Пиранья. Алмазный спецназ

Александр Бушков

Пиранья. Алмазный спецназ

Хорошее дознание, как и всякая хорошая разведка, должно удовлетворять следующим условиям: оно должно быть произведено быстро, должно быть полно и вместе с тем кратко.

П. Заустинский. «Производство дознания офицерами», 1912 г.

Алмаз – чистый углерод, кристаллизованный в правильной системе; драгоценный камень; большей частью бесцветен, но есть и окрашенные; превосходит все камни блеском и твердостью.

Энциклопедический словарь Ф. Павленкова, 1913 г.

Глава первая

Дан приказ ему – на запад…

Вот уже часа полтора Мазур предавался достаточно мирному занятию – смотрел телевизор. Без всякой охоты, еще и оттого, что не боевичок какой-нибудь у себя в охотничьей хижине наблюдал от скуки, а сидел перед пультом в задней комнатке конторы главного егеря, и на экране все это время спортивная девочка Анка – непростая девочка, с нераскрытыми до сих пор потаенными ящичками – вытворяла с Олесей, что хотела, с большим азартом и нешуточной изобретательностью. С точки зрения нормального мужика, ничего в этом зрелище познавательного не было, но оставалась надежда услышать что-нибудь интересное с точки зрения р а б о т ы – а иначе не стоило и огород городить. Так что Мазур маялся перед экраном, почти не глядя, только слушая внимательно, но ничего из того, что услышал, для дела не годилось.

Скуки ради он беззастенчиво переключился на апартаменты президента, но там, в принципе, творилось то же самое: господин президент пылко общался с фигуристой блондинкой относительно приличного вида – если и шлюхой, то не из дешевых. Потом он, правда, ее спровадил и долго беседовал с незнакомым чернокожим типом, судя по элегантности и осанке, не рядовым чиновничком, но разговор, вот беда, происходил на местном языке, одном из здешних. А на этой мове Мазур знал с полдюжины самых необходимых выражений типа: «Руки вверх!», «Бросай оружие!» и «Есть поблизости солдаты? А партизаны?» и не более того. Естественно, собеседники этих слов не употребляли. Поэтому он довольно быстро переключился назад и вновь вынужден был слушать девичьи ахи-охи.

«Угомонились, наконец, шалуньи», – с облегчением констатировал Мазур, без всяких церемоний попивая баночное пиво из холодильника мнимого британского майора. Это было не мародерство, а всего-навсего использование бесхозного имущества: главный егерь при любом раскладе сюда уже не вернется, так что претензии высказывать не сможет. Его, сукина кота, давненько уже, со всем прилежанием допрашивали орлы из президентской охранки, что у Мазура не вызывало ни капли сочувствия к провалившемуся…

Он встрепенулся и сделал звук погромче – наконец-то послышалось нечто осмысленное, уже не имеющее отношения к постельным забавам.

– …Времени совсем нет, – сказала Олеся с нотками делового нетерпения в голосе. – Ко мне скоро придут…

– Уж не наше ли чудо-юдо морское? – поинтересовалась Анка.

– А что?

– Ты с ним трахаешься?

– Да ладно тебе…

«Подрались бы, что ли, – цинично подумал Мазур. – В хорошем бабском стиле, с тасканьем за прически и царапаньем. Давненько из-за меня не дрались красотки, а точнее сказать, ни разу…»

– Трахаешься, – убежденно сказала Анка. – Я ж не дура. И глаза есть. Ну?

– Вот только сцен ревности не надо. Ты, надеюсь, себе не вбила в голову, что у нас с тобой романтический роман столетия? Это все, конечно, очень приятно, но не более того. Насколько я тебя успела узнать, ты что-то не похожа на романтическую особу…

– Не в романтике дело, Леся, – задумчиво сказала Анка. – Хотелось бы твердо знать, что никто тут меня не держит за болвана. Терпеть не могу, когда играют втемную.

– Господи… – протянула Олеся с самой что ни на есть задушевной искренностью, – Анечка, это называется мания. Все только и думают, как бы тебя обвести вокруг пальца… Глупости. У тебя несложная, высокооплачиваемая работа… и какие тут могут быть сложности и подвохи?

– Есть у меня кое-какой жизненный опыт, – сказала Анка. – Когда речь идет об алмазах пригоршнями, жди хитросплетений… и трупов. Такова се ля ви. Скажешь, нет?

«Очень мило, – подумал Мазур. – Теперь еще и алмазы пригоршнями. Почему не знаю?»

Олеся резко приподнялась на локте:

– Ань, за языком следи. Мало ли что… Тебе, кстати, кто проболтался?

– Какая разница? Главное, понимаю, о чем речь идет и какие тут ставки.

– Тем более помалкивай…

Анка мягким кошачьим движением опрокинула ее на постель, сжала горло тремя пальцами (довольно профессионально, оценил Мазур, девочка явно не чужда кое-каким единоборствам) и процедила с неприветливым выражением лица:

– Нет у меня никакой мании. Я просто ужасно недоверчивая, чтоб ты знала. Детство было тяжелое, честно тебе признаюсь, совершенно безрадостное, можно сказать, нищее, а пресловутая юность – и того почище. Всего в этой жизни пришлось добиваться своим горбом. И знаешь, подметила такую поганую закономерность: люди, мать их за ногу, так и норовят обмануть, обсчитать, продать и заложить. Может, есть и святые, но мне они что-то не попадались. Это я к тому, чтобы ты уяснила: я в этой жизни заранее настроена на любую подлость по отношению ко мне и иллюзий на счет человечества не питаю. А потому лучше и не пробовать со мной сыграть какую-нибудь поганую шутку – всегда успею первой вмазать… Ясно?

– Убери пальчики, – сказала Олеся с величайшим терпением. – Это ты в каком-то кино насмотрелась… Ну к чему такой театр? Сгрести за глотку, глаза страшные делать… Думаешь, это кого-то напугает или убедит?

Мазур вынужден был признать, что она права. То же самое определенно пришло в голову и Анке, она убрала руку, вновь прилегла, но уже не пыталась нежничать. Заложив руки за голову и задумчиво уставясь чуть ли не в камеру, – о чем не подозревала, понятно, – протянула:

– Черт, всегда стараюсь не оказаться в проигрыше…

Олеся мимолетно погладила ее по плечу:

– Анют, прости уж, но это у тебя от того самого тяжелого детства и скверной юности. Привыкла иметь дело с мелкой шпаной, которая слова не держит, о деловой этике понятия не имеет, продает и закладывает друг друга что ни день… Пойми ты: наши работодатели – люди крайне серьезные. А серьезность и м а с ш т а б выражаются в первую очередь в том, чтобы всегда держать слово. Тебя наняли для определенной работы – значит, заплатят ровно столько, сколько обещали. Без всяких подвохов. Я, между прочим, тоже не особенно доверяю человечеству вообще и его отдельным представителям. Но могу судить по собственному опыту. Я на этих людей не один год работаю – и до сих пор не было причин жаловаться…

Анка горько усмехнулась:

– Ну, ты-то у нас ч и с т е н ь к а я.

– Да брось. В этой системе чистых не бывает. Все вывозились по уши.

– Я не о том. Зуб даю, тебе никого мочить не приходилось…

– Есть такая недоработка, – с улыбкой призналась Олеся. – А совет тут один – если тебя напрягают жмурики, надо исправно делать карьеру, чтобы побыстрее добраться до того уровня, где с а м руки уже ни за что не пачкаешь. Дельный совет, серьезно.

– Ладно, учту… – Анка соскочила с постели и принялась быстро, деловито одеваться. – Вот только… в Джале, я так подозреваю, кого-то все же мочить придется?

– Не придется. Если все пройдет гладко. Ты, главное, Кирилла слушайся, у него в таких делах опыта неизмеримо больше…

– Угу, – буркнула Анка, наклонилась, чмокнула Олесю в щеку и вышла энергичной, целеустремленной походочкой.

Олеся осталась лежать на смятых простынях, с отрешенным видом уставясь в пространство. Аппаратура была не из новомодных, и Мазур не мог рассмотреть женское лицо во всех нюансах, но все равно, легко можно определить, что на этом очаровательном личике не наблюдается ни томности, ни покоя – Анке она смотрела вслед со строгим, холодным прищуром. Так, случается, иногда люди решительные смотрят поверх ствола…

«Интересные дела, – подумал Мазур. – Джала – стольный град сопредельного государства, из коего и приходят регулярно по прeзидентскую душу неразборчивые в средствах ребята. Никак нельзя сказать, что соседи – открытый враг, просто так уж тут принято – делать мелкие пакости, пригревать беглых оппозиционеров, а то и диверсантов. Дело, можно сказать, житейское. Значит, в Джалу они собрались нас наладить? Первый раз слышу…»

Глядя на неподвижную Олесю, углубленную в нешуточные, надо полагать, раздумья, он решил то ли провести эксперимент, то ли чуточку похулиганить от нечего делать. Сходил в кабинет, принес оттуда телефон – провод был длиннющий, и удалось это без труда – набрал номер Олесиного домика. Удобно устроился в кресле перед экраном.

Сразу после первого звонка Олеся спрыгнула с постели, схватила трубку:

– Да?

– Это я, – сказал Мазур самым обыденным тоном. – Ты меня зайти просила…

– Ага, есть разговор. Ты где?

Ее голос звучал ровно и непринужденно, что в сочетании с картинкой на экране заставило Мазура в который раз увериться в коварстве женской натуры.

– Да тут неподалеку, – сказал он. – С местными. Скоро приду.

И повесил трубку, не без злорадства наблюдая, как Олеся кинулась одновременно и одеваться, и приводить в порядок постель – без малейшей растерянности, впрочем.

Он повернул голову, заслышав стук во входную дверь. Быстренько выключил пульт, отнес телефон на стол, тщательно притворил за собой дверь задней комнатки и постарался придать лицу самое спокойное выражение. Выдвинул пару ящиков стола, вывалил груду каких-то бумаг – следовало надежно мотивировать свое пребывание здесь…

Потом, не мешкая, прошел к двери и повернул головку замка.

На пороге стоял старый африканец в белоснежном костюме, опиравшийся на черную трость с резным набалдашником слоновой кости в виде какого-то африканского истуканчика: то ли божок, то ли просто предмет народного творчества. Несмотря на преклонные годы, старикан держался прямо, молодецки развернув плечи и высоко держа голову: курчавая шевелюра прямо-таки ослепительно седая, как и густая бородка. На левой щеке – изрядный шрам от скулы до подбородка, а на правой руке недостает двух пальцев. У него и все тело, Мазур помнил, должно быть в шрамах. Серьезный старичок, с бурной биографией, иному таких перипетий на три жизни бы хватило…

Мазур застыл, честно говоря, в некоторой растерянности – не ожидал такой вот встречи, нос к носу. Старик как ни в чем не бывало сказал:

– Меня зовут…

– Ну что вы, – сказал Мазур, очнувшись от легонького остолбенения, – кто же вас не знает, господин Мозес Мванги… Честно говоря, не думал, что когда-нибудь придется познакомиться.

– А вы, насколько я понимаю, и есть тот самый адмирал, которого считают лучшим консультантом по безопасности?

– Я не настолько самонадеян, – сказал Мазур.

– И все же, учитывая, что вы сделали нынче утром… Вы разрешите войти?

– Да, конечно, – Мазур торопливо посторонился. – Собственно, это не мой дом, так что разрешения можно и не спрашивать…

Старик прошел в кабинет и, заложив за спину руки с тростью, принялся неторопливо разглядывать всевозможные диковины. Мазур таращился ему в затылок с суеверным уважением, не в силах даже приблизительно описать свои ощущения: все равно как если бы объявилась в дрожании раскаленного воздуха и сиянии радужных огней машина времени и оттуда вышел кто-нибудь вроде молодого Фиделя Кастро или Лумумбы.

