз в вопросах Спартак улавливал двойное дно – благо был постоянно настороже. Он пытался отделываться общими фразами, а когда не удавалось, вспоминал блатных корешей Марселя по Питеру, короче, изо всех сил «гнал пургу», так что временами у него самого создавалось впечатление, будто Марсель ему чуть ли не родственник и вся его прошлая жизнь прошла по хазам и малинам среди отпетых уголовников отнюдь не мелкого калибра. Судя по всему, это ему удавалось неплохо – по крайней мере он почувствовал, как изменилось отношение к нему со стороны блатных. Мойка, однако, ни малейшего дружелюбия не выказывал, и несколько раз Спартак перехватывал его мимолетный, словно оценивающий взгляд. И хотя лицо смотрящего было профессионально бесстрастным, всякий раз у Спартака мурашки по спине пробегали.

Глава четвертая

Добро пожаловать в ад

На исходе пятого дня этап прибыл на очередной полустанок. Был май, но здесь еще лежал снег, из строений наблюдалась лишь одинокая будка смотрителя, возле которой безостановочно крутилась поземка, а вокруг был лес, лес, лес. Каковой, судя по всему, и придется валить Спартаку в течение пятнадцати лет…

Конвой завозился, началась беготня, отовсюду доносился яростный стук прикладов по решеткам камер.

– Ну что, бродяги, вот и конечная станция, дальше пешедралом, – озвучил общую мысль Мойка.

Конвой выстроился полукругом у вагонных ступенек, и едва Спартак скатился с них, как услышал дружный оглушающий вопль конвоя: «Садись!» Сия команда уже действовала на всех безотказно – даже бывалые фронтовики, как под разрывами снарядов, невольно пригибались, садились на корточки, вжимая голову в плечи. Ветер пробирал до костей.

«Хитро придумано», – сжал зубы Спартак. Если сидишь на корточках, то центр тяжести смещается, подняться трудно, а вскочить так и вовсе невозможно. Всех сажают тесно, вплотную, плечом к плечу, чтоб мешали друг другу даже пошевелиться. Так что ни о каком массовом броске на конвой и речи быть не могло.

Вдоль поезда горели, громко потрескивая, костры, и при их свете происходила выгрузка на снег, счет, построение, опять счет. Снег набился в легкую обувку и не таял.

Прозвучала команда: «Становись! разберись!.. шаг вправо… шаг влево… без предупреждения… Марш!» В ответ на команду собаки на цепях опять принялись драть глотки. И все двинулись по заснеженной дороге куда-то в сумерки, в сопровождении конвоиров – уже не этапных, одетых в шинели, а лагерных, в полушубках. Впереди ни огонька. Овчарок вели вплотную к арьергарду, дабы колонна не растягивалась, и песики то и дело, ласково так, толкали зеков последнего ряда лапами в спину.

Пронизывающий ветер, сволочь, не стихал ни на секунду, и очень быстро Спартак перестал чувствовать ступни. Двигался он на автомате, не глядя по сторонам, пряча нос в куцый воротник. Сколько они прошли по пустынной дороге, было совершенно непонятно – километров шесть, не меньше. Окрик «Остановиться! Построиться!» он услышал, однако смысл приказа дошел до него, только когда он ткнулся лбом в спину впередиидущего. И поднял голову. Дошли наконец. Лагерный забор – из толстенных бревен, метра три в высоту, с пущенной поверх колючей проволокой, возвышался над ними, как крепостная стена, окруженная, правда, не рвом, а песчаной контрольной полосой и вторым забором – колючкой, наверченной в несколько рядов. На крепостных башнях вышек горели прожектора, и площадка перед входом в шлюз была залита белым светом. Перед воротами их в очередной раз пересчитали. Спартак тряхнул головой и поспешно обратился к начальнику конвоя, рассудив, что только тот может, пока не поздно, разобраться в ситуации с беднягой Хямме. Точнее, попытался обратиться, но получил прикладом ППШ промеж лопаток от ближайшего конвоира и заткнулся на полуслове. А оказавшийся рядом Мойка одними губами сказал:

– В строю гавкать разрешено только овчаркам. Не знал? – и опять бросил на него колючий взгляд…

Наконец и этот пересчет закончился, колонна прошла в промежуток между внешними и внутренними воротами… И тут неожиданно – Спартак аж вздрогнул – врубилась музыка. Из невидимых, но мощных репродукторов жахнуло со всей дури:

Утомленное солнце нежно с морем прощалось,

В этот час ты призналась, что нет любви…

Спартаку показалось, что он сходит с ума, настолько жутко было слышать этот романс в этих обстоятельствах, он судорожно огляделся – и увидел ошарашенные, испуганные лица. Кто-то в толпе не то заплакал, не то завыл[31]

– Вот мы и дома, – громко сказал Ухо.

Затем была баня – причем раздевалку, как в глупом детском анекдоте, от самой бани отделяло метров двадцать, которые приходилось преодолевать бегом, в костюме Адама.

Затем была стрижка – практически наголо. Затем выдача воняющей хлоркой одежды, матрасов, подушек и прочего нехитрого лагерного скарба. Зачитывание правил внутреннего распорядка…

К концу всех мытарств Спартак так устал, что готов был лечь прямо на мерзлую землю и закрыть глаза. И пусть его расстреливают на хрен. Хоть за неповиновение, хоть за попытку к бегству.

