Ликвидатор

Виталий Гладкий

Ликвидатор

Киллер

Пламя взрыва раздробило в пыль голубой лед бескрайнего неба и вышвырнуло меня в бездну. Воздушные вихри беспощадно стегали мое тело, навстречу с ужасающей быстротой летела земля, ощетинившаяся горными пиками со снежными шапками.

Безумие пожирало мозг, и я кричал от смертного ужаса, не умолкая ни на миг. Казалось, что от моих воплей должны сотрясаться небеса, но в ушах моих стоял лишь вой ветра.

…Несомненно, я был мертв.

Я лежал, укутанный белым холодным саваном, и удивительное спокойствие вливалось в истерзанную душу, все еще упрямо цепляющуюся за бесчувственное тело.

Голова была совершенно пуста, широко открытые глаза постепенно покрывались медленно мутнеющей ледяной коркой.

Нет, я и впрямь был мертв…

…Видения. Видения и чьи-то голоса.

Их рождал давящий туман; он коварно заползал в опустошенную голову, принимая фантастические очертания.

Призраки роились, как мухи, и в их огромных фасеточных глазах светились неумолимая свирепость и кровожадность.

Так продолжалось довольно долго, пока наконец из неясных теней не сформировалось огромное чудище с длинным, отвратительным на вид чешуйчатым хоботком, который тут же вонзился в то, что еще недавно было моим телом.

И родилась всепоглощающая боль.

И это было последнее, что я запомнил, прежде чем опять провалиться во мрак…

…Мелодия. Тягучая, бесконечная, слепленная из двух-трех нот, она раздражающе упрямо пыталась разомкнуть мои веки, казалось сделанные из камня.

Не знаю почему, но я сопротивлялся этому назойливому вторжению в мое благостное состояние полной отрешенности, как только мог.

Перед моим внутренним взором стелилась сотканная из голубого неземного сияния дорога; она звала, манила, и я рвался ступить на нее с неистовством сумасшедшего.

Но мелодия словно захлестнула меня и со всевозрастающей силой тащила назад – туда, где меня ждали иссушающий зной и тупая, ноющая боль.

Раздражение вперемешку с ненавистью к неведомому музыканту наконец настолько переполнили чашу терпения, что я заскрипел зубами от ярости и с трудом разлепил веки, чтобы наконец увидеть источник моих терзаний и послать его куда подальше.

Однако вместо слов смог только застонать, а глаза увидели лишь бездонную голубизну неба.

И вдруг пришла жажда.

Она впилась тысячами крохотных иголок в глотку, язык, потрескавшиеся губы, заползла жалящим червем в кровь, забурлившую в жилах; постепенно загустевая, кровь превращалась в горячую патоку, обжигающую сердце.

– Пить… Дайте мне пить… Воды… умоляю…

Мой голос напоминал шипение проколотой велосипедной шины и тем не менее был услышан.

Небо над головой исчезло, и вместо него появилась страшная маска, разрисованная в красные, белые и черные цвета.

Прорези для глаз горели дьявольским огнем – впрочем, это могло показаться мне с испугу, – а в ощерившейся клыкастой пасти торчала тонкая белая кость какого-то животного с несколькими круглыми отверстиями.

Видимо, это и была изрядно поднадоевшая мне флейта.

Кошмар наяву длился не долго: маска исчезла, чьи-то мягкие заботливые руки приподняли мою голову, и в рот полилась вожделенная жидкость… но, черт меня дери, это была не вода!

Что-то горячее и невероятно гнусное на вкус и запах хлынуло в горло, добралось до желудка, вызвав мгновенный рвотный спазм, тут же утопленный в новых порциях отвратительного коктейля.

Я задыхался, пытался закрыть рот, выплюнуть мерзкое питье, но те же самые заботливые руки вдруг приобрели силу стального капкана, и мои открытые челюсти стали непослушными, превратившись в воронку, куда все лилась и лилась испепеляющая нутро смесь.

Неожиданно мне все стало безразличным, я перестал сопротивляться, закрыл глаза… и провалился в глубокий сон.

Бум-м-м… бум-м-м… бум-м-м…

Терпеть не могу, когда мне мешают спать!

От негодования я зло выругался и открыл глаза, чтобы высказать нарушителю спокойствия все, что о нем думаю.

Но взгляд мой уперся в чернильную темень.

А барабан гремел, не переставая, лишь убыстряя темп. Казалось, что сама тьма рождала басовитые, раздражающе размеренные звуки.

Они обрушивались на меня со всех сторон, заставляя сильнее биться сердце и вызывая невольный страх.

Где я!?

Что со мной!?

Живой я или мертвый!?

А если умер, то почему в теле угнездилась боль, но не умиротворенная отрешенность плывущей в эфире души?

Не в силах совладать со своими страхами и сомнениями, я закричал, хотя, если честно, звук, который исторгла моя иссушенная жаждой глотка, больше напоминал стон дистрофика.

И появился свет!

Он хлынул, как тропический ливень, от него не было спасения – даже когда я закрыл глаза; он прорывался сквозь веки алым пламенем, и до сих пор сонная кровь вдруг вспыхнула, соприкоснувшись с испепеляющим жаром, и бурлящим потоком покатилась по жилам. И я неожиданно начал сознавать, что скорее жив, нежели мертв.

Живой!

Это была интересная и важная новость, но в заторможенном сознании она нашла весьма слабый отклик.

Я лишь снова открыл глаза, чтобы как следует осмотреться и решить, что делать дальше.

Я лежал на шкуре диковинного животного в окружении толпы пестро одетых желтокожих людей; едва наши взгляды встретились, они разразились восторженными криками.

Интересно, с какой стати? Может, это у них какой-то ритуал? У них? А кто я?

Я опустил глаза на свое неподвижное тело и удивился – оно оказалось белым!

Из одежды на мне были только плавки, потому я мог рассмотреть свое тело во всех подробностях и, нужно отметить, был слегка разочарован – моя бледная до синевы кожа не шла ни в какое сравнение с упругой оливковой кожей толпящихся вокруг меня юношей и девушек.

Раздраженный своей наготой, я схватил лежащий рядом кусок легкой ткани и укрылся. А затем попытался сесть.

Не скажу, что эта попытка принесла мне удовольствие.

Тело было чужим и немощным, а руки будто и вовсе пришили недавно, притом на живую нитку: едва я, опершись на локоть, начал приподниматься, как дремлющая боль кровожадно впилась в мышцы, заставив меня охнуть.

Прикусив до крови губу, чтобы сдержать рвущийся наружу крик, я все-таки с большим трудом принял сидячее положение. И посмотрел прямо в глаза присевшему передо мной на корточки древнему старцу с жиденькой седой бороденкой.

На нем была странная одежда, представляющей собой протертую до дыр ткань шафранового цвета, обмотанную вокруг туловища.

Глядя на меня, он удовлетворенно цокал языком, улыбался и кивал. – Кто ты? – спросил я.

Слова застревали в горле, и мне пришлось выталкивать их распухшим языком.

Старик что-то ответил, но я не понял.

На каком языке он говорит? – Воды. Дайте мне воды. Я хочу пить. Понимаешь – пить…

Я взял в руку воображаемую кружку и сделал вид, что опрокидываю ее в рот.

Старик заулыбался еще шире, частота кивков увеличилась; закончив это представление, он что-то гортанно выкрикнул на своем тарабарском языке, и в круг вошла прелестная малышка с кувшином.

Она ткнула кувшин мне в руки и поспешила спрятаться за спины взрослых.

Такой вкусной воды я не пил никогда.

Я глотал ее, захлебываясь и обливая грудь, и мне казалось, что ледяная влага через желудок просачивается в кровь, мышцы, во все поры тела, и я, будто завядший под палящим солнцем росток, выпрямляюсь, крепчаю, наливаюсь силой и энергией.

– Спасибо, – благодарно кивнул я старику и отставил пустой кувшин в сторону. – Кто вы?

Похоже, моя вежливость пришлась по вкусу окружавшим меня людям, и они одобрительно загудели. Шафрановый старец, конечно, не понял вопрос, лишь улыбнулся в ответ, но, когда я попытался встать на ноги, он вдруг что-то сердито залопотал и жестом показал – ложись и не двигайся, отдыхай.

Впрочем, и без подсказки я сообразил, что поднять меня можно разве только краном: ноги были непослушные, словно чужие, а тело стало как чугунная чушка, внутри которой угнездилась незатихающая боль.

Мне подложили кучу замызганных подушек и в таком полусидячем положении подали чашку с горячей похлебкой.

И только тогда я понял, насколько проголодался, – урча, словно подзаборный пес, я жадно глотал подозрительное на вид варево, где изредка попадались крохотные кусочки чего-то похожего на сильно вываренное мясо.

От одной чашки я не насытился, но в ответ на мою немую просьбу о добавке старик решительно покрутил головой – нельзя. Я не стал настаивать, сознавая его правоту, – похоже, я долго голодал, если судить по выпирающим ребрам, и излишек еды будет просто вреден.

Окружавшие меня любопытствующие вскоре разошлись по своим делам, и возле моего ложа остался только старик, девчушка, которая подала мне кувшин, – наверное его внучка – и плосколицый, добродушный на вид толстяк ростом с ноготок.

Изредка поглядывая в мою сторону, он старательно полировал тряпкой объемистое деревянное тулово барабана, похожего на бочку (только обтянутую сверху кожей) и водруженного на козлы.

Видимо, этот старинный музыкальный инструмент выполнял какие-то ритуальные функции. Его потемневшую от времени основу сплошь покрывала тонко выполненная резьба – сценки из неведомой мне жизни, большей частью изображения сплетенных человеческих тел, которые, похоже, сцепились в обычной драке, и фигурки фантастических зверей и птиц.

После еды я впал в состояние полудремы с открытыми глазами, и картинки окружающей природы и быта деревни медленно проплывали передо мной, будто лебеди на зорьке по еще сонному пруду.

Почему деревни?

А каким словом можно назвать около двух десятков невзрачных хижин, слепленных черт знает из чего (в том числе и из веток), крытых то ли соломой, то ли тростником и скученных на пятачке размером в половину футбольного поля? Стойбищем?

Впрочем, этот вопрос меня не мучил. В голове не было ни одной мысли, а глаза больше напоминали бесстрастный объектив телекамеры, нежели живой человеческий орган. Я просто смотрел…

Вокруг деревни высился лес.

Видимо, селение находилось высоко в горах, потому что обычно стройные сосны здесь были низкорослы, прихотливо скрючены, с перекрученными ветвями, будто они, переболев падучей, так и застыли, окостенев в самых невероятных формах.

Лес, насколько мне было видно, взбирался по довольно пологому склону к голой мрачной вершине горы; за ней в лучах полуденного солнца блистал немыслимо белоснежной спиной высокий хребет. Его дальний конец исчезал в искрящейся дымке, невольно наводя на мысль, что на самом деле это лестница, ведущая в небесные чертоги.

После смотрин с барабанным боем, затеянных по пока еще неизвестной мне причине шафрановым старцем – похоже, что он был здесь старейшиной, – деревня практически опустела.

Только куры копошились на помойке, время от времени нарушая мертвую тишину кудахтаньем, да несколько детишек мал мала меньше что-то весьма прилежно мастерили у одной из хижин под присмотром древней старухи с клюкой, дремавшей на самом солнцепеке.

Вскоре толстяк барабанщик ушел, сгибаясь под тяжестью музыкального инструмента; за ним, немного погодив, последовал и старец, что-то приказав девчушке.

Она тут же уселась у моего изголовья со свежесрезанной веткой и начала отгонять назойливых мух и прочую мелкую летающую и ползающую живность.

Я лежал под вековой сосной, находившейся на краю крохотной деревенской площади, и забравшееся в зенит солнце безуспешно пыталось пробить ее густую крону, ублажавшую мое разгоряченное тело приятной прохладой.

Я лежал… и постепенно лоскут голубого неба в поле зрения закрыла колеблющаяся мгла и, окутав меня пуховым одеялом, увлекла в тихо шуршащее забытье…

Волкодав

Вот и не верь народной мудрости – не зарекайся от сумы и тюрьмы!

Ладно бы посадили меня за дело (к такому повороту в моей, с позволения сказать, «профессии» я, как пионер, всегда готов), так ведь нет, совсем наоборот – на тюремные нары я припрыгал, словно глупый воробей, по своей доброй воле, если так можно классифицировать приказ начальства.

Дурак, трижды дурак! Ведь мог отказаться, мог!

Мало мне Афгана, где я оттрубил в спецназе, или вонючих притонов дальнего зарубежья, где меня носила нелегкая под крылом ГРУ[1], так я еще вляпался и в нашу родную исправительную систему, где заграничное дерьмо теперь показалось медом.

Черт бы побрал все высшие соображения вкупе с моим идиотским патриотизмом и служебным долгом!

А ведь совсем недавно, всего два месяца назад, жизнь казалась удивительно прекрасной, благоухающей шампанским и розами, за которые я отвалил такую сумму, что можно было накормить всех нищих города.

Я валялся на поистине царской кровати в люксе самой престижной гостиницы, потный и расслабленный, а рядом сидела клевая птичка с фигуркой греческой богини и острыми грудками восьмиклассницы, поправляя растрепанные за бурную ночь перышки.

Я подцепил эту кралю в каком-то кабаке, предварительно начистив хлебальники ее ухажерам, сопливым переросткам, корчившим из себя крутых.

Разогнав их по углам, я неспешно ретировался, за компанию прихватив и эту экстравагантную цыпу, вовремя заметив ее восхищенный взгляд и еще кое-что, скрытое под модным уродливым балахоном.

Может, я и не ударился бы в блуд тем вечером, не случись нечаянной драчки. Но какой мужчина устоит перед возможностью покрасоваться перед слабым полом после столь эффектного «выступления»?

Тем более, человек моей профессии, говоря высоким слогом – «боец невидимого фронта», а проще – диверсант-ликвидатор на отдыхе, просто обязанный «на холоде»[2] быть невидимкой, чью выучку и мастерство имеет возможность лицезреть и оценить (и то не всегда) только сам «объект» в основном в промежутках между предпоследним и последним своим вздохом в этой жизни.

А я как раз и находился в заслуженном отпуске, воротясь из-за бугра с очередного задания, как всегда исполненного в лучшем виде.

Короче, я наслаждался ничегонеделанием и дураковалянием – не называть же работой акробатические номера с фигуристой дурочкой, пусть даже и в ночное время, когда нормальные люди дрыхнут? – и ни сном, ни духом не ведал, что мой горячо любимый шеф уже раскинул свой дьявольский пасьянс, и наугад ткнул пальцем прямо в джокера-шута.

И, понятное дело, быть этим Иванушкой-дурачком из всего нашего спецподразделения выпало майору Максиму Леваде по прозвищу Волкодав. То бишь, мне.

Пейджер засигналил как раз в тот момент, когда меня наконец сморил сон. Подскочив как ужаленный и выдав несколько этажей пролетарского сленга, я с мученическим видом набрал въевшийся в мозги номер и спросил, когда подняли трубку:

– Иван Тарасыча можно?

– Вы ошиблись.

– Ну как же, Иван Тарасыч… он сам мне этот номер дал.

– Ошибка, гражданин…

Прозвучали гудки отбоя, но я вновь набрал этот же номер.

Ответь дежурный спецподразделения по нашей явочной квартире: «Ошибка, товарищ…», я бы уже тер подошвы туфель по соседней улице, унося ноги подобру-поздорову. Потому как эти слова обозначали большие неприятности, предполагавшие немедленную смену дислокации и документов – а настоящая моя фамилия значилась только в досье, находившемся в спецхране ГРУ под грифом «Совершенно секретно».

Но поскольку кодовое слово на дисплее пейджера обозначало сигнал общего сбора по форме «А» – то есть аллюр три креста, или мухой на реактивной тяге, – а ответ на пароль был положительным, я с удивительной для непосвященных настойчивостью опять проблеял:

– Иван Тарасыча… э-э-э… можно?

– Он прогуливает пса.

Надо же, объявился, сучий потрох! Если бы мне ответили, что он в отъезде или в больнице (второе вообще голубая мечта для «борзых»!), я немедленно заказал бы ящик шампанского с доставкой в номер.

«Отъезд» обозначал перенос сбора на другое время, хотя все сотрудники спецподразделения, кого это касалось, должны были находиться в полной боевой готовности. Не то, чтобы совсем лафа, но терпимо.

А вот кодовое слово «больница» в переводе на общедоступный язык гласило: «Лечь на дно и не высовываться до особого распоряжения». Короче – незапланированный отпуск по меньшей мере дней на десять.

Ешь, пей, отсыпайся, что в нашей «профессии» ценилось по самой высокой шкале, – у ликвидаторов «на холоде» сон большей частью смахивал на отдых хорошо вышколенного сторожевого пса, готового в любой момент обнажить клыки.

– А когда вернется?

– Не раньше чем в девять.

– Какая жалость, мне пора в аэропорт. Передайте ему привет от Максима.

– Обязательно…

«В девять» на самом деле значило, что мой шеф, полковник Кончак, будет ждать меня в заранее обусловленном месте спустя четыре часа – к названной дежурным цифре нужно было добавить число «три»; а сейчас мои «котлы» показывали восемь утра. И за это время я должен обмотать полгорода, чтобы не притащить за собой хвост…

Кончак выглядел отвратительно. Он еще больше похудел и почернел, будто его вялили по меньшей мере неделю на самом солнцепеке.

С момента нашей последней встречи – десять дней назад – он успел пробить еще одну дырку на поясном ремне, и теперь напоминал Кощея Бессмертного, ненароком сожравшего контейнер с таблетками для похудения «Гербалайф».

Но его тяжелый змеиный взгляд по-прежнему давил, буровил и проникал в мозги раскаленным сверлом.

– Отдохнул? – спросил он, забавляясь высоким стаканом с крепким коктейлем, в котором постукивали льдинки.

– Честно?

– И не иначе.

– Нет.

– Хорошо… – рассеянно бросил Кончак в ответ, занятый своими мыслями.

Понятно. Появилось что-то срочное, и ему глубоко плевать на мои личные обстоятельства. В его понятии у «борзого», невзирая ни на что, должно быть всегда железное здоровье, соколиный глаз и готовность в любое время дня и ночи выполнить самое сложное и опасное задание.

– А что здесь хорошего? – нагло поинтересовался я и жестом показал официантке, что нужно повторить – на дне стакана остался только подтаявший лед.

– Ты о чем?

– Все о том же.

– А-а… – протянул полковник, тряхнув головой – видимо прогоняя навязчивые видения, – и натянуто улыбнулся. – Извини, задумался. Обстоятельства сложились так, что требуется немедленное вмешательство нашей конторы. Так что отдохнешь по полной программе позже.

(Если бы я в тот момент знал – насколько позже!)

– Почему я?

– Потому что приказы не обсуждаются, – жестко отрезал Кончак.

– Виноват. – Я выпрямил спину и начал преданно есть глазами угрюмое лицо шефа.

– Иди к черту. Кончай ваньку валять. – Кончак с силой потер щетину на подбородке и устало продолжил: – Ситуация хреновая, дальше некуда. В обстоятельства дела посвящен очень узкий круг лиц, и мне поручили использовать только сверхнадежного и всесторонне проверенного сотрудника. Под мою личную ответственность.

Наверное, в этот миг я должен был завизжать от радости – как же, такое доверие и такая высокая оценка моих профессиональных качеств! – но почему-то в душе вдруг появился неприятный холодок, а железа, ответственная за производство адреналина, казалось, заработала во всю мощь.

Узкий круг… Хуже не придумаешь.

Мне уже случалось выполнять задания с такой формулировкой, и, похоже, только благодаря моей счастливой звезде я не остался вечным молчальником «на холоде», а затем не сыграл в ящик в родных пенатах – тайны «узкого круга» потому и остаются тайнами, что их сохраняют могильные холмики; лучше и надежней сейфа пока никто не выдумал.

– Еще заказать? – спросил я Кончака, указывая на его опустевший стакан, чтобы хоть как-то заполнить гнетущую паузу, воцарившуюся после слов шефа.

– Не возражаю…

Мы сидели за крохотным столиком в летнем кафе под полотняным навесом, защищавшим от взбесившегося солнца. Год выдался засушливым, дожди уже третий месяц обходили город стороной, и запах плавившегося асфальта доносился даже сюда, на берег изрядно обмелевшей реки, казалось уснувшей в летаргическом сне, настолько недвижимой и гладкой была зеленовато-коричневая поверхность воды.

Кроме нас в кафе находилась официантка, заторможенная девица с крутыми бедрами и печальными коровьими глазами, и взъерошенный бармен в насквозь пропотевшей белой рубашке с черной бабочкой, с маниакальным упрямством терзавший калькулятор.

Воздух был горячий, тяжелый и какой-то липкий, и лишь изредка от реки тянуло робкой прохладой, вносящей приятное разнообразие в наши с Кончаком посиделки.

– И в чем заключается проблема? – наконец не выдержал я несколько затянувшегося перерыва в разговоре.

– В нашей родной безалаберности, – зло отчеканил Кончак и продолжил уже совсем тихо, повинуясь больше привычке, нежели надобности, – подслушать нас было практически невозможно из-за целого комплекса контрмероприятий, предшествовавших нашей встрече в этом убогом кафе на окраине запущенного городского парка: – Ты знаешь, что в последнее время для работы по твоей специальности мы стали использовать и ликвидаторов с несколько… кгм… сомнительным прошлым…

– Деньги не пахнут, – философски заметил я, приканчивая очередную порцию коктейля. – По-моему, не имеет значения, кто платит. Для них это главное. А если учесть еще и нашу крышу, то «борзым» вместе с вашим покорным слугой Волкодавом остается только слюнки глотать – уж эти «посторонние» получают капусту по полной программе. Нам о таких бабках можно только мечтать.

– Ты упустил из виду оборотную сторону медали при работе с посторонними… – с садистской ухмылочкой подковырнул меня полковник.

– Путь их недолог, ибо он во мраке, – перефразировал я библейское изречение. – Так ведь «оборотная сторона медали» – само собой разумеющийся этап и в жизни ликвидаторов-профи на госслужбе. Только не говорите мне сейчас высоких слов о долге перед Отечеством, воинской дисциплине и прочая! Я давно уже не пользуюсь детскими слюнявчиками. Не знаю, как другие, а я не страдаю повышенной кровожадностью или огромной любовью к приключениям в стиле Джеймса Бонда. И уж если размениваю свою жизнь на презренный металл, то, представьте себе, хочу, чтобы цена была повыше. Это, если хотите, проявление эгоцентризма в самой извращенной форме, учитывая особенности моей профессии.

– В нашем спецподразделении только философов и не хватало, – раздраженно огрызнулся Кончак. – У меня сейчас нет времени для продолжения столь занимательного диспута, а потому давай опустим сей академический бред и займемся делом. Хотя бы из-за того, что твоя новая легенда еще сыра до омерзения и над ней нужно пахать и пахать.

– Я весь внимание. – Я больше не рискнул испытывать терпение шефа и принял соответствующий моменту глубокомысленный и серьезный вид.

– Около пяти лет назад отдел вербовки спецконтингента для работы по нашему профилю нашел весьма перспективного парня. Фамилия – Толоконник, оперативный псевдоним – Малыш. Вот копия заключения аналитиков: не пьет, не курит, в хорошей спортивной форме (бывший борец), психологически устойчив, честолюбив, стопроцентное зрение, отличный стрелок – во время прохождения службы неоднократно занимал в спортивных состязаниях призовые места. Он даже учился в Высшей школе МВД, пока оттуда его не попросили из-за повышенной любвеобильности…

– Бобик…

– Что? – не понял Кончак, отрывая от бумаг сухие воспаленные глаза.

– Я говорю – бобик. Так наши ребята называют выскочек. Я бы этого хмырька и на пушечный выстрел не подпустил к нашей работе.

– Ты у нас известный умник, – съязвил полковник. – Маг и толкователь вещих снов. Между прочим, отдел вербовки не зря харч переводит, смею тебе доложить. В чем ты убеждался неоднократно.

– Кто спорит, – не стал я обострять обстановку. – Но только осел может порекомендовать в наше подразделение человека с наполеоновскими замашками. Честолюбец в качестве ликвидатора – это прямой путь в могилу. Хорошо если только для него самого, а не с «прицепом». Такие люди не признают авторитетов и плюют на субординацию. Что из этого выходит, вы знаете лучше меня.

– М-да… в некотором роде ты прав, – неохотно согласился Кончак и снова уткнулся в бумаги. – Его пытались завербовать добровольно, но что-то там не склеилось…

– И парня подставили, – опять не удержался я подлить масла в огонь. – Спецы хреновы, пора бы уже изменить тактику. Чтобы потом не кусать себе локти.

Кончак посмотрел на меня своим змеиным взглядом, словно пытаясь загипнотизировать, похоже, начал было звереть, но передумал, только скрипнул зубами и втихомолку выматерился.

– Все, умолкаю, – поднял я руки, чтобы изобразить кающегося грешника.

– Ему дали восемь лет лишения свободы в колонии усиленного режима…

(Ни хрена себе! Интересно за что? Ну и ушлый народец собрался в отделе вербовки…)

– …Но туда он не попал, – закончил фразу полковник.

– Это как же? – поинтересовался я – исторический экскурс шефа меня заинтриговал.

– В перерыве между судебными заседаниями, когда до него дошло, что ему светит, он наконец дал согласие на сотрудничество. Чтобы не задействовать дополнительные силы и средства, что всегда, как тебе известно, чревато осложнениями из-за… м-м… трений между спецслужбами, ему организовали побег прямо из зала суда.

– Лихо! – восхитился я. – И все это дельце спроворил отдел вербовки?

– Естественно.

– Беру свои слова обратно. Оказывается, они еще не разучились работать по высшей категории.

– То-то… Ну а затем его пропустили через спецучебку и внедрили в мафиозные образования.

– Умыли руки, – констатировал я не без сарказма.

– Можно сказать и так, – жестко отрубил полковник. – Чересчур плотная опека с нашей стороны не осталась бы без внимания как милиции и службы безопасности, так и криминальных структур: у первых осведомителей, работающих на теневиков, пруд пруди, а у вторых немало подвизается отставных спецов из бывшего КГБ и прочая. Им платят большие деньги, и конечно же не за былые заслуги.

– Значит, этот бобик надежд не оправдал?

– Наоборот. По нашей наводке он отправил на тот свет около десятка воров в законе… и еще некоторых, но про то лучше ни тебе, ни мне не знать.

– И после этих «подвигов» Толоконник все еще жив? – Не скрою, я был поражен.

– Не то слово… Мать его!.. – от всей души выругался Кончак. – Ко всему прочему он еще и двух милиционеров грохнул, а затем, так сказать для полноты картины, дал себя схватить и очутился в СИЗО режимного корпуса одной сверхнадежной тюрьмы. А ведь я предупреждал кое-кого, что игра чересчур затянулась. Но у этих раздолбаев мякина в башке.

– Он что, запел?

– А как ты думаешь?

– Что тут думать? Все эти микронаполеончики на поверку всегда жидковаты.

– Верно. Вывалил с три короба – почти все, что знал. Правда, в тот момент он был тяжело ранен… – И ему позволили вертеть мельницу[3]?

Я был искренне удивлен – уж кому-кому, а мне ли не знать, с какой оперативностью и четкостью работает в подобных случаях отдел планирования спецопераций, в составе которого есть глубоко законспирированная группа «чистильщиков».

– Поздно спохватились. А потом, как говорится, поезд ушел – наши конкуренты из службы безопасности вцепились в него мертвой хваткой.

– Обычное дело… Компру на нашу контору ковыряли?

– Пытались. К счастью, он так до конца и не раскрылся, о нас умолчал. Но в ФСБ тоже не ослы сидят, сразу учуяли, откуда ветер дует. Поэтому мы решили оставить его в живых, чтобы не завязнуть еще больше и не дать повод службе безопасности копать глубже.

– Так этот Толоконник до сих пор в СИЗО?

– Нет. Пришлось пожертвовать нашим агентом, внедренным в службу охраны тюрьмы, чтобы его оттуда вытащить. Они бежали вдвоем. Иного выхода не было. К сожалению. Побег выглядит гораздо естественнее, нежели устранение.

– И наверное, на этого вашего Малыша кое-кто еще имел виды… – Я ехидно ухмыльнулся.

– Да… – после небольшой паузы неохотно подтвердил мое предположение Кончак. – Идиоты…

– Еще какие, – согласился я с ним. – Он теперь засвечен со всех сторон, и его ценность для нас равна нулю с минусом.

– Все обстоит хуже, чем ты думаешь. – Злобная гримаса на миг перекосила строгие правильные черты лица Кончака. – Толоконник ушел за границу и оттуда начал диктовать нам свои условия. То, что для нашей работы он уже не пригоден, ему известно. Да он, похоже, и не претендует на вакантную должность ликвидатора. Но вся беда в том, что ему не заплатили за последнюю ликвидацию, а там сумма весьма приличная. Вот он и требует свое.

– И имеет на это полное право.

– Имеет. Но наши толстозадые с большими погонами считают иначе.

– Решили сэкономить на отработанном материале?

– Увы. Забыли, что скупой платит дважды.

– Я так понимаю, у Малыша есть возможность сильно надавить…

– К сожалению. У него в руках документы неимоверной взрывной силы. И терять ему уже нечего – за ним, кроме нас, охотятся и криминальные структуры, и спецслужбы других стран.

– И ему дали спокойно слинять за бугор?!

– Тогда о документах никто не знал.

– Как они к нему попали? И что это за документы?

– Во-первых, собственноручно написанный отчет о всех его похождениях в качестве ликвидатора, а вовторых, видеоматериалы, где фигурируют наши агенты-связники во время постановки заданий… и коекто еще…

– Да-а, башка у парня варит…

– Еще как. Никто не ожидал от него такой прыти. Когда он передал нам копии этих документов, койкого едва кондрашка не хватил.

– Достать его пробовали?

– Подняли на ноги всю заграничную агентуру. Вычислили местонахождение, послали спецгруппу, но опоздали.

– Ушел?

– Еще как ушел. На тот свет.

– Так тогда и дело с концом.

– Если бы… Он сымитировал свою смерть, подставив другого человека.

– А как с опознанием?

– На уровне. У всех остальных, кроме нас, сомнений в его кончине не было. К сожалению, все это случилось в Греции, а там наша резидентура представлена слабо. Потому на первых порах мы и свернули поиски, тоже поверили в официальное заключение.

– А документы искали?

– Ищи иголку в стоге сена… Решили, что он не такой дурак, чтобы держать их при себе. А в тайнике они могут пролежать сотню лет. Что и требовалось доказать.

– Я так понимаю, он дал о себе знать…

– Да. И потребовал такую сумму, что наше начальство до сих пор в трансе.

– Колобок… – Я поневоле восхитился этим парнем.

– Не понял…

– Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Что здесь непонятного? Он обрубил все хвосты. И проделал это блистательно. Ну а нашей конторе, ясное дело, не стоит кричать на всех углах о том, что он жив-здоров, – по вполне известным мотивам.

– Ты прав.

– Где он теперь?

– Знай мы это, ты еще успел бы надавать по мордам целой роте и перетрахать пол-города, прежде чем уйти на новое задание, – с мрачной язвительностью ответил Кончак.

Черт бы побрал мою профессию! Даже на отдыхе нет покоя от всевидящего и недремлющего ока службы внутренней безопасности!

Интересно, не умудрились ли они заснять на видео мои вчерашние ночные услады? Думаю, что там есть на что посмотреть…

Этот вопрос так и вертелся на кончике языка, и при других обстоятельствах я бы не преминул задать его Кончаку, но сегодня не рискнул – кому охота связываться с тигром-людоедом, да еще когда он не в настроении и голоден?

– Но если толпа наших спецов не смогла его вычислить, то как я могу провернуть это дело в одиночку? – изобразив смущение, тихо спросил я.

– Есть только один человек, которому известно, где он скрывается…

– И я должен найти к нему подход. – Я не удержался от тяжелого вздоха; Волкодав, похоже, ты скоро превратишься в затычку для каждой дырки…

– Именно.

– Что для этого нужно?

– Попасть в колонию усиленного режима.

– Чего?!

– Не ори, – строго осадил меня полковник. – Ты не на митинге.

– Значит, я должен сесть в тюрягу… Моб твою ять! Виктор Егорович, за что?! Прошу вас, куда угодно, только не на нары! – Надо, – отрезал он, но глаза все-таки отвел.

Жалеет? Как же, от него дождешься…

– Ну, если надо… – жалобно проблеял я и с жадностью допил остатки фирменного пойла – когда еще придется?

А что было делать? Служба…

Я всегда знал, что моя жизнь – сплошное дерьмо; но не до такой же степени!

Ага, уже подъем… Барачные шестерки уважительно тормошат бугра.

Коцы[4] на копыта[5], бушлат на плечи – и вперед, в светлое будущее.

Эх, Волкодав…

Киллер

Старик пытался учить меня языку, на котором разговаривала деревня.

– Во[6], – тыкал он в свою тощую грудь костлявым пальцем.

– Тебя зовут Во? – показал я на него.

Старик что-то сокрушенно залопотал в ответ – наверное, поражался моей бестолковости – и позвал внучку.

– Во… – робко сказала она, приложив пятерню к груди.

– Я? – наконец дошло до меня. – Во! – указал я на себя.

Старик радостно закивал. – Так бы сразу и сказал…

Облегченно вздохнув, я попытался улыбнуться; но вместо улыбки получилась жалкая гримаса – я все еще был прикован к постели и лишь изредка, когда никого не было поблизости, превозмогая слабость и боль, вставал на ноги, придерживаясь за стенку хижины.

Я знал уже немало слов: ми – рис, лян – лепешка или хлеб, да – большой, до – много, хун – красный, хуа – цветок, даолу – дорога…

Я перезнакомился с доброй половиной деревенских жителей, большей частью с молодыми девушками, не упускавшими случая, чтобы пообщаться со мной и непременно принести что-либо вкусное, в основном орехи и фрукты.

Они появлялись внезапно, словно стайки птиц, с щебетом и хихиканьем, и так же молниеносно исчезали, едва на горизонте появлялись старшие.

Мужчины деревни занимались скотоводством и охотой, а женщины ковырялись в небольших огородиках или собирали дикорастущие плоды, попутно подбирая и мелкую лесную живность.

Днем возле хижин можно было увидеть только мальцов, древних старух, старейшину и толстяка барабанщика, с утра до вечера полирующего свой барабан; судя по безумному взгляду, это был деревенский дурачок.

От него я не слышал ни единого слова – он только бессмысленно улыбался и изредка что-то мычал, похоже, напевал.

Я узнал многое, но только не ответ на самый главный вопрос, словно заноза сидевший в мозгах, – кто я?

Удивительно, но все касающееся моего прошлого, едва я пытался вспоминать, мгновенно превращалось в пульсирующий разноцветный туман, сквозь который виднелась стремительно приближающаяся земля.

Эта картина часто снилась мне по ночам, и нередко я просыпался в безумном страхе, беззвучно крича и обливаясь холодным потом.

Мне уже рассказали, что я упал с неба вместе с обломками железной птицы. И даже показали остатки кресла – к нему я был пристегнут, когда меня нашли деревенские охотники.

Судя по объяснениям старейшины, я свалился в глубокую расселину, почти доверху засыпанную снегом; это меня и спасло от смерти.

Наверное, главный удар приняло на себя кресло, потому как задняя часть моего тела была сплошной болью.

Конечно, мне здорово повезло, что катастрофа произошла на глазах охотников, и они оказались в достаточной мере любопытны, чтобы вытащить меня из-под многометровой снежной толщи.

Впрочем, скорее всего, ими двигало прагматическое чувство наживы – при их невероятной нищете любой металлический обломок был большой ценностью, тем более когда его послали сами небеса.

Несмотря на то, что от меня этот факт тщательно скрывали, я по косвенным признакам определил наличие в деревне и других «подарков горных духов» из разрушенного самолета – по вечерам вся деревня с нескрываемым нетерпением ожидала возвращения охотников, а после веселилась возле костра на площади до полуночи.

Глядя, с каким вожделением посматривает старейшина на кресло (как я понял, все считали его моей собственностью), я, тая улыбку, с торжественным видом вручил этот «раритет» шафрановому старцу. Несмотря на свое положение и почтенный возраст, он по-детски обрадовался…

Мое выздоровление несколько затянулось, хотя физически я начал восстанавливаться уже на исходе третьей недели пребывания в деревне. Возможно, этому способствовали различные отвары и примочки старика, которыми он потчевал меня с завидной настойчивостью и регулярностью, несмотря на мои слабые попытки уклониться от варварских знахарских процедур.

За редким исключением питье было по вкусу горше полынной настойки и жгло внутренности почище перца, а от компрессов тело нередко покрывалось волдырями и в срастающихся костях вдруг словно просыпались жучки-древоточцы, безжалостно вгрызающиеся в неподатливую костную ткань.

Приходилось, стиснув зубы, терпеть, чтобы не потерять лицо в глазах любопытствующих: для них лечебные манипуляции старейшины были сродни театральному действу.

Я начал вставать и пытался ходить, что вызывало бурный протест моего лекаря, а в его отсутствие – внучки, весьма прилежной помощницы старого знахаря.

И только ночью, после обычных посиделок у костра, когда сон наконец смаривал даже самых непоседливых и шустрых, я принимался за физические упражнения, с точки зрения шафранового старца совершенно мне противопоказанные.

Просто бродить по деревне я опасался – ее сторожили огромные мохнатые волкодавы, похожие на львов, и мне вовсе не улыбалась перспектива испытать на своей шкуре остроту и крепость их клыков, легко разгрызающих самые большие мослы.

А потому я лишь приседал и отжимался от земли до полного изнеможения, стоически терпя боль, скручивающую все еще вялые мышцы в твердокаменные жгуты.

Но если тело постепенно становилось послушным, а мускулы наливались силой, то мое моральное состояние оставляло желать лучшего.

Старик лишь фыркал от негодования, глядя, как я валяюсь день-деньской неподвижным бревном с остановившимся взглядом, почти не реагируя на окружающих, погруженный в черную меланхолию, легко распознаваемую по моей постной физиономии.

Даже уроки языка, вначале нравившиеся мне больше всего тем, что вносили определенное разнообразие в непривычные для меня ничегонеделание и постельный режим, теперь стали едва ли не пыткой.

И только чтобы не обидеть старца, я глубокомысленно морщил лоб, делая вид, что запоминаю мяукающие звуки, а затем, с трудом выдавливая слова, мычал в ответ какую-то тарабарщину, совершенно не задерживающуюся в мозгах.

Я хотел умереть. Эта мысль все настойчивее вползала в сознание помимо моей воли, отравляя все вокруг невидимым ядом безразличия и отрешенности от всего земного.

Мне по-прежнему не давал покоя вопрос – кто я? Мучили и другие вопросы: куда я летел на «железной птице», откуда и зачем, почему я не похож на жителей деревни и не знаю их язык, есть ли у меня семья… и еще добрый десяток «по какой причине» и «отчего».

Но главным были нескончаемые видения, не дающие покоя ни во сне, ни в часы бодрствования, – стоило закрыть глаза, как передо мною разворачивалось зрелище кровавой вакханалии, где я был основным действующим лицом.

Мелькали искаженные злобой и ужасом лица, роящиеся, словно мухи над кучей навоза, разверстые рты исторгали беззвучные крики; эти похожие на нетопырей лики пикировали, пытаясь разорвать меня призрачными когтями, вырастающими из полупрозрачных тел, а я отмахивался чем только мог, и, как ни странно, каждый мой удачный выпад рвал на части их бесплотные туловища, а из ран выплескивались потоки темно-красной крови, настолько реальной, что ее тяжелый солоноватый запах временами вызывал приступы удушья.

Ко всем моим душевным и физическим страданиям прибавилась еще и бессонница. Когда наконец мозг избавлялся от кошмаров и мне казалось, что в самый раз прикорнуть, в тело неожиданно начинала вливаться злая энергия, настоянная на беспричинном страхе. И веки, вместо того чтобы смежиться, намертво прирастали к глазницам.

В такие моменты мне хотелось подняться и бежать куда глаза глядят. Но вместо этого я сжимался в комок и грыз кисть руки, чтобы заглушить рвущийся наружу стон, больше похожий на вой.

Все это происходило в основном на исходе ночи, а когда всходило солнце, я, утомленный борьбой с самим собой, становился похож на человека, разбитого параличом, – безгласным, недвижимым, безвольным, не имеющим ни желаний, ни устремлений, присущих одушевленному существу.

Кроме единственного – жажды вечного покоя.

Волкодав

Конец рабочего дня в зоне отличается тем, что не хочется покидать цех и возвращаться в кошару[7].

Если на свободе тебя ждет семья, или кружка пива с косушкой в близлежащем пивном гадючнике, или, на худой конец, опостылевшая общага, где все же иногда случаются маленькие примитивные праздники, нередко с мордобоем и пьяными зареванными шалавами, то в «местах, не столь отдаленных» возвращение к обтруханным нарам или койкам событие безрадостное, а для некоторых и ужасное.

Почерневший от времени барак, приземистый и подслеповатый, раздулся словно дозревающий нарыв. Его жадная вонючая пасть – обитая войлоком входная дверь, смахивающая на ворота в свинарник, – глотает, не пережевывая, несчастных и промокших насквозь от паскудной въедливой мороси зеков, и кажется, что едва они переступают порог, как внутри начинается процесс пищеварения, сопровождаемый конвульсиями жертв и утробными омерзительными звуками из разряда тех, о коих неприлично не только говорить, но и думать.

Естественно, в нормальном мире, а не в так называемом «исправительном учреждении», где человек хуже быдла и где его «исправляют» только в одном направлении – в умении выжить любой ценой, за счет любой подлости и любого грехопадения, вплоть до приобретения самых низменных, животных повадок и инстинктов.

Барак – это то, что осталось от великой мечты первых (а может, и новых?) коммунаров: общие цели, скромный быт, сплошная уравниловка и жесткий государственный контроль. Барак по своей сути, особенно в колонии усиленного режима на севере страны, мини-республика с выборным парламентом. Где у власти стоят не менее отвратительные негодяи, чем в любом демократическом или коммунистическом обществе, что, впрочем, однохренственно – лучшие представители рода человеческого, как ни странно, почему-то очень редко идут во властные структуры.

Наверное, потому, что не хотят попадать в клан зомби, в которых помимо своей воли превращается почти каждый нормальный человек, надевая на себя личину государственного мужа…

В цехе деревообработки восхитительно пахло опилками, свежей стружкой и живицей. Станки уже не работали, и добросовестные мужики занимались уборкой, таская носилки с высокими фанерными бортиками.

Вертухай[8], худосочный малый с гнилыми зубами, из местных, продукт многолетнего пьянства предков до седьмого колена, сидел у входа на покосившейся скамье и задумчиво ковырялся в носу, выгребая оттуда накопившиеся за смену залежи древесной пыли. В его тупых оловянных глазках застыло выражение обреченности и какая-то неземная печаль, будто он, наконец, осознал, что жизнь дала трещину и ничто не ново под луной.

Впрочем, причина его тоски мне была известна – персоналу ИТК уже четвертый месяц не выплачивали содержание, а в этой тьмутаракани его скромный заработок для семьи значил больше, чем манна небесная для библейских евреев, поканавших в турпоход по пустыне…

– Гренадер![9] Ты что, спишь? Пора на выход.

– Отвали, пехота… – лениво огрызнулся я на невысокого зека с впалой грудью и хриплым дыханием заядлого курильщика, одетого в невообразимое рванье. – Куда спешить?

– Пора на шконки[10]. А там и вечерняк[11]. Курнешь? – Он достал из кармана мятую пачку «Примы».

– Курить – здоровью вредить, – ответил я назидательно, но сигарету взял.

– Здоровье… гы-гы-гы… какое в хрена здоровье? Посидишь тут с мое – чахотка насморком покажется. Так что кури, Гренадер, все там будем. И чем раньше, тем лучше. Для воли ты уже человек конченый, здесь – никому на хрен не нужный, вот и маракуй, что почем.

– Закрой поддувало, Жорик[12]. Пила почти девять часов зудела, теперь ты вякаешь.

– Гы-гы-гы… все, глохну… гы-гы…

Жорик, ах, Жорик… Стукачок, сука… Знал бы ты, что я тебя раскусил давнымдавно… В кореша набиваешься? Лады, я согласен. Мне ведь и нужно, чтобы ты докладывал кому надо о житье-бытье Гренадера – это такую кликуху мне вмайстрячили «деловые» зоны.

По легенде я проходил под собственной фамилией. В деле значилось и воинское звание, и то, что я воевал в Афгане диверсантом-разведчиком.

Так мы решили с Кончаком во избежание прокола – по нынешним временам никто не мог дать гарантий, что криминальные структуры не доберутся до моего послужного списка в Министерстве обороны, где я до сих пор числился в штате 173-го отдельного разведбата войск специального назначения. И посадили меня в общем-то за типичное для нынешнего офицерского корпуса преступление – торговлю неучтенным оружием.

По легенде я толкнул ни много, ни мало – двадцать подствольных гранатометов «ПГ», двадцать шесть автоматов «АСК-74У» и еще хрен его знает сколько прочего военного имущества. Короче, схлопотал червонец по полной программе.

Естественно, о том, что я работаю на ГРУ, раскопать не мог никто – по части охраны собственных секретов наша контора, несмотря на абсолютный бардак в стране, была по-прежнему на должной высоте. – Так ты идешь или как? – спросил Жорик.

Он, как и я, курил украдкой, в рукав – в цехе курение категорически воспрещалось, и наказанием за такой проступок мог быть даже карцер. Но русский человек, благодаря своему противоречивому менталитету, на все эти правила и распоряжения как на свободе, так и здесь плевал с высокой колокольни. – Куда денешься… – вздохнул я тяжело.

И натянул на голову некое подобие старорежимной арестантской шапки – за крохотным запыленным оконцем низкое серое небо с натугой выжимало из своих неприветливых глубин занудную морось, уже неделю с завидным постоянством сеющуюся и на окруженную болотами зону, и на чахлые деревеньки в окрестностях, и на унылую тайгу, изрядно подрастерявшую свой летний наряд в преддверии осенних холодов.

В бараке шумно и душно. Бессмысленно мыкающиеся по проходам зеки галдят, бранятся – не по злобе, по привычке, – кое-кто жует заначенные с обеда куски черняшки, некоторые валяются на койках, по старинке называющихся нарами.

В дальнем конце, где места получше и почище, кучкуются хмырьки, на которых негде клеймо ставить, – «деловые», имеющие по две-три, а иногда и больше ходок в зону. Неподалеку от них разместились и «отморозки», чудом отмазавшиеся от «вышака» – расстрельной статьи.

Они болтаются, как дерьмо в проруби, между «деловыми» и «мужиками»: первые терпеть их не могут изза того, что «подвиги» этих ублюдков не вписываются в своеобразный воровской кодекс, а вторые просто боятся.

– Хочешь? – сует мне Жорик в руку небольшую шоколадку.

– Отдай Маньке, – скалю зубы в ответ, – мой «приятель» без мыла лезет в…

В общем, понятно куда; очень хочется съездить по его морщинистой роже, чтобы выплевал в парашу остатки гнилых зубов, и только огромным усилием воли я отворачиваюсь и начинаю стаскивать бушлат.

Краем глаза я слежу за Жориком; его холодные, глубоко упрятанные моргалы загораются недобрым огнем, руки непроизвольно сжимаются в кулаки, но тут же, опомнившись, он льстиво хихикает и чапает к своей шконке.

Я знаю, что он, не задумываясь, всадил бы мне в бок заточку, и сдерживают его постоянную на все и вся злобу, хорошо скрытую под маской доходяги, вовсе не мои физические данные, а чья-то сильная и жестокая воля.

Манька – это опущенный. Из новеньких. Он прибыл по этапу спустя неделю после моего появления в колонии, и я мог, так сказать, воочию убедиться, что наставники, натаскивавшие меня по части нравов и обычаев, царивших среди уголовников зоны, знали свое дело туго.

Манька – довольно смазливый парень двадцати двух лет из так называемой «порядочной» семьи – попал на скамью подсудимых по статье, пользовавшейся особым неприятием в обществе отверженных.

Он насиловал в лифтах малолеток. Уж не знаю, как он добрался в эти края целеньким, – в следственных изоляторах таких тоже не щадят, – наверное, родители денег на «смазку» не жалели.

Но в бараке, едва стало известно, что он за гусь, на какое-то мгновение стало тихо как в могиле. У меня даже озноб по коже пошел. Глядя на мрачно застывшие лица вокруг бледного как мел подонка, я мысленно ему посочувствовал.

Его оприходовали ночью все, кто хотел. Утром Маньку – он так и остался безымянным – забрали в лазарет.

Через десять дней он получил обязательные для опущенных атрибуты – алюминиевую миску и ложку с дырками – и шконку за занавеской, где обретались его новые «подружки», изгои всех возрастов, своеобразная каста неприкасаемых зоны. Среди этого «гарема» Манька пользовался повышенным спросом.

Лежа на кровати, я из-под неплотно прикрытых век наблюдал за дальним концом барака, где находился и человек, из-за кого меня сунули в этот ад. И вспоминал…

«Вараксин Михаил Алексеевич, 1952 года рождения… статьи… кличка Муха, рецидивист, вор в законе… Грабежи, наркотики, рэкет… Два побега… Последний срок – двенадцать лет…»

– Не мало ли? – спросил я, отодвигая пухлый том с описанием деяний Мухи.

– Кто-то подсуетился. – Кончак пьет чай, смеху мало, по старосветскому обычаю – из блюдечка. – Статья на вышку тянула, но в наше время, сам знаешь, большие деньги творят и не такие чудеса. По предварительным данным, за него заплатили триста тысяч долларов.

– Чтобы только он не попал в спецблок будущих жмуриков…

– Догадливый. Именно.

– Значит, ему готовят побег?

– Опять в яблочко.

– Он имеет какое-то отношение к Толоконнику?

– Самое непосредственное. Друг и соратник. Доверенное лицо. Вараксин – единственный человек, кому известно, где скрывается Малыш.

– Так, значит, я…

– Да. Ты должен любыми путями и средствами завоевать расположение Мухи, уйти с ним в побег и достать Толоконника. Задание, как я тебе уже говорил, особой секретности и важности.

– Виктор Егорыч, какими средствами?! Я что, должен ему зад лизать или как?

– А это уже твои профессиональные проблемы, – жестко отчеканил Кончак. – Тебя что, зря столько лет натаскивали?

– Я Волкодав, «борзой», а не шестерка, – ответил я с достоинством, но мой голос почему-то дрогнул.

– Вот-вот, и докажи, что ты кое-чего стоишь. И хватит выпендриваться, и без твоих штучек тошно. У нас просто нет иного выхода. И другой кандидатуры.

«Может, слинять куда подальше?» – бухнула мне в голову подленькая мыслишка, и я воровато опустил глаза.

А что, денег у меня теперь куры не клюют, документы соответствующие тоже имеются в наличии, языкам обучен… рвану за бугор, хрен кто достанет. Тем более, что я не буду, как этот Малыш, права качать.

Прилягу где-нибудь на донышко, найду задушевную телку – и трава не расти. Вечный кайф. Не думаю, что ГРУ спустит по моему следу всех собак, не такая уж большая ценность ликвидатор предпенсионного возраста.

А уж как хочется дожить до пенсии… Пусть мне ее и платить не будут, перебьюсь, но отправиться вперед ногами за здорово живешь желания у меня почему-то нет. Наверное, с годами стал мудрее.

Но поди вдолби в башку моему начальству, что я не робот, а вполне обычный человек с самыми естественными инстинктами и желаниями… Может, и впрямь… того?

– Проснись, черт бы тебя побрал! – рявкнул полковник, багровея.

– А, что? Да, да, конечно… извините, задумался…

– Начальник колонии – наш человек. И один из воспитателей – тоже. Пришлось для надежного обеспечения операции пойти на засветку наших кадров из оперативного резерва. Вот и смекай, какой важности задание и какое доверие тебе оказано.

– Манал бы я такое доверие… – не сдержавшись, пробормотал я себе под нос.

– Что ты сказал?

– Спросил, где старый начальник зоны.

– Зачем тебе это знать?

– Так, на всякий случай.

– Любопытным мудакам отмеряют по мордам, – желчно отпарировал полковник нашей диверсантской присказкой.

– Ладно, считайте, что я ничего не говорил.

– Почему же? Я отвечу. По бывшему начальнику давно веревка плакала. Он стал некоронованным князьком. И ясное дело, не без поддержки из самых больших высот. В общем, продажная шкура. Чтобы избежать лишнего риска, пришлось его устроить в санаторий, пусть подлечится. Что-то с головой у человека…

– Психотропные?.. – поинтересовался я невинно, стараясь не смотреть в глаза Кончаку.

– Может, тебе еще раз присказку повторить? – В голосе полковника зазвучал металл.

– А что я такого сказал? – прикинулся я дурачком.

– Ну-ну… – Кончак пожевал губами, а затем на мгновение оскалился, как старый волк, сбивающий неразумных переярков в стаю.

И зачем я спрашивал? Не первый раз замужем… Можно подумать, что мне неизвестен «джентльменский» набор различных химпрепаратов, используемый при проведении спецопераций.

От этих пилюлек и капелек не только крыша поедет, а может случиться кое-что и похуже, например, человек сгниет заживо.

– А Муха не сбежит до того момента, пока я не войду к нему в доверие?

– Не беспокойся, все под контролем. Потому и пришлось убрать старого начальника колонии – он играл главную скрипку в обеспечении предстоящего побега.

– Интересно, сколько ему отвалили?

– Узнаем, – угрюмо покривился Кончак. – После окончания операции. Кстати, она уже получила кодовое название – «Брут».

Я мысленно посочувствовал незадачливому клиенту психоневрологического санатория. Крючок ГРУ держит покрепче крюка в живодерне. А что касается названия операции, то я всегда восхищался эрудицией полковника…

Когда началось построение на ужин, я спал. Точнее, это был не сон, а полудрема – издержки привычки. И хотя до сих пор я не ощущал какого-либо дискомфорта, присущего при работе «на холоде», подсознание помимо воли само регулировало и поддерживало надлежащий уровень боеготовности.

Я ни на долю секунды не забывал, где нахожусь и кто меня окружает. И я снова был прежним Волкодавом, вышедшим на кровавую охоту.

Киллер

Казалось, что вся деревня сошла с ума. Утреннюю тишину наполнили крики, стенания, злобный лай сторожевых псов, кудахтанье кур и тревожный, рвущий душу рокот барабана. Приподнявшись на локте, я увидел, что полуодетый деревенский дурачок с выпученными от страха глазами колотит по своей реликвии изо всех сил, однако, несмотря ни на что, выдерживает определенный ритм.

Но не он привлек мое внимание, а нечто иное, непонятное и непривычное для мирного облика деревни.

Какие-то люди в шароварах и широких кушаках, с ног до головы увешанные оружием, заполнили крохотную площадь, гортанно ругаясь на неизвестном мне языке. По крайней мере, он здорово отличался от того, которому обучал меня шафрановый старец.

Один из них, с перекошенной от злобы бородатой рожей, грубо отпихнул толстяка барабанщика, а когда тот попытался продолжить свое занятие, выхватил кривую саблю и полоснул его по рукам. Вместо того чтобы заорать от боли, дурачок безумно оскалился и запрыгал по площади, как кочет, кровеня редкие кустики чахлой травы и пытающихся его успокоить старух; только они одни и остались невозмутимы среди этого бедлама, здраво рассудив, что уж им-то бояться точно нечего.

– Кто это? – спросил я у внучки старейшины, пытавшейся спрятаться за древесным стволом возле моего больничного ложа.

– Г-г… Г-гуркхи… – пролепетала она, едва не теряя сознание от страха.

– Гуркхи?[13] – переспросил я. – Разбойники? – Покопавшись в своем скудном словарном запасе, я наконец нашел нужное определение.

– Разбойники… – подтвердила она, дрожа как осиновый лист.

Я вспомнил, что старый жрец что-то говорил о них, но тогда у меня не было ни желаний, ни душевных сил прислушиваться к его болтовне. Гуркхи… Что им здесь нужно?

Тем временем события развивались по какому-то кошмарному сценарию. Разбойники-гуркхи, собрав в кучу всех женщин и стариков – мужчины ушли на охоту с первыми проблесками утренней зари, – принялись набивать в свои мешки нехитрый домашний скарб деревенских жителей, а также ловить и запихивать в сплетенные из веток клетки всю живность, какая только попадалась им на глаза.

Старейшина было попытался воспротивиться этому наглому грабежу, но вожак разбойников, жилистый крючконосый детина, заросший пегой бородищей по самые буркалы, не говоря ни слова отвесил ему такую затрещину, что старец кубарем покатился по площади и надолго затих, видимо потеряв сознание.

Затаившаяся за деревом девочка, несмотря на страх следившая за происходящими событиями, коротко охнула и, чтобы не заплакать навзрыд, до крови закусила костяшки пальцев.

Наконец вожак, единственный не принимавший участия в грабеже, заметил и меня. Вперясь в меня желтыми ястребиными глазами, он что-то коротко приказал, и два разбойника, беспрекословно бросив наполнять тряпьем свои мешки-хурджины, немедленно пошли к дереву.

– Ты кто? – спросил один из них, от удивления выпучив глаза.

Он спросил на своем языке, но я понял. И ничего не сказал в ответ, только посмотрел на гуркхов долгим нехорошим взглядом.

В этот момент, совершенно неожиданно для меня, мое безразличие вдруг взбурлило, и черная злоба на негодяев, посмевших нарушить спокойный мирный уклад приютившей меня деревни, начала растекаться по жилам, пробудив к жизни дремавшие мышцы и еще кое-что, сродни безумству, очень мне не понравившееся.

Они еще что-то говорили, один даже пнул меня загнутым кверху носком сапога, но я отрешенно глядел в небо, стараясь сообразить, ЧТО ворвалось в мой внутренний мирок, до сих пор мрачный и тихий, как вход в преисподнюю.

Это НЕЧТО, словно разбуженный дракон, потягивалось, зевало, обнажая чудовищные клыки, ворочалось, больно царапая когтями опустошенную душу, и яд его дыхания постепенно проникал в кровь, отравляя ее ненавистью.

Я неожиданно ощутил нестерпимую жажду – жажду убийства.

Тем временем, отчаявшись добиться от меня ответа, гуркхи обратили внимание на трепещущую девочку – она конечно же никак не могла укрыться за одиноким деревом. Разбойник помоложе, с побитым оспой лицом, торжествующе заржав, схватил ее за одежду и подтащил к моему ложу. Внучка старейшины упиралась, как могла, но не кричала, а лишь тоненько скулила, словно брошенный хозяином щенок.

Старший тоже рассмеялся и что-то сказал, показывая на мою постель. Молодой гуркх сначала вроде бы как остолбенел, а затем по его лошадиному лицу пробежала волна похоти.

Он резким движением разорвал сверху донизу ветхую одежонку девчушки и повалил ее рядом со мной, нимало не стесняясь моего присутствия; наверное, он решил, что я доходяга, а потому достоин внимания не больше, чем бревно.

От ужаса девочка потеряла голос; повернув голову набок, она смотрела на меня огромными черными глазами без зрачков, и в их глубине светилась взрослая боль поруганной женщины.

Насильник, дыша, как загнанная лошадь, со звериным рыком впился темными, как пиявки, губами в ее маленькую, еще не вполне сформировавшуюся грудь, а она все смотрела, смотрела, смотрела на меня… и мне казалось, что ее немой крик вот-вот порвет мои перепонки.

Не знаю, как это получилось, но я ударил лежащего на девочке ублюдка. Только раз ударил… куда? – не успел заметить… и он вдруг затих, а из его оскаленного рта побежала тонкая струйка крови.

Все это случилось помимо моей воли, будто руку направлял другой человек, притаившийся где-то внутри. Я даже не поднялся, просто взмахнул рукой… и все было кончено.

Странно, но я почему-то удивился и даже попытался проанализировать случившееся. Но мне не дали времени.

Старший из этих двух разбойников поначалу просто остолбенел. По-моему, он даже не заметил момент удара, так молниеносно я его нанес.

Но когда пришедшая в себя девочка выползла из-под насильника и бросилась в окружавшие деревушку заросли, а напарник так и остался лежать на земле, не подавая признаков жизни, бородач с удивленным возгласом присел на корточки и перевернул его на спину.

Увиденное настолько поразило его, что он от неожиданности дернулся и, не удержав равновесия, упал. Что-то бессмысленно бормоча, разбойник, не отрывая глаз от оскаленного в предсмертной гримасе лица младшего товарища, проелозил на заднем месте почти метр, пока наконец не поднялся на ноги.

И тут он заметил мой взгляд. Заметил – и мгновенно все понял.

Не знаю, из каких потаенных глубин моей ущербной памяти всплыло изречение, что глаза – зеркало души. И то, что увидел разбойник в этом «зеркале», наверное, сказало ему больше, чем если бы мне устроили допрос с пристрастием.

Не думаю, что на такую проницательность способен человек цивилизованный. Но промышляющий разбоем гуркх, обитавший подобно дикому зверю в горах и лесных зарослях, был гораздо ближе к природе, чем городской житель. Потому он больше доверял инстинктам, нежели многословной болтовне.

И сейчас его поистине животная реакция на увиденное подсказала совершенно точно и определенно – перед тобой враг, повинный в смерти товарища.

Взревев раненым тигром, он выхватил длинный кривой кинжал и бросился на меня, горя желанием пригвоздить чужестранца к земле – око за око, зуб за зуб, истина, впитанная с молоком матери.

Конечно, он мог позвать других, чтобы позабавиться всласть с убийцей напарника, но жажда мести и древний обычай затмили голос разума.

Гуркх ударил…

Какая сила подняла мое тело навстречу летящему мне в грудь клинку, я так и не понял. Еще час назад я лежал, будто замшелый камень, и даже справлял нужду – а для этого нужно было встать и пройти метров двадцать – только тогда, когда становилось совсем невмоготу. Все мои жизненные ритмы были замедлены, вялы и по-старчески бесстрастны.

Что меня всколыхнуло, заставило почувствовать мышцы, мгновенно наполнившиеся нерастраченной за долгое лежание энергией, и вскочить на ноги, что обострило до предела реакцию, если совсем недавно я ленился даже прихлопнуть назойливую муху?

Возможно, я и нашел бы ответ на эти вопросы, но сейчас было недосуг – нож гуркха был на расстоянии не более десяти сантиметров от моего сердца…

Он умер, так и не поняв, что произошло. Каким-то непостижимым образом его рука оказалась зажата словно тисками, острый как бритва нож, царапнув мою грудь, вдруг резко изменил траекторию и в следующее мгновение уже торчал в груди хозяина.

Я смотрел в стекленеющие глаза разбойника и, казалось, впитывал мрак его души, высасывал его жизненные силы. В этот миг я был вампиром, кровожадным чудовищем, сладострастно наблюдающим за агонией очередной жертвы.

То неведомое, страшное, столько дней и ночей таившееся где-то в подсознании, всплыло на поверхность, разбухло, как чайный гриб в свежем питательном растворе, и теперь я был готов бить, крушить, рвать на куски любого, ставшего на пути.

На мгновение мне стало так страшно, что я едва не потерял сознание. Но только на мгновение. Едва пронзенный кинжалом гуркх свалился у моих ног, как я снова стал бесстрастным, хладнокровным убийцей, трезво оценивающим свои способности и возможности.

И только сейчас я сообразил, что вокруг воцарилась непривычная тишина. Я посмотрел на жителей деревни и окружавших их разбойников и злобно, как растревоженный после долгой зимней спячки медведь, оскалил зубы.

Но если деревенские застыли от изумления – таким они меня еще не видели, – то разбойники остолбенели по иной причине. Они мгновенно сообразили, что двое их товарищей мертвы, но только не могли понять, как все это произошло.

Наверное, гуркхи – по крайней мере некоторые – видели момент удара кинжалом, но как он оказался в груди товарища – это было выше их понимания.

Впрочем, столбняк был недолгим. Завыв на разные голоса, они стаей бросились ко мне, на бегу вытаскивая кто саблю, кто нож, а кое-кто размахивая увесистой боевой дубинкой, окованной стальными шипами.

У них было и огнестрельное оружие, несколько старинных винтовок с тяжелыми резными прикладами, однако жажда отправить меня в ад своими руками омрачила их разум.

Но предводитель разбойников не зря многие годы управлял своим буйным отребьем. Пожалуй, только он и остался достаточно уравновешенным и хладнокровным среди ревущей стаи гуркхов.

Его зычный голос перекрыл вопли подручных, и разбойники, приученные к беспрекословному повиновению сызмальства, остановили свой бег так резко, будто между мною и ними неожиданно выросла стена.

И лишь один, наиболее резвый, то ли не услышал в приступе ярости голос вожака, то ли не счел нужным выполнить приказ. Он подбежал ко мне и со свирепым торжеством на бородатой физиономии замахнулся старинным, изрядно источенным клинком, намереваясь располовинить меня до пояса.

Трижды дурак! Ему бы попристальней взглянуть мне в глаза, прежде чем махать своей железкой…

Я стремительно шагнул к нему навстречу, левой рукой придержал на замахе его правицу с саблей, а правой ударом «тигровой лапы» вырвал горло. Разбойник, будто во сне, сделал несколько медленных шажков вперед, как бы обходя меня, но я уже не смотрел на него.

Я глухо рассмеялся и швырнул кровоточащий кусок под ноги вожаку гуркхов.

Тишина снова упала на деревню, как молот, обернутый тряпьем, на голову болтуна. Разбойники, сами кровожадные и беспощадные звери, вскормленные сырым мясом и вспоенные кровью невинных и беспомощных жертв, были буквально сражены наповал увиденным.

Даже вожак, человек тертый и бывалый, казалось, проглотил палку – стоял вытаращив на меня глаза, будто перед ним вдруг выросло из-под земли привидение. Мы смотрели друг на друга не отрываясь, не мигая и даже не замечая капелек пота, которые, попадая на глазные яблоки, жгли их, как соляная кислота…

Он появился из ниоткуда. А может, я просто был чересчур увлечен поединком взглядами.

Старик среднего роста – по крайней мере, он тогда показался мне человеком весьма преклонных лет и соответствующих его возрасту сил – неторопливо, с достоинством, прошествовал на середину площади, опираясь на отполированную ладонями клюку, и, мельком посмотрев в мою сторону, что-то спросил у старейшины, совершенно игнорируя вожака разбойников.

Шафрановый старец при виде незнакомца едва не бухнулся на колени, но тот остановил его порыв коротким жестом.

Выслушав сбивчивый рассказ моего врачевателя, старик задумчиво огладил седую бороду (судя по всему, ее никогда не касались ножницы), сумрачно глянул на потупившегося вожака гуркхов и сказал несколько фраз, прозвучавших как шорканье напильника по полотну старой заржавевшей пилы.

Дальнейшее было и вовсе невероятным – разбойники побросали награбленное, подняли на руки мертвецов и, униженно кланяясь седобородому, стоявшему словно истукан, исчезли среди лесных зарослей, окружавших деревню.

Я был настолько поражен увиденным, что когда старик подошел ко мне и спросил на языке, на котором я разговаривал и мыслил, кто я такой и какая нелегкая занесла меня в эти края, то сознание покинуло меня.

Последним, что мне запомнилось, прежде чем туманная пелена скрыла от меня и деревню, и старика, и ясное небо над головой, была его сухая смуглая рука, метнувшаяся со скоростью атакующей змеи, чтобы поддержать мое уже безвольное тело.

Волкодав

Этот вечер был похож на предыдущие как две капли воды. То есть такой же тоскливый, тягучий, наполненный воспоминаниями из иной жизни, оставшейся за колючкой, как и череда других.

А вечеров прошло уже ни много, ни мало – тридцать восемь. Каждый день в зоне словно зарубка на прикладе винтовки снайпера – память о еще одной человеческой жизни, разменянной на горячий свинец. И пока я не приблизился к начальной фазе операции ни на йоту.

– …Ох, и бабец был! – Жорик, сидя на соседней шконке, пускал слюни, вспоминая свои былые амурные приключения. – Жошка – во! – Он показал руками нечто похожее на винную бочку. – Йохерный бабай, что было, век свободы не видать…

– Эт точно… – Я ехидно осклабился. – Свободы ты и впрямь не увидишь еще лет десять.

– Ты! – неожиданно взвился как ужаленный размечтавшийся было Жорик. – Да я те сейчас… – вскипятился он не на шутку; но тут же и остыл. – Ты че в душу плюешь?

– Ну, извини… – я, посмеиваясь, потянулся до хруста в костях. – Вот так всегда…

– Что – всегда?

– Скажешь человеку правду в глаза – и сразу врагом становишься.

– А на хрен мне такая правда! Ты лучше свой срок считай. Лампасник[14] коцаный…

С виду я благодушествовал. Ваньку валял. А в душе были Содом с Гоморрой. Это если по-научному. А по-простому – дерьмокипение.

Зачем было цеплять без нужды Жорика? Он притворялся, как и я. Только я знал это, а Жорик мог только догадываться.

В досье, которое я вызубрил наизусть, он занимал отнюдь не последнее место среди ближайшего окружения Мухи. Так же как и в воровской иерархии зоны.

Интересно, с чего бы ему изображать передо мной мелкого пакостника, имеющего не одну ходку, но тем не менее так и оставшегося на положении шестерки?

Бди, Волкодав, бди… Иногда в нашей профессии ничегонеделанье гораздо лучше лихорадочной суеты. Бди и жди…

Как оказалось, мои жданки уже закончились. И именно этим, таким похожим на другие, вечером.

Все началось с того, что, отваливая в свой угол, Жорик подмигнул жующему Мухе – тот, как всегда, жрал сырокопченую колбасу, черную икру, белый хлеб и запивал дорогим виски. Похоже, что и новому начальству было слабо что-либо изменить в устоявшихся традициях зоны, построенной еще в сталинские времена.

Я, конечно, уловил мимолетный контакт Жорика и Мухи, но не придал ему никакого значения. А зря.

Слон подошел ко мне, как обычно, напыженный от мнимой значительности своей глыбастой фигуры. Слон – это такая скотинка под два метра ростом – почти с меня, – но весом с бульдозер.

От его дебильной рожи за версту несло недоделанностью: всегда слезящиеся поросячьи глазки, угристый нос бульбой, будто поеденные молью редкие волосы неопределенного цвета и густо испещренные вечными подростковыми прыщами щеки, хотя ему уже стукнуло двадцать четыре годочка.

Он верховодил «отморозками», а «вышку» не получил только потому, что косил под дурика. Комиссия и поверила, и не поверила в его шизанутость – мнения разделились, – но в зону всетаки воткнули: оставлять на свободе такого монстра не решились даже наши насквозь продажные и трусливые законникигуманисты. В том, что он запросто сбежит из психбольницы, не сомневался никто из имевших счастье лицезреть эту ублюдочную тварь.

– Гы… – Он смотрел на меня без выражения, будто на пустое место. – Гы…

– Тебе чего, дружище? – спросил я мирно, во избежание нежелательного конфликта.

Конечно, я уже знал, что Слон всеми правдами и неправдами пытается подлезть под крылышко «деловых», чтобы в будущем короноваться на вора в законе. В отличие от прежних, забубенных времен почетное воровское звание теперь мог получить любой мордоворот с пудовыми кулачищами, а еще лучше с полной мошной: всеобщая продажность, как раковая опухоль, поразила не только страну, но и ее специфические образования.

Но до сих пор Муха, пахан зоны, не жаловал ни Слона, ни его корешей, как те ни пытались шестерить. И до сегодняшнего дня Слон сидел тихо, лишь изредка вымещая свою тупую злобу на мужиках.

– Ты это, того… – Он запнулся, выискивая в своей квадратной башке нужные слова. – Че на разводе меня толкнул?

Вот тебе новость! Слон наконец добрался и до меня, чтобы почесать кулаки. Что он нарывается, было и дураку ясно – в бараке стало тихо как в гробу. Понятное дело, все ждали очередного развлечения.

До этого вечера никто даже не делал попыток испытать мои возможности – все знали, что я бывший афганец, диверсант-спецназовец, а потому охочих проверить мою армейскую выучку не находилось.