Дедушка Мозес Мванги, без преувеличения говоря, был живой легендой. Персонифицированным в человеческом облике историческим периодом. В точности по классикам: когда Антон мастерил модельки и играл в Вильгельма Телля, у Араты Горбатого еще не было горба, а был он строен, как тополь…

Когда Мазур еще маршировал под стук веселого друга барабана в пионерском галстуке, Мозес Мванги уже сложил с себя сан священника, сообразив, что выбрал не ту дорогу, и подался к тем, кто боролся за независимость более осязаемыми аргументами вроде динамита и неведомо где раздобытых автоматов «шмайсер». Когда Мазуру стукнуло шестнадцать, в летнем комсомольском лагере как раз устроили вечернее факельное шествие типа митинга, и приезжая активистка райкома долго рассказывала у костра о героической борьбе чернокожих повстанцев за независимость, а также клеймила позором палачей из португальской охранки, в числе прочих заточивших в камеру смертников героического борца Мозеса Мванги. Они даже тогда какую-то резолюцию вынесли, по-юношески максималистскую: мол, категорически требуем от португальского империализма немедленно прекратить и не допускать впредь… Хотя, исторической точности ради следует заметить, Мазур с приятелями (хотя и были искренними комсомольцами, верившими всему, чему учили) больше пялились на активисточку, чем пылали праведным гневом: все-таки шестнадцать лет – это шестнадцать лет, стоял расцвет мини-юбок, ножки у активистки были ужас как хороши, не говоря уж о прочем, так что от фантазий зубы сводило…

А в общем Мозес Мванги был, без дураков, живой легендой. И пытали его в застенках не понарошку, и из камеры смертников он бежал всерьез, и лихо партизанил в лесах, и поезда под откос пускал, и потом, когда колонизаторы слиняли, в столицу входил с первым броневиком.

А когда пришла независимость, выяснилось, что настоящего-то лиха дядя Мванги еще не хлебал…

Он, конечно, не был ни романтиком, ни идеалистом, не тот дядька, но все же обладал некоторым набором принципов, от которых не хотел отступать, хоть ты его режь. Коррупцию и казнокрадство на дух не переносил, терпеть не мог, когда лидеры увешивали себя орденами от ушей до пяток и назначали сами себя генералиссимусами, отцами нации и младшими братьями вечности. А потому его принципы очень быстро вступили в категорическое противоречие с замашками новоявленных президентов. А если добавить, что Мванги и американцев вкупе с прочими натовцами недолюбливал, и к марксизму-ленинизму относился без всякого энтузиазма, предпочитая пресловутую африканскую самобытность, – легко понять, что жизнь у него была ох какой нелегкой. Каждый второй отец нации (и кое-кто из каждых первых) в конце концов то усаживал строптивца на нары, то прятал в ссылку, куда здешний Макар жирафов не гонял. Пристукнуть дядю Мозеса все же опасались ввиду невероятной популярности в стране – желание-то было, а вот надежных исполнителей подыскать оказывалось трудненько. Мазур знал совершенно точно, что в свое время фельдмаршал Олонго плешь проел советским товарищам, клянча, чтобы они своими силами ликвидировали где-нибудь в безлюдном местечке несомненного врага социалисти-ческих преобразований. Советские товарищи от такой чести вежливо, но решительно уклонились – Мазур подозревал, что не по врожденному благородству души, а исключительно для того, чтобы иметь в рукаве запасного туза…

Сейчас Мванги вроде бы был на коне, вот уже пару лет занимал пост спикера парламента, но краем уха Мазур слышал, что старина вновь пребывает в контрах с нынешним руководством, и в первую очередь с президентом. Так что следовало ожидать развития событий по заигранному сценарию…

Старик обернулся совершенно неожиданно:

– Вы что-то хотели спросить? У вас такой вид…

Мазур усмехнулся:

– Правду говорят, что у вас постоянно клинок в трости?

Мванги улыбнулся в ответ – мимолетно, едва ли не мечтательно – нажал большим пальцем невидимую кнопочку, сделал резкое движение, и в руках у него в самом деле оказался сверкающий трехгранный клинок приличной длины.

– Увы, увы, – сказал спикер, возвращая клинок на место. – Порой в Африке, находясь в гуще политической жизни, без подобных безделушек не обойтись… Вы здесь устроили что-то вроде обыска?

– На всякий случай, – сказал Мазур, – мало ли что может отыскаться…

– Понятно. Можно взглянуть? – Мванги прошел в двери в глубине кабинета и непринужденно ее распахнул: – Это и есть та самая система наблюдения за всем практически поселком?

Мазур кивнул, не выразив особенного удивления – старикан не занимал никаких постов, кроме спикерского, но личная разведка, как известно людям понимающим, у него поставлена прекрасно. Все-таки живая легенда, и опыт выживания богатейший… Кто-то уже втихомолку поделился свежими новостями, ага…

– Как ее не обнаружили до сих пор? Президент, приезжая сюда, принимал все меры безопасности, в том числе и против подслушивания…

– Такая уж система, – сказал Мазур, – встроена в схему электропитания, как бы паразитирует на ней, а потому современными средствами не засекается. Очень уж они современные, на более изощренные «жучки» рассчитаны… Вас интересуют детали?

– Да нет, зачем… – старик уселся в кресло, бережно прислонив трость к подлокотнику, присмотрелся к экранам и рядам кнопок. – Как это все включается?

Мазур мысленно пожал плечами – в конце концов, перед ним был глава высшей законодательной власти…

– Поверните вот этот синий тумблер, – сказал он. – Потом нажмите клавишу, вон ту, рифленую, красную, с «дабл ю». Теперь можно нажимать кнопки с номерами. «Единица» – это президентский…

Старик без малейших колебаний нажал «единичку». Вспыхнул экран. Президент развалился в том же мягчайшем кресле, но беседовал уже не с лощеным штатским, а с военным – полковничьи львы на погонах, синий берет… это не армия, точно. То ли военная жандармерия, то ли полиция – Мазур в нынешних знаках различия плохо разбирался, за двадцать лет многое переменилось.

Разговор снова шел на каком-то местном языке – и Мозес Мванги подался вперед, прямо-таки впившись взглядом в экран, ловя каждое слово. Судя по тому, как застыло его лицо, речь шла не о новинках киноэкрана и не о достоинствах балерин из Государственного театра – старик, как Олеся давеча, словно бы поверх вороненого винтовочного ствола смотрел…

Мазур деликатно стоял у него за спиной, сохраняя каменную неподвижность. Это продолжалось долго, в конце концов Мванги резко, раздраженно ударил ладонью по выключателю, словно таракана давил. Какое-то время сидел, уставясь в погасший экран с тем же хищно-брезгливым выражением на лице.

– Вы что-нибудь поняли? – спросил он тихо.

– Увы, местным языкам не обучен, – сказал Мазур.

– Насколько мне известно, двадцать лет назад вы у нас уже б ы в а л и…

– Я не разведчик, а военный, – сказал Мазур. – Нам языковые тонкости ни к чему. Разве что «Руки вверх» и тому подобное…

Не хватало еще лезть в местную большую политику, подумал он. Большая политика – дерьмо, на любом меридиане…

Мванги встал, и они оказались лицом к лицу. Мазур глянул выжидательно.

– У меня к вам будет просьба, адмирал… – сказал старик словно бы нерешительно. – Я понимаю, вы здесь заняты не только охраной президента, но и какими-то с в о и м и делами…

– С чего вы взяли?

– Ну, бросьте. Вы же в данный момент работаете на группу бизнесменов, которым здесь многое принадлежит…

– Вам это не по душе? – негромко спросил Мазур.

– Не настолько, чтобы против этого бороться, – сказал Мванги. – К превеликому сожалению, иные вещи следует воспринимать как грустную неизбежность. Жизнь далеко не во всем похожа на то, что нам представлялось лет тридцать назад… вы, наверное, это знаете и на с в о е м опыте?

– Не без того, – сказал Мазур угрюмо.

– Просьба у меня одна-единственная. Вы можете никому не рассказывать о том, что показали мне… систему?

Пытливо глядя на Мазура, он вдруг словно вспомнил что-то, достал из внутреннего кармана белоснежного пиджака какую-то длинную узкую книжечку, раскрыл ее, нацелился авторучкой. Спросил совсем тихо:

– Какую сумму вы считаете приемлемой?

Тут только Мазур сообразил, что книжка – чековая. Он их почти что и не видывал, разве что во времена былых зарубежных командировок. Даже в новой своей ипостаси обходился кредитными карточками.

– Уберите это, – сказал он, невольно скривившись от брезгливости то ли к окружающей жизни, то ли к принятой на себя роли.

Медленно спрятав книжку и авторучку, старикан сказал не без удивления:

– А ведь вы искренни, пожалуй что. Вас прямо-таки перекосило от отвращения… Извините.

– Я в данный момент работаю за деньги, – сказал Мазур, – но это еще не значит, что я все измеряю деньгами. Никто ничего не узнает. Слово офицера. Мне, откровенно говоря, наплевать на ваши интриги. Своих хватает. Лишь бы это не пошло во вред… – он мотнул головой в сторону экрана. – Я, как вы справедливо подметили, в настоящий момент занят обеспечением безопасности президента. Можете и вы, в свою очередь, дать слово, что это не повредит…

– И вы поверите моему слову?

– Поверю, – сказал Мазур, – такой уж я болван.

– Честное слово, я это не собираюсь использовать для каких-то д е й с т в и й…

Болваном Мазур никогда не был. Он просто-напросто помнил, что старик после обретения независимости ни разу не был замешан в каких бы то ни было а к ц и я х типа переворотов, заговоров и мятежей. Не те принципы. Е г о однажды лишали поста премьера классическим способом – подогнав танки к резиденции и подкрепив их батальоном десантуры. Семьдесят девятый, ага…

– Иногда бывает очень важно быть в к у р с е, – сказал Мванги. – В последнее время наблюдаются кое-какие беспокоящие тенденции…

– Какие? – спросил Мазур напрямую.

– Вам это, право же, неинтересно. Споры о путях дальнейшего развития страны, сопровождаемые закулисной возней… Ничего интересного для иностранца, даже задействованного в обеспечении безопасности президента. Но человек на моем посту должен знать очень многое…

– Понятно, – сказал Мазур. – Нескромный вопрос позволите? А как вы, собственно, обеспечите…

– А я сюда попросту поселюсь, – сказал старик, безмятежно улыбаясь. – Кто мне откажет в такой мелочи?

– А господин бывший главный егерь? Не проболтается?

– Его час назад уложили при попытке к бегству, – сказал Мванги, вновь став серьезным. – Нет, поверьте, я здесь совершенно ни при чем. К о м у – т о очень не хотелось, чтобы он говорил без конца и обо всем на свете. Лично мне такой финал крайне не нравится, а поскольку вы занимаетесь безопасностью президента, есть смысл насторожиться и вам.

Мазур мрачно кивнул. Он и сам прекрасно понимал, что в окружении президента еще остались невыявленные к р о т ы – когда чередой пошли квалифицированные покушения, без надежных кротов дело просто не обходится…

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он. – Дела…

– Рад был познакомиться. И – спасибо…

Оказавшись под открытым небом, на жарком африканском солнышке, Мазур мимолетно себя выругал – расчувствовался, на старости лет стал в слюнявый гуманизм скатываться. Оно было нужно – лезть в здешние внутренние разборки на чьей-то стороне? Подумаешь, в бытность свою пионером резолюции принимал касаемо исторической личности, борца с колониализмом…

А впрочем, пустяки. Во-первых, он сейчас, строго говоря, был работником не своей о б ы ч н о й системы, а во-вторых, заранее можно быть уверенным, что дед не проболтается. Не тот старикан. Ладно уж, пусть забавляется…

Поселок выглядел, как обычно – разве что по периметру маячило гораздо больше рослых ребяток в пятнистом, с автоматическими винтовками наперевес. Мазур быстро добрался до Олесиного домика и старательно постучал.