Единственное, на что он нашел силы, это, приостановившись неподалеку от дежурного оперативника в административном здании и ни к кому конкретно не обращаясь, глядя в пространство, быстро сообщить:

– Этапный конвой посадил в наш вагон случайного человека. Поймал на каком-то полустанке и…

– Разговоры! – опер угрожающе сделал шаг вперед.

– Виноваты они, а отвечать вам, – еще быстрее, пока не прервали, сказал Спартак. – Когда выяснится, что здесь находится человек, которого без постановления суда и…

Тут-то оперативник его и прервал – коротким тычком в зубы…

Барак, похожий не то на сарай, не то на амбар, сырой и холодный. Крошечные окна под самым потолком, похожие на амбразуры. Ряды шконок. Параша неподалеку от выхода – простой жестяной бак, накрытый крышкой.

В полубессознательном состоянии Спартак раскинул матрас на первой попавшейся свободной «кровати», рухнул на него прямо в одежде и отключился.

Так и начался новый виток в жизни Спартака Котляревского.

Следующий день начался с утренней поверки, однако после завтрака вновь прибывших на работы не погнали – было объявлено, что руководство пошло навстречу пожеланиям, на работы завтра, пока определимся, кто на что годен, так что устраивайтесь, выберите старост, актив, дежурных и прочая, прочая, прочая…

Все, кто ехал в вагоне, оказались в одном бараке, причем воры немедля отделились и отгородились. Вообще, состав лагеря, как очень скоро выяснилось, был весьма пестрым: среди политических были и чечены, и прибалты, и бандеровцы, и поляки; среди блатных встречались и «махновцы», и польские воры, в общем – вся радуга…

* * *

…– Ну и, короче, выяснилось, что ошибочка вышла. Так что этого финна сегодня отправят обратно, – закончил сержант Степанов, переминаясь с ноги на ногу. – Завтра с утра в поселок машина пойдет, подвезет его… а оттуда до станции сам уж как-нибудь, это, дошлепает. Не боярин поди.

И он потупился виновато, примолк, хотя, ежели откровенно, его вины в происшедшем не было ни грамма.

Молчал и Кум, сиречь начальник оперчасти лагеря, – он в этот момент был занят архиважным делом: аккуратно наливал в металлическую кружку кипяток из мятого чайника, немного, на треть примерно. Сержант исподлобья наблюдал за этим процессом.

Каждое утро Кум начинал с этого, с позволения сказать, ритуала – с кипящего чайника и кружки… Нет-нет, ничего необычного и уж тем более подозрительного. Любой из подчиненных Кума, сиречь из сотрудников оперчасти (или, как говорит контингент, абверовских кумовьев), утречком заглянув к своему начальнику и застав его за этим занятием, ничуть увиденному не удивится. Ну разве что решит: «А чего ж в кабинете-то? Проспал Кум, что ли?..»

И будет категорически не прав. Потому что вот уже долгое время в кабинете начальника оперативной части каждое – каждое! – утро начиналось именно с этого.

С ритуала. А иногда – вот как, например, сейчас – ритуал совмещался с работой.

– Ну-ну, продолжай, – бесстрастно подбодрил он сержанта. Отошел от зеркала и достал из ящика стола нож. – Что замолк, а? Я слушаю предельно внимательно.

– Так, собственно, это вроде как и все… – буркнул Степанов.


31

Трудно сказать, почему не играли, например, сталинские марши. Но сие исторический факт.

Кум хмыкнул, вернулся к зеркалу и принялся неторопливо строгать в кружку ломтики хозяйственного мыла. Потом вытер нож, положил обратно в стол, взял кисточку с полки под зеркалом и взбил мыльный раствор в пену. Сказал лениво:

– Все-то оно все… А вот скажи-ка мне, товарищ сержант, как так получилось, что совершенно случайного человека хватают за жабры на каком-то занюханном полустанке, пихают в поезд – заметь, кстати: в спецпоезд – и ни с того ни с сего привозят в лагерь, за порядок в котором отвечаю и я в том числе? Без суда? Без сопроводительных документов?!

Еще чуть-чуть – и голос его сорвался бы на крик.

– Так я ж и говорю: ошибка вышла… – хмуро буркнул сержант.

Кум шумно выдохнул воздух, постоял несколько секунд с закрытыми глазами, потом невозмутимо обмакнул помазок в пену, встряхнул и стал намыливать щеки, глядя в зеркало.

Нет, ребята, что ни говори, а альтернативный путь – только водка. Много водки. Ну, или спирт на крайняк. Но все равно – много спирта… Однако ж, видите ли, спиваться, подобно Хозяину Климову, у Кума душа напрочь не лежала.

– Миленькая ошибочка, – сказал он, не прекращая ритуала бритья. – То есть кто-то из наших будущих постояльцев по дороге ушел в рывок, конвой его профукал и, чтобы не нарушать отчетность, замел ни в чем не повинного финского жителя. Выдал его за беглого, да?

– Выдать-то выдал… – помялся Степанов. – Вот только в рывок никто не уходил. Этот чухон лишним оказался…

Кум бросил помазок в кружку, раскрыл бритву, пару раз провел по ремню, направляя, и приступил к основной части ритуала – собственно к бритью. Спросил:

– Это в каком это смысле – лишним?