Ко всему прочему, Бог меня не обидел ни ростом, ни физическими данными, что сомневающиеся могли подсмотреть в бане. Так с каких это делов Слон сорвался с цепи?

И тут я обратил внимание на Муху. Он перестал жевать и сидел хищно согнувшись и всверливая в меня свои зенки.

Ага, вон оно что… Решил проверить, на что годен Гренадер… Ну, я тебе устрою концерт… Если бы ты только знал, как долго я ждал этого момента.

Благодаря ГРУ все концы Мухи, нужные для побега, были обрублены, и теперь он метался в поисках выхода из нелегкой для него ситуации. По моей наводке из колонии убрали почти всех, кому он доверял, и Муха просто обязан был подыскать им равноценную замену.

Впрочем, это были мои предположения. И еще одна мыслишка вдруг мелькнула в голове: а что, если я уже засвечен и Муха знает, кто я?

Но я тут же отмел ее, чтобы не засорять мозги перед маленьким мордобойчиком.

– Слон, вали отседа, пока цел, – с ленцой ответил я, даже не изменив позы – лежал, закинув ногу за ногу, и почесывал подмышку.

– Че?! – Слон опешил – с ним так нагло не обращались, наверное, еще со школьной скамьи. – Ну ты и… наглая морда. Вставай! Поговорим.

– О чем можно говорить с недоразвитым? – деланно удивился я и подмигнул взбешенному бандиту. – Я ведь не логопед, чтобы исправлять дефекты твоей речи. Катись отсюда, тундра не огороженная. – Ты отвечаешь за свои слова?

Слон пытался сохранить достоинство, провякав общепринятую во всех зонах фразу, предшествующую или драке, или примирению, если противник вдруг извинится.

Хотя я не думал, что он жаждет мирной концовки нашего базара. Задание нужно выполнять, Муха зря не просит…

– Конечно отвечаю, дурик…

Слон, выставив вперед свои внушительные грабли, ринулся вперед с явным намерением придушить меня, как клопа.

Ах, мальчик, мальчик… И почему тебя ни один умный дяденька не просветил, что, когда бьет специалист своего дела, это очень больно? Смертельно больно. И что спецназовец моей комплекции – это тебе не запуганные обыватели-бизнесмены, из которых ты выбивал денежки на пропитание.

Я не стал особо мудрить. Мне красота приемов сейчас была по барабану. Я просто обхватил шею Слона разведенными бедрами в «ножницы» и, придерживая его голову жестким захватом, чтобы не проскользнуть, сделал резкий поворот на девяносто градусов.

Конечно же, я рассчитал абсолютно верно: нижняя часть его массивного туловища застряла в проходе между шконками, а верхняя, взятая в клещи моими ногами, стала напоминать мокрое белье, выкручиваемое прачкой.

Развернись я на больший угол, Слон уже возглавил бы стадо подобных ему слоников на небесах, а так только что-то хрустнуло и толстый дебил обмяк, потеряв сознание.

– Уберите эту падаль, – тихо, но внушительно приказал я опешившим подручным Слона – они уже подтягивались к моей койке.

Я встал, освобождая пространство для эвакуации незадачливого дуболома. И не только – мне почему-то не понравилось выражение лиц близстоящих «отморозков», особенно у дружка Слона, которого кликали Чавела.

Он и впрямь своим смуглым лицом смахивал на цыгана, но был высок и широкоплеч, что не свойственно вечным бродягам, ныне крепко осевшим в домах-дворцах, в основной своей массе построенных на деньги, вырученные от продажи наркотиков и водки.

Ну конечно, как же Чавеле оставить в беде такого чудного кореша, будущего пахана… Заточка как бы сама прыгнула из рукава в ладонь, и Чавела со змеиной грацией, какую нельзя было ожидать от его несколько грузноватой фигуры, ударил, целясь мне в живот, почти без замаха.

Нет, не понимаю я нынешнюю молодежь. «Чему их учит семья и школа?» – так или похоже пел наш великий бард Володя Высоцкий.

Правильно вопрос ставил. Уж если избрал своей профессией смерть, то, будь добр, прилежно изучи все к ней прилагающееся. А вот Чавела решил, что можно шпарить по шпаргалке. Чудак…

Я не сломал ему кисть, хотя мог бы. Я лишь бережно вытащил из онемевшего кулака Чавелы заточку, распрямил ладонь, подтащил фальшивого «цыгана» к тумбочке и пришпилил его руку к деревянной крышке, будто неразумную бабочку, нечаянно угодившую в сачок горе-натуралиста.

Ну и, ясное дело, он потерял сознание. Да-а, хлипкий народец нынче пошел…

Куда, братва? Налетай, Волкодав ко всему готов. Именно Волкодав, а не какойто вшивый Гренадер, спекулянт и сука, торгующая страной оптом и в розницу.

Что, кишка тонка? То-то…

А ты, Муха по фамилии Вараксин? Смотри, смотри, для тебя старался. Немного бравады, чуток техники и солидная доза жестокости. Компост. Все для тебя, чухонец хренов.

Чтобы ты уцепился за меня, как глупая щука за блесну. И прошу тебя – побыстрей. Мне ваша тюряга во где сидит… от горла до пупа.

И вам, дорогой полковник Кончак, наше «ку-ку» с кисточкой. Чтоб вам кур никогда более не топтать. Надели вы на свободного зверя Волкодава ошейник, и теперь он вместо свежатины помои жрет.

Экая вы сволочь, господин полковник… Все, все, успокоился!

И все равно вы, товарищ Кончак, с-сукин сын…

Киллер

Когда я открыл глаза, надо мною было черное небо в ярких, неестественно больших звездах; они почемуто не стояли на месте, а кружились. Меня едва не стошнило, и я поторопился зажмуриться.

Но все равно меня продолжало качать, будто я плыл по бурному морю в утлой лодчонке. Тогда я, мысленно представив земную твердь, улегся на нее замшелым валуном и слился с такими же, как и я, каменными глыбами, устилающими морское побережье.

Помогло. Тошнота ушла, уступив место голодному спазму. Но море все шумело, правда, не так, как обычно, ритмично, – а непрерывно, будто дождевая вода с крыши.

Я вновь разлепил веки – и опять увидел бриллиантовый блеск звезд. Но теперь они, как и полагается, были неподвижны и далеки.

Привстав на локте, я осмотрелся. Странно, но вокруг высились только горные пики, которые были чернее усыпанного звездами неба. А где же море? Оно ведь плескалось совсем рядом, я это слышал совершенно отчетливо.

Моря не было…

Я поднялся на ноги – и едва не грохнулся на охапку сена, служившую мне постелью. Меня повело, словно пьяного; я вслепую пошарил перед собой руками и наконец обрел опору в виде шершавого, все еще хранившего дневное тепло бока скалы; ее кромка с одной стороны почему-то представляла собой уходящую ввысь изломанную и светящуюся оранжевую линию. Этот абрис то ярко вспыхивал, будто скалу нагревали в огромном горне, то затухал, словно неведомый кузнец уставал надувать меха.

Заинтригованный необъяснимым трюком природы, я, держась за почти отвесную скальную стену, пошел навстречу вспышкам. Но не сделав и десяти шагов, вдруг остолбенело остановился, пораженный необычайным зрелищем.

Скала обрывалась, будто ее обрезали циклопическим ножом. В месте среза, у подножия, образовалась ровная, словно отшлифованная площадка; посреди нее горел костер. Дальше, метрах в двадцати, сверху падала черная, как обсидиановое стекло, стена воды, в которой кровавыми пятнами отражались трепещущие огненные языки.

У костра, вполоборота ко мне, сидел обнаженный до пояса человек и попеременно совал ничем не защищенные руки в огонь. И самое удивительное – не торопился их отдергивать, хотя костер был вовсе не иллюзией.

Сумасшедший?

– Подходи и садись, в ногах правды нет. Будем ужинать, – вдруг буднично сказал он, не поворачиваясь в мою сторону.

По правде говоря, от его слов мне снова чуть не стало дурно. Я даже испугался. Но какая-то неведомая сила потащила меня вперед, и я покорно опустился на плоский камень напротив странного человека, не прекращающего ни на миг свое странное занятие.

– Оклемался, братка? – спросил незнакомец, как мне показалось, с акцентом, хотя я в этом и не был до конца уверен – он говорил на хорошо знакомом мне родном языке, но что это за язык и родной ли он мне?

И только теперь я его узнал. Это был тот самый старик, появившийся из ниоткуда на деревенской площади.

Несмотря на явно преклонный возраст, его физические кондиции поражали. Он был высушен, словно тарань, но каждая мышца тренированного тела играла, бугрилась под совсем не стариковской кожей, будто прорывающаяся между валунами упругая водная струя горного ручья.

– Кто… кто вы? – спросил я запинаясь.

– Обычно гость представляется первым, – слегка улыбнувшись, ответил старик.

– Я… я не знаю…

– Так мне и сказали. Никто из ниоткуда. Впрочем, почему из ниоткуда? Тебя окрестили подарком «железной птицы».

– Я кое-что помню… но очень смутно…

– Падение. Не так ли?

– Да.

– Амнезия.

– Что?

– Потеря памяти. Случай не редкий. В медицинской практике и не такое случается.

– Вы врач?

– Я отшельник, если строго придерживаться фактов. А впрочем… да, когда-то был врачом… Когда-то…

Старик сразу посуровел, будто воспоминания были ему не совсем приятны. Он встал с легкостью и грацией балетного танцора, подошел к котелку, стоящему под скалой, и начал протирать каленые пламенем руки ветошью, макая ее в какую-то жидкость.

– Особое минеральное масло. И еще кое-какие компоненты, – объяснил он, заметив мой заинтересованный взгляд.

– Зачем… все это? – указал я на огонь, а потом на котелок со смесью.

– Долго объяснять. Как-нибудь… потом. А если в двух словах, то для повышения сопротивляемости организма неблагоприятным внешним факторам. – Он вдруг рассмеялся. – Вспомнил лекции в институте. Словесный понос. Впрочем, как говаривал великий Лао-Цзы[15], умные не бывают учены, ученые не бывают умны. Доля истины, и немалая, в этом древнем изречении присутствует. Но я так думаю, ты мало похож на философа… – Старик пытливо осмотрел меня с ног до головы, – и мои мудрствования тебе не совсем понятны. Особенно на голодный желудок. Возьми. – Он протянул мне глубокую керамическую чашу с кашей и какими-то овощами.

Я и впрямь был голоден. И что самое удивительное, я стал есть кашу руками, совершенно не ощущая неловкости, будто с детства привык обходиться без столовых приборов. Похоже, тонкий слой цивилизованности сползал с меня, словно шелуха с луковицы.

Глядя, с какой быстротой пустеет моя чаша, старик только одобрительно кивал. Сам он клевал кашу будто воробей – по зернышку. И жевал эти крохотные комочки так долго и с таким сосредоточенным видом, словно исполнял некий таинственный ритуал.

Насытившись, я немного расслабился, хотя необычная обстановка нашего позднего ужина и окружавшая нас дикая природа поневоле вызывали чувства настороженности и нездорового, смешанного с непонятным душевным трепетом любопытства.

Кто этот старик? Мой соотечественник? Вряд ли – он был смуглолиц, его кожа в неярком свете угасающего костра казалась скорее желтого, нежели белого цвета. И это его тело, вовсе не старческое, дряблое, а мужчины в расцвете лет… И взгляд – временами спокойный, недвижимый, как темная гладь глубокого озера, а иногда сверкающий остро отточенной сталью. Кто он?

– У тебя наверняка столько вопросов ко мне, что, боюсь, и ночи не хватит, чтобы я мог ответить хотя бы на половину, – будто подслушав мои мысли, сдержанно улыбнулся старик. – Но если учесть, что времени у нас сколько угодно и спешить некуда, то я готов удовлетворить твое любопытство. Ты хочешь знать, кто я и как сюда попал?

– Простите, мне бы не хотелось быть навязчивым…

– Оставим лукавые слова людям с раздвоенным языком. Если честно, то я даже рад, что за долгие годы одиночества могу вот так просто поболтать всласть с живым человеком, а не с камнями или растениями. Да, да, увы, такова участь всех отшельников. Чтобы не забыть человеческую речь и не превратиться в бессловесную тварь, приходится уподобляться ученому попугаю, выросшему в неволе и выпущенному в джунгли. Со стороны все это выглядит забавно, даже пугающе, особенно для цивилизованного человека, но когда день за днем, месяц за месяцем тебя окружает безмолвие – шум водопада, голос ветра, птичье щебетание не в счет, – то вдруг начинаешь осознавать, что, оказывается, и неодушевленные предметы могут быть неплохими собеседниками. Они неподвижны и молчаливы, но сколько мудрости и знаний скопили за века эти скалы? А деревья, у которых годы проложили больше морщин, чем у самых древних старцев? А вода, загадочная, изменчивая субстанция, основа жизни и мироздания? Или огонь, этот дремлющий кровожадный дракон, такой ласковый, когда в крепкой узде, и такой беспощадный, когда разрывает оковы?

Старик подбросил в костер несколько сухих веток и продолжил:

– В природе не бывает мертвечины. Природа может уснуть или просто не ответить на твой зов, но и то только потому, что ты еще не достиг состояния покоя и внутреннего равновесия, чтобы слиться с нею, почувствовать себя ее частицей, а не инородным, чужим вкраплением или, что гораздо хуже, хозяином, господином, призванным повелевать, рушить и перекраивать естество по своему уразумению. Природа жива, многоголоса, и если научиться понимать ее язык, то никогда одиночество не будет в тягость. Такое понимание приходит не скоро, я, например, шел к нему пять лет. И это были очень трудные для меня годы…

Старик нахмурился, видимо вспомнив что-то неприятное.

– Трудные годы… – Он с отсутствующим видом смотрел сквозь меня, и его тяжелый, напоенный горечью взгляд, казалось, пронизывал мою грудь раскаленным шилом. – Я тогда думал, что они никогда не закончатся… – Старик надолго умолк, застыв в полной неподвижности, как каменное изваяние.

– Уже очень поздно… – наконец решился я нарушить тягостную паузу – мрачное выражение лица старика меня просто напугало. – Я помою посуду…

– Оставь. Успеется. Сегодня ночь черной луны, когда прошлое помимо воли вторгается в сознание человека, забирая покой и сон. Такие ночи рождают са-моубийц. Больная душа низвергается в бездонную пропасть, откуда нет спасения. Сколько раз я был на этой роковой черте? Не счесть. Я китаец, и в годы так называемой «культурной революции» меня, как и многих других образованных людей, отправили на «перевоспитание» в специальные трудовые коммуны, а точнее – лагеря смерти. Редко кому удавалось вернуться оттуда. Почти пять лет я работал в каменоломнях, пока однажды не бежал. Так я попал в Гималаи. Наверное, я пропал бы, но сначала мне помогли добрые люди, а затем подобрал отшельник, буддийский монах. Он жил здесь. – Старик почему-то показал на водопад. – Он меня многому научил, но жизнь человеческая так коротка…

– А ваша семья?

– Мать умерла вскоре после того, как я очутился в «коммуне», – не выдержало сердце. А отец и братья повторили мой путь и исчезли бесследно. Но об этом я узнал гораздо позже…

Где-то вдалеке прогромыхали грозовые раскаты, молнии высветили горные пики, и от этого тьма стала еще черней. Костер погас, остались лишь слабо мерцающие угли, и мне казалось, что этот каменный островок возле водопада откололся от скалы и медленно поплыл в эфире, плавно переходящем в неподвластную человеческому воображению бесконечность.

Вокруг изредка появлялись какие-то тени, призрачные острова, но тут же таяли, растворяясь в чернильных глубинах. Исчезли даже звезды, нельзя было понять, где верх, а где низ, и мне вдруг захотелось вскочить, побежать, закричать, чтобы вернуть привычное ощущение предметной реальности.

– Тебе страшно… – Тихий голос отшельника вернул меня к действительности. – Я слышу твой страх также явственно, как ты – шум водопада. Это ничего, это бывает. Когда живешь среди дикой природы, душа постепенно очищается, выздоравливает, а разве лечение может происходить без боли и страданий? Страх – это болезненное состояние. А ночь черной луны превращает его из букашки в слона.

– Скажите мне, кто я?

– Вопрос совсем не праздный… Что я могу ответить? Только то, что ты русский, свалившийся с неба после авиакатастрофы. Чрезвычайно крепок телом и владеешь боевыми искусствами – так расправиться с несчастными гуркхами мог только незаурядный мастер.

– Несчастными? – возмутился я. – Они просто бандиты!

– Как сказать… В этих местах, глуши даже по гималайским меркам, живут отверженные. Это и китайцы в деревне, которая тебя приютила, и те самые «бандиты»-гуркхи. Ты когда-нибудь интересовался, чем занимаются твои добрые и милые хозяева вне деревни?

– Охотятся…

– И охотятся тоже. Но не в первую очередь. Как бы это сказать по-русски… да, так – они шалят. В основном на караванных путях, иногда могут забрести и в чужую деревню, когда там нет мужчин.

– Не может быть!

– Может. Так здесь ведется с незапамятных времен.

– Я просто не могу поверить, что деревенские мужчины – убийцы…

– А они и не убийцы. Они добытчики. Выжить в горах трудно, даже невозможно, и тем не менее ты сам видел, все как-то живут со своими мелкими радостями и горестями.

– Но гуркхи там, в деревне… они воры и насильники!

– Не без этого. Воры – точно, а вот насильники… Не думаю, что их атаман допустил бы такую крайность.

– Однако было!

– Он просто не заметил. А потом ты его опередил… Конечно, гуркхи не обучены цивилизованным манерам, они грубы и несдержанны, но если воровство и разбой в этих местах в порядке вещей и даже почитается как доблесть, то насилие жестоко наказуемо. Даже у разбойников есть свой кодекс чести. Да и кто решится разбудить дьявола кровной мести? Случись что-то подобное, и виновник тут же был бы отдан противной стороне на растерзание, будь он кем угодно, даже атаманом.

– Но тот гуркх…

– Он просто жестоко пошутил. Жестоко и гнусно.

– Значит, я зря?..

– Именно. Тебя оправдывает только то, что ты не знаешь местных обычаев и нравов. И то оправдывает не до конца.

– Что значит – не до конца?

– А то, что теперь ты должен за отнятые тобой жизни заплатить.

– Как?

– Сейчас этот вопрос решается, – буднично ответил старик.

– Значит… меня убьют?

– Это как раз самый неприемлемый вариант для общины гуркхов. Отнять жизнь – это чересчур просто, легко и даже, может быть, безболезненно. Оборванная нить никогда не намотается в клубок.

– Тогда что?

– Есть два выхода из создавшейся ситуации. Первый – тебя забьют в колодки и сделают рабом, пока община не решит, что ты искупил свою вину…

– Нет! Я, право, сожалею – очень сожалею! – что так случилось. На меня просто что-то нашло… Но быть рабом – никогда! Я лучше умру.

– И я думаю, что не безропотно…

– Да! Я буду драться, пока хватит сил.

– А вот этого я как раз и не допущу.

– Почему? Разве я не волен распоряжаться своей судьбой?

– В данном случае – нет. Я за тебя поручился. А мое слово здесь кое-что значит.

– Вы говорили, что есть и второй выход…

– Есть. Ты должен откупиться.

– Чем?

– Деньгами, золотом, драгоценностями, баранами – безразлично.

– Но где я все это возьму? Кроме одежды, у меня ничего нет.

– Худо… – Мне показалось, что в голосе старика послышались насмешливые нотки. – Но не совсем. Я внесу за тебя выкуп.

– Вы?!

– Что тебя так удивило?

– Откуда у отшельника могут быть деньги? И немалые – я не думаю, что гуркхи оценят жизнь соплеменников чересчур дешево.

– Денег у меня и впрямь нет. Да и зачем они мне? В реке водится рыба, в скалах роятся пчелы, которые любезно делятся со мной своими запасами меда, в лесу полно ягод и грибов, есть орехи, различные съедобные коренья. С голоду здесь не пропадешь. Тем более, что у меня тут имеется и небольшой огород…

– Не думаю, что гуркхи согласятся взять за мою голову медом или овощами.

– Ты прав. Но я дам им драгоценные камни. Сколько они пожелают.

– Драгоценные камни? – Я был удивлен. – Откуда?

– Я ведь тебе говорил, что когда долго живешь среди дикой природы, то начинаешь понимать ее язык. Горы для меня – открытая книга. Будь у меня такое желание, я бы давно стал миллионером. Но собираю я камни вовсе не для обогащения. Мне нравится их красота, неповторимость и спрессованная в небольшой кусочек гармония мироздания. Представь себе – тысячелетия, заключенные в кристалл величиной с половину мизинца. Разве это не чудо? Я могу смотреть на свои находки часами, восхищаясь и открывая такие истины, какие не найдешь ни в одном древнем трактате.

– Почему?..

– Я это делаю? – дополнил мой недосказанный вопрос старик. – Ну, скажем, мне нужен собеседник. Хотя бы на некоторое время. Пока полностью не вылечишься. Ты еще очень слаб. К тому же амнезия – болезнь коварная и непредсказуемая. Ты должен находиться под наблюдением врача. А в этих горах медицинское образование, увы, только у меня. – Он тихо рассмеялся.

– Но как я могу вам отдать долг?

– Не беспокойся преждевременно. Поговорим об этом позже. А сейчас не грех бы и вздремнуть…

– Извините, но еще один вопрос – откуда вы так хорошо знаете русский язык?

– Я учился в Москве. Там же и кандидатскую диссертацию защитил. Тебе понятно, о чем идет речь?

– В общем… да. – Мне хотелось еще кое-что спросить, но старик коротким решительным жестом указал на охапку сена у подножия скалы, застеленную грубым домотканым покрывалом.

Сам он направился к водопаду. Уже начало светать, и вода из черной постепенно превращалась в синеседую. На какое-то мгновение я выпустил отшельника из виду, а когда поднял голову, то застыл с открытым ртом – старик исчез!

Не поверив своим глазам, я тряхнул головой, прогоняя наваждение, но сколько бы я ни пялился в разные стороны, факт, как говорится, был налицо – площадка так и оставалась пустынна, и только едва заметный в предрассветье дымок почти потухшего костра да неумолчный шум падающей куда-то вниз воды подтверждали фантастическую реальность происходящего.

Я не стал долго думать и гадать над таинственным исчезновением отшельника – усталость брала свое. Старик был необыкновенной личностью. Под его внешней простотой и открытостью угадывалось нечто грозное и жесткое. Оно было похоже на спрятанный в ножны меч, готовый как мирно почивать, так и беспощадно разить…

Уже засыпая, я поймал себя на мысли, что мне здесь нравится. На меня вдруг снизошел покой, которого я не знал в деревне. Не отупляющее безразличие, а именно покой, очищающий душу и укрепляющий тело. С этим неожиданным открытием я и уснул.

Волкодав

Жорик что-то кричал над ухом, но визг дисковой пилы заглушал все звуки:

– …ди…ад там те…ет…ха!

– Говори внятно, болван! – рявкнул я, выключая станок.

– Ты че, белены объелся? – отшатнулся от меня Жорик. – Я тебе и говорю – пойди на склад, там тебя ждет Муха.

– У меня работы валом. Начальник пасть порвет, если сегодня не отгрузим последнюю партию ящиков. Наверное, придется пахать до отбоя. Мне некогда тут трали-вали разводить.

– Кончай борзеть, Гренадер! Это ведь сам Муха.

– Ему не хрен делать, с утра до вечера и ночью только бока отлеживает, а у меня план… Ну ладно, на какой склад?

– Готовой продукции. В каптерку. С охраной договорено.

– Ладно. Но учти, тебе придется упираться за двоих.

– Заметано…

Склад, длинный, как собачья песня, с прохудившейся крышей, встретил меня настороженной тишиной. Насвистывая, я потопал к каптерке – бревенчатой выгородке в дальнем углу склада, где обычно обретался кладовщик из местных, Силыч, мужик в годах, но крепкий, как дубовый пень. Поговаривали, что он то ли сидел когда-то, то ли служил попкой[16] в лагерной охране.

Но как бы там ни было, а Силыч не жаловал ни начальство, ни «бугров». Он был молчалив, когда нужно – груб, но исполнителен и надежен – никого не закладывал и не стучал. А эти качества ценились в зоне превыше всего.

В каптерке было тепло и уютно. В «буржуйке» весело потрескивали поленья, пыхтел видавший виды чайник, а на застеленном новой клеенкой столе раскинулся целый гастроном: бутылка виски, солениямочения, копчености, колбасы, свежие булочки, икра, масло и еще что-то в баночках и пакетах.

– Привет… – буркнул Силыч, допил свой стакан и пошел к выходу. – Побуду на стреме…

– Садись, Гренадер, подкрепимся. – Муха улыбался с таким радушием, будто я по меньшей мере его родная мамаша. – Скоро обед, но фули тебе в столовке делать. Там одни помои. Баланда, которой только крыс травить.

– Спасибо, я пока не голоден, – сдержанно ответил я, присаживаясь.

В зоне бесплатным был только воздух. И предложенная вроде от чистого сердца иголка или сигарета могла оказаться ярмом беспросветного долгового рабства. На этом часто ловили новеньких, и некоторые из них, слабые духом, нередко кончали даже самоубийством, не выдержав издевательств «кредитора».

– Пей и ешь, это не обязаловка, даю слово. Просто у меня к тебе есть деловой разговор. А ехать посуху – что мы, сявки?

Мы… Мягко стелет, сукин сын… Но пожрать на дармовщину – отчего ж, я не против. Тем более, что передач с воли мне никто не посылал – эта долбаная конспирация!

Махнув стакан виски – дерьмецо еще то, пожадничал, гад, – я приналег на деликатесы. Муха с виду благодушничал, но его взгляд временами доставал до желудка. Изучал. Давай, давай, теперь твой ход. А то я уже забодался ждать в этой помойке.

– Как тебе тут нравится? – невинно поинтересовался он, закуривая.

– Хуже бывает только в могиле… – угрюмо ответил я, и снова налил.

– А ты разве там бывал?

– Почти. Три недели в реанимации. И месяц после на волоске висел.

– В Афгане?

– Где же еще. Мать его…

– Да-а, браток, нехорошо…

– Что – нехорошо?

– Поступили начальнички с тобой нехорошо. Героя войны – и в тюрягу. Награды есть?

– Валом. Но кому до них дело?

– Эт точно. В нашей державе никому ни до кого нет дела. Каждый сам за себя. Но срок тебе втюкали – будь здоров.

– Ага… – Я продолжал жевать.

– Что, так и будешь кантоваться здесь до дембеля?

– А куда денешься? Разве что выйдет помилование, но на это рассчитывать трудно.

– Дохлый номер, – согласился Муха. – Статья больно крутая.

– Сам виноват. Доверился одному козлу, он меня и вложил. Падло.

– Верить нельзя никому. Человек человеку волк, товарищ и брат. – Он хихикнул. – Пока ты на коне, все дороги открыты, друзей – навалом. Но как только загремел под копыта, затопчут сразу. И забудут, как и звали.

– Теперь-то я стал умней. А толку?

– За все в этой жизни нужно платить, – назидательно сказал Муха. – И часто по-крупному.

– Вот я и плачу…

– Не переживай, если к твоей ситуации подойти с умом, то не все так грустно.

– Что ты имеешь в виду?

– Что имею, то и введу, – снова расплылся в ухмылке Муха. – Затем и позвал тебя сюда, чтобы предложить кое-что.

– Пойти в отрицаловку? – Я тоже осклабился. – Извини, но я не дорос до настоящего вора. И вряд ли смогу валяться день-деньской без дела. Когда работаешь, время быстрее идет.

– А я тебя и не фалую гусарить[17]. – Муха посерьезнел, подобрался, стал похож на грифа-падальщика, ожидающего, пока не подохнет израненное животное. – Наоборот – паши так, чтобы гетман[18] был доволен.

– Зачем?

– Тебе можно доверять?

– Если бы ты этот вопрос не прояснил до нашей сегодняшней встречи, то сейчас мы бы тут не гутарили.

– Соображаешь, пехота. – Муха сидел неподвижно, но по его остро поблескивающим глазам было видно, что он возбужден.

– Не пехота – десант.

– Не обижайся. Я в ваших делах не фурычу.

– Кончай ходить вокруг да около, – изобразил я хмурую вывеску. – Я, чай, не пальцем деланный, не первый раз замужем. Говори прямо, что задумал.

– Когти рвануть отсюда. Я думаю, что ни мне, ни тебе не улыбается париться здесь на всю красненькую.[19]

– А я тебе на хрен? Что, своих шестерок мало?

– О чем базар? – с отвращением махнул рукой Муха. – Шушера, мелюзга, недоделанные. Мне нужен напарник и при силе, и чтобы мозги работали в нужном направлении. Вот ты в самый раз. А выйдем на свободу, будь спок, отблагодарю по-царски. Помоги и себе и мне, а? – неожиданно заискивающе заглянул он мне в глаза.

– Что я могу? Башку кому-нибудь открутить – это нет проблем. Или пилюль свинцовых отсыпать под завязку. Но по части побегов, извини, не силен.

– Все продумано, не переживай.

– Ну, а какая моя роль в этом мероприятии?

– Придет время, узнаешь.

– Муха, втемную хорошо только трахаться. Чтобы мечтам было привольно, когда под тобой телка страшней атомной войны, от которой нужно фуфайкой предохраняться. Есть два варианта – или ты мне веришь, или нет. Если да, то я не подведу. А если я просто, как поется в известной песне, «Сэмэн, ходите рядом сбоку, без вас мне очень одиноко…», то спасибо за шикарный обед. Разбогатею, приглашу на ответный визит.

– Да я не темню, просто пока еще не все отлажено как следует.

– Вот давай вместе и помаракуем, что почем. Глядишь, и мои мозги сгодятся. А сидеть здесь от звонка до звонка – увольте. Я бы и без тебя сбежал. Пусть мне при этом пришлось бы передавить всех псов – меня ведь не зря натаскивали столько лет, – но лучше пуля в башку, чем гнить тут заживо, получив туберкулез в открытой форме. Усек?

– Не заводись, Гренадер. Решили. Вот тебе моя рука. Давай за это и выпьем. Там под столом, в ящике, есть вторая бутылка. Тащи ее сюда. И заодно потолкуем…

Мы выпили и эту, и еще одну… а потом уже не помню сколько. Но то, что продолжали пить до самого отбоя – могу дать голову на отрез.

Я понимал, что это последняя проверка, что Муха меня «накачивает», но сделать ничего не мог – я просто обязан был пройти этот своеобразный, чисто русский тест на отсутствие двойного дна в моей черепушке.

Конечно, я замечал, что мой собутыльник мухлюет, и достаточно ловко – Вараксин начинал свою воровскую карьеру как карточный шулер, – но не подавал виду. Он отвлекал мое внимание и выплескивал по полстакана под стол. А затем, зажав граненый лобанчик широкой ладонью, быстро опрокидывал его в рот. При этом смачно крякая и морщась.

Барбос коцаный…

В барак меня занесли на руках. Конечно же, я валял ваньку. Я был, естественно, не как стеклышко, скорее – остекленевший; но соображал нормально, по крайней мере, настолько, чтобы не ляпнуть лишнее.

И идти мог самостоятельно – чему-чему, а международной игре «рашен наливайка» нас в спецучебке научили будь здоров. От выносливости в питии иногда зависела жизнь, а нас натаскивали выживать в любых условиях. Даже когда в твоем желудке бултыхается литра два с лишним алкогольного яда, а тебе еще нужно произвести бесшумную ликвидацию и бесследно скрыться.

Но уж больно хотелось мне покуражиться всласть, чтобы шестерки пахана Мухи при всем честном народе таскали меня на руках, как Иван Царевич Василису Прекрасную.

Это был мудрый ход. Отныне никто в колонии даже неровно подышать в мою сторону не посмеет.

Когда меня положили на шконку, я хохотал, наверное, с полчаса. По крайней мере, все то время, которое провел Муха уткнувшись мордой в парашу и выворачивая свои кишки наизнанку. Я был доволен, как слон. Все наконец связалось самым лучшим образом.

А виски хоть и дерьмовое, так ведь нам не привыкать лакать всякую гадость. Главное – чтобы заторчать до посинения. А там – трава не расти…

Эх, бабу бы… Любую. И третий сорт не брак…

Счас грянем песню: «Были мы вчера сугубо штатскими… иех! Провожали девушек… иех!»

Киллер

Я проснулся оттого, что солнечные лучи зажгли на моей щеке пожар, он пробивался сквозь веки красным заревом.

Повернувшись на бок, я открыл глаза. И увидел старика в одной набедренной повязке, выполняющего какие-то странные упражнения: то он вышагивал, будто журавль, то мягко стелился по земле, словно скрадывающая добычу кошка, а уже следующее движение напоминало стремительный прыжок тигра на зазевавшуюся антилопу.

Я вдруг вспомнил, как назывались эти необычные телодвижения – тао. А подругому – комплексы формальных упражнений в цюань-шу, китайском искусстве кулачного боя.

Присмотревшись повнимательней, я отметил, что старик двигался несколько не так, как принято, нестандартно. Его движения были настолько экономичны и точно выверены, что казалось, будто он позмеиному перетекает из одной стойки в другую, совершенно не затрачивая энергии. Тело старика и двигалось, и в то же время высилось незыблемым утесом, который невозможно сокрушить.

Однако откуда я все это знаю? Тао, цюань-шу, стойки… Я был смущен и озадачен. Кто я на самом деле?

– Присоединяйся! – заметив, что я не сплю, позвал меня отшельник.

– Вряд ли я смогу так…

– Ты понимаешь, чем я сейчас занимаюсь?

– Вы выполняете комплексы тао.

– Я так и предполагал, что ты знаком с восточными единоборствами, – удовлетворенно констатировал старик. – Хорошо растянутые эластичные мышцы, великолепная реакция, набитые руки… И отменное знание расположения болевых точек, что ты доказал, сражаясь с гуркхами. А вот насчет тао… ты почти угадал. Только эти упражнения одной из систем ци-гун[20], так называемой «железной рубашки» – хэсюэ-гун.

– Что лучше: цюань-шу или хэсюэ-гун?

– А кто сильнее в бою: шифу[21] или младший брат[22]? Вопрос можно оставить без ответа, и так все ясно. Тем более, что методы ци-гун скорее подготовительный комплекс большой и всеобъемлющей системы боевых единоборств, своеобразный фундамент, на котором построены китайские, корейские, японские и индийские школы рукопашного боя. Хэсюэ-гун всего лишь старшая ветвь огромного мирового дерева боевых искусств, уходящего корнями в незапамятные времена.

– Чем отличается хэсюэ-гун от остальных систем?

– Чем? – В темно-коричневых глазах старика вдруг мелькнуло озорство. – Смотри…

Он подошел к костру, разбросал дрова, оставив пылающие уголья, а затем… стал босыми ногами прямо в огнедышащий круг!

Сначала я остолбенел. А затем подскочил как ошпаренный. На моих глазах творилось нечто невообразимое – отшельник начал что-то напевать под нос и танцевать!

Я глубоко вдохнул воздух, пытаясь унюхать запах горелой кожи, но легкий ветерок донес до меня только терпковатый аромат дыма.

– Это всего лишь ничтожная частичка тех возможностей, которые помогает раскрыть в человеке хэсюэгун. – Отшельник подошел ко мне и показал свои огрубевшие подошвы. – Как видишь, никаких ожогов. Впрочем, хождение по раскаленным углям скорее трюк, известный не только в Азии, но и в Европе, нежели прием настоящего шифу. Научиться выполнять его может и ребенок, притом за небольшой срок. А вот коечто другое…

Он, как мне показалось, на секунду заколебался, а затем решительно пошел в сторону водопада, жестом приглашая меня следовать за собой.

Ничего себе трюк! Совать руки в огонь, ходить по пылающим углям… Может научиться и ребенок… Чушь!

Раздираемый противоречивыми мыслями, я шел следом, вперив взгляд в спину старика. Водопад под солнечными лучами искрился бриллиантовой пылью, исчезая за кромкой обрыва.

Льющийся сверху поток, в отличие от других водопадов, что мне приходилось видеть в прежней жизни, не прыгал по камням, разбрызгивая бешеную пену, а изливался ровной блестящей стеной, далеко внизу разбиваясь о скалы. Мельчайшие водяные брызги, подхваченные ветром, сливались в широкую радугу; один ее конец упирался в мокрую каменную стену, а второй растворялся в небесной голубизне.

Старик взял немного левее, прижимаясь к влажным камням, обернулся, еще раз махнул мне рукой, а затем… затем шагнул прямо в хрустальную глубину стремительного потока!

Черт возьми! Неужели это тоже хэсюэ-гун?! У меня мороз пошел по коже…

И тем не менее я продолжал идти вперед – больше по инерции, чем осознанно. Приблизившись почти вплотную к стене воды, я наконец заметил, что тропинка, по которой шел отшельник – исшорканная ногами до черного блеска узкая каменная лента, – упиралась прямо в водяную завесу.

Озарение пришло, как разряд молнии: какой же я осел, поверил в мистику! А ведь все так просто и очевидно…

И я, совершенно не беспокоясь о последствиях, с отчаянной решимостью нырнул в водяной туман. Правда, при этом механически на секунду закрыл лицо ладонью.

Когда я разлепил плотно сжатые веки, то не поверил своим глазам: передо мной блистало и переливалось полупрозрачное водяное стекло, подсвеченное радужными блестками.

В нем, как на экране испорченного цветного телевизора, с калейдоскопической быстротой и постоянством мелькали фантасмагорические картины-мозаики: снежные пики, солнечные осколки, зеленая лиственная пена, коричневые с позолотой древесные стволы, разорванная на узкие ленты небесная лазурь… Чудеса да и только!

К действительности меня вернул голос старика:

– Иди сюда! Еще налюбуешься…

С трудом оторвав взор от невиданной прежде картины, я вошел в пещеру.

Она оказалась неожиданно просторной и уютной: пол был застелен циновками, вдоль стен виднелись развешанные связки кореньев, а на широком просторном ложе старика в качестве покрывала красовалась шкура снежного барса.

Рядом с постелью стоял письменный стол, похоже сколоченный деревенским кустарем, и шикарное кожаное кресло, неведомо какими путями попавшее в эту монашескую обитель.

– Не могу до конца изжить замашки цивилизованного человека, – с улыбкой пояснил старик, заметив мой интерес к креслу и письменному столу. – А это моя библиотека. – Он показал на сундуки у изголовья постели; крышка одного из них была откинута, и я увидел потертую позолоту книжных корешков.

На столе лежала пачка чистой бумаги, стоял светильник странной формы в виде статуэтки неведомого мне, скорее всего, мифического животного, а в высоком резном стаканчике из слоновой кости торчали тонкие кисточки.

С правой стороны входа, на литой подставке, покоилась медная жаровня размером с наш родной таз для варенья – она, скорее всего, предназначалась для отопления пещеры, такой своеобразный древесноугольный камин, в лучшем случае годившийся для того, чтобы согреть иззябшие ноги или руки. Но видимо, отшельнику хватало и такой малости.

В дальнем конце пещеры, куда направился старик и где зеленоватая от водяной завесы тень была особенно густа, я заметил древнюю макивару[23] и груду различного оружия, применяемого бойцами самых разных стилей и школ: мечи, ножи, топоры, копья разных форм и размеров и прочее.

– По моему знаку положишь мне на спину этот камень, – старик указал на плоскую глыбу весом под сто кило, – и разобьешь ее вот тем молотом. Думаю, сил у тебя хватит. Не возражай – я так хочу. Ничего со мной не случится, поверь.

Отшельник выбрал из кучи оружия копье с наконечником в виде длинного и узкого древесного листа, приставил острый конец к горлу, а древком оперся о стену пещеры.

Я стоял, как деревянный болванчик, и смотрел во все глаза: под нажимом старика копье начало прогибаться, пока бамбуковое древко не стало напоминать молодой месяц. Я так увлекся процессом созерцания, что условный знак-отмашку отшельника заметил только со второго раза.

Зажмурившись и мысленно попросив у старика прощения неизвестно за что, я поднял тяжелый молот и шарахнул изо всех сил по камню, положенному вдоль его хребта. Полетевшее во все стороны каменное крошево подтвердило предположение отшельника, что кое-какая сила, несмотря на травмы, у меня осталась.

– Вот что такое хэсюэ-гун. – Голос старика заставил меня открыть глаза пошире.

Он стоял напротив, цел и невредим, показывая на красную отметину у основания шеи: это был след от острия.

Разинув рот от изумления, я непроизвольно разжал пальцы, и молот, упав на мою правую ногу, довольно основательно засвидетельствовал, что я не сплю и увиденное – не бред взболтанных катастрофой мозгов.

– Да, это хэсюэ-гун, – сказал старик. – Искусство Дао[24].

Он немного помолчал, а затем продолжил:

– Кто владеет этой системой, тому не страшны болезни, большие температурные перепады, огромные нагрузки, которые не может выдержать обычный человек. Универсальный психофизический тренинг, выражаясь научным языком. Учение о дыхании, специальная диета и гимнастические упражнения. Создание при помощи энергии ци, движение которой в организме осуществляется за счет правильного кровообращения, специфического защитного поля.

– И сколько лет требуется, чтобы постичь Дао? – невольно вырвался у меня вопрос. – Иначе говоря, чтобы достичь совершенства?

– Вся жизнь, – просто ответил старик. – Как сказал Лао-Цзы, великое совершенство похоже на несовершенство, но его действие не может быть нарушено; великая пустота похожа на полноту, но ее действие неисчерпаемо. Совершенство – это максимальная результативность при минимальной затрате сил. В борьбе совершенство подразумевает возможность без видимого напряжения противостоять противнику, используя его собственную силу. Причем таким образом, чтобы смысл этих действий не был даже понятен стороннему наблюдателю, – прежде всего за счет четкой ориентации во времени и пространстве. Обучение этому идет до последнего вздоха, ибо, как тебе, наверное, известно, ничего идеального в мире нет.

– А чтобы стать… мастером?

– Ты хочешь спросить, сколько времени мне нужно, чтобы из сырой глины слепить и обжечь сосуд, способный пусть не восхищать взор истинных ценителей прекрасного, но хотя бы хранить воду? То есть вдолбить тебе основные каноны Великого Дао? – Мне почему-то почудилось, что за едкой иронией его слов прячется тщательно скрываемая радость; с чего бы?

– Именно это я и хотел узнать.

– Все зависит от твоей предыдущей подготовки. Я ведь не знаком с твоими возможностями.

– Но вы согласны?

– Согласен ли я? – Старик деланно вздохнул и развел руками. – Деваться мне, в общем, некуда. Уж коль я подрядился выкупить тебя у гуркхов, то придется заняться и твоим образованием. – Он не выдержал и довольно рассмеялся. – Но это тяжелый и неблагодарный труд. Особенно поначалу. Выдержишь?

– Постараюсь, – горячо ответил я, мгновенно забыв о всех своих горестях и болячках.

– Тем более, что тебя нужно, как я уже говорил ранее, подлечить. А Дао может воистину творить чудеса…

Я готов был подпрыгнуть под небеса. Странное чувство раздвоенности вдруг прошло, уступив место упрямству и сосредоточенности. Меня уже мало волновала амнезия, мне было совершенно наплевать на свое забытое имя и все еще ноющие кости. Я вдруг почувствовал: тропинка, куда я свернул благодаря отшельнику, настолько хорошо протоптана и знакома, что казалось, вот-вот покажутся родные места, где меня ждет пусть не возвращенная память, но понимание и участие.

Волкодав

Мог ли я когда-либо подумать, что окажусь в гробу не только по своей доброй воле и раньше назначенного свыше срока, но вполне живым и здоровым, при нормальной памяти и в здравом уме?

Хотя какой, к черту, здравый ум! Разве можно назвать разумным человека, лично скроившего для себя в тарном цехе «деревянный макинтош» и почти месяц с нетерпением ожидавшего оказии испытать ощущения заживо погребенного?

Мысли были нехорошие. Соответствующие месту приложения. Я лежал укупоренный в длинный ящик – спецтару ракеты класса «земля – воздух» – и пытался дышать полной грудью.

Но ящик был узким, и потому моя грудная клетка напоминала приснопамятный суповой набор эпохи развитого социализма, куда молекулы воздуха, которые я судорожно старался заглотнуть, пробирались с трудом и немалыми потерями.

Кроме того, я вдруг с удивлением и даже душевным трепетом узнал, что у меня начала прогрессировать болезнь замкнутого пространства. В спецучебке мне пришлось просидеть в каменном мешке больше недели, но это был тренировочный эксперимент, и я тогда оказался на высоте.

А сейчас тоскливый страх вместе с удушьем туманил мозги, вызывая непреодолимое желание закричать, рвануться, выбить крышку, чтобы вырваться на свет ясный.

Однако это было невозможно. Хотя бы потому, что мой «макинтош» лежал придавленный еще добрым десятком других ящиков на полу железнодорожного полувагона и перемещался в пространстве со скоростью никуда не торопящегося товарного поезда.

Где-то рядом, в таком же контейнере, обретался и Муха. Интересно, как у него с замкнутым пространством? Когда нас паковали, я заметил на его грубом квадратном лице выражение с трудом сдерживаемого ужаса; хотя там было не очень светло, и я мог ошибиться.

Странно: от мыслей о моем напарнике по побегу – о том, как он сейчас мандражирует в своем саркофаге военного образца, – я даже повеселел и успокоился.

С ящиками нам, конечно, не повезло. Те, на какие мы положили глаз, вдруг срочно понадобились какому-то гребаному начальнику тыла, и они уехали со склада готовой продукции буквально за сутки до времени «икс», согласованному с дружками Мухи на свободе, занимающимися, так сказать, техническим обеспечением побега.

Ничем не мог помочь и начальник колонии – приказа обеспечить нас комфортабельными футлярами он не получал. Главное для него заключалось в том, чтобы благополучно пропихнуть нас сквозь бдительный заслон особой зоны, где грузы из колонии шмонали с примерным усердием и достаточно квалифицированно.

Думаю, что только на служебных собак-нюхачей ему пришлось потратить не менее мешка ядреной махры. А уж как он ухитрился сколотить смену охранников из нужных людей, одному Аллаху известно.

Ничего не могу сказать – мужик железобетонный. Хотя… других в ГРУ и не держат.

«Тики-так, стучат колеса, тики-так. Папиросочку раскурим натощак. Все же едем, едем, едем – не идем. Будь что будет, живы будем – не помрем!» – почему-то вспомнил я слова блатной песни. Тем и утешился.

Все-таки не топать по болотам и тайге сотни верст. Лежи себе и отдыхай. Малина…

Из ящиков нас изъяли на каком-то глухом разъезде, глубокой ночью. Такой себе дедуля – божий одуванчик – и пацан лет пятнадцати. Молча вскрыли вагон, молча откопали нас изпод груды других ящиков и так же молча передали свертки с одеждой, деньгами и документами.

Куда идти, мы и сами знали – маршрут тоже готовился загодя. Сделав свое дело, дед и парнишка растворились в ночи, а мы рванули в темнеющие неподалеку лесные заросли – чтобы переодеться.

– А почему ты не хочешь, чтобы нас встретили на машине? – как-то спросил я Муху, когда план побега уже вырисовывался почти во всех деталях.

– Сразу видно, что ты в наших делах еще зеленый, – снисходительно похлопал меня по плечу пахан. – Кто может поручиться, что за машиной не прицепят хвост?

– Никто.

– Вот-вот. Смекай, десантура…

Естественно, я изобразил восхищение. А в душе расхохотался. Кого в лапти хочешь обуть, Вараксин? Ты и бежишь-то не один, а с телохранителем в лице бывшего спецназовца Гренадера, только потому, что никому из своего окружения не веришь.

Разве что единицам, да и то с опаской. А все из-за того, что слух пошел в определенных кругах, что жить тебе, Муха, осталось всего ничего. И что линять тебе нужно по меньшей мере за бугор, чтобы шкуру спасти. И чем быстрее, тем лучше.

Вот ты и мандражируешь, сукин кот. И не напрасно – знал бы ты, кто тебя сейчас опекает. Кто слухи распускает и держит под контролем каждое твое телодвижение, каждую мыслишку, как явную, так и тайную. Получилась бы картина Репина под названием «Приплыли». Кондрашку можно гарантировать.

Впрочем, все еще впереди…

Билеты нам взяли в вагон «СВ».

– Эх, бля, класс! – Муха, похоже, расслабился и теперь сиял, как новый пятак. – Ну у тебя и рожа! – вдруг заржал он, тыкая пальцем едва не в мой глаз.

– На себя посмотри, – беззлобно огрызнулся я, кромсая тупым перочинным ножом кусок сала и батон.

Кроме одежды, в пакетах был грим и парики. Теперь Муха смахивал на возвращающегося из экспедиции геолога – бородатого, с лохматой седеющей гривой, а я шарил под Герасима, которого послали утопить бедную Муму.

Документы у нас тоже были соответствующие – начальник геологоразведочной экспедиции (это я) и его зам. Ветровки, бахилы, рюкзаки, фляга с коньяком и непритязательная закуска. Маскировка ниже среднего уровня, но для ментов вполне подходящая.

– Ну что, вздрогнем? – поднял свой стакан Муха. – За удачу!

– Ага… – пробормотал я, морщась от шибанувшего в нос запаха всученного нам «коньяка» – от него за версту несло самогоном, настоянным на дубовой коре и ванилине. – Она нам сейчас в самый раз…

– Ты в чем-то сомневаешься?

– Хрен его знает. Я ведь до этого никогда не бегал. Правда, однажды меня, контуженного, подобрали моджахеды, но плен длился ровно до той минуты, когда я оклемался.

– И много положил? – с острой заинтересованностью спросил Муха.

– Всех.

– А всех – это сколько?

– Человек пять, может, больше – считать было недосуг.

– Так что тебя смущает?

– Не могу толком объяснить. Что-то тревожит… какой-то червь сомнения…

– Но почему?

– Все происходит на уровне подсознания. Но в Афгане в таких случаях я немедленно менял дислокацию, а уж про сон и думать не смел.

– Ну и как, выручало?

– Спрашиваешь… Столько раз.

– Успокойся, Гренадер. Это гражданка. К тому же мы давно покинули зону поиска. Да и ксивы у нас клевые. Не говоря уже о палитурке.[25] Пей, ешь и отдыхай.

– Но спать будем по очереди.

– Твоя правда. Решили…

Я знал, что все произойдет на моем дежурстве. Но не думал, что так скоро. Когда в дверь купе постучали и грубый голос сказал: «Открывайте, дорожная милиция. Проверка паспортов…» – я едва не выматерился вслух: черт бы побрал отдел планирования операций, теперь придется чесать на своих двоих хрен знает сколько!

Но делать было нечего, и я только сокрушенно вздохнул.

– Не дрейфь, Гренадер! – шепотом подбодрил меня Муха. – Прорвемся…

Я и не дрейфил – за дверью стояли свои. Для подкрепления моей легенды Кончак запланировал небольшой мордобойчик с отрывом – это чтобы Мухе жизнь медом не казалась.

В постановке должны были принимать участие молодые курсанты спецучебки: их не выпустят за стены заведения до конца следующего года, так что тайна моих похождений вряд ли станет достоянием специфической общественности.

А за это время, надеюсь, я смогу добраться до Толоконника. Естественно, в предстоящей сшибке я просто обязан был показать себя орлом…

Недовольно почесываясь – а кому нравится подниматься среди ночи, да еще чтобы лицезреть дебильную ментовскую морду? – я опустил фиксатор, препятствующий неожиданному открыванию двери, и сдвинул ее в сторону.

Он помедлил только несколько на секунду, может, чуть больше. Похоже, его смутила моя рожа биндюжника царских времен.

Но этого времени мне вполне хватило, чтобы осознать простую, как выеденное яйцо, истину: этих людей в милицейской форме не подпустили бы к спецучебке ГРУ и на пушечный выстрел.

Я даже не стал ждать условного знака, что все в норме и пора начинать представление. Его просто не могло быть.

И когда впереди стоящий верзила с оловянными глазами начал поднимать зажатый в руке пистолет, чтобы накормить нас с Мухой свинцовой кашей, – узнал все-таки, «отморозок» хренов! – я, нимало не смущаясь и не задумываясь о последствиях, страшным по силе тычковым ударом пронзил его горло до шейных хрящей.

Их было четверо. Я вырвался из купе, словно тайфун. Ошеломленные увиденным – понятное дело, они надеялись, как всегда, быстро пришить очередных лохов и смайнать в кассу за денежкой – бандиты почти не оказали сопротивления.

Наверное, я мог бы оставить кого-нибудь в живых, но долгое сидение в колонии, чересчур большое нервное напряжение и, наконец, закон ликвидаторов: живой свидетель – твоя могила – сделали свое.

Может, мне и повезло: эти придурки не сочли нужным приготовить еще пару стволов, решив, что первый, наверное наиболее опытный, разберется с полусонными «клиентами» без посторонней помощи.

А когда они до этого додумались, то было поздно – самый шустрый из них, успевший даже снять пистолет с предохранителя, так и не успел понять, каким образом его австрийский «глок» влез ему в рот по самую рукоятку, по дороге покрошив все зубы…

Муха был бледный до синевы, как покойник. Он испугался до икотки. А когда увидел гору трупов в проходе, то едва не шмякнулся в обморок. И вовсе не потому, что испугался вида крови. Похоже, он признал кого-то из жмуриков.

И это поразило его как удар молнии.

– Уходить… ик! Нужно уходить… ик! – Он дрожащей рукой тянул меня к выходу. – Стоп-кран… – Сначала давай оденемся и соберем вещички…

Я торопливо обшаривал карманы бандитов, мысленно молясь, чтобы никто из пассажиров не вздумал выйти в коридор.Однако было уже четыре часа утра, и крепкий предутренний сон сморил даже проводницу, толстую унылую клушу сорока лет.

– Спрячем их в купе! – принял я решение. – Помоги! Быстро!

Помощи от Мухи было как от козла молока – он никак не мог прийти в себя. Я сам затащил всех в нашу комфортабельную клетушку и рассовал по диванам. Картина получилась впечатляющая…

Срывать стоп-кран я не стал: похоже, нашу разборку никто не заметил и не услышал, а значит, трупы обнаружат не скоро. И оставлять след за собой в виде вынужденной остановки состава было бы безумием и вопиющим непрофессионализмом.

Но если даже кто-то из пассажиров и заподозрил недоброе, то я сильно сомневался, что у него хватит смелости выползти до ближайшей станции из своей конуры, чтобы исполнить гражданский долг – поорать всласть и поднять на ноги соответствующие органы. Патриотизм моих соотечественников обычно дальше собственной кухни не распространяется.

Мы проехали еще с полчаса, пока поезд не пошел на подъем, снизив скорость. Прыжок в темноту получился удачным, и мы поторопились к шоссейке, которая угадывалась по редким движущимся светлячкам фар грузовиков.

Конечно, в себе я не сомневался: в свое время эти подлые ночные поскакушки, да еще и на полном ходу, немало попортили мне крови и насажали синяков и ссадин. Но теперь я мог собой гордиться – я приземлился, как кот, мягко и четко.

Но Муха мог запросто свернуть себе шею, и операция закончилась бы, едва начавшись. Поэтому я выпрыгнул вторым, а пахану так долго и придирчиво выбирал место высадки, что сам едва не сиганул по запарке в глубокий яр, откуда меня могли вычерпать лишь ковшом экскаватора…

Рассвет застал нас в кузове крытого «КамАЗа». Водила, добродушный увалень с мягкой русой бородкой, конечно, не мог отказать геологам, но в кабине ехала его семья, жена и двое детей, и мы, бодро подтвердив свою неприхотливость, забрались на какие-то железки, едва прикрытые старым ватником и промасленной ветошью.

Ничего, пусть жестко спать, зато есть надежда проснуться живыми…

Водитель, милостиво сделав крюк, высадил нас возле автовокзала. Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что мне выпало дать деру из тюряги на Севере.

Только здесь шоферы подбирают попутчиков без особой опаски и не требуют платы за проезд. В центральных районах нам пришлось бы шпарить по проселкам до посинения, и никто на нас даже не плюнул бы, не говоря уже о том, чтобы подбросить до ближайшего города.

– Будем ехать автобусами с частыми пересадками, – сказал я Мухе.

Он молча кивнул, соглашаясь: похоже, мои подвиги в вагоне полностью отмели все его сомнения по поводу моей персоны.

– Едем в сторону… – Я назвал направление.

– Нет! – неожиданно резко ответил Муха. – Планы изменились. Берем курс не на Москву, а на Питер.

За все время поездки в грохочущем кузове «КамАЗа» мы не перекинулись даже словом, сидели нахохлившись, как сычи, каждый со своими невеселыми мыслями.

Что надумал Муха?

– Что-то случилось? – спросил я, заранее зная, какой будет ответ.

– Нас ждали. – Ненависть перекосила лицо Вараксина. – Я узнал одного из тех… – Он кивком указал в сторону тайги, где проходил железнодорожный путь. – Они думают, что накололи меня… падлы… Придет время – разберусь. А сейчас едем в Питер. Там есть надежные люди. Справим документы – и в Финляндию или Швецию. Потом… ладно, о чем сейчас базарить. Загад не бывает богат. Иди за билетами…

Я трясся, как эпилептик, на заднем сиденье допотопной развалюхи – ее только под большим бухом, и то с натяжкой, можно было признать автобусом. Рядом тарахтел костями Муха, с отвращением прижимая к лицу носовой платок, чтобы уберечь носоглотку от въедливой желтой пыли.

Изредка я прикасался к рукоятке пистолета, торчащего сзади за поясом (себе я оставил мощный полицейский «глок», а Мухе всучил бразильский пистолет «таурус» – им пользовался незадачливый киллер, первый из моих «крестников»), и пытался думать.

Самым неприятным из всей этой истории было то, что я потерял связь, и ни одна собака не знала, куда теперь пылил Волкодав. Мне было известно, что в поезде находился и мой связник, но во избежание засветки он держался от меня подальше. В его задачу входило лишь наблюдение, и то издали – конечно, до поры до времени, – а я обязан был облегчать ему жизнь предсказуемостью поступков и неторопливостью.

Облегчил…

Я с содроганием в душе представил, сколько икры уже наметал мой шеф. И даже услышал его голос: «Опять этот мудак Волкодав воду замутил!»

Ага, конечно замутил, его бы сюда… Теоретики хреновы…

Что делать, что делать?!

Киллер

Тренировки, которыми терзал меня отшельник, могли бы насмерть замучить человека помоложе и поздоровей, чем я. Единственным облегчением были часы медитаций, предназначенные для аккумуляции в организме биоэнергии ци. Да еще, пожалуй, дыхательные упражнения ранним утром и поздним вечером.

Но я не роптал. И думаю, что старик, несмотря на внешнюю невозмутимость, был доволен своим учеником.

Так прошло три месяца. Оказалось, я очень многое уже знал. Особенно что касается боевых разделов цюань-шу.

Конечно, я пока не мог несколькими движениями, как отшельник, растереть пальцами в порошок грецкий орех, не мог ходить по битому стеклу, спокойно подставлять грудь под удар меча или минут десять без дыхания сидеть под водой.

Но реакция и скорость у меня были вполне приличными, и кирпичи я колотил не хуже старика.

«Кто умеет вести правильную и спокойную жизнь, – поучал меня отшельник, которого, как в конце концов я выяснил, звали Юнь Чунь, – у того мускулы гибкие, а кости крепкие. Кто способен быть справедливым и спокойным, тот может стать по-настоящему стойким. При стойком сердце уши и глаза становятся чуткими, а руки и ноги – железными. Однако все способности человека хороши лишь тогда, когда они развиты и доведены до совершенства усердными радениями».

Я старался, как мог. Конечно, мне не все было понятно из многочасовых рассуждений старика, но я мудро помалкивал, понимая, что ему просто хочется выговориться за все долгие годы отшельничества, хотя он и ратовал за неодушевленных собеседников в виде деревьев и скал.

У нас была и особая, почти запретная тема – моя амнезия. Ее мы касались очень редко. Память упорно не хотела возвращаться, а короткие обрывки сновидений – как мне казалось, фотографическая мозаика прошлой жизни – были настолько кошмарны, что временами меня охватывал ужас, потому что главным действующим лицом в них являлся лично я.

Я часто просыпался среди ночи, дрожа, как побитый пес, и только медитация помогала успокоиться и уснуть, забыв картины кровавой вакханалии, лишавшие воспаленные мозги ночного покоя.

Иногда мы говорили о моей стране. Как ни странно, но я начал вспоминать те города, где побывал. Но никак не мог их населить живыми людьми, а в особенности образами близких или родни.

Временами мне казалось, что я один-одинешенек на этом свете. Старый Юнь Чунь многое порассказал о Москве, где фактически прошла его юность. Он даже не пытался скрыть ностальгию по тем временам, по молодости.

В разговорах моя память постепенно начинала возводить все новые и новые здания, прокладывать улицы, взращивать скверы и парки, отмывать, как вода золотые самородки, удивительные подробности чьей-то жизни – я даже боялся подумать, что моей, – которые опять-таки касались только неодушевленных предметов и понятий.

И еще – я подозревал, что отшельник вовсе не зря заводил со мной разговоры о России, все больше в виде личных воспоминаний. Он (собственно, как и я) не хотел нарушать процесс моего физического и духовного выздоровления, так как в Великом Дао считалось главным обрести внутреннюю гармонию, что значило избавление от сомнений, страхов и прочего, в том числе и от воспоминаний.

А они у меня вовсе не были буколическими, судя по снам…

День начался с неприятной процедуры: Юнь Чунь торговался с атаманом гуркхов за мою душу. Все эти месяцы, что я провел в гостях у отшельника, старейшины разбойников думали и гадали, что лучше – моя голова или тугой кошелек.

Но, похоже, здравый смысл возобладал над варварской кровожадностью, и сегодня я наконец узнаю свою цену в базарный день.

Старик и бородач сидели возле костра, скрестив по-восточному ноги, и неторопливо прихлебывали зеленый чай. Я неприкаянно маялся, так сказать, в передней – на том уступе за скалой, куда меня доставили по приказу отшельника деревенские жители.

Здесь же, стараясь скрыть свою ненависть и страх по отношению к моей персоне, топтались и пятеро разбойников, судорожно сжимая в руках заряженные винтовки – похоже, никакое иное оружие, дойди до схватки со мной, они уже надежным не считали.

Это меня и забавляло, и заставляло быть настороже – один Будда ведал, чем закончатся переговоры.

Наконец, выпив два больших чайника и наговорив друг другу столько любезностей, что хватило бы на целый пансион благородных девиц, договаривающиеся стороны раскланялись. Атаман, сжимая в потной руке увесистый мешочек с драгоценными камнями, неожиданно остановился передо мной, и посмотрел мне в глаза долгим и мрачным взглядом.

Я тут же отфутболил ему свой. Наверное, он не пришелся атаману по вкусу; он побагровел, прищурился, а затем резко повернулся и пошел прочь.

Наблюдавший за нашим немым разговором старик только улыбнулся в бороду – мне показалось, что с сарказмом. Интересно, по какому поводу…

Спустя два часа, когда я, приняв в водопаде ледяной душ, после укрепляющего внутренние органы комплекса «Четырех времен года», уселся позавтракать кашей с орехами и подливой, Юнь Чунь, в это время растиравший между двух камней какие-то корешки, проговорил:

– Мне тут кое-что рассказали…

Я продолжал невозмутимо жевать, хотя каким-то десятым чувством понял, что речь пойдет о неприятных для меня вещах.

– Охотники соседней анчолы[26] из племени кхас-кура видели, как падал твой самолет, – между тем продолжал отшельник. – Он взорвался в воздухе. Похоже, взрыв произошел в багажном отсеке, так как поначалу от самолета отвалился хвост. Высота полета была небольшой. Судя по обломкам, это был аэроплан местных авиалиний.

– Значит… значит, можно узнать, кто на нем летел? – Мой голос дрогнул.

– Стоит попытаться.

– Вы в чем-то сомневаетесь?

– Дело в том, что такие самолеты в основном принадлежат частным владельцам. Комфорта там, конечно, поменьше, зато цены вполне приемлемы даже для людей небогатых. Но самое главное заключается в том, что никто не составляет на эти рейсы списки пассажиров. А иногда частные аэропланы и вовсе никому не сообщают о полете.

– Контрабанда?

– И контрабанда тоже. Но чаще всего обычное разгильдяйство – летчикам просто лень запрашивать коридор, координаты, высоту полета. Они прижимаются пониже, где их не видит никакой радар, и летят на авось. Тем более, что обычно в таких случаях аэропланы садятся не на стационарных взлетных полосах, а где-нибудь в джунглях – там, где просит заказчик.

– Похоже, у меня нет никаких шансов…

– Терпение. Я попросил передать моим знакомым в Катманду, чтобы они поспрашивали об авиакатастрофах. Тем более, что дата падения самолета известна.

– Как долго это будет?

– От месяца до полугода. Все зависит от массы причин. Нам многое известно, даже примерный маршрут. Самолет просто не может исчезнуть бесследно. Хотя бы из документов…

Старик почему-то опустил глаза, будто засмущался. Я сразу понял, в чем тут дело.

– Я так понимаю, самолет никто не искал…

– Да… – немного поколебавшись, ответил старик. – И это очень странно. Авиакатастрофы над Гималаями происходили и раньше, но на место падения самолета всегда направлялись поисковые группы. Даже когда обломки лежали в труднодоступных районах и спасателям приходилось работать при скверной погоде.

– А в моем случае…

– Ты верно мыслишь. Лето, великолепная видимость, хорошие подходы по ущельям… Не понимаю…

А я тем более… Я отставил в сторону чашку с недоеденной кашей и резко встал. Старик сочувственно посмотрел в мою сторону, но промолчал. Я мысленно поблагодарил его за это – в моей душе, вопреки всем канонам Дао, бушевал смерч…

Я лазил по скалам до сумерек.

Преодоление горных склонов входило в программу, которую предложил мне отшельник. Я прыгал по камням, как горный козел; вжимаясь в почти отвесные скалы, полз, словно змея; ходил по краю бездонной пропасти, будто по тротуару, а когда даже для ног не было опоры, то, используя лишь пальцы рук как крюки, передвигался по отвесным стенам ущелий гигантским пауком.

И все это время я пытался за неимоверными физическими усилиями не вспоминать о безысходности и обреченности.

Все сходилось на том, что катастрофа не была трагической случайностью. К тому же рейс был тайным, и теперь имена летчика и пассажиров (если такие и были кроме меня) канули в безвестность. И потому узнать, кто я на самом деле, мне труднее, нежели, например, разыскать в горах золотоносную жилу толщиной с предплечье.

Я бы не сказал, что мне не нравилось жить вместе со старцем. Возможно, в той, прошлой, жизни я и стремился к подобному уединению, потому что временами на душе становилось так тепло и уютно, будто я сидел у родного очага мальцом-несмышленышем.

Но амнезия, словно каленый гвоздь, впивалась в мозг и лишала желанного покоя и сосредоточенности. Вернее, не сама потеря памяти, а лишь напоминание о моей неполноценности – а как иначе можно назвать состояние «отбеленного» мозга, когда даже на очевидные вещи приходится смотреть глупым телячьим взглядом, будто на нечто не только незнакомое, а и вовсе фантастическое?

Старик медитировал. Он стоял на краю пропасти, куда изливался водопад, на одной ноге, сложив руки в «мудре» бесстрашия: правая – с обращенной наружу ладонью поднята перед грудью отстраняющим жестом, левая – ладонью вверх на уровне живота.

Медитация в этой мудре предусматривала достижение абсолютного господства над своими эмоциями.

Я только тяжело вздохнул – похоже, мои печали Юнь Чунь слишком близко принял к сердцу и теперь пытается уйти в привычный мир истинной веры и отстраненности от обыденной жизни, к сожалению не признающей границ…

Мы уснули, так и не перекинувшись ни единым словом. Отшельник после медитации был углублен в себя, а я, падая с ног от усталости, и вовсе не имел ни малейшего желания трепать языком.

После завтрака, когда я собрался выполнять комплексы тао, Юнь Чунь вдруг остановил меня жестом руки и указал на камень, служивший табуретом. Я сел, а отшельник, помешивая веткой догорающие угли, спросил:

– Когда ты хочешь уйти?

– Чем скорее, тем лучше, – честно ответил я, в душе изумившись проницательности старика.

– Ты пока не готов. – В голосе Юнь Чуня послышался металл. – Нужно еще полгода…

– Ровно столько, сколько будут вестись поиски сведений об авиакатастрофе аэроплана? – с иронией спросил я.

– Извини, я не хотел… – Старик виновато опустил голову. – Но ты еще слаб и недостаточно тренирован. Не думаю, что в Катманду тебя ждут с распростертыми объятиями. Кроме всего прочего, ты плохо знаешь непальский язык. Ты должен заняться им всерьез. Того, что мы с тобой выучили, достаточно разве что для общения с торговцами на базаре.

– Но с китайским у меня гораздо лучше.

– Не спорю. Однако я не думаю, что он тебе сильно поможет в столице Непала. В последнее время к китайцам стали относиться не лучшим образом, и потому вряд ли кто из моих соотечественников рискнет стать твоим гидом по столичному чиновничьему царству.

– И все равно мне нужно идти в Катманду. Только там, по моему мнению, лежит ключ ко всем моим несчастьям.

– В тебе говорит предчувствие… – понимающе кивнул отшельник. – Нельзя противиться зову Великой Пустоты, служащей воплощением Абсолюта. Ты обязан повиноваться.

– Спасибо… учитель. – Я низко поклонился Юнь Чуню.

– Но у меня есть к тебе последняя просьба.

– Все, что в моих силах…

– Ты должен выучить «Алую ленту» Шивы[27] Разрушителя.

– Что это?

– Ты уже умеешь уклоняться от стрел, даже ловить их на лету. Мало кто из бойцов владеет такими способностями. Даже пресловутые японские ниндзя. Только мастера хэсюэ-гун обладают столь совершенной тренированностью и соответственно великолепной реакцией. И только им подвластна «Алая лента» Шивы. Я уверен, что и у тебя получится.

– В чем смысл «Алой ленты»?

Юнь Чунь молча поднялся и пошел в пещеру. Когда он возвратился, то в руках у него была допотопная магазинная винтовка вроде тех, что я видел у разбойников – гуркхов.

– Держи. – Он сунул ее мне в руки. – Заряжена. – Предупредив, старик отошел шагов на десять и стал ко мне лицом. – А теперь целься и стреляй в меня.

– Что-о?!

– Я сказал, ты услышал. Можешь не целиться, стреляй навскидку.

– Учитель, извините, но, по-моему, кто-то из нас сошел с ума. – Я понимал, что этими словами оскорбил старика, но то, что он говорил, было просто выше моего понимания. – Я не хочу вас убивать.

– А ты попробуй. Это не так просто, как тебе кажется, – миролюбиво ответил Юнь Чунь, хотя я ожидал совершенно противоположной реакции на мои слова. – Целься и стреляй! Я приказываю! – вдруг резко скомандовал он.

Словно во сне я поднял винтовку и, прицелившись в его ногу, плавно спустил курок. Пуля с противным воем улетела куда-то вдаль, а отшельник… он, когда я нажимал на скобу, как мне показалось, на миг исчез из моего поля зрения, а затем снова очутился на прежнем месте!

– Еще стреляй! Целься в грудь.

Будто под влиянием гипноза, я выстрелил снова… потом еще раз и еще… пока не закончилась обойма. Мне кажется, что в той, прошлой жизни, я был неплохим стрелком, но не попасть в неподвижную мишень, с десяти метров… С ума сойти!

– Это и называется «Алая лента» Шивы Разрушителя. – Юнь Чунь едва не силой забрал из моих непослушных рук оружие и перезарядил. – Я выпросил ее у вождя гуркхов, – объяснил он происхождение винтовки. – Для тренировок.

– Как… как это возможно!?

– Прежде всего, интуиция. Особенно на первом этапе обучения. Плюс точный расчет. Мгновенная медитация, если хочешь – транс, когда самое быстрое движение, наблюдаемое тобой, замедляется в несколько раз. Ты успеваешь заметить, что противник начинает жать на курок, и в твоем подсознании уже идет отсчет долей секунды до выстрела, определяется траектория пули, и отработанные до автоматизма защитные реакции молниеносно сокращают нужные мышцы. Твоему противнику кажется, что ты растворяешься, двоишься, троишься в его глазах, и даже опытный, прекрасно тренированный профессионал просто теряется, особенно когда ни одна пуля не попадает в цель.