Олеся почти тут же открыла – причесанная, подкрашенная, в синеньком халате, выглядевшая безмятежно и непорочно. Оказавшись в комнате, Мазур обнаружил, что все следы недавних шалостей уже ликвидированы. Не подглядывал бы – и не узнал бы…

– В первую очередь хочу тебя поздравить, – сказала Олеся. – Великолепно справился. Президент от эмоций себя не помнит, собирается тебя орденом награждать…

– Откровенно говоря, я бы с превеликим удовольствием взял деньгами, – сказал Мазур, плюхаясь в кресло. – Орденов у меня и так целый мешок дома, да толку от них…

– Подожди, будут и деньги… Нет, ты великолепно справился.

– Великое дело – имперская выучка, – сказал Мазур. – Ты лучше объясни, как получилось, что главного егеря шлепнули при попытке к бегству?

– А ты откуда знаешь?

– Самая модная тема для разговоров…

– Да? – подняла брови Олеся. – Значит, пошли уже трепать… Тут уж мы ни при чем, местные сами поторопились. Очень уж давно он тут всем заведовал, несколько лет, знал массу интересного и пикантного о куче народа, вот кто-то и испугался, надо полагать: начнут колоть по полной программе – выплывет масса п о б о ч н о г о, но безусловно компрометирующего… Наши и опомниться не успели, как в него бравый полковничек всю обойму высадил. Ну, в конце концов, невелика потеря. Он же, строго говоря, не был в игре, его для одного-единственного раза вербанули. Что он мог знать… Гораздо интереснее те двое, которых ты приволок из Киримайо. – Она показала на столик, где лежала стопа бумаги и несколько аудиокассет. – Результаты первых допросов. Будешь изучать?

– Потом, – сказал Мазур. – Ты сама-то ознакомилась?

– А как же.

– Тогда суть я тебе и так скажу. Ушибленные перестройкой ребятки оказались не у дел, настоящая жизнь проплывала мимо, сытая и богатая, не выдержали соблазна и решили подхалтурить. Им предложили поработать в Африке, они и согласились без особых трепыханий… К тому сводится, а?

– Правильно.

– Тоже мне, ребус… – сказал Мазур. – Вечерком изучу все это обстоятельно, а то и сам поговорю с этими сукиными котами… У меня сейчас другое на уме…

Он с хорошо рассчитанной бесцеремонностью подошел и нацелился завалить белокурую русалку на постель, но она ловко увернулась:

– Кирилл, это потом… Есть неотложные дела. Придется тебе собираться в дорогу.

– Точнее?

Олеся, сделав серьезное и одухотворенное лицо комсомолочки, приветствующей очередной партийный съезд, пропела негромко:

– Дан приказ ему – на запад…

– Тоже – не ребус, – сказал Мазур, сговорчиво убирая руки и возвращаясь на место. – Что у нас к западу? А к западу у нас сопредельная держава, откуда приходят диверсанты… Я правильно понимаю?

– Ну, ты даешь…

– Милая, – сказал Мазур проникновенно, – не забывай, что имеешь дело с профессионалом имперской выпечки… Это тоже азбука. Есть диверсанты, которые шастают из-за границы. Есть человек, который способен чувствительно надавать им по рылу. В подобной ситуации любой толковый начальник послал бы людишек за границу, чтобы нанесли удар по базе. Не перехватывать злоумышленников по одному, а спалить гнездо к чертовой матери…

– В десяточку, – сказала Олеся. – Наши пришли точно к таким выводам – благо работодатели мои официальных постов не занимают, им нет нужды оглядываться на собственное мнение, перед оппозицией оправдываться, перед прессой изворачиваться… Да и президент, можно сказать, благословляет. Очень ему не нравится, что на него регулярно устраивают покушения, и, я думаю, его можно понять. Тебе бы понравилось?

– Да ни хрена подобного, – сказал Мазур.

– Значит, тебе и карты в руки. Согласна, дело опасное, но это ведь то, чем ты занимался всю сознательную жизнь… Ты там будешь не один. Помощь отыщется, поддержка, техническое оснащение и все такое. Если попадешься государственным конторам, будем тебя вытаскивать со страшной силой. Главное – не попасться в руки тем, кого ты громить едешь, – тут уж, сам понимаешь, исключительно на себя рассчитывать придется.

– Детали? – спросил Мазур. – Чтобы мне в материалах допросов не копаться…

– В общих чертах выглядит так: они базируются прямо в Джале. Столица – город большой, там при нужде целый батальон может раствориться по окраинам, прикинувшись мирными энтомологами или, скажем, активистами молодежной христианской лиги… Ну, против нас, разумеется, не батальон. Всего-то дюжина профессионалов под командой какого-то загадочного полковника из бывших советских спецназовцев. В деньгах, а значит, и в снаряжении они недостатка не испытывают, наши конкуренты – люди не бедные, и тот, кто пытается вторгнуться на чужой укрепленный плацдарм…

– Швыряет бабки направо и налево, – кивнул Мазур. – Знаю, мне еще в Ницце этот американский урод объяснял подробно…

– Ах да, я и забыла… В общем, они после полосы неудач решили играть по крупной. Не посылать больше ходоков с винтовочками. Через три дня будет открытие большой клиники – одна из программ ЮНЕСКО, съедется масса зарубежных гостей и ооновских чиновников, президент просто обязан будет торчать на трибуне и произносить речи… Понимаешь?

– Еще бы, – сказал Мазур. – Мечта террориста: точно известно и время, и место, да вдобавок знаешь, что м и ш е н ь непременно должна будет явиться… Что на сей раз? Если не снайперы… Смертник с бомбой в толпе? Или парочка броневиков, проламывающих кордоны?

– Нечто посерьезнее. Я же говорю, наши конкуренты не мелочатся. Этот загадочный полковник зафрахтовал наш же, российский корабль. Не океанский лайнер, но и не малый рыболовный траулер. Гидрографическое судно – их сейчас столько не у дел… Команда абсолютно не в курсе. Им впарили легенду: мол, по заказу африканского министерства природных ресурсов группа ученых из Европы изучает миграцию рыбы в заливе Одлаванги. В нейтральных водах, совершенно законно и официально, так что никакого криминала…

– А на самом деле?

Олеся обольстительно улыбнулась:

– Кирилл, ты же любишь себя телепатом аттестовать, вот и попытайся включить шестое чувство…

– Десантная группа? – вслух предположил Мазур. – Нет, ты ж говорила, их там всего дюжина. А клиника наверняка не на побережье – в центре столицы где-нибудь… Меры безопасности будут серьезные, дюжине, пусть они наперечет терминаторы, ловить попросту нечего… Тогда?

– Догадайся… – с дразнящей улыбкой сказала Олеся.

– Ну, а что тут еще можно придумать? – искренне пожал плечами Мазур. – Корабль в нейтральных водах… – он выпрямился в кресле и стал очень серьезным: – Олеся, но не ракеты же…

– Угадал, – сказала она с тем же серьезным, хмурым лицом, что было сейчас у него. – Ракеты уже на корабле. Четыре штуки. Мне три раза повторили название, так что я отлично запомнила… «Синяя ведьма», эм-пэ-эйч восемь… Это серьезно?

– Серьезнее некуда, – сказал Мазур. – Ваши конкуренты не скупятся, точно… Состоят на вооружении как минимум десяти флотов. Крылатая ракета класса «корабль-корабль», а это означает, что ее с тем же успехом можно послать на сушу. Предназначены для того, чтобы нанести возможно больший ущерб современному военному кораблю – сама представь мощность боеголовки. Причем размеры не особенно и большие, метр с копейками, – он показал рукой от пола. – Запускать можно, собственно говоря, с самого примитивного устройства вроде разрезанной вдоль металлической трубы. Лет десять назад в одной далекой стране партизаны, умыкнув полдюжины, ими по военному аэродрому трахнули. Впечатляющий был результат… Ну, и точность попадания фантастическая. Можно запрограммировать так, что они залепят президенту пониже пояса… Я, конечно, преувеличиваю, но не особенно. Достаточно будет, если парочка или хотя бы одна влепится в радиусе метра от трибуны. А уж если все четыре… Воронка будет впечатляющая. Девятиэтажка поместится. Ну, а если какая-то добрая душа заранее установит радиомаячок, а то и притащит с собой… Он, по идее, не больше пачки сигарет. Свободно можно попросить б о л в а н а сунуть в карман и стоять поодаль от президента – мол, это такой шпионский микрофон… В любом случае, сомневаюсь, чтобы у президентской службы безопасности нашлась возможность такой маячок выявить или заглушить. Нет у них, зуб даю, подобной техники, все-таки Африка, а не Вашингтон… Ну да, вот именно. На их месте я бы планировал именно наведение по радиомаяку. Гораздо надежнее. Если уж нашлись деньги зафрахтовать судно и достать «Ведьмы», маяк – пустячок…

– Иными словами – дела хреновые?

Мазур усмехнулся:

– Но я же не отказываюсь съездить в гости в Джалу? Значит, все не так уж и хреново… Вы меня одного хотите послать?

– С Аней, – Олеся заторопилась: – Кирилл, я прекрасно понимаю, что ты думаешь, по твоему лицу видно – такую гримасу скорчил, словно лимон раскусил… Зря ты так, честное слово. Это тот классический случай, когда внешность обманчива. Она только на вид – юный наивный ангелочек. А на деле и с рукопашной обстоит самым лучшим образом, и стреляет отлично, и в переделках бывала. До тебя ей, конечно, далеко, но девочка, поверь, серьезная.

– Милая, – сказал Мазур с видом крайнего простодушия. – Но там, неровен час, людей убивать придется…

– Я же тебе говорю: она бывала в переделках, – Олеся подчеркнула голосом последнее слово. – Ты, конечно, продукт штучной выделки, но с чего ты взял, что прежде у нас не было ситуаций, когда от людей требовалась… р е ш и м о с т ь?

– Ладно, верю, – сказал Мазур. – Ты – женщина серьезная, надеюсь, прекрасно знаешь, что делаешь… Вот только… У меня создалось впечатление, что девочка строптива и заносчива. Сумеет она быть хорошей п о д ч и н е н н о й?

– Сумеет, не беспокойся. Говорю же, в деле проверена.

– Ну, будем надеяться… – протянул Мазур.

– Серьезно, нет никаких оснований для беспокойства. Или тебе будет спокойнее, предоставь я тебе дюжину Шварценеггеров?

– Э, нет, – сказал Мазур энергично. – Вот дюжина Шварценеггеров в таких делах как раз совершенно ни к чему. Чем меньше людей, тем успешнее такие дела проскакивают. Я так понимаю, кораблик этот для пущей надежности следует потопить?

– А ты сможешь?

– Да я многое могу… – сказал Мазур, – но не хотелось бы выходить за рамки. Куча ни в чем не повинного, непричастного народа… Такие вещи лучше делать ю в е л и р н о.

– А конкретно?

– Ну, скажем… Хороший такой пожар в машинном отделении или в трюме. Куча пожарных, куча полиции, репортеры и все такое… Не могут же все поголовно полицейские и спецслужбы в Джале оказаться перекупленными вашими конкурентами?

– Безусловно, не могут. Пожар, огласка, сенсация… Как следствие – неминуемый арест корабля в порту и куча вопросов к его экипажу… – Олеся улыбнулась совершенно непринужденно. – Знаешь, мысли у нас идут параллельным зигзагом – так, кажется, у вас, моряков, говорится?

– Параллельным курсом.