– Ну, то есть, там такая ерунда получилась… – путаясь в словах, принялся объяснять сержант, отчего-то глядя на портрет Дзержинского над начальничьим столом. – В общем, в Ленинграде к паровозу прицепили вагон. Лейтенант, который из конвоиров, ведомость переписал, ну, то есть добавил к прежнему списку новые фамилии… Вот, а в том вагоне зек один к нам ехал, тоже чухон, между прочим, а фамилия у него, извиняюсь, Хей-кинн-хейм-ме, – заковыристое слово Степанов произнес медленно и по слогам, однако ж без запинки. – И фамилия эта в строчку, вишь ты, не влезла! И лейтенант перенес ее на следующую строчку. И машинально на той, второй, строчке номер поставил… Вот и получилось, что полфамилии – это один человек, а пол – другой.

– Ага.

Неведомо откуда и неведомо почему в памяти вдруг всплыли звание и фамилия: «поручик Киже», – но кто таков сей поручик и с какого перепуга он вдруг вспомнился, начальник оперчасти не знал.

– И что же, – сказал он и надул щеку для пущей чистоты бритья, – этот, Хренайнен который, доехал до нас?

– Да в лучшем виде!

– А тот… второй финн?

– Дык сегодня обратно отправим… со всеми положенными извинениями…

– А отчетность?

– Товарищ начальник, дык все же сошлось: сколько фамилий – столько людей…

– Но в ведомости-то на одного больше числится!

Товарищ начальник отвернулся от зеркала и пристально посмотрел на Степанова.

– Смир-рна, – сказал он.

Сержант мигом вытянулся во фрунт.

– Голубь мы мой, – сказал Кум проникновенно, – ты сам-то понимаешь, что несешь? В ведомости после фамилии любого заключенного ставятся его имя, отчество, дата рождения, статья, срок… И что было написано рядом с фамилией несуществующего финна? Что-то же должно быть написано! Кто-то же должен был вписать в ведомость его данные?!

– Не могу знать, – вздохнул Степанов.

– Ну ладно, – не слушая, продолжал начальник, – кто-то то ли по дурости, то ли по пьяни ошибся. Но там, насколько я знаю, там было двое: капитан и лейтенант. Не считая прочей шушеры при погонах. И никто из них даже не заметил, даже, черт возьми, не заподозрил, что происходит какая-то хрень?!

Сержант молчал, глядя в пол.

– Конечно, не заподозрил! Зачем? Ведомость не сходится – подумаешь! Куда как проще схватить первого попавшегося человечка и вместо мифического зека отправить в лагерь!

– Товарищ начальник, но ведь выяснилось все, ведомость исправим, подчистим… – позволил себе реплику Степанов. Кажется, он искренне не понимал, почему бесится его командир.

«Меня окружают идиоты», – вспомнилась Куму неведомо чья цитата. Хотя, по большому счету, сержант ни в чем не был виноват.

Кум стер пену с бритвы, провел рукой по щеке и результатом остался доволен. Потом еще раз поправил лезвие на ремне и приступил к бритью другой щеки.

Ну да, альтернатива – только водка.

…Паршивее всего ему было по утрам. Начальник оперчасти просыпался и долго лежал на спине с закрытыми глазами, всякий раз по новой привыкая к теперешней реальности, до тошноты постылой, прислушиваясь к лаю собак в питомнике и воплям похмельных сержантов, проводящих перекличку… Утром руки дрожали, как с перепоя, из зеркала таращилась мятая, тупая рожа вертухая. Не хотелось ничего. Хотелось сдохнуть к чертям собачьим… Малодушие, наверное, но – ежели честно, вот ежели положа руку на сердце – у многих ли достанет сил примириться с тем, что весьма успешная карьера чекиста в одночасье вдруг рушится, что самый дорогой на свете человек собственноручно им убит, а сам он, вместо повышения, вместо ответственного участка работы отправляется в глухомань, в какую-то занюханную Карелию – на должность начальника абвера богом забытой зоны? И впереди – ни перспектив, ни будущего, ни возможности что-либо изменить в дальнейшей судьбе… Жизнь, считай, закончилась, так толком и не начавшись.

Ежели честно, то мало у кого хватит сил не спиваться, как, например, начальник лагеря Климов, Хозяин, не свихнуться или… или не застрелиться. (Признаться, мысль о пуле в висок посещала Кума примерно раз в два дня.)

Однако начальник оперчасти не мог, не хотел и не собирался позволять себе опуститься, а тем более демонстрировать собственный депрессняк подчиненным. Вот оттого он и начинал рабочий день с ритуала бритья – неторопливого, тщательнейшего и вдумчивого. Черт подери, как ни банально и как ни высокопарно это звучит, но скрупулезное соблюдение неких бытовых правил, начиная с чистки зубов и заканчивая мытьем посуды, аккуратность во всем – только это позволяло ему держаться на плаву и сохранять человеческий облик. Робинзон ведь выжил? Хотя, говорят, его реальный прототип разучился говорить, держать ложку с вилкой, да и вообще в животное превратился… но мы не на необитаемом острове, нам, товарищи, в зверушек превращаться никак не можно, мы людьми были, людьми и помрем…

– Ладно, – задумчиво пробормотал он, приступая к подбородку. – А и в самом-то деле, все выяснилось, отчетность не нарушена, бедный финн свободен… Вольно, сержант, вольно. Молись богу, которого нет, что у нас не возникло проблем. Ты в бога веришь?

– Никак нет! – возмутился Степанов, однако на миг Куму показалось, что возмущение его было малость неискренним.

– И это правильно, бога нет. А есть материя. Вот и слава материи, что легко отделались.

– Слава… Только не материи, а тому летчику, который насчет финна дежурному доложил, а тот не поленился и проверил. Кабы не они, так чухон у нас бы и закуковал всерьез и надолго…

– Что еще за летчик?