– Невероятно…

– Для непосвященного – да. Но ты забыл, что нет пределов человеческому совершенству. Помни об основе основ Великого Дао.

– А если противник невидим?

– Ты обязан его учуять даже в полной темноте. Но это уже под силу только великим мастерам. Есть три, можно сказать, ученических (если такое понятие применимо к уже сложившимся бойцам хэсюэ-гун) уровня «Алой ленты». Первый – поединок с одним противником, вооруженным любым огнестрельным оружием, за исключением автомата; второй – с двумя противниками; третий – до пяти.

– Я не могу поверить…

– Опять ты забываешь Дао. Неверие нарушает внутреннюю гармонию, а значит, смущает невозмутимость духа. Единственный способ одолеть смерть – не страшиться ее. И тогда тебе будет совершенно не важно, сколько перед тобой противников.

– Прошу простить меня, учитель.

– Так ты остаешься?

– Если на то будет ваше согласие.

– Я рад. – Юнь Чунь смотрел на меня с каким-то странным выражением – смесь радости, сочувствия и сожаления. – Пока ты будешь постигать «Алую ленту», надеюсь, придут новости из Катманду.

Я молча поклонился, сознавая правоту отшельника: спешка – не лучший помощник в моих будущих поисках…

Волкодав

Питер мне нравился всегда. Особенно его центральная часть.

В былые времена я здесь даже учился – проходил курсы повышения квалификации по своему профилю. То есть по части совершенствования науки бесшумно и бесследно уничтожать двуногих прямоходящих представителей земной фауны.

А разве можно человека, пусть его и пишут некоторые особо экзальтированные индивидуумы с большой буквы, хоть как-то выделить из мира животных? Те же реакции и инстинкты, та же цепкость в выживании и неприхотливость, то же не поддающееся научному толкованию безумие, которое временами охватывает огромные массы мигрирующих животных и митингующих людей (не говоря уже о революциях и «великих» починах, вплоть до нынешней «капитализации»).

Ну разве что у низших представителей земной фауны отсутствует инстинкт накопительства и безграничная кровожадность. Но должны же люди хоть чем-то отличаться от животных, своих бывших далеких прародителей, как гласит теория Дарвина?

Хотя, если честно, у меня нет никакого желания ходить в дальних отпрысках какого-нибудь малайского гиббона…

Так я философствовал, время от времени сплевывая в канал Грибоедова и не забывая при этом насиловать взглядом всех проходящих мимо бывших ленинградских, а ныне питерских профурсеток.

Что ни говори, а своими женщинами матушка-Русь всегда славилась. Может, нынешние представительницы слабого пола и не отличались воспетым, по-моему, даже древним Бояном истинным целомудрием и высокой нравственностью, но что касается палитурки и марафета – черт бы побрал эту феню, совсем мозги запудрила! – то тут все находилось на должной высоте.

Вот только мне сейчас, увы, можно было лишь слюни пускать и глаза таращить, словно живому сазану на пока еще холодной сковородке, – я был при деле.

Со своего места я хорошо видел вход в ресторан «Джой», расположенный на углу улицы Ломоносова. Где-то в каком-то кафе неподалеку от «Джоя» кантовался и загримированный Муха. Мы ждали нужного человека, хотя он пока об этом и не подозревал – перетрухнувший до потери штанов пахан после случая в поезде побоялся даже позвонить ему.

– Кто он? – спросил я Муху, переодеваясь для выхода в свет.

Мы сняли комнату у одинокой старушки, заплатив за месяц вперед, чему она была до беспамятства рада.

Конечно, Муха, по моему совету, не собирался отсиживаться здесь больше недели во избежание так называемой «фиксации образов», если выражаться по нашей ликвидаторской науке, а попроще, по-житейски – чтобы не примелькаться.

Вторая хаза тоже была готова и, естественно, с проплатой наперед, но там засветился только я, при этом наплетя с три короба о срочных делах в питерской провинции и пообещав дней через пять – семь возвратиться. И во втором случае хозяйке было наплевать на все, кроме денег…

– Дядя Костя. Или Кирпич.

– Вор в законе?

– Да. А еще он положенец.[28]

– А-а… Ему можно доверять?

– Хрен его знает, кому теперь можно доверять! – взорвался Муха. – Эти суки тут на свободе оборзели дальше некуда! Не уважают ни наш воровской закон, ни авторитетов. Бардак, мать его…

– Все смешалось в доме Облонских… – изрек я, натягивая купленные на барахолке джинсы.

– Чего?

– А то, что об этом говорил еще старина Толстой.

– Ну?

– Гений, ничего не скажешь. Великое предвидение будущего.

– Да, были когда-то паханы… а урки? Эх, твою дивизию…

Чтобы не заржать немедленно и во весь голос, я рванул в ванную и открыл все краны. Насмеявшись до икоты, я побрызгался для шарму какой-то дрянью – этот одеколон Муха выбирал полчаса – и поторопился к выходу, где уже нетерпеливо топтался мой нынешний «шеф».

Конечно, я и в мыслях не держал, что Вараксин не знает о существовании великого Льва Толстого – школу Муха с горем пополам все-таки окончил.

Просто я на миг представил Левушку в роле пахана, а его Софьюшку – содержательницей воровской «малины». Картинка получилась еще та… Но хохотать при Мухе, налитом злобой до краев, было не только опасно, а и глупо, особенно с точки зрения развития операции «Брут»…

Мы договорились, что я буду его прикрывать, поначалу изображая незнакомца, тем более что я и впрямь не имел никаких контактов в воровском мирке Питера. Он сделал условный жест и скрылся за дверью бара, соседствующего с ресторанным залом. Я поторопился вслед.

Кирпича я узнал сразу. Это был мужик под шестьдесят лет, с лицом, слепленным из крупных деталей. Он сидел за столом вместе с двумя телохранителями и разговаривал по радиотелефону. Перед ним стояли запотевший бокал белого вина и блюдечко с жареным арахисом.

Охранник «Джоя», крутолобый парнишка с приличными бицепсами, окинул меня подозрительным взглядом, но ничего не сказал, и я важно прошествовал к стойке бара, где уже сидел Вараксин.

Он заказал себе какой-то коктейль и сигареты. Я последовал его примеру, но попросил джин с тоником.

Муха не обращал на меня внимания. Он сидел вполоборота к бармену, потягивая коктейль через соломинку. Его взгляд был прикован к Кирпичу: тот, судя по смешочкам и игривому тону, балабонил с какой-то бабочкой.

Телохранители откровенно скучали и, как по мне, ни хрена не стоили в профессиональном смысле: «дядя Костя» был открыт со всех сторон, будто на подиуме дома моделей. При надобности старого положенца мог бы угрохать даже дилетант.

Наконец Кирпич закончил фривольный треп и потянулся к бокалу. При этом он мимолетом зыркнул на стойку бара… и застыл, невольно раскрыв рот и вытаращив глаза. Муха успокаивающе подмигнул, а затем кивком указал на сиденье рядом.

Поколебавшись чуток, Кирпич выразительно глянул на своих телохранителей, крепко сжал короткопалой пятерней бокал и не спеша направился к Вараксину.

Парни, которые, похоже, наконец вспомнили о своих обязанностях, тут же приклеились к нему, как рыбы-прилипалы к акуле. Я сидел несколько поодаль, и они на меня не обратили внимания.

Черт бы побрал дилетантов всего мира! Ну уж если ты взялся за дело, то будь добр изучи его досконально, чтобы потом не хлопать ушами и не размазывать слюни по морде, когда будет совсем поздно.

Да я всех этих гавриков сейчас постриг бы под «ноль» даже не вспотев. А они не сочли нужным удосужиться – нет ли под моей шикарной кожаной курткой какой-нибудь крупнокалиберной «дуры», способной проделать в человеке дыру размером с кулак.

– Муха… – Кирпич выдохнул это слово, не глядя на моего «шефа».

– Может, поздороваемся?

– Давай еще и обнимемся, – с осуждением сказал «дядя Костя», по-прежнему не поворачиваясь к Мухе

– А что, я уже вышел в тираж? Или ты меня за фрея кусошного[29] держишь?

– Кончай бочку катить, я ведь к тебе по-доброму.

– Вижу я твою доброту.

– Не заводись. Здесь не только свои. Не ровен час, уголовка сюда подсадку воткнула – беды не миновать.

– Манал я твою уголовку! Ты мне скажи, дядя Костя, кто на меня неровно дышит из наших. Ты ведь все знаешь. По гроб жизни буду благодарен.

– Тсс! – зашипел Кирпич, только теперь заметив мой внимательный взгляд. – Заглохни. Здесь не место базлать по душам. Сваливаем.

– Куда? – обеспокоился Муха.

– Есть надежная хаза. Там и потолкуем без лишних локаторов.

– Далеко отсюда?

– А тебе какая разница? Я же не на трамвае предлагаю ехать.

– Я не один. – Муха сторожил реакцию Кирпича на свои слова, как голодный кот – опытного, старого мыша, не решающегося покинуть безопасную норку.

– Не понял… – Кирпич опешил.

– А что здесь понимать? – Муха криво ухмыльнулся. – Коль на меня объявлена охота, то и я ведь не пальцем деланный. Так что придется в твоей тачке искать место еще для двоих.

– Сам виноват! – вдруг ощерился Кирпич. – Знал, с кем связывался.

– Это ты о чем?

– Все о том же. Ладно, кончай базарить. Поговорим на хазе. Поехали. Где твой кореш?

– Идем, – игнорировал его вопрос Муха и, небрежно оттолкнув шестерку Кирпича, вразвалку пошагал к выходу, демонстрируя «дяде Косте» поразительное хладнокровие и выдержку.

Еще бы, хохотнул я в душе: коль знаешь, кто тебя прикрывает, то можно и пыль в глаза пустить – мол, знай наших…

Несколько смущенный самоуверенностью Мухи старый положенец крякнул, а затем, для понта грозно зыркнув на телохранителей, направил свои стопы вслед моему «шефу».

Они уже сидели в машине, когда я, убедившись, что вокруг все чисто, открыл заднюю дверь.

– Наше вам, дядя, – подмигнул я Кирпичу, несколько опешившему при виде такого громилы. – А ты, парниша, прогуляйся на передок.

И я бесцеремонно выволок наружу телохранителя старого вора, который усаживался с другой стороны Мухи; второй, поменьше калибром и помоложе, изображал из себя большого доку в охране важных персон – стоял широко расставив ноги и буровил глазами прохожих.

– Ни хрена себе… – Ошарашенный телохранитель попытался было трепыхнуться; второй тоже не замедлил поспешить ему на помощь, на ходу сунув руку в карман.

– Ша, мальчики, ша… – Я развел руками, показывая, что они пусты. – Здесь все свои.

– Это мой человек, – поторопился с объяснениями Муха.

– Спокойно, все в норме, – остановил уже вошедших в раж телохранителей Кирпич.

– Рад был познакомиться, – церемонно склонил я голову перед кипевшими запоздалой злобой и ретивостью парнями. – Приглашаю на дружеский файф-о-клок. – Ну ты, бля… – только и сказал в ответ на мои любезности один из них, постарше.

Уж не знаю, что он понял под совершенно невинной английской фразой, обозначающей чаепитие между вторым завтраком и обедом. Но что это явно было нечто непечатное, я не сомневался ни на йоту…

Спустя час мы сидели за столом. Кроме Кирпича, Мухи и меня, в компании ошивались еще двое: лысый старикашка с перекошенной витриной, на которой жизнь написала, пожалуй, все свои гнусности, и мордоворот старой закалки с косой челкой над левым глазом, наколками бывших пролетарских вождей, виднеющимися через распахнутый ворот давно не стиранной рубахи, и с полной пастью фиксов. Годков ему было уже немало, но точно определить сколько я бы не рискнул.

Стол изобилием не баловал. Скорее, наоборот – подчеркивал пуританский стиль Кирпича и его трахнутых молью времени дружков.

Из выпивки присутствовали лишь «беленькая» московского завода «Кристалл» и пиво «Балтика», а при взгляде на закуску хотелось стать смирно, поднять руку в пионерском приветствии и проорать «Всегда готов»: молодая картошка, соленые огурчики, рыбные тефтели в томате, черный хлеб и непременное сало с зеленым лучком.

Казалось, выгляни в окно – и вместо разномастных ларьков и киосков с заграничной всячиной увидишь концовку очередного коммунистического субботника, когда кто-то торопливо собирает брошенные как попало грабли и лопаты, чтобы не опоздать на непременное ленинское «чаепитие», а основная масса сознательных строителей нового общества в это время кучкуется на кухне одного из своих товарищей, увлеченно готовя непременные аксессуары этого ответственного события – тот самый «пионерский» набор, каким угощал нас «дядя Костя».

– …Едва родимчик не приключился! – смеялся Кирпич, чокаясь с Мухой. – Гляжу – мать честная, он! А потом думаю: не, не могеть быть. Такая будка, да еще и с буклями – ошибка вышла. А он мне моргает – мол, все в ажуре, ты не обознался. Влупарился я – ну конечно, Муха! Хе, во жизнь! Вздрогнем!

Все дружно выпили. Кирпич сразу захрустел луковицей, а блатная братва потянулась за салом. Муха почему-то больше налегал на тефтели – наверное, из-за имеющегося в рыбе фосфора, чтобы мозги лучше работали.

Ну, а я трескал отварной картофель, заедая огурчиками. Сидел я в конце стола – каждый сверчок знай свой шесток, – но от этого не страдал.

Даже наоборот: с моей позиции было очень удобно в случае заварухи (чем черт не шутит, если вспомнить стычку в вагоне) для начала прикрыться от входной двери столом, а затем отщелкать, как орешки, тех гавриков, кому захочется снять скальпы с меня и Мухи.

Похоже, бывшего служаку Гренадера, несмотря на довольно солидные габариты, в расчет особо не принимали. Может, причиной несколько пренебрежительного отношения ко мне послужил краткий рассказ Мухи о моих злоключениях – так требовали неписаные воровские законы.

Понятное дело, я не шел ни в какое сравнение с другими участниками застолья, каждый из которых в общей сложности отторчал в зоне, судя по трепу, от восемнадцати до тридцати лет…

– Так о ком ты там базлал, что я должен был знать, с кем связываюсь? – неожиданно среди общего веселья спросил Муха уже немного захмелевшего Кирпича.

– Отелился… мать твою! – выругался «дядя Костя». – Нашел время. Сегодня гужуем.

– А все-таки?

– Ты как пластырь перцовый… – Кирпич отхлебнул с горлышка пиво и с раздражением грохнул бутылкой о стол. – Что, сам не кумекаешь?

– На зоне мозги заржавели, – угрюмо буркнул Муха, глядя исподлобья на Кирпича.

– Вот и промывай… пока опять не загребли. А завтра…

– Сегодня!

– Так клево бармили…[30] – Старый положенец грустно вздохнул. – Но если ты настаиваешь…

– Еще как настаиваю. У меня псы на хвосте пасутся, а тут еще и фуцаны[31] пытались завалить. Что стряслось?

– Не фуцаны, а бандыри.[32]

– С каких делов?

– Ты у них спроси.

– Кончай темнить! Говори, что знаешь.

– Зуб на тебя имеют из-за твоих связей с Толоконником. Он угрохал кого-то из московских.

– Гмыря и Бобра, – подсказал лысый пердун, почему-то ехидно посмеиваясь.

– А я при чем?!

– Да верю я тебе, верю, – успокаивающе замахал руками Кирпич. – Будь они наши, разобрались бы на правилке. Но для таких, как эти, закон не писан.

– Меня пытался достать Чагирь. Я его узнал.

– Времена меняются, Муха. Юрики[33] уже не такие пошли, как в былые годы.

«Положенец» тяжело вздохнул и продолжил:

– Впрочем, что юрики – басивалы[34] теперь мазу держат[35] за бандырей… эх, глаза бы этого не видели! А что касается Чагиря, так он давно в столицу перебрался, в шестерках у местных крутых ходил. Поговаривали, что и мокрухой на хлеб с маслом зашибал. Дачу построил…

– Теперь его дача на два метра ниже уровня земли… сука! – Муха заскрипел зубами от едва сдерживаемой ярости.

– Туда ему и дорога, пусть за ним дешевки плачут. Но базар идет вовсе не о нем, а о том, что тебе шьют пристяжь[36] с колуном по уговору[37], отправившим ногами вперед оч-чень многих.

– Когда-то Толоконник был моим корешем, я не скрывал и не скрываю этого. Но теперь у него свои дела, а у меня – свои.

– Так-то оно так… – Кирпич снова жадно припал к горлышку пивной бутылки. – Уф! Ништяк… Вот я и говорю, что все равно нужно тебе когти рвать подальше отсюда. Пока все не образуется. У нас тут за год по две команды бандырей в каждом районе меняется, так же и в Москве. Через дватри года о тебе и думать забудут. «Капуста» есть?

– Немного.

– С общака[38] поможем.

– Спасибо, дядя Костя, – прочувствованно сказал Муха, пожимая руку Кирпичу. – Не забуду… Мне еще и ксивы нужны. Хочу за бугор лыжи навострить. С ним, – показал он в мою сторону. – На тех, кто выдернул нас из зоны, надежды мало. Они обещали и загранпаспорта. Но теперь я им не доверяю. Кто-то из них ведь навел на меня Чагиря.

– Документы справим, будь спок. По этой части у меня все схвачено. Была бы «зелень». А она есть. Но что касается твоих корешей, поспособствовавших вашему полету[39], то здесь еще нужно разбираться.

– Я их зарою по самые…

– Не кипятись. Может, у них просто стукачок завелся. Вот и нужно посадить этого жука на горячую сковородку.

– Найду гада, век свободы не видать!

– Ты вот что, братан, собирай потихоньку вещички, пока я тебе майстрячу визу и билеты, а затем намыливай пятки. Я тут сам займусь этими делами скорбными. Можешь не сомневаться, исполню в лучшем виде. Такие дешевки и для нас опасны.

Лысый старикан и молчаливый мордоворот с челкой после этих слов Кирпича дружно закивали.

– Вот и лады, вот и договорились. – Кирпич наполнил стаканы. – За успех!

Пьянка продолжалась до позднего вечера. Около полуночи по приказу Кирпича нас подвезли поближе к снятой нами квартире. Осторожный даже во хмелю Муха не хотел, чтобы кто-либо знал, где наша нора, а потому мы шлепали по ночному Питеру добрых полчаса, пока наконец не добрели ко входу в наш подъезд.

Всю дорогу меня занимала только одна мысль: «Наконец-то… Наконец-то… Еще поворот – и финишная прямая. Где ты прячешься, Толоконник? Жди, Волкодав уже спущен с цепи и идет по следу. Жди…»

Я даже мысли такой не допускал, что Муха за рубежом не кинется в объятия дорогого друга Саши Толоконника. Ему просто деваться было некуда: языков он не знал, связей в чужих странах не имел, а денег с общака нам в лучшем случае хватит на месяц при жесточайшей экономии.

А то, что Муха в разговоре с Кирпичом открещивался от Толоконника, было туфтой, враньем – уж ктокто, а я это знал…

Засыпая на маловатой для меня кровати, я бормотал где-то услышанные частушки: «Ох, мать честная, кровать тесная. Куплю новую кровать – придет милка ночевать!»

И вздыхал – помечтай, пока в сознании…

Похоже, мне и на свободе светит монашеский образ жизни – Муха не отпускал меня ни на шаг. Но про девок ладно, наверстаю, какие мои годы, а вот выйти на связь с Кончаком я просто обязан. Притом немедленно, не позднее полудня следующего дня.

Киллер

Половина осени прошла в сплошных тренировках на пределе возможностей. Истязая тело, я пытался хотя таким образом заглушить зуд нетерпения, не дававший мне покоя ни днем, ни ночью. Мысленно я уже шел, бежал, летел в Катманду и дальше – на родину, потому что был стопроцентно уверен в результативности своих будущих изысканий.

Наконец я обрету имя, родных, друзей, свой дом, и тогда память обязательно вернется ко мне, и я стану нормальным человеком. С этой мыслью я ложился спать вечером и вставал на заре. Эта мысль преследовала меня в горах, где я тренировал выносливость, и в ледяной воде низвергающегося со скал потока, под которым я подолгу стоял, с помощью медитации регулируя температуру тела, и когда совал руки в кипящее масло или ходил по горящим углям…

И лишь один комплекс упражнений не давал мне покоя. Это была «Алая лента» Шивы Разрушителя.

– Полная, абсолютная сосредоточенность, – поучал меня мастер. – Отрешение от всего земного. Только ты и опасность. Ты становишься одним огромным глазом и ухом. Мозг отключается, работают только реакции на уровне подсознания. Мышцы сокращаются еще до того, как поступает сигнал из подкорки. Все движения доведены до абсолютного автоматизма. В твоем представлении ты бесплотный дух, вечно льющийся во времени и пространстве, мгновенно обтекающий любые препятствия, уступающий дорогу любому явлению или предмету, который хоть на несколько молекул плотнее тебя. Мгновенная медитация аккумулирует энергию, но она движется вместе с кровью в малом круге циркуляции, не доходя до головы. Выброс энергии стимулирует только внешний раздражитель, притом непосредственно, как бы минуя нервные узлы и окончания.

– Это так сложно…

– В объяснениях – да. Тем более, бывшего врача. – Юнь Чунь скупо улыбнулся. – Но когда ты в достаточной мере натренирован, то все происходит как бы само собой.

– У меня так мало времени…

– Вполне достаточно.

– Как? – Я был изумлен. – Не вы ли говорили, что?..

– Говорил. Но я еще и другое втолковывал тебе – нет предела совершенству, а значит, никакой жизни не хватит, чтобы постичь непостижимое. То зерно, что посеяно, уже проросло, и только от тебя зависит, каким вырастет растение и что за плоды принесет. И ни от кого другого. Учитель нужен лишь для того, чтобы не дать искривиться стеблю этого растения, а поливать его, окучивать, взращивать, охранять – задача ученика.

– Но я не уверен, что у меня получится. Я еще делаю так много ошибок. А ведь мы изучаем пока лишь первый уровень «Алой ленты».

– Постигнув первый уровень, посвященный соединяет свою жизнь с Лентой Шивы неразрывной связью. Все дальнейшее происходит на уровне озарения свыше. Естественно, плюс продолжение тренировок. До сих пор я этого тебе не говорил, чтобы не смущать твой дух и подхлестнуть стремление побыстрее постичь азы первого уровня, которые на самом деле и являются остро отточенной чакрой[40] в руках пусть еще не мастера, но уже овладевшего этим оружием грозного бойца. Все остальные уровни «Алой ленты» ты должен пройти сам, совершенствуясь неустанно и постоянно.

– Даже работа в темноте и принципы противодействия снайперу?

– Конечно. Даже это. Потому что если ты, изучив первые три уровня «Алой ленты» так и не сумел включить свой «третий глаз», то на дальнейшем совершенствовании можно поставить крест. А если сумел, то будущие успехи в овладении мастерством высшего уровня станут просто производными от полученных ранее знаний и навыков.

– Думаю, что я понял.

Еще один вопрос вертелся на кончике языка, притом уже довольно длительное время, а я все не решался его задать. Но сейчас, как мне показалось, наступил самый подходящий момент – учитель был расслаблен, немного грустен, и от его речей веяло непривычной теплотой и человечностью: выступая в роли тренера и наставника, он был немногословен, тверд, а временами даже жесток, не давая мне ни малейшего спуску или послабления, как бы я себя ни чувствовал и какое бы ни было у меня физическое и моральное состояние.

– Учитель, зачем… зачем вы обучаете меня самой совершенной системе разрушения и убийств?

– Нет! Я не учу убивать! Не заставляй меня думать, что я жестоко ошибся в тебе. Хэсюэ-гун – это прежде всего тренировка тела и духа человека, методика самосовершенствования как личности. Да, я обучаю тебя приемам самой эффективной в мире системы боевых искусств. Но эти приемы предназначены для самозащиты, подчеркиваю – самозащиты! – а не нападения и, тем более, убийства.

– Я это знаю. И у меня нет ни малейшего желания изменить принципам хэсюэ-гун.

– Тогда что тебя волнует?

– Сны… Мои кошмарные сны. Правда, в последнее время их число значительно поубавилось, тем не менее… Сейчас моя память – чистые страницы тетради. Но кто знает, что на них может проявиться, когда я выздоровею? Я не помню, кем был в прошлой жизни, однако за то, что не паинькой, – могу поручиться.

– Да, вероятнее всего… К сожалению, я не могу помочь тебе вернуть память. Я знаю каноны точечного массажа древних тибетских врачевателей, иглотерапию, лечение травами и многое другое, даже психотерапию даосов, но в твоем случае я бессилен. Здесь исцелить может только время. И конечно же, твоя прошлая жизнь для меня сейчас скрыта за завесой Великой Тьмы, куда не может проникнуть ни один смертный. Но даже знай я, что ты был преступником, все равно свое отношение к тебе не изменил бы. В тебе есть что-то… скажем так – вызывающее доверие, расположение, возможно, сострадание. Мне сейчас трудно все это объяснить словами, здесь больше интуиции, нежели здравых размышлений. А что касается приемов хэсюэ-гун, то и до меня ты в достаточной мере владел основами воинских искусств. Я лишь попытался направить твои несколько несистематические познания в единое русло философии Великого Дао. И если я все-таки не ошибся в тебе, то основная заповедь истинных мастеров хэсюэ-гун – никогда не вступать в бой без благородной цели и только в случае смертельной опасности – должна быть отчеканена в твоем сознании и служить путеводной нитью по всей твоей будущей жизни.

– Спасибо, учитель… – Я склонил перед ним голову, пытаясь скрыть неожиданно навернувшиеся на глаза слезы.

Я был растроган. И до глубины души благодарен. Не будь Юнь Чуня, кто знает, как сложилась бы моя одиссея в Гималаях.

Возможно, мои косточки уже белели бы в каком-нибудь ущелье неподалеку от поселения разбойниковгуркхов. А может, меня мирно похоронили бы китайцы во главе с шафрановым старцем под грохот барабана деревенского юродивого.

– Спасибо…

Похоже, отшельник понял мое состояние. Он задумчиво покивал, а затем вдруг решительно встал и потянул меня за собой:

– Идем. Я тебе кое-что покажу…

Мы вошли в пещеру. Юнь Чунь направился в ее дальний конец, снял сшитый из шкур горных козлов ковер, украшающий неприветливые камни, пошарил рукой в углублении на уровне своего роста… и от толчка часть стены сдвинулась неожиданно, открыв еще одну, замаскированную пещеру.

Чем дальше, тем больше я удивлялся. По приглашению старика я последовал за ним вглубь.

Пещера оказалась миниатюрным храмом. Ничего примечательного – небольшая бронзовая статуя Будды, несколько лакированных китайских шкатулок на низеньком деревянном столике, множество зажженных свечей толщиной с запястье моей руки.

Несмотря на скромные размеры и пожирающее кислород пламя ритуальных восковых светильников, воздух в мини-храме был свеж и чист, разве что с небольшой примесью запахов ароматических смол, тлеющих в бронзовых курильницах по сторонам статуи.

Юнь Чунь, постояв какое-то время с опущенной головой, молитвенно сложив перед собой руки лодочкой, снова позвал меня, и мы с трудом протиснулись в не замеченную мною расщелину, уходившую в глубь горы.

Судя по направлению воздушного потока, постепенно расширяющаяся расщелина служила вентиляционным штреком пещеры-храма.

Шли мы пять минут и двадцать четыре секунды – теперь, благодаря тренировкам по системе хэсюэ-гун, я мог определять время с ошеломляющей для непосвященных точностью, будто внутри у меня тикал самый совершенный швейцарский хронометр.

Вскоре расщелина превратилась в естественно образованный туннель; в конце него оказалась просторная пещера, по форме напоминающая червивую фасоль; вместо червоточины в дальнем ее конце ярко светилась голубовато-серая заплата осенних сумерек.

– Там, – указал Юнь Чунь на отверстие в скале, – запасный выход. О нем никто не знает… кроме тебя. В жизни полно всяких неожиданностей, и глуп человек, заранее не готовящийся к ним. Ладно, пусть не глуп, но недальновиден.

Я молча кивнул, соглашаясь. Я все еще был в состоянии легкой эйфории – как мало, оказывается, я знаю об этом человеке!

– Здесь, – несколько раз благоговейно поклонившись, сказал отшельник, – покоится прах моего учителя.

Он указал на полированную мраморную плиту; посредине нее стояла погребальная урна из яшмы, украшенная золотой сканью.

– Это был воистину святой человек. Учитель прожил свыше сотни лет, но и перед смертью, когда энергия ци не смогла больше удерживаться в сосуде его бренной оболочки, он одним ударом смог пробить отверстие, через которое теперь сюда заглядывает солнце и свежий горный воздух омывает последнее земное пристанище Великого Мастера хэсюэ-гун. Он приказал похоронить его именно здесь. И умер на следующий день со словами: «Я так решил». Учитель еще мог жить, усилием воли удерживая остатки жизненной энергии. Но он был мудр, а потому просто остановил сердце. У каждого своя карма[41], и глупо стараться изменить ее. Улучшить, несколько подправить, спрямить извилистые житейские потоки – да. Перекроить, повелевать ею – нет. Учитель знал, что пришло его время…

Юнь Чунь надолго задумался, скорбно глядя на урну.

– Когда я попал сюда, – наконец снова заговорил он, – на мне не было живого места. Я скитался по горам около года. Я так одичал, что мог за горсть риса убить человека. Любого человека – будь то мужчина в расцвете сил, женщина или старик. Я не боялся вида крови – сколько мне пришлось ее увидеть… И в «коммуне», где я колол гранит, и когда решился на побег – я убил трех охранников, а их командира взвода, настоящего садиста, разорвал на куски. И после, уже по пути в горы, мне приходилось убивать. Даже не изза куска хлеба, а просто от страха быть пойманным. От одного только упоминания о ножных кандалах я приходил в ужас и готов был сделать что угодно, лишь бы никогда больше не слышать их сводящий с ума звон.

Отшельник тряхнул головой, видимо прогоняя навязчивые видения. Как мне было знакомо такое состояние…

– По-моему, я тебе не рассказывал, что в свое время я, как и ты, тоже изучал восточные единоборства. В нашей семье у-шу являлось чем-то вроде фамильного наследия и передавалось от деда к отцу, от отца к сыну и дочерям. Но я никогда не применял свои знания на практике. Я был сугубо мирным человеком, интеллигентом. Никогда, за исключением последнего моего часа пребывания в «коммуне». Но в тот момент я уже не был человек в полном смысле этого слова; я был обезумевшим голодным зверем с примитивными инстинктами и неимоверной жаждой самосохранения, присущей всем видам земной фауны.

Старик подошел к отверстию в стене и сел на камень. Свет угасающего дня, падая на строгие сухие черты лица Юнь Чуня, превращал его лицо в демоническую маску. Сверкающий красным, отраженным огнем заката глаз только усиливал эффект нереальности, потусторонности картины.

Я почувствовал, как по спине побежал холодок.

– Отшельник, мой будущий учитель, знал точно, что я убийца, полуживотное: мечась в бреду, я невольно проболтался о своих страшных «подвигах». И тем не менее он вылечил меня, приютил в своей пещере, а затем научил всему, что знал. Я не раз задумывался – как он мог мне поверить? Как мог жить со мной вместе так долго? Его мировоззрение и религия отвергали насилие. Наверное, в его глазах я был кровожадным монстром, драконом. Но он даже словом не обмолвился о том, что ему известно мое прошлое. И лишь когда я, не выдержав давящей лжи, наконец выплеснул правду перед учителем, он выслушал мои горькие признания, а затем спокойно сказал: «Я рад, что ты очистился от скверны. Я ждал этой минуты. А иначе зачем бы мне тратить на тебя свое время? Что касается твоей исповеди… Отвечу кратко: человек не может быть или однозначно хорошим, или абсолютно плохим. Эти качества, как ни парадоксально, мирно уживаются и в душе святого пустынника, и в душе святотатца, срамника и кровожадного разбойника. Нам не дано знать, отчего так происходит. А потому успокойся и запомни все, что я сказал». Теперь ответь мне, русский, мог ли я пройти мимо твоего горя? Мог ли я отказать тебе в лечении, в куске хлеба, крыше над головой? Случись обратное, как бы я мог оправдаться перед своим учителем? Тото…

В пещеру-усыпальницу ворвался последний луч заходящего солнца. Красный туман вмиг расширил каменный мешок до гигантских размеров, и мне показалось, что мы с Юнь Чунем плывем по межпланетному космическому морю и под ногами у нас сверкают звезды.

И впервые за время пребывания в Гималаях на душе у меня было легко и радостно…

Волкодав

У меня «заболел» зуб. Под утро я начал даже подвывать, чем напрочь разрушил и без того хрупкий, настороженный, несмотря на болтающуюся в желудке изрядную дозу алкоголя, сон Мухи. Он мужественно терпел эти жалобные вопли почти до полдесятого утра, а затем едва не пинками выгнал меня за дверь с наказом где угодно отыскать коновала[42] и не возвращаться обратно, пока моя пасть не захлопнется на серьгу.[43]

Я не стал упираться, только демонстративно мычал, согревая ладонью опухшую левую щеку. Может, я и не стал бы скулить по поводу зубной боли, так как мужчине это не к лицу, но из давешних разговоров со своим паханистым «шефом» узнал, что гнилые зубы – его ахиллесова пята.

Потому он и купился на мой несчастный вид, так как и сам не раз лез на стенку, когда воспалялся какойнибудь подлый нерв.

Главным в моем спектакле было сотворить внешние атрибуты зубной боли: красные слезящиеся глаза и перекошенную от флюса физиономию.

Покопавшись в домашней аптечке бабули, я нашел все необходимое, благо спецкурс по городской маскировке и блицгриму меня в свое время заставили выучить как таблицу умножения.

Более того – в картонной коробке из-под импортных сапог, где хранились медикаменты, оказались такие лекарства, что я мог запросто отправить Муху и еще с десяток фраеров в иное измерение как на сутки, так и на всю оставшуюся жизнь.

И до чего запасливы наши люди! У старой вешалки были лекарства даже для крупного рогатого скота.

Нет, все-таки зря мы решили не продолжать строительство коммунизма. С таким багажом, как у бабки, можно пережить и всемирный потоп, и новое иго (но теперь уже не татаромонгольское, а исламское, которое сулят нам некоторые восточные господа), не говоря уже об эре всеобщего благоденствия и счастья…

В отрыв я ушел сразу же, как только выскочил из нашего подъезда. У меня был отличный оправдательный мотив – сводящая с ума зубная боль.

Потому я, словно укушенный тарантулом, почти бегом промчался по тротуарам, а затем едва не бросился под колеса такси. (Правда, при этом благоразумно пропустив не менее трех «Волг» с шашечками на дверцах – попасться на известный трюк с «подставой» тачки не позволяла профессиональная гордость, хотя место, куда я стремился со скоростью человека, заболевшего поносом, не являлось государственной тайной).

Пока таксист, матерясь и устраивая перебранки с такими же, как и он, мытарями уличного движения, напоминающего конвульсии издыхающей анаконды, плелся едва не пехом по забитым под завязку улицам Питера, я вертел башкой на все триста шестьдесят градусов, высматривая предполагаемый хвост.

К счастью, все мои старания пропали втуне – ни одна собака не взяла мой след. По крайней мере – на это я очень надеялся – никто из сотрудников соответствующих органов.

Хотя полную гарантию своим умозаключениям я дать не мог – мне ли не знать, как могут вести клиента заинтересованные ведомства…

Последнюю проверку на наличие наружки я провел в районе так называемого «Парламента КПСС», а в миру – психиатрической больницы № 5 по улице Академика Лебедева.

С независимым видом щедро бросив на чай таксисту, ошалевшему от нескучной езды под моим руководством, я гордо продефилировал к двери приемного покоя. Если кто-то всетаки и умудрился засечь мои передвижения по Питеру, то интересно, что он сейчас думает?

У кого крыша поехала – у «объекта» или у него?

Да, что значит – новые времена… Года два-три назад меня бы выперли из внутренних помещений психушки пинком под зад, не спросив ни имени, ни звания.

А теперь я миновал охрану, изобразив дебильную рожу «отморозка», с видом главврача, производящего ежедневный обход больных. Только спросил, небрежно цедя сквозь зубы: «Слышь, кент, мине гараж нада. Куда хилять?»

По-моему, охранник просто оледенел, глядя на мою стриженную в зоне под «ноль» башку и пудовые кулачищи. Я уже не говорю про почти двухметровый рост и непременную для рэкетиров кожаную куртку с прибабахами в виде молний и заклепок.

Охранник только промычал что-то не очень вразумительное и дрожащей рукой указал куда-то налево. Как же мафиозные сволочи запугали народ, ведь этот парень, косая сажень в плечах, мог бы на спор быка заломать…

В гараже было тихо, тоскливо и неуютно. Везде – на полу, на верстаках, стеллажах – лежала тень запущенности. Несколько медицинских «рафиков» терпеливо ждали неизвестно чего, уныло поглядывая на меня бельмами запыленных стекол. Возле одного из них ковырялся невзрачный мужичишко в чистой отутюженной спецовке.

– Привет! – сказал я, подойдя к нему вплотную.

– Угу… – неопределенно ответил он, мелкозернистой шлифшкуркой зачищая какую-то хреновину.

– Свободен?

– Тебе какое дело?

Похоже, мужичок был ершист и далеко не прост. Лет ему было не меньше пятидесяти пяти, и скорее всего он принадлежал к вымирающей когорте настоящих мастеровых, Тружеников с большой буквы, которых в нынешние времена можно пересчитать по пальцам.

– Важное и срочное, – мрачно отрезал я, наконец, выбрав, как мне казалось, правильную линию поведения с таким редким экземпляром питерского пролетария.

– Ну? – ехидно ухмыльнулся мужичок.

Смейся, смейся, сейчас ты у меня живот надорвешь от приступа гражданской сознательности…

– Я сотрудник Федеральной службы безопасности, – схватив его за локоть, зашептал я ему на ухо. – Мне нужно немедленно покинуть больницу. Притом так, чтобы никто этого не знал. По нашим данным, вам можно доверять, потому я к вам и обратился.

Он был ошарашен. Я почти не сомневался, что в былые времена ему приходилось иметь дело с КГБ – трудно найти среди людей старшего поколения индивидуума, кому эта знаменитая контора не наступила бы на любимый мозоль.

А потому в моих словах он не нашел ни грамма лжи – наш народ, воспитанный в лучших социалистических традициях, временами бывает доверчив, как дитя малое.

Чего стоит, к примеру, выдвижение «народных избранников» (им самое место как раз в том заведении, где работал этот мужичок), когда «народные массы», веселясь и ликуя, вешают себе на шею еще одно ярмо в фальшивой демократической позолоте.

– Конечно… я завсегда… – пролепетал мужичок, глядя на меня, как мышь на удава.

– Я сяду в кузов. На проходной проверяют, кто в машине?

– Когда как…

– Проверки допускать нельзя. Не вызывающую подозрений причину выезда можно придумать?

– Раз плюнуть. Например, за запчастями. У нас два месяца назад механик уволился…

– Вот и ладушки. Поехали!

Я демонстративно переложил пистолет из-за пояса в карман куртки (отчего ковыряющийся где-то в глубине души нашего пролетария червь сомнения сразу отдал концы), и забрался внутрь «рафика».

Мужичок по-молодому запрыгнул на водительское место, и мы вырулили к воротам, где покуривал брюхатый Квазимодо, но с русской мордуленцией.

– Захарыч, ты куда? – пробасил он, шутя взяв под козырек.

– Ты же видишь, что без выездной бригады, – пробурчал мужичок. – В автомагазин, куда же еще. За запчастями. Мотор на ладан дышит.

– Да-а, счас дуриков поменьшало… – В щелку между занавесками я увидел, как урод показал свои желтые прокуренные зубы. – Гы-гы… Усе при деле. Фирмачами стали.

– Ага, – согласился Захарыч. – А остальных не принимают, потому что кормить нечем и лекарства разворовали.

– Брось. – Охранник довольно погладил брюхо. – Жратвы хватает.

– Ладно, выпускай, мне тут недосуг с тобой диспут проводить, – окрысился мужичок, и охранник поторопился нажать кнопку автоматического открывания ворот. – Тебе, морда рваная, и помои едой кажутся… – ворчал он, пока мы не выехали на дорогу.

Покрутив по городу еще с полчаса, я наконец выскочил в глухом проулке, просматривающемся насквозь.

Похоже, все-таки хвоста не было. Или я сумел от него оторваться. Приказав Захарычу даже под пыткой не признаваться, кого он возил, и торжественно, от имени государства, поблагодарив за оказанную услугу «при исполнении», я рванул в глубь квартала с намерением отыскать переговорный узел…

– Иван Тарасыча можно?

– Э-э-э…

Видимо, на другом конце провода кого-то заклинило.

– Ты что, приятель, оглох?! – рявкнул я от всей души.

– Э-э… Вы ошиблись…

– Да что вы говорите? Иван Тарасыч… он сам мне этот номер дал.

– Ошибка, гражданин.

Другое дело. Голос звучал уже тверже и уверенней.

Повторив набор того же номера, я вновь спросил:

– Иван Тарасыча можно?

– Он прогуливает пса.

– И когда вернется?

– Минут через десять – пятнадцать.

– Спасибо, я перезвоню через час.

Через десять – пятнадцать минут! Ура! Шеф на месте, и, судя по кодовым цифрам, я должен звонить немедленно по одному из заранее обусловленных номеров космической спецсвязи.

Я перешел в другую телефонную кабину, чтобы оставлять поменьше «электронных» следов, и быстро набрал нужные цифры.

– Наконец-то! – Удивительно, но в голосе Кончака звучали несвойственные ему радостные нотки. – Где ты находишься?

– В Питере… – Я лаконично рассказал ему о последних событиях, естественно, иносказательно, только нам понятным языком, и назвал зашифрованные адреса наших с Мухой «хавир».

– Есть Бог на этом свете… – Полковник облегченно вздохнул.

– Ему больше нечем заниматься, как нашими делами, – не выдержал я, чтобы не укусить благодушествующего Кончака.

– И то правда, – не стал он заниматься конфронтацией. – У нас мало времени, слушай.

– Весь внимание.

– В вагоне хотели «познакомиться» не с твоим товарищем, а с тобой.

– Что-о?!

– Кричать не нужно, я не глухой. То, что слышишь.

– Моб твою ять… Ни хрена себе…

– Остальное узнаешь от нашего общего друга. Он скоро будет в ваших краях. Будь здоров!

– До свидания, – машинально ответил я в трубку, бибикающую сигнал отбоя.

Вот так номер! Ехали по шерсть, да сами вернулись стрижеными…

Что там снова случилось в наших спецназовских долбаных верхах?! Опять, похоже, схлестнулись амбиции широкозадых звездополохов. Как в старой поговорке: паны дерутся, а у холопов чубы трещат. Что они не поделили?

О том, что по моему следу могли пойти мафиозные структуры, я даже не думал – не тот калибр. Так быстро и четко работают только спецслужбы. Не исключено, что с привлечением «посторонних», наподобие моего будущего клиента Малыша.

Пока мысли устраивали в голове консилиум, я чесал задворками в стоматологическую поликлинику – отметиться там я был просто обязан, на случай проверки, тем более в свете последних сообщений шефа.

Но теперь я уже ступал, как вышедший на охоту леопард: глаза подмечали малейшие изменения окружающей обстановки, уши ловили все доступные человеческому слуху звуки, а руки готовы были в мгновение ока отправить в преисподнюю любого, кто попытается стать на моем пути.

Я понимал, что вряд ли смогу разгадать намеки Кончака по телефону, и только приезд связника – «нашего общего друга», как сказал полковник, – развеет завесу вонючего дыма, витавшего над операцией «Брут».

Конечно, он прибудет в Питер не на днях, а скорее всего, через два-три часа военным самолетом. И наверное, не сам, а с целой бригадой поддержки. И теперь уж Муха точно никуда не спрыгнет, как после событий в вагоне, когда вмешался его величество Случай, и то только потому, что я перестраховался, отправив связника от себя подальше, чтобы не засветиться.

ГРУ – фирма солидная, два раза на одни и те же грабли наступает очень редко, если не сказать никогда.

Но про моего «кореша» Муху ладно, его жизнь лично мне до лампочки.

А вот то, что на меня устроили облаву, это очень неприятно. Мне уже осточертело после или во время каждой второй операции ужом виться, чтобы уберечь заднее место от своих же дерьмохлебателей, с испугу старающихся замести следы «борзых» любыми способами. Это чтобы, упаси Бог, никто даже не мог подумать, что у нашей мертворожденной демократии имеют место случаи несанкционированной ООН охоты на людей…

Я был зол, как исчадие ада.

Киллер

Встреча с городом для меня оказалась как удар молотка по хрустальному шару. И этим шаром была моя голова.

Столица Непала являла собой совершенно невероятную смесь орущих, галдящих, куда-то бегущих, чудовищно пестро одетых в шелка и лохмотья, вонючих и благоухающих человеческих индивидуумов непонятно каких рас, национальностей и вероисповеданий, запрудивших узкие улочки, вымощенные брусчаткой площади, подозрительные тупики, захламленные черт знает чем дворы, какие-то ненормальные общипанные скверы и даже ступени храмов.

Меня едва не затоптали, и я, оглохший, ослепший, потерявший ориентацию, почти на карачках вылез из толпы и забился в первый попавшийся угол.

Мимо меня лился нескончаемый поток двухколесных повозок, запряженных ослами и мулами, машин всевозможных моделей, расцветок и уровней дряхлости, велосипедов и мотоуродов, склепанных местными умельцами из найденных на свалке частей комбайнов, молотилок, мотоциклов и автобусов.

Все это вавилонское столповерчение рычало, визжало, скрипело, чихало и плевалось искрами и дымом из выхлопных труб.

Безумным взглядом я провожал крестьянские арбы со связками сахарного тростника, архаическими островками плывущие в середине цивилизованного потока; грузовики для перевозки скота, в кузовах которых толклись предназначенные к закланию на бойне несчастные овцы и козы; тележки, трехколесные велосипеды рикш, тачки, платформы с кулями риса…

Мне казалось, что я сошел с ума; хотелось по-обезьяньи забраться по стене дома наверх и бежать по крышам, не спускаясь на землю, до самых горных вершин, сверкающих немыслимо чистой белизной.

Мой столбняк продолжался не менее часа. Автобус, подобравший меня на горной дороге и доставивший в Катманду, давно затерялся среди себе подобных ископаемых тарантасов, выпущенных на дороги в начале века и законсервированных талантливыми непальскими умельцами еще как минимум до конца нынешнего столетия.

Наверное, немолодой водитель-гуркх, которому в оплату за проезд я дал драгоценный камень (мешочек с ними хранился у меня за пазухой – прощальный подарок Юнь Чуня), теперь мчал на предельной скорости куда подальше от меня: стоимость моего «проездного билета» по европейским меркам была не меньше цены самого автобуса, и бородатый лихач, едва не доставивший немногочисленных пассажиров на дно глубокой пропасти, теперь спасал свое нежданное сокровище, боясь, что я передумаю и потребую камень обратно.

Я настолько отвык от городского шума, что голова просто шла кругом. Все мои реакции на внешние раздражители, терпеливо оттачиваемые под руководством отшельника и бывшие моими друзьями и помощниками в горах, сейчас стали истязателями и палачами.

Еще совсем недавно я слышал, как стучит сердце у какой-нибудь зверюшки где-то в кустах на расстоянии десяти метров, а теперь мои перепонки кромсали едва не с кровью, по живому, пронзительные автомобильные клаксоны, вопли юродствующих зазывал, рев современных музыкальных чудовищ, вой перегретых моторов на подъемах…

Легкие, привыкшие к чистому горному воздуху, отказывались всасывать городской смог, и я, чтобы не потерять сознание от удушья, дышал часто и не полной грудью, словно выброшенная на берег рыба. Отвратительные запахи человеческого пота, животных испражнений, горячего бараньего жира и мясных лавок терзали обоняние, как кровожадные рыбы-пираньи.

Я был смят, раздавлен, ошеломлен и напуган.

Однако так долго продолжаться не могло. На меня уже начали обращать внимание ротозеи, что вполне объяснимо, и даже полицейский, почему-то в тюрбане, но в щегольской форменной рубахе песочного цвета, пропотевшей насквозь, стал ходить мимо меня, как кот, играющий с глупой мышью: не глядя, мелкими шажками вразвалочку, небрежно помахивая резиновой дубинкой.

Чтобы дальше не искушать судьбу, я вылез из угла и, прижимаясь поближе к стенам домов, пошел к центру, стараясь сжать волю в кулак и не давать разгуляться своим чувствам. Получилось. И уже на подходе к торговым рядам я постепенно начал осваиваться в чуждой мне обстановке.

Ближе к центру стали попадаться люди побогаче, многие в европейской одежде, а также туристы, галдящие, словно дикие гуси, собирающиеся в стаи для перелета в теплые края.

Здесь я не только привлекал внимание праздношатающихся, но и стал объектом средоточия эмоций: молодые девушки от меня шарахались, повизгивая от любопытства и боязни, люди постарше хмурились и сокрушенно качали головами, кто-то из местных нуворишей, похоже, человек с широкой душой, даже попытался всучить мне милостыню, несколько бумажных рупий, а путешествующие бездельники с белой кожей на всех земных языках предлагали – не бесплатно! – сфотографироваться на память.

Я догадывался, что мой внешний вид, скажем так, несколько необычен.

Но когда его отразила зеркальная витрина ювелирного магазина, я сам едва не шарахнулся в сторону от изумления.

На голове у меня красовался немыслимый самодельный колпак с завязками, длинные волосы закрывали плечи, а загорелое до черноты лицо обрамляла косматая бородища СоловьяРазбойника. Поверх узорчатых шальвар была наброшена прямо на голое тело ветхая накидка с бахромой, на шее висел, наподобие талисмана, кошель-кисет с драгоценными камнями, а босые ноги были обуты в деревянные башмаки; в таких хаживал Али-Баба до того, как разбогател…

Лавку Бхагат Синга, рекомендованную учителем, я нашел только с третьего захода: почти все, у кого я спрашивал о ее месторасположении, смотрели на меня как на безумца и торопились побыстрее убраться подальше.

Лишь трое из прохожих указали направление: очень важный господин с брюхом пудов на пять – он только небрежно ткнул в сторону одной улицы и пробормотал на непальском: «Там, за углом…»; конечно же за углом было совсем не то, что мне нужно; попрошайка с крысиной мордочкой – узнав, что я беднее, чем он, нагло хихикнул и потянул за собой; но когда проворные руки пакостника после тщательного обследования одежды доверчивого попутчика подтвердили его нищету, он злобно выругался и исчез в какой-то подворотне; и лишь угрюмый малый разбойного вида, у которого под одеждой явно угадывался кривой индийский кинжал, без лишних слов нарисовал пальцем на песке примитивную, но точную схему, ткнул в нее пальцем и был таков.

Как раз он и оказался моей палочкой-выручалочкой.

Самое смешное – я раза два проходил мимо лавки Бхагат Синга, но даже не мог подумать, что она прячется позади супермаркета, в проходном дворе.

Конечно, и супермаркет был в непальском варианте – довольно уродливое двухэтажное строение, но в центральной части столицы – и проходной двор напоминал тюремный во время прогулки заключенных, так много толпилось там подозрительных личностей неизвестно с какой целью (в том числе и торговцев, разложивших свои товары прямо на земле).

Я не стал гадать, что это за сборище, протолкался к лавке и вошел в низкую дверь, едва не треснувшись лбом о притолоку.

Внутри царил полумрак, разбавленный светом одинокой люстры, но было прохладно и свежо – где-то за прилавком тихо ворчал напольный кондиционер. Окон в торговом зале не было, их место занимали витражи с неяркой подсветкой. На полках пылилась всякая всячина, в основном поддельный антиквариат, так обожаемый туристами.

Правда, было очень сомнительно, что кто-либо из них отважится заглянуть на задворки супермаркета. Если только, конечно, не после обильных возлияний, в полном отрубе, когда и море по колено…

– Тебе чего, мерзкий попрошайка! – Голос над ухом едва не оглушил меня. – Пошел прочь, иначе, клянусь Буддой, я размозжу тебе голову этой палкой!

Бхагат Синг оказался человеком среднего роста, но плотной комплекции, с длинными усами и круглыми совиными глазищами.

Со слов Юнь Чуня я знал, что Бхагат Синг – сикх[44], бежавший из Индии в Непал по причине, которую он никому так и не объяснил, даже своим ближайшим друзьям. И здесь, в Катманду, его деятельность, насколько мне было известно, тоже не всегда находилась в рамках закона, но он до сих пор ухитрялся быть невидимым, что называется, под фонарем.

Сколько и кому он за это платил, можно было только догадываться…

– У меня к вам дело… – попытался я мирно начать беседу.

Не тут-то было. Бхагат Синг словно с цепи сорвался:

– Ах ты, ублюдок, чтоб тебя ракшасы[45] сожрали! Дело у него, видите ли, есть!..

Он продолжал орать, распаляясь все больше и больше, а я отступал к прилавку, безуспешно пытаясь вставить хоть слово в его словесный тайфун. Вскоре я был прижат к кассе, а хозяин лавки уже примеривался огреть меня по голове увесистой дубинкой – каким-то древним раритетом.

И тут мне на глаза попалась кучка медных монет, лежавших на прилавке в мелкой пластиковой мисочке. Молниеносным движением достав одну из них, я неуловимым движением пальцев согнул ее пополам и протянул сикху.

Он затих мгновенно, на полуслове, будто его, как радиоприемник, выключили, нажав на клавишу. В глазах хозяина лавки вдруг появилось выражение, присущее дворняжке, узревшей, как здоровенный соседский барбос нахально обгладывает ее любимую кость.

– Считай, что мы познакомились, – резко сказал я и швырнул монету на прилавок. – Мне сказали, что ты скупаешь разные камушки. – Я достал свой мешочек, развязал его и вытащил камень величиной с небольшой грецкий орех. – Взгляни…

– И-и… И-извините, уважаемый сахиб[46]… – Нездоровая бледность на щеках сикха внезапно уступила место густому румянцу; он схватил камень, как коршун зазевавшегося воробья. – Мараката![47] Мараката… Ах, какой прекрасный… Ах, ах…

– Я хочу его продать. Берешь?

– Возможно… – Первый порыв истинного ценителя прекрасного прошел, и Бхагат Синг опять вернулся в шкуру торговца-пройдохи. – Камень неплох, спору нет… но вот здесь пятнышко, а тут небольшая трещинка… да и цвет не очень… А сколько при огранке потеряется! М-да…

– Сколько! И давай быстрей думай, время у меня ограничено.

Бхагат Синг, вытаращив глаза, с отчаянной решимостью выпалил цену. Она была по меньшей мере в пять раз ниже настоящей стоимости изумруда. На сей счет меня просветил отшельник, при расставании оценивший все камни в мешочке, чтобы меня не обманули такие проходимцы, как «уважаемый» хозяин лавки.

– За эту цену я тебе сейчас булыжник с мостовой принесу, – мрачно сказал я. – Ладно, верни камень. Найду кого-нибудь пощедрее, чем ты.

– Э-э, постойте, уважаемый сахиб, не горячитесь! – Сикх прижал камень к своей груди. – Торговля – это ритуал. Его нужно соблюсти. Я предлагаю… – Он слегка поднял цену.

Черт бы побрал восточные заморочки! И об этом меня предупреждал Юнь Чунь. Теперь нужно торговаться до посинения, чтобы выйти на настоящую цену кристалла изумруда, хотя ее знал и я, и лавочник-сикх.

Мы сошлись в цене только через двадцать минут. Бхагат Синг даже охрип, а я, сцепив зубы, лишь монотонно бубнил свои цифры, раскачиваясь из стороны в сторону, как буддийский монах на молитве.

– Хе-хе… Хе-хе… – посмеивался довольный лавочник, любуясь ценным приобретением. – Уважаемый сахиб, а вы не хотите продать мне и другие камни из вашего кошелька? – вдруг спросил он вкрадчиво, плутовато отводя глаза в сторону.

– Как-нибудь в другой раз, – одним махом оборвал я нить нашего разговора и, засунув деньги, замотанные в тряпицу, за пояс шальвар, поторопился покинуть осточертевший вертеп.

Мне до умопомрачения хотелось быстрее сбрить бороду, постричься, помыться и сменить свои ветхие обноски на приличную одежду.

Уже выходя на центральную улицу, я обернулся и увидел Бхагат Синга. Он что-то втолковывал здоровенному гуркху, показывая толстым, унизанным перстнями пальцем в мою сторону. Заметив мой взгляд, лавочник широко осклабился и поклонился, приложив ладонь к груди.

Да, так я и поверил в твое добросердечие и благожелательность, господин хороший…

Волкодав

Кто-то кого-то грохнул. Я начал подозревать, что мне вовсе не стоило уезжать из Афгана, хотя нас оттуда и очень настоятельно «попросили» – матушкаРусь все больше напоминала страну, которой она совсем недавно оказывала «интернациональную братскую помощь», и постепенно становилась ближним тылом апокалипсического фронта, где шли бои пока местного значения.

Кто-то кому-то пустил пулю в лоб. Кирпич, заканчивавший оформлять наши зарубежные документы, ходил мрачнее грозовой тучи и рычал, будто взбесившийся цепной кобель.

Со слов Мухи я знал, почему старый положенец мечет икру – ему светила в скором времени нелегкая задачка произвести «развод» двух бандитских группировок.

– На хрен это нужно! Что за невезуха! – бесновался Муха. – Вот суки, нашли когда пальбу устроить!

– Нам какое дело до всего этого? – лениво полюбопытствовал я, пребывая в блаженном полусонном состоянии – за окном едва проклюнулась утренняя заря.

– Завалят Кирпича, считай, что тебе заграницы не видать как своих ушей.

– До нашего отъезда не успеют, – философски ответил я, поворачиваясь на другую сторону, чтобы не лицезреть взъерошенного пахана, надоевшего мне дальше некуда.

– Его уже пытались достать.

– Плохо старались?

– Скорее всего, предупреждали.

– Ты говорил, что он отошел от дел.

– Почти. Кирпич держит общак.

– Тогда точно ему хана. Лучше сидеть на ящике с динамитом, чем на мешке с деньгами.

– Не каркай! И что он тянет, тянет… – Муха вскочил на ноги и заметался по нашей спаленке.

– Немного терпения, и ваша щетина превратится в чистое золото, – вспомнив старый фильм про советского разведчика в годы войны, изрек я не умирающий афоризм.

Пахан в ответ на мои успокоительные словесные пассажи только утробно рыкнул: наверное, когда он был шпаненком, мама ему денег на кино не давала, а потому глубинный смысл моих высказываний оказался для него как бисер для свиньи.

Я вспоминал…

Снайпера я заметил только спустя полчаса после того, как нашел подходящее место для наблюдения за домом, где квартировали мы с Мухой. Он находился почти рядом со мной, на чердаке соседней пятиэтажки старой постройки.

Такой же чердак приютил и меня. Сюда я забрался через люк в потолке над лестничной площадкой пятого этажа – навесной замок мог бы открыть и младенец.

А началось все с того, что, возвращаясь от стоматолога, где разыграл целое представление (замороченный до одури врач, глядя на мои совершенно здоровые зубы, признал кариес и еще черт знает что), я едва не наткнулся на наружку неизвестно чьей конторы.

То, что следили за подходами к дому, куда я направлялся, мог бы определить даже салага в нашем диверсантском деле. Затаившись за киоском – пришлось изобразить большого любителя баночного пива за компанию еще с двумя-тремя придурками, – я видел, как молодая и достаточно симпатичная девица выгуливала мини-шавку незнакомой мне породы.

Все было хорошо задумано, но тот, кто ее послал, не учел одного – чужая собака, пусть даже такая кроха, будет совершенно равнодушна к сопровождающему.

А эта, ко всему прочему, была еще и злобна – она рычала на «хозяйку», а иногда даже делала попытки укусить, на что милое, но крепко сбитое создание, изображая глуповато-добрую улыбку, с такой силой осаживало бедную малютку, что казалось, вот-вот ошейник превратится в удавку и поневоле замешанная в небезопасные игры двуногих «друзей» собачьего племени несчастная животина помрет от удушья.

Возможно, не будь разговора с Кончаком по «горячей линии», когда он сообщил, что в поезде пытались убить вовсе не пахана, а меня, я бы и не придал значения таким мелочам жизни – ну подумаешь, девочка не очень любит животных, а тут ей подкинули по-соседски нагрузку, превратившуюся в обузу.

Но в тот момент у меня нервы были натянуты, как струны, и я был готов к любым неожиданностям. А потому сразу вычислил повышенный интерес молодой особы с собачкой к определенному сектору, в вершине которого находился мой подъезд и балкон нашей с Мухой ночлежки.

Я не стал искушать судьбу, вычисляя на земле остальных компаньонов девахи – что она гуляла здесь не одна, я готов был побиться об заклад на свою месячную зарплату, естественно, неофициальную (основной, по служебной ведомости, хватало бы всего на два кабака) – и бочком, бочком, да, как говорится, огородами, отошел от греха подальше. А затем, присмотрев отменный во всех отношениях пост для длительного наблюдения, преспокойно поднялся по лестнице на пятый этаж и через люк на чердак.

За Муху я не боялся, хотя мне и предписывалось его беречь как зеницу ока, чтобы не сорвалась операция «Брут». Скорее всего, охотились на меня, а раз так, то они будут ждать моего появления у подъезда.

Похоже, меня и впрямь вели по городу, но потеряли. Не исключено, что именно возле психушки имени «Парламента КПСС». А потому я имел полное право гордиться своими профессиональными качествами.

Снайпера выдал блик – отражение солнечного луча в линзах прицела, вечная беда людей его профессии.

Солнце постепенно перемещалось по кругу, и теперь стояло под острым углом слева от него. Наверное, старший группы был или неопытен, или просто уверовал в мое быстрое возвращение домой, посадив снайпера в такую неудобную, с точки зрения маскировки, позицию.

Но если охотника я все-таки сумел засечь, то других действующих лиц трагикомедии под названием «Ату его, Волкодава!» я так и не определил.

Впрочем, я не очень и старался – теперь в нашей игре я мог преспокойно зайти с козырного туза…

Конечно же, у снайпера было прикрытие; этот факт еще раз подтвердил предположение, что охоту за мной ведут не дилетанты, а спецы, работающие или работавшие на правительство ранее, пока их не перекупили.

Парнишка с широкой грудью и пустыми, ничего не выражающими глазами сидел на деревянном ящике неподалеку от люка вполоборота ко мне, освещенный косыми солнечными лучами.

Снайпер, его подопечный, примостился возле вентиляционного окошка с биноклем; винтовка с глушителем – настоящее произведение оружейного искусства, не мог не отметить я – и кучей всяких новомодных наворотов была со знанием дела установлена на упоры для облегчения наводки и более высокой точности стрельбы.

Оружие еще раз подтвердило мое уже вполне устоявшееся мнение, что за мной следят профи, обученные в тех же специальных армейских заведениях, что и я, – такие сверхмощные «дуры», снаряженные лазерными прицелами, патронами с усиленным зарядом и пулями, пробивающими любой бронежилет, поступили на вооружение в снайперские спецподразделения совсем недавно.

Стрелять я не стал.

Проклятая диверсантская судьба! Чем виноваты передо мной эти парни, которым приказали уничтожить «объект»? Они принимали присягу и теперь подставлены, как последние шавки, – «объект» оказался им не по зубам.

Похоже, тот, кто отдал распоряжение уничтожить Волкодава, не имел возможности изучить мое досье или был чересчур самонадеян…

– Тихо, мальчики, тихо…

Я выскочил из люка, как нечистый из преисподней. Парень было дернулся к кобуре, но сработала отменная профессиональная подготовка: он мгновенно сообразил, что будет трупом прежде, чем его ствол нацелится мне в грудь.

Ну, а снайпер и вовсе не отличался храбростью – он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, как на призрак своей бабушки, и беззвучно зевал.

– Лечь! Руки за голову! – резко скомандовал я, как сержант в учебке.

Да, ребят в свое время вышколили будь здоров – они рухнули на захламленный строительным мусором пол чердака как подкошенные.

А если у них был еще и старшина роты, как у меня, то я совершенно не сомневался, что сейчас у ликвидаторов в мозгах мешанина из пунктов устава воинской службы, «дедовских» наставлений и параграфов науки выживать в любых обстоятельствах. Видимо, у парней даже мысли такой не было, что свой, нашенский человек Волкодав может преспокойно перестрелять их словно куропаток.

Мудаки… Я прекрасно понимал, что за кордоном у ликвидаторов реакция была бы совершенно иная, и без боя они вряд ли бы сдались.

Но здесь, на родном чердаке…

Я особо мудрить не стал: «успокоив» на всякий случай рукоятью пистолета крепыша и связав его, занялся снайпером, лежавшим тихо как мышка.

– Вот что, дружище, ответь мне на несколько вопросов, – обратился я к нему, предварительно спеленав, словно ребенка. – Только, чур, не лгать. Я не мальчик и свое дело знаю туго. Это если тебе сообщили, кто я. Ну а если не знаешь, что за человек перед тобой, то лучше тебе с ним близко и не знакомиться, во избежание больших неприятностей. Этого можно достичь только чистосердечными и честными ответами. Лады?

– О чем вы… Я не представляю, что должен сказать… – забормотал он, невинно глядя мне прямо в глаза – ну ни дать ни взять жертва обстоятельств; будто и не он еще десять минут назад готов был хладнокровно расстрелять и меня и Муху, а затем преспокойно сожрать обед, запивая хорошим вином.

– Во-первых, сколько человек и кто в оцеплении?

– О каком оцеплении идет речь? – Его изумление было насколько мастерски сыграно, что я едва не поверил.

– Ты так ничего и не понял… Хлопчик, это твой ножичек? – Я показал ему финку, единственное оружие, кроме снайперской винтовки, которым он был вооружен. – Симпатяга… – Я повертел клинок, ловя солнечные лучи. – Значит, по-хорошему мы не смогли договориться…

– Мы только вдвоем…

– А ты, оказывается, очень большой лгунишка… – С этими словами я забил ему в рот кляп из найденной неподалеку грязной ветоши. – Ладно, не обижайся, я тебя предупреждал…

С улыбкой глядя на его изменившееся лицо, я спокойно воткнул финку ему в предплечье. Он закричал… нет, он попытался закричать, но на то и служил кляп, чтобы никто из жильцов дома, а еще хуже – из коллег снайпера не услышал его воплей.

– Я тебя сейчас, хмырь ушастый, на кусочки изрежу, если ты мне не выложишь все как на духу! Амбец, игрушки закончились, пацан! Вступает в права суровая проза жизни. Ты знал, куда вербовался. Я сейчас вытащу кляп, но если заорешь, то это будет последний твой крик в этой жизни. Будешь говорить? Кивни в знак согласия.

Тараща на меня мгновенно обезумевшие от боли глаза, от закивал, как заведенный.

– Исповедуйся, сын мой, и тебе полегчает… – Я отшвырнул уже ненужную ветошь.

Он рассказал все, что знал.

А знал он не много, но вполне достаточно, чтобы уяснить – в Питере на меня вышли, исследовав прошлые связи Мухи. Кирпич стоял в списке дружков моего пахана одним из первых.

Приказ они получили однозначный – уничтожить сначала меня, а потом Муху. Лучше, если сразу обоих.

Выглянув в окошко, где торчала винтовка, я убедился, что снайпер мог грохнуть и двоих: меня у двери подъезда, а Муху в комнате – отсюда она была видна как на ладони. – Ясно. Черт бы побрал нашу службу…

Я достал из кармана носовой платок и перевязал снайперу рану от финки, чтобы он не истек кровью, – мне очень не хотелось в нашей среде прослыть убийцей младенцев. А мой визави был еще молод, лишь два года назад закончил выступать в сборной страны по стрелковому спорту.

Скорее всего, ему просто надоело быть вечно на вторых ролях. Такое в спорте случается часто. Чемпионом может стать только один, и, заняв верхнюю ступеньку пьедестала, стрелки обычно своих позиций не сдают до спортивной старости – лет до сорока.

А у этого мальчика, похоже, взыграло самолюбие и страсть к опасным приключениям возобладала над здравым смыслом. Наверное, в спецучебке он был лучшим.

– Я сейчас должен тебя убить, – сообщил я ему, грустно улыбаясь. – И ты знаешь почему. Помолчи! Тебя и всех, кто идет по моему следу. Это наш закон. Свидетелей диверсантыликвидаторы не оставляют. Но ты родился под счастливой звездой. Мне надоело из-за чьей-то прихоти рвать глотки ближним. Может, ты сейчас меня и не поймешь, пацан. Но придет время, и из мусора в твоей голове произрастет понятие, что не все так просто и однозначно в этом иллюзорном мире. Вспомни тогда Волкодава – если тебе не сообщили мою кличку, считай, что я представился. И последнее – случись мне еще когда-либо встретиться с тобой на узкой дорожке по такому же поводу, считай, что ты покойник…

Настроение было отвратительным. Едва сдерживая вдруг проснувшееся бешенство, я изуродовал снайперскую винтовку до неузнаваемости; теперь она годилась разве что для сдачи в пункт вторсырья.

Ты уже старик, Волкодав… Ты уже старик… Сентиментальный ублюдок. А они тебя пожалели бы? Раскрывай карман пошире… Раскатал губу, болван.

И все же, все же…

Надоело! Моб твою ять – надоело!!! Ну почему, почему именно я должен заниматься этим дерьмом?!

Спустившись по лестнице вниз, я решительно вышел во двор. Если честно, то я просто завелся. Мне уже осточертело изображать робкую лань, спасающуюся от жестоких охотников.

К тому же вытащить Муху без осложнений – то есть незаметно – из западни, в которую превратилась наша квартира, не представлялось возможным. А значит, нужно было идти ва-банк.

Цыпа с собачкой все так же дефилировала по аллее, удаляясь от нашего подъезда не более чем на двадцать-тридцать метров. Иногда она садилась на скамейку и делала вид, что читает книгу.

Как ни смешно, но у девушки была особая миссия: если снайпер, паче чаяния, не уложит меня наповал, то она должна в общей суматохе прикончить «объект» любыми возможными средствами – от укола отравленной иглой до выстрела в лоб из дамского пистолета с глушителем. Это мне поведал незадачливый стрелок.

По его словам, эта молодая особа была опасна, как разъяренная кобра. Еще я узнал, что за домом ведет наблюдение и старший группы; последний член смертоносной компашки, водитель, коротал время неподалеку, за домами, в микроавтобусе, напичканном разнообразной аппаратурой для аудио и видеоразведки.

Командира ликвидаторов я так и не смог вычислить – ближе к вечеру между домами началось весьма интенсивное движение, а старший группы конечно же кое-что смыслил в методах наружного наблюдения.

Тогда, не мудрствуя лукаво, я направил свои стопы к даме с собачкой.

– Привет, радость моя! – Я изобразил самую неотразимую улыбку из своего донжуанского арсенала. – Привет тебе и твоему Бобику.

Разверзнись вдруг земля у нее под ногами, она, наверное, удивилась бы и испугалась гораздо меньше. Широко раскрыв глаза, девица инстинктивно, чисто женским жестом (хотя, я думаю, после спецучебки женского у нее осталось всего ничего – лишь то, что положено по анатомии и физиологии) прижала руки с сумочкой к груди.

Конечно, она узнала меня сразу; возможно, мое фото и сейчас лежало в ее ридикюле вместе с пистолетом, губной помадой, пневматическим метателем отравленных игл, замаскированным под авторучку, и пачкой презервативов на всякий случай.

Но больше всего деваху поразило то, что, несмотря на ее сверхбдительность, я появился внезапно, будто вырос из-под земли.

– Какая красивая сумочка, – между тем продолжал я болтать, взяв ее под руку. – Я ее понесу. Нет-нет, не спорь, дорогая, она тебе просто мешает наслаждаться общением с таким прелестным песиком. Впрочем, можешь отпустить этого страдальца, а то он скоро взвоет от тебя. Спокойно, спокойно, милочка… Я именно тот, кого ты ждала. И запомни: одно лишнее движение – и ты покойница. Я не шучу!