– Ну, это несущественно… В общем, мысли наши шли в одном направлении. Я тебе больше скажу: нечто похожее у ж е планируется. Там есть нужный человек, причем никакой не разведчик… Это в ваши времена все делилось на шпионов и контрразведчиков, а сейчас в игре гораздо больше самых разнообразных фигур…

Глава вторая

Робинзон и Пятница

Тщательно притворив за собой дверь ванной, Мазур старательно изничтожал оба российских загранпаспорта, свой и Анкин. Меньше всего возни было со страничками: изрезал их на мелкие кусочки крохотными ножницами, имевшимися при швейцарском ноже, в два счета сжег в раковине. С фотографиями и особенно красными обложками пришлось повозиться, резать их еще мельче, чтобы лучше горели. Но все равно, возни хватало: плохо горели, медленно, неохотно, чадно, ванная наполнилась едкой химической вонью, Мазур перхал, мотал головой, смаргивая слезы, но все равно стоически держался, пока не разделался с уликами окончательно. Обильно побрызгал каким-то освежителем воздуха, изведя не менее чем полбаллончика, смыл хрусткий пепел, намочил носовой платок и тщательно протер раковину. Гарь понемногу улетучивалась, воздух очистился. В крайнем случае, если кто и почует, решат, что русские курили какую-нибудь дурь, здесь этим никого не удивишь, и сами смолят, и заезжим не удивляются…

С этими паспортами они пересекли границу, после чего аусвайсы стали не нужны. Во внутреннем кармане пиджака лежала еще парочка – опять-таки российские, но уже с другими вымышленными анкетными данными. Визы, как и в первых, стояли правильные, подделка была того класса, который уличные постовые обнаружить не способны, – да и не всякий сыскарь сподобится, тут нужны оч-чень скрупулезные исследования, а контрразведка местная хиленькая, поскольку и государство не из крупных, оттого и здешних должностных лиц покупать проще, чем в странах побольше. Вот и обнаруживаются тут разные… гидрографические экспедиции с убедительными бумагами и неведомо какими путями доставленными в страну крылатыми ракетами.

Теперь все было в порядке. Те, что пересекли границу, растворились в воздухе, как не бывало, и взамен объявились совершенно другие люди, если верить документам, обосновавшиеся в стране еще четыре дня назад…

Он вышел из ванной – коротко стриженный типчик в легкомысленной пестрой рубашечке, звеневший златой цепью на шее, которая, пожалуй, удержала бы и солидного кобеля, сверкавший золотыми г а й к а м и на пальцах. Классический образ нового русского, в реальности, в общем, почти вымерший, но все еще встречавшийся в экзотических уголках. Маскировка была надежнейшая: за последние годы к таким именно красавцам весь мир успел привыкнуть и относился без малейшего подозрения, разве что с опаской – мало ли что могут выкинуть, монстры…

В глубине души Мазур испытывал даже нешуточное облегчение: по сравнению со старыми временами маскировка упростилась несказанно. Лет двадцать назад, посланный и м п е р и е й, он представал бы в облике австралийца из глубинки, поляка или вовсе уж экзотического исландца. Пришлось бы тщательно п о д п у с к а т ь в английскую речь соответствующие жаргонные словечки, придирчиво конструировать акцент, быть готовым к каверзным вопросам о далекой «родине», опасаться самого жуткого – нечаянного земляка… И еще масса других заморочек. А теперь – извольте любоваться! Ни ухищрений, ни сложных версий. Чисто конкретный Вася Пупкин с фунтом золота на шее, россиянин, а как же… а в лоб кто хочет? Честно признаться, благодать…

Анка раскинулась в кресле у окна, одетая крайне легкомысленно – белые кружевные трусики и символическая маечка. Ну, и, соответственно, своя пара фунтов золота вкупе с фунтом косметики. Покосившись на нее, Мазур проворчал:

– Накинула бы что-нибудь, а то я стесняюсь…

– Ага, – сказала Анка. – Ты еще покрасней маковым цветом… По физиономии видно, какой ты стеснительный… Вообще, я в интересах дела. Вживаюсь в роль. Блядь я при новом русском, или уже где? Мне образ нарабатывать надо. Глотни, я и тебе стаканчик намешала, – она сунула Мазуру высокий стакан, приятно позвякивавший кубиками льда. – Ты тут бывал когда-нибудь?

– Один раз, – ответил Мазур лаконично, – давным-давно.

И в прошлый раз, двадцать лет назад, все, разумеется, обстояло совершенно иначе, командировка проходила, как водится, в жутко антисанитарных условиях: совершенно нелегально, темнющей безлунной ночью, с аквалангом на горбу, а потом, когда они, как им и было положено, бесшумно растворились в ночной тьме, на берегу пылало и грохотало, пламя стояло до небес, разбегались везучие уцелевшие, пулеметы охраны наобум лупили в ночь, одним словом, конец света в отдельно взятом регионе. Ну, и нечего было лазить через границу с подрывными зарядами, нечего было пакостить республике, взятой под покровительство Москвы… В старые времена, если уж взялся за такое дело, жди гостей. И если кто не спрятался, гости не виноваты…

Он присел на подоконник, тоже уставился в окно. Уютный тихий пансионат, состоявший из крохотных отдельных домиков, располагался на вершине холма, и вид оттуда открывался роскошный: заросший пальмами, спускавшийся к океану пологий откос, полоса белого песка, необозримая морская гладь до горизонта, вся в солнечных зайчиках, разноцветные паруса маленьких яхт, белый корабль в миле от берега, справа виднеется белоснежный отель, очень современный, похожий на декорацию из дорогого блокбастера из галактической жизни…

– Нужно было осесть вон в том отеле, – сказала Анка, развернувшись с креслом и закинув ноги ему на колени. – Настоящий муравейник, народу столько, что в два счета затеряешься…

– Ну, в таких местечках есть своя прелесть, – сказал Мазур. – В этаких вот муравейниках, между прочим, полно агентуры – туристическая полиция, контрразведка, прочей твари по паре. А за таким вот пансионом очень трудно наблюдать, любой топтун издалека виден.

Он не старался говорить наставительно, разыгрывать из себя крутого профессионала – как-никак им предстояло работать вместе, и, похоже, не только в этой операции; следовало с самого начала выстроить нормальные отношения, не подавляя опытом и авторитетом. В принципе, именно так за все годы службы он с новичками и держался, так что ничего нового придумывать не пришлось: максимум такта, терпения и выдержки, и только…

– Понятно, шеф… то есть папик, – сказала Анка с независимым видом. – Или мне тебя Коляном кликать?

– Лучше уж просто Николаем, – сказал Мазур. – Без всяких «папиков», что за чушь…

– Поняла, Коленька. Тебе мои ноги не мешают?

– Ноги как ноги, – сказал Мазур. – В моем вкусе.

– Ого! Намек на то, что мне пора трусы стягивать?

– Да ладно тебе, – сказал Мазур вполне миролюбиво. – В жизни малолеток не принуждал, пользуясь служебным положением.

Кажется, он ненароком угодил в болевую точку: Анка мгновенно убрала ноги, стукнув пятками по полу, ощетинилась, как разъяренный дикобраз, глаза самым натуральным образом метали молнии:

– Эй, супермен! Я тебе не малолетка!

Очень мило, констатировал Мазур. Похоже, совершенно нечаянно разбередил к о м п л е к с ы. П о к а ч а т ь ее в этом направлении малость, что ли? Скуки ради, времени-то до оговоренной встречи предостаточно…

– А кто ж ты, красавица? – пожал он плечами, уже подпустив в голос толику того самого превосходства. – По сравнению с некоторыми, пардон, зелена…

– Это с тобой, что ли, К о л ю н ч и к?

– А хотя бы, – сказал Мазур.

– Ага, – сказала Анка, испепеляя его взглядом. Выразительные у нее были глазищи, серые, большие, красивые, в общем. – Началось. Супермен с ранешних времен, крейсера в одиночку топил перочинным ножиком, красное знамя водружал везде, где свободный камушек отыщется… Ты, пожалуйста, таким тоном со мной больше не разговаривай. Я понимаю, что ты старший, синьор Робинзон, а я, соответственно, Пятница, но все равно, за базаром следи…

– А то – что?

– А то как бы в ухо не прилетело нечаянным образом.

– Да ну?

Она взмыла из кресла, отступила на три шага, на середину большой пустоватой комнаты, сузив глаза, усмехнулась не без вызова:

– Попробовать хочешь, папик? Стакан поставь…

Все еще ухмыляясь во весь рот, Мазур отставил стакан на подоконник, к самой раме, лениво сделал два шага, готовый, конечно, к любым проявлениям щенячьего гонора, но все же благодушный и снисходительный…

Она метнулась так резво, что Мазур едва удержал девчонку в надлежащем темпе восприятия, проследил бросок стройной, загорелой ноги…

И едва не пропустил удар в ухо пяткой другой ноги – так ловко и молниеносно девка крутнулась, сделав опорной ту конечность, что вроде бы должна была ударить. Буквально в самый последний миг заслонился классическим блоком, поставил второй – и она его едва не проломила, азартно, коротко выдохнув.

Моментально стряхнув леность, Мазур сгруппировался. Анка наседала в великолепном каскаде уходов, ложных и настоящих атак, удары посыпались градом – причем, что характерно, н а с т о я щ и е, способные вмиг оглушить кого-то похлипче Мазура.

Он опомнился окончательно. Он умел оценивать такие вещи в краткие секунды. И должен был признать, что напоролся не на обычную верткую спортсменочку, а нечто посерьезнее… и опаснее. Его попытку нанести пару-тройку п р и м и т и в н ы х плюх Анка отразила без труда, а потом и парочку плюх посерьезнее. Так что Мазуру пришлось работать всерьез и выложиться по полной.

Они кружили по комнате почти бесшумно, время от времени обмениваясь молниеносными, уже в полную силу, ударами, пробуя друг на друге всевозможные финты, хитрушки и п о д с т у п ы, как выражаются поляки. Паршивка уже успела – пусть и один-единственный раз – чувствительно угодить Мазуру по ребрам справа. И он понял: если бы хотела, ударила бы всерьез, ломая означенные ребра к чертовой матери.

Следовало отнестись к ней со всей серьезностью. Т а к о г о он все же не ожидал, орешек попался крепкий, не один зуб хрустнет к чертям собачьим. Мазур, конечно, ничуточки не паниковал, с чего бы вдруг, но в глубине души вынужден был признать: противник ему, что редко случалось, попался вполне р а в н ы й. Будь это драчка всерьез, на убийство, шансы, признаемся наедине с собой, были пятьдесят на пятьдесят. Могло обернуться так, а могло и эдак… Он поймал себя на том, что готов самую чуточку, один разок п а н и к н у т ь, – а ведь такое с ним случалось единожды в жизни, темной ночью, на палубе того суденышка, когда вот так же наседала очаровательная чертовка Мэй Лань, и в мозгу у Мазура полыхнула вспышечка с о м н е н и я. Один черт ведает, чем могло кончиться, не поймай ее тогда Лаврик на мушку, не всади аккуратно автоматную очередь…

Нет на этом свете непобедимых суперменов. К тому же т о г д а Мазур был чуть ли не наполовину моложе, а сейчас против него были еще и годы. Ему далеко было не то что до дряхлости, до минутной слабости, но все равно, есть чисто технические причины: и связки-сухожилия не те, что в тридцать лет, и суставы малость поизносились, и опорно-двигательный аппарат не тот, что в тридцать, и все прочее… А на него азартно наседало юное создание, крепенькое, как огурчик, не имевшее за спиной чуть ли не тридцати лет адски трудной р а б о т ы, сжигавшей и организм, и нервные клетки, и ни разу не дырявленное пулями…

Он не паниковал, конечно, не чувствовал себя проигравшим, но ощущал, что вынужден выкладываться по полной, из кожи вон лез, на максимуме работал, – а вот девчонка, полное впечатление, еще имела в запасе кое-какие резервы…

Она внезапно остановилась, встала смирнехонько, опустив руки по швам, и Мазур в азарте едва успел затормозить, опустить занесенную руку. Констатировал с ноткой грусти, что дышит чаще и глубже, чем встарь, зато Анка вымотана значительно меньше.

– Ну что? – спросила она нормальным голосом, подойдя вплотную. – Следует ко мне серьезно относиться?

– Следует, – признал Мазур.

– Вот то-то.

Она не злорадствовала, не пыталась уязвить, а значит, была вдобавок достаточно умна. Действительно, ухо с ней следует держать востро, девочка сложнее, чем показалась сначала…

– Ну как, замотала я тебя?

– Да нет, – сказал Мазур, криво ухмыляясь. – До этого все же не дошло… Но я согласен: ты – серьезный человек, Пятница, точно. Придется тебя произвести в полноправные напарницы.

– Ах, как приятно слышать… – Анка, глядя ему в глаза, улыбалась уже не насмешливо, а как-то иначе. – Скрепим равноправные отношения, Робинзон?