Самое деликатное – это участок под нижней челюстью. Кожа там дрябленькая – а что вы хотите, чай уже не мальчик, – и щетину приходилось удалять с особенной тщательностью. Кума бесили плохо выбритые места.

– Ну, не в смысле – залетный, а в смысле настоящий летчик. Пилот. В том же вагоне ехал, – ответил сержант. – Статья 58-1-б, пятнашка. Автоматчик[32], в общем. По фамилии Котляревский.

Чирк.

Проклятье.

Кум мысленно ругнулся, отложил бритву и промакнул порез на скуле полотенцем. Надо будет потом газетку наклеить. Спросил равнодушно, не поворачиваясь к сержанту – чтобы тот не увидел выражения его лица:

– Поляк, что ли?

– Да вроде нет. По-русски, во всяком случае, говорит.

– 58-1-б, значит…

– Так точно.

– А чего так мало дали?

– Не могу знать, – пожал плечами Степанов.

– Ты вот что, сержант… – помолчав, решил Кум и вытер лицо. Порез немного кровоточил, но в целом ритуал был завершен успешно. – Ты дело этого летчика мне принеси-ка. Посмотрим, что за поборник справедливости такой выискался… Уловил? Все, закрыли тему. Еще что?

И пошли обыкновенные доклады, собранные операми за сутки: что слышно в среде контингента, какие там царят умонастроения, кто из авторитетных граждан прибыл с последним этапом и чем это грозит расстановке сил в лагере. Рутина, в общем, но рутина необходимая: должен же начальник оперчасти знать, что делается в подведомственной ему, так сказать, среде обитания?

Пока все было относительно мирно, мелкие стычки и разногласия не в счет…

– …но, поговаривают, скоро все изменится, – нерешительно сообщил сержант. – Поговаривают, что одна война закончилась, и теперь жди другой…

Кум слушал вполуха, заключенный Котляревский не шел из головы.


32

Здесь – дезертир.

Котляревский. Он ненавидел эту фамилию. Старался навсегда стереть ее из памяти – потому что именно она разрушила всю его жизнь, поломала судьбу и загнала в этот медвежий угол. И вроде бы уже забыл, уже успокоился – и на тебе. Спартак собственной персоной.

Т-тварь…

* * *

…Сквозь сон Спартак почувствовал, как его тормошат за плечо, и тут же чья-то сухая и шершавая, как наждачка, ладонь закрыла ему рот. Он дернулся спросонья, машинально ловя руку в болевой захват – рука оказалась крепкой, как полено, – и тут же услышал шепот возле самого уха:

– Тихо. Не шуми. Это я-а.

Спартак рыпнулся еще разок, но хватку ослабил. Ладонь исчезла, он приподнялся на локтях, всмотрелся в полумрак.

Время белых ночей только начиналось, однако в барак сквозь оконца пока еще сочилась серая муть, и он разглядел нависший над шконкой кряжистый силуэт. Грубые черты лица, ясные голубые глаза…

Фу ты, дьявол… Хямми!

Видя, что Спартак проснулся и, более того, в драку лезть не собирается, пожилой финн грузно сел на краешек шконки.

– Я хочу скасать тебе спасипо, – негромко произнес он.

Ну и провались ты… Спартак помотал головой – голова была как туго накачанный футбольный мяч – и не столько спросил, сколько констатировал факт:

– Так ты, хрен чухонский, оказывается, по-русски балакаешь.

Хямми едва заметно усмехнулся в усы.

– Ну, умею немношко…

На это Спартак зевнул во всю пасть и, буркнув: «Не за что», – отвернулся. Финн, однако ж, уходить не думал.

– Ты странный человек, Спартак, – сказал он. – Непонятный. Как и все русские. Почему ты заступился за меня?

Ага, момент истины. Нашел время, рыбоед фигов.

– Потому что я честный, справедливый и добрый, – негромко ответил Спартак, не поворачиваясь. – И вообще очень-очень хороший. Как и все русские. А теперь можно я посплю малость?

– Ты сражался против моей Родины, а теперь ты меня спасаешь… – чуть ли не нараспев сказал Хямми, не слушая. – В тридцать девятом вы говорили, что хотите помочь моей родине, а сами начали войну против нас, вдруг, без предупреждения… Помнишь песню про Суоми-красавицу, с которой вы входили в наш дом?

Спартак отчего-то сразу понял, о чем именно толкует финн.

  • Мы приходим помочь вам расправиться,
  • Расплатиться с лихвой за позор.
  • Принимай нас, Суоми-красавица,
  • В ожерелье прозрачных озер.
  • Много лжи в эти годы наверчено,
  • Чтоб запутать финляндский народ.
  • Открывай же теперь нам доверчиво
  • Половинки широких ворот…[33]

– И сейчас, победив и помогая, – продолжал Хямми, – вы отнимаете мои земли, сажаете в лагеря моих земляков… – Он замолчал, а потом проговорил с тоской: – Я не воевал, я не состоял в «Шюцкоре»[34], я жил, никому не мешая, – но именно я оказался в русском лагере. Почему так? Почему бедной Суоми все время не везет с соседями? Старики рассказывали, что даже шведы, воюя с Россией, всегда сражались до последнего финна… Почему так всегда, а, Спартак?