– Что… что вам от меня нужно? – выдавила она из себя, пытаясь сохранить остатки достоинства.

– Веди к старшему группы. Где он?

– Какой группы? О чем вы?

– Слушай, ты, шлендра, не изображай из себя недоразвитую. И не поглядывай на чердаки – я там уже побывал. Ваши соколы сейчас отдыхают. Нет, нет, пока ничего страшного. Я же сказал – отдыхают. Так что давай закончим базар и потопали. Да брось ты эту замученную шавку! Тебе что, выдали ее со склада под расписку?

Девушка сникла. В ее больших и, если честно, красивых глазах цвета перезрелой вишни заплескалось отчаяние: похоже, о Волкодаве она была наслышана, а потому сразу и напрочь отмела нелепую надежду начинающих спецов нашего профиля сотворить сякое-такое-эдакое, чтобы получить благодарность в приказе или – чем черт не шутит! – даже орден на пышную грудь. Деваха знала совершенно определенно: одно лишнее движение – и она труп…

Групповод оказался, как и я, «старичком» лет тридцати – тридцати пяти. Он сидел на скамейке – эдакий худосочный рафинированный интеллигент в очках и скромной, но идеально чистой одежонке – и играл в шахматы с пацаном-шестиклассником.

Его маскировка была блистательной – папа с сынком решили размяться на свежем воздухе в ожидании, пока мама пропылесосит ковры. Судя по манерам, он долго торчал за рубежом, а потому наше раздолбайство ему еще было непривычно.

Наверное, он страдал из-за этого, возможно даже, под одеялом глухой ночью мечтал подать рапорт об отставке… но, не будучи наивным, каждое утро топал на работу, как рядовой служащий – такой себе чиновный прыщик, совершенно неприметный в толпе, – и честно отсиживал свое время, вяло перекладывая бумаги из одного ящика в другой.

Иногда, как и сегодня, его вытаскивали из кресла, и он, отчаянно пытаясь понять, что же это, в конце концов, творится в родных пенатах, волок ноги во главе молодых неопытных сотрудников отрабатывать авансы, полученные в свое время от нашей главной конторы.

Я его прекрасно понимал: мне тоже осточертело играть в непонятные игры, нередко с кровавым финалом.

Едва взглянув на представшую перед ним парочку, «старичок» сразу все понял. От его укоризненного взгляда девушка потупилась и – о чудеса на невидимом фронте! – покраснела.

– Партия завершена, – объявил я улыбаясь. – Ты проиграл. И должен принять мои условия капитуляции.

– А если не соглашусь? – полюбопытствовал он – больше для поддержки разговора, нежели из вредности.

– Не смешите нас жить, как говорят в Одессе. – Я протянул к нему руку. – Гони пушку. Только вытаскивай ее, как будто она раскалилась докрасна – двумя пальчиками за конец рукоятки. Объясняю больше по привычке – ты не хуже моего знаешь, как это делается. А ты, мальчик, – мило улыбнулся я юному шахматисту, – погуляй, пока дяди побеседуют.

– Ты совершаешь большую ошибку… – Он вручил мне свой пистолет, кстати, весьма солидную «дуру», хорошо знакомую мне по былым похождениям, – итальянскую «беретту».

– Нет, дружище, это не так. Ошиблись твои шефы. И не делай вид, что забыл, где сидит твой снайпер.

– Он жив?

– Они живы, – подчеркнул я, чтобы избавить его от иллюзий. – И только. А теперь вернемся к нашим баранам. Повторяю – твои шефы ошиблись. И они вскоре разберутся, что почем. А затем начнут искать крайнего. Мне бы очень не хотелось, чтобы им был ты.

– Твои предложения?

– Разойтись с миром. Красиво разойтись. Сейчас вы по уши в дерьме. Таких ляпов в нашей работе не прощают. Тебе это известно. А потому официальная версия: я вас заметил и ушел от наружки. Что, в общем, и соответствует действительности, если выбросить из рапорта последний час. Ты уже доложил, что потерял меня?

– Да.

– Вот видишь, все складывается замечательно. Остается лишь Мухе исчезнуть без шума и пыли – и все довольны, все смеются. Конечно, выговоры вы получите. Но всего лишь за проваленное наружное наблюдение. Ничего страшного – твои шефы хорошо знают возможности Волкодава. Но если до них дойдет истинная картина случившегося…

– Дожимаешь?

– Коллега, не прикидывайся дуриком. Мне надоела кровь. Тем более – своих ребят. Я ее так много видел, что порой весь мир кажется сплошной раной. А ты ведь знаешь, чем должна закончиться твоя несговорчивость.

– Еще бы…

– Насчет своих ребят не беспокойся – им нету никакого резона закладывать тебя. Правда, киска? Она кивает. Значит, соглашается. В противном случае, несмотря на их повышенное служебное рвение и гражданскую сознательность, после этой встречи они могут претендовать разве что на место в штатном расписании где-то между курьером и дворником.

– Я о тебе много слышал, Волкодав…

– Я балдею от своей знаменитости. И как ты меня находишь?

– Сочувствую.

– Напрасно. Лучше позавидуй. В таких ситуациях, как нынешняя, я уже бывал. И как видишь, цел. Впрочем, сколько стоит наша жизнь, ты знаешь не хуже меня. Так сговорились?

– А у меня есть выбор?

Я лишь рассмеялся в ответ – мне он почему-то показался неплохим парнем…

Мухе историю с группой ликвидаторов я, конечно же, представил совершенно в ином, упрощенном варианте: лишние знания очень обременяют человека, особенно в нашем случае. Я ему сказал всего лишь то, что кто-то нас преследует.

И пахан тут же, особо не раздумывая и не анализируя ситуацию, ринулся бежать куда глаза глядят.

Я представляю, как потешались мои коллеги-противники, которых я, естественно, показал Мухе, использовав как жупел, когда мы, будто два дешевых фраера, озираясь на каждом шагу и шарахаясь от любого попавшегося навстречу мента, чесали по городу на свою новую квартиру, загодя снятую мной.

За нами шли едва не в открытую почти половину пути, а затем «потеряли», согласно договоренности. Муха от такого «сопровождения» едва умом не тронулся. Ему казалось, что вот-вот раздастся грохот выстрелов, что для Питера обычное дело, и нас нашпигуют свинцом по самую завязку.

Само собой разумеется, свою договоренность со старшим группы ликвидаторов я подкрепил и некоторыми мерами предосторожности: изъял патроны (но оружие оставил – хватит и изуродованной снайперской винтовки, ему еще за нее предстоит объясниться), обездвижил микроавтобус, выдернув пару проводов, и определил конечный пункт, куда они должны были нас довести.

А затем, сначала проверив отсутствие хвоста, по-настоящему пошел в отрыв – на всякий случай; вдруг у старого «борзого» служебный долг одолеет здравый смысл?

Пахану после вселения под новую крышу я наплел с три короба, нажимая на провал нашей квартиры изза ненадежности Кирпича.

Конечно, не как старого друга и подельника Мухи, а как держателя общака, за кем могла быть слежка; так и вышли на нас. Поэтому, резюмировал я, наши встречи с «дядей Костей» следует прекратить, связываться с ним только по телефону, а загранпаспорта, деньги и путевки должен забрать Гренадер, как человек, способный уйти от любой слежки, что он и продемонстрировал совсем недавно.

Мухе мои выводы показались сверхубедительными.

Еще бы – отныне он настолько уверовал в мои профессиональные качества, что готов был следовать со мной в огонь и воду, не задумываясь и не задавая лишних вопросов.

Киллер

Городской рынок Катманду меня ошеломил. Я пошел туда, чтобы купить себе одежду, так как в приличных магазинах на меня спустили бы собак. Мне хотелось переодеться сразу после бани, где орудовал, как подсказали местные жители, и брадобрей.

Я шел по торговым рядам как во сне. Самое интересное, на рынке было меньше людей, чем на улицах, но галдеж стоял еще тот.

С прилавков на меня смотрела сплошная экзотика: слоновые бивни, носорожьи рога, шкуры пантер и горных волков, гималайских медведей и оленей, ковры невероятных расцветок, расписные керамические горшки, блюда и вазы, деревянные скульптуры – в основном изображения индуистских божков и демонов, бусы, ожерелья и браслеты, как наручные, так и ножные, из серебра, золота, меди, украшенные драгоценными и полудрагоценными камнями, старинное оружие – сабли, кинжалы, пистолеты, анкасы и прочее, – как настоящее, так и поддельное, изготовленное местными умельцами, чеканные кувшины и кубки, горы восточных пряностей и благовоний, засыпанные в резные деревянные шкатулки, ящички, сундучки, сосудики разных форм и размеров…

Продовольственные ряды я проскочил еще быстрее, чем предыдущие; я знал, что бани находятся как раз там, где эти ряды заканчиваются.

По ходу я успел прикупить в какой-то лавчонке легкий китайский костюм европейского образца, состоящий из рубахи с короткими рукавами и брюк без подкладки, а также две пары носков, летние туфли, расческу, носовой платок и брючный ремень. Мне показалось, что этого будет вполне достаточно, чтобы на фоне разномастной столичной толпы выглядеть вполне респектабельно.

А чтобы и вовсе сойти за иностранного туриста, я еще приобрел и небольшую кожаную сумку и теперь щеголял по рынку в диких лохмотьях и солидной вещью через плечо, на фоне моих обносков казавшейся краденной.

Глядя на горы апельсинов, бананов, земляного ореха, маслин, вдыхая запахи чисто непальских и индийских яств, готовившихся здесь же, под расписными навесами, я почувствовал зверский голод.

У отшельника мне очень редко приходилось есть настоящую мясную снедь, за исключением жареных кузнечиков, к которым я привык с трудом; их только с большой натяжкой можно было назвать мясом.

Мы употребляли в пищу в основном орехи, фрукты, рис, ячмень, кукурузу, пшеничные лепешки, иногда рыбу (если удавалось ее поймать, что было задачей многотрудной), овощи, выращенные на огороде отшельника, молодые побеги бамбука, мед, а изредка – яйца фазанов и горных индеек, так как найти их было своего рода подвигом и большой удачей.

Конечно, я мог бы подстрелить из лука практически любую подходящую по габаритам живность, но делал это не часто, потому что Юнь Чунь был категорически против, а я не хотел с ним ссориться.

У него были свои жизненные принципы. И я обязан был их уважать…

Я уминал добрый кусок горной индейки, по-волчьи жадно впиваясь в поджаристую хрустящую корку. На блюде передо мной янтарно светилась горка риса с подливой в окружении овощей и накрошенных бананов. Рядом стоял высокий стакан со свежим апельсиновым соком.

По-восточному скрестив ноги, я сидел прямо на земле рядом с мангалом, где жарилась дичь. Моя еда была пристроена на низеньком круглом столике с облупившейся лакировкой.

Я ел и посматривал по сторонам, удивляясь полному безразличию к моей персоне со стороны непальцев и прочих праздношатающихся по рынку. Хотя… чего-чего, а нищих в Катманду хватало. Их было не меньше, чем священных коров, болтающихся по городу, где им заблагорассудится.

Неожиданно я почувствовал, будто невидимая игла впилась мне в кожу. Даже не поднимая головы от столика с едой, я уже понял, что за мной следят. Не знаю, откуда пришла эта уверенность, но все мышцы вдруг окатило горячей волной… и сразу же пришло успокоение, подкрепленное уверенностью в своих силах.

Я быстро и уже без аппетита доел рис, вымыл руки в чашке с водой и поторопился к виднеющемуся неподалеку зданию с крышей в китайском стиле – это и была баня.

Обслуживающий персонал, сплошь китайцы, встретил меня несколько настороженно, но все равно кланяясь и щебеча приветствия на своем языке.

В дверь бани я вошел даже не оглянувшись, хотя знал, что за мной следовала целая свора местного отребья – это я успел определить, пока проталкивался сквозь толпу. Что им от меня нужно?

Этот вопрос меня, конечно, волновал, но не сильнее желания побыстрей сбросить с себя шкуру нищего попрошайки. К тому же у меня возникла великолепная мысль…

Когда я, одевшись, подошел к большому зеркалу в дорогом отдельном кабинете, куда меня пустили только тогда, когда я показал пачку рупий, то открыл рот от изумления – вместо грязного оборванца передо мной стоял молодой джентльмен европейского типа, широкоплечий, загорелый, с удивительно пронзительным взглядом и мощными руками, которые, казалось, перевивали стальные канаты, а не мышцы. Человек в зеркале был даже красив, но в этой красоте было что-то от красоты голодного тигра.

Сказать честно, я себе не понравился. Хотя бы потому, что если глаза – зеркало души, как я когда-то слышал или читал, то почему в них временами вспыхивают едва тлеющие угольки свирепости?

Может, я и ошибался, но мне бы не хотелось когда-либо разбудить в себе то, что таилось в неведомых глубинах мозга, лишь изредка пытаясь прорваться наружу через бездны зрачков…

Ушел я через черный ход. Китаец-служка (к нему я обратился на его родном языке) был рад мне помочь и даже отказался от денег. Он с таинственным видом провел меня по захламленным коридорчикам, затем отодвинул массивный кованый засов, и я очутился на какой-то улице, где и смешался с прохожими, нимало не беспокоясь о своих преследователях и даже не стремясь угадать, что у них на уме.

Мне было удивительно легко, будто вместе с дорожной пылью я смыл по меньшей мере еще килограммов десять невидимого груза. Теперь я был таким, как все, – по крайней мере, стал похожим на туриста.

И шел я сейчас в русское посольство – в надежде наконец узнать свое имя и получить хоть какие-нибудь документы, чтобы полиция не посадила меня в каталажку как подозрительную личность.

Я уже знал, кому принадлежал таинственный самолет, взорвавшийся над Гималаями: друзья Юнь Чуня сделали все возможное и невозможное, чтобы отыскать хоть какую-то зацепку в этой странной истории.

Владельцем аэроплана оказался некто Аттар Синг, или, как его прозвали обитатели дна столицы Непала, Бешеный Аттар. Имя пилота кануло в неизвестность, как и груз на борту. Что касается пассажиров, то Аттар Синг утверждал, будто на борту, кроме летчика и штурмана-радиста, тоже человека без имени, не было никого.

По словам владельца, самолет зафрахтовал не назвавший своего имени сахиб, за хорошие деньги. Одним из условий их сделки было право арендатора самому сформировать экипаж. Когда до Аттар Синга дошли слухи об авиакатастрофе, он даже не стал нанимать поисковую группу.

Во-первых, не было известно место падения, а во-вторых, аэроплан был застрахован, и что самое интересное – за две недели до трагического рейса.

Я решил пока не беспокоить Бешеного Аттара, хотя в этой истории он явно не выглядел потерпевшей стороной. Мне нужно было для начала поспрашивать в посольстве – вдруг все мои изыскания излишни и там меня ждут, не дождутся мои документы с визами и прочими сведениями, покинувшими бедные мозги?

Я шел в русское посольство…

Меня принял секретарь посольства, уж не знаю какой по рангу, но в годах, страдающий одышкой и, вероятно, язвой желудка. Он то и дело глотал какие-то таблетки, запивая минералкой, а затем бережно массировал дряблый живот.

– …Так вы говорите, самолет… тэ-эк… – Он листал какие-то бумаги. – Разбился… Когда? Тэ-эк… – Секретарь поднял телефонную трубку и набрал нужный номер: – Зоя Искандеровна, будь добра, принеси мне данные по нашим туристам за этот год. – Он с сомнением осмотрел меня с головы до ног. – И за прошлый. А также списки специалистов, которые работали и работают здесь… почему только в Катманду? Я сказал – в Непале.

Он положил трубку и снова хлебнул минералки. С его изможденного лица можно было лепить голову статуи для мемориального комплекса узников гитлеровского лагеря смерти Бухенвальд.

Зоя Искандеровна оказалась хрупкой черноволосой женщиной неопределенного возраста (о таких обычно говорят – от двадцати до сорока), с миндалевидным разрезом восточных глаз и великолепно скроенной фигурой. Она посмотрела на меня с легкой улыбкой, а уходя, бросила через плечо загадочный, манящий взгляд.

Секретарь посольства тоже заметил, как она посмотрела на меня, и нахмурился, сразу став букой.

– Все на месте, – неприязненно прокомментировал он просмотренные списки. – Спецы работают, туристы улетают, чэпэ не наблюдалось… за исключением мелочей: несколько драк, кого-то обворовали, ктото заблудился, одного, правда, сутенеры два дня держали в яме – не расплатился с проституткой… Случай редкий, но, как видите… А так все в норме.

– Как в норме! – горячо воскликнул я. – А я что, с неба свалился?!

– Выходит, так, – не без иронии ответил секретарь.

Я был вынужден с ним согласиться – я и впрямь упал на Гималаи с неба.

– Ладно, – смирился я. – Бумаги бумагами, но ведь вы же не можете отрицать, что я вот он, перед вами?

– Я вас отлично вижу. Да, вы не фантом, не призрак. Но это еще не значит, что вы из России.

– Как?

– А вот так. После деления Советского Союза на независимые государства вы очень даже запросто можете быть гражданином Туркменистана, Латвии, Армении и тэ дэ и тэ пэ. Вопрос ясен?

– То есть вы хотите сказать, что если меня нет в ваших документах, то я вовсе не русский?

– Почему не русский? По лицу вы похожи на славянина. Как будто… Но вот в каком государстве бывшего Союза прописаны, это проблема.

– Тогда просто отправьте меня в Россию. А там, глядишь, память ко мне вернется и…

– Невозможно.

– Не беспокойтесь, деньги у меня есть!

– Чтобы улететь из Катманду, нужен паспорт. А на каком основании посольство может выдать вам хотя бы справку об утере документов? И кому – ведь вы не знаете даже своей фамилии.

– Тогда что мне делать? – Я был в отчаянии.

– Как мне хочется вам помочь, молодой человек… – Секретарь, которого, видимо, отпустило, повеселел и даже перестал массировать живот. – Но каким образом? Хотя, впрочем… постойте… – Он опять потянулся к телефону. – Алло! Николай Федорович? Нет? А где Попов? Так переключите… Николай Федорович, зайди ко мне, есть дело. Случай, возможно, по твоему профилю…

Мужчина, вошедший в кабинет неслышной поступью хорошо тренированного человека, скорее всего, был военным. Ему уже стукнуло лет тридцать, может немного больше, а его выправке позавидовал бы и кремлевский караул, некогда стоявший у Мавзолея на Красной площади.

– Вот такие, как видишь, пироги… – закончил рассказ о моих перипетиях секретарь посольства.

Пока секретарь вкратце излагал дело, Попов сидел с безучастным выражением лица, иногда поглядывая в мою сторону внимательно и как бы оценивающе.

Судя по тяжелому взгляду и нескольким, уже едва видимым, шрамам на лице и руках, Николай Федорович до назначения в Катманду не отсиживался по кабинетам, добывая себе карьеру среди пыльных папок и скоросшивателей.

– Я проверю, – коротко резюмировал он услышанное. – Зайдите к нам дня через два. Деньги у вас имеются?

– На первое время хватит.

– А как с жильем?

– Пока не определился.

– Наша гостиница, к сожалению, забита, ни одного свободного номера…

– Ничего, где-нибудь устроюсь.

– Но я бы вам рекомендовал остановиться в «Лхассе», – продолжал, будто я и не перебивал его речь, Попов. – Я туда позвоню и напишу записку. На всякий случай. Правда, вам необходимо хоть какое-то имя… скажем, Иванов Алексей Иванович. Запомнили? Просто и по-русски – дальше некуда.

– Спасибо, спасибо… – Я был искренне тронут его заботой.

Он оказался единственным человеком, который, долго не размышляя и не задумываясь о дипломатических вывертах, протянул мне руку помощи. Особенно ценной была его протекция в гостиницу – я уже удосужился узнать, что без документов можно устроиться на ночлег разве что возле фонтана на площади.

Когда я вышел из посольства, уже вечерело.

Волкодав

На встречу со связником я пришел на целый час раньше.

Не то чтобы мне не терпелось – хотя и этот фактор присутствовал, так как от надежной связи зависело многое, – а больше по причине гораздо прозаической: я просто обязан был «прополоть» поле нашей встречи от разных нежелательных «сорняков».

Ведь никто не мог дать мне гарантий, что по моему следу опять не пойдут «торпеды» какого-нибудь не подчиняющегося Кончаку отдела. И я еще не знал, как прошли переговоры наших толстозадых – о снайпере уже успел доложить полковнику по спецсвязи – и какие решения они приняли.

Мало того, не имея материалов, какими располагал Кончак, я до общения со связником даже не предполагал, кто именно заинтересован в моем устранении и срыве операции «Брут» и по какой причине.

Могло быть что угодно: ошибка, навет, провал какой-нибудь другой операции, где могло всплыть и мое имя (чтобы во избежание осложнений утопить его навсегда), наконец, двойная игра самого шефа – такой вариант я тоже не исключал, хотя вслух ему говорить не рискнул бы.

Короче говоря, предположений было море, а вот жизнь моя – всего одна. Поэтому я и цеплялся за нее руками, ногами, зубами и вообще – чем и как только мог…

Его я узнал сразу. И не поверил своим глазам – не может быть!

У газетного киоска, как обычно балагуря, на этот раз с миловидной киоскершей, стояла оглобля; а не признать в нем моего бывшего подчиненного по Афгану, сержанта диверсионного подразделения Акулькина по фронтовой кличке Акула, было просто невозможно.

Я знал, что он в свое время попал в плен к душманам, бежал, затем долго скитался по заграницам, был даже инструктором спецподготовки в лагере наемных убийц где-то в Южной Америке, а потом вернулся домой, и в конце концов, после многократных проверок, опять ступил на диверсантскую стезю уже в системе ГРУ – такими спецами даже Расея-матушка в последнее время перестала разбрасываться.

– Чтоб я сдох! – воскликнул, завидев меня, Акула. – Старлей! Ну, бля, и дела…

Так он кликал меня по военной привычке, хотя я уже дослужился до майора, а ему, насколько я был информирован, недавно присвоили звание лейтенанта и даже наградили – что-то он там отмочил эдакое геройское, но, понятное дело, совершенно секретное.

– Здорово, сукин сын! – Мы обнялись так, что кости затрещали. – Не ожидал… – Я, что называется, обалдел.

– Ну, если не рад, так я могу и свалить…

– Пошел к черту, Акула! Еще как рад. Теперь за тылы я могу быть спокоен.

– Вот-вот, на первом месте дело, а остальное, в том числе и старый фронтовой друг, где-то на задворках. Ну и жисть, бля…

– Хорош прикидываться казанской сиротой! Давай уединимся.

– А что, есть клевое предложение?

– Обижаешь, гражданин хороший. Я ведь не какой-то там чинодрал, а Волкодав. Плевать мне на всю нашу тягомотину. Идем на абордаж приличного бара. За такую встречу не грех и выпить…

Акула неторопливо потягивал из запотевшего бокала коктейль, где, кроме льда и десяти граммов содовой, было отменное виски, и рассказывал:

– …Вот они и забегали.

– Но я-то при чем?!

– Ну был бы на твоем месте другой, какая разница? Да вот только когда дело дошло до стрельбы, тут все и спохватились – кто думал, что под битой картой скрывается сам Волкодав?

– Ну, хорошо, пусть сговорились с Толоконником, что он не будет поднимать шум…

– Не бесплатно! – перебил меня Акула.

– Меня это не колышет. Но какой резон на операции «Брут» ставить крест?!

– Старлей, ты что, с луны свалился? Я в нашей конторе без году неделя, и то порядки знаю, а ты ведь почти ветеран.

– Спасибо на добром слове.

– Ладно, извини. Все обстоит гораздо проще и дерьмовей: операция «Брут» завизирована на самых верхах, уже набрала обороты, задействованы большие силы, накоплен солидный материал – а это все денежки! – открыто «окно» за рубеж, ты оседлал Муху, который обязательно приведет к норе Толоконника… И эту махину можно остановить простым приказом? А кто его осмелится отдать, если среди наших шефов нет согласия по этому поводу? Единственный вариант, самый простой и эффективный, – убрать главное звено операции. Тогда она и сама рассыплется, без шума и пыли. Вот такая, бля, картинка.

– Интересно, чем так ценен Толоконник, что из-за него хотят отправить вперед ногами майора спецназа? На обучение которого ухлопано денег столько, что даже жуть берет.

– Шеф не очень был со мной откровенен… Наверное, думает, что ты человек догадливый. Так, намеки…

– Ну и?..

– Одно время Толоконника использовали как курьера в «окне», через которое в зарубежные банки переправлялись левые деньжата. Немалые деньжата.

– Что с того? Подобными вещами приходилось заниматься и мне.

– Все дело в том, что вы, товарищ майор, извините за грубость, – лох ушастый по сравнению с Малышом-Толоконником. Он парень башковитый и ушлый. Ему было наплевать, чьи деньги возить – государственные, предназначенные для спецопераций, или «новых русских». В конце концов он узнал коды секретных счетов и для его доверчивых начальников и заказчиков «капуста» помахала крылышками. Как узнал? Есть методы, нам ли об этом толковать.

– Начинаю понимать… Сначала Толоконник, зная, что за ним идет охота, пригрозил обнародовать компрометирующие нашу контору документы…

– Взял за жабры мертвой хваткой…

– Но потом сообразил, что бывшим его работодателям, в общем, на компру наплевать. Что-что, а дезавуировать подобные ляпы ГРУ умеет. Самое интересное, что в этом им помогали бы даже наши противники за рубежом – рука руку моет.

– Угу, – подтвердил Акула, расправляясь с цыпленком табака.

– И оказался прав – операция «Брут» начала разбег…

– Сообразительный малый.

– И поскольку ему и впрямь уже терять нечего – наши возможности по части спецопераций ему хорошо известны, – он и огорошил кое-кого сообщением, что их счета пусты, а деньги он может вернуть только в том случае, если с ним, во-первых, рассчитаются, а во-вторых – оставят его в покое на всю оставшуюся жизнь.

– Примерно так маракую и я. На подобные обстоятельства намекал и шеф. Ну, ты знаешь, как он это умеет – там словечко, здесь словечко, да все будто невзначай, в раздумьях. Мол, кумекай, если тыква на плечах дозрела.

– Да-а, из-за больших денег не то что какого-то Волкодава в проруби утопят, а и половину нашего спецподразделения пустят на распил.

– Во-во, наконец дошло… Вот такие, бля, пироги.

– А что Кончак?

– Ему, как всегда, хочется играть самую главную скрипку в оркестре. Его ничем не прошибешь. На тебя он полагается, как на скалу, и операцию отменять не думает.

– Значит, как и запланировали, Толоконника в расход…

– Предварительно потолковав с ним… – чересчур невинным голосом, чтобы я мог поверить в его неожиданно проснувшееся детское любопытство, сказал Акула, простодушно улыбаясь. – Такой интересный «клиент»…

– И чтобы об этом разговоре никто из наших шефов не знал… – Я пытался поймать его ускользающий взгляд.

– Ну… как получится…

– Акула! Ты опять за свои гангстерские штучки!?

– Я что, я ничего…

– Ты хочешь, чтобы мы выдавили из Малыша номера счетов, а затем…

– Старлей, такой случай подворачивается раз в жизни! Мы что, до конца своих дней будем жить от получки до получки?!

– Тебе мало платят?

– По меркам нашей Расеи-матушки, вполне достаточно, даже с лихвой. Но за бугром наших деньжат не хватит и на год спокойной пенсионной жизни.

– Ты опять хочешь туда свалить?

– Только после отставки. Я не предатель. А почему и не пожить за рубежом? У нас сейчас иные времена, поезжай, куда душа жаждет.

– Сукин ты сын, Акула!

– Как что, так сразу сукин сын… – состроил обиженную рожу мой бывший сержант.

– А если нас вычислят? Тогда нам не пригодятся и те деньги, что у нас есть.

– Тебе еще нужно выпутаться из операции «Брут», – мстительно ответил Акула. – И мне вместе с тобой, черт бы побрал твои коммунистические принципы, старлей.

– Задание я выполню. А если попытаются сделать дырку в моей башке, то всех вычислю и на этот раз разотру в порошок вместе с теми, кто их послал.

– Заявка серьезная, но из серии «дай Бог нашему теленку волка сожрать».

– Да пошел ты!..

– Все, умолкаю… – Акула демонстративно отвернулся и опять присосался к своему коктейлю.

Конечно, в словах Акулькина был резон… хотя я и не хотел признаваться в этом даже себе. И я вовсе не боялся, что могут узнать о нашем предприятии, случись все так, как мыслил этот змей-искуситель Акула. В этом варианте мне все было ясно.

Меня страшило иное, о чем мой бывший подчиненный и не догадывался: если мы доберемся до Толоконника и сошьем ему деревянный макинтош, то кто мог дать гарантии, что в головах его хозяев, доверивших ему пополнение своих счетов, не возникнет мысль сродни той, что появилась в башке Акулы?

И тогда, будь мы трижды чисты перед совестью и законом, нас вывернут наизнанку и будут отжимать до тех пор, пока не заговорим или не отдадим концы. И не спасут нас ни звания, ни ордена, ни наша специфическая специальность – большие деньги могут все.

– …Интересно, куда он девался? Ты не знаешь?

– Ты о ком? – задумавшись, я не слышал, о чем говорил Акула.

– Спим на боевом посту? Я спрашивал о Ерше.

– Ерш… – Былое вдруг нахлынуло, как потоп, и я поторопился осушить свой стакан.

Мы не были с этим парнем друзьями, более того, при нашей первой встрече оказались по разные стороны баррикады: он – осужденный к высшей мере и тайно выдернутый из расстрельного блока тюрьмы военной разведкой – влачил жалкое существование «куклы»[48] в спецзоне, а я – будучи курсантом сверхсекретной школы ГРУ, дрался насмерть с ним на татами.

И тем не менее, мне он нравился, и когда позже я с ним встретился в весьма непростой обстановке, то помог ему так, как сделал бы это для родного брата.

– Что молчишь, старлей?

– Я мало что знаю… Он был завербован Кончаком для выполнения одного очень важного и сложного задания по нашему профилю…

– Завербован? – В голосе Акулы явственно прозвучало недоверие. – Это на него не похоже. Ты не ошибся? Я знаю, что он хотел завязать со всем этим… А слово свое Ерш держит крепко.

– Хотел. Но его дожали.

– Ну, бля, и зайчики мудовые! Чтобы Ерша и сломали… не могу поверить.

– Увы. Сломали на семье.

– Вот суки… Это наш горячо любимый шеф?

– А кто еще. Но все было чин-чинарем, по-джентльменски.

– Это как же, позвольте полюбопытствовать? – иронично прищурился Акула. – В нашей системе – и такие дворянские штучки.

– Ему было обещано после успешного выполнения задания хорошо заплатить и отправить сначала семью, а затем и его за рубеж.

– И как все прошло?

– В лучшем виде.

– Да-а, Ерш великий спец… И где он теперь?

– По скудным сведениям, которыми меня облагодетельствовал Кончак, где-то на Востоке… Но учти, нигде и никому. Ни пара с уст.

– Обижаешь… Я что, сука брехливая? Тем более – о Ерше. Он для меня родней брата. Какой парень… А почему не в Европе или Америке?

– За ним охотятся. Притом очень серьезные люди. Решили, что до поры до времени не охваченный нашими «деловыми» Восток в самый раз. Через некоторое время ситуация поменяется и он сможет перебраться в более привычный для него климат.

– Дай Бог… Слышь, Волкодав, давай выпьем за Ерша, а? Пусть ему там легонько икнется. Может, хоть одному из нас улыбнулось счастье…

Мы выпили. А потом еще и еще. На душе почему-то было грустно и пасмурно. Даже разговаривать больше не хотелось.

За окнами бара сеялся занудливый дождь. Питер постепенно вкатывал в промозглую северную осень.

Киллер

«Лхасса» оказалась третьеразрядной гостиницей с крохотными номерами, но удивительными для Непала чистотой, уютом и тишиной.

Трехэтажный дом с балконами, окольцовывающими все четыре стены, и черепичной крышей, как на буддийских храмах. Внутренняя отделка холла сияла фальшивой позолотой и поражала искусной резьбой по ценным породам дерева.

Мягкая мебель была обтянута индийской златотканой парчой, и от этого театрального великолепия рябило в глазах и хотелось как можно быстрее подняться по деревянной лестнице на свой второй этаж и закрыться в номере, обустроенном по европейским канонам.

Мое появление в гостинице без документов, а лишь с запиской от Попова не вызвало никаких эмоций на бесстрастном темном лице портье-индийца в чалме такой величины, что казалось, тонкая гусиная шея вотвот переломится.

Он молча прочитал каракули, нацарапанные на гербовой бумаге посольства, вернул мне записку, забавно шевеля губами, посчитал деньги и вручил ключ от номера, не преминув цепким взглядом окинуть меня с ног до головы, в особенности выделив мою шикарную кожаную сумку.

Я не стал даже ужинать. Тщательно проверив замки и задвижки на дверях и окнах и приняв душ – удивительно, но в «Лхассе» была даже горячая вода, – я упал на постель с накрахмаленным бельем и сразу уснул, будто провалился в бездонный омут.

Я очнулся от беспамятного сна около двенадцати дня. Посмотрев на дешевые электронные часы, висевшие на стене рядом с кроватью, я страшно удивился и поспешил в душевую.

С удовольствием поплескавшись под приятно щекочущими струйками, я побрился купленной вчера по дороге в гостиницу одноразовой безопасной бритвой и заказал по телефону обед в номер – редкая услуга, насколько меня просветил Попов, для местных гостиниц.

Интересно, почему он рекомендовал мне именно «Лхассу»?

В дверь номера постучали. Я открыл дверь и, увидев улыбающуюся физиономию смуглокожего официанта из ресторана напротив «Лхассы», толкавшего перед собой тележку с обедом, пропустил его в комнату.

Что-то весело болтая на одном из непальских диалектов, на удивление крепко для обычного слуги сбитый малый стал шустро сервировать стол. Почти не прислушиваясь к его беззаботному трепу, я отвернулся к зеркалу, чтобы причесать уже высохшие волосы.

Не знаю, какое чувство включилось первым – интуиция, слух, «третий глаз», несмотря на мои титанические усилия срабатывавший не с такой эффективностью, как того хотел Юнь Чунь, – но я, еще не вполне сознавая, что делаю, молниеносно развернулся и, увидев, как уже посерьезневший официант достает из-под металлической крышки судка пистолет с глушителем, кувыркнулся через голову и ногой выбил оружие из его рук.

– Ты кто? – спросил я, подхватываясь. – Кто тебя послал? Отвечай, иначе умрешь!

Наверное, его неплохо обучили разным штучкам. Видимо, он считал себя хорошим бойцом кун-фу или таэквондо, потому что даже не бросился поднимать пистолет, лежавший ближе к нему, чем ко мне.

Парень лишь скорчил зверскую рожу и ударил с диким воплем «ки-иай!», отличительной чертой бойцов силового стиля.

Я знал этот удар – достаточно эффективный и практически неотразимый, если имеешь дело с человеком слабо тренированным или не имеющим понятия в восточных единоборствах.

Судя по уверенности, с которой был выполнен разворот, а затем переход в другую стойку, «официант» до сих пор не встречал противника, способного противостоять ему.

И когда его рука-таран, вместо того чтобы «заглушить» мое сердце, а следующим движением, направленным по сложной траектории вверх – в сторону, перемолоть мои челюсти в муку, вдруг ушла в пустоту, он от неожиданности растерялся.

Проскочив мимо меня, он автоматически, как и все хорошо тренированные бойцы, занял боевую позицию, но его лицо выражало растерянность и недоумение.

– Я не шучу, парень. Предупреждаю в последний раз – или ты скажешь, кто отдал приказ на ликвидацию, или я сломаю тебе все, что только можно.

Теперь он бросился на меня уже из отчаяния.

Хороший боец всегда может различить настоящего мастера, даже не доводя дело до схватки. «Официант» понял, с кем ему выпало иметь дело; он знал, что проиграет, но, похоже, смерти боялся меньше, чем тех, кто его послал.

Я исполнил все, что ему обещал. Когда он, корчась от боли в сломанных конечностях, валялся на полу, я подошел к нему, поставил ногу на шею и спросил:

– Кто? Имя – и ты будешь жить. Кто тебя послал?!

Затравленно глядя снизу вверх, он лишь отрицательно покачал головой. Черт! Я так и предполагал… Может, под пыткой…

Нет! Будь что будет.

Разбуженный схваткой зверь в глубине моих мозгов, недовольно ворча, вернулся в свое логово…

Я вышел из «Лхассы» через черный ход. Это не исключало возможности нового нападения, если у лжеофицианта были помощники.

Но я был настороже, да и обстановка вокруг гостиницы не предвещала, насколько я мог судить по своим наблюдениям, никаких осложнений. Кто-то очень понадеялся на мою расслабленность.

На Попова я вышел сразу – при расставании он дал мне номер своего рабочего телефона.

– Что случилось? – встревожено спросил он, даже не начав слушать мои объяснения.

Его голос как-то странно вибрировал, будто он был взволнован до крайности.

Я рассказал.

– Странно… – На другом конце провода воцарилась минутная тишина. – Совершенно непонятно…

– Что здесь непонятного? Меня узнали и теперь открыли сезон охоты, – резко ответил я на его вялое удивление. – Кто я такой, в конце концов?!

– Хм… – хмыкнул Попов. – Если бы мы знали…

– И что мне теперь делать?

– Хороший вопрос…

– Я понимаю, что вы не обязаны заниматься какой-то подозрительной личностью, но, Бога ради, помогите мне улететь в Россию! Там, надеюсь, все прояснится. Я ничего не помню, никого не знаю, ни здесь, ни дома. За что меня преследуют и хотят убить?!

– Успокойтесь. Я сейчас дам адрес другой гостиницы…

– Нет! К черту все ночлежки! В очередную ловушку я больше не сунусь.

– Хорошо, может, вы и правы… У меня есть идея.

– Говорите, и быстрее. Я не могу долго торчать на одном месте да еще у всех на виду.

– Я попытаюсь что-нибудь придумать с паспортом. Но для этого нужна ваша фотография.

– Где я могу сфотографироваться?

– Это сделать проще простого. Где вы находитесь?

Я объяснил, где меня найти.

– Стойте возле статуи Будды с левой стороны, под пальмой. Я подъеду на своей машине… «шевроле» темно-синего цвета. Номер… – Он продиктовал его два раза. – Я возьму свой фотоаппарат. Буду через полчаса…

Место для встречи, да еще тайной, было отвратительным. Наверное, Попов плохо знал город, а я как-то в горячке не сообразил, что статуя стоит в сквере, с двух сторон омываемом автомобильными потоками.

Правда, там были и деревья, но среди них можно было разве что играть в прятки с детьми до пяти лет. В случае горячей ситуации путей для отступления у меня было совсем мало, да и те не внушали доверия.

Но делать было нечего, и я, спустя полчаса после нашего с Поповым разговора, стоял под пальмой.

Мне повезло, что я увидел «шевроле» раньше, чем его пассажиры меня. Не веря глазам, я, как в замедленной киносъемке, увидел выдвигающиеся в открытые окна пистолетные стволы, а затем и вспышки выстрелов.

«АЛАЯ ЛЕНТА «!!!

Все мои чувства мгновенно обострились до предела, и я начал свой страшный танец, неуклонно приближаясь к машине – взвизгнув тормозами, она остановилась примерно в двадцати метрах от статуи.

Стреляли двое; третий сидел за рулем, время от времени пробуя от нетерпения педаль газа; Попова среди них не было.

Я находился уже в десяти шагах от машины, когда у ликвидаторов не выдержали нервы. Они ведь стреляли почти в упор, но я был еще жив!

Один из них, с чисто русским лицом, вдруг завопил и выскочил из машины, на ходу меняя обойму. Другой, похоже китаеза, немедленно последовал его примеру. Наверное, им показалось, что стоя, да еще с такого малого расстояния, они сделают из меня решето…

Они умерли, так и не поняв, что случилось: первый с собственным пистолетом во рту, пуля которого снесла ему полчерепа, а второй с размозженным виском, куда я воткнул свои ороговевшие пальцы.

Водитель, напуганный до полусмерти непредвиденным развитием событий, уже включал передачу, когда я очутился на сиденье рядом с ним. Ему было под сорок, и он никак не тянул на ликвидатора.

– Двигай, – приказал я, закрывая дверку. – Машина посольская?

– П-по… п-пос… д-да… – От испуга он лязгал зубами.

– Вас направил Попов?

– Н-не… н-не зн-наю…

– Поехали, черт тебя побери! – рявкнул я на него, чтобы хоть немного привести в чувство. – Да побыстрей.

Мой приказ он понял буквально и рванул с места так, что задымились шины.

– Не сшиби кого-нибудь, – посоветовал я, оглядываясь назад – нет ли погони.

Мы остановились на окраине города. Я задумчиво поглядывал на едва живого от страха водителя и размышлял.

Попов, ах, Попов… Скотина… Наверное, после моего ухода он связался с Москвой и получил приказ… А может, и не со своим ведомством?

Вопросы, вопросы… Кто я?

– Передашь Попову, что я его навещу. Пусть готовится, чтобы нашлось что ответить на мои вопросы.

– Вы… вы меня не убьете?

– В следующий раз, – «обнадежил» я водителя. – Мой тебе совет – держись подальше от дел, в которых ничего не смыслишь. А лучше всего – немедленно возвращайся домой. Например, скажись больным. Хоть ты и мразь, но у тебя, наверное, есть жена и дети.

– Д-да… дети… – А теперь усни на часок, пока я не определюсь – что и как…

С этими словами я нанес три легких удара – один в голову, два других в грудь в определенной последовательности – и водитель сполз на сиденье, глупо улыбаясь и похрапывая, будто и впрямь его сморил глубокий здоровый сон.

Волкодав

Ах, как хорошо чувствовать себя свободным человеком, когда никакая падаль не целится в тебя со «шмайссера», никто не пытается сломать шею или отравить бокал с вином, а начальство так далеко, что временами кажется, будто его и вовсе нет!

«Ой ты, палуба, палуба, ты меня раскачай. И печаль мою, палуба…»

Я стоял на носу теплохода и пел так самозабвенно, будто выпил по меньшей мере литр водки. В душе царила благостная пустота, голова осветлилась до прозрачности, а в тело вступила необычайная легкость.

Мне даже стало казаться, что вот-вот дунет еще один порыв морского ветра, посильнее, чем прежние, и я, как пушинка, сначала закружу над палубными надстройками, а затем взлечу в безоблачную высь и, подгоняемый лучами неяркого осеннего солнца, умчусь к желанным берегам, где наконец разродится эта трижды проклятая операция «Брут», – нетерпение прямо раздирало меня на части.

И это было единственное облачко на моем небосводе с тех пор, как мы с Мухой по подложным паспортам сели на комфортабельную посудину, отправляющуюся в круиз вокруг Европы.

– Клево, а? – Муха с бутылкой пива в руках лучился от счастья – судно уже давно вышло в нейтральные воды, и теперь ему сам черт был не брат. – Эх, Гренадер, заживем здесь… Вонючие пересылки, зоны, братва немытая… гори оно все белым пламенем! Свобода!

– А что будем делать, когда денежки закончатся?

– Не переживай, это моя забота.

– Так-то оно так…

– Ты мне не веришь? У меня в Греции есть дружок, у него бабок валом. Сашок мне многим обязан, так что не дрейфь, он нам найдет места потеплей да кусманчик пожирней, хе-хе-хе… – рассмеялся пахан.

Сашок! Александр Толоконник! Есть!

Я поддержал Муху, заржав так, что чайки, кружившие очень низко, над самой головой, с испугу взмыли ввысь, а пахан едва не уронил от удивления полупустую бутылку.

– Ты что, Гренадер, от счастья рехнулся?

– Плевать на счастье! Главное – подальше от зоны. А деньгу как-нибудь зашибем.

– Эт точно, – успокоился Муха, сам на взводе от удачного перехода границы.

Как же, перешел бы он, не будь Акулы, который сейчас бродил вокруг нас кругами, просеивая взглядом всех подозрительных, с его точки зрения, личностей…

Муха надрался до поросячьего визга, и я оставил его в каюте досматривать остатки видений, навеянных танцовщицами, развлекавшими туристов стыдливым стриптизом, где фигурировали в основном поамерикански мускулистые ноги, а все, что выше – наше, родное, самое существенное, – было прикрыто сверкающими от мишуры лоскутками.

В натуре – за что деньги такие платим?!

Именно так и выразился Акула, когда мы «случайно» встретились и «познакомились» в баре теплохода.

– Ну, бля, и дерут! – возмущался мой связник и руководитель группы прикрытия – назначенный по моей просьбе Кончаком буквально за сутки до отхода судна. – Мало того, что там смотреть не на что, так к ним еще и не протолпишься. Гля, сколько гавриков в очередь стало. Может, надавать им по мордам? Пусть не думают эти затраханные крали, будто все то, что блестит – золото.

– Это ты можешь. И не более. Твоей рожей только младенцев пугать.

– От такого слышу, – отпарировал ничуть не обиженный Акулькин. – А вообще – позвольте доложить обстановку, шеф.

– Валяй.

– Все о’кей.

– Ну?

– Угу.

– А подпись на рапорте поставил?

– Счас… – Акула налил себе и мне по полному фужеру. – Вздрогнем?

– Ну а если серьезно?

– Так и я о том же. Давай по банке, чтобы разговор пошел как по маслу.

Посмеиваясь, я выпил и закусил солеными орешками.

– Просеял всех сквозь мелкое сито. Боюсь ошибиться, но пока все чисто. Ребята на позициях, так что неожиданностей не жду. Но все равно будь настороже, – непривычно серьезно сказал Акула.

– Мог бы и не напоминать.

– Извини, Волкодав, это мое первое серьезное задание такого рода. Не хотелось бы вляпаться по самое некуда. А если учесть, что мой подопечный – это ты…

– Ладно, не скули. Как-нибудь, сообща…

– Что-то на сердце тревога, старлей. Как в тот день под Кандагаром, когда половину нашей группы душманы положили.

– Давай помянем…

– Давай…

Мы снова выпили.

– Доложишь Кончаку, что путь мы держим все-таки в Грецию. – Я подозвал стюарда и заказал еще бутылку и кое-что из закуски.

– Бу сделано… – Акула с вызовом смотрел на сидевшего неподалеку здоровяка с золотой цепью на шее в палец толщиной. – Развеяться бы…

– Кончай. Не хватало нам засветиться на всю катушку из-за примитивной драчки с каким-нибудь гражданским дятлом.

– И то… – Он со вздохом сожаления стал глядеть в другую сторону. – Бывали дни веселые…

– Пой, ласточка, пой… – Я потянулся за бутылкой и нечаянно зацепил керамическую вазочку с засушенными цветами.

Уж не знаю, как я исхитрился поймать ее у самой палубы. Наверное, вазочка и так не разбилась бы, ведь у нас под ногами было ковровое покрытие, но я порадовался – несмотря на энное количество спиртного, реакция оказалась на высоте.

Разгибаясь, чтобы поставить хрупкую керамическую штуковину на прежнее место, я нечаянно скосил глаза… И едва не свалился со стула.

Чтоб я так жил! Ах, Акула, Акула, где были твои гляделки?! Хотя… кто мог подумать?

– Сукин сын… – прошипел я, наливая и ему. – Едва не вляпались…

– Ты о чем?

– Не вертись! Сиди смирно, улыбайся… вот так… Хлебни глоток… А теперь закуси…

– Где? – Акула все понял.

– В конце бара, с правой от тебя стороны, неподалеку от выхода. Пожилая пара.

– Ты что, рехнулся?! – Акула осторожно скосил глаза вправо. – Из них уже песок сыплется.

– На этом они таких, как ты, недоразвитых, и ловят.

– Кончай пугать…

– А я и не пугаю. Только держи себя в руках. Ты никогда не слышал о супругах Нельке?

– Кто это?

– Моисей и Роза, в девичестве Кацеленбоген. Элита ликвидаторов Моссад. Это они и есть.

– Какое отношение Моссад имеет к нашей операции?

– Не знаю. Единственное, что мне известно, так это то, что в данный момент супруги Нельке якобы отошли от дел. Официальных дел. Они работают только по частным контрактам. И за очень приличное вознаграждение. Я так понимаю, чтобы не терять форму. У них денег куры не клюют.

– Ну, бля, ты меня напугал. Прямо весь дрожу. – Мой бывший сержант разозлился. – Хочешь, я их сегодня в расход пущу? Акулам на корм.

– До акул еще далеко, дружище. А пасть захлопни, ведь они наши земляки: Моисей из Одессы, а Роза киевлянка. И кстати, обучали их в нашей конторе, естественно в свое время.

– А как они в Израиль попали с такой биографией?

– Молча. По подложным документам. И наверное, не без помощи Моссад. Они работали в основном по выявлению и ликвидации нацистских преступников. Но не всегда. Опасная парочка, прошу учесть. И предупреди своих ребят.

– Может, за этими старперами проследить? Кто с ними на связи и прочее.

– Категорически запрещаю! Мы не знаем, что у них за задание, а засветиться раньше времени я не желаю. Они вас, как мальчиков, уделают. Я же сказал, что это асы своего дела.

– А вдруг они на Муху нацелились?

– Вряд ли. Но гарантий я бы не дал. Но с другой стороны – на кой он им?

– А если они просто путешествуют? Туристы. Захотелось повидать родные места.

– Вот ты и узнай это. Срочно выйди на связь с Кончаком, может, в конторе что известно. И проверь их паспортные данные у капитана. У него есть списки пассажиров. Он предупрежден и обязан оказать нам любую посильную помощь. Пароль для капитана: «Вам привет от Ивана Тарасыча». У него есть номер космической спецсвязи, по которому он позвонит, чтобы удостоверить твою личность. Назовешь свой код. Желательно не во всю глотку.

– Я что, ку-ку?

– Это я на всякий пожарный случай. А теперь хватит тебе лакать, пора браться за дело. Сделай перекличку своих орлов, чтобы, случаем, не кемарили.

– Я уже ученый… – пробормотал сердито Акула, с сожалением посмотрел на недопитую бутылку и, притворяясь вдрызг пьяным, поплелся к выходу.

Я продолжил уже сам. Но осторожно, малыми дозами. И не спускал глаз с супругов Нельке.

Ну кто может подумать, что эти милые улыбчивые старички – настоящие монстры?

Я вспомнил данные из их досье – перед любым заданием «борзые» были обязаны в нашем компьютерном архиве обновлять свои сведения о предполагаемых противниках, действующих агентах других стран, и не только нашего профиля.

Даже в электронной подаче материалы на супружескую пару выглядели впечатляюще. Им обоим было уже за шестьдесят, но тем не менее они еще посещали спортзал и участвовали в тренировочных спаррингах. Вот тебе и бабуля, Божий одуванчик…

Я сидел и размышлял. Если Нельке здесь по заданию, значит, у них, как и у меня, должна быть группа прикрытия. Кто? Поди вычисли среди сотен туристов… И все же – неужто они идут по следу Мухи? На кой он им?

Толоконник! Все дело в нем.

Узнать бы, чьи денежки прикарманил этот ушлый малый. Вот откуда и могут ноги расти. Похоже, что и Нельке в курсе дела о дружбе Вараксина и Толоконника.

А может, я просто перестраховываюсь? Не знаю, не знаю…

Но, как бы там ни было, теперь нужно быть осторожным вдвойне. И главное – не отсиживаться в обороне, это хуже всего, а нападать самим, вести активную резведку боем.

У меня в голове сложился интересный планчик…

Киллер

Большей скотины, чем Аттар Синг, думаю, в Катманду найти нельзя. Это гротескное подобие человека, одинаковых размеров в ширину и высоту, сидело в кресле людоеда из детских сказок – размером с диван – и беспрерывно жевало.

Долго искать его мне не пришлось – похоже, Бешеный Аттар являлся одной из достопримечательностей столицы Непала.

Его логово – некогда богатый, а теперь полуразвалившийся дом – назвать жилищем можно было только с натяжкой; оно находилось в районе, граничащем с трущобами. Длинное здание фасадом выходило на узкую улицу, а задняя сторона утопала в свалке пищевых отбросов, зловоние которых проникало даже в покои толстого урода.

В комнатах царил полумрак, и ветхая обстановка при недостаточном освещении казалась хотя и старой, но солидной и не столь обшорканной, как на самом деле.

После долгих переговоров с привратником, ничтожным созданием преклонного возраста, хлюпающим носом и горбящимся, будто на его плечах лежал, как у Атланта, весь земной шар, меня препроводили в холл, где на засаленных оттоманках развалились подозрительные типы в количестве трех персон, с виду не менее отвратительные, чем их хозяин; это была охрана.

Особо не церемонясь, меня обыскали с ног до головы, а затем втолкнули в кабинет-спальню-столовую и, наверное, одновременно сортир толстого сукиного сына.

Мы смотрели молча друг на друга с минуту. При этом Аттар Синг не прекращал жевать и отрыгиваться.

Перед ним стояла глубокая миска с мясом и кувшин с вином. Позади меня сопели охранники; от них несло, как из выгребной ямы.

– По какому делу к нам пожаловал высокочтимый сахиб? – Голос у Аттара Синга совсем не соответствовал его комплекции и был высок и визглив.

– Мне бы хотелось поговорить наедине.

Хозяин дома, казалось, не понял моих слов. Он задумчиво жевал и смотрел сквозь меня. Может, я не так построил фразу?

Конечно, мой непальский оставлял желать лучшего, хотя пока что меня понимали достаточно хорошо. И никто не удивлялся моему варварскому произношению – в Непале, где пропасть разных племен и народностей, на литературном языке говорили только феодальная элита и высшие чиновники.

Наконец Аттар Синг, будто очнувшись, отрицательно покрутил головой:

– Сахиб не будет говорить со мной с глазу на глаз. У Аттара Синга нет тайн от его друзей.

«Друзья» за моей спиной одобрительно загудели.

Ладно, пусть будет так. Похоже, Бешеный Аттар кого-то побаивается, что, судя по собранной мною довольно скудной информации о толстяке, было вовсе не странно: Аттар Синг не раз вступал в спор с законом и руководил шайкой отъявленных негодяев, занимающихся рэкетом и торговлей опиумом. Он не был особо крупной фигурой на преступном фоне столицы Непала, но и задних не пас.

– Хорошо, согласен.

– Хи-хи-хи… хи-хи-хи… – закатился вдруг толстяк. – Сах… Хи-хи… Сахиб соизволил согласиться… Хи-хи…

Позади меня тоже захохотали.

– Не вижу ничего смешного, уважаемый Аттар Синг, – решил я подпустить немного примитивной лести, потому как «уважаемым» хозяина дома мог назвать только умалишенный.

– В моем доме согласие на что-либо могу изъявить только я.

– Как прикажете, уважаемый, – не стал я спорить.

– Так какое там дело у сахиба?

– Кому был сдан в аренду самолет… – я назвал тип аэроплана и дату вылета, – и на каких условиях?

Мне показалось, что в «кабинет» толстяка ворвался космический вакуум – обжигающий холодом, безмолвный и безграничный. Аттар Синг застыл, как каменное изваяние, даже глаза закатил под лоб, будто его хватил кондрашка. А охранники и дыхание затаили. Чудилось, что на стенах комнаты мерцают крохотные огоньки, предвестники грозовых разрядов.

И гром грянул. Аттар Бешеный полностью оправдал свое прозвище.

Он орал, плевался, рвал свою пегую бороденку, швырял на пол все попавшееся под руку, топал ногами, пытался творить молитвы вперемешку с проклятиями… – короче, бесновался, будто одержимый.

Я оглянулся: охранники в страхе кланялись, словно механические игрушки, которым вставили новые батарейки и забыли выключить.

– Ты… ты посмел… у меня спросить это?!

– А что необычного в моем вопросе?

– Вон… вон! Убирайся из моего дома! А вы чего стоите, разинув рты?! – рявкнул он на охранников. – Я за что вам плачу, бестолочи?!

– Аттар Синг, ты совершаешь большую ошибку, – спокойно сказал я, хотя охранники уже схватили меня под руки и пытались сдвинуть с места, чтобы выволочь за дверь. – Мой вопрос отнюдь не празден, и мне вовсе не по душе манеры твоих шавок.

– Ха! Манеры ему, видите ли, не по душе! Каков наглец… Что вы медлите! – снова рявкнул он на охрану. – Выбросите его за порог! И если ты еще когда-нибудь появишься здесь…

Договорить Бешеный Аттар не успел, слова застряли у него в горле. Вытаращив и так большие маслянистые глаза, он в полном безмолвии наблюдал, как я расправлялся с его отребьем, так плохо игравшим роли телохранителей.

Я не стал их калечить, только усыпил не менее чем на десять минут. Внешне мои действия выглядели как пассы фокусника, но эффект от них был поразителен.

– А теперь прекрати свои вопли, болван, и рассказывай. – Я подошел к толстяку почти вплотную. – Иначе вместо этого мяса, – я показал на разбросанную по полу еду, – заставлю тебя жрать собственное дерьмо.

– Ав-ва-а… – Аттар Синг побагровел до такой степени, что мне показалось, будто его хватил апоплексический удар. – С-сахиб…

– Да, урод, – сахиб! Запомни это на всю оставшуюся жизнь! Говори!

– Я… я не з-знаю, кто это был…

– Ты вновь за свое?!

– Клянусь пресветлым Буддой! – Он молитвенно сложил ладони рук. – Можешь убить меня, но это чистая правда.

– Этот человек был европейцем?

– Да… – Толстяк посмотрел на меня с удивлением. – Но откуда?..

– Я так понимаю, что он не в аренду взял твой самолет, а купил?

– С-сахиб очень проницательный человек… – пробормотал испуганный до потери пульса хозяин дома. – Но купчую мы не составляли…

– Как он на тебя вышел?

– Ну, я так думаю… – начал он; но, посмотрев мне в глаза, смешался и решил не лгать. – Ко мне направил его Бхагат Синг.

– Бхагат Синг? – нельзя сказать, что я был сильно удивлен, – похоже, этот пройдоха лавочник выступал посредником в доброй половине сомнительных сделок в столице Непала.

– Да-да, он сказал, что человек надежный… Я помогу сахибу найти Бхагат Синга!

– Обойдусь. Он платил наличными или чеком?

– Разве Аттар Синг похож на глупца? Тем более, что я успел и самолет застраховать. – Толстяк самодовольно ухмыльнулся – он понял, что я не причиню ему вреда. – Конечно наличными. Серебряными мохарами. О-о, это была огромная куча монет.

– А он не боялся, что ты когда-нибудь проболтаешься?

– Хи-хи… Как же, Аттар Синг проболтается… Будто ему не дорога собственная голова… – Хозяин дома снова хихикнул. – Тот европеец привел очень веские соображения на этот счет…

– И какие же?

– Во-первых, он пришел не один, с ним были еще четверо очень крепких вооруженных мужчин. А вовторых, он заставил меня подписать некие бумаги… очень неприятные бумаги… из-за чего даже десять лет тюрьмы могут показаться сущим пустяком… Сахиб никому не расскажет о нашем разговоре? – вдруг встревожился Аттар Синг.

– Постараюсь, – отмахнулся я от него, как от назойливой мухи; по крайней мере, с Бхагат Сингом я был просто обязан поговорить, что делало сохранность тайны толстяка явлением весьма проблематичным.

– Спасибо, спасибо, сахиб… – попытался поклониться толстый урод.

– И последнее – кто нанимал экипаж?

– М-м-м… – промычал, пряча глаза, Аттар Синг.

– Не темни. Ты?

– О, сахиб, это была моя ошибка!

– Ты знал, что самолету крышка, и обрек людей на верную гибель?

– Тот человек обещал дать им парашюты!

– И ты, конечно же, поверил, – с горькой иронией сказал я.

– Он обещал…

– Мне сказали, что семьи летчика и штурмана получили гроши. И все из-за того, что полет не регистрировался, как положено. Так вот, слушай внимательно: ты выплатишь их родным по десять тысяч долларов. Понял? В противном случае твои махинации с «арендой» и страховкой самолета станут достоянием гласности.

– О-о-о… – застонал сраженный наповал толстяк. – Я буду разорен!

– Не прикидывайся нищим! Может, напомнить, сколько ты получил от страховой компании?

– Хорошо, хорошо, я все сделаю, как говорит сахиб!

– И поступишь очень правильно. Иначе я еще раз навещу твою конюшню и откручу тебе башку. Пока!

Согбенный привратник, подслушивавший под дверью, склонился передо мной едва не до пола и засеменил впереди, открывая скрипучие двери. Я вышел на улицу и только здесь вдохнул полной грудью.

Мой путь лежал назад, в лавку Бхагат Синга.

Волкодав

Хельсинки и Стокгольм уже остались позади, а с правого борта в голубоватой дымке проплывали строения Мальмё – мы вошли в пролив Эресунн, и теперь следующим портом, где туристы могли ощутить под ногами земную твердь, был Копенгаген.

Супруги Нельке вели себя как обычные путешественники, никто не следил ни за Мухой, ни за мной, погода стояла отменная, бар почти никогда не пустовал, стриптизерши переспали, по-моему, со всеми свободными мужчинами (кроме меня и Акулы, – он от этого просто сходил с ума), кормили нас как на убой, морская болезнь не мучила…

Короче – живи и радуйся! Но какая-то подлая заноза все шпыняла и шпыняла под сердце, иногда добираясь даже до мозгов, и что хуже всего – нередко среди ночи.

Какого черта! – ругал я себя и Акулу, тоже потерявшего покой и сон. Ну, ладно, пусть его, у руководителя группы прикрытия такая уж нелегкая миссия. Но мне-то хотя бы подремать можно?! Тем более, что наша с Мухой каюта никогда не оставалась без присмотра со стороны ребят Акулы.

И тем не менее, я забыл, что такое нормальный сон.

Нельке, Нельке, какого хрена вам болтаться по морям?! Неужели у вас в Израиле выпить негде?! Потоптанный годами Мотя и Розочка, увядшая до состояния старой швабры, словно заведенные глотали с утра до вечера всякую дрянь, а затем уползали в свою дыру и дрыхли с богатырским храпом до самой побудки.

Ничего странного, подозрительного… За исключением одного – в списках пассажиров милая парочка значилась как супруги Дервиз, подданные Канады. Правда, со своими истинными именами. Хорош компот, а?

Я с нетерпением ждал Копенгаген…

С Акулой я «случайно» встретился на подходе к столице Дании. Мы уже все обговорили заранее, и общаться нам больше не имело смысла, разве что после остановки в Копенгагене, но мой бывший сержант вдруг засемафорил кодовыми жестами – «срочная встреча».

Я встревожился. Конечно, мы уже успели перезнакомиться с доброй половиной мужиков и часто-густо с ними бражничали, так что мой разговор с Акулькиным не выглядел со стороны чем-то из ряда вон выходящим.

Но все равно не стоило лишний раз мозолить глаза супругам Нельке, которые прикидывались старыми маразматиками: вокруг них, как мне казалось, витала зловещая аура. А я привык доверять внутреннему голосу, не раз выручавшему меня в сложных ситуациях.

– Что случилось? – спросил я, изображая для окружающих веселую приветственную улыбку.

– Застрелили Кирпича, – возвращая улыбку обратно, ответил Акула.

– Ни хрена себе… – Я помахал рукой клевой девахе; жаль, что она отправилась в лес со своими дровами – в круиз с мужем, лет на тридцать старше ее. – Где, когда?

– В ресторане «Джой», два дня назад.

– Довыделывался, мать его… Кто?

– Как всегда, никто ничего не знает. Полковник просил передать, что не исключен след супругов Нельке. Наши информаторы засекли встречу Кирпича с бабулей.

– А ведь Нельке идут все-таки за Мухой, моб твою ять! – Я почувствовал, как постепенно начинаю прозревать. – А что Кирпич встречался не с Мотей, а со старухой, ничего удивительного нет – в их дуэте, как ни странно, главную скрипку играет она.

– Ты думаешь, «дядя Костя» вложил вас с Мухой?

– Ага, по самое некуда. За что и получил барыш… между глаз.

– Может, его прижали?

– Какая теперь нам разница. Пружина закручена до предела, и хорошо, что мы не опоздали с контрмерами.

– Значит, в Копенгагене бреем под корень?

– Ни в коем случае! Задача прежняя – выявить тех, кто в группе прикрытия Нельке. Силу применять только в крайнем случае. Об оружии вообще забудьте – мы не дома, где стрельба – дело привычное. Здесь полиция на стенку полезет, но достанет недоумка, решившего пошалить стволом.

– Но как ты?..

– Выполняй приказ! За меня не волнуйся. Мне роль подсадной утки очень даже по нутру. И еще одно – коль идет такая серьезная игра, выйди срочно на связь с Кончаком, пусть подключит в наружку и наши силы в Копенгагене. Время еще есть. Поторопись! Их задача – только наблюдать. По возможности, пусть поработают с видеокамерой – вдруг проявится какая-нибудь темная лошадка. Дуй!

– Есть!

Шутливо откланявшись и на ходу щупая девчат, Акула небрежной походкой попылил в радиорубку теплохода.

До поры до времени мы решили не оснащать группу прикрытия спецсредствами спутниковой связи, чтобы, во-первых, не нарушить радиомолчание, так как эфир вокруг судна мог прослушиваться, а вовторых, кто мог дать гарантии, что каюты наших сотрудников во время отсутствия хозяев не будут обысканы?

И как тогда совместить их имидж парней душа нараспашку с аппаратурой явно не гражданского происхождения, выглядевшей совершенно дико и подозрительно в увеселительном круизе?

Я направился в свою каюту готовиться к торжественному выходу на прогулку по Копенгагену. Вместе с Мухой. Веселенький променад намечается… Знал бы пахан, сколько приходится страдать и маяться отличным ребятам, чтобы сберечь его никчемную жизнь…

Народ вывалил на причал с такой невероятной скоростью, будто наш теплоход назывался «Титаник» и уже наткнулся на айсберг.

За шмотками в круизе почти никто не бегал – полунищих лоточников на судне почему-то не наблюдалось, – а потому толпа мгновенно рассосалась по кабакам, бистро и прочим приятным заведениям.

Желающих осмотреть достопримечательности столицы Дании едва набралось на один автобус, и уселись в него в основном отупевшие от бесконечной пьянки; они не хотели оставаться на ускользающей из-под ног палубе, и в то же время были не в состоянии твердо ходить по земле.

Муха цвел, как полузасохший кактус. Вот бревно хреновое! Я прямо кожей ощущал на себе взгляды наружки, а ему хоть бы хны. Или он такой дурак, или воздух зарубежной свободы сыграл с ним злую шутку.

– Балдеж… – Пахан зачерпнул пригоршню воды из фонтана и плеснул себе в лицо. – Жить хочется, Гренадер, до чего хорошо.

– Может, пойдем того… – Я с многозначительным видом указал на глотку. – Времени валом, в самый раз попробовать, что хавают датчане. И пьют.

– Погодь, не суетись. – Он что-то сверял по бумажке, извлеченной из штанин, приглядываясь к табличкам на домах. – Нам туда, – указал он совсем в другую, чем я предлагал, сторону.

Куда это туда? Что он задумал?

Мы топали не спеша, разглядывая по дороге грудастых датчанок и обсуждая достоинства припаркованных автомобилей.

Муха посвистывал и выглядел спокойным, как никогда прежде. Этот дурень нацепил на себя черный костюм и шелковый галстук; они шли ему как корове седло. От его похабной рожи за версту несло уголовщиной, неистребимой, как старая ржавчина под любой краской.

Нет, не зря на душе у нас с Акулой кошки скребли. Не зря. Такого поворота событий не ждал ни я, ни моя группа сопровождения, ни те, кто…

Впрочем, все по порядку.

Меня ни с того ни с сего остановил полицейский, детина с меня ростом, но, к сожалению, при форме и с револьвером в белой кобуре.

– Документ, документ… – начал он вякать неизвестно на каком языке, став на моем пути как скала.

– Тебе чего, служивый? – спросил я на русском – не раскрывать же перед Мухой, что говорю на четырех языках.

– Гав, гав… гув, гув… – И все, как мне показалось, по-датски.

– На, держи, – протянул я ему свой паспорт. – Тебе паспорт нужен?

– Я-я, паспорт, – наконец заговорил он на немецком, а потом спросил поанглийски: – Мистер меня понимает?

Еще чего, так я тебе и распахнул кошелку. Я рашен турист, горилла хренова, и не более. А русские и своего-то, родного, увы… даже со словарем…

Полицейский листал мой паспорт с таким вниманием и прилежанием, будто это был бестселлер известного писателя.

Я скосил глаза: Муха отошел к газетному киоску – от греха подальше – и делал вид, что просматривает журналы. Хитер курилка…

Машина появилась возле киоска, словно ее черти приперли. Я не успел и ахнуть, как Муху подхватили под руки и стали запихивать в салон.

– Э-эй, вы что, мать вашу! – заорал я, выхватывая из рук полицейского свой паспорт. – Стой!

– Куда?! – гаркнул полицейский – теперь я уже понял, что он сказал. – Стоять! Лицом к стене!.. – пролаял он заученное наизусть полицейское «Отче наш».

– Смотри, чтоб тебя! – показал я ему на борьбу возле киоска – Муха с дикими воплями сражался, как дьявол. – Человека похищают!

– Лицом к стене! Руки!.. – Болвана в форме зациклило; он даже пистолет потянул из кобуры.

– Ты что, сука, русского не понимаешь?! – заорал я прямо ему в лицо. – Там бандиты, гангстеры… твою… вашу… дивизию!

– Гав, гав! Гув, гув! – Он был непрошибаем.

Тем временем возле киоска произошли изменения – там завязалась драка по всем правилам боевых искусств. Появились какие-то новые люди, и тем, кто пытался похитить Муху, стало туго. Пролилась и первая кровь – кому-то размозжили голову.

Пахан уже сидел на заднем сиденье машины, но тот, кто его держал, справлялся с ним не без труда.

Нет, наступила пора и мне вмешаться.

– Я тебя просил по-хорошему – или отстань… – с этими словами я впечатал тупоголового копа в стену, по которой он и сполз на тротуар в беспамятстве, – или помоги человеку… Отдыхай, дубина стоеросовая…

Я ворвался в кучу малу как ураган. Хорошо, что вовремя заметил Акулу, – он отчаянно жестикулировал, чтобы подсказать мне, кто пришел на выручку Мухе, а то наломал бы я дров семь телег и восьмую тачку.

Не мудрствуя лукаво, я подскочил к машине и рывком выволок наружу сторожа Мухи; пахан последовал за ним немедленно, словно нитка за иголкой.

– Мочи, Гренадер! – орал мой подопечный, пиная кого-то ногой.

Что я и сделал, отвесив такую затрещину обидчику Мухи, что тот улетел метров на пять.

– Атас! – Я схватил за рукав Муху и побежал, куда глаза глядят.

На миг оглянувшись, я заметил, что наших преследователей тут же отсекли ребята Акулы. И еще я успел увидеть, как мучительно медленно поднимается, держась за стену, гореполицейский.

Я поневоле восхитился – ну и башка у парня! После такого удара мои противники обычно отдыхали минут десять, а этот… Теперь я начал понимать, почему древнерусские князья приглашали в свои дружины викингов.

Мы уже сворачивали за угол, когда рядом с нами, визжа тормозами, остановился «мерседес».

– В машину, быстро! – кто-то позвал нас на родном языке. – Муха, это я!

Я на мгновение остолбенел: ну и дела!

– Постой! – придержал я пахана, намеревавшегося последовать приглашению. – Это ловушка!

– Не бей понты, Гренадер! Садись в тачку, это свои!

Я не стал дожидаться повторного приглашения – квартал наполнил вой полицейских сирен.

«Мерседес» ввинтился в поток машин, как черный бурав. Мы все глубже и глубже вползали в бурлящее людьми и машинами чрево Копенгагена.