– Это как?

Она одним движением скинула маечку, прижалась к нему всем телом, приятно пахнущим свежим девичьим потом и дорогими духами, обхватила за талию и промурлыкала на ухо:

– Трусики сам любишь снимать или как? Ладно, пошли… – и отступила, недвусмысленно таща его к постели.

Сопротивляться Мазур и не собирался, поскольку это было бы форменным идиотством, – нормальный мужик, когда его тянет в постель красивая девка, обряженная лишь в кружевные трусики, просто не может упираться и блеять что-то насчет моральных принципов. Голову рубите, не имеет права. В особенности если он – засланный казачок, пока что далекий от раскрытия тех тайн, которые его послали добыть…

В постели он столкнулся с совершенно другим созданием – ни тени напористости, никакого желания доминировать, девчонка откровенно пыталась угадать его желания и выполнять их самым качественным образом, так что Мазур переживал отнюдь не худшие минуты в своей жизни.

И оказался через часок совершенно вымотанным. Валялся на широченной и мягчайшей буржуйской постели, по-прежнему в дурацкой златой цепи, что кот ученый, а пленительное создание, прильнув к его плечу самым женственным образом, сообщило на ухо, мастерски смешивая нецензурные слова с романтическими, что он мужик хоть куда и давненько ее так хорошо не раскладывали.

Мазур, уже вернувший себе профессиональную ясность мышления, под ее затуманенным взглядом состроил исключительно глупую физиономию, полную мужской самонадеянности, типа «А то, крошка!». На деле он, в э т и х баталиях честно не полагавший себя суперменом, был уверен, что ему примитивно дурят башку. Чешут за ушком, как глупого пуделька. Чтобы распустил хвост, взлетел на седьмое небо, а значит, в чем-то крупно проиграл…

Он прекрасно помнил, что с Олесей она вела себя совершенно иначе – откровенно подавляла, держалась этаким наглым и самоуверенным мужиком. Это ей гораздо больше подходило, нежели талантливая попытка разыграть сейчас покорную мужчине слабенькую скромницу.

Ну что же, будем лицедействовать – и старательно притворяться, что не замечаем чужого лицедейства. Не в первый раз в жизни, не в десятый – и есть подозрения, что далеко не в последний, какие наши годы, если разобраться…

– Впечатления? – скромненько поинтересовалось очаровательное создание, старательно потупив глазки.

– А что – впечатления? Зашибись, – честно сказал Мазур.

– Хороша?

– А то.

– Ну вот, а ты к Олеське прилип…

– Да ничего я к ней не прилип.

– Ладно тебе. Ты ж ее трахаешь.

– А ты что, ревнуешь? – усмехнулся Мазур. – Знаешь, я о себе самого хорошего мнения, но уж ни за что не поверю, что ты ко мне в одночасье воспылала испепеляющей страстью со всеми сопутствующими эмоциями… Вроде жгучей ревности.

– Да ладно, это я так… Есть у меня подозрения, что ты ее понужаешь для пользы дела.

– Какого?

– А хрен его знает, – задумчиво произнесла Анка. – На всякий случай, авось да выйдет из этого какой-нибудь толк…

– Извини, – сказал Мазур. – А сейчас в этой постели что-то другое происходит?

– Конечно, другое, – убежденно сказала Анка. – Я с тобой просто-напросто устанавливаю нормальные человеческие отношения. Мало того, что напарники, так еще и трахаемся. Это, знаешь ли, сближает, если ты не знал…

– Ну вот, – сказал Мазур, – может, я тоже попросту хочу с Олеськой сблизиться…

– Расклад немножко другой, милый Коленька. Олеська для тебя – начальство, работодатель. А с тобой мы – одного поля ягоды, наемный пролетариат, которому даже цепей терять нельзя по причине их полного отсутствия.

– Но она, в принципе, тоже – пролетариат…

– О л е с я? Адмирал, а рассказать тебе, как тебя дурят? На самом деле никакой это не менеджер по каким-то там связям, а, держись за подушку, одна из х о з я е в…

Вот теперь в ее голосе звучало то самое несомненное превосходство…

– Да ладно тебе.

– Я серьезно, – сказала Анка. – Ты, святая душа, ее полагаешь наемной шпаной навроде уборщицы… ну, а я-то совершенно точно выяснила, что все обстоит как раз наоборот. Точно тебе говорю, уж поверь на слово. Выяснила достоверно, – призналась она не без самодовольства. – И обязательно постараюсь выяснить еще что-нибудь не менее полезное. Она, без дураков – из х о з я е в. И всего предприятия, и этой страны тоже.

– Ни хрена себе, – сказал Мазур. – Интересные открытия, девочка. Знаешь, я тебе отчего-то верю. По врожденной своей подозрительности к жизни и к людям.

– И правильно делаешь. Нам надо держаться вместе. Потому что я, признаюсь тебе откровенно, всем этим сраным олигархам обоего пола не верю ни на копейку. И постоянно жду подвоха. В чем он будет заключаться, точно не знаю, но он будет. То ли заплатят меньше, чем обещали, то ли выйдет совсем плохо – пристукнут к чертовой матери, чтобы все секреты так и оставались в узком кругу. Ты с этой точки зрения никогда события не рассматривал?

– Признаться, нет, – сказал Мазур.

– А зря. Думаешь, если ты адмирал, тебя посовестятся прикончить, когда станешь не нужен? Еще как, за милую душу. Знаешь, я к нынешнему своему положению карабкалась с самого низа. В таком дерьме бултыхалась… А все же выкарабкалась. И есть у меня одна-единственная маленькая слабость: хочу пожить подольше и побогаче. А для этого нужно держать ушки на макушке, вертеть головой на сто восемьдесят градусов и никому не доверять. Ну, почти никому. Тебе вот можно доверять самую чуточку больше, чем другим. Потому что ты хочешь от жизни того же самого – и выжить, и при деньгах оказаться. Отсюда вытекает, что нам с тобой имеет смысл быть напарниками не только в грязных делах, которые на нас взваливают… Доходит?

– Вполне, – сказал Мазур серьезно. – Толпой, как известно, и батьку бить легче…

– Ну так как? – спросила Анка, приподнявшись на локте и уставившись на него пытливо. – Можно сказать, что мы в е с ь м а подружились?

– Пожалуй, – сказал Мазур. – В том, что ты говоришь, есть большой резон. Оба на службе, оба, в принципе, не более чем наемники, которые с в о и м и никогда не станут… И черт их знает, что им в голову насчет нас взбредет по миновании в нас надобности, тут ты совершенно права… А как ты узнала, кто она такая на самом деле?

– Ну, это уж мои маленькие женские секреты, – сказала Анка с самой обворожительной улыбкой. – Главное, узнала вот. Не думай, что я с этой минуты перед тобой буду распахивать душу н а с т е ж ь. Не тот жизненный опыт. Я тебе просто-напросто доверяю самую капельку больше, чем прочим, вот и все. Но это, поверь, немало.

– Верю… – сказал Мазур.

– И, бога ради, не пытайся со м н о й играть в игры. Ты, конечно, на тот свет отправил гораздо больше народу, но и у меня, скажу по секрету, есть пара жмуриков на счету. Так что крови, если что, не испугаюсь.

– Верю, – повторил Мазур так же серьезно. – Коли уж у нас пошел столь откровенный разговор… Это ведь тебя я тогда встретил в Москве, на лестнице?

– Когда вы собрались навестить Удава? – безмятежно произнесла Анка, улыбаясь ему мирно и невинно. – Было дело, напарничек… Было дело. Отметилась. Так что ты уж относись ко мне серьезно и дружбу не паскудь… Договорились?

– Договорились, – сказал Мазур веско.

– От Олеськи тебе удалось что-нибудь интересное узнать? В промежутке меж двумя позами? – спросила Анка уже деловым тоном.

– Ничего, – честно сказал Мазур. – Я и не особенно старался, по правде говоря. Баба умная и под случайным мужиком не разомлеет… думаю, под неслучайным тоже. Так что я, конечно, пробовал осторожненько прояснить то и это, но без особых успехов…

– Аналогично, Ватсон, – сказала Анка. – Я ведь ее тоже малость разложила. Иногда, для разнообразия, могу пошалить с девочками. Так, пикантности ради. Но, признаюсь тебе по совести, я ее завалила не удовольствия ради, а сразу после того, как узнала, кто она на самом деле такая. Эксперимента ради. Так вот, могу тебе со всей уверенностью сказать, что допрежь того она с женщиной ни разу не пробовала. И не похоже, чтобы ей понравилось. Но внезапно прорвавшуюся страсть талантливо изображала стервочка, через большое «не могу и не хочу». И потому возникают разные интересные вопросы. Точнее, один-единственный: почему дамочка такого формата не протестует, когда ей задирают подол наемные служащие вроде нас с тобой. Интересно, верно?

– Безусловно, – сказал Мазур.

– Правдоподобных ответов тут всего два: либо она шлюха последняя, на что ох как не похоже, либо мы оба ей зачем-то чертовски необходимы. Настолько, что она стоически терпит, пока мы ее валяем…

– А з а ч е м? – спросил Мазур с искренним интересом. – Не пробовала докопаться?

– Не доискалась пока. Но что-то тут должно быть, нешуточное, серьезное… И это не забота о целости и сохранности президента – я-то в этом никаким боком не замешана, я вообще все это время сижу без дела, слушаю туманные намеки насчет того, что мой выход на арену еще впереди…

– Так-таки и никаких следочков?

– Один, смутный, – сказала Анка. – Вроде бы будущее предприятие связано с алмазами. Этакие зыбкие, непроверенные данные. Но, хоть убей, не пойму, в чем тут фокус. Наши с тобой работодатели и так д е р ж а т три четверти акций алмазных приисков, а остальное у президента, через подставных лиц, понятно.

– Все-то ты знаешь…

– Шалею от безделья, вот и приходится работать на себя, – сказала Анка. – Благо среди здешних богатеньких Буратин находятся такие, что язык распускают после того, как предприимчивая девушка сама язык распустит… – она усмехнулась с мечтательным цинизмом. – Так что парочку болтунов я тут выдоила не только в прямом смысле, но и в переносном. Что-то готовится, с алмазами связанное… и это меня окончательно сбивает с толку. Алмазы и так и х н и е. Не собираются же они у президента отбирать его долю? Совершенно нерационально. Нынешнее состояние дел гораздо выгоднее. И не будут они красть эти долбаные камешки у самих себя… Измучилась я над этим ребусом.

– Хорошо тебе, – сказал Мазур, нисколечко не играя. – А я вот и до таких мелочей не докопался. Некогда. С места в карьер заставили президента оберегать, как собственные яйца…

– Должна сказать, у тебя получается. Этих, в Королевском Краале, ты хорошо сделал.

– Учили, знаешь ли, – сказал Мазур скромненько.

Настроение у него самую чуточку испортилось – потому что второй раз, теперь из чужих уст, выслушал те самые вопросы, которыми задавался без малейших пока что шансов ребусы разгадать. Умная девочка, пронырливая, с ней надо держать ухо востро, такая в случае чего в затылок бабахнет, глазом не моргнув…

– Всадить бы этой холеной выдре пару иголок под ухоженные ноготки… – мечтательно сказала Анка. – Иногда так и подмывает…

– Злая ты девочка, – сказал Мазур.

– Я-то? Да брось. Наоборот, добрая и душевная, пока меня не обижают. Стихи даже люблю… про доброту.

– Стихи? – изумился Мазур.

– А ты думал. Душевные стихи о добрых людях, – она подняла голову, глядя в лицо Мазуру лукаво и весело, продекламировала:

  • На исходе века
  • взял и ниспроверг
  • злого человека
  • добрый человек.
  • Из гранатомета
  • шлёп его, козла!
  • Стало быть, добро-то
  • посильнее зла…

– Сильно, – сказал Мазур. – Сама сочинила?

– Где уж мне. Читала где-то. Что так смотришь? Приходилось и книжки читать, в том числе и серьезные… только толку от этого оказалось мало.