Сна, мать вашу разэдак, уже не было ни в одном глазу. Да что за дела, и здесь нема покоя! Нет, ну это ж надо – финн, болтливо сетующий на судьбу, это ж кому рассказать – не поверят. Ну я щас тебя, чухня задрипанная… Спартак повернулся на спину и, глядя в засиженный клопами потолок, проникновенно, но с едва сдерживаемой яростью – хотя Хямми-то тут при чем? – произнес:

– Бедные вы бедные, ах как все вас, сиротинушек, обижают… В восемнадцатом году, например, – ой как обидели, да? Помнишь такое дело?.. А Густав ваш – прямо-таки овечка невинная…

– Маршала только не трогай, – глухо сказал Хямми. – Он настоящий солдат. Вы первые ударили – он ответил…

– Ага, конечно, – едко отозвался Спартак. – Чего его трогать! Маннергейм-то своих коммунистов поди не резал и с Гитлером совсем не ручкался… А знаешь, сколько людей, вот как ты, которые «не воевали, а просто жили, никому не мешая», – знаешь, сколько их перемерло от голода в Ленинграде, пока твой настоящий
солдат

Он вдруг замолчал – своих в Ленинграде вспомнил – и резко отвернулся.

Хямми не уходил, тоже молчал. Молчал долго. Так долго, что Спартак начал было кемарить. Потом наконец пробормотал отрывисто:

– Мир сошел с ума, Спартак. Людей на планете совсем мало, а свободного места сколько угодно… но люди почему-то любят жить кучно. Толкаясь в тесноте. Строя высокие дома и сидя на головах друг друга. Хотя пустой земли вокруг полно. Но нам отчего-то нравится жить всем вместе. А вокруг столько свободного места! Оттого-то и все беды, все войны оттого. Места нам мало… А что, разве на земле мало места? Разве мало места в Суоми? Посмотри, сколько у нас места! Лес, озера, рыба… зверя много. А в других местах что, хуже?.. Зачем драться за города? Построй дом где угодно и живи…


33

Эта песня, написанная в самом начале Финской кампании, после войны не исполнялась вовсе и даже не была включена ни в один песенник.


34

Финское добровольное ополчение – организация, от регулярных частей финской армии отличавшаяся жестокостью и антикоммунизмом. Иностранные волонтеры (главным образом, норвежцы и шведы) зачислились именно в нее.

«Да чего ж тебе надо от меня, Руссо ты наш деревенский, – с тоской подумал Спартак, – Жан-Жак домотканый…»

И спросил сквозь сон:

– Ты где по-русски научился калякать-то?

– Мир сошел с ума, – не слушая совершенно, тянул свою волынку Хямми. – Знаешь, простые финны, крестьяне, сейчас часто переходят границу – новую границу – и убивают простых русских, крестьян, которые селятся на наших местах[35]… – Он порывисто встал, выдохнул шумно. – Я в наши леса уйду. К себе. Где нет городов, людей и войны…

– Ну и счастливо, – сказал Спартак.

– А по-русски я с детства говорю, – наконец-таки соизволил объяснить финн. – Мой отец возил рыбу в Петербург, и жена у него была русская, я тоже хотел продавать рыбу в России. Но у вас случилась революция… Прощай, Спартак. Спасибо.

– Ага, – сказал Спартак.

* * *

…Давешние заморозки со снегом и метелью были, как оказалось, последней фордыбачной попыткой издыхающей зимы вернуть себе авторитет. Черта с два, ничего у нее не выгорело. Ниже плюс пяти температура уже не опускалась даже ночью, а днем так и вообще припекало по-летнему. Кучеряво! Перебедовали зиму, братва!

Было еще темно, но со стороны леса уже доносилось сонное щебетание. Ага, проснулись, твари крылатые. Скоро всех окрестных птах распугают хриплые вопли проводящих утреннюю перекличку и злобное тявканье из собачника. А там и лес переполнится треском и шумом валящихся деревьев…

Марсель дотянул папироску практически до конца, бросил полусантиметровый окурок на землю и придавил каблуком. Ну и где ты, мил-человек? Пора бы…

В тот же момент – мысли он, что ли, читает, сволочь абверская? – со стороны административного корпуса послышались приглушенные шаги. Знакомая, чуть шаркающая походка. Марсель скользнул назад, вжался в стену кочегарки, хотя его и так совершенно не было видно в сумерках, бесшумно выудил из скулы[36] складень, раскрыл. Шаги приблизились, на фоне медленно светлеющего неба проявился силуэт человека… Бесшумный шаг вперед, левая рука на лоб Кума, правая, которая со складнем, – к кадыку. И чуть нажать лезвием, чтобы прочувствовал, чтобы проникся.

– Ну что, Куманек? – в самое ухо прошипел Марсель. Кум замер. – Вот и смертушка твоя пришла, сечешь? Даже пикнуть не успеешь… – и он убрал нож от горла начальника оперчасти. – Что ж ты, голубь красноперый, без шестерок-то своих ходишь, ведь не ровен час напорешься…

– Дурак ты, – сказал Кум, осторожно трогая свой кадык. – А если б я тебя пристрелил?

– Ага, щас, – усмехнулся Марсель, пряча перо обратно в карман. – Пока ты свой шпалер доставать будешь, я тебя чикой исполосовать успел бы как зебру… И, гадом буду, однажды так и случится.

– Ой, не зарекайся, – Кум достал мятую пачку, выщелкнул папироску… и вдруг замер, глядя на нее.