Киллер

Мое «второе пришествие» в лавку Бхагат Синга отличалось от первого, как небо от земли. Все так же в проходном дворе толпились разные неприятные с виду личности, а странные торговцы уныло торчали над своими вечно не продающимися товарами; и дверь лавки ни на сантиметр не стала выше, а свет люстры внутри торгового зала не сделался ярче; но сам Бхагат Синг засиял, когда я вошел, словно новая копейка.

– Какая честь! Заходите, уважаемый сахиб! Все лучшее, что у меня есть, – к вашим услугам! Сюда, прошу. Посмотрите, вот китайский меч, изготовленный почти пятьсот лет назад. Секреты стали, из которой его выковали, утрачены, и вы один из немногих счастливчиков, имеющих возможность, заплатив очень небольшую сумму, владеть таким чудом древнего кузнечного искусства Поднебесной империи. А этот камень в рукояти…

– Я пришел не за твоим барахлом, Бхагат Синг.

– Сахиб?.. Мы… уже знакомы? – Льстивая улыбка спряталась в усы, и из совиных глаз пройдохи на меня уставился крохотный злобный карлик, готовый в любой момент метнуть ядовитую стрелу.

– А как же… – Я криво ухмыльнулся, достал из своего кармана серебряный мохар и согнул монету пополам; похоже, если судить по сноровке, это был мой любимый трюк в прежней, теперь забытой жизни.

– Са-а-ахиб… – не слово, а целый благозвучный аккорд, казалось, исторгли не голосовые связки, а солидное, но еще упругое брюшко сикха. – О, как я счастлив вас видеть! Где это вы пропадали?

– А ты разве меня искал?

– Нет-нет, я просто боялся, как и любой бы торговец на моем месте, что сахиб решит продать свои камни другому купцу.

– Я не продаю камни.

– Как?! Разве не за этим?..

– Нет. Мне нужно кое-что узнать.

– Хе-хе… Что может ведать такой ничтожный человек, как потерявший родину сикх?

– Как зовут того человека, что купил самолет у Аттар Синга и где мне его найти?

– Чел… Аттар… – Хозяин лавки вдруг побледнел. – С-сахиб шутит… Я… я не знаю никакого человека!

– Подумай. Это в твоих интересах. – Я готов был разобрать Бхагат Синга по косточкам, лишь бы узнать то, что хотел.

Лавочник, видимо, понял мое состояние. Не сводя с меня буркал, он медленными шажками забрался за прилавок и спрятал под ним руки.

– Видишь эти камни? – Я развязал мешочек и высыпал часть его содержимого перед сикхом. – Имя, адрес – и можешь забрать половину.

– Сахиб щедрый человек… – Я с удивлением увидел, как лицо лавочника, еще минуту назад перекошенное от страха, расплылось в наглой и злобной ухмылке. – Камни очень дорогие, и они нравятся Бхагат Сингу. Но он никогда не продает чужие тайны. Наверное, Аттар Синг забыл об этом, направив сахиба сюда. – Он снова показал свои крупные желтоватые зубы в хищном оскале. – И я очень не люблю, когда на меня пытаются надавить. Поэтому предлагаю сделку – сахиб дарит мне свои камни, а я сохраню ему жизнь. Хе-хе, клянусь Буддой, из нас двоих прогадал я – жизнь такого важного сахиба стоит гораздо дороже, хе-хе…

Я услышал, как позади скрипнула дверь, и за моей спиной раздалось дыхание нескольких человек.

Я обернулся. И узнал огромного гуркха, которого видел мельком во время первого посещения лавки. За ним толпились рожи, одна страшней другой. Это были обитатели дна столицы Непала, готовые за медяк пустить кровь кому угодно.

– Мои друзья. – Бхагат Синг по-прежнему скалил зубы. – Они долго искали уважаемого сахиба, да все зря. А тут такая радость, он сам пришел в гости, хе-хе…

Внезапность появления бандитов меня не удивила; судя по всему, под прилавком была кнопка срочного вызова на случай щекотливых ситуаций.

А то, что бандиты искали меня, я не считал особой новостью. Лавочник был не из тех, кто легко расстается с чужим кошельком, если он сам идет к нему в руки; и кто знает, сколько глупцов оказалось без единой монеты в кармане, посетив лавку, спрятанную на задворках супермаркета.

Тем временем Бхагат Синг жадно схватил кошелек и высыпал на прилавок остальные камни. Это была его стихия, и лицо пройдохи озарил какой-то магический свет, мгновенно испещривший смуглую кожу лица неестественно алыми пятнами лихорадочного румянца.

Кто-то из бандитов задвинул засов. Гуркх смотрел на меня, а я на него. Я был совершенно спокоен, потому что знал – передо мной уже покойники.

Видимо, гуркху не понравилось выражение моего лица, и он как-то нерешительно переминался с ноги на ногу. Стоящее позади него отребье, поглядывая на вожака, тоже не спешило проявить ретивое.

Пауза несколько затянулась…

Вдруг раздались какие-то кашляющие звуки. Я отступил немного в сторону и мельком взглянул на Бхагат Синга, до этой минуты забавлявшегося драгоценными камнями.

– Нет-нет-нет! – Он, как безумный, махал руками на своих подручных – словно отгонял назойливых мух. – Остановитесь! Подите прочь! Уйдите все! Вы что, оглохли, бараны?!

По-моему, были удивлены все: и громила гуркх, и его шакалы, и я, уже готовый проломить вожаку грудную клетку.

Бандиты исчезли почти бесшумно, как будто были не людьми, а ночными вампирами. Я невозмутимо наблюдал за трясущимся лавочником.

– Сахиб… сахиб… – Он тыкал мне под нос пустой мешочек. – Вы знаете… знаете Великого Мастера Юнь Чуня?!

Я взглянул на мешочек, которым снабдил меня отшельник, и только теперь разглядел вышитые на нем иероглифы. Возможно, я видел их и раньше, но не придал особого значения, так как по-китайски я немного говорил, а вот читать не умел.

– Это мой учитель, – коротко ответил я, все еще не понимая, к чему клонит Бхагат Синг.

– О-о-о!.. У-у-у!.. – Казалось, что лавочник разучился говорить; он лишь издавал звуки, подразумевающие высшую степень восхищения и ликования.

– В чем дело? – спросил я, немного отступив назад, чтобы на меня не попадала слюна юродствующего сикха.

– Юнь Чунь… Я ему обязан жизнью… да что там жизнью! – он спас меня от разорения и бесчестья. Оо-о, Великий Мастер Юнь Чунь…

– Вовремя ты об этом вспомнил, – холодно ответил я лавочнику. – Еще немного – и тебя, и твоих шакалов не спас бы и сам Будда.

– Я знаю, я знаю… О-о, ученик Мастера Юнь Чуня…

– Давай закончим этот балаган. Я пришел сюда искать ответы на два вопроса. Тебе они известны. Говори.

– Конечно, конечно, сахиб! Знай я раньше, кто ты и откуда, мы уже пили бы дружеский чай. Тот человек – русский.

– Как? – Мне почему-то не хотелось в это верить.

– Он служил в русском посольстве.

– Служил?

– Теперь вместо него другой. А этот вернулся в Россию.

– С другим ты тоже общаешься?

– Иногда… – Видно было, что лавочник заколебался.

– Как его зовут?

– Пхопхо, – с трудом выговорил Бхагат Синг. – Уф…

– Попов?! – изумился я.

– Да, да, уважаемый! Он. Я его называю сахиб Рус.

– И что тебя с ним связывает?

– Хе-хе… Бизнес. Ма-аленький бизнес. Немного золота, камни, разные антикварные вещицы… То, се…

– Я так понимаю, что с Поповым тебя познакомил покупатель самолета.

– Сахиб очень проницательный человек!

– И первый тоже занимался бизнесом?

– Без денег всем плохо, сахиб. Кошелек пустой – и ты уже никто, ничто и звать тебя никак. Такова жизнь. А русские такие же люди, как и мы. Хотят сытно кушать, мягко спать, хехе… Конечно, первый был побогаче, чем сахиб Рус. Он здесь проработал почти восемь лет. Я с ним познакомился давно, но вместе мы занимались бизнесом только последних два года. Он был очень скрытным человеком. И очень жестоким. – Сикх даже вздрогнул, будто увидел нечто ужасное.

– Ты его боялся? – Я удивился – Бхагат Синга трусом можно было назвать только с известной натяжкой; я совершенно не сомневался, что в прошлом сикх и контрабандой грешил, и грабил караваны, а такие «профессии» требуют вполне определенных качеств, в перечень которых не входит робость.

– Однажды мы повздорили… – Бхагат Синг покачал головой. – Я тогда был самоуверен и не по годам глуп. Он мне показал, чего стоит моя жизнь…

Я больше не стал ворошить его прошлое.

– Спасибо за откровенность, – поблагодарил я сикха. – Половина камней, как я и обещал, твои.

– Нет-нет, сахиб, зачем обижаешь бедного сикха! Ты – ученик Юнь Чуня. И этим все сказано. К камням я и не притронусь. Разве что… вон тот, небольшой… просто на память! Об ученике Великого Мастера.

– Бери два, – сказал я. – Один на память обо мне, другой – о Юнь Чуне.

– Сахиб! – торжественно провозгласил Бхагат Синг. – Отныне вы лучший мой друг! Если что вам когда понадобится – только свистните, и Бхагат Синг прилетит!

– Уже понадобилось. – Я предвкушал, как помрачнеет сияющая физиономия ловкача. – Нужно, чтобы ты помог мне встретиться с Поповым. Только так, чтобы он об этом не знал.

– Слово Бхагат Синга – алмаз! – ударил себя в грудь лавочник; если честно, то я такого рвения не ждал. – И место найдем подходящее, и время – все, как пожелает сахиб.

Наверное, Попову до его предшественника было далеко. Если уж какой-то лавочник его не ставит ни во что… А ведь сикх наверняка догадывался, что я не собираюсь с Поповым чаи гонять.

Провожаемый Бхагат Сингом, я вышел из лавки – и попал под обстрел десятков удивленных и настороженных глаз.

Уж не знаю, что наболтали бандиты во главе с гуркхом, но, похоже, появление вместе со мной еще и лавочника, вьющегося вокруг меня словно лиана, напрочь доконало подозрительный сброд, кучкующийся в проходном дворе.

Скорее всего, «торговые ряды» возле лавки Бхагат Синга служили прикрытием торговли наркотиками и оружием. Думаю, что и сам сикх не был так прост, как казался, и играл не последнюю скрипку среди собравшихся на пятачке проходного двора весьма мрачных личностей.

Бхагат Синг пообещал доставить мне «сахиба Руса» к завтрашнему вечеру, как он выразился, «в праздничной обертке и с бантиком».

Волкодав

Пригласить меня на сходку наших копенгагенских братанов не сочли уместным. Вот так всегда: те, кто возводят короля на трон, становятся ему не нужны, едва он напялит на свою башку какое-нибудь золоченое ведро.

Знал бы этот сукин сын Муха, сколько умных голов сушили себе мозги, чтобы доставить его сюда без сучка и задоринки. Хотя… и хорошо, что он об этом не знал.

Я сидел в столовой особняка на окраине столицы Дании, жевал и отчаянно скучал. Где-то на втором этаже происходил междусобойчик мафиозных светил из «новой русской волны», привечавших пахана Муху, а я трескал колбасу и запивал апельсиновым соком – похоже, в этом доме для обслуживающего персонала и охраны спиртное не полагалось.

А меня как раз и злило, что я попал в разряд слуг – докатился Волкодав. Я сидел и постепенно наливался желчью.

За стеклянной дверью столовой маячил охранник, судя по михрюткинской роже, из наших. Земеля. Иногда он сурово посматривал в мою сторону: мол, гляди, парень, каких орлов за бугор берут, не тебе чета.

Ага, я так и понял. Сейчас…

Я встал и решительно направился к двери.

– Ты куда? – загородил мне дорогу «михрютка».

– Соврать или как? – нагло оскалил я зубы.

– Ты че? – тупо удивился страж. – Чего врать-то собрался?

– Ну я мог сказать, что чешу в сортир, например, а сам – на второй этаж и грохнул бы всех твоих боссов. Слабо?

– Туалеты там… – буркнул обескураженный охранник, вяло махнув рукой в глубь столовой; это я и сам знал.

– Про туалет я сказал для завязки разговора. Тебя как зовут, братан?

– Серега.

– Серый, значит, – уточнил я. – Слышь, Серый, надо для сугреву… – Я выразительно погладил живот, а затем пальцами изобразил стопарик.

– Не положено! – отрезал «михрютка» – до него постепенно начало доходить, что я над ним издеваюсь.

– Командир, командир, чего ты заводишься? – с наигранным миролюбием развел я руками. – Всего бутылочку водки. И пивка. Мы же с тобой земляки, сам знаешь, как тяжко русскому человеку без молочка из-под бешеной коровы. А?

– Слушай, не испытывай моего терпения! Сядь за стол и жри, что дали! – Он надвинулся на меня потной мясистой глыбой.

– Эх, паря, не любишь ты свой народ… – Я говорил, а мои руки тем временем выворачивали «михрютку», что называется, наизнанку. – А ведь чему учили в школе? Помнишь? Ну этот, как его – моральный кодекс? Нет, не помнишь… Я так и знал… Посиди отдохни, а я немного прогуляюсь. В буфет…

Оставив обеспамятевшего «михрютку» на диване – я слегка прошелся по его «сонным» точкам, как учил меня тренер-якудза в спецучебке, – и насвистывая бравурный марш, почесал исследовать первый этаж.

Вместо буфета здесь оказался бар.

О-о, там было на что посмотреть и что попробовать… Я достал стаканы – вдруг кто захочет присоединиться? – лед, пиво, какой-то напиток и прозрачную как слеза бутылку «Столичной», естественно, не из наших подпольных винокурен, а в экспортном варианте, многократной очистки… Кейф, кто понимает!

– Привет? Ты кто?

Я обернулся. На меня с удивлением глядело милое ангелоподобное создание лет двадцати – бровикрылья вразлет, светлая бирюза глаз, оправленная в золотой загар овального лица.

– Дед Пихто. Тяпнешь? – подмигнул я девахе.

– Ну ты даешь… – Бирюза потеплела. – Конечно, мог бы и не спрашивать.

Она шустро забралась на стул-вертушку, сама себе плеснула водки, добавила лед, еще чего-то, и отпила с маху едва не полстакана.

– Класс… – Девушка слизнула розовым язычком капельку, которая попала ей на руку, когда она смешивала свой коктейль. – Меня зовут Эльжбет.

– Я так понимаю, по-нашему просто Лизка. Лизавета.

– Как ты догадался? – Она рассмеялась.

– Чего проще – как красавица у нас на Руси, так и Елизавета, как мужикбогатырь, так Максим.

– Я знаю по-другому: как Иван – так дурак, как Манька – так и… – Девушка прыснула в кулачок.

– Богат и могуч русский язык, – подытожил я нашу литературную дискуссию.

– Значит, тебя зовут Максим?

– Догадливая. А если точнее – то просто Макс.

– В наше время нужно ко всему прочему быть еще и догадливой.

– Ты что здесь делаешь?

– Бабки, – просто объяснила она, опять прикладываясь к бокалу.

– Это как же? – поинтересовался я. – Записалась в касту жриц свободной любви?

– Я могла бы и обидеться, но такие уж нынче времена… – Она кокетливо поправила прическу и сделала мне глазки. – А разве ты меня никогда не видел? В журналах, по телевидению…

– Не сподобился.

– Я – Мисс Москва! – Она гордо вздернула прелестную головку.

– Не слабо… – Я оглядел ее с ног до головы. – Есть что показать. За тебя, чудо природы!

Она хохотнула. Мы чокнулись, допили остатки и повторили. Жизнь стала казаться мне вполне сносной.

– И чем занимается Мисс Столица России в главном городе Дании? Что «зелень» ковыряет, понятно. Но как?

– Черт его знает, – честно призналась Лизавета-Эльжбет. – Меня возят по каким-то приемам, снимают на видео, заставляют демонстрировать одежду… Но денежки на мой счет капают – и ладно. Иногда бывает нелегко, но, в общем, живу клево. Дома гораздо хуже. Материально. А так – скучаю, вспоминаю… иногда всплакну… ну, понимаешь, чисто бабские варианты…

– Я так предполагаю, у тебя есть опекун, или менеджер, или как это сейчас называется?

– Без него я бы сейчас картошку окучивала на загородной семейной фазенде, – вымученно улыбнулась девушка.

– Ты с ним спишь? – грубо спросил я; эта оевропеенная Лизавета мне понравилась, и я невольно содрогнулся от омерзения, на миг представив, как ее тискает какой-нибудь отвратительный мафиозный тип с дряблой и холодной лягушачьей кожей.

– А ты как думаешь? – Похоже, она не обиделась.

– Долг платежом красен.

– Аморально, да? – спросила Елизавета, напряженно глядя мне в глаза. – А может, он на мне женится?

– Извини, я не знаю ваших отношений.

– Тем не менее, осуждаешь.

– С чего ты взяла?

– По лицу вижу.

– Слушай, Лизка, не заводись. – Я миролюбиво ухмыльнулся. – Я здесь совершенно случайно. И тебе мое осуждение, даже если оно и имеет место, по барабану. У каждого своя жизнь, и кто я такой, чтобы быть тебе судьей? Будем надеяться, что у тебя все задуманное получится.

– Ты… Ты… – Она вдруг заплакала.

– Ну, блин… – Я оторопел. – Какого дьявола?

– Я… не… могу-у-у… – рыдала Мисс Москва. – Все меня презирают… из зависти… Ненавидят… даже мои бывшие подружки…

– Кончай. На, вытри слезы. – Я тыкал ей в руки свой носовой платок. – А что касается твоих недоброжелателей… все это старо как мир. Едва кто-либо начинает возвышаться над толпой, как сразу становится отовсюду виден и неудобен, словно мозоль. Каждый – или, по крайней мере, многие – начинает думать: а почему не я? С каких это соображений Господь дал ей красоту или ему – ум, а меня сделал чучелом огородным, или болваном, который не может умножить два на два? Просекаешь? В итоге недостающие качества заменяются иными, не менее важными для выживания рода человеческого, чем красота, ум, честность, порядочность, – злобой, завистью, жестокостью, тупым упрямством. Все это называется Великим Равновесием. А иначе жизнь стала бы пресной, бессмысленной. Будь все красивы, умны, сердечны, богаты, о чем тогда мечтать и за что бороться? То-то…

– Убедил… – Она улыбалась сквозь слезы. – Я даже не предполагала, что встречу сегодня философа.

– Живи и надейся, дочь моя, – патетически воскликнул я и потянулся за бутылкой.

Не дотянулся…

– Этот?

– Ну…

Я обернулся. Позади стоял уже знакомый мне «михрютка», раскаленный от злобы, как допотопный чугунный утюг, и еще двое, орлы, как на подбор – нашенские, косая сажень в плечах, руки крюки, морда ящиком.

– Привет мужики! – бодро сказал я, миролюбиво улыбаясь. – Не составите ли компанию? – показал на спиртное.

– Пойдем поговорим, – хмуро буркнул один из них, постарше, судя по шее-тумбе и поломанным ушным раковинам, бывший чемпион греко-римской борьбы.

Наверное, ему не хотелось начинать «разговор» в присутствии дамы. Я его понимал.

– У матросов нет вопросов, – вскочил я, ернически подмигивая братве.

– Вы что задумали? – встревожилась Елизавета.

– Выясним несколько интересующих нас вопросов, и я вернусь, мисс красавица. – Я с неожиданной для себя галантностью поцеловал ей руку.

Троица издала глухое злобное ворчание.

Мы вышли в холл размером с волейбольную площадку. На второй этаж вели две широкие лестницы, застеленные красными «кремлевскими» дорожками. Везде стояли огромные мраморные вазы с живыми цветами, а по углам холла высились настоящие деревья, растущие прямо из паркетного пола.

– Серегу зачем тронул? – без обиняков приступил к делу борец; третий, пониже, но тоже бык еще тот, поиграл мышцами, разминаясь. – Он на вахте. И вообще – ты кто такой?

– Макс. А насчет Сереги, так я ведь просил его по-хорошему, чтобы он мне пузырь притаранил. А он ко мне с грубостью… Нехорошо.

– Нехорошо?! – взвился Серега. – Ты, гад, что со мной сделал?!

– То, что сделаю сейчас со всеми вами, кореша, если вы не свалите в ваши норки. – Я начал злиться, да и водка была хороша. – В приличных домах к гостям относятся уважительно, смею заметить.

– Гостям?! – взревел, сатанея, «михрютка». – Ну, бляха-муха, и козел, мать твою… – И замахнулся, чтобы врезать мне от души.

Он летел до самой двери. Я не стал его калечить, лишь «уступил» дорогу, слегка подправив скорость и траекторию движения. Я даже не подумал посмотреть, как он приземлился, и нанес глушащий удар старшему из компашки; он широко зевнул, будто готовился отойти ко сну, подкатил под лоб глаза и медленно опустился на пол.

Третий, наверное от неожиданности, просто осатанел. Он издал вопль, напоминающий боевой клич вождя индейцев, и попытался изобразить что-то из каратэ, кун-фу… короче, нечто устрашающе-восточное, подкрепленное зверской гримасой – для большего понта.

– Ну кто тебя учил, кентуха, так держать руки? – спросил я, играя на публику, которой не было; но уж больно у меня настроение прорезалось хорошее; что значит крупица женского внимания…

Я поставил пару жестких блоков, легко уходя от размашистых ударов крепыша, а затем, резвясь, щелкнул его по носу.

– Видишь, пацан, как все просто. Может, на этом закончим? Нет? – Посмеиваясь, я произвел элементарный захват за руку, провел подсечку и крутанул его в вертикальной плоскости, словно пропеллер. – И чего это ты такой горячий? Больно? – Я заботливо подал ему руку, чтобы помочь встать.

Но, похоже, мой бросок без подстраховки на спину оказался для него ошеломляющим; парень только страдальчески мычал и ерзал по полу, будто я уложил его не на деревянный паркет, а на железный раскаленный противень.

– Ну полежи, – милостиво разрешил я и приготовился удалиться в более приятное общество мисс Лизаветы.

Неожиданно раздался смех и хлопки в ладоши.

– Браво, браво… – произнес мужской вальяжный голос с барским «прононсом». – Хорош, хорош сокол, ничего не скажешь…

Я обернулся и увидел, что на верху лестницы, где находилось некое подобие балкона, стояла группа копенгагенских воротил русского подпольного бизнеса во главе со стильным немолодым мужчиной, одетым в строгий черный костюм.

На остальных были надеты такие же траурные прикиды, но, в отличие от фрачной пары босса, их одежка казалась взятой на время в дешевом прокате. Среди этих гавриков особняком выделялся Муха – он был одет как питерский босяк, так как после драки его лапсердак напоминал половую тряпку, по которой безуспешно пытались пройтись одежной щеткой.

– Прелестно… – Хозяин виллы (я так думаю, что это был именно он) повернул голову к Мухе: – Михал Алексеич, уступи парня мне. Пусть моих мудаков научит уму-разуму. А то разожрались здесь на дармовых харчах без настоящего дела да и перестали мышей ловить.

– Что ты, Борис? У нас с ним уговор – идем вместе до точки, – ответил Муха, поеживаясь под ледяным взглядом босса копенгагенских «новых русских».

– До точки, говоришь? – Он криво ухмыльнулся и вновь уставился на меня. – Слыхал, что тебя назвали Гренадером. Достойная кликуха. Так вот, Гренадер, у меня к тебе предложение: идешь под мое крыло, возглавишь службу охраны. Оклад… три штуки «зеленью» в месяц, – и, наверное что-то прочитав на моем лице, поторопился добавить: – Плюс премиальные… за добросовестный труд, ха-ха…

– Спасибочки, господин хороший, – изобразил я нижайшее смирение. – Да вот токи я ужо подрядилси…

– Шутник? – И снова волчий оскал. – Ценю людей с чувством юмора. Ладно, даю пять «косых» – и дело с концом. Это не считая квартиры с обстановкой и машины.

– Простите, как вас?..

– Борис Львович.

– А я Макс. Дело в том, Борис Львович, что, во-первых, я не вещь, во-вторых – не ваша вещь, а втретьих – я всегда держу слово и ни за какие коврижки – пусть они и начинены большой «капустой» – не нарушаю его. А по поводу предложения… честное слово, спасибо. Я вам очень признателен за такую высокую оценку моих скромных способностей.

– Это называется скромные способности… – Он с пренебрежением посмотрел на своих охранников, постепенно принимающих вертикальные стойки. – Завидую тебе, Михаил. И советую – держись этого парня, не пропадешь. Но не скупись, – он подмигнул мне, – а то я тебя знаю…

– Что ты, Львович? Ни в жисть. Он сколько раз спасал меня.

– Вот-вот, цени. Сейчас надежных людей днем с огнем не найдешь. В дело возьми. Пусть и Сашок подсуетится. А то он где-то там залег, словно старый сом под корягу, и глаз не кажет. Передашь ему привет. И пусть не мандражирует – поможем. Нам только нужно обговорить материальную сторону дела. Так и скажи.

Он спустился вниз.

– Так что тут у вас стряслось? – спросил он меня, демонстративно игнорируя своих дуболомов.

– Не сошлись во взглядах на роль спиртного в гостеприимстве.

– А-а… – понимающе кивнул «Борюсик» и заулыбался. – Ну извини, Гренадер, это моя промашка. При следующей встрече учту. А сейчас… – он глянул на свои баснословно дорогие швейцарские наручные часы с бриллиантами, – вам пора. Действуем, как договорились, – обратился он к Мухе. – Мои люди уже должны быть на теплоходе. Так что не дрейфь.

Да-а, а Муха – сукин сын не промах… Интересно, о чем он там сговаривался с Львовичем? А появление выручившего меня и Вараксина «мерса» – мой пахан явно знал, где и когда нас подберут, чтобы отвезти на встречу…

Шустер курилка… Ладно, бугорок пупырчатый, ты меня только состыкуй с Толоконником. Вот тогда и посмотрим на вашу крутизну, «пионеры перестройки»…

Уже стоя на лужайке перед виллой Бориса Львовича в ожидании, когда он распрощается с Мухой, я вдруг почувствовал чей-то взгляд.

Посмотрев на окна здания, я увидел прильнувшую к стеклу Лизу-ЛизаветуЭльжбет. Ее миловидное лицо было белее мраморных стен, а в потемневших, широко распахнутых глазах плескалась такая боль вперемешку с тоской, что мне стало не по себе.

Я отвернулся, сделав вид, что не заметил ее. Никто не виноват, что есть дороги, которые выбираем мы и которые выбирают нас.

Киллер

В той стране, которая вспоминалась мне лишь несвязными обрывками, место, куда Бхагат Синг пригласил Попова, наверняка называлось бы «отдельным кабинетом». В Катманду это был китайский ресторан, низкое, приземистое здание которого разбили на хаотические клетушки, декорированные под старину.

Я сидел в одной из таких клеток и пытался выдавить вежливую улыбку официанткам-китаянкам, сервировавшим низенький столик.

Рядом, через тонкую бамбуковую стенку, бражничали «сахиб Рус», какая-то женщина и болтливый, как обезьяна, сикх. С ним я договорился, что явлюсь в этот «отдельный кабинет» только тогда, когда он подаст знак, – мне нужно было, чтобы Попов влил в себя побольше спиртного. Со слов Бхагат Синга я знал, что он всегда настороже и, только когда под крупной мухой, несколько расслабляется.

Конечно, я не боялся Попова, но мне не хотелось, чтобы он с горячки устроил в ресторане стрельбу, – сикх каким-то образом ухитрился выведать, что «сахиб Рус» никогда не расстается с пистолетом.

Меня смущало единственное – женщина.

Я видел ее лишь со спины, она явно была не из местных, и мне приходилось мучиться в догадках, как случилось, что Бхагат Синг притащил сюда вместо одного Попова еще и нежелательный довесок.

Наверное, сикх просто не смог убедить Попова о встрече только наедине; или тот был чересчур большим бабником. Хотя… могла быть и иная причина…

Но гадать попусту я не стал – теперь, когда кончик нити, что может привести к разгадке моей тайны, так близок, ничто и никто меня не может ни поколебать в моих намерениях, ни остановить.

Я без аппетита ковырялся палочками в разрисованных драконами чашках, где находились какие-то странные яства, но у меня даже не было намерений распознавать, что это такое.

Еда – она и есть еда, в каком бы виде ее ни подавали, и что бы там ни составляло ее содержимое. Такому подходу к пище я научился у Юнь Чуня.

Он не ел в общепринятом смысле слова, а питался, черпая из всего необходимые организму витамины и калории в строго дозированных количествах. На таких, с позволения сказать, харчах европеец протянул бы ноги к концу второй недели, а отшельник пребывал в отменной физической форме и сохранял острый и ясный ум.

– Сахиба, сахиба!

Мелодичный голос молоденькой китаянки заставил меня отвлечься от размышлений. Она улыбалась так, как это умеют только восточные женщины.

– Что тебе нужно? – Мой вопрос прозвучал не очень приветливо.

– Девиски, класивый девиски, сахиба лубить. Сахиба будет холосо…

– Нет. Не требуется, – ответил я по-китайски. – Сахиб знает наш язык?

Китаянка была очень удивлена – мало кто из белых, живущих в Непале, снисходил до изучения восточных языков. И не только по причине их сложности. Подковерная схватка рас и религий, ведущаяся с незапамятных времен, все больше набирающая обороты, особенно ощущалась именно в тех регионах, где происходило наибольшее их смешение.

– Немного.

– Вы не пожалеете, сахиб. У нас очень хорошие девушки…

– Разве я не ясно выразился?

– Сахиб… болен? – Наверное, мой отказ для китаянки звучал дико.

– Болен? – Я смутился.

Странно, почему я не испытывал влечения к женщинам? Ни когда жил в горной деревне, ни здесь, где их множество. А ведь я еще достаточно молод…

Интересно, сколько мне может быть лет? Двадцать пять, тридцать? Возможно, больше? Временами я чувствовал себя совершенно юным, а иногда казался древним старцем, каким-то чудом сохранившим молодость.

– Разве я похож на больного?

– Нет, но… – Девушка замялась.

– Говори, не стесняйся, – подбодрил я ее – тема, затронутая китаянкой, вдруг показалась мне интересной и достойной внимания.

– Бывает, что мужчина не всегда… не всегда может выразить себя в обществе женщины. Особенно в интимной обстановке.

– Наверное, бывает, – согласился я. – И что тогда?

– О-о, сахиб, этому можно помочь! – обрадовалась девушка.

– Как?

– Есть много способов…

– Например?

– В Индии существует целая наука о любви. Ласки…

– Это и так понятно, – перебил я китаянку. – И не нужно путать любовь и то, что ты сейчас предлагаешь.

– Как пожелает сахиб… – потупилась девушка. – Но мужчина не может долго прожить без женщины.

– Допустим. Однако я хотел бы знать, какие еще есть способы, чтобы мужчина почувствовал влечение к женщине… даже если он ее не любит?

– Различные мази, женьшень, печень акулы… шпанские мушки…

– Достаточно. – Мне хотелось рассмеяться, но я не мог. – Ты еще забыла спиртное.

– Да, да! – обрадовалась китаянка. – Сахиб мудрый человек. Я сейчас принесу… Какой напиток предпочитает сахиб? Виски, вино?

– Сахиб предпочитает чай, – оборвал я ее на полуслове. – А теперь оставь меня одного. – Мои слова прозвучали приказом.

– Прошу меня простить, сахиб…

Китаянка исчезла, как бесплотный дух. Я был несколько раздосадован тем, что позволил себе ненужную в данный момент болтовню. Раздосадован и даже раздражен.

Что это со мной? Почему разговор о женщинах и о моих мужских проблемах в частности вдруг заставил сильнее забиться сердце?

Я закрыл глаза, пытаясь разобраться в странных ассоциациях, навеянных предложением китаянки. Перед моим внутренним взором вдруг появилось чье-то лицо… далеко-далеко… женский лик с размытыми деталями.

Это был просто овал, но он почему-то светился, излучал неземное сияние… Лицо приближалось, свет усиливался… я пытался помочь этому облику выкристаллизоваться, проявиться, стать узнаваемым… однако он лишь увеличивался, заполняя тревожным ожиданием чего-то непонятного, пугающего и одновременно невероятно желанного, как сладкая и смертоносная песня сирен, завлекавших мореплавателей древних времен в западню.

Ну, пожалуйста, сбрось вуаль, скрывающую твои черты! Я знаю, уверен, что ты именно та, что люблю… и не могу вспомнить.

Я не спрашиваю имени – лицо, яви мне свое лицо!

Кто ты, любимая?!

– Сахиб, что с вами?!

Голос Бхагат Синга вырвал меня из объятий бездны, куда я летел сгорающим метеором. Сикх стоял на коленях и, вытаращив глазищи, водил туда-сюда рукой перед моим лицом.

– Что с вами случилось?!

– Все нормально… – Я глубоко втянул в себя воздух и медленно выдохнул, восстанавливая равновесие духа. – Нормально…

– Пора… – шепнул сикх, указывая в сторону кабинки, где сидел «сахиб Рус». – Мне смыться?

Видно было, что он сгорал от любопытства.

– Зачем? Ты его боишься?

– Я? – В голосе Бхагат Синга прозвучало презрение. – В Катманду был только один человек, кого я – скажем так – побаивался. Я уже говорил, он предшественник этого… – Лавочник сплюнул на пол. – Больше я не хочу иметь с ним никаких дел. Ненадежный партнер – как пригретая на груди змея.

– Тогда возвращайся. Я буду через минуту…

Попов узнал меня мгновенно. Он по инерции еще улыбался сидящей рядом женщине, но его глаза уже потускнели, стали мертветь, покрываясь пеплом отчаяния: «сахиб Рус» понял, что угодил в западню. Попов даже не попытался выхватить пистолет – наверное, первых два неудавшихся покушения на меня его коечему научили.

Он лишь сказал Бхагат Сингу, даже не взглянув в его сторону:

– Ты меня подставил… сукин сын.

– О чем ты? – фальшиво удивился сикх и нагло ухмыльнулся.

Попов промолчал. Он смотрел на меня исподлобья взглядом обреченного, но в его глазах я не заметил страха; в них просматривался скорее вызов, эдакая русская бесшабашность типа – или грудь в крестах, или голова в кустах.

В свое время такие мужики недрогнувшей рукой приставляли себе к виску револьвер и спускали курок, чтобы сделать очередной заход в «русской рулетке». И, как я уже отметил раньше, при первой нашей встрече, он совершенно точно не кланялся каждой пуле и не искал местечка потеплей.

– Зачем? – спросил я, впиваясь беспощадным взглядом в его лицо.

– Мне приказали, – понял он мой вопрос. – Ликвидировать любой ценой.

– И как тебе эта цена?

– Меня предупреждали, что ты опасен. Но я не предполагал, что настолько. Моя вина…

– Кто я?

– Не знаю.

– Что я такого натворил? Почему на меня охотятся, как на дикого зверя?

– Не имею ни малейшего понятия. Мне приказали – и точка. Приказы не обсуждаются, а выполняются. На том стоит армия и наша служба.

– Я тебе не верю.

– Как хочешь.

– У меня есть способы заставить тебя разговориться.

– Я это чувствую. Можешь разрезать меня на кусочки, но толку от этого все равно не будет. Клянусь чем угодно, что использовался вслепую. Приказ – и вперед.

– Ты не дорожишь жизнью?

– Это не тот случай, чтобы я отдал ее, как медный грош. Но помочь тебе ничем не могу.

– И все равно ты лжешь. Или что-то недоговариваешь. Мне придется…

Я не успел закончить фразу. Наверное, меня спас тот самый пресловутый «третий глаз», о котором так много говорил Юнь Чунь.

Отравленная стрелка размером с швейную иглу уже летела мне в лицо, когда я совершенно инстинктивно совершил, с точки зрения нормального человека, невозможное. Уклониться, каким-то образом уйти в сторону, наконец, пригнуться или упасть я уже не мог, не хватало времени, и мне не оставалось ничего иного, как поймать смертоносное жало будто муху.

Что я и сделал, схватив иглу двумя пальцами.

Только теперь я обратил внимание на подругу Попова. Она была красива и в своем полупрозрачном наряде из яркого шифона напоминала индийское божество.

До этого момента она сидела с таким видом, будто происходящее ее совершенно не касалось, и курила через длинный мундштук из слоновой кости сигарету без фильтра. Наверное, табак сигареты был ароматизирован, так как в кабинете приятно пахло чем-то удивительно восточным, а значит, загадочным и непривычным для обоняния европейца.

Сейчас «богиня» смотрела на меня широко распахнутыми раскосыми глазами, в которых таилось жестокое любопытство и холодный, трезвый расчет. Она еще не поняла, что стрелка не достигла цели.

В руках красавица держала мундштук, но уже без окурка, направленный, словно указка, в мою сторону. Это было оружие, древнее, как сам Восток, а ныне с охотой применяемое разведчиками и диверсантами многих стран для спецопераций – замаскированный под курительное приспособление пружинный метатель отравленных игл.

И только сейчас я ее узнал. Это была сотрудница посольства Зоя Искандеровна.

– Положите на стол, – приказал я, указывая на мундштук.

Зоя Искандеровна, словно сомнамбула, уронила смертоносную вещицу в тарелку. В ее глазах вдруг черным вихрем заметался ужас.

– Так ты меня ждал, – не глядя в сторону Попова, тихо сказал я. – Ждал…

– Я обязан был догадаться… и принять меры. – В его голосе слышалась безнадежность. – Ты… нас убьешь?

– А что скажешь ты, Бхагат Синг? – Я недобро посмотрел на сикха, сидевшего словно в трансе.

– Клянусь… – Он не сказал, а прохрипел. – Клянусь… Никогда… Чтобы я – ученика Великого Мастера предал… Нет! – Он молитвенно сложил руки на груди. – Сахиб, только скажи! Мои люди этих нагов[49] разорвут на мириады кусочков. Только скажи!

– Успокойся. Мне он, – я кивком указал на Попова, – еще кое-что должен.

– Я не знаю, кто ты такой, – поникшим голосом проронил «сахиб Рус». – Говорю тебе, как на духу. А теперь… можешь кончать нас.

Я почувствовал, что он говорит правду: не думаю, что мое имя составляло некую особо важную государственную тайну. Но в то же время я понимал, что не такой Попов человек, чтобы вот так просто сдаться без боя.

И точно – рука резидента уже поднялась на уровень груди, якобы в чисто машинальном движении, чтобы расслабить туго затянутый узел галстука. Выхватить пистолет из кобуры, спрятанной под мышкой, хорошо тренированный человек может за секунду.

– Не нужно. – Я стремительно шагнул вперед. – Дай сюда. Вытаскивай медленно. Сам знаешь как…

Наконец Попов окончательно понял, что проиграл. Не глядя в мою сторону, он дрожащей рукой достал оружие и протянул его мне.

Вынув обойму и стараясь унять ярость, я разломал пистолет на несколько кусков. И Бхагат Синг, и Попов со своей сотрудницей смотрели на меня как на сумасшедшего.

Видели бы они, какие штуки может проделывать Юнь Чунь…

– Как фамилия твоего предшественника и где я могу его найти? Отвечай честно. Это твой последний шанс. – Я буквально пригвоздил Попова взглядом к его низенькой скамейке.

– Сеитов Амирхан Заретдинович, он сейчас в Греции… – Попов назвал город.

– Точнее можно?

– Адрес я не знаю.

– Телефон?

– В рабочей записной книжке. Она в посольстве.

– Я позвоню. Только не соври.

– Не беспокойтесь, сахиб. – Бхагат Синг смотрел на меня как на божество. – Я присмотрю за ними. – Он не сказал, а прошипел, как змей. – Уж я присмотрю… Только сообщите, если что не так.

– Прощайте. – Я направился к выходу; и уже у деревянной резной дверки клетушки я обернулся и сказал: – Только от вас зависит, чтобы об этой встрече никто не знал. В том числе и Сеитов. Не будите дьявола, когда он спит…

Бхагат Синг был на удивление молчалив. Мы шли по ночному городу, механически переставляя ноги и углубившись каждый в свои мысли. По сторонам скользили бесшумные тени.

Это шла охрана Бхагат Синга, обитатели дна непальской столицы. Дорогу ночному королю Катманду!

– Мне нужно улететь из Непала, Бхагат Синг. – Я наконец нарушил несколько затянувшееся молчание.

– Хе-хе-хе… – рассмеялся лавочник. – Сахиб плохо знает бедного сикха. Он для друзей не пожалеет последнего куска лепешки. Я знал, что ученику Юнь Чуня когда-нибудь понадобится паспорт. И попросил… кое-кого решить эту проблему. Документ не поддельный. Он даже лучше настоящего… хе-хе…

– А как с билетами?

– В любой день, на любой рейс. Таможенников и пограничников я тоже беру на себя. Хотя, если честно, мне не хочется расставаться…

Я промолчал.

Над столицей Непала висела огромная луна. Она купалась в легких серебристых облаках и неслась среди звезд, как высоко летящий авиалайнер.

В этот миг мне очень захотелось иметь крылья.

Волкодав

На теплоходе музыка играла… Кейф.

Муха, наверное, подумал, что это встречали его. Гад. Как он мне надоел. Набить бы ему рожу. Просто так. Даже без особой злобы, лишь за то, что пришлось торчать в зоне, а теперь изображать пристегнутого.

По дороге в порт он сообщил мне, что решил плыть дальше, так как других документов на него не было, и сварганить их затруднительно.

Его, конечно, встревожило неприятное происшествие в Копенгагене, пока не поддающееся трезвой оценке и объяснению, но дружки-мафиози пообещали разобраться, кто пытался похитить Муху, и позаботились об охране до самой Греции. Где ждет не дождется разлюбезный друг Сашок. На прикарманенные денежки которого имели виды не только те, у кого Толоконник их оттяпал, но и большой ценитель красоты Борис Львович.

Интересно, на какую сумму, все-таки, наш Малыш нагрел своих работодателей? И не замешаны ли высокие армейские чины в этой истории?

Мне все больше и больше стало казаться, что мифические компрометирующие документы, из-за которых и загорелся сыр-бор под названием «Брут», куда я попал, как кур в ощип, существуют лишь в воображении Кончака, и что ему ловко подсунули такую версию предстоящей операции его вышестоящие кореша.

И что теперь у них пошел полный разброд, и каждый пытается натянуть зеленое долларовое одеяльце на свои ноги.

Короче – я сделал выводы…

Акула расстроен и раздражен. Мы приткнулись у борта, где людей поменьше, лишь две телки на хорошем подпитии; они беззаботно хихикали и время от времени пытались завести с нами шашни. Понятно, что и мы изображали вмазанных по полной программе, хотя вечерние гуляния на теплоходе только начинались.

– …Хорошо, что ребята из копенгагенской резидентуры подсуетились. Представь картинку – вас запихивают в «мерс» и рвут когти. А тут нужно своих гавриков пустить по следу тех, кто пытался похитить Муху, довести мордобой до логического завершения, так как кроме козлов, что были в машине похитителей, откуда-то подвалила кодла с виду интеллигентных ребятишек, которые начали махаться, словно черти, и самое главное – тебя выручать. Хоть разорвись! – Акула сокрушенно сплюнул за борт.

– Да, веселенькое было дельце…

– Думал, что все, бля, конец моей зарубежной карьере. Да про карьеру – хрен с ней. А вот то, что своего старлея потерял, – лучше сразу застрелиться. Стыдобища.

– Кто знал, что так все обернется.

– А это и есть моя задача – просекать все наперед.

– Муха тоже не лыком шит.

– Слушай, Волкодав, у меня к тебе одна просьба – когда дело подойдет к финалу, отдай мне Муху. Я этого пидора наизнанку выверну. Бля буду. Кстати, где он сейчас?

– Так это ты должен знать, – ухмыльнулся я. – Нашел себе бабенцию в три обхвата и пробует надежность коек.

– Ты подсунул? – с подозрением посмотрел на меня Акулькин.

– А то кто же.

– И когда только успел?

– Он меня забодал своими разговорами о сексе, вот я и присмотрел буфетчицу. Она как раз в его вкусе. Поскольку, сам видишь, на теплоходе телки все как на подбор тощие и с ногами, растущими от ушей, то бедная девушка совсем исстрадалась… Вот я и подсуетился. И коза сыта, и моя капуста присмотрена и под ногами не путается. Главное, что буфетчица не подстава, а то, не ровен час, подклеют ему кого-нибудь, тогда точно хана операции.

– Все по уму… – согласился Акула. – Между прочим, тот полицейский, которого ты отоварил в Копенгагене, на самом деле какой-то штатский лох из предместья. Это мне сказали ребята из местной наружки. Его наняли за хорошие деньги.

– Ничего не скажешь, постановка была задумана первоклассная. Но кто?..

– Хрен его знает. Хорошо хоть, теперь известно логово Бориса Львовича. За ним идет охота уже около трех лет. И остальных посадили на крюк, теперь не спрыгнут. Нам от местных коллег благодарность и обещание поставить при встрече пузырь литров на пять.

– Ты людей Бориса Львовича вычислил?

– Всех до единого. Никаких проблем. Вот только плохо, что наш теплоход стал напоминать международную конференцию по разделу наследства пока еще живого Малыша: тут тебе и Моссад, и наша контора, и мафия, и еще Бог знает кто.

– Плюнь. Не мечи икру раньше времени. Все как-нибудь образуется.

– Что-то я тебя не узнаю… – с любопытством кинул на меня косой взгляд Акула. – Какое-то пофигистское настроение.

– Тебя бы в зону хоть на пару месяцев воткнуть. А потом заставить с дерьмом возиться.

– Теперь точно вижу – Муха будет мой, – с удовлетворением констатировал бывший сержант разведроты. – Ну, я пошел. Проверю посты, и скоро время выхода на связь с центром.

– Привет Кончаку. Скажешь… – Я заколебался – а стоит ли выкладывать шефу свои соображения по поводу мифических документов Толоконника? – Скажешь, что Волкодав землю копытами роет и готов на любые подвиги во имя высоких идеалов.

– Так и скажу, – хохотнул Акула и удалился.

Не долго думая, я подцепил тусующихся рядом девиц и направил свои стопы к бару. Увы, наша совместная идиллия продолжалась не долго – не успели мы выпить и по стаканчику, как появились какието прикинутые фраера и унесли моих лебедушек в своих хищных ястребиных лапах.

Я даже не сопротивлялся такому наглому грабежу прямо на виду развлекающейся публики – мои мысли витали далеко от соблазнов плоти. Сидя за опустевшим столиком, я потягивал виски и пытался размышлять, хотя в голове, вместо свежих оригинальных мыслей, царил форменный бардак, плавно перетекающий в полное отупение.

– Вы не возражаете, если мы присядем за ваш столик? – вывел меня из состояния прострации женский голос.

Я поднял глаза – и едва не выпал в осадок. Моб твою ять! Передо мной собственной персоной нарисовалась Роза Нельке! Ее супруг, вылитый киношный еврейский раввин, только без пейсов, стоял, чуть сутулясь, немного сзади.

– Мадам, сколько угодно. – Мне и не нужно было изображать человека на взводе; соседство с лучшими ликвидаторами Моссад подействовало на меня как литр спиртного; что это они задумали?! – Плиз. – Нарочито коверкая слово, я показал на диванчик напротив.

– О-о, вы разговариваете на английском? – удивилась шустрая старушенция, присаживаясь не без извест-ной элегантности.

– Ни хрена, – брякнул я. – Ни в зуб ногой, ни в пень колодой.

– Очень жаль, такой молодой и умный человек, путешествующий по зарубежным странам, просто обязан знать хоть какой-нибудь – а лучше английский – язык.

– Мы академиев не кончали.

– Да? – Что-то в голосе старухи мне не понравилось, но я так и не понял, что именно; скорее всего, интонация – ехидная, с ноткой превосходства.

– Угу, – подтвердил я кивком и допил свой стакан. – Что закажем?

– У вас виски? – поинтересовалась старая грымза. – Тогда и мы последуем вашему примеру.

– Официант! Гарсон! – Я старался не выходить из образа. – Ты где там пропадаешь? Тащи сюда… – Я перечислил.

Официант принял заказ и умчался выполнять его, а мне ничего иного не оставалось, как поддерживать светский разговор.

– …Погода прекрасная. Нам повезло. – Бабулька закурила длинную тонкую сигару из очень дорогих.

– Ага, – согласился я. – Тоска… – продолжил ни к селу ни к городу. – Болтаемся, как… ну это самое, в проруби. Мои знакомые все базлали – круиз, круиз, ах, круиз… Я уже сыт им по самое некуда.

– Что так? – спросила старуха, глядя на меня исподлобья.

Я едва не заржал – в такой позе она смахивала на общипанную ворону с длинным, исшорканным от времени клювом. И одежда Розы Нельке соответствовала образу – черная хламидка с кружевами, закрывающими дряблое морщинистое горло, сумочка черной кожи и нелепая наколкасеточка на пегих волосах.

– Я же сказал – тоска. Спишь, пьешь, спишь, пьешь… иногда вместо сна опять пьешь. Крыша едет. А еще сколько впереди…

– Хек… хек… – наконец подал голос и Моисей Нельке.

И снова умолк, с удивлением уставившись в стакан, будто увидел там не виски, а тараканов.

– Че, батя, не нравится? – невинно поинтересовался я, чтобы вытянуть на себя главную мускульную силу смертоносного дуэта.

– М-м… Ну… М-м-м… – промычал в ответ Моисей и наконец отпил несколько глотков с таким видом, будто в стакане была соляная кислота.

– Не обращайте на него внимания, – посоветовала мадам Нельке, уже приканчивающая свою порцию. – Он у меня не из разговорчивых.

«Шут гороховый», – подумал я, хотя знал, что под невзрачной внешностью скрываются, несмотря на возраст, не по годам крепкие мышцы.

А о том, что он до сих пор стрелял совершенно фантастически, в досье на супругов Нельке было столько материала, сколько хватило бы на добрый десяток обычных ликвидаторов.

– Как вас зовут, молодой человек? – спросила старуха.

– Максим. Но мне больше нравится сокращенно – Макс.

– Любопытно… – Мадам Роза клевала соленые орешки, поданные к спиртному в виде закуски – о, эти заимствованные зарубежные нравы: нет бы кусочек сальца, да с лучком… – Весьма любопытно…

– Чего любопытно?

– А я Роза Марковна. Моего мужа зовут Моисей Абрамович, – не стала она объяснять свои предыдущие слова. – Кстати, как вы относитесь к евреям? Вы не антисемит?

– Отношусь точно так же, как и к неграм Зимбабве.

– То есть?

– А что бы вы хотели услышать, мамаша?

– О-о, по этому вопросу можно заключить, что вы умный человек. Вы, случаем, родом не из Одессы?

– Если я там был зачат, то могу считаться одесситом?

– Мотя, ты слышишь, о чем говорит этот молодой человек? Его папа и мама жили в Одессе. Он твой земляк.

– М-м… м-да… Кх-х… – Мотя, как и до этого, был предельно лаконичен.

– Добавить? – спросил я, показав на опустевший стакан старой гремучей змеи в человеческом облике; мне почему-то не нравились ее странные и не очень понятные речи.

– Как вы внимательны, Макс. Спасибо.

– Чего там… – Я вмазал еще приличную порцию виски – играть, так играть роль раздолбая до конца. – Какие дела…

– Чем вы занимаетесь, Макс? – Старуха пила, будь здоров, и ничуть не пьянела.

– Бизнесом. – Я хохотнул. – У нас теперь любое дело или безделье зовется бизнесом.

– И в чем заключается ваш бизнес?

– В данный момент просадить как можно больше денег, благо они не мои, а приятеля.

– Ваш приятель так богат?

– Нет, просто я по сравнению с ним беден.

– А где он? – невинно поинтересовалась старушенция. – Что-то я не вижу его здесь.

– Фиг его знает. Когда я уходил из каюты, он еще дрыхнул.

– Он тоже бизнесмен… как и вы?

– Э-э, Роза Марковна, – я не ошибся? нет? – что это вы все спрашиваете меня да спрашиваете? Как моя бывшая училка по истории – все даты назубок, полководцев и царей по ранжиру, а революционные события – даже среди ночи, с барабанным боем или под рев турбин, от корочки до корочки.

– Извините, Макс. Мы просто соскучились по компании – все сами да сами. Старики обычно чрезмерно болтливы.

– Дожить бы… до этой самой старости.

– Ну, это возможно. Все дело в том – как. И на какие средства. Вот вы человек небогатый – хорошо, хорошо, сравнительно небогатый, – но когда вам стукнет, скажем, семьдесят и помощи ждать неоткуда, а денег кот наплакал, что тогда?

– Завернусь в простыню – и на погост. Своим ходом.

– Шутите. А если бы вам выпала стопроцентная возможность быстро, без малейшего риска, разбогатеть, как бы вы поступили?

– Я уже пытался когда-то… даже чересчур быстро… – изобразил я мрачную физиономию, а сам лихорадочно соображал – интересно, к чему клонит эта старая ворона? – Только быстро получается лишь у кошек, да вся беда в том, что их детки слепыми родятся.

– Ну а если? – Старуха прилипла как репейник.

– Исключено, – отрезал я. – «Если» в нашем мире бывает только у больших счастливчиков или круглых идиотов.

– Так считайте себя счастливчиком.

– Это почему?

– Вам прямо сейчас светит удача в виде двадцати тысяч долларов.

– Не понял…

– Макс, вы умный человек. Бросьте притворяться. – Мадам Нельке распрямилась, ее лицо посуровело, и уже вместо бабули Божьего одуванчика передо мной сидела баба-яга в цивилизованном варианте. – Константин Васильевич был о вас лучшего мнения.

– Кто? – Я и впрямь удивился.

– Дядя Костя. Кирпич.

– А-а… Ну и что?

– Я с ним имела беседу… мы старые добрые друзья…

Как же, друзья. Корешочки. Интересно, на чем зацепили Кирпича? Похоже, он нас с Мухой вложил, как щенков. Даже не поперхнулся.

Хотя… Уж не по указке ли мадам Нельке грохнули старого положенца? Очень даже может быть – чтобы не проболтался случаем, что к Толоконнику подбираются через Муху. И не думает ли этот крокодил в юбке, что Волкодава можно взять на ту же приманку, что и «Константина Василье-вича»?

– Он мне рассказал вашу историю, – между тем продолжала мадам Роза. – Так глупо влипнуть…

– Но-но, – грубо перебил я старуху. – Не касайтесь того, в чем не смыслите.

(Это чтобы утвердить супругов Нельке в мысли, что я обычный служака, по глупости и жадности угодивший в тюрьму. И что я в блаженном неведении, кто они на самом деле.)

– Извините, Макс, я не хотела… Прошлое бывает не всегда приятным, и такие воспоминания лучше не ворошить.

– Так что вы там говорили насчет двадцати тысяч? – Она ждала этого вопроса, даже ерзала от нетерпения.

– Отдайте нам вашего… приятеля. И деньги у вас в кармане. Притом вперед, без никаких условий. Вам всего-то нужно отвернуться в определенный момент.

– Так-так… – Я изобразил, что усиленно ворочаю мозгами; многое ли можно ждать от служивого Гренадера? – Это ваши люди… там, в Копенгагене?..

– Да. К сожалению, мы не приняли в расчет некоторые ваши качества… и еще кое-что…

– А я тут голову ломаю… Нехорошо так, бабуля… – В моем голосе прозвучала угроза; а как еще должен реагировать бравый диверсант на козни против его подопечного?

– Кто вам такой этот уголовник? Вы – бывший офицер… – Старая грымза начала нажимать на мою славянскую душу.

– Он мой товарищ. – Я не дослушал ее поистине лисью речь. – И вообще – на кой он вам нужен? Что вы на него навалились, как на прилавок с бесплатной колбасой?!

– Какая вам разница? Ладно, пятьдесят – слышите, пятьдесят! – тысяч долларов. И закончим этот разговор. Это очень большие деньги, мальчик.

– Я вам не мальчик, бабуля! – Я встал. – И вы меня в эту темную историю не путайте. Возьму денежки, а через час кто-нибудь перо в бок засадит. И потом эту «зелень» буду видеть в гробу, под покрывалом. Все, базар закончен! Я не продаюсь – и дело с концом.

Мне кажется, я сыграл неплохо. Здесь и мандраж присутствовал, и звучало былое достоинство, и подпирали недавно проверенные на практике воровские традиции… Я даже загордился. Артист. Трагик. Почти Качалов или тот же Питер Устинов…

– Пойдем, Мотя. Нас тут не поняли. – Мадам Роза сказала эти слова с такой вселенской скорбью, что я едва не зарыдал. – Очень жаль… Оч-чень жаль, Максим… Нам следовало бы договориться…

«Да пошла ты!..» – едва не сорвалось с моего дурного языка, но тут я вовремя вспомнил, что пока еще не Волкодав, а малохольный Гренадер, сукин сын и злостный расхититель народного добра.

А потому я лишь независимо сунул руки в брюки и свалил к стойке бара, где наклевывался дефицит мужского общества.

– Одну минуту! – неожиданно окликнула меня мадам Нельке.

– Ну, чего еще? – неприветливо буркнул я, не отводя глаз от клевой кадры, с бокалом в руке, смеющейся зазывно и многообещающе.

– Лучше бы Мухе не знать, о чем мы разговаривали. – Теперь ее голос был не мягок, как повидло, и не картавил, а скрипел, словно несмазанные петли калитки.

– Я подумаю, – коротко и жестко бросил я, решив, что всему бывает предел – даже дураковалянию. – Всего, мадам…

В баре я задержался еще на часок. Супруги Нельке ушли сразу после нашей беседы, Акула где-то исполнял служебный долг, наверное, в помещении находились и секретные агенты Моссад, или чьи там еще, не спускающие с меня глаз, а я отводил душу с двумя девицами, где-то потерявшими своих коротко стриженных ушастиков – они кого-то охраняли и у них был сухой закон, и сейчас парни ушли, скорее всего, в спортзал покачать мышцы; вот такие мужики нынче пошли…

Воздух на палубе был свеж и солен. Справа по курсу виднелись огни другого судна, а в небесах колосились звездные поля. На душе у меня было муторно.

Что-то, где-то… в общем, не так. Не так! Опять это неприятное чувство, подхваченное в горах Афгана.

Я поежился от неожиданного нервного озноба между лопатками и пошел к каютам. Но не дошел…

Они напали на меня с двух сторон, зажав в клещи. Похоже, супруги Нельке не очень надеялись на мое молчание… Парни были неплохо подготовлены и, наверное, владели ножами отменно.

Но у них не было такого тренера-якудза, как у меня. И они ни разу не висели под леденящим ветром над пропастью в ожидании разведчиков душманов. И никогда не ползли часами по склонам кишащих змеями гор, иногда продвигаясь по метру в минуту, каждое мгновение ожидая внезапного нападения.

Будь это так, они бы задумались, стоит ли вообще иметь со мной дело.

Я убил обоих. Безжалостно, тихо, внешне спокойно, даже успев уловить флюиды их предсмертного удивления – они были настолько уверены в невозможности защиты от нападения, что даже в агонии им казалось, будто дело сделано, а всепоглощающая боль – всего лишь временное недоразумение.

Я выбросил их за борт.

Несмотря на темную ночь, упавшие в море тела, казалось, на миг зажгли гребни волн. Дело было слажено, но в сердце все еще кипел гнев. Мне очень не нравилось, что на Волкодава охотятся как на безмозглого суслика.

Похоже, супруги Нельке и впрямь на старости лет стали считать себя непогрешимыми. Придется их разочаровать.

Киллер

Лайнер тряхнуло на воздушной яме, затем еще и еще, и наконец он вынырнул на свет ясный, до этого изрядно выкупавшись в молочно-сизом тумане, сверху напоминавшем безбрежную, засыпанную снегом целину, а снизу – стада фантастических пушистых травоядных, резвящихся на голубом лугу.

День уже сменился предвечерьем, и солнечный шар, изрядно округлившийся после обеда, сыто и безмятежно лежал в оранжевом гамаке, сплетенном из туч и висевшем над самым горизонтом. Под крылом бежала взлетная полоса аэродрома, а окрашенный в вечернюю позолоту город, казалось, встречал меня россыпями оживших конфетти – снующими по улицам разноцветными пятнышками автомашин.

Я наконец прибыл в Афины…

Перелет прошел без осложнений. Когда я первый раз увидел себя в зеркале туалета в аэропорту Катманду – до этого предусмотрительный Бхагат Синг не рискнул показать мне мое новое обличье, – то даже отшатнулся, не поверив своим глазам: на меня смотрел угрюмый житель гор в чалме, каком-то немыслимом сюртуке, шароварах и заросший густой, но коротко подстриженной бородой, которая просто не могла за неделю отрасти до положенных настоящему мужчине кондиций.

Впрочем, как я понял, и таможне и пограничникам было глубоко плевать на то, какой длины у меня волосы, что у меня в сумке и почему я, в отличие от остальных пассажиров международного рейса, молчалив до полной немоты.

Мой непальский паспорт не вызывал никаких вопросов, все печати и штампы стояли на своих местах, а кресло в бизнес-классе салона авиалайнера предполагало наличие у несколько странного горца достаточного количества монет, чтобы снять любые подозрения.

Нужно отдать должное пронырливому сикху – мой отлет прошел без сучказадоринки, за чем следили, как мне показалось, все сотрудники аэропорта – от начальника до грузчика. Интересно, уж не своим ли родным братом назвал меня Бхагат Синг, когда пробивал мне «зеленую улицу»?

Я летел через Арабские Эмираты. Так мне посоветовал Бхагат Синг: при транзите через ОАЭ не требуются обязательные в других странах прививки. Что мне, с моей «липой» и физиономией, хотя и бородатой, но мало похожей на лицо предпринимателя из Непала, было как нельзя кстати.

Языковые проблемы меня не волновали – из Катманду я вылетел в образе великого немого, а после Эмиратов мог уже говорить на любом наречии Европы, Азии, Америки и прочая, так как мои модные цветные шаровары и украшенные бисером башмаки с загнутыми кверху носами, вызывающие лишь нездоровый интерес у немногочисленного контингента модниц, не могли подвигнуть разношерстную публику в салоне самолета на попытку пообщаться с их обладателем – загорелым до черноты дикарем неизвестно какой национальной принадлежности, угрюмо и отчужденно перебирающим дорогие опаловые четки.

Кстати, этот древний раритет мне подарил Бхагат Синг уже в аэропорту, пустив слезу в огромный носовой платок из клетчатой материи размером с отрез на юбку шотландцу.

В полете мне запомнились лишь два момента: один – очень неприятный, другой – неожиданный, как и первый, но с хорошим зарядом положительных эмоций.

Когда лайнер оторвался от взлетной полосы аэродрома, меня вдруг обуял беспричинный страх. Я хотел даже вскочить, убежать куда-то, спрятаться, но сначала помешал предохранительный ремень, а затем я заметил сочувственный взгляд мужчины в годах, сидевшего в одном со мной ряду, через проход. Тогда я скукожился в своем кресле, сложил руки между колен и сцепил их с такой силой, что из-под ногтей выступила кровь.

Что-то черное, смертельно опасное поднялось из глубин моего сознания и едва не сожрало крохотные островки здравого смысла, полузатопленные половодьем боязни высоты.

Я боролся с собой до самих Эмиратов. Я очень боялся потерять сознание от ужаса и свалиться под ноги молоденькой стюардессе, которая и так посматривала в мою сторону с сочувствием и готовностью немедленно прийти на помощь.

Не думаю, что со стороны можно было определить степень моего испуга, но девушка, похоже, налетала немало часов и могла определить состояние пассажира с полувзгляда.

И лишь когда колеса шасси коснулись бетона полосы и лайнер покатил, замедляя ход, к терминалу, я с трудом разжал окостеневшие от напряжения пальцы и распрямил спину. Но полностью очнулся от наваждения, только ступив на земную твердь.

Наверное, таких, как я, чудиков через Арабские Эмираты прошло великое множество, и потому моя часовая медитация прямо на мозаичном полу аэропорта не вызвала не только интереса у пассажиров, но даже не удостоилась внимания стражей порядка.

А что касается приятных неожиданностей, то я узнал про себя очень интересную новость: оказывается, кроме скромных познаний в китайском и непальском языках, я владею еще немецким и испанским!

Уж не знаю, насколько хорошо, но когда я взял несколько иллюстрированных журналов, предложенных стюардессой, то прочитал их от корочки до корочки, мысленно поставив себе в несуществующую зачетку «удовлетворительно».

Правда, текста в этих журналах было негусто…

Гостиница, куда меня доставил таксист, находилась, прямо скажем, совсем не в аристократическом районе столицы Греции.

Какие-то кривые улочки, закоулки, едва не тропинки между домами были вымощены диким камнем, наверное знавшим не только лучшие времена, а и совсем иную эпоху, когда по ним прохаживался Аристотель, а возможно, Сократ или другие древние предки быстроглазых кудрявых мальчишек, едва не сваливших меня с ног при попытке завладеть моей скромной кладью в виде дорожной сумки, чтобы занести ее в холл.

Портье, в отличие от таксиста, истинного сына своей страны, был по-бычьи невозмутим, крутолоб и не понимал ни слова ни из русского, ни из испанского, ни из всех остальных языков, которые я только знал или предполагал, что знаю.

Он молча, сонно хлопая ресницами, выслушал мой монолог, а затем снял с доски за своей спиной кованый ключ размером с костыль для крепления рельс к шпалам и, покрутив его у меня перед глазами, международным жестом быстро-быстро потер большим и указательным пальцами свободной от кузнечнокустарного изделия левой руки.

Понимающе кивнув в ответ, я достал кошелек – все тот же приснопамятный мешочек Юнь Чуня, подаренный мне вместе с драгоценными камнями, – и вытащил оттуда пачку американских долларов.

Бхагат Синг перед отлетом купил у меня за хорошую цену все камни, но лишь по одной причине – он решил оставить их себе на память о Великом Мастере.

Тогда я и узнал от лавочника историю, послужившую поводом для такого трудно поддающегося трезвой оценке обожания какого-то отшельника, да еще и китайца, ночным королем Катманду.

Оказалось, что Бхагат Синг после бегства из Индии в Непал примкнул к банде разбойников, подобравших его полузамерзшим на одном из горных перевалов. Однажды грабители решили покуражиться над безобидным стариком, тащившим по горной тропинке огромную вязанку хвороста.

Дальнейший рассказ лавочника напоминал пантомиму: выпучив глаза, он дергался, словно паяц, подпрыгивал, изображал едва не балетные па, а в конце концов даже упал – правда, на подушки дивана; мы сидели на хозяйской половине его лавки-притона.

«Безобидный» старик – Юнь Чунь – за считанные секунды обездвижил больше двух десятков разбойников, а потом почти час невозмутимо декламировал какие-то стихи назидательного содержания застывшим в самых нелепых позах гуркхам.

Я невольно посочувствовал им – этот прием контактного гипноза, вызванный молниеносными, почти невидимыми глазу нажатиями на точки сосредоточения энергии ци, был очень болезненным, иногда просто невыносимо мучительным, а при желании мастера хэсюэ-гун – и смертельным.

После окончания импровизированной «лекции» старик отпустил разбойников, благословив их на добрые дела. Зная Юнь Чуня, я представил, как он сокрушенно качал головой, созерцая сверкающие пятки незадачливых головорезов.

И самое главное – разбойники были как раз из той банды, которая напала на приютившую меня китайскую деревню. Теперь я понимал, почему Юнь Чунь пользовался среди этих отверженных таким непререкаемым авторитетом, а Бхагат Синг при упоминании имени отшельника едва не падал на колени в молитвенном экстазе…

Перемену в портье мог не заметить разве что слепой. Его туповатые остекленевшие глаза вдруг вспыхнули черным огнем, толстые, сарделькообразные пальцы задрожали и невольно сжались в кулаки, будто стараясь унять некий хватательный импульс, приказавший рукам-рычагам немедленно вцепиться мне в горло, а на квадратное небритое лицо наползла, словно плесень, мутная улыбка, что, похоже, должно было обозначать высшую степень восхищения и преклонения перед моей персоной.

Я даже не успел заметить, когда портье снова обернулся к доске с ключами. Теперь у меня на ладони лежала вполне цивилизованная отмычка небольших габаритов, никелированная и с биркой, где было выгравировано название гостиницы – «Хеллас» (я так прочитал) и номер моих «апартаментов», судя по цифрам, на престижном третьем этаже[50].

Несмотря на иронию, переполнившую меня, едва я вошел в холл, – мне вовсе не думалось, что гостиница на афинских задворках может поразить кого-либо шикарным сервисом и комфортабельностью помещений, – мой номер выглядел вполне сносно: облицованная мрамором ванная, крохотная гостиная, спальня… и даже белоснежное накрахмаленное белье.

Я стоял под душем не меньше часа. Казалось, что с потоками воды, льющимися в сливное отверстие, постепенно смывается мое недавнее прошлое, налипшее на тело старой коростой.

Удивительно – я не пробыл в Афинах и четырех часов, а Непал и все, что было с ним связано, уже подернулось флером, за которым прежде четкие контуры событий стали расплывчатыми, эфемерными и постепенно начали терять первостепенное значение.

Даже самое наболевшее – заноза в виде вопроса «кто я?» – уже подвергалось эрозии цивилизованного мира с его благами и соблазнами, встречавшимися по пути из аэропорта. Мне в этот миг просто хотелось жить и наслаждаться жизнью.

Довольно просторный балкон-галерея, где я устроился в кресле, чтобы в тишине и спокойствии поужинать на свежем воздухе, простирался по всей длине пятиэтажной гостиницы; она больше лезла вверх, чем вширь, и напоминала спичечный коробок, поставленный на торец.

Наверное, на месте «Хеллас » когда-то был обычный городской дом, но затем владелец разбогател и, не долго думая, построил гостиницу, использовав только свой участок – в любом столичном городе цены на землю не каждому по карману.

Вот и вырос над одно и двухэтажными строениями кирпичный гриб с прозрачной шапкой – застекленным зимним садом на крыше.

Еда, доставленная в номер мальчишкой-посыльным, не отличалась особым изыском, способным возбудить зверский аппетит, а я не был настолько голоден, чтобы не обращать внимания на окружающий меня мирок.

С моего этажа было хорошо видно, что отель «Хеллас» находится пусть и не в центре Афин, но и не на задворках, чего я и добивался, когда договаривался с таксистом о предстоящем маршруте.

Шустрый грек меня не обманул – гостиница абсолютно подходила на роль штабного пункта для предстоящей операции по поискам господина Сеитова, русского дипломата, разведчика и вообще сукиного сына, пытавшегося лишить меня жизни, а теперь и вовсе укравшего мое прошлое, без которого нет настоящего…

– Э-эй, красавчик! Привет!

Если бы вдруг над моей головой взорвалась бомба, и то я, наверное, на грохот взрыва так бы не отреагировал, как на эти простые слова, сказанные… по-русски!!!

Сцепив зубы, я медленно, будто боясь расплескать полную чашу внутри себя, повернулся на голос.

Галерея была разделена решетчатыми перегородками на секции, куда выходили двери номеров. Похоже, соседей справа у меня не было. А вот слева, в свете разноцветных фонариков, призванных и освещать и украшать фасад гостиницы (уже стемнело), стояли две вызывающе одетые девушки с явно славянской внешностью.

На ногах у них красовались римские сандалии с оплетающими лодыжки ремнями, а остальные детали туалета представляли собой полупрозрачную ткань, не закрывающую колени и больше показывающую, чем скрывающую.

Судя по дешевым побрякушкам и обилию краски, положенной на еще не утратившие юной свежести лица, это были проститутки, приехавшие в поисках хорошего заработка и приключений из лоскутных останков бывшего Советского Союза, разодранного на части голодной сворой коммунистов-отщепенцев, за одну ночь сменивших серую волчью шкуру пролетарского интернационализма на рыжую шакалью – махрового национализма, почему-то названного демократией.

– Мальчик, киска-а… Иди к нам, лапуля. Получишь все по полной программе. Ты меня слышишь, раджа? – Речь вела девица постарше возрастом с волосами, сплетенными в короткую, но толстую русую косу.