– Москвичка? – спросил Мазур напрямую.

– А что?

– На-армальный ма-асковский говорок.

– Ну, москвичка. Черт-те в каком поколении, с дореволюционных времен. Только и это само по себе принесло мало пользы. Уж если господа адмиралы отправляются на левые заработки, то нищете вроде меня сам бог велел…

Глава третья

Особенности национальной журналистики

Своего человека Мазур заметил сразу, едва тот показался метрах в ста от того зонта, где они с Анкой обосновались. Моментально узнал по фотографии, да и немудрено: субъект оказался колоритным, с точки зрения Мазура, обладавшим совершенно ненужным набором запоминающихся примет. Ну, что поделать, у каждого ремесла свои заморочки…

В ожидании Мазур приосанился, еще непринужденнее развалился в синем шезлонге – классическая новорусская харя в шортах и легкой рубашечке, распахнутой настежь, чтобы продемонстрировать якорную цепь из благородного металла во всей красе. Мазур давно уже отметил с удовольствием, что соседи справа и слева, болтавшие на неизвестных ему языках, косились на него не то чтобы испуганно, но в несомненном ожидании чего-нибудь этакого. Судя по взглядам, уже сталкивались с беззаботными отдыхающими из России, что им веселья и оптимизма не прибавило…

Анка тоже не подкачала, полулежала в экстравагантнейшем купальнике, скорее напоминавшем пучок узких ленточек, лениво озирая окружающее вавилонское столпотворение с пресыщенным и даже брезгливым видом, тянула что-то ледяное из высокого стакана, картинно отставив мизинец – классическая Дуня из-под Тамбова, подцепленная если не на панели, то безусловно где-то поблизости от таковой. От нее за кабельтов шибало вульгарностью и деревенской простотой, что и требовалось.

Когда приближавшемуся к о н т а к т у осталось до них прошагать метров пять, Мазур откровенно повернул голову и уставился тому прямо в глаза. Субъект лет тридцати в ярком прикиде, с наголо бритой головой, усиками в ниточку и узенькой бородкой, охватывавшей лишь самую оконечность подбородка. При этом незнакомец вовсе не выглядел братком или чем-то аналогичным, а как раз и производил впечатление человека творческого. Быть может, еще и оттого, что на нем не было ни грамма золотишка – зато в левом ухе болталась массивная серьга, вроде бы серебряная, в виде креста на полумесяце.

Ну, а когда тому осталось два шага, Мазур неторопливо встал навстречу, вяло поднял руку в знак приветствия и сказал с ленивой интонацией:

– Вы, я так понимаю, Егор?

– А вы, я так понимаю, Николай? – произнес тот.

И выжидательно скосил глаза в сторону Анки – ага, хотел прояснить ее роль в событиях…

Нагнувшись к спутнице, Мазур сказал чуть-чуть свысока, с надлежащими интонациями хозяина жизни, не особенно и дорожащего такими вот мимолетными спутницами жизни:

– Зайка, я пойду поброжу, дела у меня…

Анка, капризно выгнув губы, ответила в стиле дешевой провинциалки:

– Колян, только недолго, а то меня заколебало тут все – и жара, и негры эти дурацкие… Ты ж обещал в приличный кабак поехать…

Мазур форменным образом отмахнулся:

– Кончу дела, поедем…

Вопросительно воззрился на Егора. Тот не спеша направился вдоль берега в ту сторону, где начинался порт и виднелись белые корабли. Мазур сговорчиво направился следом.

– Вот так мне вас и описывали, – сказал Егор. – Златая цепь на дубе том… Да вы не хмурьтесь, я ж понимаю, что это для декорации.

– Ну, надо же имиджу соответствовать, – сказал Мазур и продолжил самодовольно: – А телку хорошо рассмотрели? Еще более убедительная декорация, да к тому же живая и сорок слов знает на великом и могучем…

– Да уж… Из России перли?

– А что делать? – пожал плечами Мазур. – Расходы невелики, зато придает образу достоверность. И потом, от нее польза во всех смыслах…

Он залихватски подмигнул, но Егор лишь вежливо улыбнулся – мужичок, кажется, вульгарностей избегал.

– Можно спросить? – сказал Мазур. – А это вот у вас в ухе, для чего? На декорацию вроде не похоже, поскольку я совершенно не представляю, в который именно имидж она вписывалась бы…

– Уж никак не в голубой, – сухо ответил Егор. – Я из казаков. У нас испокон веку такие носили. Между прочим, настоящая, дедовская.

– Ага, ясно… – сказал Мазур. – Итак, друг друга мы успешно опознали… Поговорим о делах наших скорбных?

– Поговорим. Вы, я так понимаю, нечто вроде тайного агента?

– Ну, в принципе, это чистейшей воды бизнес, – осторожно сказал Мазур.

– Кто ж спорит? Вполне в рамках большого бизнеса – шарахнуть крылатой ракетой по обезьянскому президенту. Я не иронизирую, всего лишь грустно констатирую факт…

Мазур усмехнулся:

– Какому президенту? А политкорректность где?

– А пошла она в задницу, – непринужденно сказал Егор. – Еще не хватало и нам в эти игры баловать…

– Что-то в этом подходе есть, – сказал Мазур. – Между нами говоря… А вы, значит, журналист?

– Точнее уж, стрингер. Знаете, что это такое?

– Примерно, – сказал Мазур. – Вы, я так понимаю, этакий волк-одиночка, на свой страх и риск сенсации раздобываете и задорого их продаете?

– Вот именно что задорого. Хороший материал стоит приличных денег. Для вас, быть может, это и копейки…

– Да ну, – сказал Мазур. – Большие боссы лично на такие мероприятия не ездят. Я просто-напросто Терминатор на жалованье, так что не нужно на меня взирать с классовой ненавистью…

– С чего вы взяли?

– Есть что-то в вашем взгляде…

– Никакая это не классовая ненависть, – сказал Егор. – Скорее уж вполне понятное легкое недоверие. Вас предупредили о моих условиях?

– Предупредили, – сказал Мазур. – Но кратенько, в общих чертах. Не откажете в любезности более развернуто изложить ваши условия?

– Да ради бога. У меня, собственно, есть все, что вам нужно – название корабля, его дислокация. Я его вам через пару минут покажу. Ракеты уже погрузили, скоро они собираются в море. Я так понимаю, хотят шарахнуть по президенту, когда он будет открывать что-то помпезное? То ли библиотеку, то ли венерологический диспансер?

– Больницу, – сказал Мазур.

– Ага. А то я подумал: какие, к лешему, в Ньянгатале библиотеки? Больница – это более насущно и практично… В общем, у меня есть то, что вам нужно. А вот вы уж будьте любезны учесть мои требования… Деньги мне не нужны, я имею в виду, в а ш и. Т а к и м образом я зарабатывать не собираюсь, у меня свои привычные методы, и я не собираюсь от них отказываться. Короче говоря, я так понял, вы намерены суденышко это подпалить прямо у пирса?

Мазур невольно оглянулся – вполне профессионально, правда – понизил голос:

– Ну, в общем, вы верно оцениваете ситуацию…

– Подпалить или взорвать? – деловито уточнил Егор.

– Ну, если вы так ставите вопрос… Подпалить. Взрывать – это все же ненужный перехлест. Неповинные люди пострадать могут, да и шум поднимется… А вот если случится небольшой пожарчик, да еще с оглаской, это меня вполне устроит.

– Огласку я вам гарантирую, – сказал Егор уверенно. – У меня тут есть хороший контакт, который засиделся в подполковниках и хочет взлезть на ступенечку выше…

– Что-нибудь типа охранки?

– Ну да. А случай, согласитесь, подворачивается хороший: судно с крылатыми ракетами в трюме, несомненная диверсия, террористический акт… Иностранные наемники, иностранный след и все такое прочее… Подполковнику нужно торжественно обнаружить ракеты в трюме – самым первым, после звонка от встревоженных пожарных, среди которых, дураку ясно, будет его агент. Вас ведь устраивает именно такой финал?

– Да, разумеется, – сказал Мазур. – Так даже лучше: обыск, огласка, арест…

– Ну, а мой интерес – к а д р ы. Отличного качества видеозапись пожара, начиная с ранней стадии, потом – эксклюзивный репортаж с судна, куда я по договоренности с подполковником попаду единственным репортером. Как видите, все три стороны будут довольны. Каждому – свое. Но! – он поднял палец. – Мне необходимо, чтобы эффектный пожар случился днем, и никак иначе. Только так я смогу продать запись по-настоящему дорого. Ночные съемки меня совершенно не интересуют, не будет того эффекта. А потому вы, Николя, просто обязаны подпалить корабль средь бела дня. Это мое единственное и непреложное условие.

– Не сказал бы, что мне это нравится, – честно признался Мазур. – С м о е й профессиональной точки зрения, такие дела гораздо удобнее ночью устраивать…

– Либо днем, либо – не договорились. У вас – свои интересы, а у меня – свои. Это бизнес.

– Ну ладно, – сказал Мазур. – Я сделаю все средь бела дня, хотя это усложняет задачу… Но ведь я могу пообещать – и обмануть, а? Вы ж мне с е й ч а с покажете корабль…

– Я бы вам не советовал меня обманывать, – без тени угрозы, хладнокровно, даже небрежно произнес Егор. – Человек любой профессии к обману готов, и меры принимать научился… Если вы меня кинете, будет д р у г о й репортаж. О том, как российские головорезы на службе президента Кавулу устраивают диверсии в столице соседнего суверенного государства. Конечно, мне за него, сразу признаюсь, заплатят гораздо меньше – я ж говорю, ночная съемка далеко не так телегенична… Но тут уж – дело принципа. Ваши люди мне дали определенные обещания, и я их честно предупредил о возможных последствиях обмана, как вас сейчас предупреждаю. У меня есть ассистент. Он в данную минуту старательно запечатлевает для истории вашу мужественную физиономию. Вы отлично будете смотреться на цветном экране… Денег, конечно, это принесет меньше, но подкрепит мою репутацию – человек, кидать которого чревато…

Мазур осторожно огляделся, но, разумеется, ассистента вычислить не смог – на пляже толкалась масса людей с фотоаппаратами и видеокамерами, их могла снимать добрая дюжина объективов, и невозможно определить, какой из них т о т.

– А это не блеф, часом, насчет ассистента? – спросил Мазур с доброжелательной улыбкой.

– А вы можете совершенно точно сейчас установить, блефую я или нет?

– Нравитесь вы мне, – сказал Мазур. – Люблю прохвостов, я сам тот еще прохвост…

– Так как?

– Ладно, – сказал Мазур. – Если уж наши люди с вами договорились о чем-то, мое дело – соблюдать условия. Будет вам абсолютно телегеничный пожар средь бела дня, хотя это мне и усложнит работу…

– Сегодня?

– Ну, старина, я же не Джеймс Бонд, – сказал Мазур уже без улыбки. – Нужно же продумать план, провести разведку, не могу же я прямо сейчас, радостно и весело, на потеху зевакам, швырять на палубу что-нибудь зажигательное… Завтра. Как говорилось в бессмертной комедии, такие дела, любезный посол, с кондачка не решаются… В общем, по рукам. Да, вот что еще. Теперь уже у меня будет дополнительное условие, закономерно вытекающее из обстановки. Когда вы получите свое и убедитесь, что я вас не кинул, будьте так любезны изничтожить все носители, где красуется моя физиономия. Мне совершенно ни к чему такие вещи, я человек абсолютно не публичный… Идет?

– Идет.

– Значит, договорились?

– Ну, разумеется, – сказал Егор.

– Тогда ведите, – сказал Мазур, – показывайте корабль. Далеко нам топать? Такси брать придется?

– Ничего подобного. Быстрым шагом – пару минут. Собственно, его и отсюда видно, но вам ведь надо подойти вплотную? Пошли.