– А вот увидишь, – продолжал заводиться Марсель. – Когда окончательно меня достанешь… Ты че, совсем больной, да? Я ж тебе еще тогда говорил: встречаться нам по внутренним делам можно, типа на дипломатическом уровне, потому как и ты власть, и я власть. А ежели блатные пронюхают, что мы с тобой свиданькаемся, как закадычные корешки, да еще тайно – это ж вышке подобно. Зубами ведь на куски порвут, даже разбираться никто не станет…

– Слушай, – не отрывая взгляда от бумажной трубочки с пересушенным табаком, вдруг перебил Кум, да таким тоном, что Марсель немедленно заткнулся, насторожился. – А помнишь, в тридцатом мы с тобой залезли на чердак и первый раз в жизни курили папиросы, которые ты у отца спер?.. Как они назывались…

– «Пушка», – помолчав, глухо ответил Марсель. – И что?..

– Ага, точно, «Пушка»… И Ахметка нас застукал, выпорол обоих…

– Не-а, – с непонятной интонацией возразил Марсель. – Дворник только тебя выпорол, а мне сказал, что, раз у меня отец свой есть, то пусть отец меня жизни и учит…

– Верно. Ты один?..

– Нет, – зло сплюнул Марсель. – У меня здесь четыре кнокаря[37] и восемь гезелей[38] по углам шухерятся… Алё, Комсомолец, ты чего? Чего стряслось-то?

Кум непроизвольно вздрогнул. Уже давно никто не называл его этим прозвищем – даже Марсель. Он и сам стал потихоньку забывать Комсомольца, как отмершую часть той, прежней жизни, которую уже не вернуть. Которую он разрушил собственными руками.

* * *

Тот, кого прежде друзья звали Комсомольцем, присел на холодный фундамент кочегарки, достал папиросы, раздумывая, как бы сообщить новость вору. Марсель, тоже поразмыслив малость о чем-то своем, опустился на корточки метрах в пяти от него.


35

И в самом деле, до конца сороковых годов финны тайно переходили границу под Выборгом и резали тех русских, которые пытались строиться на старых финских фундаментах. До сих пор можно увидеть на Карельском перешейке пустующие шикарные фундаменты, а рядом построенные русские избы.


36

Скула – внутренний карман.


37

Кнокарь – человек, стоящий на страже, пока совершается преступление.


38

Гезель – ученик вора.

– С последним этапом сюда приехал Спартак, – выдал наконец начальник оперчасти.

– Ну, знаю, – преспокойно сказал Марсель. Кум едва не подскочил на месте. – Поселился уже, завтра на работы выходит. И что?

– Ты с ним виделся?!

– Зачем видеться? Успею. Но должен же я знать, кто живет в моем кичмане. (Кум открыл было рот возразить насчет моего кичмана, но передумал.) Да и, кроме того, шорох об этом Спартаке далече пошел – как он какого-то чухона из зоны вытащил и на все четыре стороны отпустил.

– Этого чухона я сам отпустил только сегодня утром!

– Дык и я про то же…

Комсомолец внимательно посмотрел на вора, но в полумраке совершенно не понять было, серьезно говорит Марсель или валяет дурака. Он закурил, выпустил в сырой воздух струйку дыма. Спросил негромко, отрывисто:

– Что со Спартаком делать-то будем? Я его личное дело смотрел. Волосы дыбом встают. Если хотя бы половина из того, что за ним тянется, – правда, то его, засранца эдакого, расстрелять мало… Но там, в деле, есть такая пометка хитрая… Короче, мне оттуда, – он указал пальцем вверх, – недвусмысленно намекают, чтобы я не использовал Спартака на прямых работах[39].

– Уже, – растянул губы в улыбке Марсель. – Уже не используешь. Я его, видишь ли, на прожарку определил.

Кум не нашелся, что сказать. Покачал головой, пожал плечами и бессильно развел руки в стороны. Спросил почти ласково:

– Слушай, сосед, а ты не слишком много на себя берешь?

– Ведь кореш все ж таки наш бывший, – недоуменно напомнил Марсель. Нет, точно дурачком прикидывается. – А то как-то не по-людски получается… Ты что, против?

– Я не против, но… просто…

– Дык и я про то же. Ты хочешь ему помочь, я хочу, сверху хотят. Все чики-брики! Ты вообще зачем звал?

Комсомолец вздохнул, затянулся папиросой.

– Не нравится мне эта пометка насчет щадящего режима.

Возникла пауза. На востоке небо наливалось серым цветом.

– Думаешь, Спартак перекрасился? – тихонько ахнул Марсель. – К твоим дружкам ментярским перекинулся, и его сюда с какой-нибудь проверочкой заслали? Типа ревизором?

– Ничего я не думаю, – отмахнулся Комсомолец. – Просто не нравится, и все.

– Я пробью по своим каналам, – очень серьезно сказал Марсель. – Я узнаю.

Глава пятая

Новые и старые знакомцы

…Что-то должно было случиться – Спартак ощущал это шестым чувством, печенью, селезенкой, всем своим нутром, как волк ощущает приближение линии флажков и охотников. Он уже не в первый раз замечал в себе это чувство приближающихся перемен в своей жизни, видимо, выработавшееся у него в последнее время. Что произойдет, в лучшую сторону повернет кривая его жизни или, наоборот – засунет еще глубже в чан с дерьмом, Спартак не знал, да и не хотел знать, если честно. Он просто понимал, что в ближайшие дни должно произойти нечто, вот и все. Это чувство скорых перемен появилось и день ото дня крепло в нем с того самого момента, как он вошел ворота зоны. Прошло всего десять суток с сего знаменательного момента, а Спартак уже чувствовал, как поднимается в нем пока еще не полностью сформировавшаяся, но неумолимо набирающая силу волна ненависти к окружающей страшной действительности и власти, эту действительность создавшей и пестующей. Он уже успел вкусить, нет, не от всех, как он догадывался, «прелестей» лагерной жизни, но все же достаточно, чтобы понемногу понять, что здесь к чему. В лагере блатные считались администрацией социально близкими, «случайно оступившимися» гражданами, а политики и фронтовики – врагами, людьми второго сорта, и отношение к двум этим категориям со стороны администрации было в корне различным. Помимо этого Спартак видел, как относятся ко всем, не имеющим «уголовной» статьи, блатные, как в основном именно они делают себе наколки со Сталиным, да еще и шутят: «Нас стрелять нельзя – на груди Сталин, а развернут спиной – на спине Ленин. По жопе бить тоже нельзя – там Маркс с Энгельсом»[40].