– Он не понимает, – вступила в разговор вторая, ростом пониже, но пофигуристей и с распущенными льняными волосами до плеч. – Иди сюда, индусик, – поманила она рукой. – Не бойся, от тебя не убудет. Меня зовут Маша. Понял? Ма-ша, Ма-ша… А ее, – указала пальцем, – Зизи. Усек? Зи-зи…

– Ни хрена он не фурычит по-нашему, – все так же обольстительно улыбаясь, сказала девица с косой. – Ну что молчишь, мать твою? Трахаться хочешь? Нет?

– А может, у него в штанах вместо прибора только огрызок? Может, он евнух? У них на Востоке, девки говорили, и такое встречается. А, Зинка?

– Тебе какое дело, что у него там? Главное, чтобы бабки были. Остальное мы доточим, вырастим и отдрючим. Что глазами хлопаешь, мущинка? Не хочешь или не стоит? Деньги у тебя есть, мой бородатенький красавчик? Понял – деньги. Бабки, «капуста», «зелень»… вспомнила! – рупии. У тебя есть ваши задроченные рупии?

– Молчит. Зин, а что, если он немой?

– Хрен его знает. По-моему, у него с крышей не в порядке. Видишь, как смотрит.

– Зин, давай свалим отсюда. У него такие глаза… бр-р-р! Мне страшно. Уйдем, а? Вечер только начинается, и зачем нам этот немой индус? Мужиков тут, голодных на наш передок, валом.

– Ладно. Покеда, мущинка! Оставим тебя, как неприкосновенный запас. Но уж в следующий раз, красавчик, ты так просто от нас не отделаешься.

– Зин, он ведь тебя не понимает.

– Дура ты, Машка! Читай по глазам. Он просто в трансе. А вот по какой причине – это вопрос. Все, хиляем. Не будем больше его травмировать. – Зизи хихикнула. – Пока, дружок. – Она послала воздушный поцелуй.

Девушки ушли. Я остался один над россыпью уличных фонарей-светлячков, роившихся в черном море афинских крыш, неподвижный, внешне бесстрастный и едва не бездыханный. Как правильно отметила Зина-Зизи, я был в заторможенном состоянии. И вовсе не потому, что меня шокировало их предложение.

Другое смутило мою душу и взорвало бомбу в мозгах.

ГОЛОС.

Женский голос, разговаривавший на родном языке. Я наконец услышал настоящую русскую речь, потому что Юнь Чунь конечно же ее коверкал, а я не мог понять, правильно ли говорю, и иногда поневоле сбивался на немыслимый китайский акцент.

Да, я беседовал по-русски в посольстве с секретарем, а затем и с Поповым, но тогда из-за огромного внутреннего напряжения не прислушивался к речи, к ее неповторимой красоте, впитавшейся с младых ногтей, а потому кажущейся обыденной, ничем не примечательной.

А сейчас эти же самые слова, но сказанные женскими голосами, вдруг вывернули мою душу наизнанку. Я понял, что их русский язык был далек от классического совершенства, а многие обороты не выдерживали никакой критики, но это меня волновало меньше всего.

Главное – я понял! И это открытие вознесло мой было пошатнувшийся духовный стержень на недосягаемую высоту.

И еще – раньше я слышал русскую речь только в мужском исполнении. А теперь, наконец, мои уши уловили другую сторону родного языка – в женской интерпретации.

И как сладки были эти звуки, как дороги и почему-то очень волнующи…

Я спал на удивление спокойно. Мне снился лишь один бесконечный сон: женское лицо под полупрозрачной вуалью.

Оно то приближалось на расстояние вытянутой руки, и тогда я начинал различать некоторые детали – нос, губы, прядь волос, – то удалялось в пульсирующую черно-багровую туманность, превращаясь в оттененный длинными ресницами глаз, в котором виделся неведомый мир, озаренный неземным светом.

Я пытался получше рассмотреть этот глаз, иногда это даже получалось; но едва я напрягал зрение, чтобы заглянуть за края таившегося в глубине зрачка входа в иное измерение, как блестящий ярко начищенной золотой монетой круг с неровными краями начинал тускнеть, уменьшаться и наконец закрывался, будто диафрагма фотоаппарата.

Кто она, женщина под покровами? Почему я пытаюсь разгадать ее тайну? По какой причине я тянусь к ней изо всех сил, рвусь, мечусь во сне, как наяву, стараясь преодолеть земное притяжение и умчаться ввысь, в космос, за волнующим меня ликом?

Кто ты, навевающая тревожно-сладкий покой?

Волкодав

Утром по палубе лучше не ходить. Народ, весь мятый и опухший, бродит бесцельно от борта к борту, и запахи перегара глушат всю свежую прелесть утреннего бриза.

Кое-кто досыпает в шезлонгах, и тогда мне начинает казаться, что это не обычные люди, с вечера перебравшие лишку, а отряд вурдалаков, после кровавой охоты не успевший спрятаться в свои гробы и, застигнутый солнцем, теперь находится в коме: храп, похожий на предсмертный хрип, конвульсивные движения, серо-зеленые лица, растерзанные позы…

Короче говоря, картинка не для слабонервных и чересчур впечатлительных.

День начинался как обычно. Разве что темную синь открытого моря сменила густая стеклянная зелень прибрежных вод – мы вползали в устье реки Тежу, где находился порт и столица Португалии город Лисабон.

На мостике стоял сам капитан, немало повидавший морской волк пятидесяти лет. Сегодня он являл собой образец добродетели и хорошего морского тона: был подтянут, чисто выбрит и надел белоснежную капитанскую робу, тем самым бросив вызов поздней осени и неприятному ветру, дующему с берега.

Акулькин, не выспавшийся и злой, как черт, стоял у борта и тихо матерился. Я слушал вполуха и наблюдал за пассажирами.

– …Волкодав, эти Нельке меня сведут с ума. Бля буду! Закрылись в каюте и носа не кажут даже пожрать. Еду им подают прямо в номера… мать их!

– Дрейфят… – лениво откликнулся я, сделав ручкой знакомой девахе. – Они думали, что я телок недоразвитый, а теперь от горя последние волосы рвут и Талмуд читают. За упокой двух невинных душ.

– Какого черта! – взвился Акула. – Кончай изображать каменного идола. Почил на лаврах? Не советую. Не нравится мне их затворничество. Что-то замышляют, бля буду. А сидят взаперти, чтобы не привлекать лишнего внимания и дополнительные силы для своей охраны.

– Значит, все-таки боятся, – с удовлетворением констатировал я и, подозвав стюарда, попросил чашку кофе. – Будешь? – спросил у Акулы. – Тогда две, – распорядился я и потянулся так, что захрустели связки и сухожилия. – Эх, сейчас бы за буфера да на рояль…

– У тебя только одно на уме!

– Естественно. Чай, не старый пердун. И мой боевой пост – Муха. А он, к моему глубокому удовлетворению, с буфетчицы не слазит. Так что я свободен, как ветер. В отличие от тебя.

– Мне и в Афгане так «везло»… – буркнул Акула. – Все кореша по теплым постелькам кемарят, а я, как по-следняя сука, лазаю по осклизлым камням под проливным дождем да еще и среди ночи.

– Вместе со мной.

– Бывало, – согласился мой однополчанин. – За что и уважаю тебя, старлей.

– По этому случаю давай выпьем. – Я взял с подноса свой кофе. – А может, коньячку? Для цельного восприятия жизни?

– Нет, – отрезал Акула, дуя на ароматную жидкость. – У меня забот полон рот. Скоро высадка и массовые гулянья по Лисабону. Нужно быть начеку. Хватит с меня Копенгагена. Я там за минуту поседел.

– Что-то не замечал.

– Зри в корень.

– Ты что, Козьму Пруткова читал?

– А это кто такой?

– А-а, значит, народная мудрость. Бьющая из тебя ключом.

– Вечно ты… иронизируешь, – обиженно отвернулся Акула.

– Прости подлеца. Я не иронизирую, а упражняюсь в изящной словесности. Чтобы язык не закостенел. Иначе как бабу охмуришь?

– Вот-вот, кому что, а курице пшено… – Мой бывший сержант допил кофе и удовлетворенно крякнул. – Слышь, старлей, а где можно достать… ну этого, как его… Козьму Пруткова?

– В библиотеке. На нем грифа «Совершенно секретно» нет. Хотя… из-за дураков поставить стоило бы. Чтобы взвинтить ажиотаж. Тогда точно прочитают.

– Ты меня считаешь…

– Что ты, Акула! Ни в коем случае. Не о тебе речь. Ты просто не успел – деревенская школа, армия, спецназ, плен и долгие скитания по заграницам. Но вот другим… кто тянет на себя шубейку народных защитников и страдальцев за новое общество… им да, не мешало бы проштудировать. Глядишь, и добавится со-вести и мозгов.

– Загадками говоришь… Ладно, я побежал. А книгу эту обязательно прочитаю.

– Прочитай, Акула, прочитай…

Моя главная охранная сила растворилась среди изрядно оживившегося палубного движения. Я стоял, смотрел на проплывающие берега и думал.

Нельке… С момента нашего первого и последнего разговора я их еще не видел. Да, они отсиживались в каюте, но их присутствие, незримое, неуловимое, но от этого не менее опасное, чувствовалось, как дыхание дьявола, когда ничто не может объяснить неожиданное оцепенение, охватывающее тело и душу в самый неподходящий момент.

Пропажу двух пассажиров, как мне показалось, никто и не заметил. Хотя, понятное дело, Акула выяснил, кто они.

Вычислили мы и других коммандос из подразделения Нельке. Теперь я был почти уверен, что против нас работает не Моссад – среди крепких, тренированных ребят не оказалось, если судить по лицам, ни одного семита.

По документам это была сборная команда – латыш, два литовца, один русич, два хохла и гражданин Канады, но со смуглой рожей восточного человека, возможно ливанца. Литовцев уже можно сбросить со счетов – я их отправил рыбам на корм. Смуглолицый, как определил Акула, являлся главным – после Розы Нельке, правившей этим дьвольским балом.

На теплоходе творилось нечто невероятное. С точки зрения обычных пассажиров, все шло как по маслу – погода баловала, кухня была отменной, напитки – тоже на уровне, развлечений – пруд пруди… отдыхай и радуйся!

Но наш небольшой отряд под командованием Акулы находился в легком шоке: кроме коммандос Нельке и мафиозных охранников Мухи из лагеря Бориса Львовича, появились еще какие-то подозрительные типы, по моей классификации – «щитомордники»: с виду невыразительные личности, тихие, неприметные, но опасные, как барракуды в южных морях.

Акула насчитал их около четырех человек; двое попали в разряд сомнительных. Единственное, что мы так и не выяснили, так это вопрос: они работают на одну команду или являются посланцами еще нескольких клиентов Толоконника, деньги которых он сожрал и не поморщился?

Теперь вся эта кодла ходила кругами возле каюты Мухи.

Пахан, кому я был обязан докладывать про окружающую обстановку, только подхихикивал и требовал очередную корзину со спиртным и хорошо вымытую буфетчицу, находившуюся, как я понял, впервые в жизни наверху блаженства.

Ее сменщица, дама в годах, уже падала с ног, работая по три смены подряд, но по своей доброй натуре не могла отказать страдалице.

– Давай хотя бы «щитомордников» спустим в унитаз! – бесился Акула. – А то их тут расплодилось, как вшей.

– Ты что, свихнулся? Нам не хватало лишь международной известности. Ведь все они зарубежные гости.

– Ну и хрен с ними! Мало ли я – да и ты тоже – отправил вперед ногами заграничных коллег. Десятком меньше, десятком больше, какая разница?

– Кончай беситься. – Я пытался быть строгим шефом. – Мы на иностранной территории. Тут не проходят наши российские разборки. Этак мы никогда не доберемся до Афин. Затаскают к ядреной матери по кабинетам заграничных сыскарей.

– Слиняем – и все дела.

– Не горячись. В твоем предложении имеется, конечно, резон. Но только еще рановато. Есть у меня одна мыслишка…

– Ну!

– Погодь чуток. Жар лучше загребать чужими руками.

Муха, которому я уже все уши прожужжал, хитро отмалчивался. Его почему-то совсем не волновало такое пристальное внимание к своей персоне со стороны всех мафий мира.

Интересно, что там еще придумал этот жук в наколках? Мне бы не хотелось, чтобы он опять меня удивил, как это случилось в Копенгагене.

Но больше всего мне не нравилось поведение моего непосредственного шефа Кончака. Похоже, он уже пришел к тем же выводам, что и я, и теперь устроил крупный скандал в наших армейских кругах.

Пресса к нам поступала регулярно, и многочисленные отставки русского генералитета, с виду безосновательные, чаще всего тихие и вполне приличные, вызывали в моей башке нешуточную бурю.

Я боялся, что в конце концов найдут козла отпущения и в среднем армейском звене, чтобы одним махом закрыть все бреши, а тут как раз и был на подхвате некий Волкодав, диверсант и ликвидатор, чересчур много знающий и в данное время находящийся на острие проблемы.

Ведь я всеми фибрами души чувствовал, что за шумихой в верхах маячит зловещая тень Кончака, «серого кардинала» спецслужб, а выяснить его самое доверенное лицо для профи раз плюнуть…

Пассажирский причал в Лисабоне – сущий бедлам. Суда сбились в такую плотную массу, что свое отыскать – большая проблема.

Наш народ, готовый к очередному «бою», уже был на стреме, толпился у бортов, в нетерпении роя копытами палубный настил. Создавалось впечатление, что бар теплохода уже опустел и томимые жаждой туристы ждут не дождутся, когда очутятся в португальских пивнушках.

Да, наших людей перепить невозможно. Хоть в этом плане мы впереди Европы всей.

Наконец на палубе появились и супруги Нельке. Ясное дело, в окружении своих коммандос. Никак мандражируем, бабуля?

К огромной радости Акулы, наш пахан не пожелал осматривать достопримечательности португальской столицы. Поэтому мы «пролетали» на прогулку по желанной земной тверди.

И все равно я был рад и счастлив – мне не улыбалось снова отмахиваться от желающих поиметь Муху. Тем более, что на этот раз я не надеялся на одну лишь рукопашную – супруги Нельке не принадлежали к забывчивым, а гибель двух человек из их команды требовала достойного отмщения.

Неожиданно супруги Нельке разорвали кольцо окружения и спокойно подыбали в мою сторону. Моб твою ять, какого хрена?!

Я заметил, как Акула тут же отдал приказ и наши ребята мгновенно перегруппировались, чтобы в случае чего быть наготове. Похоже, бабуля имела кое-что мне сказать…

– Гутен морген, Макс! – Старушенция была сама любезность.

– О-о, мадам Роза! – Я расплылся в улыбке, как только мог. – Променад по городу? – кивнул на матросов, готовящихся к спуску трапа.

– Знаете, все-таки интересно. Старики – оч-чень любопытные особи, смею вас уверить. И годы уже не те, и здоровье пошаливает, а вот с ногами сладу нет – несут куда глаза глядят, совершенно не повинуясь здравому рассудку. А вы тоже… на прогулку? – чересчур невинно, чтобы я мог поверить в ее бесхитростность, поинтересовалась старая грымза.

– А то как же, – бодро ответил я, чтобы не разочаровывать «милое» семейство.

– Ну, вам и сам Бог велит. Нам бы ваши годы…

– Угу, – подтвердил я. – А нам – дожить бы до ваших.

– Жизнь – смешная штука. Правда, Мотя?

– Хм… Хек… хек… – Моисей уныло рассмеялся и опять забрался в свою скорлупу отчужденности.

– Иногда она преподносит такие сюрпризы, что лучше не ждать пенсионного возраста, – между тем продолжала трепаться Роза Марковна. – И если уж сподобился дожить до старости, то радуйся каждому новому дню.

– Здорово подмечено. И главное – к месту. – Я чувствовал, что меня «понесло».

– Что вы имеете в виду?

– А что я такого сказал?

– Нет, Мотя, этот молодой человек точно твой земляк. – Старуха в восхищении всплеснула руками. – Ах, как я люблю Одессу…

– Не могу возразить. Я тоже неравнодушен к Одессе.

– Хоть в этом мы с вами солидарны.

– По-моему, мы с вами нашли общий язык.

– Ах, Макс, вы душка! И почему вы не на нашей стороне? Нет, право, вы бы не пожалели.

– Всего за пятьдесят «косых»? – не удержался я, чтобы не покуражиться.

– Да, теперь я вижу, что ошиблась. Вы, Макс, стоите намного дороже. Может, все-таки вернемся к нашему разговору?

– Уже поздно, мадам. Поезд ушел. Я очень не люблю, когда мне пытаются наступить на мою любимую и высокочтимую мозоль. Как говорят французы – о’ревуар. Я не ошибся?

– Кто знает, кто знает… – Старушенция смотрела на меня, как кобра на неразумного птенца, имевшего несчастье вывалиться из родного гнезда. – Жаль, очень жаль… Такой интересный молодой человек…

– Должен вам ответить совершенно искренне – вы тоже не менее интересная особа. Вы мне даже гдето нравитесь.

– Кто вы на самом деле, Макс? – Вопрос прозвучал как укол шпагой.

– А вы кто, мадам Нельке?

– Мотя, я всегда говорила, что лучшие люди рождаются только в Одессе. Или хотя бы имеют какое-то отношение к этому прекрасному городу. Спасибо за интересную беседу, Макс. Надеюсь, мы еще встретимся?

– Я буду без памяти рад.

– Хек… хек… – совершенно не к месту снова подал звук похожий на раввина без пейсов Нельке.

– Гуд-бай! – Старуха помахала рукой, затянутой в черную перчатку, и пошла к сходням.

– Вали, кулема… – пробормотал я в ответ и поискал глазами Акулу.

Он заметил мой немой призыв и слегка кивнул – мол, понял.

Мы уединились подальше от толпы – в совершенно пустом, а от этого непривычно унылом баре.

– Плохо дело, Акула.

– С чего ты взял? – встревожился мой помощник.

– Наш клиент Муха дозрел дальше некуда.

– Это было ясно с самого начала.

– Дело в том, что супруги Нельке сваливают с теплохода навсегда.

– Как?! – У Акулы глаза полезли на лоб от удивления.

– А вот так.

– Эта старая лярва сама тебе сказала?

– Нет. Но я очень догадливый.

– Но ведь они не взяли своих вещей!

– Чудак человек… На кой они им? Молодцы из коммандос неплохие носильщики, им силенок не занимать. Уверен, что каюта Нельке уже пуста.

– И что сие означает? – спросил озадаченно Акула.

– Их операция вступает в завершающую фазу.

Черт возьми! Меня даже мандраж прошиб – а вдруг твои предположения верны?

– Даю рубль за сто – мы возле промежуточного финиша, – сказал я.– Опасного финиша.

– И что эти Нельке задумали?

– Если бы я мог разгадать…

– Но мы ведь не выходим в Лисабоне.

– Мадам Роза это и так знает. Поверь, у них все просчитано до долей миллиметра, а по времени – до секунды.

– Хреновые дела… – Акула сокрушенно вздохнул.

– Да уж.

– Что будем делать?

– Во-первых, свяжись с нашими парнями в Лисабоне. Они уже сели на хвост супругам Нельке?

– Должны были. Я подтвердил вводные на операцию слежения по Лисабону.

– А теперь сообщи дополнительно: глаз с них не спускать, бросить все силы, следить до самого порога ада. Усек?

– Еще как… – ответил Акула.

– И второе – о сне, пьянке и бабах забыть. Всем.

– В том числе и тебе? – съязвил Акула.

– К моему глубокому сожалению – да.

– Это – трагедия… – Он поник.

– Пошел ты!.. Не забывайся.

– Извините, шеф! – рявкнул Акула.

– То-то… И умерь свой пыл – у стен тоже есть уши.

– Слушаюсь, – сказал он уже тише.

– Я, в свою очередь, поддам перца охранникам Мухи. Чтобы мышей ловили, а то и их начала затягивать наша клевая туристическая житуха.

– Резонно.

– И последнее… – Я на мгновение заколебался. – А, была не была! – махнул рукой. – Вступает в действие готовность под кодом «альфа-прим». Распорядись.

– Оружие?..

– Именно. Тайник в капитанской каюте. Он в курсе.

– Пароль нужен?

– Да.

– Ты его знаешь?

– Нет.

– Но тогда нужен запрос…

– К чертям собачьим! – вызверился я. – Никто не даст «добро» с кондачка. А пока суд да дело, нам здесь головы оторвут за здорово живешь. Нажмешь на капитана, скажешь – суперсрочно, аховая ситуация. Глаза ему ты уже успел намозолить, так что он поверит. Кэп ведь не из нашей конторы.

– Брать одни пистолеты?

– Тащи все подряд.

– А где хранить?

– Выдели каюту. Поставь охрану. Внутри. Ночное дежурство – только с оружием. Всем глаза на макушку. Объясни – кто уснет, может проснуться в раю. Дрючь наших орлов, как козлищ.

– Исполню в лучшем виде.

– Не будь слишком самонадеян. У нас очень серьезный противник. Способный на любую пакость. Бди, Акула. Думаю, что мы с тобой еще никогда не были так близко к смерти, как сейчас.

– Даже так?

– Поверь моему опыту. На душе кошки скребут.

– Ну, бля, и дела… – Акула задумчиво почесал макушку и заторопился выполнять мой приказ.

Над Лисабоном взошло кроваво-красное солнце.

Киллер

День начался с тяжелого пробуждения. Мне совсем не хотелось вставать, но солнце стояло уже высоко, и его по-осеннему нежаркие лучи добрались и до моей постели.

Несмотря на тихий с виду район, где была построена гостиница, уличный шум казался погромче, нежели в центре. Он проникал даже через закрытую на задвижку балконную дверь – во избежание предполагаемых опасностей я тщательно запер все входы и выходы, хотя мне и не улыбалась перспектива остаться без притока свежего воздуха.

Я был в Афинах чужаком, а потому следовал мудрому правилу – береженого Бог бережет…

Позавтракал (скорее пообедал) я скромно – яичница, тосты и кофе. Вчерашний мальчик смотрел на меня, как на живого Али-Бабу, явившегося из сказки. Он был худосочен, черняв и быстроглаз.

Наверное, его не часто кормили, и потому я дал ему в качестве чаевых, а также чтобы поддержать свою репутацию восточного набоба, целых три доллара. Мальчишка от такого неожиданного богатства едва не потерял сознание, а затем бросился целовать мне руки. Я снисходительно пресек этот душевный порыв и спросил по-немецки, как его зовут.

Удивительно, но он меня понял и ответил заплетающимся от счастья языком: «Коста». Мы расстались довольные друг другом…

Перед тем как выйти на улицу, я долго стоял перед зеркалом и размышлял: остаться в облике непальского горца, человека пусть и торгового, но не очень грамотного и разбитного, или переодеться в европейский костюм, что было вполне уместно для бизнесмена, желающего на-ладить деловые контакты с коллегами из Греции?

И решил пока не выходить из образа, предложенного хитроумным Бхагат Сингом. Тем более что, несмотря на все его клятвы, я не был до конца уверен в добротности своих документов. В моем случае экзотическая одежда служила как бы дополнительным фактором, подтверждающим подлинность ее хозяина – для особо недоверчивых и подозрительных типов, с которыми меня должна свести судьба.

Я прошел по улицам добрых три или четыре квартала, пока не отыскал телефонную будку с хорошо просматриваемыми подходами. Из гостиницы я не стал звонить по номеру, что дал мне Попов, – для современной техники вычислить телефон, откуда последовал звонок, раз плюнуть.

– Алло!

Мне ответил по-гречески уверенный и холодный женский голос.

– Извините, не понимаю, – сказал я.

– Простите – вы русский? – тот же голос, но уже с другими интонациями.

– Как вы догадались? – буркнул я, внимательно поглядывая по сторонам.

– Что вы хотите? – Женщина на другом конце провода не поддалась на мою провокацию и опять стала ледышкой.

– Не что, а кого, Анна Исидоровна.

Мне показалось, что секретарь-референт господина Сеитова (ее имя мне сообщил Попов) отрубилась; я даже не слышал ее дыхания.

– Вы меня слышите, Анна Исидоровна?

– Д-да… – наконец прозвучало в трубке.

– Вас что-то испугало?

– Нет! – Ответ последовал быстрее, чем следовало бы.

– Ну и ладушки… Я хочу поговорить с господином Сеитовым.

– Кто вы?

– Я представлюсь Сеитову лично.

– Извините, но он… Впрочем, нет, я попытаюсь его найти! Подождите, пожалуйста, и не бросайте трубку. Не бросайте трубку!

– Жду.

Но я не стал ждать.

Оставив трубку болтаться на шнуре, я быстро перешел на противоположную сторону улицы и, не долго думая, заскочил в большой универсальный магазин, где отирались и мои соотечественники, набивающие вместительные сумки разным барахлом.

Там же слонялись туристы из других стран, так что мое появление не вызвало шока или хотя бы повышенного внимания. Пристроившись у витрины и разглядывая для вида всякие хитрые штучки, именуемые кухонными принадлежностями, я не спускал глаз с осиротевшей телефонной будки.

Я оказался прав. Предчувствие не подвело меня и на этот раз.

Ах, Анна Исидоровна, Анна Исидоровна… Вы так и не смогли совладать с собой, тем самым испортив своему шефу – он, кстати, стоял рядом и суфлировал вам – всю его развесистую клюкву.

Вам бы работать секретарем не у бывшего разведчика с темным прошлым, ныне успешно перекрасившегося в делового человека, а, например, в государственном торгпредстве. Где единственной тайной является левый заработок мелкой служащей шушеры, и то для босса, который, пусть и не всегда успешно, изображает из себя честнягу высшей марки.

А господин Сеитов – человек-термос, имеющий столько скрытых слоев термоизоляции, что куда вам с вашим женским умишком не только посчитать их, а даже представить, что такие есть на самом деле…

Машина с ликвидаторами появилась возле телефона-автомата ровно через три минуты после моей передислокации. Их было четверо, и они мгновенно обрыскали весь район, в том числе и здание универсального магазина.

Похоже, меня в Афинах ждали с нетерпением. А по скорости реагирования я понял, что по всему городу расставлены мобильные группы ликвидаторов, и только на свою удачу я не оказался рядом с одной из них.

Я не стал ждать, пока пронырливые и хорошо обученные псы Сеитова начнут свои поиски в торговых залах магазина: среди них были – несомненно! – отличные физиономисты, а значит, моя персона могла попасть в их поле зрения, тем более что они знали, откуда я прибыл, и мой экстравагантный наряд мог натолкнуть этих спецов на определенные выводы.

Мне пришлось воспользоваться служебным лифтом, который спустился в полуподвал, служивший складом, без лифтера – он «уснул», даже не поняв, что случилось.

Дальше было проще: как раз шла разгрузка огромного фургона, и толпе грузчиков и складских служащих было просто не до какого-то неизвестного, мелькнувшего, словно фантом, в дверном проеме и растворившегося в солнечном свете, как дымное кольцо от зажженной сигареты.

Следующим моим неотложным делом был звонок в Катманду. Бхагат Синг, как всегда, торчал в своей лавке.

– О-о, сахиб! – возопил он. – Как я рад слышать ваш голос! У вас все хорошо? Вы уже на месте?

– Спасибо, дружище. Я в Афинах.

– Для меня эта весть как медовый пряник. Я так рад, так рад…

– Ты мне, помнится, обещал присмотреть за «сахибом Русом»?

– Мое слово – алмаз, – хвастливо заявил лавочник. – Что, есть проблемы?

– Есть. И большие.

– Сукин сын! – понял меня Бхагат Синг. – Я никогда не доверял этому мозгляку.

– Найди его, Бхагат Синг. Найди…

– Я уже нашел… – Лавочник злорадно захихикал. – Он сейчас под охраной моих людей… в одном очень интересном месте… хе-хе. К сожалению, я не сразу додумался до столь очевидного шага. И он успел, оказывается, тебя предать.

– Успел…

– Дурак… – Бхагат Синг выругался. – А ведь я его предупреждал. Получается, они ни во что не ставят сикха. – В его голосе звучала угроза.

– Прощай, Бхагат Синг. Я твой должник. Спасибо тебе.

– Береги себя, ученик Великого Мастера. И запомни – ты всегда желанный гость в Катманду…

В гостиницу я возвращался на такси. Теперь мне не стоило в своем нынешнем облике шататься по улицам Афин. Конечно, Попов меня не видел в одеянии горца, но мог предположить нечто подобное.

И несмотря на то, что он не сдержал свое слово, «сахиб Рус» вызывал невольное уважение – он выполнил свой долг государственного человека, хотя почти наверняка знал, чем ему это грозит: о моем телефонном звонке Бхагат Сингу из Афин мы сговаривались в его присутствии, а кто таков лавочник и как он держит слово, Попову было хорошо известно.

Попросив таксиста обождать, я ненадолго задержался в супермаркете, где приобрел европейский костюм, рубаху, галстук, туфли и прочие аксессуары цивилизованного человека, в том числе и приличную безопасную бритву.

Завидев меня, отягощенного пакетами с покупками, быкоподобный портье рыкнул на уже знакомого мне мальчика, и тот, несмотря на сопротивление, буквально вырвал поклажу из моих рук.

Кивком поблагодарив неприятного типа за стойкой, я поднялся к себе в номер и с удовольствием вручил щедрые чаевые шустрому Косте. Он крепко зажал деньги в кулачке, но почему-то уходить не спешил, стоял, прижав руки к груди, и смотрел на меня жалобно и тревожно.

– Ты хочешь что-то сообщить мне, Коста? – спросил я его на немецком.

Наверное, мальчик немного знал этот язык, потому что быстро закивал кудрявой, давно не стриженной головой. – Что там у тебя?

Приутихшее было чувство настороженности вдруг вспыхнуло во мне с новой силой – я почуял новую опасность, и ее вестником, похоже, был этот худенький греческий мальчик.

Коста приложил палец к губам и с опаской бросил взгляд на входную дверь. Поняв, что он имеет в виду, я поманил его к себе, и мы, как два заговорщика, заговорили шепотом.

Его немецкий оставлял желать лучшего – всего несколько десятков слов, наверное, выученных походя, во время общения с туристами. Но и их вполне хватило, чтобы понять – портье, оказавшийся братом хозяина гостиницы и ее совладельцем, замышляет против меня нечто очень плохое, которое должно случиться, скорее всего, в ночное время.

Я поблагодарил мальчика от всей души. И посочувствовал про себя – угораздило же парнишке работать на такую скотину.

Достав из кошелька двести долларов, я едва не силой всучил их Косте. Мальчик, наверное, никогда не держал в руках такой суммы, а потому поначалу просто остолбенел.

А затем спрятал деньги в потайной кармашек, хитро устроенный в пояс брюк. Видимо, портье отбирал у Косты даже скудные чаевые.

Но мальчик был самым настоящим греческим Гаврошем, сыном афинских улиц. И когда он уходил, то я уже не боялся, что Коста каким-либо образом – своим растерянным видом, поведением – невольно выдаст нашу маленькую тайну: его смуглое лицо было бесстрастным, как и положено у боя, а в глазах горел сухой холодный огонь.

Итак, я предупрежден. Я примерно догадывался, что затеял этот волосатый, как горилла, быкоподобный сукин сын.

Но время уже клонилось к вечеру, и искать новую гостиницу было глупо. К тому же мой поспешный отъезд мог вызвать у портье подозрения, а я очень не хотел подводить маленького Косту, здорово рискнувшего из-за совершенно неизвестного ему человека – в числе подозреваемых мальчик стоял бы на первом месте, так как волосатый урод был далеко не глуп.

Поэтому я решил подождать развития событий. А сам тем временем стал готовиться к тому, чтобы в любой момент покинуть «Хеллас «, но уже в измененном облике – мое нынешнее одеяние было чересчур приметным, а я хотел раствориться в толпе.

Бороду и усы я решил пока не трогать, лишь придал им цивилизованный вид – подровнял, подстриг и выбрил щеки, после чего стал похожим на бравого шкипера, недавно вернувшегося из кругосветного плавания, а потому загоревшего до черноты.

Свои длинные волосы я укорачивать не стал, только связал в пучок на затылке – похоже, такая прическа, как я подметил, теперь стала последним писком моды. А когда я примерил костюм, то и вовсе остался доволен: на меня из зеркала смотрел молодой широкоплечий франт, несмотря на внешне сухощавый вид, с мощными бицепсами, которые не мог скрыть даже пиджак, стройный, подтянутый, но чересчур суровый.

Особенно выделялись глаза – бесстрастные, ледяные, лишь в глубине зрачков то разгоралось, то угасало безжалостное, всепожирающее пламя, готовое в любой момент вырваться наружу, но пока удерживаемое тонким и хрупким стеклышком хрусталика.

Вечер упал на Афины внезапно, как солнечное затмение: с севера на город наползла серая туча, закрывшая полнеба. Я сидел в кресле и ждал. Меня потревожил только звонок портье – он справлялся насчет ужина – по-немецки!

Наверное, мальчик сказал ему, что я знаю этот язык. Я отказался, сославшись на усталость. И сообщил, что сегодня лягу в постель пораньше. Похоже, волосатая горилла устроила проверку будущему «клиенту»…

Я ждал. И был готов к любым неожиданностям.

Волкодав

Как мне осточертело это море, круиз, теплоход, туристы, коммандос, Муха… будь я проклят! Получи я приказ свернуть операцию «Брут», немедля прыгнул бы за борт, чтобы побыстрее достичь любого берега.

Лучше утонуть, чем каждую минуту дергаться в ожидании сюрпризов выкормышей мадам Нельке, оставшихся на борту, или других «коллег», готовых сожрать меня с потрохами. И из-за кого?!

Будь моя воля и если бы они после этого успокоились и отстали, я бы с огромным удовольствием грохнул Муху и вручил каждому по сувениру – что-либо из одежды пахана, неожиданно превратившегося в звезду международного масштаба.

Хотя, боюсь, шмоток вора в законе вряд ли хватит, чтобы оделить всех страждущих…

Акула тоже места себе не находил. Он почернел, исхудал и стал похож на старого волка-одиночку, возвращающегося с неудачной охоты. Акула злобился на меня, себя, на подчиненных и готов был устроить мордобитие по любому поводу, совершенно не заботясь о конспирации.

Я едва сдерживал его, и то благодаря нашему афганскому прошлому: для него я навсегда остался старлеем. Теперь же я был его шефом лишь номинально – Акула выполнял свое задание и мог начихать на мои команды.

Естественно, при большом желании и чрезмерной наглости – у меня такие номера не проходили, даже когда я был желторотиком.

А время шло. И туристы болтались в морских просторах, проспиртованные насквозь. Я уже, грешным делом, подумывал, что, может, все и обойдется. Мы доберемся целехонькими до Афин, а там… трава не расти!

Все остальное, как говорится, дело техники.

Дурак думкой богатеет – так случилось и со мной. День «икс» настал. Вернее – ночь…

Судно взяло курс на Балеарские острова. Наша теплоходная пьянь с нетерпением ожидала, когда увидит благодатную Мальорку – там мы должны были отдохнуть от болтанки три дня.

Погода нас пока баловала, но иногда начинал дуть северный ветер, и тогда наших круизных див не согревало ни спиртное, ни жаркие объятия уже опостылевших мужиков, ни прогнозы синоптиков, вещавших, как обычно, с точностью до наоборот.

Последняя ночь перед прибытием в порт острова Мальорка обещала полный кейф и шумное карнавальное веселье: нашему массовику-затейнику пришла в голову оригинальная мысль устроить балмаскарад.

У народа крыша поехала – все шили какие-то дурацкие костюмы, сооружали маски и старались воздержаться от возлияний до темноты.

Самым ходким материалом для маскарадных одеяний оказались рыболовецкие сети, неизвестно каким образом оказавшиеся в рундуке боцмана-хохла, подтвердившего тем самым свой украинский менталитет, заключенный в кратком выражении: от себя гребет только курица и бульдозер.

Наши дамы от сетей были без ума…

Акула был как с креста снятый. Его перекошенная физиономия не требовала никакой маски. Он плевал в воду со скорострельностью «калашникова» и бубнил не переставая что-то такое, что трудно запомнить, а еще труднее перевести на иностранный язык.

Сегодня Акула и его ребята пахали с полной нагрузкой: в этом костюмированом бардаке можно было ждать чего угодно и в любой момент: попробуй уследи в таком столпотворении за сворой коммандос и иже с ними.

Я его не слушал, молча стоял рядом и пил с горла «Баварию». Пиво оказалось отменной дрянью, и я с тоской вспоминал питерскую «Балтику». Массивный корпус теплохода дрожал как в лихорадке: где-то в его чреве работали мощные двигатели, вращающие винты или винт – я как-то не удосужился спросить для самообразования.

Судно шло медленно: нам спешить было некуда, до рассвета оставалось часа три, а ходу – и того меньше, если идти с обычной крейсерской скоростью. Бал-маскарад еще продолжался, но уже без прежнего азарта – некоторые сами ушли, а кое-кого и унесли на руках расторопные стюарды. Я повеселился недолго, и то в обществе Мухи.

Он, как и я, приходил посмотреть единственный стоящий «номер» программы – стадо бесхвостых русалок, одетых только в рыбацкие сети. Эт-то было зрелище…

Вскоре Акула ушел, и я остался в полном одиночестве.

Катер, казалось, родила сама ночь. Ни сигнальных огней, ни шума двигателей, только неясная тень, вдруг прильнувшая к борту теплохода.

Наверное, я бы и не понял, что это такое, даже не обратил внимания, не случись с пассажирами катера обычный диверсантский казус, стоивший не одной жизни в Афгане, – в свете немногочисленных иллюминаторов блеснул металл оружия.

В свое время мы просто обматывали стволы тряпками, но люди, набившиеся в таинственную посудину, скорее всего, не сочли нужным маскироваться до такой степени. Их самоуверенность переросла в самоуспокоенность, что в войсковых операциях равносильно самоубийству.

Того короткого мгновения, когда я, остолбеневший и шокированный, стоял, вглядываясь в черный фантом у борта, мне вполне хватило, чтобы определить – народ на катере бывалый, тертый и обученный по высшей марке.

Едва произошло касание и неизвестная посудина подстроилась под скорость теплохода, как тут же вверх взлетели веревки с обрезиненными крюками на концах. Еще миг – и гибкие фигуры, одетые в черные комбинезоны, словно пресловутые киношные ниндзя, с обезьяньей ловкостью начали карабкаться по отвесному борту нашего старичка, давно списанного на металлолом, но перекупленного ловкими дельцами для выколачивания бабок из таких придурков, как наши горе-туристы.

Я понял все сразу и, как говорится, бесповоротно.

Нельке! Очень похоже на их почерк – крутой и наглый. Вот почему именно сегодня парни из группы супругов-ликвидаторов проявили небывалую активность, заняв все ключевые позиции вблизи нашей с Мухой каюты.

Это случилось вечером, но даже сверхбдительный Акула не заподозрил в их действиях чего-то из ряда вон выходящего – такое случалось и раньше, правда, не в массовом варианте.

Пожалуй, из всей шушеры, околачивающейся возле нашего пахана, всполошились лишь «щитомордники» – они стали чересчур часто выходить на связь через спутниковые телефоны, как донесли нам парни Акулы, не спускавшие с них глаз, и, похоже, вооружились.

У меня начало создаваться впечатление, что теплоход битком набит диверсантами всех мастей и расцветок и ломился от складов со стволами, как десантное судно во время спецоперации.

Я принял решение уже на бегу. Как я мелся по всем этим запутанным переходам, коридорам, лестницам! Я так не бегал с курсантских времен. Мне нужно было срочно разыскать Акулу.

Мне повезло. Это бывает очень редко, но, похоже, именно сегодня моя счастливая звезда не отправилась раньше времени на боковую.

Акула торчал, словно телеграфный столб, неподалеку от спасательных шлюпок и что-то негромко говорил в кулак. Со стороны он был похож на лунатика, который вылез на крышу и читает стихи звездному небу.

На самом деле мой бывший сержант отдавал распоряжения своим парням по миниатюрному микроволновому передатчику.

– Тревога! – Я выдохнул это слово прямо ему в ухо – и едва не получил прямой в челюсть.

– Ты?! – Акула промахнулся (вернее, я успел пригнуться), но уже выхватил другой рукой пистолет и готов был пустить его в дело. – Сбрендил, что ли?! Еще чуток, и получил бы свинцовую сливу в желудок!

– Заткнись! – прервал я его гневную тираду. – Слушай…

Я как мог быстро обрисовал ситуацию. Акула даже застонал от злости, а потом выматерился.

– Сколько их? – спросил он.

– До хрена и больше. Вооружены автоматическим оружием. Хорошо обучены. Противник очень серьезный.

– Выстоим, – бодро ответил Акула.

– Дубина! Это не высотку держать под Кандагаром. К черту героизм. Нужно башкой работать.

– У тебя есть идея?

– Не идея – приказ. Игра идет ва-банк. Кто смел, тот и съел. Оружие немедленно в запасные тайники…

– Ты… ты что? Белены объелся?! Да они нас как куропаток…

– Ради Бога, помолчи!

– Я не согласен!

– Я сказал – приказ! Оружие спрятать, всем по каютам. Вы обычные пассажиры. Считай, что судно уже захвачено. Здесь полно людей, до стрельбы дело доводить нельзя.

– Но тогда как…

– Им нужен только Муха. Живой! Понял? Его есть кому защищать. Пусть хмыри Бориса Львовича докажут, что им деньги не зря платят. Об этом я позабочусь. Остальное тоже моя проблема. Я им Муху не отдам, будь спок. А теперь – на горшок и в постель. – И добавил, уже мягче: – Я прошу тебя, сержант, сделай по-моему.

– Старлей… – Голос Акулы дрогнул. – Если что случится, никогда себе не прощу…

– Все это будет потом. Ты забыл, что перед тобой Волкодав? Не поминай лихом.

К нашей каюте я домчался за полминуты. Парней Акулы по дороге я уже не заметил, а остальные страдальцы бродили парами, будто «голубые» на вечернем променаде. Я постучал в дверь.

– Ты? – Голос Мухи.

– Открывай. Быстрее!

– Погодь чуток. Клавка одевается…

– Открой, мать твою!

– Что случилось? – Муха был взъерошен и в одних плавках.

Я быстро захлопнул дверь и метнулся в глубь каюты, не обращая внимания на розовые телеса Клавкибуфетчицы, даже не подумавшей хоть чем-то прикрыть свои прелести. Достав свои документы и деньги, я ткнул их в руки мгновенно подобравшемуся пахану.

– Волки? – спросил он напряженным голосом.

– Да. Теплоход захвачен коммандос. Думаю, что пришли по наши души.

– Будем прорываться?

– На тот свет… – буркнул я, привязывая под штанину десантный нож в чехле, единственное оружие, которое я мог себе позволить; у Мухи была заточка, переделанная из отвертки уже на теплоходе.

– Ты куда? – Чувствовалось, что Муха начал паниковать.

– Слушай внимательно. Упакуй документы и деньги в полиэтиленовый мешочек и привяжи на тело. Это раз. Плавать умеешь?

– Спрашиваешь…

– Ровно через семь минут сигай через иллюминатор за борт. Думаю, наша охрана столько продержится. К этому времени я должен тебя там ждать. Свет в каюте потуши и вывеси из иллюминатора простыню, для ориентации. Но даже если я не успею за семь минут подготовить то, что нужно для отрыва, все равно прыгай и плыви в сторону берега. Спасательный жилет в шкафу. Берег недалеко, чуть больше километра. Нужно линять, иначе – крышка.

– Стрельба будет?

– Несомненно.

– Ты… ты меня не сдашь? – Глаза Мухи горели, как у бешеного шакала.

– Я бы мог обидеться, да недосуг, – отрезал я.

И в этот момент подала голос Клавка. Она сначала тонко взвизгнула, а затем открыла рот, как поддувало, чтобы заорать во всю ивановскую, – до нее только сейчас дошел смысл наших переговоров.

Иного выхода не было – не хватало еще всполошить прежде времени всю бандитскую рать; мысленно извинившись, я «усыпил» ее минимум на полчаса.

Муха только угрюмо кивнул…

«Ниндзя» уже рассосались по теплоходу. У них, конечно, имелся план судна, серьезные люди – а они были именно из таких – никогда не начнут операции, не обеспечив ее надлежащим образом.

Тем более, кто-кто, а супруги Нельке хорошо знали обстановку на борту. И предполагали, что если дойдет до драки, то Муху спасти будет сложно. А может, и невозможно – как настоящие профи, они не могли не учесть и вариант, что пахана прикончат свои, чтобы не дать ни единого шанса кому-либо добраться до Толоконника прежде, чем их босс.

И то, что в операции по захвату судна были задействованы именно профессионалы, а не экстремистыдилетанты, как раз и давало мне определенный выигрыш во времени, чтобы исполнить задуманное…

Я едва не выругался в голос – сукины дети, все-таки оставили часового возле борта, откуда свисали пуповины веревок, связывающих катер и теплоход! До этого места было не менее двадцати метров открытого пространства, и проскочить его незамеченным мог разве что человекневидимка.

Эх, сейчас бы хорошую оптику с глушителем… Мечты, мечты…

Я едва не заплакал от злости – мой план рассыпался, словно карточный домик, от малейшего дуновения. Все, Волкодав, ты приплыл.

Ни хрена подобного! Рано, брат Волкодав, плести себе лапти, рано! Сегодня бал-маскарад? Вот мы его и продолжим, господа «ниндзя».

Мужик был пьян как сапожник, а его сетчатая подруга-»русалка» никак не могла совладать со своим экстравагантным и несколько непривычным нарядом, чтобы наконец достойно завершить карнавал.

Они возились неподалеку. Я метнулся в их закуток, походя уложил несильным ударом почти невменяемого сластолюбца на палубу, не забыв при этом подстраховать – чтобы не наделал шуму, – и облапил мало что соображающую девицу.

– Идем отсюда, – сказал я и поволок ее за собой в сторону притаившегося «ниндзя». – Погоди, я сейчас…

«Русалка» продолжала выползать из своей «авоськи»; она так и не поняла, что сменила партнера и снимать свой маскарадный наряд, пошитый из рыбацкой сети, уже не нужно.

– Поторопись, лапушка. У меня есть классный вариант… – продолжал я бубнить ей над ухом.

Изображая в стельку пьяного, я шел зигзагами, обнимая за плечи почти оголившуюся деваху. Она что-то лепетала, но я ее не слушал. В руках я держал нож, пряча его за спиной «русалки», а мои глаза буквально буравили уже сереющую темноту.

Ближе.. Еще ближе… Ты же не будешь, сволочь, стрелять в безобидную парочку? Смотри, я пьян, я слаб, едва держусь на ногах, я тебя не вижу…

А взгляни на девушку – какие груди, а? Проняло? Рассмотри ее получше, мудак. Таких ты в своих заграницах отродясь не видывал и больше не увидишь никогда…

«Ниндзя» уже поднимался с корточек – интересно, что он хотел предпринять? но не думаю, что пожелать спокойной ночи, – как я метнул нож. Диверсант даже не успел издать предсмертный хрип – я прыгнул вперед, словно пантера, и зажал ему рот.

Моя краля, освобожденная от опеки, пошла дальше, продолжая безостановочно болтать и хихикать. Помоему, очутись она сейчас в постели с Фантомасом, то единственными ее словами были бы: «Милый, когда ты успел обрить голову?»

Катер по-прежнему болтался внизу. И по-прежнему он был угрожающе тих и неосвещен. Сколько их там осталось?

Долго не раздумывая, я перевалился через борт и как мог быстро начал спускаться, мысленно ругая на чем свет стоит навязанные через равные промежутки узлы, помогающие при подъеме, но, увы, гасившие скорость спуска.

Ах, как мне сегодня везло! Мне было знакомо это состояние эйфорического подъема, когда все получается как бы помимо твоей воли, без особых усилий, будто кто-то невидимый уже проторил тропу, а ты лишь ноги переставляешь, чтобы достичь желанной цели. А после удивляешься – неужели такое возможно?

Но факты – упрямая вещь: большой суперсовременный катер был пуст, и лишь едва слышимое бормотание мощных двигателей указывало на присутствие рулевого-моториста, поддерживающего синхронную с теплоходом скорость движения.

И я еще раз поблагодарил всех святых за то, что на судно напали профессионалы, уверенные в своих силах и тщательности подготовки операции; им и в голову не пришло поставить дополнительное охранение на самом катере, так как позорное бегство вовсе не входило в их планы.

Наверное, они были правы. Я бы и сам так поступил, случись мне командовать подобным захватом, – что могли противопоставить двум или трем десяткам вооруженных до зубов коммандос мирные пассажиры, большая часть которых лыка не вязала?

А что касается охраны Мухи, то уж супруги Нельке наверняка знали, что мы не имеем оружия; каких-то два-три пистолета, контрабандой доставленные на судно, погоды, естественно, не делали.

Рулевым был еще тот битюг, и в качестве пленника на хрен не нужен – меня совершенно не волновал вопрос, кто напал на теплоход. Даже если и не псы супругов Нельке, а кто-то иной.

Главным было рвать когти отсюда, да поскорей. Что касается пассажиров теплохода и команды, то я ничем не мог им помочь.

Приходилось уповать на оперативность капитана – Акула должен был сообщить ему о нападении для того, чтобы кэп по рации вызвал береговую охрану. И на благоразумие «ниндзя»: им был нужен только Муха, а вовсе не кровавая бойня, так как тогда для них весь средиземноморский бассейн превратился бы в ад – цивилизованная Европа органически не выносит тех, кто нарушает ее веками устоявшиеся порядки и традиции.

Я не стал рисковать, ввязываясь с гигантом рулевым в рукопашную схватку. Времени было в обрез, а мне необходима полная тишина, и кто знает, насколько хорошо он подготовлен? Поэтому, не мудрствуя лукаво, я снова пустил в ход свой нож.

Здоровяк, стоявший ко мне спиной – увы, увы, в нашем диверсантсколиквидаторском деле благородство не в почете, – только хрипло каркнул и медленно осел, цепляясь за штурвал.

Быстро оттащив рулевого в сторону, я занял его место и, осмотрев панель управления при слабом свете разноцветных маломощных лампочек-индикаторов, уверенно убрал газ.

Этот тип катеров был мне знаком, нас целый месяц натаскивали водить любые плавсредства (за исключением пассажирских гигантов и сухогрузов) в отделении нашей спецучебки на Каспии.

Конечно, многое уже забылось, но этим суперсовременным левиафаном, напичканным электроникой по самое некуда, мог бы управлять и подросток после часовой лекции, объясняющей, на какие кнопки нажимать.

Я подождал, пока громада теплохода не оставила катер позади, а затем потихоньку подобрался с другого борта, где находилась наша с Мухой каюта. Как назло, все черные дыры иллюминаторов сливались с густой тенью от палубных надстроек – сереющее с востока небо находилось с той стороны, где пришвартовались коммандос.

И тут я, до рези в глазах пытаясь высмотреть условный знак пахана – простыню, едва не расплющил нос о какой-то механизм, укрепленный на уровне моего роста над штурвалом. Ощупав его, я едва не вскричал от радости – это был стационарный прибор ночного видения!

Вот почему катеру не нужны были бортовые огни…

Щелкнув тумблером и приникнув к окуляру, я очутился в захватывающем изумрудном мире. Теперь борт теплохода был виден, словно в ясный день, но на другой планете, где светит зеленое солнце.

Есть! Простыня, словно капитулянтский белый флаг, лениво шевелилась под легким утренним бризом метрах в тридцати от катера на высоте пяти-шести метров. Иллюминатор уже был открыт, и в нем торчал извивающийся ужом Муха.

Судя по его выпученным моргалам, он был напуган до полусмерти. Я кинул взгляд на часы – до обусловленного времени оставалось еще полминуты. Значит, возле каюты уже шуруют «ниндзя». Как там Акула с ребятами? На душе сразу стало тревожно.

Лишь бы они не ввязались в драку…

Муха уже бултыхнул в воду, когда наконец затрещали выстрелы. Судя по звукам, стреляли из пистолетов и израильских автоматов «узи», которыми были вооружены люди, захватившие судно: две такие смертоносные игрушки я отобрал у выпотрошенных мною коммандос.

Пахан, похоже совсем потерявший голову, размашистыми саженками плыл куда глаза глядят, и вовсе не в ту сторону, что нужно. Я поставил сектор газа на «стоп» и с интересом наблюдал за его героическим заплывом.

Наблюдал и думал – чтоб тебе, гад, акулы мужское достоинство отгрызли. Жаль только, что в этих водах их нет.

Теплоход медленно удалялся. Стрельба еще была слышна, но эпизодически. Море было спокойным, величавым и пустынным. Усталые поблекшие звезды постепенно растворял ранний рассвет.

Мне вдруг захотелось заглушить моторы, выйти на палубу, лечь в гамак и уснуть сном младенца. Напряжение последних дней схлынуло, и опустошенные мозги не могли удержать ни одной толковой мысли. Меня даже шатнуло, будто пьяного, и я крепче сжал штурвал.

«В краю магнолий плещет море…»

Песня еще звучала в голове, когда я, тяжело вздохнув, добавил газу и, описав по мелкой волне лихую дугу, взял курс на неутомимого пахана, все так же яростно шлепающего ладонями по воде.

Киллер

Как быстро летит время, когда его в обрез, и как оно мучительно медленно тянется, когда приходится ждать! Тем более одному, в незнакомом месте и неизвестно чего.

Уже часовая стрелка сползла за цифру «три», и беспорядочный шум на улице постепенно уступил место торопливым шагам, тихому разговору и лишь изредка воркующим звукам моторов автомобилей, стеснительно пробирающихся под окнами мирно почивающих обывателей. Часы тикали, я сидел, ждал и размышлял.

Спать не хотелось – благодаря науке выживания, преподанной Юнь Чунем. Однажды я бодрствовал около пяти суток, поддерживая энергетическую топку организма многочасовыми медитациями.

Сеитов… Что кроется за его жесткой реакцией на мое появление в Афинах? Почему на меня спустили всех псов, каких только можно сыскать в округе?

И что странно – все они профессионалы. А ведь Сеитов больше не работал в государственной системе, я точно знал.

Чего он испугался? И что за тайна кроется в никчемном отверженном, потерявшем память, из-за которого даже такой человек, как Попов, не обладающий истинным мужеством, пошел практически на верную смерть, лишь бы сообщить о его намерениях узнать о себе хоть что-то?

А может, это Зоя Искандеровна? Но он уверял, что обо мне ей вообще ничего не известно. И что в китайском ресторане она просто защищала своего шефа, так как тоже была профессионалом разведки.

Солгал? Или дурак? Но не настолько же, чтобы после предупреждения такой серьезной личности, как Бхагат Синг, не изолировать свою сотрудницу хотя бы на некоторое время, под любым предлогом, пока я не переговорю с Сеитовым.

Моя память… Почему она похожа на безжизненную мозаику, или, точнее, на старинную амфору, слепленную из кусочков, найденных в раскопе? Склеенная, малоправдоподобная, где вместо недостающих частей использовано папье-маше… и предназначенная лишь для музея, но ни в коей мере не для использования по назначению.

Почему в возвращающихся воспоминаниях я не вижу людей?! Только какие-то полустертые картинки, где суетятся безликие призраки, напоминающие упырей… и кровь, кровь… иногда вопли, звуки выстрелов… и снова кровь!

В каких уголках мозга искать мне заржавевший кран, чтобы открыть его и смыть эти кошмары? Чтобы в конце концов вспомнить хоть кого-то из близких или приятелей? Почему мне знакомы все понятия, известные современному человеку, каким образом на ум приходят иностранные языки, которые я, видимо, в той жизни знал?

Как случилось, что срабатывают рефлексы и инстинкты, о коих я даже не подозревал? Ну почему, почему я стал биороботом со стертой памятью?! Где искать ответ? И нужно ли его искать?

За стеной, где проживали мои соотечественницы, раздались звуки музыки и громкий разговор. Похоже, Зизи и Машка возвратились со своей «охоты».

Что-то рановато – вчера, как я невольно подслушал сквозь сон, они заявились, когда совсем рассвело. Судя по довольным голосам и хлопку пробки, покинувшей горлышко бутылки с шампанским, сегодня им крупно подфартило.

И в это время я услышал осторожные, крадущиеся шаги в коридоре.

Человек, живущий в городе, просто не может представить, насколько он оглох от постоянного шума, сопровождающего его даже во сне, когда работает только подсознание. Я был поражен способностью Юнь Чуня распознавать, казалось бы, совершенно неслышную поступь лесных зверей, находившихся от нас на расстоянии в сорок-пятьдесят метров.

Он мог сказать, кто они, сколько их и куда направляются.

Поначалу его необычные, с точки зрения цивилизованного горожанина, способности казались мне чудом. Но когда отшельник научил меня, как слушать и как слышать, что являлось одним из разделов хэсюэ-гун, я вдруг осознал, насколько человеческое ухо может быть совершенным и точным прибором – сродни сверхсовременному локатору.

Я научился классифицировать звуки, измерять расстояние до источника шума и даже определять намерения особи, идущей в мою сторону.

Их было трое. Один из них – тяжеловес, «горилла», второй – шустрый, словно хорек, и чересчур суетливый, а третий – самый опасный: в ходу легкий, как рысь, однако с уверенной поступью хорошо тренированного убийцы. И я знал, что у них было на уме.

Предупрежденный Костой, я все подготовил заранее. Смазанные мною петли платяного шкафа производили не больше шума, чем полет летучей мыши, и я, неплотно прикрыв дверку, притаился в ожидании непрошеных гостей.

Они открыли дверь гостиничным ключом – в этом я был просто уверен. Но вот замок я точно не смазывал, и тем не менее он лишь чуть слышно щелкнул. Мне очень захотелось, чтобы среди этих троих ублюдков был и портье…

В коридоре свет был погашен, но я все равно их рассмотрел.

Все точно: первым вошел здоровяк (увы, не совладелец гостиницы), за ним – «хорек», а последним – широкоплечий коренастый хмырь с уголовной рожей; в руках он держал пистолет. Как были вооружены остальные, я не заметил.

Скорее всего, чем-то наподобие мешочка с песком, чтобы оглушить жертву: «мокрый» грабеж – явление чрезвычайно редкое, нежелательное и даже опасное для воров, избегающих чересчур пристального внимания криминальной полиции.

«Пушка» в руках коренастого служила больше для устрашения, чем для применения по своему прямому назначению. Тем более, что она была без глушителя. Можно представить, какой раздался бы грохот в ночной тиши, нажми коренастый на спуск, тем более что пистолет был крупнокалиберный.

Я выскользнул из шкафа как тень. И я не стал зажигать свет – в темноте мои глаза видели почти так же, как и пасмурным днем.

Я услышал удивленные восклицания грабителей и с иронией ухмыльнулся – они вошли в спальню, где на постели лежала «кукла», сварганенная мною из одежды, в которой я прибыл в Афины, одеяла и всего, что под руку попалось.

Коренастый все-таки меня учуял. Он стоял посреди гостиной и, по-волчьи пригнув голову, приглядывался и принюхивался, обеспокоенный неожиданным казусом с «куклой».

От ее обнаружения не прошло и трех секунд, а потому его заржавевшие мозги пока не до конца переварили такую нестандартную ситуацию – ведь грабители шли по наколке на совершенно верное дело.

Едва я приблизился к нему на расстояние вытянутой руки, как он стремительно обернулся… и увидел сначала тьму, а потом – тьму кромешную: я ударил два раза с интервалом в доли секунды; первый удар был глушащий, под сердце, чтобы он даже не вскрикнул, а второй – в средоточие нервных узлов приемом «рука – копье».

Коренастый еще стоял, хотя и без памяти, поддерживаемый последним импульсом, посланным мозгом в ноги, а я уже отправил в бесчувствие подвернувшегося под руку «хорька» – он как раз в испуге выскакивал из спальни.

Последний, громила с грушевидной головой, расширенная часть которой сидела прямо на массивных плечах, просто-напросто остолбенел. В номере было совсем темно – я предусмотрительно задернул плотные шторы на окнах и двери, ведущей на балкон, – он меня не видел, но шум падения двух тел, хотя и приглушенный ковровым покрытием пола, все равно достиг его ушей.

Маленькие глазки ублюдка выпучились, будто их кто-то изнутри выталкивал приспособлением для удаления косточек у вишен, а рот приоткрылся, из-за чего он стал похож на полного дебила.

Он испугался. До смерти. Сначала «кукла», затем что-то непонятное, случившееся с его подельниками, – это здоровяк понял сразу, как обычно случается с людьми, не обделенными силой, а потому чересчур самоуверенными в обыденной жизни.

Они мгновенно теряются в минуты опасности, из-за того что их поражает парализующий импульс возможных последствий. И главное в схватке с такими громилами – поймать этот момент ступора, иначе потом, когда они приходят в себя, с ними совладать очень трудно, особенно если весишь раза в два меньше.

А этот тянул килограммов на сто пятьдесят.

Теперь я удар особо не сдерживал – чтобы пробить такие мощные мышцы, обросшие толстым слоем жира, требовался по меньшей мере паровой молот.

И все равно он, икнув и рыкнув, не только удержался на ногах, но и попытался меня облапить, что было чревато – такой медведь мог и ребра поломать.

И тогда я провел серию точечных парализующих ударов в район груди и лица. Конечно, в темноте это было несколько опрометчиво, но у меня не оставалось иного выхода – убивать грабителей я не хотел, чтобы не познакомиться с полицей (при моей-то ксиве), а обездвижить такого битюга без лишнего шума и трагических для него последствий могла только сказочная фея при помощи волшебной палочки.

К счастью, я не промахнулся: многочасовые тренировки на манекенах до полного изнеможения, когда руки работают даже не автоматически, а совершенно бессознательно, импульсивно, конечно же не прошли даром.

Громила застыл, словно столб. Я знал, что он мог ходить – для полной обездвижки необходимо было парализовать и конечности, – но боялся: дикая боль впивалась в грудь и голову калеными клещами, намертво сковав язык и расплавив мозги.

Только через полчаса, когда оживут нервные окончания, грабитель сможет хотя бы опуститься на кровать, чтобы отойти от дикого ужаса, – смириться с тем, что они парализованы, и понять, что это ненадолго, могут лишь единицы, да и то при соответствующей подготовке и определенных познаниях.

Теперь я, к сожалению, должен покинуть гостиницу. Иного выхода у меня просто не было – кто знает, какой номер может выкинуть организатор грабежа, быкоподобный портье, когда я предъявлю ему три полутрупа.

Вдруг в полицейском участке работает его родственник или друг? Вот и докажи тогда легавым, что ты не лысый…

Все мои вещи легко уместились на донышке сумки, – ее я на всякий случай собрал еще с вечера. Я подошел к входной двери, взялся за ручку… и застыл. Черт возьми! Опять?!

По коридору снова шли люди. Точнее, не шли, а крались. Неужели по мою душу? И снова с подачи портье?

На этот раз их было явно больше трех. Я осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Они шли со стороны лестницы запасного выхода, где было широкое окно, подсвеченное снаружи светящейся рекламой. Эти оказались вооружены получше, чем предыдущие; у них был даже автомат с глушителем.

Сеитов! Это его люди, я совершенно не сомневался. Как они меня разыскали? Их оперативности можно позавидовать… Похоже, они проверяли все гостиницы, чтобы найти туриста из Непала, единственного и неповторимого в своем роде.

Ах, Попов, Попов, зачем?! Я ведь тебя пожалел, сволочь… Сукин ты сын, Попов, трижды дурак! Впрочем, и я от Попова тоже не далеко ушел…

Конечно, догадаться, что я выбрался из Катманду с непальским паспортом, для профессионалов разведки не составило особого труда: примерное время моего появления в Афинах известно, необычная одежда, замеченная кем-то в универсальном магазине – кем-то, кто сообщил идущим по моему следу ликвидаторам, – номер рейса, опрос стюардесс или пассажиров, прокладка маршрута, Арабские Эмираты… Чего проще, если, конечно, иметь неограниченные человеческие ресурсы и деньги.

Уходить! Но как? Куда? Напролом? Не очень большая проблема, но без стрельбы не обойдется. У них, похоже, один приказ – уничтожить любой ценой. Даже если гостиница провалится в тартарары. Но ведь здесь полно людей…

А, была – не была, рискну! Я ринулся на балкон. Открыв дверь, я пригнулся, чтобы меня не было видно снизу из-за барьера – я не сомневался, что меня и там ждут, – и проскочил к разделяющей галерею на секции решетке.

Она была сварена из тонких железных прутьев, и отогнуть их так, чтобы образовалась дыра, куда я бы мог пролезть, оказалось легко. Очутившись на другой стороне, я, как мог, подровнял искореженные прутки и, оправив одежду, спокойно вошел через настежь распахнутую дверь в номер моих соотечественниц.

– Мамочки! Кого я вижу?! Совсем не узнать… Раджа сам к нам припрыгал! Ну и денек сегодня клевый, а, Маш? Богатенького негритоса обули, как последнего фраера, а теперь этот… а он ничего-о… очень даже ничего… Садись, чурка, чего глаза вылупил? Бабки есть? Если есть, то оформим по высшему классу. Так сказать, по-соседски. С шампанским.

– Зинка, а где это он свои цветастые штанишки посеял? Вот спросить бы…

– На хрен тебе это нужно? Лучше пусть покажет свой кошелек.

Глядя прямо в шальные глаза Зизи, я вытащил из кармана три сотенные и положил на стол, рядом с открытой коробкой шоколадных конфет.

– Понимает… – Машка всплеснула от удивления руками. – Йо-пэ-рэ-сэ-тэ… понимает!

– Чего тут не понять, – отмахнулась Зинка. – Он что, слепой? Нас за версту видать, что мы курвы. Тебе как, красавчик ты наш восточный, изобразить медленный стриптиз или сразу в постель? Понимаешь? – ля-ля-ля… ля-ля-ля… Аль, может, шведский вариант? Машка, скидывай штанцы!

– Кончайте, девки, выдрючиваться… – Я закрыл балконную дверь и задернул шторы.

После моих слов вдруг стало так тихо, что было слышно, как где-то в ванной зудит одинокий комар.

– Зи-и… З-зинка, он… Он – наш?! – Фигуристая Машка плюхнулась в кресло.

– Ваш, – коротко подтвердил я. – И не поднимайте, пожалуйста, шум. Я к вам по делу.

– Во, блин… – наконец прорвало и Зинку. – Ну ты даешь… Хиппуешь, что ли?

– Не без этого, – согласился я, чтобы не разводить лишние разговоры. – У меня к вам просьба. Не бесплатная. – Я кивком указал на деньги.

– А-а… – протянула, облегченно вздыхая, Зизи.

– Нет, не такого рода, – поспешил я развеять ее иллюзии. – Я думаю, вам можно доверять? – Я строго посмотрел на обеих.

– Ну, начинается… – У Машки от негодования глаза полезли на лоб. – Мы, дружок, не занимаемся ничем иным, кроме… сам понимаешь. Не хватало нам влипнуть в какую-нибудь неприятную историю. Тогда двадцать четыре часа – и здравствуй, зачуханная и голодная Расея.

– Вы уже в нее влипли, – угрюмо огрызнулся я.

– Это как понимать? – встревожилась Зинка.

– Мне надо побыть у вас некоторое время. – Я решил идти напропалую. – В моем номере скоро будут шуровать очень нехорошие ребята. Если они доберутся до меня, то здесь будет ровно три трупа. – Я решил их немного припугнуть. – Им лишние свидетели не нужны.

Девушки оцепенели. Они даже перестали дышать: кому-кому, а им были хорошо известны истории о разборках среди криминальной братвы. И в моих словах они не усомнились ни на йоту.

– Господи… – наконец прорвало Зинаиду. – И здесь достали… Думала, хоть в Греции спокойно потрахаюсь, чтобы не дрожать под каждым крутым козлом в ожидании, что вот-вот ему, а заодно и мне, задницу отстрелят.

– Так договорились? – безжалостно прервал я ее горестный монолог.

– Куда денешься… – Зизи одним глотком осушила бокал с шампанским. – А вдруг они сюда заявятся? Что тогда?

– Я спрячусь в спальне. А вы не дайте им туда зайти.

– Хо-хо-хо… Нехилая задачка. Да у меня уже дрожат поджилки, а когда они войдут… Блин! – Зинаида вздрогнула.

– Тихо! – предупреждающе поднял я руку.

Надо отдать должное девицам – они повиновались, как хорошо вымуштрованные солдаты.

Мои преследователи наконец вошли в номер. Зная, что их там ждет, я мысленно рассмеялся. Теперь ликвидаторы будут пребывать в растерянности и недоумении, а мое отсутствие в номере несомненно наведет их на мысль, что я уже далеко от гостиницы.

– Может, выключить свет и приемник? – прошептала, едва шевеля губами, Зинаида.

– Не нужно, – ответил я тоже шепотом. – Это покажется подозрительным.

Потянулись томительные минуты тревожного ожидания. Я слышал осторожные шаги, тихие восклицания… опять шаги, негромкий разговор – похоже, ликвидаторы совещались.

И вдруг… Нет, черт возьми, нет! Мерзавцы… Сукины дети…

Наверное, я настолько изменился в лице, что Машка, не спускающая с меня глаз, сначала открыла рот, будто намереваясь закричать, и тут же закрыла его ладонью. Зинаида недовольно зыркнула в ее сторону и опять погрузилась в свои невеселые мысли.

Девушки ничего не поняли. Но мне происходящее за стеной виделось как на экране телевизора. Негромкие хлопки, ничего не говорящие для непосвященного, могли обозначать только одно – ликвидаторы расстреляли обеспамятевших грабителей.

Я мгновенно понял их жестокий и коварный замысел – теперь убийцу с непальским паспортом будет разыскивать вся полиция Греции. А если учесть, что оружие грабителей они заберут, а портье представит вездесущим журналистам убитых как достойных и законопослушных сограждан, то слух о маньяке с Востока заставит обывателей включить все свои «локаторы», и можно представить, что ждет в ближайшем будущем эмигрантов и туристов со смуглым цветом кожи.

Хотя это меня касалось меньше всего. Другое буквально впрыснуло в кровь изрядную порцию бешенства – теперь я, со своей ставшей смертельно опасной ксивой, нигде не смогу найти пристанища. И вместо того, чтобы планомерно разыскивать Сеитова, буду сам скрываться от его псов и от греческого правосудия, как бездомный кобель от будки живодера.

Ликвидаторы ушли. Надо отдать им должное – они сработали лихо. Но если бы они знали, какого дьявола благодаря своей жестокости спустили с цепи…

Я успокоился. Безвыходных положений не бывает, а человеческая жизнь – всего лишь песчинка на дне океана бесконечности, как учил Юнь Чунь. И стоит ли сокрушаться, что ею играют, как заблагорассудится, волны судьбы?

Я посмотрел на часы.

Что же, и мне пора. И видит Бог, не я первым обнажил меч. Теперь я начинаю свою охоту. Настоящую охоту, без дураков. Око за око, зуб за зуб.

– Ладно, девчата, я пошел. Спасибо за помощь. И мой вам совет – вы меня никогда не видели. Иначе вам каюк.

– Мама-а… – Машка и вовсе помертвела. – Что теперь будет?

– Сваливать надо отсюда! – резко сказала пришедшая в себя Зинка. – И побыстрее.

– Ни в коем случае. По крайней мере, до тех пор, пока вас не допросят в полиции.

– В полиции?! – По щекам Машки вдруг потекли крупные слезинки. – З-за что-о?

– Да ну его! – окрысилась Зизи. – У нас свои головы на плечах. Документы в порядке, гостевые визы в кармане, законов мы не нарушали…

– За стеной три трупа, – буднично сказал я, направляясь к двери.

– Три… чего?! – теперь побледнела уже Зинаида.

– Повторить?

– Это… это ты?!. – Зизи смотрела на меня с нескрываемым ужасом.

– Успокойтесь. Нет, не я. Те, кто приходили. Я не буду объяснять суть происходящего, вам эти знания могут быть только во вред. Но еще раз повторяю – мы незнакомы, я здесь не был, вы понятия не имеете, что случилось в соседнем номере. Если будете держаться уверенно и твердо, вас быстро оставят в покое. Как полиция, так и… так и те, кто за мной охотятся. И не дай вам Бог проговориться! Этим вы подпишете себе приговор – в таком деле свидетелей в живых не оставляют. Даже если им ничего и не известно – на всякий случай. Постарайтесь к утру прийти в себя. А сейчас тушите свет и ложитесь спать.