Мазур уверенным шагом двинулся за ним. Постепенно купальщиков и загоравших на песочке становилось все меньше, а там они и вовсе исчезли – место становилось неподходящим для пляжа, опытным глазом Мазур определил, что сразу у берега начинается приличная глубина. Вместо песка громоздился камень. Еще пара сот метров – и слева потянулся солидный бетонный пирс, возле которого стояли довольно скромные яхты, катера туристических фирм, небольшие суденышки непонятного назначения, то ли рыбацкие, то ли притворявшиеся мирными обывателями контрабандисты (контрабанда здесь процветала).

– Вот они.

Но Мазур и сам уже остановился. Почувствовал непонятный, болезненный у к о л в сердце, легонький, но явственно ощутимый.

Пришвартованный у пирса белый корабль под российским флагом, именовавшийся «Орион», как две капли воды походил на «Сириус», то самое судно, на котором Мазур впервые отправился в заграничную командировку. И столько воспоминаний, самых разных, было с той командировкой связано… Как их ни загоняй в подсознание, поневоле в с п ы х н у т, получив такой вот толчок…

Да нет, глупости все это. «Орион» никак не мог оказаться переименованным и чуточку перестроенным «Сириусом» – не только надстройки другие, но и рисунок кормы совершенно иной… Конечно, не «Сириус». И все равно воспоминания на несколько секунд прямо-таки затопили мозг – стареем, а?

А в общем, ничего удивительного, строили в старые времена по схожим проектам, вот и вся разгадка…

– Прошу любить и жаловать, – сказал Егор, нетерпеливо топчась рядом. – Он и есть.

– Понятно… – сказал Мазур.

Палуба «Ориона» была совершенно пуста – даже вахтенного не видно. «Черт знает что, – подумал Мазур, у которого сработали вбитые накрепко рефлексы. – Заходи, кто хочешь. Подумать немыслимо, чтобы в советские времена допустили этакое разгильдяйство, – крохотный плавучий кусочек советской территории берегли не хуже, чем сухопутные границы… Но сейчас, надо признать, такая беспечность только на руку…»

Отвернувшись от моря, он старательно разглядывал сушу. Не так уж и далеко от пирса, всего-то метрах в двухстах, размещалось сразу три строения характерного вида, стоявшие одной шеренгой, и облик у них был такой, словно их возвел в одночасье один и тот же архитектор. Было что-то неуловимо общее. На двух красовались неоновые вывески, сейчас, разумеется, потухшие, третье обходилось без этаких архитектурных излишеств.

Оттуда доносилась негромкая музыка, и сквозь стеклянные высокие фасады Мазур отчетливо рассмотрел людей за столиками.

– Кабак? – спросил он, дернув туда подбородком.

– Угадали, – кивнул Егор. – Развлекательный комплекс, так сказать. Из дешевых, со скверной репутацией. На тощий кошелек и невеликие возможности. Шлюхи, драчки, контингент соответствующий. В этой части пирса швартуется народ небогатый – видите яхточки средней руки? Местный самогон, наркота, мордобойчики и все такое прочее. Гадюшник, короче говоря. Правда, полиция своя, прикормленная и носа не сует – ну, все, как обычно… Не рекомендую – чревато.

«Видывали мы гадюшники и покруче», – подумал Мазур не без игривости. Он перевел взгляд на причал. Задачка получалась простейшая, как амеба. С одной стороны – российский корабль, чей экипаж, ручаться можно, избытком денежных знаков не обременен. С другой – расположенный всего в двухстах метрах шалман с дешевым пойлом. Это даже проще, чем сложить два и два. Дураку ясно, что именно здесь земляки просаживают невеликие карманные денежки. Наших скверной репутацией заведения ни за что не запугаешь – они сами любой заграничный гадюшник вмиг поставят на уши. Отсюда вытекает…

Егор нетерпеливо покашлял. Мазур повернулся к нему:

– Ну что ж, спасибо, все я рассмотрел…

– И когда…

– Давайте номер, – сказал Мазур, – я вам брякну этак за полчасика до д е л а. Успеете за это время занять выгодную позицию?

– Вполне. Только вы уж…

– Я свое слово держу, – сухо сказал Мазур. – Вы, главное, не забудьте потом все материалы с моей рожей изничтожить… Гуд лак!

Стрингер с видимым облегчением направился прочь. Глядя ему вслед, Мазур подумал не без ехидства: нервничает все же шакал пера, гиена объектива, понимает, что могут и головенку открутить либо по часовой стрелке, либо наоборот, что, в принципе, одно и то же. Ну, никто его не заставлял заколачивать деньги таким вот именно образом…

Не раздумывая, направился к стекляшкам. Первая справа, та, что без вывески, оказалась запертой. Вторая, расположившаяся по центру, – открыта. Мазур вошел, нимало не колеблясь, присовокупив к свойственной ему по жизни профессиональной наглости еще и беззастенчивость о б р а з а – погромыхивающего цепью нувориша, который этакое заведение при нужде или из пьяного каприза купит в три минуты, бульдозером снесет, а бывшего владельца заставит за хорошие деньги танец маленьких лебедей отплясывать на руинах: просто так, из чистой амбиции, потому что вожжа под хвост попала, а развлечений негусто…

Остановившись в дверях, откровенно покривился. Заведение со всех точек зрения – что нувориша, что повидавшего мир и людей Мазура – было не ахти. Убогие столики на тонких металлических ножках, крытые исцарапанным пластиком, убогая, обшарпанная стойка из вертикальных деревянных плах, убогий набор бутылок на полках за спиной бармена. И так далее: светильники на вид не моложе Мазура, сомнительной чистоты пол. Народу не густо: всего-то две компании и юная парочка. С парочкой все было ясно: белые, судя по виду, небогатые студенты, ворковавшие над парой бутылок пива так увлеченно и непринужденно, словно сидели в каком-нибудь «Максиме» или «Эксцельсиоре». Компания в дальнем углу – совершенно м у т н ы й народец, числом четверо. Ясно только, что не негры, а точнее не смог бы определить и многоопытный Мазур. В любом конце света в дешевых портовых кабаках таких навалом: сброд непонятной национальности и крайне сомнительного рода занятий.

Вот вторую компанию, шагая к стойке, Мазур краешком глаза с р и с о в а л гораздо более внимательно: шестеро, за двумя сдвинутыми столиками, трое одеты в гражданку, дешево, без изысков, остальные – в белых форменках с черными погончиками российских гражданских мореманов. Дым над столиками стоял коромыслом, доносились обрывки родной речи, позвякивали бутылки без этикетки с чем-то белесоватым (ну, точно, местный спотыкач, в чулане сработанный), у морячков был вид людей давно и успешно здесь прижившихся. Ну, русский человек в таких заведениях моментально осваивается…

За стойкой торчал угрюмый чернокожий тип с черной повязкой на глазу.

Узрев Мазура единственным оком, он заметно оживился, не отрывая взгляда от золотой цепи. Ясно было, какие мысли бродят у него в башке.

Мазур остановился аккурат напротив. Бармен изобразил на продувной роже невероятную готовность услужить.

– Пива давай, – громко сказал ему Мазур по-русски. Увидев на одноглазой роже недоумение, затейливо выругался, опять-таки на языке родных осин и громко посетовал: – Когда ж вы, падлы, на правильном языке базарить научитесь… Бир! Айн бир, тебе говорят! Ну, слава богу, дошло!

Кинул на стойку пеструю местную банкноту, которой должно было с лихвой хватить, забрал банку теплого «Хайнекена», присел за столик поблизости от моряков. Дернул колечко, сделал добрый глоток, приподнял банку и, дружелюбно улыбнувшись бармену, сказал громко:

– Твое здоровье, облизьян, чтоб тебе и второй шнифт выткнули ненароком!

Краем глаза д е р ж а л компанию с «Ориона» в поле зрения – и видел, что они должным образом п о в е л и с ь на земляка. И сидел, глотая теплое пиво, поглядывая вокруг с простодушным любопытством «малинового пиджака» из ставших уже бородатыми анекдотов.

Вскоре, когда разговора морячков не мог бы не услышать и глухой, – они, изрядно поддав в этот ранний час, гомонили вовсю – сделал вид, что наконец-то в р у б и л с я. Отставил пустую банку, встал, с грохотом отодвинув хлипкий стул, подошел к их столику и бесцеремонно рявкнул:

– Здорово, братаны! Никак наши? Я сам челябинский… Земляки есть?

Земляков не оказалось. На него смотрели довольно равнодушно, хотя и без враждебности, правда, имена в ответ назвали все до одного. Мазур держался чертовски непринужденно: вклинившись со своим стулом меж двумя в форме, беззаботно сообщил:

– А я только что прилетел, с телкой, оставил ее на пляже загорать, а сам пошел посмотреть, где тут можно чего-нибудь вмазать… У них есть чего покрепче пива? Что-то вы такое симпатичное глотаете…

– Крепковато будет, – сказал с затаенной в глазах насмешкой сосед, по имени Миша.

– Пьем все, что горит, – лихо сказал Мазур.

– Ну, глотни, земеля…

Ему пододвинули стаканчик с помянутой белесой субстанцией и, переглядываясь, выжидательно примолкли. Мазур, молодецки ухнув, забросил содержимое в рот одним махом. Перекосился, не притворяясь, вполне натурально – самогонка оказалась пакостная, не иначе как со страусиным пометом и крепостью градусов в шестьдесят.

– Ну, как?

– Забористо, – сказал Мазур, откашливаясь и смахивая слезы. – Вискарик?

– Да нет, местный самодел. Зато дешево.

– А что, интересно, – сказал Мазур, старательно прислушиваясь к ощущениям организма. – Ну, сейчас, я понимаю, время раннее, а вот, к примеру, вечерком, бывает тут музычка? Чтобы лампочки мигали разноцветные, попрыгать можно было?

– К вечеру – бывает.

– Вот и ладушки, – сказал Мазур. – Пожалуй что, вечерам я сюда с телкой и закачусь, чтобы оттянуться по полной. Больно уж местечко экзотическое, люблю по таким шлындать, будет что рассказать потом… Вы тут вечерком будете? Чтоб посидеть культурно?

– Да мы тут каждый день…

– Мореплаватели, что ли? – спросил Мазур с таким видом, словно его внезапно осенило. – То-то я и смотрю: во-он на том кораблике наш триколор… Ваш? Ну, я так и подумал… Ладно, ребята, до вечера, я попылил, а то телка заждалась, она у меня капризная, стервочка… Всего!

Так же непринужденно встал и, не оглядываясь, прошел к выходу. Хлопнул чуть покосившейся хлипкой дверью и направился уже знакомой дорогой назад на пляж. Для первого контакта достаточно: они, конечно, не при делах, но все равно не стоило с самого начала брататься, включаться в долгую пьянку, лезть без мыла в компанию. Сделал з а д е л, запенился – и на сей раз достаточно…

Плюхнулся в шезлонг, расслабился. Анка принюхалась:

– Ты что, тормозную жидкость глотал? От тебя та-акой выхлоп прет…

– Издержки производства, – сказал Мазур. – Только что познакомился в дешевой забегаловке с господами русскими моряками. С мирного кораблика под названием «Орион». Тот самый, ага…

– И далее? – деловито, тихонько спросила Анка.

Мазур приблизил губы к ее уху, спросил серьезно:

– Нужно в темпе прояснить кое-что… Если в интересах дела тебе, напарница, нужно будет с кем-то посторонним трахнуться, ты как? Облико морале препятствует?

– Да ни хрена подобного, – усмехнулась Анка, – если уж в интересах дела… Ты про земляков?

– А про кого ж еще? – сказал Мазyp. – Можно, конечно, устроить вторую серию «Человека-амфибии», взять акваланг и наведаться на борт с неожиданной стороны… Я бы это смог качественно проделать и средь бела дня, но зачем усложнять? Мы ж не в Голливуде. Гораздо проще набиться в гости. Пьяный вдрызг новый русский и красивая шлюха – это, согласись, народец, которому довольно просто будет попасть на борт…

– Когда?

– А нынче же вечером, – сказал Мазур. – Найду нашего человека, возьму соответствующие ситуации причиндалы – и нынче же вечерком все оформим. Зачем тянуть? Мне не улыбается в этой дыре торчать еще хотя бы день, да и тебе, думаю, тоже…

– За вами следили. Когда ты с ним ушел к кораблю.