Обо всем этом думал Спартак, стоя перед входом в барак и смоля первую после недавнего обеда самокрутку. Было тепло, он стоял в расстегнутой телогрейке, держа шапку в руке, с удовольствием ощущая на лице прикосновения тут же тающих снежинок. За спиной стукнула дверь, хрустнул под ногами вышедшего снег, и хриплый, прокуренный голос произнес:

– Ты, что ли, Спартаком обзываешься?

Затянувшись, Спартак не спеша обернулся, посмотрел на говорившего, медленно выпустил дым через ноздри. Это был Штопор, мелкий вор из свиты памятного по этапу Мойки, как уже здесь, в лагере, узнал Спартак. Штопора Спартак видел в компании Уха, но в коллектив Мойки он влился уже здесь, в лагере, и исполнял обязанности, как определил для себя Спартак, денщика при Мойке. Помимо Штопора к кодле Мойки в лагере прибилось еще человек десять, рангом (Спартак ухмыльнулся) повыше. Удивительно, но после этапа Котляревский ни с кем из окружения Мойки, да и с ним самим не пересекался, вор как бы специально держал дистанцию, ничем не проявляя свой интерес к Спартаку, – интерес, который явственно ощущался там, на этапе…


39

То есть на самых тяжелых.


40

Популярное заблуждение, сохранившееся кое где до нынешнего времени (только теперь вместо Сталина колют себе, случается, распятие или лик Христа на левой стороне груди). Но, увы, во все времена расстрельные приговоры в исполнение приводились пулей в затылок.

– Ну чего молчишь, как рыба об рельс, – с нетерпением повторил Штопор. – Ты Спартак?

– Это смотря кто спрашивает, – философски ответил Спартак, отвернувшись и вновь подставляя лицо падающим снежинкам.

– Пойдем, базар к тебе есть…

– Это у тебя ко мне базар? – изумился Спартак. – А позволь спросить, дорогой друг, какие такие аксиомы лежат в основе утверждения, будто мне необходимо с тобой базарить?

И с интересом пронаблюдал за выражением лица Штопора, медленно меняющимся с самодовольного на изумленное. Тот явно не знал, как вести себя с этим мужиком – вроде и не блатной, а держится уверенно… Да и Мойка как-то туманно о нем отзывается…

Спартак молча смотрел на растерявшегося Штопора и буквально-таки слышал, как со скрипом ворочаются мозги в головенке вора, решая, как ему, то бишь, хозяину мозгов, вести с этим насквозь непонятным типом. Видимо, Штопор что-то для себя определил и, подойдя к Спартаку почти вплотную, зашептал:

– Слышь, ты не выступай, Мойка с тобой побазарить хочет, пошли, он ждать не любит, а ты тут тянешь вола за бейца.

Спартак напрягся. Ага, не зря он чувствовал: что-то должно произойти. Десять дней Мойка будто бы и не замечал строптивого мужика, а тут вдруг мужик этот ему, видите ли, понадобился. Вот счастье-то.

А пойти все ж таки надо.

Неторопливо докурив самокрутку и аккуратно затушив ее в бочке с песком, что стояла у входа в барак, Спартак вздохнул:

– Ну что, пошли к твоему начальству.

– Вот и ладушки, – Штопор облегченно улыбнулся, обнажив гнилые зубы. – Просю за мной!

Было видно, что он донельзя доволен: непростая для него ситуация благополучно разрешилась – клиент согласился идти, а дальше пусть пахан решает. Его, Штопора, дело маленькое.

Спартак вслед за шестеркой вошел в тамбур, сбил самодельным веником снег с валенок и, толкнув дверь, оказался в бараке. Он примерно представлял, где произойдет «базар»: сразу по приезде Мойка со своими корешами занял угол в дальнем от дверей конце барака; постепенно туда переместилась и вся примкнувшая к нему на зоне братия, кого ненавязчиво попросив, а кого и пинками переселив на другие нары. Ну точно: именно туда и направился Штопор. Спартак, сжав зубы, шел следом.

Мойка в окружении прихвостней сидел на нижних нарах и лениво играл с ними в буру. Но при появлении Штопора и Спартака бросил карты и сделал едва уловимый жест левой рукой. Карты как по волшебству улетучились – Спартак в который раз не успел заметить, кто и куда их убрал. Следом улетучились и прихвостни, оставив приглашенного и пригласившего наедине.

– Ну, здравствуй, попутчик, – произнес вор без тени улыбки и указал Спартаку на освободившиеся нары по соседству. – Присаживайся, поговорить с тобой хочу, знаешь ли.

Спартак, чуть помедлив, сел и сказал нейтрально:

– Тебе тоже здравствуй, Мойка… И о чем разговор пойдет?