– Господи-и-и… – простонала Машка. – Ой, что будет…

– Простите, девочки, так получилось. Не держите на меня зла. В жизни все бывает. Держите язык за зубами – и потом сегодняшняя ночь будет казаться вам всего лишь неприятным сном. Прощайте…

Я ушел через тот же черный ход, что и ликвидаторы. Они даже не потрудились его закрыть.

Волкодав

Афины, Афины… Ах, древняя цивилизация, ах, очаровательный шарм южных весталок…

Видал бы я эти Афины!

Я сидел в затрапезной пивнушке, громко наименованной таверной, и ждал связника. Людей в несколько мрачноватом помещении было не много, в основном пьянь-рвань подзаборная, но, в отличие от наших хануриков, одетая достаточно прилично.

На этом различия и заканчивались – те же мятые рожи, та же хмельная оживленность, нередко переходящая в истерию, особенно во время спора, тот же отвратный запах потных тел и давно не стиранной одежды.

Все хлестали дрянное винишко, закусывая маслинами и еще чем-то, с виду неудобоваримым. Чтобы не отличаться, так сказать, от масс, я тоже заказал себе кувшин красного пойла и теперь страдал, с отвращением процеживая его сквозь зубы.

Неподалеку от меня, за деревянным столом с въевшимися намертво винными разводами, сидели две растрепанные шалавы из местных, обе черные и носатые, как выкрашенные тушью попугаи. Они покуривали, судя по запаху, «косячки» с какой-то дрянью наподобие гашиша.

Иногда шлендры бросали в мою сторону любопытные взгляды, но, похоже, мужики, посещавшие это непотребное заведение, у них не котировались – кроме нескольких монет, где-то зашакаленных на хип-хап, у пьянчужек не водилось больше ничего, а услуги даже таких страхолюдин, как эти две чувырлы, стоили гораздо дороже.

Муха, этот сукин сын, едва мы добрались до Афин, исчез, словно в воду канул. Правда, его встретили, а меня снабдили деньгами и подыскали квартирку, куда, как мне показалось, сбежались все афинские тараканы.

Если честно, я пребывал в некоторой растерянности – все получалось не так, как планировалось. И последняя фаза операции «Брут» могла плавно перейти в полный трандец со всеми вытекающими для меня и Кончака последствиями.

Ко всему прочему, я потерял Акулу – мы с Мухой появились в Афинах уже после отхода нашего незабвенного «скитальца морей».

Но нет худа без добра – пока Муха терзал телефоны в каком-то Богом забытом рыбацком селении, куда мы причалили, разыскивая, как я понял, Толоконника, я, не долго думая и нимало не заботясь о порядочности, толкнул чудо морского кораблестроения за весьма неплохие бабки.

Конечно, катер стоил гораздо дороже, но пиратского вида грек, судя по повадкам, самый крутой в селении и наверняка контрабандист, только хитро осклабился, когда я всучил ему найденные в рубке документы на позаимствованное у незадачливых «ниндзя» плавсредство, и выразительным жестом изобразил тюремную решетку.

Я с ним согласился: неизвестно, кто больше рискует – я или он. Но мне-то все до лампочки, а ему еще нужно так перелицевать катер, чтобы, во-первых, никто его не узнал, а во-вторых – не задавали вопросов типа: где это полунищий рыбак наковырял столько бабок, чтобы приобрести такую дорогую штуковину?

О своем гешефте, понятное дело, я Мухе не рассказал. Он пребывал в уверенности, что катер, как мы и решили, на полных парах ушел в открытое море.

И теперь толстая пачка баксов согревала мне душу и сердце, вселяя уверенность хотя бы в том, что профессиональному ликвидатору Волкодаву не придется опуститься до примитивного воровства, чтобы выжить в Греции, пока не завершится операция «Брут» или не появится связник с моими «командировочными».

Кроме меня, в забегаловке были и другие людишки с белой кожей, невесть как очутившиеся в столице Греции и выпавшие по милости судьбы в осадок на самое дно цивилизованного общества. Единственным их отличием от аборигенов, на мой взгляд, была полная безнадега и готовность пропить даже душу; по сравнению с этими отбросами, самый захудалый пиндос[51] выглядел по меньшей мере принцем голубых кровей.

Правда, в таверну заходили и люди поприличней, в основном рабочие и мелкие служащие. Эти кучковались возле стойки бара и вокруг столиков, стоящих у окон.

Они вели чинные беседы и пытались не обращать внимания на шумные компании, окопавшиеся в темных углах.

Все это я успел подметить, когда проводил рекогносцировку на местности – мой любимый бзик, дурь, наваждение, можно назвать как угодно, под девизом: «Пришел, увиделся и слинял, но только по лично проторенной дорожке».

Я органически ненавидел даже самые скрупулезные схемы и карты, пусть и составленные асами разведки, и всегда норовил все попробовать на зубок, чтобы потом не ломать ноги на якобы ровном месте. В этом случае мой менталитет был всегда на высоте – хохол никогда не поверит, пока не проверит…

Сначала я увидел топтунов.

Мой стол находился у окна, я хлебал свою бурду с уксусным привкусом и время от времени с деланным безразличием посматривал через, как ни странно, хорошо отмытое стекло на уличную суету.

И в один из таких моментов я вдруг почувствовал неприятный холодок между лопатками – по меньшей мере три человека из толпы, роящейся длинными суетливыми жгутами, никуда не торопились; они фланировали по тротуару с туповато-задумчивыми физиономиями, пытаясь изобразить интерес к окрестным «достопримечательностям», среди которых замызганная таверна, где я ждал связника, могла показаться непредвзятому наблюдателю собором Парижской Богоматери.

Неужто по мою душу? Вариантов просчитывалось не много: или я приволок сюда хвост, или явка засвечена. И тот, и другой, мягко говоря, грубо выражаясь, был мне нужен, как пастору триппер.

Напрашивалось единственно разумное решение неожиданно возникшей проблемы: ноги в руки – и огородами к своим. Но вопреки здравому рассудку я не сдвинулся с места, лишь небрежным движением расстегнул «молнию» потертой кожаной куртки, скрывающей пистолет с глушителем – на всякий случай.

Драка меня совершенно не пугала, пусть и под кровавым соусом – неопределенность с операцией «Брут» и мое чересчур затянувшееся сожительство с вконец обнаглевшими тараканами раздраконило меня до полного озвережа. И я, сам себе в этом не признаваясь, втайне ждал оказии набить кому-нибудь морду для разрядки.

Мои размышления и сомнения разрешились с удивительной быстротой – массивная резная дверь таверны, обитая по краям начищенной латунью, со скрипом отворилась, и на пороге нарисовался… Акула! Неужели он и есть мой афинский связник?! Не скрою, я удивился до потери пульса.

Я перевел взгляд на улицу – среди «туристов» явно наметилось оживление. Похоже, моего бывшего сержанта припасли как годовалого бычка…

Надо отдать должное Акуле – едва завидев мою физиономию, тут же побледнел и на ватных ногах поплелся к стойке бара: мы еще с Афгана научились понимать друг друга без слов. Интересно, что он вычитал на моем лице, скользнув по нему мимолетным взглядом?

Ведь я, опасаясь подсадных в самой таверне, в это время задумчиво созерцал наполненный бокал, в сферическом тулове которого отражались действующие лица предстоящей драмы, а возможно, и трагедии – завсегдатаи, приблудные и сам хозяин, похожий на казацкого атамана Тараса Бульбу. Но с черными, как смоль, усами и почему-то феске с кисточкой.

Но, как бы там ни было, а Акула из ситуации вышел достойно – пообтерся, сукин сын, по заграницам: уже у самой стойки он изобразил дурацкую ухмылку и зашпарил черт-те на каком языке, похоже на испанском.

Хозяин, колыхая брюхом, сладко улыбался и кланялся, правда, не очень низко и без должного рвения, и в ответ что-то буровил по-гречески. Короче, диалог получался еще тот.

Наконец Акула, в достаточной мере продемонстрировав возможным наблюдателям свой явно не славянский образ, просто согнулся в поясе и сгреб с полки за спиной хозяина таверны бутылку шотландского виски.

Прихватив заодно и стакан, он раскованным шагом направился в табачный туман, где разглядеть его было довольно проблематично; за ним, семеня на удивительно непропорциональных – коротких и кривых – для такого богатырского телосложения ногах, поспешил и грек, держа в руках керамическую мисочку с маслинами.

Я одобрил выбор Акулы – он уселся рядом с дверью, ведущей в коридор, где были туалеты; а то, что они имели достаточно широкие окна, выходившие на задворки, мой бывший сержант, похоже, знал точно.

У меня совершенно не было сомнений в том, что он, как и я, дня два ходил кругами в окрестностях таверны. А потому я даже загордился: нет, не зря своих орлов гонял на тренировках до умопомрачения, нарабатывая автоматизм в выполнении главных правил разведчика-диверсанта при проведении спецопераций в тылу врага.

Они вошли сразу же, как только Акула уселся за стол. Двое. С типично славянской внешностью и мягкой тигриной походкой убийц.

Я бросил быстрый взгляд на окно – троица «туристов» по-прежнему щелкала «Кодаками», видимо фотографируя голубиное дерьмо на карнизах обветшалых домов.

Пять человек! Моб твою ять! Не много ли для нас двоих? А ведь еще есть и подвижные группы на автомашинах. И сколько их там?

Дела-а… Я зыркнул исподлобья на Акулу.

Он поймал мой взгляд и виновато потупился. Мне почему-то захотелось его подбодрить: не дрейфь, братан, бывало хуже, но реже. И твоей вины в том, что сюда заявилась толпа топтунов, нет – судя по солидно поставленному материальному и, несомненно, техническому обеспечению наружки, о нашей встрече было известно не только тому, кто послал тебя в Афины…

Условными жестами я просемафорил Акуле о наличии хвоста и о примерном количестве топтунов. Впрочем, вошедших в таверну он уже вычислил и без меня.

Глядя на его хищный оскал после приема моих «новостей», я забеспокоился – как бы он, взбесившись, не наломал дров. Что-что, а норов бывшего сержанта Акулькина я знал не понаслышке; он долго раскачивался, мог вытерпеть любые насмешки и наезды, но, когда ему попадала вожжа под хвост, крушил направо и налево без разбору до полной своей отключки, будто древний берксерк.

Однажды, когда мы чудом вернулись на базу, потеряв половину отделения, Акула едва не разорвал на куски чересчур ретивого особиста, вздумавшего по горячим следам провести дознание.

От трибунала его спас наш Батя, командир 173-го отдельного разведывательного батальона спецназа Светличный, тогда еще майор. Он тет-а-тет пообещал ретивому сверх всякой меры нюхачу, приехавшему в Афган за внеочередными звездами и наградами, лично пристрелить его, если сержанта Акулькина отправят на тюремные нары.

Зная из оперсводок репутацию Бати, особист не усомнился ни в одном его слове и поспешил спустить дело на тормозах. А вскоре и сам сбежал в другую часть…

Продолжая пить вино и закусывать маслинами (а они в таверне, как и в других афинских пивнушках, были отменного качества), я краем глаза наблюдал за двумя топтунами, сидевшими через три стола от Акулы.

С их места открывался превосходный обзор всего зала, и я не мог не отдать должное профессионализму топтунов. Они были похожи друг на друга, словно родные братья-близнецы, – крепко сбитые, русоголовые, с виду совершенно бесстрастные и, понятное дело, имеющие скандинавские ксивы. И на том, и на другом были недорогие и неброские прикиды с датской символикой – наверное, чтобы подчеркнуть «нордическое» происхождение хозяев.

Итак, мы с Акулой оказались в западне. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, кто нужен топтунам. Ясное дело – мистер Волкодав.

Хотя, скорее всего, ни меня лично, ни моей клички они не знали: наученный горьким опытом предыдущих заданий, я на этот раз потребовал от Кончака смены своих установочных данных. И теперь по легенде, предназначенной для толстозадых лампасников и их продажных адъютантов, в Греции с Мухой работал некий капитан спецназа Кудряшов по кличке Кот – это чтобы и намека не было на мой профессиональный уровень и физические кондиции.

А я, выполнив свою часть задания – вытащив Муху из зоны, – отправился выполнять другое куда-то в Штаты.

Конечно, проследить, куда девался майор Левада, не составляло особого труда для нашего начальства, в особенности тем, кто болел за благополучный исход операции «Брут» всей душой – понятно, по каким причинам.

Но чтобы знать конкретику, требовалось влезть в мозги Кончака (для начала), а после в главный компьютер ГРУ, где под спецшифрами значились «борзые», «волкодавы», «торпеды» и прочие профессионалы военной разведки, в отличие от «тихушников», большую часть которых заносили в компьютерную память лишь после выхода на пенсию. И то не всегда.

Так что я был совершенно спокоен на предмет опознания моей светлой личности; ко всему прочему я шарил под задрипанного моряка, коих немало слонялось по столичным дешевым кабакам, – трехдневная щетина на физиономии, пиратская повязка из черной в красную крапинку материи на лбу, добротная, но видавшая виды одежда и тяжелые американские ботинки на «солдатской» подошве.

Таких скитальцев морей, приехавших из Пирея, чтобы после очередного рейса оттянуться на всю катушку, в Афинах было пруд пруди.

Глядя на топтунов, я всеми фибрами души ощущал нарастающее напряжение, готовое в любой миг разрядиться грозой среди постепенно наполнявших таверну любителей опрокинуть за компанию стаканчикдругой.

Эти двое, поначалу само спокойствие и миролюбие, теперь нетерпеливо ерзали на жестких скамейках, будто им вставили шило в одно место, и буквально пожирали глазами любого, кто появлялся на пороге забегаловки.

Я их понимал – время шло, а желанного контакта «объекта» с «клиентом» не было. В разведке такая тянучка могла означать лишь одно – что-то не связалось. Или засветилась наружка, или агент перестраховался, изменив время и место встречи.

Если так, значит, агент имел на это веские причины, или контакт уже состоялся, а они проморгали, или «клиент» вычислил хвост в самой таверне и теперь посмеивается в бокал с вином, или…

В общем, еще добрый десяток «или». И теперь бедняги топтуны страдали, пытаясь угадать, кто из полупьяной кабацкой братии агент. Если, конечно, он вообще здесь был: и такая мысль имела место в их всполошенных мозгах.

Акула страдал. Иногда мы встречались взглядами – на долю секунды, не более, – и тогда в глазах моего связника мелькало что-то жалкое, безысходное, как у пса, уже понявшего, что хозяин ведет его на живодерню.

Надоело! Хватит изображать из себя сонных шелкопрядов в июльскую ночь! Держись, Акула, есть идея.

Ну, с Богом, помолясь…

Встав из-за стола, я направился к стойке, где торчал греческий «казак Тарас Бульба». Посетителей прибавилось, и теперь ему помогали две женщины, похоже, родня – дочери или племянницы.

Я шел пошатываясь и натыкаясь на стулья – как передвигались по таверне большинство засидевшихся завсегдатаев. Топтуны проводили меня цепкими взглядами, но подозрений я не вызвал, и они вновь стали ревизовать входящих и других, кто мало-мальски подходил под мировой стандарт тайного агента: неприметная внешность, великолепные физические кондиции – тигриный шаг, раскованность движений, набитые во время тренировок по боевым искусствам костяшки рук, – продуманность в деталях одежды (чтобы слиться с толпой)…

Конечно, все это чушь собачья, банальность, избитый штамп, въевшийся в мозги не только обывателей, любителей детективов, но и профессионалов, живучий, словно мифическая Гидра; мне и самому случалось таким же макаром определять потенциальных противников – от безысходности.

Естественно, я никак не подходил под штампованный образ рыцаря плаща и кинжала – почти двухметровый рост, морда ящиком, руки крюки, как у портового грузчика, наглая ухмылка до ушей на небритой роже и пьяная шаркающая походка.

В ощем, видик у меня был еще тот. Ржавый гвоздь в белой стене. Сукин сын, фармазон, дебошир и гуляка.

Агент? Ха-ха…

Хозяин таверны встретил меня дежурной улыбкой. Правда, с оглядкой на мое состояние, она была несколько тускловатой, но все равно грек держался молодцом.

– Кирие?..[52] – Он выкатил на меня свои большие влажные глаза.

– Заработать хочешь? – спросил я по-английски вполне трезво и жестко, убрав с лица ухмылку.

Все так же улыбаясь, грек прищурился. Он чересчур много повидал на своем веку, поэтому поверил мне сразу и без оговорок.

– Сколько и за что? – Хозяин таверны понимал английский, хотя сильно коверкал слова.

– Пятьсот баксов…

Глаза грека снова округлились – для него это была приличная сумма. Я был уверен, что за такие деньги он сам кому угодно глотку перережет.

– Хорошие деньжата… Пятьсот… – Он покатал последнее слово на языке, как комочек восхитительно ароматного и вкусного мороженого. – Пятьсот… Такие деньги на дороге не валяются… – Грек смотрел на меня выжидающе, ожидая объяснений.

– Нужно устроить небольшую потасовку.

Грек облегченно вздохнул – чего проще. Наверное, в его заведении мордобития случались чаще, чем дожди поздней осенью.

– Кто?

Хозяин таверны был сама прелесть. Своим вопросом он сразу убил трех зайцев: согласился на предложение, дал понять, что располагает необходимыми возможностями, и показал, что уяснил суть моего заказа.

– Двое. Стол в секторе от двух до трех часов.

– Как?

Черт! Я забыл, что хозяин таверны не имеет никакого отношения к нашей специальности, а потому профессиональный сленг диверсантов звучит для него как феня в ушах человека, впервые переступившего порог тюрьмы.

– Впереди справа от тебя, там, где картина. Два скандинава.

(Картина – это было круто сказано! Над головами топтунов висела мазня шизофреника, засиженная мухами до непотребного вида.)

– Каталавэно,[53] – грек «сфотографировал» взглядом псевдоблизнецов. – Пятьсот мало, – резюмировал он увиденное. – Удвойте ставку – и по рукам.

– Жадность фраеров губит, дядя, – гнусно осклабился я и отхлебнул прямо из бутылки, только что открытой греком. – Шестьсот, и только потому, что мне нравятся люди твоего типа. Ты так напоминаешь моего любимого дедушку…

– Девятьсот – просто из-за уважения к вам. – Грек смотрел с видом ребенка, который вот-вот описается.

– Семьсот. Нет? Тогда покеда, старый жлоб… – Я сделал вид, что собираюсь свалить.

– Э-э, кирие, стаматыстэ, паракало![54] Ладно, будь по-вашему. Только деньги я хочу получить сейчас.

Как все это знакомо: стулья вечером, но деньги вперед…

Интересно, не слинял ли папа этого толстого пиндоса в свое время из Одессы?

– Держи… – Я всучил ему семь сотенных; попроси грек и пять «кусков», я их отсчитал бы не поморщившись – ситуация стоила гораздо дороже; но бес противоречия, мой извечный спутник, дергал мой дурной язык даже на краю пропасти. – Только смотри без обмана. Не люблю финтов… – И я, как бы невзначай, приоткрыл полу куртки, показав рукоять пистолета, покоящегося в кобуре под мышкой. – Усек?

– Господин, как вы могли такое подумать? – Хозяин таверны заметно побледнел. – Исполним в лучшем виде. Мин энохлистэ…[55]

Мои объяснения не заняли много времени – шальные баксы, вдруг оказавшиеся опаснее мины замедленного действия, усилили умственные способности флегматичного толстяка невероятно.

Когда я усаживался на свое место, грек, прихватив литровую бутылку узо[56], с решительным видом направился в полутемный закуток под лестницей на второй этаж, где обретались типы, с которыми нормальный человек не пошел бы вместе даже справлять нужду.

Я и уже предупрежденный мною при помощи условных жестов Акула с нетерпением ждали, когда начнется «веселье»…

Киллер

Кто, попав в Афины, ожидает прикосновения к одной из самых древних цивилизаций или некой ауре, сопутствующей овеянной мифами и легендами старине, тот глубоко заблуждается.

Современные стеклобетонные ящики закрыли небо, и лишь кое-где в их тени мелькнет изящная беломраморная колоннада, разрушенная в незапамятные времена, или кусок крепостной стены, небрежно отреставрированный потомками некогда грозных полководцев, гениальных философов и несравненных ваятелей.

Возле этих археологических останков, высунув языки от многочасовой беготни по оживленным улицам, толпятся сбитые с толку туристы, поверившие красочным рекламным проспектам, в которых даже склеенный реставраторами на живую нитку ночной горшок жены ремесленника времен Плутарха благодаря невероятным возможностям суперсовременной фототехники на цветной иллюстрации кажется чудом искусства и вкуса.

Короче, Афины – город как город. Европейский, большой, достаточно цивилизованный, но, как и другие мировые мегаполисы, с варварской изнанкой, тщательно скрываемой от глаз гостей и прочих праздношатающихся.

И теперь я блуждал по этой самой «изнанке», старательно заметая следы и подыскивая надежное пристанище…

Этот человек попался мне на глаза совершенно случайно, когда я наконец отважился пообедать, вернее – поужинать. С того самого часа, как меня вынудили покинуть гостиницу, я практически безостановочно мерил шагами тротуары городской окраины, пытаясь найти самое разумное и эффективное решение проблемы, название которой было кратким и однозначным – Сеитов.

Кабачок на пересечении двух улиц, располагавшийся в трехэтажном угловом доме с облупившейся штукатуркой и лепными украшениями, показался подходящим во всех отношениях. А когда зашел внутрь, то и вовсе порадовался.

Как я и предполагал, из окон хорошо просматривались обе улицы, и застать меня врасплох было проблематично – кроме двери черного хода, спрятанной за портьерой, в кабачке была еще дверь, ведущая с деревянной лестницы на второй этаж; похоже, там жила семья хозяина.

Человек был не маленьким, не большим, не толстым, не худым – он был изменчиво-неуловимым, как гуттаперчевая кукла в руках фокусника. Этот странный малый сидел за столом под пальмой в керамической кадке и, забавно гримасничая, уплетал за обе щеки содержимое вместительной миски, макая булку в красный соус.

Иногда его тело сжималось, голова пряталась в плечи, и тогда он казался почти карликом – нескладным, лупоглазым, с постной монашеской физиономией.

А временами поджатые ноги выпрямлялись, выглядывая с противоположной стороны стола, шея удлинялась, и перед моим изумленным взором появлялся тощий как жердь Рыцарь Печального Образа – Дон-Кихот. Но с лицом похотливого сатира, особенно когда в очередной раз прикладывался к бутылке с недорогим крепким вином (он пил из горлышка).

Нельзя было определить ни его физические кондиции, ни возраст, но в одном я совершенно не сомневался – это был мой соотечественник; гуттаперчевый человек ухитрялся одновременно жевать, пить и напевать русскую песню: «…Надышался я пылью… мням-мням… заморских дорог, где не пахли цветы… клок-клок… не блестела луна…»

Я устроился неподалеку от него.

В кабачке людей было не много – часы показывали лишь полседьмого вечера, – а потому вместо обычного для таких заведений гвалта, начинавшегося с заходом солнца, в помещении стояла чинная тишина, изредка прерываемая звоном стаканов, негромким говором и вокальными упражнениями гуттаперчевого «Дон-Кихота».

С едой я управился быстро, но уходить не хотелось, и я делал вид, что налегаю на легкое молодое вино, хотя, если честно, оно и впрямь было неплохим; впрочем, ценитель спиртного из меня никудышный.

Покончив с ужином, соотечественник, в очередной раз превратившись в отчаянного борца с ветряными мельницами – то есть растянувшись, как эспандер, – с видимым удовольствием закурил… «Беломор»!

Нет, это уже чересчур! Неужели этот нескладный человек – подсадная утка Сеитова? Я проверял многократно, нет ли за мной хвоста, но настоящие профессионалы (а мои преследователи были именно таковыми) способны проследить и за более опытным в шпионских играх человеком, нежели я.

Им ничего не стоило, имея транспорт, все время опережать меня на шаг, чтобы застать врасплох. А уж определить, куда я в обязательном порядке направлю свои стопы после многочасовых хождений по Афинам, мог и ребенок.

Так почему бы им и не воспользоваться такой классической ситуацией, понатыкав своих людей на моем маршруте? Как можно заподозрить в слежке человека, который пришел в кабак задолго до тебя?

Но если он подсадная утка, то, по-моему, курить русские папиросы – это перебор. По идее, подсадка должна сидеть тихо, ничем себя не проявлять и лишь при появлении группы захвата или ликвидации сделать свой козырный ход. А этот выпячивает себя, как клоун на манеже цирка, разве что грима не хватает. Чего он добивается?

Стоп! Черт возьми, хватит! Так недолго стать шизофреником. С чего ты взял, что этот человек за тобой следит? Бред…

Я не стал больше рассиживаться и выяснять, кто есть кто, а быстро расплатился и вышел в вечерний полумрак, подсвеченный первыми фонарями.

Сначала я взял резвый темп, но потом, оглянувшись и не заметив позади ничего подозрительного, пошел неторопливо и размеренно – сегодня спешить было некуда да и незачем.

Он появился из проходного двора метрах в двадцати впереди меня. Насвистывая что-то фривольное, блатное, он потопал навстречу, раскачиваясь, как подгулявший моряк. Теперь наконец я определил, что рост у него выше среднего, а плечи прямые и широкие.

Значит, все-таки, подсадка…

Ладно, он сам напросился. Я почувствовал, что закипаю, и весь во власти гнева пошел прямо на него с намерением перейти к активным действиям – мне уже надоело избегать прямого контакта с людьми Сеитова, травившими меня, как зайца.

– Эй, эй, браток, сдаюсь! – осклабился «земляк», поднимая вверх руки. – У тебя сейчас такое лицо, будто ты готов меня вогнать в землю по макушку.

– Кто ты и что тебе нужно? – процедил я сквозь зубы.

– Фу, слава Богу… Теперь точно бить не будешь. – Он снова рассмеялся. – Кто я? Ну, это целая история… как-нибудь расскажу… а зовут меня Лазарь.

– Что тебе нужно? – повторил я свой вопрос.

– Мне? Ничего. Это тебе кое-что надо.

– И что же?

– Койку и крышу над головой.

– С чего ты взял?

– Я, конечно, не библейский Лазарь, но пока на котелок не жалуюсь. Я сразу определил, едва взглянул на тебя, что в Афинах ты недавно и приютиться тебе негде: кто из эмигрантов пойдет в таком прикиде к Слепому Луке? Твое счастье, что босота собирается только к полуночи. Иначе шагать бы тебе по столице, в чем мать родила.

– А если я турист?

– Туристам в этом гадючнике делать нечего. Я здесь живу уже шестой год, и пока не встречал ни одного.

– И как ты догадался, что мне нужен угол?

– Чего проще: одежда приличная, значит, еще не поиздержался, но номер в гостинице скоро снимать будет не по карману, потому и плутаешь по дешевым районам в поисках недорогой комнаты.

– А какое отношение к моим заботам имеешь ты? Глядя на тебя, не скажешь, что ты граф МонтеКристо. Или, на худой конец, служка монастырского приюта для бездомных.

– Тут ты прав – до графа мне, как до Киева на карачках. Но что касается приюта… У меня здесь неподалеку четырехкомнатная квартирка, живу я сам, вот и подумал: а не предложить ли земляку за умеренную плату кусок своей жилплощади? Выгода обоюдная – ты получаешь дешевую крышу над головой, а я немного деньжат на хлеб насущный и приятного собеседника-земелю. А это, знаешь ли, в наших палестинах ценится по высшей категории. Впрочем, сам скоро поймешь.

– Как ты определил, что я русский?

Лазарь сначала фыркнул, а затем рассмеялся во весь голос, показав мне свой щербатый рот:

– Ха-ха-ха… Сразил наповал… Да нашего брата видно за километр. Посмотрел бы ты на себя, когда шамовку заказывал, а в особенности вино. Цирк. Я уже не говорю о манере держаться.

– Чья бы корова мычала…

– Уел, – неизвестно чему обрадовался Лазарь. – А мне плевать. Видал я эту Европу. Я по ней уже больше десяти лет вышиваю, наглотался ихнего политесу по самое некуда. Это они с виду такие лощеные и благовоспитанные, а копни поглубже… Дерьмо собачье! За копейку, блин, удавятся. Все считают, считают, и в кабаке, и в магазине, и дома. Мужики с проститутками по полчаса торгуются… тьфу! У них в голове компьютер, вместо души – копилка со свиным рылом, а главная тема для разговоров – секс. Кому, куда, сколько и с кем. Мать их…

– А ты, случаем, не «голубой»? – брякнул я, чтобы его завести.

– Попал. Пальцем в небо, – невозмутимо парировал он мой выпад. – Киношек насмотрелся? Я ведь тебе объяснил – ищу постояльца. Ты для меня идеальный вариант.

– А если у меня с деньгами туго?

– Ну? Неужели пробухал? – Он на миг задумался. – А, ладно, где наше не пропадало! Заработаешь – отдашь. Так мы идем?

Я уже принял решение: даже если этот «гуттаперчевый» Лазарь и подстава, то мне все равно нужно с чего-то начинать, пусть его квартира и будет очередной ловушкой – чтобы добраться до паука, нужно влезть в паутину. А там посмотрим…

Не скрою, я был удивлен. Ни внешний вид, ни финансовые возможности Лазаря, если судить по его словам, ни в коей мере не предполагали роскоши, открывшейся моему взору, едва я переступил порог квартиры на третьем этаже старинного, но добротного дома с лифтом и консьержкой.

По нашим, «совковским», понятиям четырехкомнатная квартира – это метров пятьдесят – шестьдесят жилплощади с комнатами, похожими на камеры СИЗО, только облагороженными обоями в цветочек.

А здесь – обширный холл, две ванно-туалетные комнаты, кухня-бар, кабинет, две спальни и зал, размером почти с теннисный корт. Обстановка тоже была под стать жилищу – уже не новая, но солидная и дорогая.

– А! – воскликнул довольный Лазарь. – Признайся, что сражен наповал.

– Да, не ожидал…

– Увы, это всего лишь остатки былого благополучия. Сейчас я тоже на мели.

– Кто ты на самом деле… черт бы тебя побрал? – спросил я резко и с угрозой.

– Расскажу, – беспечно бросил Лазарь, проигнорировав мой тон и не сулящее ему ничего хорошего выражение лица. – Вот только переоденусь. Располагайся, я мигом… – И он исчез в одной из спален.

Я быстро подошел к окну и выглянул на улицу. Увиденное несколько успокоило меня: рядом с домом росли высокие деревья, их ветки едва не касались стены, и при острой необходимости я мог, прыгая по ним, как обезьяна, практически мгновенно очутиться внизу.

И я еще раз с благодарностью вспомнил Юнь Чуня, часами гонявшего меня по отвесным скалам и лесным зарослям, чтобы я вспомнил заложенные в гены инстинкты предков, выживших на заре цивилизации благодаря универсальным способностям приспосабливаться к жизни в любой природной среде: в горных пещерах, на деревьях, под землей и на воде.

Лазарь вернулся быстро. Теперь на нем был бархатный халат и турецкие шлепанцы. Я тем временем занял удобную для схватки позицию, появись он с пистолетом или еще с чем-нибудь.

– Кофе будешь? – спросил он и, не ожидая ответа, поспешил на кухню.

Через десять минут мы сидели у стола и наслаждались вечерней тишиной и покоем. Меня немного отпустило, сомнения и опасения несколько сгладились (пока Лазарь варил кофе, я обследовал каждый подозрительный угол в квартире), и мы мирно беседовали, пытаясь узнать друг о друге побольше.

Конечно, мне пришлось придумать себе удобоваримую легенду, но и в полной откровенности собеседника я тоже сомневался.

– …»Беломор»? Где я достаю «Беломор»? – переспросил Лазарь, раскуривая папиросу. – Сие достойно пера мемуариста. Во-первых, контрабандой, во-вторых, привозят наши морячки, мои добрые друзья, а втретьих – не могу отказаться от привычки курить именно папиросы. В этом, знаешь ли, есть определенный шик. Многие мне завидуют. Представляешь – угостить даму «Беломором» из самой России. Блеск! Ты сразу становишься душой общества.

– Так чем все-таки ты занимаешься? Только не говори мне, что пришел поужинать по дешевке.

– Господа, карты на стол! – патетически воскликнул Лазарь, при этом вытянувшись на добрых двадцать сантиметров. – Конечно нет, уважаемый гость и, надеюсь, постоялец. С тобой, Алексей, я буду честен, как на исповеди.

(Имя я назвал наугад, по наитию, и теперь привыкал к его звучанию.)

– Почему именно со мной?

– В тебе есть что-то такое… не знаю, как выразить свою мысль… прости – опасное. Я не претендую на звание душеведа или экстрасенса, но внутренний голос мне подсказывает: Лазарь, этот человек – бомба мгновенного действия. И будь с ним поосторожней в плане откровенности и порядочности. Знаешь, в жизни все бывает, и я немало понавешал лапши на уши как слабому полу, так и иным особям. Но ты – другое дело.

– Польщен… – Я пытливо посмотрел на раскрасневшегося от возбуждения собеседника. – Но думаю, что ты ошибаешься.

– И тем не менее, как говорится, к барьеру. Этим вечером я был на работе. У меня специфический бизнес: я оказываю услуги соотечественникам, попавшим в затруднительное положение. Нет, я не альтруист, упаси Бог! Конечно, будь я миллионером, возможно, и стал бы помогать бесплатно, но реалии жизни таковы, что без бабок ты нуль без палочки. Вот я и вылавливаю заблудших овечек, но только тех, кто еще не потерял свою шерсть и кто в перспективе может оплатить мои скромные услуги. А где найдешь земляков, оказавшихся на мели, как не в разного типа гнусных забегаловках? Все почему-то думают, будто дешевое жилье их ждет именно на окраине Афин – как в родных пенатах. Здесь все по-иному. Как раз приличную квартирку и за вполне сносную цену можно снять почти в центре – но, ясное дело, не в фешенебельных районах. Кстати, и с работой здесь полегче.

– И многим ты помог?

– Не скрою – многим. Вот результаты моих трудов. – Он с гордостью развел руками, будто пытаясь обнять всю квартиру. – Но сейчас мой бизнес дал трещину.

– Что так?

– Когда после объявления перестройки открыли ворота, сюда хлынули десятки тысяч «совков». Вот были времена! Теперь совсем не то, едут единицы. И то в основном в Америку и Германию. А тогда я спал не больше трех часов в сутки, пахал как ломовая лошадь. Ведь многие – какое там многие, почти все! – думали, что здесь их ждут молочные реки и кисельные берега. Но капиталистическая действительность, как нас учили в школах и институтах, – жестокая и коварная штука. Теперь-то я понимаю, что нам говорили правду. И не только я. Но тогда, в приступе эйфории от неожиданно грянувшей свободы, эмигранты были слепы и беспомощны, как новорожденные щенки. Вот я и крутился… в меру своих скромных сил.

– Как именно?

– Устраивал визы, вызовы, помогал с жильем и работой, даже снабжал дешевыми продуктами по оптовым ценам – для наших тогда это было в диковинку. Здесь образовались целые перевалочные пункты, городки, где эмигранты жили по два, три и больше месяцев, прежде чем уехать в Америку, Канаду, Израиль… Короче – моя идея была гениальной, и пусть мне платили не много, но с миру по нитке – голому штаны.

– И что, платили абсолютно все?

– Всякое бывало… – помрачнел Лазарь.

– А если бывало?

– Не буду темнить: я нанял несколько крепких парней…

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно! Я не занимался рэкетом. Я забирал свое. И ни на доллар больше! Ненавижу хитровыдрюченных, которые спят и видят, как бы кого-нибудь обуть. И если это на уровне обычного трепа – пусть их. Но когда дело касается денег – увольте.

– Я тебя не осуждаю.

– Правда? – Мне показалось, что Лазарь удивился и обрадовался.

– А как ты сам сюда попал? – не стал я развивать тему его «бизнеса».

– Любовь загнала. Я, знаешь ли, в молодости был что твой Отелло. Все из-за жены…

– Ты ее убил и сбежал за границу?

– Ну ты сказал! Она ведь мать моего ребенка. И вообще… не думаю, что я способен кого-нибудь убить.

– Иногда обстоятельства бывают выше соображений морального плана.

– Наверное, ты где-то прав… Но пока я чист перед совестью и Богом.

– Похоже, она первая уехала за границу? – поспешил я ввести беседу в первоначальное русло – Лазарь нечаянно коснулся моей самой больной проблемы, если не считать амнезию.

– Как ты догадался? – удивился он.

– Не думаю, что ты спасался здесь от уплаты алиментов.

– Я так любил свою девочку… – Лазарь горестно вздохнул. – И жену… Софью… А она – увы… Мы прожили вместе семь лет. А потом… Потом Софка нашла вескую причину для развода, выставив меня кругом виноватым. Это я сейчас понимаю, что она все равно ушла бы от меня: у нее нашлись родственники в Израиле, которые прислали ей вызов. О нем я не знал до самого последнего дня, пока не увидел Софью и дочурку в аэропорту. Они улетали в Грецию. Я едва не сошел с ума…

– Ты еврей?

– Неужто похож?

– Затрудняюсь сказать. Да меня этот вопрос особо и не волнует.

– Чистокровный русак. Если не считать малой толики татарской крови – прапрадед вместе с запорожскими казаками Крым ходил воевать, там и разжился на невесту, между прочим, дочь бея. А что касается моего имени… – Он вдруг рассмеялся. – В этом плане я жертва сталинского режима. Мой дед был корешем Лазаря Кагановича, работал под его началом и до того проникся к нему партийной любовью, что в прямом смысле слова заставил моих предков назвать первенца именем незабвенного наркома.

– Заставил? Но ты ведь родился после пятьдесят третьего года.

– Ну и что? Для бывшей партийно-хозяйственной элиты Сталин жив до сих пор. А уж в те времена… Впрочем, не дай родители согласия на имя Лазарь, мы жили бы не в пятикомнатной квартире в центре с кухаркой, а в какой-нибудь задрипанной коммуналке и катались бы по городу не на «ЗИМе», а на трамвае – дед пригрозил санкциями; между прочим, слово свое он всегда держал. Такая вот петрушка получилась.

– Тебе тоже вызов прислали?

– Какое там! Даже имя не помогло. Евреи ведь борются за чистоту расы, а вся моя заслуга в этом вопросе заключалась только в том, что я женился на еврейке, хотя с точки зрения раввина, к кому мне пришлось обратиться, чтобы он посодействовал моему выезду за границу, я скорее преступник, осмелившийся осквернить юную и непорочную иудейскую деву, нежели достойный человек. Дело прошлое, но у Софки до свадьбы было столько целомудрия, сколько во мне еврейской крови.

– И как тебе удалось добраться до Греции?

– Эта история достойна пера Дюма-отца. Но буду краток. По специальности я инженер-строитель, однако стройплощадку мне привелось видеть только на институтской практике. Меня как магнитом тянуло в цирк. Уже в восьмом классе я брал призы на всесоюзных конкурсах фокусников. А после окончания института я снисходительно посматривал даже на Игоря Кио, хотя, если честно, напрасно – молодость, ах, молодость… Но все равно, к двадцати трем годам мои руки могли творить чудеса, на взгляд неискушенного человека. Не веришь? Смотри!

Лазарь преобразился в мгновение ока. Его движения стали молниеносными, практически невидимыми, руки оказались на удивление гибкими, будто кости превратились в резину, а черты лица приобрели строгую таинственность, присущую магам и гипнотизерам.

Он откуда-то достал два металлических шарика, показал их мне, а затем они прямо на моих глазах… исчезли! Лежали на раскрытой ладони – и пропали, будто растаяли. Я обалдело хлопал глазами.

– Ну как? – спросил Лазарь не без торжества в голосе.

– Потрясающе.

– Вот они. – И на ладони опять появились те же шарики. – Держи, – протянул их мне. – Стальные, из шарикоподшипника.

Я взвесил шарики на ладони, а затем вернул Лазарю.

– Будь добр, повтори, – попросил я.

– Хочешь разгадать? – Он хитро прищурился. – Может, заключим пари?

– Почему нет. Согласен.

– Сколько ставишь?

– Тысячу баксов.

– Ты что, сбрендил?! Это же один из моих коронных номеров! Нет-нет, я не фраер, своих не обижаю. Давай по-нашенски, по-русски – на пузырь «Столичной».

– Я настаиваю.

– Проиграешь ведь, не надо. Я не думал, что ты такой заводной.

– Не заводной – упрямый. Итак, ставлю тысячу.

– Ну ты достал меня! Ладно, принимается.

– А почему нет разговора об ответной ставке?

– Не смешите нас жить, как говорят в Одессе. Считай, что твои денежки уже помахали крылышками.

– И все-таки?

– Да что угодно!

– Не буду жадничать… Ну, например, я буду квартировать у тебя бесплатно полгода.

Лазарь начал хохотать как сумасшедший. Насмеявшись вдоволь, он вытер навернувшиеся на глаза слезы и ответил:

– Да хоть год. А может, передумаешь?

– Поехали…

– С трех раз достаточно?

– Как скажешь.

– Ну, тогда держись, пехота!

Я расслабился и вошел в мгновенный транс, начальную стадию «Алой ленты». Теперь все движения Лазаря казались плавными и замедленными. Все так же посмеиваясь, он опять положил шарики на свою ладонь и… и они опять исчезли.

Я сделал два медленных вдоха и выдоха и посмотрел в глаза Лазарю. Они были пугающе неподвижны, будто его хватил столбняк.

– Что-то не так? – невинно поинтересовался я, и отхлебнул из фарфоровой чашки уже остывший кофе.

– Шарики… Они исчезли…

– По-моему, они и должны были исчезнуть.

– Куда?! – вдруг заорал, будто проснувшись, Лазарь. – Куда они исчезли?!

– Так ведь фокусник ты.

– Все, у меня крыша поехала… – Он встал, подошел к бару, налил полный бокал коньяку и выпил одним духом. – Надо завязывать… – С чем завязывать, Лазарь не уточнил. – Ну, бля, и дела… Где же шарики?! – опять завопил он и тяжело рухнул в кресло, с безумным видом вглядываясь в свои ладони.

– Если они тебе так дороги – держи. – С этими словами я всучил ему пропажу.

Лазарь окаменел. Его лицо стало похоже на физиономию конченого алкоголика – покраснело до фиолетового оттенка. Я даже испугался, не хватила ли его кондрашка.

Но он сдюжил. Судорожно сглотнув, «гуттаперчевый» фокусник сказал:

– Ангидрит твою в перекись марганца… Бля-а-а… Вот это ты меня уел… Уделал, как последнего фраера. Как ты сумел? Этот фокус не могли разгадать даже на конкурсе профессионалов. А там, смею тебе доложить, были лучшие из лучших.

– Я всего лишь быстрее тебя.

– Теперь я в этом совершенно не сомневаюсь. Что поделаешь, пари ты выиграл. Живи у меня сколько тебе заблагорассудится. Почту за честь. Я готов даже сам тебе доплачивать.

– Будет тебе. Мы с тобой просто шутили. Если ты не возражаешь, я готов дослушать твою историю.

– Что-то я потух… – Лазарь сокрушенно покачал головой. – Впрочем, раз уж начал… Как ты, наверное, догадался, в цирк мне идти не позволили. Дед так и сказал – только через мой труп. Потомственный строитель – и в клоуны?! Короче, пристроили меня на теплое местечко в тресте с перспективой на номенклатурную должность, а затем и брак устроили, правда, по любви. (Это я так тогда думал.) Сначала все было тип-топ, жизнь катила будто по маслу. Но едва похоронили деда, как я тут же подался в циркачи. Софка, ясное дело, в слезы, старики – на дыбы, но для меня они авторитетами не были. Поездил я по свету, душу отвел, денег зарабатывал столько, что даже Софка успокоилась – я ей такие шубы привозил, золотом увешал с головы до ног, как рождественскую елку… жизнь казалась прекрасной и наполненной бесконечными ра-достями…

Лазарь тяжело вздохнул и закурил.

– А затем, – продолжил он, жадно затягиваясь папиросным дымком, – наступила финита. Трандец всему. И все в один год, будь он проклят. Мать с отцом скончались в реанимации после автокатастрофы – дедов «ЗИМ» не потерпел смены владельца, – а Софка спустя полгода свалила за бугор. Я запил, из цирка меня попросили, а когда узнал от знакомых, что жена с дочерью кантуются в пересыльном пункте неподалеку от Афин, то скоренько продал квартиру, нанялся матросом на «морозилку» и при первом же удобном случае остался на берегу в Гибралтаре: там мы дозаправлялись. Вот и вся моя одиссея.

– А как семья?

– Пока я бороздил моря и океаны и ждал оказию, чтобы рвануть когти, Софка наконец оформила все необходимые документы и преспокойно отчалила в Штаты. Когда я в конце концов добрался до Афин и узнал, где моя семья, то в кармане у меня оставался ровно один доллар. Так что все мои надежды накрылись… сам знаешь чем… После двух месяцев полуголодного существования на задворках греческой столицы, без денег, крыши над головой, документов и вида на жительство, когда каждый держиморда мог придавить меня ногтем, как клопа, Отелло внутри меня стал словно ягненок, а любовь к Софке испарилась будто моча старого осла, оставив лишь грязное пятно на душе и мерзкий запах в памяти. Се ля ви…

– Такова жизнь… – С этим выражением я был согласен.

Почему-то я ему верил. Конечно, не до конца, но все-таки. Его рассказ казался искренним, не наигранным. А если уж судить совершенно беспристрастно, то у меня просто не было иного выхода, как поверить и остаться в его жилище хотя бы на несколько дней: чтобы разобраться с Сеитовым без лишней головной боли о надежном пристанище.

Мы проговорили, что называется, до первых петухов. За окнами тяжело вздыхала бессонная столичная ночь, в комнате царил полумрак, и бесконечный треп Лазаря действовал на мою душу как животворящий бальзам: только теперь я ощутил, что у меня есть Родина. И возможно, семья. Я так этого хотел…

Волкодав

Я был восхищен – толстый грек оказался гениальным режиссером-постановщиком батальных сцен.

Едва он возвратился на свой «боевой пост» за стойкой бара после обхода действующих лиц и исполнителей драмы, плавно переходящей в трагикомедию, как две носатые чувырлы тут же перекочевали за столик топтунов.

Уж не знаю, о чем там шел разговор, но вскоре проститутка, наверное самая наглая, уселась одному из них на колени и тут же была довольно невежливо сброшена на пол.

Я понимал состояние этих двух орлов и даже где-то посочувствовал – им сейчас только секса и не хватало для полного счастья…

Наверное, в другое время и при иных обстоятельствах собравшиеся в кабаке подонки лишь поржали бы лениво, но теперь, едва раздался вопль разъяренной шалавы, как с десяток хмырей тут же бросились отстаивать поруганную «честь» соотечественницы, на бегу опрокидывая скамейки и столы.

И пошло-поехало…

Мы с Акулой не стали ждать финала: едва топтуны были погребены под грудой тел нападавших, как мы бросились к двери, ведущей к туалетам.

Бросились – сильно сказано. Если быть совершенно точным, то я прыгал, словно горный козел, через вылетающие из кучи малой тела, уворачивался от разных летающих предметов, раз даже пролез под столом… – короче, отплясывал то ли шотландскую «джигу», то ли хохлацкий «ползунец», и скорость моего продвижения к заветной двери была чуть выше черепашьей.

Акуле пришлось полегче – его стол находился неподалеку от нашей цели; но и он продвигался к ней едва не на карачках.

Уже закрывая дверь, я еще раз взглянул на «Мамаево побоище», и от этого мне едва не стало дурно – черт меня дери, как же я сразу не догадался?!

На топтунов теперь навалились почти все завсегдатаи кабачка, но их могло быть и вдвое больше, а эффект остался бы прежним – эти двое работали кулаками, как хорошо отлаженная зубодробительная машина.

И мне ли не знать, где проходят такие «академии»?!

Это были «торпеды» ГРУ. Звери, а не люди. С отменной выучкой, хладнокровные и целеустремленные убийцы, сродни японским камикадзе.

Правда, чаще всего с мозгами древних ящеров, но в их профессии извилины и не особо нужны. Оснащенные самым современным оружием, с «броней», которую не брал даже крупный калибр, они рвали на куски все, что им попадалось под руку. Живые танки.

После спецопераций с их участием эффект был потрясающим. Люди без имени, биографии, национальной принадлежности и даже легенды. Миф, фантом, призрак, являющийся прямо из преисподней.

На первоначальной стадии мы обучались вместе. «Мы» – это ликвидаторы. Но затем наше мудрое начальство сеяло всех через мелкое сито, и дальше у каждой группы был свой спецкурс – «торпеды», «волкодавы» и «борзые».

Конечно, такое деление было достаточно условным, ведь нас всех учили одному – убивать. Убивать быстро, бесшумно, без следов и с наибольшей эффективностью, предусмотренной тщательно разработанным планом.

Но все курсанты мечтали попасть в разряд «борзых». Разве можно сравнить бездумную тупорылую «торпеду», рушащую все подряд, или стаю взбесившихся «волкодавов», преследующих потерявшую голову жертву, с элегантной, молниеносной «борзой», достающей противника в поединке умов и мышц?

Один на один, как говорится, без дураков. Просчитать, вычислить, угадать, найти подходы, войти в контакт и исчезнуть, словно бесплотный дух. И нас спускали с цепи только тогда, когда все иные варианты были исчерпаны.

Мое прозвище как бы намекало на принадлежность к «волкодавам», но я его получил еще в Афгане и совсем по иным мотивам. А потому не хотел, чтобы меня причисляли к этому разряду профессиональных разрушителей.

Мой замысел сработал, как и предполагалось. Выставив оконную раму, мы с Акулой вылезли на свет ясный и беспрепятственно дали деру. С этой стороны нас никто не ждал – «торпеды», они и есть «торпеды»…

Я проверял наличие хвоста часа два. Акула, с кем мне было недосуг поговорить более обстоятельно, смотрел на меня как на сумасшедшего. Он еще мало служил в нашей «фирме», а потому не знал, что один живой пес лучше, чем десять мертвых львов.

Потому «борзые» никогда не жалеют ног, чтобы не потерять глупую голову.

Местечко я нашел для доверительного разговора – закачаешься: мусороперерабатывающий завод. Я его присмотрел по давно устоявшейся привычке мостить соломку там, где можно упасть.

Естественно, вонь здесь стояла умопомрачительная, зато ни один уважающий себя человек, даже из своры «нюхачей», и не подумает искать нас в таком специфическом районе.

Мы устроились на заброшенной эстакаде, откуда хорошо просматривались подходы к заводу, и «наслаждались», кроме запахов, ревом почти беспрерывно подъезжающих к приемному бункеру мусоровозов. Зато я был на все сто процентов уверен, что подслушать нас здесь невозможно.

– …Ну, бля, и дела! – Акула сокрушенно качал головой.

– Ладно, кончай икру метать. За тобой шли настоящие профи. Лучше ответь, где ты прокололся?

– Гад буду, не знаю! Я выполнил весь комплекс, мотался по городу, будто обхезанный. Не было хвоста. Хоть режь меня – не было!

– Верю, – успокоил я Акулу, хотя его надрыв меня не избавил от сомнений. – С кем ты еще был на связи?

– Откуда знаешь? – удивился Акула.

– Пацан… – прокомментировал я с презрением его удивление. – Тебе нужно работать воспитателем в детском садике, а не «волкодавом» в ГРУ. Ты, наверное, не знаешь, что личины у нас ангельские, а законы – волчьи. Кто этот человек?

– Не положено, – огрызнулся обиженный Акула. – Тебе о нем знать не положено!

– Моб твою ять! Дурья твоя башка. Ты считаешь, что Кончак – последняя инстанция? Что инструкции – палочка-выручалочка на все случаи жизни? Тогда ты или тупой, и мне нужно прямо сейчас тебя шлепнуть и бросить в бункер, чтобы из-за тебя не сгореть, или ведешь двойную игру, что однохренственно. Усек? Колись, мать твою! Иначе нас двоих здесь зароют и забудут, как звали. Чай, не в бирюльки играем.

– Старлей, но ведь приказ…

– Все-таки, Кончак?..

– Да.

– Вот змей подколодный! Перестраховщик хренов. Мудак ушастый… – И я отвел душу на всю катушку. – Он что тебе, отец родной? Запомни – даже в нашей премерзкой профессии своя рубаха ближе к телу. Если, конечно, тебе жизнь дорога. Долг можно выполнять по-разному. И выполнять его нужно: назвался груздем – полезай в кузовок. Но вот как – это вопрос полемический. Я, например, не хочу потерять свою драгоценную и, к сожалению, единственную жизнь из-за того, что какой-то старый пердун в золотом шитых погонах чего-то недодумал или не учел. У меня есть и своя голова на плечах.

– Какого черта я полез в шпионы? Мало ли насмотрелся всякого дерьма после побега из афганского плена? – Акула сокрушенно вздохнул. – Уж лучше бы остался инструктором ликвидаторов в Южной Америке. Там хоть платили прилично и никто «долгом» в рожу не тыкал.

– Ты еще поплачься, что бабу живую год не видел.

– Месяц… – буркнул мой бывший сержант. – В спецлагере были пусть и проститутки, зато регулярно.

– Кто тебе мешает здесь совмещать полезное с нужным?

– С такими заморочками, как сегодня, меня хоть самого трахай. Скоро вообще импотентом стану. В башке, благодаря твоему Кончаку, сплошной бардак, и мне совсем не до плотских утех.

– Не скули. Отдохнем после операции по полной программе.

– Ага, спасибочки. Это если мне не оторвут кое-что…

– Ладно, кончай базар. Кто?

– Некий Сеитов, Амирхан Заретдинович. Президент компании «Интеравтоэкспорт». Что-то совместное с греками. Бывший сотрудник ГРУ. Сейчас на пенсии, судя по полученной мною информации. Но я так понимаю, что он до сих пор в седле. А компания – просто прикрытие. Мужик крутой, доложу я тебе.

– Ему известно об операции «Брут»?

– Не знаю. Мне он не докладывал. Сеитов лишь обеспечил меня крышей и деньгами.

– Он ни о чем не расспрашивал?

– С какой стати? Сеитов ведь профессионал.

– Отвратительно…

– Что именно?

– То, что он профи на пенсии. Я бы таких за «бугор» ни под каким соусом не выпускал. Много знают, многое умеют и без надлежащего контроля начинают свою игру. Что для нас всегда чревато.

– Может, насчет пенсии все туфта? Иначе мне бы не дали к нему связь.

– Сколько примерно ему лет?

– Выглядит молодо, но, я думаю, за пятьдесят.

– Значит, на папаху не потянул, а потому несомненно в отставке. И используется вслепую. По обязательствам, которые офицеру ГРУ нужно выполнять до самой смерти. Мелкие поручения, не более того. А это значит, что он не знает ни заказчика, ни об операции.

– Вот видишь, сам сомневаешься. Действительно – организовал бывшим коллегам квартирку, передал валюту…

– И послал своих псов следить за нами.

– Что-о?!

– А то. Я не думаю, что Сеитов засветился, встречаясь с тобой. Это зверь стреляный, его на мякине не проведешь. Тем более, что у Сеитова здесь фирма, а значит, и денежки варятся весьма солидные. Неужто изза какого-то связника, пусть и с прежней работы, он рисковал бы настоящим и будущим благополучием, как мелкая сошка, несмышленыш?

– Но зачем?

– А вот здесь позволь мне, дружище, заткнуться. Меньше знаешь – крепче спишь. Нюансы выясним у Кончака. Пусть наши аналитики покопаются в своих компьютерных кладовых на предмет исследования господина Сеитова под микроскопом. Думаю, на уважаемом Амирхане Заретдиновиче пятен больше, чем на солнце.

– Кстати, шеф срочно хочет с тобой побеседовать.

– Неужто лично?

– Да. Средства спецсвязи в моем тайнике.

– Стоп! Когда был оборудован тайник?

– Согласно инструкции, как только приехал в Афины.

– Сеитов о нем знает?

– Ну, бля, пристал со своим Сеитовым! – Акула разозлился не на шутку. – Я что, совсем ку-ку?! О местонахождении тайника даже тебе не имею права сказать, не то что какому-то хмырю болотному. Ты разве не знаешь Кончака? Да он меня наизнанку вывернет, если я сделаю полшага невпопад.

– И то верно…

Я задумался.

Кончак хочет побеседовать…

И эти «торпеды» во главе с Сеитовым…

Опять, судя по всему, в наших верхах грызня. Если не ошибаюсь, в охоту на Толоконника включилась еще одна команда. И снова из нашего ведомства: насколько мне известно, Кончак после случая в Питере навел шороху, где нужно, и не думаю, что руководители «первой сборной» отважились бы повторить наезд.

А иначе как мог Сеитов собрать такую свору «торпед»? И главное – зачем? Для слежки вполне достаточно людишек попроще и понеприметней. Таких «серых мышек» вполне достаточно в любой резидентуре.

На худой конец можно подключить и местную полицию, всего лишь нужно хорошо заплатить. Шабашка. Найти удобоваримое объяснение раз плюнуть, а денежки не пахнут, тем более те, о которых не знает налоговое ведомство. Но если след взяли ликвидаторы ГРУ…

Напрашивалось лишь одно толкование: они точно знают, с кем им придется схлестнуться, – «борзых» подарком никак не назовешь. Неужто и мое имечко высветилось?

Впрочем, вряд ли. Иначе «торпеды» меня сразу вычислили бы в кабаке, у них память на приметы как у фантастических киберов.

По себе знаю – едва в поле зрения попадает подозрительный человек, как сразу автоматически срабатывает внутренний классификатор: глаза… уши… нос… цвет волос… лицо – овальное, круглое, квадратное… рост… походка… особые приметы… и тэдэ и тэпэ.

А затем «мини-компьютер» в башке начинает свою бесконечную размотку, сравнивая ничего не подозревающего индивидуума с банком данных управления, где собрана картотека на коллег по профессии из всех стран мира.

Иногда мне приходилось ловить себя на том, что и в постели с какой-нибудь кошечкой я – даже во время, так сказать, процесса! – мысленно фильтрую ее внешность до полного осадка. Профессиональная шизофрения в чистом виде…

– Да, – спохватился я, – совсем из головы вылетело. Как закончилась эпопея на теплоходе?

– У-у… – Акула закатил глаза под лоб. – Эт-то было зрелище… «Ниндзя» вначале замочили братву твоего Львовича и «щитомордников», хотя те и пытались брыкаться. Но куда им… А затем бросились искать Муху. И нашли пустую каюту.

– Если не считать Клавки…

– Ага! – радостно осклабился он. – Похоже, она сплясала им канкан в голом виде. После общения с нею «ниндзя» вообще потеряли головы. А Клавка в полной заморочке гуляла по палубе, и из одежды при ней был только лифчик, и тот она держала в руках.

– Картина Гойи «Обнаженная маха», – заржал и я, представив розовые телеса буфетчицы на фоне мрачных морд коммандос.

Мне показалось, что Акула замялся.

– А вы где были? – спросил я своего бывшего сержанта.

– Как ты и приказал, разбежались по норкам. Кроме тех, кто пытался преградить им путь к каюте Мухи, они никого из пассажиров не тронули. С капитаном и командой вели себя вежливо, но судно обыскали от носа до кормы. Но я не думаю, что «ниндзя» надеялись найти Муху – о пропаже катера им стало известно, едва они разбудили Клавку. А потому искали больше по профессиональной привычке доводить любое дело до закономерного конца и чтобы просто убить время, пока не подойдет новый катер.

– Акула, скажи – только честно! – что ты делал?

– Старлей, дело прошлое… – Мой бывший сержант был сама невинность.

– Сукин ты сын… – И я выматерился. – Понадейся на твое здравомыслие.

– А чего он… гад, ввалился в каюту, как пьяный матрос в бордель! И все шарит, щупает…

– Ну, ты его и…

– Понимаешь, просто на дух не переношу, когда мне под ребра ствол тычут.

– И куда ты его девал?

– В иллюминатор. Он оказался как глист, а потому проблем с зачисткой не было.

– Мудозвон ты, Акулькин. В Афгане я тебя, паразита, в зиндан[57] на неделю посадил бы на воду и хлеб. Ты понимаешь, что из-за тебя могли всех твоих ребят на кукан нанизать? Будь у «ниндзя» больше времени, они разобрались бы, куда девался их товарищ, можешь не сомневаться.

– Но ты ведь…

– Я – другое дело. Обо мне они знали, и сразу сообразили, кто замочил остальных и угнал катер. Так что поставь при случае свечку своему ангелу-хранителю.

– Прости, старлей… – Акула покаянно опустил голову. – Больше не повторится…

– Ладно, давай закругляться. А то мы после этих посиделок будем вонять, как все помойки Афин вместе взятые. Новые документы ты получал у Сеитова?

– Нет. Меня снабдили еще в Питере полным комплектом.

Я обрадовался и немного успокоился. «Полный комплект» предусматривал наличие нескольких паспортов на меня и Акулу с различными фамилиями и соответствующими визами.

ПК хранился в специальном контейнере, снабженном секретными замками. При попытке их открыть человеком несведущим все бумаги мгновенно уничтожались.

– Все равно тот, что сейчас при тебе, сожги. И найди новую квартиру.

– Там у меня кое-какие вещи…

– Плюнь и забудь! Деньги тоже в тайнике?

– А как же.

– Смени одежду, заведи усы, купи черные очки. И не бегай по городу, как заяц по первому снегу. Вот номер моего телефона, но будем общаться при помощи преобразователя – вдруг линия на прослушке?

При подключении к телефонной трубке преобразователь превращал человеческую речь в одном положении тумблера в набор шумов, куда были вкраплены краткие кодированные сообщения, запрограммированные заранее и известные только посвященным, а в другом изменял тембр и тональность голоса до полной неузнаваемости, что исключало идентификацию.

– Заметано. Сваливаем?

– Давно пора…

Ах, Афины… Ну почему судьба распорядилась так, что я не могу быть просто туристом, чтобы ходить по городу не оглядываясь, посещать музеи и театры, а по вечерам наслаждаться женским обществом и при этом думать не о том, на какую контору может работать моя пассия, а о вещах более важных и существенных для мужчины в расцвете лет?

И до чего глупые мысли приходят на ум в окрестностях мусорной свалки!

Киллер

Благодаря Лазарю я наконец получил возможность передвигаться по городу не на своих двоих, а в автомашине. У него был «представительский», как он выразился, «мерседес» – остатки былого благополучия – и подержанный, но в хорошем состоянии «сааб».

Его мне Лазарь и презентовал.

У нас сложились странные отношения. Не знаю, что он вообразил по поводу моей персоны, но после первого разговора перестал, образно говоря, лезть мне в душу, несмотря на специфику своего «бизнеса».

Мы общались как добрые знакомые, вместе ужинали и пили кофе, болтали о всякой всячине, но только не о моих проблемах. Видимо, во мне было нечто, не располагающее Лазаря интересоваться ни моими намерениями, ни тем, чем я занимался с утра до вечера.

А я следил за Сеитовым. Вернее, пытался вычислить, где он находится, так как в своем офисе Сеитов не появлялся.

Здание компании «Интеравтоэкспорт» оказалось приземистым и мрачным, как тюрьма. Узкие окнабойницы, декоративные колонны, тяжелая дверь-вертушка, серые гранитные ступени и многочисленная охрана, замаскированная под вольношатающихся горожан, еще больше подчеркивали впечатление скрытой угрозы, исходящей от архитектурного наследия эпохи «черных полковников», в свое время силой захвативших власть в Греции.

И только сверкающая начищенной бронзой вывеска с названием компании несколько оживляла казенный вид здания, расположенного неподалеку от центра Афин.

Я купил бинокль и теперь знал в лицо всех сотрудников «Интеравтоэкспорта», а также охранников. Среди охраны большей частью были кавказцы, но попадались и парни с чисто славянской внешностью.

Посещали компанию редко. Уж не знаю, что за машины и куда она экспортировала, но вся деловая жизнь «Интеравтоэкспорта» для стороннего наблюдателя заключалась в ежедневном вояже почтальона, входившего в здание сразу после полудня.

И только однажды к зданию компании подъехал «линкольн» с затемненными стеклами, откуда выбрался коротко стриженный тип в малиновом пиджаке и характерной внешностью «быка», волею судьбы вознесенного из грязи в князи.

По тому, с какой почтительностью его приветствовала охрана, можно было судить, что он занимает достаточно высокое место на иерархической лестнице русского мафиозного сообщества.

Я проследил за его передвижениями по Афинам и даже вычислил, где он проживает. Но пока он был для меня пустым номером.

Даже если «бык» и знал, где обретается Сеитов, побеседовать с ним на эту тему в спокойной обстановке не представлялось возможным – он занимал целый этаж гостиницы, и проникнуть в его апартаменты можно было лишь положив охрану.

Я мог это сделать играючи, так как не видел среди охранников-»качков» достаточно серьезных соперников из бывших сотрудников секретных служб, понимавших толк в жестоких играх, которыми занимались подручные «быка», в основном недалекие пацаны из неблагополучных семей, всплывшие на поверхность из мутных глубин уличного рэкета.

Но ни «бык», ни они мне ничего плохого не сделали, а потому я не хотел их калечить только лишь из-за предположения, что им известно местонахождение Сеитова.

Больше всего меня занимала Анна Исидоровна. Я ее узнал сразу по уверенной манере держаться – какникак секретарь-референт самого босса – и по холодной неприступной красоте; в ней преобладали восточные черты, но изрядно сдобренные славянскими генами.

Внешне она напоминала Снежную Королеву из сказки – невозмутима, бесстрастна и отчаянно одинока. Что касается возраста, то в этом вопросе я терялся: ей можно было дать и двадцать пять лет, и гораздо больше.

Жила она в уютном «спальном» районе Афин на шестом этаже недавно выстроенного дома. На работу ездила в крохотном автомобильчике, похожем на букашку, но с мощным мотором, в чем я убедился, следуя за ней в своем старичке– «саабе».

Никто ее не посещал, ни к кому в гости она не ходила, и самым большим развлечением Анны Исидоровны были походы по магазинам и на овощной рынок.

Деньги у нее водились, и немалые. Похоже, по этой части босс ее не обижал. Но и тратила она их с лихостью. Я не мог видеть ее гардероб, однако думаю, что он напоминал небольшой магазин готовой одежды, – свои наряды Анна Исидоровна меняла каждый день и, сколько я за ней наблюдал, ни разу не повторилась.

Так шли дни, а к Сеитову я не приблизился ни на шаг. Он просто исчез, испарился, и я начал подумывать – не уехал ли он в Россию?

Но тут же отбрасывал такие мысли – на меня шла охота, и он ее здесь возглавлял, а до завершения операции просто обязан находиться там, где «объект».

Значит, он меня просто опасался. Что-то ему было известно обо мне такое, что предполагало высшую степень предосторожности.

Но что именно? Кто я, черт возьми, на самом деле?! Ведь мои преследователи благодаря Попову точно знали, что я потерял память и, по идее, им уже не опасен. Тогда зачем меня травят, как волка, не жалея ни времени, ни средств?

От таких вопросов у меня временами голова шла кругом. И оттого, что я никак не мог найти на них ответы, где-то в подсознании постепенно начала накапливаться озлобленность, с которой я справлялся с большим трудом.

Лазарь уже знал, что я занимаюсь восточными единоборствами, а потому его не удивляли мои утренние медитации, длившиеся иногда по два-три часа. Только так я мог уберечь свой мозг от исподволь подкрадывающегося безумия, грозившего превратить меня в кровожадного монстра.

Я теперь знал наверняка, что в былой жизни мне приходилось убивать людей. Обрывки таких воспоминаний постепенно сшивались в лоскутную картину, особенно перед тем, как ко мне приходил сон.

Пораженный увиденным, я временами превращался в паралитика, неспособного ни двинуть рукой или ногой, ни закричать. Я видел лица, я начал их узнавать, но кто они, как их зовут, не мог вспомнить.

Странно – что касалось мира материального, предметного, тут все мне было ясно и понятно. Я мог даже цитировать выдержки из некоторых, наверное, особо любимых мною книг.

Я вспоминал фильмы, улицы, где когда-то ходил, дома и даже какие-то тюремные сооружения. Но они были мертвы, заброшены, будто людей, их населявших, забрала нечистая сила.

И лишь когда я начинал абстрагироваться, из каких-то космических далей постепенно слетались сверкающие точки, по мере приближения превращающиеся сначала в светлые размытые пятна, а затем в человеческие лики.

Они роились в тумане, иногда совершенно отстраненные, безразличные, а временами угрожающеагрессивные, с открытыми в беззвучных воплях ртами, пикирующими на меня с отчаянной решимостью обреченных.

И я не выдержал напряженного ожидания неизвестно чего. Нужно было идти вабанк, иначе многодневное ничегонеделание, заключающееся в муторно-тоскливом сидении в салоне «сааба», могло ввергнуть меня в безумие…

Вечер накрыл Афины густым туманом осеннего смога. Стояла безветренная погода, и, несмотря на достаточно низкую для греческой столицы в это время года температуру, мне было душно. Я припарковал «сааб» с таким расчетом, чтобы видеть окна квартиры Анны Исидоровны.

Сегодня она не долго плутала по магазинам, часа два, но возвратилась домой, как всегда, с покупками, заполнившими полсалона ее микролитражки.

Я томился в ожидании подходящего момента для визита к секретарю-референту Сеитова, в который раз мысленно прорабатывая возможные варианты.

Обычный путь, через парадное, для меня был заказан – я уже разведал, что в доме есть консьерж, пропускающий посетителей только после телефонного звонка в квартиру. И я не думал, что моя личность способна настолько обаять неприступную «Снежную Королеву», чтобы она запросто могла открыть входную дверь своего жилища.

Скорее, наоборот. А если учесть, что в этом доме проживали и охранники компании, то засветиться необдуманным представлением было верхом глупости.

Оставалось одно – нестандартный вариант.

Живущие на этажах обыватели пребывают в уверенности, что до их высот добраться невозможно. Через дверь – да, но если поставить железную, с надежными замками, то проникновение в квартиру весьма затруднительно, а когда хозяева дома, то и вовсе невозможно.

Разве что взорвать дверь специальным кумулятивным зарядом направленного действия, но ими пользуется только спецназ, и то в крайне редких случаях.

Однако для подготовленного человека проникнуть в квартиру любого высотного здания – задача не из самых трудных. Вариантов хватает: с использованием вертолета, с крыши, при помощи штурмовых лестниц, веревок с крюками, специальных пневмоприсосок, альпинистского снаряжения, со стрелы автокрана… и так далее.

Но все эти способы чересчур шумны и демонстративны. А у меня не было ни малейшего желания обнаружить свое присутствие. Не говоря о том, что и соответствующего оборудования для подъема я не имел.

Оно мне и не было нужно. И я снова мысленно поблагодарил Юнь Чуня…

Наконец обычная вечерняя суета стихла, район обезлюдел, постепенно начали гаснуть окна. Только автомашины – и ни единой живой души. Похоже, как и в родных краях, ночные улицы здесь не совсем безопасны.

Пора. Я закрыл машину и неторопливо, с оглядкой, направился к дому…

Шестой этаж, балкон… Я даже не запыхался. По стене оказалось лезть гораздо легче, нежели по диким скалам Гималаев – различные выступы, архитектурные украшения, швы…

Я карабкался, как огромный паук, прижимаясь всем телом к фасаду; чтобы удержаться на особо опасных участках, сливался со стеной в единое целое, воображая, что центр тяжести моего тела находится в глубине кирпичной кладки; я зримо представлял, как частицы моего тела стремятся просочиться сквозь плиты облицовки, и временами напоминал улитку, ползущую по вертикальной плоскости.

Иногда я зависал на кончиках пальцев, выбирая, куда двигаться дальше, – несмотря на то, что маршрут подъема я определил заранее, по светлому, действительность вносила свои коррективы. Но от подобных гимнастических упражнений особых неудобств не испытывал – так я мог висеть до получаса.

И вот, наконец, я достиг своей цели. Балкон был просторен. На нем свободно размещались два плетенных из лозы кресла и невысокий деревянный стол, изготовленный в кустарной мастерской. Наверное, подобная мебель была «писком» современного дизайна, так как и у Лазаря я видел нечто подобное.

Парапет балкона являл собой не хлипкую сварную конструкцию, как у наших «хрущоб», а прочную фигурную стенку из бетона, по верху отделанную мраморными плитками. Балконная дверь была не заперта, в чем я убедился сразу же.

Это меня порадовало, хотя я имел и набор отмычек – его по моей просьбе изготовили еще в Катманду умельцы Бхагат Синга.

Я заглянул внутрь квартиры. И отпрянул – Анна Исидоровна разгуливала в одних ажурных трусиках. Я, конечно, отдал должное ее фигуре, которая, как и внешность, была безупречной, однако мне почему-то стало неловко, будто я совершил нечто постыдное.

Секретарь-референт Сеитова что-то напевала под тихую музыку и время от времени прикладывалась к высокому стакану.

Комната оказалась гораздо просторнее, чем можно было предположить. Дорогая мягкая мебель, недешевый ковер на полу, модерновые светильники, картины… Анна Исидоровна явно не страдала отсутствием вкуса и наличных денег.

Выбрав момент, когда она скрылась в другой комнате, я тенью скользнул внутрь и спрятался в укромном уголке – у меня не было времени ждать, пока женщина оденется поприличней, хотя и чувствовал себя не в своей тарелке.

К счастью, она будто услышала мою безмолвную просьбу и возвратилась уже одетой в легкий халатик. Стакан снова был полон, а в левой руке дымилась ароматизированная дамская сигарета.

Музыка – что-то греческое, очень мелодичное – продолжала звучать, вкупе с приглушенным светом создавая весьма уютную атмосферу. Но мне, увы, наслаждаться покоем и умиротворенностью, царившими в квартире, не позволяли обстоятельства.

Она даже не вскрикнула. Лишь стояла, объятая ужасом, и не мигая смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

Я ее понимал – видик у меня был еще тот: черные эластичные брюки и куртка из арсенала «ниндзя» с многочисленными карманами, где хранились разнообразные вещички, необходимые в экстремальных ситуациях, и вязаная шапка с прорезями для глаз и рта. На ее взгляд, я буквально материализовался из воздуха, а подобное зрелище хоть кого может шокировать.

Я мягко высвободил из ее рук стакан с коктейлем или чем там еще – чтобы не уронила – и поставил его на стол; она продолжала стоять все так же оцепенело, даже руки не опустила, держала согнутые в локтях.

– Анна Исидоровна, успокойтесь, я не убийца и не насильник, – сухо сказал я, не спуская с нее глаз – кто знает, что она может вытворить в следующий момент. – Мне нужно с вами просто побеседовать. Клянусь, только и всего.

С этими словами, немного поколебавшись, я снял шапку – у Сеитова, скорее всего, было описание моей внешности, так что прятать лицо не имело смысла.

Едва я стал человеком, а не черным призраком, она вдруг оттаяла и неловко плюхнулась на диван. – Кто… Кто вы?

Ее голос скрипел, как рашпиль по ржавому железу, но на лице уже начал проступать румянец – в шоке она и впрямь стала совершенно похожа на Снежную Королеву неестественной белизной лица и какой-то обжигающей неземной красотой.

– Мы с вами беседовали по телефону… – Я назвал дату и время. – Я тогда так и не дождался беседы с вашим шефом.

– Вы… тот? – Она вдруг скукожилась и зажмурилась от страха. – Не трогайте меня, прошу вас! Не…

– Прекратите истерику, черт вас возьми! Мне нужны не вы, а Сеитов.

Она через силу продохнула и посмотрела на меня исподлобья, будто провинившаяся школьница на классного руководителя. Я решил не терять времени и использовать ситуацию на полную катушку:

– Где находится Сеитов? Быстро!

– Я не… не знаю…

– Ложь! – И добавил с угрозой: – Не заставляйте меня еще раз повторять вопрос…

– Честное слово! Он звонит каждый день, но откуда – не говорит.

– А у вас есть номер его телефона?

– Да. Мобильного… – Она продиктовала.

– Где он живет?

– У него есть квартира в этом доме, но здесь он бывает очень редко. – Анна Исидоровна говорила быстро, едва не взахлеб, будто пыталась таким образом избавиться от своих страхов. – Вторая квартира – в центре Афин… – Она назвала адрес. – Но и там его нет.

– Почему вы так думаете?

– Как-то он понадобился очень срочно, и я туда звонила в течение дня. Но никто не отвечал.

– Тогда где он может быть?

– Возможно… – Она вдруг прикусила нижнюю губу ровными белыми зубами.

– Что – возможно? Советую ничего не утаивать.

– У нас здесь есть друг… – Она помедлила, будто собираясь с мыслями. – А у того дом на побережье. Мы однажды туда ездили с Амирханом Заретдиновичем. Насколько мне известно, он там часто бывает… – Анна Исидоровна рассказала, как туда добраться.

– Это все?

– Как на духу. – Она смотрела на меня с мольбой и еще не полностью выветрившимся страхом.

– Вам известно, кто я такой и почему на меня ополчился ваш шеф?

– Он ополчился?! – Женщина смотрела на меня изумленно. – Это вы хотите его убить!

– Простите, не понял…

– Амирхан Заретдинович сказал мне, что вы преследуете его давно… какая-то история личного плана… – Она вдруг замолчала.

– И в ней, естественно, замешана женщина. А я настолько ревнив, что готов пойти на крайние меры.

– Что-то в этом роде…

– Скажите, я похож на безумного ревнивца? – Нет. Теперь вижу, что нет…

Она вдруг зарделась и бросила на меня чисто женский взгляд, в котором смешались и кокетство, и любопытство, и тот вечный зов, что заставляет сильную половину человечества очертя голову бросаться в бездонный омут, именуемый страстью, похотью, животным влечением полов и прочая, без чего немыслимо продолжение жизни.

Теперь она почти успокоилась. В ее черных глазах мелькали искры какого-то мистического огня, обжигая меня невидимыми флюидами.

Я с удивлением и с невольным душевным трепетом констатировал, что нравлюсь Анне Исидоровне, хотя еще минуту назад представлялся ей исчадием ада. Конечно, я догадывался из-за чего произошла такая метаморфоза – женщин всегда тянет на необычное, нестандартное, таинственное.

А если учесть мою весьма привлекательную, на женский взгляд, внешность и ее одиночество, то все становилось на свои места.

Мне она тоже нравилась, хотя я и боялся признаться себе в этом. И давно – с тех пор, как увидел ее в первый раз через линзы бинокля.

Но я не мог оставить ее разгуливать на свободе до тех пор, пока не разберусь с Сеитовым. Конечно, ликвидировать ее я не хотел – Анна Исидоровна была просто пешкой в жестокой игре босса. Да и не мог – она все-таки женщина.

Но вот припрятать в укромном местечке до поры до времени – это в самый раз. Чтобы после моего ухода она не начала трезвонить во все колокола, вспугнув мою дичь и пустив по свежему следу ликвидаторов Сеитова.

– Ситуация – хуже не придумаешь…

– Хотите выпить? – вдруг спросила она напряженным голосом.

– Разве что чашку кофе, – неожиданно для себя ответил я.

– Я сейчас… – Она легко вспорхнула с дивана и пошла к двери.

Я немедленно последовал за ней.

Кухня поражала чистотой и уютом. Она была просторна и источала запахи неведомых мне пряностей.

– Вы мне не доверяете? – с женской непосредственностью осведомилась Анна Исидоровна.

– Не то чтобы да…

– Не продолжайте. Я вас понимаю…

Кофе оказался отменным. Я видел, что она добавила в чашки несколько капель ликера «Амаретто» и положила мед, от этого напиток стал ароматнее.

– Что теперь будет? – Анна Исидоровна смотрела на меня с какой-то неземной тоской, будто чувствуя беду.

– Если бы я знал… Поживем – увидим.

– Зачем вам Сеитов?

И я рассказал. Почти все, за исключением некоторых чересчур жестоких деталей.

– Господи… – прошептала она, глядя на меня с жалостью и страхом.

– Мне не нужно было вам рассказывать, – с запоздалым раскаянием проронил я, старательно избегая ее взгляда.

– Наверное. Потому что сейчас я чувствую себя преступницей. Я так верила Амирхану Заретдиновичу… А он…

– Он всего лишь выполнял приказ. Видимо, как и сейчас.

– Что вы с ним сделаете?

– Сначала мне нужно разыскать его. А затем просто поговорить, чтобы узнать свою биографию или хотя бы как меня зовут. Если он будет со мной честен, я просто исчезну.

– А если нет?

– Тогда я заставлю его говорить.

– Это жестоко…

– А пустить по моему следу свору убийц, – это как?

– Он хороший человек!

– Хороший человек – не звание, не должность и даже не диагноз. Всего лишь голый субъективизм. Как две стороны Луны – мы видим лишь светлую, но у нее есть и темная. И наверное, ее тоже кто-то наблюдает, какие-нибудь зеленые человечки.

– Вы меня не убедили… но я и вам верю! – Она в отчаянии всплеснула руками. – Как все было просто еще час назад…

– Тут вы в самую точку попали.

– Что вы имеете в виду?

– То же, что и вы, – уклонился я – зачем ей знать, что я мыслил по ее поводу?

– Извините… – Она замялась. – Извините, как вас… как мне вас называть?

– Если бы я сам это знал… Зовите Алексеем.

– Алексей… – Она задумчиво посмотрела на меня и улыбнулась. – Хорошее имя. Подходит.

– Называйте хоть горшком, только в печь не сажайте, – попытался я пошутить.

– А каким образом вы проникли в мою квартиру?

– По воздуху.

– На ангела вы не похожи.

– Что правда, то правда. Поднялся по стене.

– Не может быть! Это невозможно.

– Очень даже может быть. Поверьте, я говорю честно.

– Вы альпинист?

– Не знаю. Я не знаю, кем был в прошлой жизни. Просто много тренировался… и кое-что умею…

– Скажи мне кто-нибудь об этом до встречи с вами, я бы ему рассмеялась прямо в лицо. Но сейчас приходится верить, иначе как объяснить ваше появление здесь: у меня дверь заперта на засов.

– Что так? Кого-то боитесь?

– По привычке. Я приехала сюда из России всего три года назад. Вот там действительно было страшно. Меня два раза грабили, пытались изнасиловать, обворовали квартиру… По вечерам я плакала, боялась ложиться спать при потушенных светильниках. Спасибо Амирхану Заретдиновичу… он устроил вызов, предоставил работу…

– Вы настолько ценный работник? – спросил я не без иронии.

– Нет, я с ним не спала, – резко ответила Анна Исидоровна, поняв мой прозрачный намек. – Он человек женатый. И порядочный. Просто я знаю пять языков, в том числе и греческий. Я кандидат экономических наук.

– Не слабо… – Я посмотрел на нее с невольным уважением. – Тогда вы и впрямь весьма ценный работник для компании «Интеравтоэкспорт». Только вот не пойму – вы что, живете одним днем?

– С чего вы это взяли? – округлила глаза от удивления Анна Исидоровна.

– Мне кажется, вы швыряетесь деньгами налево и направо. Я не думаю, что Сеитов вам платит десятки тысяч долларов.

– Вы за мной следили? – Она грозно сдвинула густые черные брови.

– Пришлось. – Я смущенно опустил голову.

– Ай-яй-яй… – сменила она гнев на милость и лукаво погрозила пальчиком. – Некрасиво.

– Да уж… – пробормотал я, чувствуя, как где-то внутри зажегся давно угасший огонь неистового желания; мне неожиданно стало страшно – что это со мной?

– Я так долго жила в нищете, что теперь просто не могу себе ни в чем отказать, – смущенно продолжала она. – К тому же у меня нет ни семьи, ни родителей, для кого нужно копить. Я одна, а потому живу как Бог на душу положит. А зарабатываю я, между прочим, очень даже прилично. Кстати, есть весьма заманчивые предложения и от греческих фирм.

– Но я другому отдана… – ответил я строкой стиха.

– Теперь я уже не знаю, что и думать, – сокрушенно покачала головой Анна Исидоровна.

– А я – тем более…

Я чувствовал, как в душу постепенно вползает отчаяние – пора ретироваться, но как действовать дальше?! Мало того – мне не хотелось уходить.

Бред! Я верил и не верил Анне Исидоровне, и мне она казалась человеком порядочным, но кто мог поручиться, что она не нарушит своих обязательств ничего не говорить Сеитову о моем посещении ее квартиры, когда я уйду?

В том, что она даст обещание молчать о встрече со мной, я не сомневался: женщины – народ впечатлительный, а моя история как раз из разряда тех, что крепко цепляет за потаенные струны человеческой психики, вызывая спонтанные порывы быть гораздо чище и честнее, нежели позволяют житейские обстоятельства.

Нет, я не буду вырывать из нее никаких обещаний! Будь что будет. Все равно я Сеитова достану, рано или поздно. Пусть для этого мне придется потратить остаток своей жизни, но я его достану! Есть иные способы и возможности…

– Простите… что так вышло… – Я поднялся.

– Вы уходите? – почему-то встревожилась Анна Исидоровна.

– Да.

– Уже поздно. Очень поздно… – В ее голосе вдруг послышалась мольба.

Очень поздно – это как понимать? Я почувствовал, что краснею.

– Я не боюсь темноты. И тех, кто в ней прячется, – предвосхитил я следующий ее довод.

– Если так… – Она сникла; а затем тихо спросила: – А вы не хотите еще кофе?

– Спасибо…

– Спасибо – да или спасибо – нет?

– Просто спасибо. Мне пора.

Я сунул свою шапку-маску в карман и пошел к входной двери – теперь я не боялся быть замеченным кем-нибудь из нежелательных соглядатаев. Анна Исидоровна поспешила вслед.

– Прощайте, и еще раз прошу прощения.

– Алексей… – Она положила свою ладонь мне на предплечье. – Я, наверное, дура, но прошу вас – останьтесь. Я очень прошу… Алеша…

В одно мгновение мой мир рухнул. Я его так тщательно возводил, муровал, отгораживался высокими стенами отчужденности от земных благ и радостей, что не заметил за громадьем каменных глыб крохотный зеленый росток одиночества, произрастающий на моих бастионах. Укрепившись, он в одночасье взломал и разрушил своими с виду хрупкими корнями мою, казалось, сверхпрочную скорлупу…

Наверное, мы с Анной просто сошли с ума.

Мы любили друг друга с таким неистовством, с такой пожирающей рассудок страстью, что время остановилось, а в моей памяти запечатлелись лишь ее бездонные глаза, в которых я тонул, тонул, тонул…

И не хотел выбираться из этого черного омута, вызывающего бесконечное желание обладать, ласкать, растворяться в первобытно-звериных инстинктах, так и не выкорчеванных ханжескими правилами и уложениями цивилизованного мира.

Мы любили…

Волкодав

«К нам едет ревизор!»

Акула потерял голову. Я его понимал – сам Кончак прибывает в Афины, и мой бывший сержант отвечает за его безопасность.

Какого черта?! Что нужно здесь шефу?! На моей памяти во время операций за рубежом ни один из высокопоставленных «волчар», отвечающих за координацию задействованных сил, просто не имел права оказаться в зоне действий – «на холоде».

Одно его появление там могло повлечь за собой совершенно непредсказуемые последствия – разведчиков такого уровня наши противники знали наперечет.

Мне рассказывали совершенно анекдотический случай с одним из полковников ГРУ, вышедшим давным-давно на пенсию и после некоторых послаблений в режиме секретности в перестроечное время решившим отдохнуть на Карибах.

Никто так и не узнал, резидент какой страны заметил его белое брюшко на золотом пляже, но вскоре все близлежащие отели были забиты агентами спецслужб, бдительно следившими за нашим орлом в отставке.

Доходило до смешного. Однажды к полковнику пристал по пьяни какой-то громила, и только общими усилиями охранников отеля его увели от греха подальше – бывший «волчара» все еще находился в приличной форме, и незадачливому малому просто повезло, что он не попал полковнику на кулак.

Каково же было удивление «волкодава» в отставке, когда ни свет ни заря к нему заявился протрезвевший молодец и, едва не ползая в ногах, начал просить прощения за инцидент! Судя по его виду, над ним «потрудились» весьма изрядно. И поделом – не путайся под ногами у профи, вышедших на задание.

Когда наш полковник отбывал в родные пенаты, за ним следовал эскорт почище президентского…

Моя беседа с Кончаком по космической связи была на удивление коротка и бессодержательна. Так, ничего не значащий пустопорожний треп. Из серии «пудреж мозгов».

И я сразу, без его подсказки, понял, кому он предназначался – слухачам, взявшим на контроль операцию «Брут».

Но было в этом разговоре нечто, заставившее меня мысленно возопить от удивления: несколькими кодовыми фразами, оговоренными заранее, шеф дал знать, что срочно выезжает в Афины. Про роль Акулы он ничего не сказал, но это и ослу понятно.

Что там еще случилось? Почему Кончак так интересовался, не вступает ли в завершающую фазу операция «Брут»?

А когда я проблеял в ответ нечто похожее на оправдание, мне показалось, что он облегченно вздохнул. Конечно, мы изъяснялись иносказательно, наподобие: «Как здоровье тети Ривы? Что вы говорите?! Ай-яйяй… Еще не умерла… Какая жалость…», но вздох донесся до меня через весь космос, пусть и искаженный преобразователем…

Шеф прибыл.

Когда я увидел его в аэропорту, то едва не упал на пол в конвульсиях. Он шарил под тирольца и был одет в немыслимый замшевый пиджак, клетчатые штаны, а на голове у него красовалась охотничья шляпа с пером фазана.

Ясное дело, летел он через Австрию, а по паспорту, скорее всего, значился как гражданин княжества Лихтенштейн. И лицо у Кончака соответствовало образу: глуповато-напыщенное, временами по-детски любопытное, а иногда наивное; ни дать, ни взять недалекий немецкий бюргер, решивший после очередной пьянки развеяться.

Естественно, контакт был только визуальным – чтобы убедиться в «наличии присутствия», обозначающего обрубленные хвосты, если они имели место, и готовность Акулы к охране столь сиятельной персоны.

Место встречи подбирал я сам. И очень хотел, чтобы оно понравилось шефу…

Я уже томился за столом с полчаса, когда наконец появился и Кончак. При взгляде на публику, заполнившую весьма уютный зальчик небольшого бара, на лице шефа появилось удивление, почти мгновенно сменившееся на едва сдерживаемую ярость.

Я мысленно заржал – уел, хоть раз уел этого сукиного сына!

Бар неподалеку от центра Афин был забронирован «голубыми» и имел одно несомненное преимущество перед остальными злачными местами – ни один уважающий себя греческий контрразведчик сюда носа не совал. Кому хочется прослыть перед коллегами геем, ведь не будешь каждому доказывать, что твое посещение бара связано только с защитой родины от посягательства иностранных разведок?

Пока Кончак искал меня взглядом, к нему, по-женски вихляя бедрами, подкатил накрашенный мальчик, весьма смазливый с виду и нахальный, как настоящая проститутка.

По-моему, шеф был близок к обмороку, когда я поднялся из-за стола и решительно оттер цепкого, словно рыба-прилипала, гомика в сторону. Мальчик только сокрушенно развел руками и плотоядно облизнулся – что поделаешь, конкуренция…

– Волкодав… ты!.. – И Кончак задохнулся от гнева.

– Ага, – изобразил я полную покорность. – Признаю. Гад и все такое прочее.

– Твою мать! – отвел душу Кончак трагическим шепотом.

– Здесь можно и громче, – с невинным видом посоветовал я. – Бар интернациональный. За надежность ручаюсь.

– Мы что, будем у всех на виду?.. – спросил, остывая, шеф.

– Закажем выпивку, изобразим душевную привязанность… К тому же музыка клевая…

– Душевную привязанность? Это как же?

– Ну, если вы меня не любите…

– Ты у меня когда-нибудь дошутишься… – прошипел потревоженной змеей Кончак. – Кончай ваньку валять! Говори по существу.

– Есть! – с преувеличенным рвением вытаращил я глаза. – Мы идем в номера. Я уже оплатил.

Испепелив меня взглядом, Кончак снова выматерился, но смирился и пошагал за мной на второй этаж, где находились уютные гнездышки для любовных утех гнилой ветви человечества.

Кое-кто из геев проводил нас завистливым взглядом – вечер только начался, а этот дылда уже нашел себе «подружку».

Знал бы Кончак, кем его здесь посчитали…

Мы молчали до тех пор, пока я тщательно не проверил детектором всю комнату на предмет наличия «клопов» – береженого Бог бережет – и не включил глушилку, миниатюрный ультразвуковой генератор.

– Я говорил, что место со всех точек зрения выше любых похвал, – констатировал я, разливая прихваченное с собой виски по стаканам. – Вы сальца, случаем, не захватили?

– Паразит… – «ласково» откликнулся шеф и выпил стакан одним махом. – Еще плесни…

Минут пять в комнате царила тишина: Кончак о чем-то сосредоточенно размышлял, а я в ожидании разговора невозмутимо глотал виски, закусывая жареным арахисом.

– Доложи обстановку, – наконец соизволил буркнуть он и расположился в кресле поудобней.

Мой доклад много времени не занял. Главным, что я попытался донести до сознания шефа, было то, что операция «Брут» все сильнее и сильнее начала попахивать дерьмом.

– Супругов Нельке мы уже отсекли.

Интересно как? – едва не спросил я, но благоразумно промолчал – чересчур длинный язык в нашей системе могли укоротить вместе с шеей.

– Но Сеитов – это интересно…

– Еще бы, – не сдержался я. – Такое впечатление, что операция превратилась в облаву, а ваш покорный слуга Волкодав выступает в роли не «борзой», а затравленного зайца.

– Что Муха? – не обратил внимания на мой выпад шеф.

– Залег, падла, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Так и должно быть. Тебя сейчас прокачивают по всем нашим каналам. Благодаря операции «Брут» мы наконец вычислили несколько продажных шкур в штабе.

– Интересуются биографией?

– Копают глубже некуда. Но и мы не лыком шиты, деза сработана капитально.

– И когда, по вашему мнению, закончится проверка?

– Очень скоро. Материалы уже ушли в Грецию.

– Проследили – кому?

– Не рискнули. И так понятно. Лишний шелест может насторожить Толоконника.

– А как поживает любезный Борис Львович?

– Намедни схоронили.

– Ну?

– Несчастный случай. Автомобильная катастрофа.

– Бывает…

Интересно, куда теперь подалась прекрасная Лизка-Елизавета-Эльжбет? Не скрою, я бы встретился с нею опять, и с преогромнейшим удовольствием…

– Сеитов, Сеитов… – бубнил себе под нос Кончак. – В свое время я с ним встречался. Звезд с неба не хватал, но был исполнителен и осторожен.

– Крыша у него наша?

– Выясняем. Отдел планирования операций стоит на ушах. Но я знаю, у кого он ходил в любимчиках. Однако к этому человеку на козе теперь не подъедешь. Он с самим президентом ручкается, на всех презентациях рожей светит. Любимый друг десятка банкиров и половины депутатов. Фигура пока теневая, не задействованная в официальных органах, но мощная. И себе на уме.

– А как получилось, что Сеитова привлекли к участию в операции «Брут»?

– Случилась накладка: ты пропал, оторвавшись от группы прикрытия, а Акула, сам знаешь, в наших делах пока телок, несмотря на его надежность и приличный заграничный опыт. Вот он и запсиховал в запарке: ни документов, ни оружия, ни спецсредств, ни крыши в Афинах – после налета на судно коммандос Нельке греческие погранцы и таможенники просеяли всех пассажиров сквозь мелкое сито, потому пришлось оставить необходимое снаряжение и бумаги на корабле. Кроме Сеитова, на подхвате никого здесь не нашлось.

– И кто его рекомендовал?

– Одна из наших шестерок. Но с длинной подачи.

Ясно. Принцип разорванной цепи. Настоящий инициатор спрятан за семью замками на острове Буяне, где его и Иван-царевич не достанет.

– Виктор Егорович, может, я суюсь не в свое дело, но ведь мою шкуру напялят на барабан, если сорвется операция «Брут»… – Я невольно смешался, почувствовав, как напрягся Кончак. – В общем… о какой сумме идет речь?

Своим вопросом я дал понять шефу, что не такой уж Волкодав и придурок, как ему хотелось бы. И что цель его неожиданного и ничем не обоснованного с точки зрения конспирации приезда в Афины видна, как белая заплата на рубище юродивого.

– Около миллиарда долларов… – после некоторого колебания угрюмо выдавил из себя шеф.

Моб твою ять! А я, грешным делом, думал, что речь идет самое большее о десяти – пятнадцати миллионах… Ай да Толоконник!

Теперь все стало на свои места – за такую сумму уроют не то что незадачливого Малыша, а и Волкодава, Акулу, Кончака и еще полсотни путающихся под ногами недоумков. Понятно и поведение Сеитова – будь ты хоть трижды честняга, от нажима заинтересованных лиц не спасет тебя и подземный бункер. Там более, что ему «повезло» угораздить в самый эпицентр событий.

– Значит, прежняя постановка задачи отменяется…

– Да. Нужно выжать из Толоконника номера счетов. Любыми средствами!

– А после спустить в унитаз.

– Естественно. Но не раньше, чем мы убедимся в достоверности его сведений.

– А как же документы?

– На худой конец – хрен с ними.

– Я так понимаю, чтобы оставить ему надежду на шантаж конторы в случае чего…

– Ты такой понятливый, что даже противно!

Еще бы… Я только мысленно восхитился проницательностью Акулы, предлагавшего мне нечто подобное. У парня губа не дура. Но пусть его, у моего сержанта с умом не густо, но чтобы наши прожженные профи, «волчары», опустились до уровня шавки из подворотни… Уму непостижимо! Воистину люди гибнут за металл.

Разыскать Толоконника и выжать… Лихо! Это все равно что поймать разъяренную кобру голыми руками в темной комнате, а затем взять у нее яд. И все это должен сделать Волкодав.

Мамочки…

– Виктор Егорович, за что?! – Я и впрямь готов был заплакать навзрыд.

– За деньги! – отрезал он, глядя на меня зверем. – За большие деньги, сукин сын.

– А точнее нельзя? – смиренно проблеял я – куда денешься?

– Тебе – полмиллиона долларов. Устраивает?

– На похороны с помпой вполне хватит.

– Пойми, я тебе доверяю. Только тебе! У меня просто нет иного выхода. И другого такого исполнителя, как ты. А насчет похорон… смотри, сучий потрох, не завали операцию! Иначе я тебя и с того света достану.

– Боюсь, что мы туда можем попасть одновременно.

– Потому я и приехал сюда, чтобы прикрыть твои – и свои в том числе – тылы.

– Значит, кроме вас, нашего полку прибыло?

– Да.

– А не получится так, что замах пудовый, а результат?..

– Максим, если ты думаешь, что изменение вводных по операции – моя идея, то глубоко заблуждаешься. – Кончак вдруг постарел на глазах. – Сам знаешь, надо мной есть люди покруче и повыше.

– Дать бы им… по башке половником!

– Когда-нибудь дадим… А пока – бег по лезвию бритвы. Если операция сорвется, то и мне не сносить головы. Такие, брат, дела…

Кончак, как и положено по ранжиру, ушел первым. За него я не беспокоился – кроме ребят Акулы, шефа пасли и наши «волкодавы», как оказалось, прибывшие накануне. Да, Афины стали чересчур оживленным городом…

Интересно, как поведут себя «торпеды» Сеитова, столкнувшись с «волкодавами»? Ведь многие из них были из одной псарни и знали друг друга в лицо.

Дефилируя по бару к выходу и замечая взгляды «голубых» сластолюбцев, я мысленно им позавидовал – уж лучше бы меня трахали они, нежели наши штабные крысы. По крайней мере, сифилис излечим, чего нельзя сказать о моей непрошибаемой глупости, подвигнувшей сначала на службу в спецназе, а затем бросившей в железные лапы ГРУ.

Киллер

Вилла стояла на отшибе у самого залива Сароникос. Именно вилла, а не дом, как говорила Анна. Она казалась перламутрово-белой жемчужиной, оброненной впопыхах гигантом из греческих мифов среди живописных скал.

Похоже, денег вилла стоила немалых: двухэтажное здание, отделанное мрамором, небольшой ухоженный парк с экзотическими растениями и деревьями, причудливой формы бассейн, скоростной бесшумный лифт с прозрачными стенками, в котором можно было спуститься на искусственный песчаный пляж у подножия скал и к добротному причалу, где покачивались на мелкой волне два небольших катера с мощными моторами и красавица яхта стоимостью не менее двух миллионов долларов, как просветил меня рыбак, у кого я нанимал моторку, – якобы для рыбной ловли.

Рыбак, кряжистый грек лет шестидесяти, оказался приятелем вездесущего Лазаря, который меня с ним и свел. Рыбак без лишних слов принял задаток, достал удочки и другую необходимую снасть и беседовал со мной только тогда, когда я сам этого желал.

Разговаривали мы на дикой смеси английского, немецкого и греческого, который я начал штудировать от безделья, томясь за рулем «сааба» во время слежки за Анной. Судя по тому, как вел себя Лазарь с греком, я понял, что в прошлом они немало посотрудничали, но вот в какой области, можно было только гадать.

Лазарь к моей внезапно проснувшейся страсти отнесся совершенно индифферентно – каждый сходит с ума по-своему, рыбная ловля не хуже и не лучше других способов убивать время.

Наверное, я все-таки вызывал в нем острое любопытство, но поскольку за квартиру, несмотря на наш спор, я все-таки платил исправно, был ненавязчив, и, когда я появлялся в его жилище только поздним вечером, а иногда и вовсе не приходил ночевать, он делал вид, что так и должно быть.

Судя по всему, жизнь за границей и «бизнес» научили Лазаря не совать нос в чужие дела, если только они не касались его самого.

Как ни странно, а мои рыбацкие упражнения были отнюдь не бесплодными – каждый день я привозил домой килограмма три-четыре рыбы.

Ее Лазарь готовил лично на решетке, а всякую мелочь выбрасывал уличным котам. Как говорится, в любом деле везет дуракам и начинающим. А моему везению удивлялся даже старый рыбак, с некоторых пор зауважавший меня, – он посчитал, что я великий зарубежный профессионал рыбной ловли.

Дело в том, что там, где я забрасывал удочки, рыба отродясь не водилась, по крайней мере, так думали местные рыбаки. К счастью, я поколебал их давно устоявшееся мнение.

Почему к счастью? А потому, что после моих «подвигов» на морской ниве ко мне вскоре присоединились и другие любители рыбной ловли, и теперь я в окружении доброго десятка плавсредств разного калибра и не менее разнообразных конструкций мог практически беспрепятственно наблюдать за виллой господина Софианоса, являющегося приятелем Сеитова.

Я смастерил себе некое подобие палатки (дабы укрыться от любопытных глаз; в версии для прочих – чтобы ловить рыбу в любую погоду) и, вооружившись телескопической подзорной трубой, мог рассмотреть даже пуговицу на форменном пиджаке водителя хозяина виллы.

Однако не только я имел склонность к наблюдениям: не раз и не два я замечал, как меня достаточно пристально разглядывают с небольшой башенки у ворот виллы, похожей на маяк, – там всю ночь горел красный сигнальный фонарь, уж не знаю для каких целей.

Конечно, едва отплыв от причала, я тут же менял облик, превращаясь в горбатого старика с неухоженной бороденкой и морщинистыми руками, подслеповатого и в очках – чего-чего, а грима и прочей актерской атрибутики в специальных магазинах хватало.

А очки я присобачил не только для изменения внешности, но и на предмет маскировки подзорной трубы – чтобы неизвестным наблюдателям на вилле был объясним неизбежный блеск линз.

Когда нашего рыбацкого полку прибыло, мне стало гораздо легче – за всеми не уследишь, тем более что в лодках сидели настоящие греки; в случае проверки охрана виллы забодается искать иголку в стогу сена.

И теперь я уже выступал в своем обычном обличье, хотя и старался особо не показываться на глаза ни рыбакам, ни наблюдателям. Впрочем, кроме греков на рыбалку выходили и туристы, любители экзотики; так что мое занятие рыбной ловлей вовсе не выглядело чем-то из ряда вон выходящим.

До этого я пытался проследить за виллой с суши. И потерпел фиаско – она была отгорожена от остального мира трехметровым забором, и ее денно и нощно охраняли крепкие парни и специально натасканные псы-убийцы.

Наверное, кроме всего прочего, периметр владений господина Софианоса был напичкан и электроникой. Короче – крепость, да и только.

Но вот с моря вилла просматривалась как спичечный коробок на ладони. Тут уж таинственный господин Софианос ничего не мог поделать – не закрываться же высоким забором или рекламными щитами от ласкового солнца, соленого морского ветра и великолепного вида, открывающегося перед его гостями со скал?

Пока я не решался обследовать скалы, на которых была построена вилла. То, что я на них поднимусь в любое время дня и ночи, у меня сомнений не было. Но вот нет ли там ловушек – это был вопрос. Хотя я сильно надеялся, что господин Софианос верит в неприступность высоченных обрывов.

Действительно, покорить их нормальный человек мог только имея специальное альпинистское снаряжение, не предполагавшее бесшумность восхождения. А наверху охрана и псы.

В конце концов, вилла господина Софианоса – не военный арсенал. Лишь бы Сеитов появился…

А его все не было.

Я не сомневался, что Анна не сказала ему о встрече со мной, – после той памятной ночи она, как мне казалось, души во мне не чаяла.

Чего, если честно, нельзя сказать про меня – когда мы были вместе, я любил ее безумно, но едва между нами пролегали километры, как что-то внутри начинало неприятно ворочаться, сверлить душу.

Я ничего не мог понять.

Городские квартиры Сеитова тоже пустовали. Не отвечал и мобильный телефон. Мало того, когда я следил – правда, совсем непродолжительное время – за его жилищем в центре Афин, то заметил, что не только я интересуюсь таинственным боссом компании «Интеравтоэкспорт».

Конечно, я не стал уточнять, кто они и сколько их было. Но и того, что я увидел, хватило, чтобы понять – его обложили по всем правилам наружного наблюдения, и притом – профессионалы высокого класса с соответствующим оснащением.

Что бы это могло значить? Если честно, я встревожился – мне было наплевать, кому Сеитов перебежал дорогу и что с ним хотят сделать, но я боялся опоздать переговорить с ним первым.

«Интеравтоэкспорт» тоже был под наблюдением. Но самое скверное заключалось в том, что следили и за квартирой Анны. Я опасался, что и у них могут возникнуть мысли сродни моим: кто может знать, где скрывается босс, как не его секретарь-референт?

Я не стал говорить ей о наружке, чтобы не травмировать лишний раз. Я лишь осторожно попросил на время прекратить походы по магазинам в одиночку и по возможности возвращаться домой пораньше и в компании охранников «Интеравтоэкспорта».

Все-таки Анна была и впрямь умная женщина. Она сразу поняла намеки и начала придерживаться моих инструкций неукоснительно.

Что она при этом думала, я не знаю, но внешне Анна казалась спокойной и жизнерадостной. А когда в ее квартире появлялся я, она прямо-таки лучилась от счастья. Если бы кто знал, как мне было хорошо в эти мгновения идиллии-иллюзии…

День начинался, как всегда, с хорошего клева. Мне уже осточертело таскать всех этих рыбин, но вокруг находились рыбаки, и я поневоле следил еще и за поплавками, будь они неладны, а иначе соседи сразу же подняли бы хай, предупреждая о моей очередной рыбацкой «удаче».

И все же день был необычен. Я сразу это почувствовал, едва приладился к своей подзорной трубе, – на вилле, с ее до этого размеренной, вяло текущей жизнью, царила оживленность.

Нет, там никто не бегал, не кричал, не размахивал руками, но охраны стало вдвое больше, а на лицах крепких парней явно проступила жесткая настороженность хорошо вышколенных охранников, готовых к любому повороту событий.

Все случилось около десяти утра. Тяжелые металлические ворота распахнулись, и в моем поле зрения появились две автомашины с затемненными стеклами. Из первой выбрались наружу двое – оба невысокого роста, славянской наружности; тот, что постарше, явно был уголовник: его руки сплошь покрывали наколки.

Во второй машине находилась охрана.

Едва прибывшие охранники покинули салон автомобиля, как я почувствовал где-то под сердцем неприятный холодок – от них исходила какая-то грозная, беспощадная сила, нечто совершенно мистическое.

Они были бесстрастны, холодны и молчаливы. Я хорошо различал их глаза – пугающе невыразительные, неподвижные и плоские, будто вставленные в глазницы оловянные монеты. Это были глаза профессиональных убийц.

Тем временем двое из первой машины подошли к ступеням, ведущим в застекленный холл. Внутри холла мелькнули какие-то тени, затем дверь распахнулась, и к ним вышел… Сеитов!

От волнения я едва не уронил трубу в море. Наконец-то! Ах, как я ждал этого момента! Сеитов, я тебя нашел!

Нашел – я узнал его сразу. Он был точно таким, каким я его представлял по описанию Анны: среднего роста, широкоплеч, с густыми черными волосами, татарским разрезом глаз и тяжелым квадратным подбородком.

Обменявшись приветствиями, все трое скрылись внутри виллы. Снаружи остался лишь хозяин, вышедший вслед за Сеитовым, крепко сбитый грек пятидесяти лет с резко очерченным властным лицом.

Он отдал несколько распоряжений своей охране и последовал за приглашенными. Прибывшие охранники тут же рассосались по всей территории виллы, совершенно игнорируя коллег из охраны хозяина.

Я видел, как они тщательно осматривали каждый кустик, каждое строение на территории виллы – там находился домик садовника, оранжерея и еще какие-то павильончики – и даже гребень обрыва.

Да, это были настоящие профи…

Я «рыбачил» до темноты, боясь упустить Сеитова. Но на вилле царило спокойствие, и даже охранников стало меньше – наверное, отправились отдохнуть перед ночной сменой.

Машины с подъездной аллеи убрали в гараж, из чего я заключил, что по крайней мере до завтрака особых изменений в раскладе не предвидится.

Еще я размышлял о том, когда лучше всего предпринять попытку проникновения на виллу. То, что мне нужно подниматься по скалам обрыва, я уже решил – только в этом месте я имел неплохой шанс до поры до времени остаться незамеченным.

А мне крайне нужно было побеседовать с Сеитовым в спокойной обстановке. Но что касается часа «икс», то здесь мне пришлось поднапрячь мозги. И в конце концов я выбрал вторую половину ночи, когда в свои права собирается вступать ранний рассвет.

Во-первых, легче подниматься – уже достаточно хорошо видно и если все-таки на обрыве установлены ловушки, то и миновать их будет гораздо проще, а во-вторых, пятый час как раз самый неприятный в ночных дежурствах, когда сон властно заявляет свои права, притупляя бдительность стражи и делая самых исполнительных и выносливых лентяями.

Я позвонил Анне около полуночи. Какое-то нехорошее чувство грызло меня весь вечер, и я разрывался между необходимостью сидеть в своей морской засаде и острым желанием развеять неожиданно нахлынувшие страхи и сомнения.

Едва поставив лодку на прикол, я бросился к ближайшему телефону-автомату и торопливо набрал ее номер.

Никто мне не ответил. Я терзал автомат минут десять и, только когда наконец сообразил, что я не в своих родных местах, где упорно отмалчивающиеся телефоны – событие совершенно ординарное, в отличие от заграницы, бросил трубку, вскочил в машину и дал полный газ, выжимая из старичка «сааба» все, на что он был способен.

Консьерж спал. Что за черт! Мы уже были с ним накоротке, и я хорошо знал, что эмигрант-югослав, которого прозвали Пеликан (никто из жильцов не помнил его настоящего имени) – довольно крепкий и поюношески живой мужчина, разменявший шестой десяток, – к работе относился с удивительным прилежанием.

Что и немудрено – на иностранцев в Греции косились, а в особенности на «братушек» из бывшего социалистического лагеря: после его развала они рванули кто куда, и найти им работу было нелегко.

И тем не менее Пеликан дрых как сурок, уронив голову на стол. Он даже похрапывал. Весь во власти пока еще неясных подозрений, я вошел в застекленную кабину и потормошил его.

Никакой реакции. Лишь храп усилился. Тогда я схватил консьержа за плечи и прислонил к спинке стула.

И выругался, как пьяный сапожник – мать твою через два копыта! Трижды осел – не понял, что сон Пеликана вызван совершенно иными причинами, нежели убаюкивающие нашептывания Морфея.

Я быстро поискал и нашел – на сгибе левой руки консьержа виднелся свежий след от укола. Кто это сделал и какой препарат был введен в вену, определить, понятное дело, я не мог, а вот зачем – сомнений у меня почти не оставалось.

Оставив бедного Пеликана на произвол судьбы (хотя за его жизнь, по здравом размышлении, я не опасался – скорее всего, югославу впрыснули сильное снотворное, чтобы он не путался под ногами), я бросился вверх по лестнице.

Дверь была заперта. Я не стал стучать, а лишь коротко и резко ударил кулаком в нужное место. К счастью, дверь держала только защелка, а будь на ее месте засов, от дверного полотна полетели бы одни щепки; я ворвался в квартиру как смерч.

Их было трое. Очень знакомые по крепко сбитым фигурам парни, похожие на псов Сеитова; похожие – но другие.

При моем появлении их хватил временный столбняк. Я бросил быстрый взгляд на Анну и немного успокоился – она была жива-здорова, сидела на диване и даже улыбалась.

Однако ее гости шутить со мной явно не собирались. Едва пролетели первые секунды полушокового состояния, как тут же они приступили к действиям: безмолвно, четко и слаженно. Первый выхватил пистолет, второй перекрыл выход, а третий, благо все происходило в ограниченном пространстве, нанес молниеносный удар ногой.

Их учили хорошо. Но они были еще очень молоды и пока не знали, что одно дело работать с неодушевленными манекенами, отрабатывая варианты защиты и нападения, а другое – вступить в контакт с живым противником, применяющим нестандартные приемы и имеющим за плечами самую нелегкую, хотя и самую полезную в мире ношу под названием «опыт».

Я не стал их ни калечить, ни убивать. Зачем?

Анна на первый взгляд даже не испугана, парни вполне симпатичны и к тому же, скорее всего, соотечественники…

Я их просто обездвижил. Правда, только двоих: тот, который хотел продемонстрировать свои познания в боевых искусствах, сам налетел на достаточно жесткий блок и рухнул на пол, обеспамятев на добрых полчаса – сигнал о моих миролюбивых намерениях еще не успел дойти до подкорки головного мозга, как сработали безусловные рефлексы защиты, вошедшие, благодаря Юнь Чуню, в кровь и плоть.

– Анна, как ты себя чувствуешь? – спросил я, опускаясь рядом с диваном на корточки.

– Хор… – Она отчаянно боролась с чем-то внутри себя. – Хор… Хорошо… – И вдруг истерически засмеялась.

Анна хохотала минут пять. Хохотала до слез, до икотки, не сводя с меня глаз, будто я был известным клоуном, игравшим свою лучшую репризу.

И лишь когда я набрал ковшик холодной воды и вылил ей на голову, она зажала рот руками и заплакала, поскуливая, как потерявшийся щенок.

– Они… они мне что-то укололи… – Анну трясло, и я укутал ее пледом. – Я болтала, словно попугай…

– О чем они спрашивали?

– Где Сеитов.

– Что ты ответила?

– То же, что и тебе.

– И про виллу Софианоса рассказала?

– Алеша, я не могла остановиться… – Она по-детски размазала слезы по щеке кулачком. – Я им выложила все, что знала и что не знала. Какой-то внезапный приступ болтливости, когда тебя несет по скользкому льду, с захватывающей дух скоростью к глубокой полынье, а ты и боишься до умопомрачения, и в то же время страстно желаешь мчаться еще быстрее.

– »Сыворотка правды».

– Что?

– Есть такое дьявольское зелье. Где-то когда-то я о нем слышал.

– Это… не опасно? – Анна побледнела.

– Раз ты в полном порядке, значит, нет. И я не думаю, что этим ребятам нужна твоя жизнь. Просто тебе не надо было изображать из себя героиню, а рассказать все сразу.

– А я и рассказала… правда, не сразу. Но мне не поверили.

– Как они сюда попали? Ты на засов дверь не закрыла?

– Мне позвонил консьерж и сказал, что идет плановая проверка электропроводки.

– Значит, ты сама впустила этих «электриков»?

– Да. – Собирайся…

Я прикидывал в уме, что дальше делать с обездвиженными парнями – пусть гуляют на все четыре стороны после нашего ухода или нужно связать их, чтобы не рыпались.

– Мы должны немедленно исчезнуть отсюда, – сказал я решительно.

– Зачем? Нужно вызвать полицию и…

– И влипнуть в историю, которая может стоить тебе не только вида на жительство в Греции, а и жизни. – Я прервал ее речь резче, чем следовало бы.

– Хорошо, хорошо, я уже… – Она вскочила с дивана и несколько суматошно начала переодеваться.

– Возьми наличные, кредитные карточки, ценности, документы. И немного одежды. И успокойся, все образуется.

Она посмотрела на меня и вымученно улыбнулась. В этот миг я почувствовал себя последней сволочью – зачем я вторгся в ее размеренную, безмятежную жизнь?! Зачем…

– Алеша, они куда-то звонили…

Слова Анны ужалили меня в самое сердце.

– Ты слышала, о чем шла речь?

– Как сквозь вату. Всего несколько слов. Они докладывали о том, что узнали от меня.

– В том числе и про виллу?

– И про нее тоже.

Скверно. Ужасно. Хуже не придумаешь. Они поступили так, как и положено профессионалам. Я мог бы догадаться об этом и без подсказки.

Выходит, тем, кто кроме меня идет по следу Сеитова, уже известна его «нора». А это значит, что я просто могу не успеть.

Нет! Мне нужно поговорить с Сеитовым раньше. Быстрее, быстрее… Быстрее! Уходим. К черту шмотки!

Парней я «пеленать» не стал – недосуг. Да и что они могут доложить начальству о моей персоне?

Я им был неинтересен, они жаждали достать Сеитова. Возможно, меня и свяжут каким-либо образом с личностью директора «Интеравтоэкспорта» – посчитают, например, его телохранителем, – но мне плевать.

Главное другое – в квартиру Анны парни пришли не по мою душу. Все остальное, в том числе и вопрос, кому и зачем так срочно понадобился Сеитов, меня не волновало…

Лазарь уже давно перестал удивляться моему несколько странному, чтобы не сказать больше, образу жизни в Афинах. Но когда я заявился среди ночи с Анной и ее чемоданами, его едва не хватил кондрашка.

Однако Лазарь мужественно справился со своими эмоциями и, вспомнив, что здесь хозяин все-таки он, помчался на кухню приготовить для нее легкий ужин; я от еды отказался, мне нужно было поторапливаться.

Собрав все необходимое в удобную сумку с многочисленными отделениями и на длинном ремне, я, не прощаясь, покинул квартиру Лазаря и вскоре ехал в «саабе» ночными улицами греческой столицы по направлению к Пирею.

Я ехал, и мне казалось, что время остановилось. Это было отрадно.

Но я должен был его не только остановить, но и вернуть вспять, к своим истокам, пусть и в вымышленном, иллюзорном мире, наполненном незнакомыми и в то же время узнаваемыми призраками без лиц и имен, которые приговорили меня неизвестно за что к высшей мере и теперь преследовали с настойчивостью инквизиторов, идущих по следу еретика, чтобы привести приговор в исполнение.

Я обязан вспомнить все! Это желание превратилось в манию, и я чувствовал – если ко мне не вернется память, я просто сойду с ума.

Волкодав

Машина вынырнула из темного переулка и резко затормозила, преграждая путь. По мою душу, понял я сразу, но едва вознамерился дать деру – а что прикажете делать безоружному человеку в такой ситуации, пусть он хоть трижды профессионал? – как меня окликнули:

– Здорово, Гренадер!

Мать твою – Муха! Явление нечистого в Страстную пятницу…

– Ну? – отозвался я, держа ушки на макушке – хрен его знает, что у этого мудозвона на уме.

– Не узнал?

– Забыл, – отрезал я с деланной обидой.

– Ты чего шлепы набухал?[58] Я ведь сказал – жди. Садись в машину.

– Зачем?

– Поедем в отдел кадров. Будешь на работу устраиваться. – И Муха заржал, как жеребец при виде молодой кобылы.

Я не стал больше базлать и нырнул в открытую дверку. В машине сидели трое: водитель, амбал с невыразительным плоским лицом и сам пахан в кожаном прикиде.

– Привет, братан! – Муха с воодушевлением потряс мою руку.

– Никак соскучился? – съязвил я, продолжая играть роль обиженного.

– Да ладно тебе, не возникай. Поехали! – приказал он водителю. – Рюмашку ради встречи хряпнешь? – Он открыл мини-бар.

– Давай, – согласился я и с удовольствием проглотил стаканчик виски – неожиданная встреча с Мухой подействовала на мои натянутые нервы.

Мы ехали по ночным Афинам, как я определил, в сторону аэропорта. Неужто я сегодня наконец встречу Толоконника?

– Почему не позвонил? – спросил я разомлевшего от спиртного пахана.

– Сюрприз, – захихикал он, довольно потирая руки. – Ты любишь приятные сюрпризы?

– Скажи спасибо, что у меня не было пушки. В противном случае от такого «сюрприза» вы бы уже кровью харкали.

– И до чего я тебя люблю, Гренадер! – с воодушевлением воскликнул Муха. – Слышь, Заруба, вот у кого тебе поучиться нужно, – толкнул он в плечо сидевшего впереди амбала. – Видал бы ты Гренадера в деле. Есть на что посмотреть.

– Мы тоже не жертвы аборта, – угрюмо буркнул тот.

– И то… – миролюбиво согласился пахан. – Возьми. – Он всучил мне кусок материи.

– Зачем?

– Завяжи себе гляделки.

– С какой стати?! – возмутился я.

– Извини, братан, так положено. Мне тоже завязывали. Давай поторопись.

– Мать вашу!.. – выругался я, но сопротивляться не стал, даже в глубине души обрадовался – это был «почерк» Толоконника с его маниакальной подозрительностью и вызывающей зависть даже у профессионалов предусмотрительностью.

– Скажи спасибо, что тебя не попросили проехаться в багажнике. Учти, это я слово замолвил.

– Учту… – пробубнил я, стараясь запоминать повороты и прикидывая, с какой скоростью шла машина.

Ехали мы долго, не менее часа. Про себя я улыбался – на хитрую задницу есть хрен с винтом: я уже знал, что мы поменяли направление на противоположное и чешем практически в обратную сторону.

Нет, не зря я почти неделю от нечего делать изучал карту Афин, а затем подолгу колесил на такси по греческой столице, лично осматривая самые интересные, с точки зрения нелегала, места.

Теперь перед моими глазами, как на экране монитора, высвечивались те улицы, по которым мы ехали. Работая с картой, я измерил основные транспортные магистрали Афин с точностью до десятка метров, составив в голове своеобразную таблицу расстояний, после, во время поездок, уточненную в натуре.

И сейчас я мог ошибиться совсем немного…

Мы, похоже, въехали в ворота – судя по скрипу створок. Машина остановилась почти сразу, прокатившись не более двадцати метров. Значит, особняк…

– Выходи, Гренадер, – слегка подтолкнул меня Муха.

– Повязку можно снять?

– Погодь, успеется…

Я ступил на подъездную аллею и потянулся, разминаясь.

– Шагай. – Муха взял меня под руку. – Помедленней, сейчас будут ступеньки. Осторожней, черт возьми!

Я все-таки споткнулся и едва не грохнулся на землю, но пахан вовремя подстраховал, сцапав меня за воротник куртки.

– Премного благодарен, – с иронией сказал я и начал считать ступени; их оказалось целых тринадцать.

Интересно, с чего это греки так любят чертову дюжину?

Мне вспомнились мои странствия по юго-востоку Украины, где были греческие поселения. Еще тогда я обратил внимание, что во всех домах старой постройки количество окон составляет именно эту, с точки зрения человека другой национальности, зловещую цифру.

Повязку с моих глаз сняли уже внутри особняка. Мы стояли в квадратном холле с несколько мрачноватой отделкой стен, обитых дубовыми панелями.

– А теперь вверх по лестнице и направо, – указал Муха.

Наверху нас поджидала охрана, два мрачных типа неизвестно каких кровей; но точно не русских. Нас провели по короткому коридору и, открыв внушительных размеров дверь из мореного дуба, слегка подтолкнули внутрь обширного кабинета, освещенного антикварной люстрой из позолоченной бронзы.

– Клиент доставлен, Сашок, – бодро отрапортовал Муха человеку, сидящему за письменным столом времен Наполеона Бонапарта.

– Спасибо, дорогой. Присаживайся…

Наконец! Я смотрел на Толоконника – и глазам своим не верил: неужто дождался?! Из-за этого сморчка мне пришлось столько вынести, что я был готов, не медля ни секунды, броситься на него и оторвать ему башку.

Однако мой первый порыв угас еще до того, как родился, – я стоял едва не навытяжку, изображая недалекого служаку с ефрейторским складом ума, попавшего нечаянно на генеральский прием.

К тому же, как я успел заметить, верхний ящик стола был приоткрыт, и я совершенно не сомневался, что там лежит какая-нибудь «дура» слоновьего калибра. А уж с оружием Малыш обращаться умел.

Но про пистолет ладно, тут как получится – фифти-фифти, шансы почти поровну с моей специфической подготовкой к экстремальным ситуациям, – а вот два пса возле стола мне вовсе не понравились.

Обычно говорят, что четвероногие друзья похожи на своих хозяев, но я почемуто этой схожести не заметил – не отличающегося физическими кондициями Толоконника охраняли огромные мастифы.

Наверное, моя персона им тоже не пришлась по нутру – псы смотрели в мою сторону с нескрываемой злобой и тихо урчали, показывая такие клыки, что человек со слабой нервной системой уже упал бы в обморок.

– Тэ-экс… – протянул Толоконник, осматривая меня, словно цыган кобылу на ярмарке; может, ему еще и зубы показать?

– Здравствуйте, – несколько запоздало, но все же вежливо поприветствовал я киллера в отставке.

– Хорош… – тем временем продолжал Малыш, не ответив на мое приветствие. – Значит, это ты помог Мухе бежать?

– Так точно, – ответил я, хотя едва не послал его на хрен – Толоконник явно корчил из себя важную шишку.

– Бывший спецназовец, герой Афгана… – В его голосе послышалась ирония. – Что же это вы тогда драпанули оттуда, как нашкодившие коты? Такие орлы…

Ах ты, «мокрая» сука! Грязь подножная, выблядок проститутки! Ты смеешь, мусор недоученный, отпускать плоские шуточки в адрес ребят, которые честно, как и подобает настоящим солдатам, тянули свою кровавую лямку?!

Нет, теперь я точно тебя убью, Толоконник. И слова твои поганые еще припомню… – Нам приказали…

Я холодно посмотрел ему в глаза, сжав пружину воли до отказа – чтобы не выдать свое истинное состояние.

– Значит, ты человек исполнительный. Похвально. Хочешь работать на меня?

– Я хочу зарабатывать деньги. Хорошие деньги. Чтобы здесь не подохнуть с голоду. Мне один хрен на кого работать, – показал и я свои зубки – пусть не считает, гад, что офицерик и вовсе уши опустил.

– Какого черта, Гренадер?! – вызверился Муха. – Забыл, зачем ты здесь?

– Ты позвал – я пришел. И ничего я не забыл. А вот ты, похоже, и впрямь ничего не помнишь.

– О чем ты?

– Все о том же. Сам знаешь, что шестерить я не умею и не буду.

– Оставь его в покое, Муха. – Толоконник смотрел не мигая, как притаившаяся под колодой змея. – Он прав. Грех таких подготовленных ребят использовать как тягловых лошадок…

Мне очень не понравилось, с какой интонацией он произнес последнюю фразу. В ней был явный подтекст, не суливший мне ничего хорошего.

И в это время за моей спиной послышалось какое-то шевеление.

Я не успел ни повернуться, ни отпрыгнуть в сторону: под левой лопаткой вдруг угнездилась колющая боль, и я почувствовал, как теряю сознание.

Последнее, что я увидел перед тем, как провалиться в сладкий, будто патока, туман, была хищная ухмылка Толоконника, растянувшая в две бледные полоски его и так тонкие губы…

Очнулся я привязанным к массивному креслу. Тот же кабинет, те же действующие лица, вот только исполнителей прибавилось – неподалеку от меня, возле столика на колесах, где лежали медицинские инструменты и какие-то лекарства в упаковках, стоял худой, словно глист в обмороке, человек в белом халате.

Он сосредоточенно тянул поршенек шприца, высасывая из довольно вместительной ампулы бесцветную жидкость.

– Вот наш герой и проснулся. – Перед моими глазами появилось лицо Толоконника.

– Как спалось, Гренадер? – хихикнул Муха.

– Вы что, совсем в этой Греции офигели? – Я говорил пока еще с трудом, будто и впрямь полусонный. – Зачем привязали?

– Все из-за твоих возможностей, пехота, – ответил мне Муха.

– Я тебе уже, помнится, базлал, что не пехота, а десант, – огрызнулся я, незаметно пробуя крепость узлов.

Но те, кто меня вязал, похоже, дело знали туго – я был распят, будто для колесования на лобном месте.

– Зачем?.. – опять спросил я Муху.

– Есть подозрение, что ты не тот, за кого себя выдаешь, – вместо Мухи ответил Толоконник.

– Ага, в самую точку. Я незаконнорожденный сын Клинтона.

– Шутишь, сучок… – злобно ощерился Муха. – Если выяснится, что ты стукач, – я тебя угрохаю самолично.

– Спасибо, Муха, за честь, – кротко сказал я, покоряясь – по крайней мере, с виду – неизбежному. – Пытать будете или как?

– Или как. – Толоконник указал на глиста в медицинском прикиде. – Пытать ни к чему, пока есть сомнения. А вот поспрашивать по науке – это в самый раз. Уж не обессудь. Давай, ты, хирург хренов! – резко приказал он докторишке.

Мне опять сделали укол. Не много ли за один вечер медицинских экспериментов? Первый раз усыпили, выстрелив в спину из спецпистолета ампулой (боятся, суки, схлестнуться лицом к лицу!), а второй – чтобы выжать, словно лимон.

Все, началось…

Сначала по жилам пробежал жар, а затем необычная легкость и раскованность взбурлили кровь, вызывая непреодолимое желание поделиться с кем-нибудь своими самыми сокровенными тайнами.

– Фамилия? – спрашивал сам Толоконник; все-таки его кое-чему научили в Высшей школе милиции.

– Левада, зовут Максимом, родился на Украине, село…

– Стоп, стоп! – остановил меня Малыш. – Отвечай только на поставленные вопросы. Звание? Где служил? За что посадили? Кто ты на самом деле? На кого работаешь? Кто ты?! На кого работаешь?! Кто?.. На кого?..

Я болтал, словно депутат на трибуне – без удержу и наплевав на регламент. Чего я только им не наплел! Даже о своих любовных похождениях, притом в деталях.

Знал бы Толоконник, чему нас, в отличие от таких гавриков, как он, обученных по укороченной программе, натаскивали в спецучебке! И какие дозы «сыворотки правды» – притом самых разных модификаций – нам вкатывали для так называемого «привыкания», используя электрошок, когда мы поневоле выбалтывали вводные учебного задания.

Поэтому, едва непослушный язык пытался посвоевольничать, как в мозгах немедленно взрывался электрический разряд, «закупоривая» тайную информацию болевой заглушкой. Медицинский кабинет, где нас практически пытали невозмутимые эскулапы, курсанты называли «клеткой Павлова» по имени знаменитого физиолога-экспериментатора, замучившего не одну сотню несчастных собак для изучения условных рефлексов…

На какое-то время я «поплыл». Так бывает всегда при подобных допросах, но только у людей, которые прошли «клетку Павлова». Остальные подопытные кролики продолжают трепаться до изнеможения в ясном уме, но при отключенном рассудке.

Конечно, если им не воткнут тройную дозу…

– Достаточно. – Толоконник выпил бокал сухого вина. – Пока достаточно.

– Он что, потерял сознание? – спросил Муха.

– Похоже. И это очень странно.

– Почему?

– Так не бывает от одного укола.

– Ты забыл, что ему всадили в спину?

– Возможно, возможно… – пробормотал Толоконник. – Эй, лепила![59] – позвал он «глиста». – Осмотри его. И не дай Бог ему откинуть копыта! Я тогда оторву последнюю твою радость в этой жизни и заставлю ее проглотить.

Я слышал их и даже видел через неплотно сомкнутые веки, но мое тело стало непослушным и вялым, а язык так и норовил вывалиться наружу – уставшие мышцы не держали нижнюю челюсть. «Глист» щупал пульс, давал мне нюхать нашатырь, похлопывал по щекам… Но все его усилия пропадали втуне.

– Ну как? – спросил Толоконник.

– Продолжать допрос нельзя, – робко прошелестел «глист». – Какая-то странная заторможенность… Так бывает, когда человек употребляет наркотики-галлюциногены.

– Он наркоман? – спросил Толоконник у пахана.

– В зоне не баловался, – растерянно ответил тот.

– Хорош гусь… – Толоконник впервые за время допроса выматерился. – В охране нам не хватает лишь сидящих на игле.

– Ты думаешь… он не подсадная утка? – с надеждой спросил Муха.

– Пока до конца не уверен. Ты сам слышал, что он тут нес.

В это время в кабинет вошел один из охранников. Склонившись к уху Толоконника, он что-то прошептал.

– Нет, – ответил тот. – Пусть идет сюда.

Охранник исчез за дверью. С того места, где я сидел, она не просматривалась, я лишь слышал легкий скрип навесных петель. А потому человек, вскоре переступивший порог кабинета, мне не был виден.

– Как он? – спросил вошедший, наверное подразумевая меня.

– Ничего. По-моему, дохлый номер, – ответил Толоконник.

– У меня информация почти стопроцентной надежности.

– Вот именно – почти, – недовольно буркнул Муха. – Загоним Гренадера в гроб по милости каких-то идиотов…

– Я повторяю – тем людям я верю, как себе.

– Ладно, Амирхан Заретдинович, оставим его. Время терпит. – Толоконник тоже исчез из моего поля зрения. – У нас есть проблемы поважней. Вы мои условия передали?

– Да. Еще позавчера.

– Ну и как?

– Приняты по всем пунктам.

– Значит, завтра…

– Уже сегодня, Александр. Встреча назначена на восемь утра. А сейчас около часу ночи.

– Все, спать. Вы остаетесь?

– Нет. Мне нужно возвратиться по темноте. Так сказать, во избежание…

– Логично. До свидания, Амирхан Заретдинович… Заруба! Развяжи Гренадера и надень на него наручники. Отведи в наш «карцер», пусть покемарит… Потом я снова им займусь.

– А если он жрать попросит?

– Накормишь. И будь с ним повежливей – возможно, он будет одним из нас…

Амирхан Заретдинович! Сеитов! Моб твою ять! Нас обошли на самом финише!

Все, накрылись мои премиальные… Я, конечно, Толоконника грохну, даже если его теперь будут защищать все наши силовые структуры вместе с ЦРУ, – я никогда не прощал тех, кто пытался прищемить мне хвост.

Но что касается операции «Брут», то она рискует стать располовиненным уродом, так как узнать номера тайных счетов у Толоконника теперь, похоже, может лишь Господь Бог, и то если он еще не опоздал.

Да они уже, наверное, и не нужны – скорее всего, денежки караванами перелетных птиц упорхнули в другие банки.

Эх, вырваться бы сейчас отсюда! А затем поговорить по душам с Малышом, пока он в спаленке. Мечты…

Меня заперли в комнате с зарешеченным окном. Правда, вместо нар здесь была довольно мягкая кровать, но со скованными руками и сон соответствующий.

Акула… Где он? Вечером мы должны были встретиться, но меня ловко изъяли из обращения. Догадается ли Акула задействовать систему «Поиск»?

Споткнувшись на ступеньках особняка, я незаметно оторвал пуговицу заднего кармана брюк, на самом деле являвшуюся радиомаяком, и отшвырнул ее в сторону. И теперь стоит включить специальное сканирующее устройство, как на экране мини-монитора появится пульсирующая красная точка – знак того, что я в опасности (если пуговица на месте, цвет точки голубой).

А найти радиомаяк – это уже дело времени. У системы «Поиск» было лишь одно слабое место – ограниченная дальность.

И меня это обстоятельство очень волновало – по моим расчетам, особняк находился на приличном расстоянии от штаб-квартиры спецгруппы Акулы и был вне зоны «радиовидимости» системы.

Поесть мне все-таки принесли – Заруба здраво рассудил, что лучше с будущим коллегой отношений не портить. Но я больше налегал на сухое вино, чтобы побыстрее вывести из организма молекулы той дряни, которой меня напичкали.

Я хлебал винишко и размышлял. И теперь уже не об операции «Брут» – сколько их было и сколько еще будет (если, конечно, не сыграю в ящик).

А если и нет, если нас с Кончаком попрут из ГРУ, то не велика беда – спецы нашего профиля всегда и везде в цене, детишкам на молочишко как-нибудь заработаем.

Я думал о себе. Естественно, применительно к сложившейся ситуации. Думал и с невольным облегчением констатировал, что шанс остаться в живых у меня весьма приличный.

Судя по разговору Сеитова с Толоконником, информация о подсадке пришла не с самых верхов, а значит, точно установить, кто есть кто, им слабо. Конечно, до поры до времени. Но ведь и я не буду до бесконечности долго изображать снулую рыбину.

Киллер

Подъем на обрыв оказался несколько труднее, нежели я думал. Выветрившийся и изъеденный соленым морским воздухом камень крошился под руками, а местами и вовсе откалывался, и я, прежде чем вскарабкаться на следующий уступ, долго пробовал на ощупь подозрительные места.

Но хуже всего пришлось на самом верху, у кромки обрыва, где рос мелкий кустарник и жесткая трава: как я и предполагал, там были установлены достаточно примитивные, однако весьма эффективные на таком сложном даже для опытного альпиниста маршруте «растяжки».

Конечно, прочная леска не была присоединена к поражающим взрывным устройствам армейского типа или к чеке гранаты, но и обычный пиропатрон мог наделать на такой высоте много бед, а еще больше – шума.

И когда я наконец очутился на ровной площадке, то едва не застонал от резкой боли в мышцах, выдержавших поистине титаническую нагрузку.

Я лежал минут пять, приходя в себя, – расслаблялся по системе Великого Дао. Вокруг стояла тишина, лишь внизу, под скалами, мерно плескалась волна.

На вилле не светилось ни одно окно, только горел, как всегда, красный фонарь на башенке. Но я чувствовал, что эта тишина обманчива и готова в любой миг разразиться грохотом выстрелов или тихим рыком псов-убийц, которые вначале перегрызали горло своей жертве, а затем подавали голос.

Я слушал. И смотрел – наступил ранний рассвет, и теней было пока больше, чем светлых мест. Распластанный среди камней, я в своем черном костюме тоже казался бесформенным пятном, но несколько темнее остальных.

Костюм был обработан специальным средством против собак, и я не боялся, что они меня учуют. Но я знал и то, что псы разгуливали, где им заблагорассудится, а потому совершенно не был застрахован от случайной встречи с этими кровожадными монстрами.

Из оружия я имел при себе лишь джентльменский набор японских «ночных оборотней» – ниндзя. Мне не пришлось тратить время и силы на изготовление этих весьма специфических штуковин – мода на боевые искусства Востока, неустанно подогреваемая многочисленными фильмами, большей частью дешевыми поделками, возродила к жизни целую индустрию по производству экзотических орудий для рукопашного боя.

Я просто пошел в специализированный магазин и выбрал там все, что мне было нужно. И теперь я напоминал мини-склад металлолома, так много было порастыкано по многочисленным карманам костюма всяких стальных вещиц весьма устрашающего вида. Я купил кусаригаму[60], сюрикэны[61], кекецу-сегэ[62] и духовую трубку для метания отравленных игл, похожую на индонезийский сумпитан.

Конечно, яды к комплекту не прилагались, но под руководством Юнь Чуня я научился составлять их из любых подручных средств.

Кто может, например, подумать на безобидный спорыш, что эта красивая трава в сочетании с другими растениями может быть причиной практически мгновенной смерти? Природа многогранна: жизнь и смерть в ней ходят бок о бок, а нередко и спят в одной постели.

Он появился бесшумно, но для меня не внезапно: охранник ступал очень тихо, похоже, был в спортивных тапочках, но запах его тела в напоенном осенними ароматами воздухе осквернил мое обоняние еще на подходе к дереву, за которым я прятался…

Я понимал, что проникнуть в окна или двери первого этажа – затея совершенно безумная: мне уже удалось определить, что на территории виллы болтается человек двадцать вооруженной охраны, два-три пса, а все входы и выходы блокированы электронной сигнализацией.

Ко всему прочему, кое-где я заметил и телекамеры, так что моя задача оказалась и впрямь нелегкой. Конечно, я мог бы их всех убить, но мне нужен был только Сеитов. А потому я должен был оставаться невидимым до последнего.

В конце концов я нашел то, что искал: с дерева можно было забросить крюк кекецу-сегэ на балкон второго этажа и по веревке добраться до парапета.

Но тут все мои карты и спутал чересчур ретивый малый с повадками рыси – похоже, у него сработало шестое чувство, так знакомое людям с соответствующей подготовкой.

Я терпеливо ждал. Но он и не собирался уходить: держа пистолет на изготовку, охранник мелкими шажками с частыми резкими разворотами дефилировал среди небольшой группы деревьев неподалеку от меня. Что его так насторожило?

Нет, ждать больше нельзя! Если появится и пес, мне крышка. По крайней мере, на внезапности, до сих пор главном моем преимуществе, придется поставить жирный крест.

Извини, парень, ты сам выбрал эту дорогу, оказавшуюся для тебя последней… Я молниеносно раскрутил цепь кусаригамы и метнул ее в сторону охранника.

Парень так и не успел понять, почему его горло вдруг сжали кольца металлической змеи, не дающие не только закричать, но и вздохнуть, а когда он попытался освободиться, от неожиданности забыв про оружие, удар в висок раздробил кости черепа и отправил его в место, заработанное охранником в этой жизни.

И опять я мысленно склонил голову перед мудростью Юнь Чуня, заставлявшего меня метать проклятую цепь кусаригамы с гирькой на конце до умопомрачения.

Пес уже летел на меня, когда я, подхватив бесчувственное тело охранника, опускал его на землю во избежание лишнего шума. Он мчался как исчадие ада – почти бесшумно, лишь скаля брызжущую слюной пасть.

Все, что я успел сделать, так это выхватить духовую трубку с уже вложенной в нее отравленной иглой и в падении дунуть в сторону взмывшего в прыжке пса. Мне очень повезло, что его учили только убивать, притом вцепившись в горло, не тратя время на пустой лай. Он еще успел щелкнуть внушительными клыками, рванув рукав костюма, – я прикрыл лицо, – но жизнь уже покидала его поджарое мускулистое тело: слава Богу, я не промахнулся в такой запарке…

Мне ничего иного не оставалось, как спрятать охранника и пса в ветвях дерева – оставлять их на виду нельзя было ни в коем случае. Пришлось расстаться с прочным арканом, которым обмотал свое туловище еще в лодке.

Подняв тела на дерево как можно выше и замаскировав их ветвями, я метнул крюк и вскоре уже стоял на балконе, прислушиваясь и присматриваясь к обстановке.

А рассвет тем временем вступил в свои права. Я посмотрел на часы – половина восьмого. Нужно было поторапливаться, чтобы взять Сеитова тепленьким, при этом не вспугнув охрану. Что будет после нашего разговора, меня не волновало – пути отхода я себе обеспечил: закрепил веревку на обрыве и спрятал в камнях у подножия скал акваланг; баллоны тоже не поленился перезарядить, хотя они и были полны, – по привычке доверять только себе.

Нет, мне и впрямь сегодня везло – балконная раздвижная дверь не имела замков. Я проскользнул в комнату, оказавшуюся чем-то похожей на бар – стойка, холодильник, полки со спиртным, большей частью очень дорогие коньяки, удобные кресла и диванчики, низкие столики из ценных пород дерева…

И едва не засветился – за дверью, ведущей внутрь виллы, раздались голоса и шаги.

Я нырнул под диван, как пловец в воду. Проскользив по хорошо натертому паркету метра три, я въе