Мойка загадочно усмехнулся:

– Помнишь имечко-то мое, значит? И разговоры наши вагонные помнишь небось? Я вот помню. Приглядывался я к тебе в зоне, что уж тут говорить. И вот такая петрушка получается: сдается мне, что в поезде ты мне фуфло разное про себя втирал… Что скажешь?

– Это с чего же ты так решил?

И Спартак спокойно посмотрел вору в глаза. Ну вот. Началось.

Мойка поморщился, будто именно этого вопроса и ждал. Сказал неторопливо:

– А решил я вот с чего. Ты мне что в «крокодиле»[41] рассказывал, помнишь? Я, братец, все помню, и выходят тут у нас с тобой одни сплошные непонятки. Там ты мне грузил, что с Марселем знаком, кореш, мол, это твой лепший, и дела вы с ним о-го-го какие проворачивали, чуть ли не наш ты по масти… А в натуре что?

– А что в натуре? – спросил Спартак, оттягивая время и чувствуя, как нарастает напряжение в разговоре; как Мойка, начавший разговор вполне миролюбиво, постепенно заводится. – Ну, помню. Что тебе в моем рассказе странным вдруг сейчас показалось?

– Да все! – вскинул голову тот. – Мысль у меня такая, что вся твоя история – сплошное фуфло. Никакого Марселя ты вовсе не знаешь, а есть ты наседка кумовская, именем его прикрывающаяся! Чего к Куму рвался по приезде сюда, а? Ты с чухонцем тем якшался, а где тот теперь, не расскажешь ли? Почему тебя вертухаи послушались?!

Было видно, что Мойка едва сдерживается, чтоб не перейти на крик. Но он совладал с собой, помолчал, потом сообщил внешне невозмутимо:

– А ежели не так все это, то рассказывай подробно, на какие дела с Марселем ходил, да пургу, как в поезде, не гони, конкретно рассказывай, с подробностями – кто с вами был, когда. И про самого Марселя подробно обскажи, я его знаю хорошо, так что очки не втирай мне, душевно я тебя прошу!


41

«Крокодил» – поезд.

– А ты что, муровец, чтоб я тебе все рассказывал? – столь же невозмутимо спросил Спартак, лихорадочно прикидывая варианты ретирады с наименьшими потерями. Ясно было, что его прямо сейчас могут порвать, как резиновую грелку, – и никто не спросит, куда подевался герой по фамилии Котляревский. Вариантов не было, кроме как не показывать страха перед вором. – Может, мне тебе явку с повинной еще написать?!

– Ах ты ж сука, – ласково сказал Мойка, мягко, как кошка, соскальзывая с нар. – Я ж тебя загрызу, ты у меня юшкой умоешься, фраер…

Спартак успел вскочить… Но больше ничего сделать не успел.

Равно как ничего не успел сделать и Мойка.

Ружейным выстрелом грохнула дверь барака, в проходе между нар образовался сержант-вертухай, осмотрелся, подозрительно заценил обстановку, углядел Спартака и кивнул ему:

– Осужденный Котляревский, на выход. К начальнику оперативной части зоны, живо!

Спартак, провожаемый ненавидящими взглядами севшего на нары Мойки и его кодлы, двинулся к дверям. Сержант, пропустив его в дверь и еще раз окинув взглядом барак и притихших зеков, вышел следом.

Уф…

Вовремя вертухайчик объявился, ох вовремя.

Идя по лужам тающего снега к зданию, где размещалась оперчасть, Спартак гадал, за каким дьяволом он мог понадобиться Куму. Хотя чего тут гадать – наверняка опять примутся жилы на кулак наматывать: как в плен попал, почему всю войну в заграницах шатался… А потом: а не желаете ли, гражданин Котляревский, несколько улучшить собственное существование? Папиросы там, кормежка усиленная… а всего-то и надо – расскажите, кто из ваших собарачников что говорит, что думает, чем запрещенным занимается. Вы же понимаете, гражданин Котляревский, что в случае отказа сотрудничать с оперативным отделом ваше положение может значительно ухудшиться. Припомним вам и беременную белополячку, и лондонские приключения известно за чей гешефт. Согласен? Нет? Ну так получай.

Но все же, черт возьми, все же как этот вызов Кума оказался ко времени! Еще секунда, и…

А с другой стороны – вызов сей есть еще один крапленый туз в колоду Мойки. Ага, Спартачок, теперича Кум тебя самолично в гости зовет? Это какие такие дела у тебя с ним могут быть? Я же говорил! Ну так получай…

Вот же черт, придется еще и с Мойкой что-то придумывать…

Из огня да в полымя…

* * *

Подошли к зданию администрации, в котором на втором этаже, как знал по разговорам Спартак, находился кабинет начальника оперчасти лагеря, Кума. Стоявший на крыльце часовой открыл им дверь, и Спартак оказался тут вторично. Сейчас сержант повел его на второй этаж, и вскоре Спартак встал перед обитой дерматином дверью, сержант постучал и, услышав в ответ что-то похожее на «войдите», открыл дверь. Спартак услышал, как он докладывает: «Заключенный Котляревский по вашему приказанию доставлен!» – затем сержант вышел и кивнул Спартаку: заходи, мол.

Спартак зашел и, не дойдя до стола три шага, привычно уже отрапортовал:

– Осужденный Котляревский Спартак Романович, статья 58-1-б, осужден на пятнадцать лет, по вашему прика…

И посмотрел на сидящего за столом человека.

Человек что-то быстро писал в толстенном талмуде, напоминающем гросс