– Кто?

– Белый. Лет тридцати. Крепкий такой парнишечка. С видеокамерой. Мне показалось, он за вами топал довольно умело, сразу видно, не первый раз у кого-то на хвосте сидит…

Мазур задумчиво смотрел в море. Ясности не было никакой. Это с равным успехом мог быть и агент местной туристической полиции, прицепившийся по каким-то своим неведомым соображениям то ли к Егору, то ли к Мазуру, человеку здесь новому. И тот самый неведомый в р а ж и н а, против которого они сейчас работали. И, наконец, тот самый «ассистент» Егора, вполне возможно, существовавший в реальности.

– Он вас в е л до корабля. Потом слинял. Я бы за ним пошла, но у меня не было инструкций, ты сказал, чтобы сидела и ждала…

– Да ладно, – хмуро сказал Мазур, – будем надеяться, что пронесет. Не остается нам ничего другого. Если в городе, когда поедем к связному, снова хвост увяжется, будем делать выводы и прикидывать хрен к носу. А пока что по недостатку информации не стоит и дергаться… Логично?

– Логично, – кивнула Анка. – Что там за публика, на «Орионе»?

– Да так себе, – сказал Мазур. – По первому впечатлению, обычные морячки с тощим кошельком и жаждой развлечений. Вряд ли к ним наши д р у з ь я натолкали свою агентуру… хотя, конечно, на корабле кто-то от них безвылазно бдит. Но это, в принципе, не страшно. Что ухмыляешься?

– Из обычного морячка я веревку совью в два счета…

– Верю, напарница, – серьезно сказал Мазур.

Глава четвертая

Похождения ревнивого мачо

Вечерняя жизнь «стекляшки», как Мазур и ожидал, оказалась не в пример более веселой и оживленной.

Народу набилось – битком. Правда, решительно доминировали морячки с «Ориона», составлявшие добрых три четверти клиентуры. По стеночкам сидели все прочие – те самые непонятного происхождения субъекты (державшиеся в присутствии «рашен сэйлор» чинно, благолепно, с чопорностью английских лордов), яхтсмены, прочий народец разного цвета кожи, объединенный, сразу видно, невысоким достатком.

– Вздрогнем, Николаша? – спросил один из новых закадычнейших друзей, Виталя-механик.

– А то как же, – сказал Мазур с подобающей экспрессией. – Чтоб хрен стоял и деньги были!

Они звонко сдвинули стакашки из толстого мутного стекла и синхронно расправились с содержимым. Мазур передернулся внутренне – пивал на разных континентах местную самогонку, но такого дерьма еще вкушать не приходилось. Пожалуй, даже не на страусином помете, а на растворенной фотопленке с гнилыми бананами. Но ничего не поделаешь, приходилось терпеть. Загулявший нувориш, с катушек съехавший в компании неожиданно обретенных земляков, надирался качественно и в хорошем темпе.

– А Катька где? – вопросил Мазyp уже изрядно заплетавшимся языком, повернул голову, сфокусировал взор и одобрительно кивнул: – Пр-равильно, пусть попрыгает. Мне все некогда, да и несолидно в моем положении ногами трясти, а девка молодая, ей надо…

На пятачке размером не более чем в пару квадратных метров, задевая боками и прочими частями тела друг друга и ближайшие столики, героически топталось в ритме «медляка» несколько пар. В том числе и Анка. Кавалер у нее был – загляденье. Усики в ниточку, лихие бакенбарды, смотрит соколом. Судовой радист Паша, говорит, что одессит, и, может быть, не врет. Мазур прилежно отметил, что именно этот первый парень на коробке уже третий танец топчется с Анкой, отшив прочих претендентов. Судя по перемигиваниям и ухмылкам (которые пьяному дубу со златой цепью не полагалось замечать, а вот Мазур исправно фиксировал), морская братия, убедившись, что с лихим одесситом не сладить, великодушно уступила ему все права на неожиданную добычу, что сама шла в руки.

Из динамиков, дребезжавших и подвывавших, неслось насквозь родное, с морозным надрывом в голосе причитала Алла Борисовна:

  • Без тебя, любимый мой, земля мала, как остров,
  • Без тебя, любимый мой, лететь с одним крылом…

Мазур давненько уже притворялся, что абсолютно не обращает внимания на разгулявшуюся подругу, и это принесло свои плоды: убедившись, что «ейный хахаль» не собирается ревниво надзирать за подружкой, вообще ее игнорирует, увлеченный болтовней с моряками, Паша-Маркони изрядно осмелел, притянул Анку к себе уже совершенно недвусмысленно, нашептывая что-то, а она, закинув ему голые руки на шею, хохотала и прижималась беззастенчиво. Смотрелась она по высшему классу: платье – коротенькая тряпочка из какой-то невесомой ткани, спина голая, плечи голые, ноги открыты на всю длину, бюстгальтер отсутствует. Ничего удивительного, что радист млеет и давно уже, сомнений нет, прикидывает, как бы ему оформить это дело так, чтобы и новорусский болван ничего не заметил, и красотка задержалась до утра в его казенной койке. Нетерпением исходит, даже жалко дурака…

Мазур отвернулся от танцплощадки вообще, с пьяным упорством в третий раз принялся рассказывать Виталику, как торгует у себя на Урале цветными металлами – покупает за доллар, продает за два, на эти два процента и живет. Виталик притворялся, что слушает с живейшим интересом, временами задавал наводящие вопросы и старательно подливал Мазуру в стакан. Ну да, с четверть часика назад Виталик с радистом о чем-то душевно потолковали в дальнем углу – явно разработали диспозицию. Десять против одного, что морячки не станут выдумывать какую-нибудь сложную интригу: проще всего затащить нувориша в гости вместе с подругой к себе на корабль, там он быстренько свалится, добитый ударной дозой, а радист тем временем все и провернет. Тем более что Виталик уже пару раз намекал Мазуру: нечего, мол, делать в этом гадюшнике, лучше бы посидеть всем вместе на кораблике, без посторонних, чтобы ни одна иностранная морда не мешала гулеванить русским людям так, как они привыкли. Мазур притворялся пока что, будто пропускает намеки мимо ушей, не врубается.

Все это время он пытался вычислить, есть ли среди присутствующих «хвост». Таковому просто полагалось здесь быть. На месте нанимателей корабля Мазур непременно отыскал бы среди экипажа подходящего субъекта, а то и парочку, щедро бы заплатил, чтобы смотрели в оба и ушки держали на макушке. А поскольку – теперь в этом не было никаких сомнений после того, что узнал от пленных, – ему противостояли люди, прошедшие примерно ту же подготовочку почти в тех же местах, они так наверняка и поступили. Это азбука – в подобном предприятии срочно обзавестись глазами и ушами среди экипажа. На случай непредвиденных случайностей. Они ж уже знают, что покушение сорвалось, группа провалилась, – а может, проведали уже, что кое-кто живехоньким попал в плен, где быстро развяжет язык. Толковый профессионал обязан предвидеть визит в Джалу людей, которые постараются подстроить «Ориону» какую-нибудь серьезную пакость еще в здешней гавани. Это тоже азбука ремесла – наносить предупредительный, упреждающий удар. А значит, «Орион» под присмотром. Наверняка.

Но ничего тут не поделаешь. Приказ есть приказ – не топить «Ориона», а поджечь его красиво, зрелищно, можно сказать, показательно – чтобы, ручаться можно, поднять вокруг этого шум, вставить конкурентам хороший фитиль. Откровенно говоря, т а к о й вариант, хотя он и был сложнее, опаснее, нравился Мазуру гораздо больше, чем мина под днищем. Психологически трудно было бы взрывать с в о й корабль. Он, конечно, и мину установил бы, поступи такое распоряжение, но на душе было бы потом чрезвычайно пакостно…

Притворившись, будто тупо обводит вокруг пьяным затуманенным взором, ф и к с и р н у л прелюбодеев, все так же топтавшихся в обнимочку под причитания примадонны. Готов радист, спекся, весь в предвкушении, не от самогона белесого хмельной, а от нежданной удачи – не портовая шлюха подвернулась, а весьма товарная девочка.

Обернувшись, он увидел, что Виталик успел вновь наполнить его стакан, хотя себе не плеснул – порядок, но он уже считает Мазура рассолодевшим, неопасным чурбаном, с которым можно и не особенно церемониться. Ядреная все же гадость. Если бы не качественные таблеточки против опьянения, которыми Мазур предварительно зарядился, глядишь, и лежал бы уже под столом, несмотря на большой опыт общения с алкоголем…

Ну, коли налито… Мазур с маху выплеснул в рот очередную порцию, вновь мысленно выругал здешних алхимиков последними словами.

Потом его явственно повело. Как сидел, так и завалился на Виталика, от неожиданности едва не кувыркнувшегося со стула – механик, подливая, себя тоже не забывал. Для пущей наглядности Мазур даже смел локтем со стола почти пустую бутылку, не разбившуюся, правда. С превеликими трудами восстановил равновесие – но кренило его из сидячего положения здорово.

– Э, ваше величество, да ты уже надрался… – щегольнул механик репликой из бессмертной кинокомедии.

– Н-не без того, – сообщил Мазур. – Б-бензин какой-то они тут подают, да еще ацетоном бодяжат… Поехали куда поприличнее? Я плачу, не сомневайся… За мной не заржавеет… Земляки – дело святое… Где Катька? Пусть ловит тачку, поедем всей кодлой куда поприличнее, чтобы стриптиз… и официанты во фраках…

На лице механика отобразилось явственное беспокойство – такой оборот его решительно не устраивал, а еще пуще – радиста… Мазур, покачиваясь, глупо ухмыляясь, терпеливо ждал предложения, которое просто обязано было сейчас прозвучать.

– Коля, – сказал механик задушевно, – такси в этом районе хрен поймаешь, а до приличных кабаков – километров десять пехом… Такой уж дурной город.

– Аб-балдеть, – сказал Мазур, ритмично раскачиваясь, как дервиш из Эль-Бахлака на молитве. – Тут они недосмотрели, точно. Хрен я еще раз приеду в такую дыру… Т-точно, десять кэме?

– Если не больше, – безжалостно подтвердил механик. – Оно тебе надо – переть в такую даль? Пальмовым лесом, трущобами? Там бандюганы на каждом углу, только и смотрят, как бы белого прирезать…

– Э, нет! – громко возгласил Мазур. – Бандюганы мне и дома надоели, да я и сам-то, грубо говоря и прямо выражаясь… Нет уж, желаю веселиться дальше, но чтоб без бандюганов! И чтоб не тащиться никуда!

– Коля, а пойдем на корабль?

– На к-какой? – с идиотским видом вопросил Мазур.

– На наш. На «Орион». До него два шага, а там и водочка из неприкосновенного запаса, и комфорт, и видак с советскими комедиями…

– Точно?

– Чтоб я так жил!

– Х-хочу «Бриллиантовую руку»! – заявил Мазур. – Косят зайцы траву, трын-траву в сарафане…

– И «Бриллиантовая рука» есть, и «Кавказская пленница».

– И пл-ленница?! – возопил Мазур в совершеннейшем ностальгическом восторге. – Желаю категорически! Если б я б был султан, я б прогнал трех жен… Пошли! Катька, ты где там?

И, чтобы поторопить события, сделал вид, будто готов отрубиться прямо здесь. События стали разворачиваться в ускоренном темпе: Виталик метнулся на танцпол, перекинулся парой слов с пижоном-радистом, тот просиял, засуетился…

Не позднее чем через пару минут процессия двинулась к пирсу. Впереди добрый самаритянин Виталик и еще кто-то, то ли Миша, то ли Гоша, как там его, вели под белы рученьки двигавшегося уже на совершеннейшем автопилоте Мазура, которого кренило то вправо, то влево, то швыряло вовсе уж зигзагом, и морячки, сами не особенно трезвые, едва успевали в последний момент подхватить нового друга. Сзади шли радист с Анкой. Анка хохотала и громко рассказывала спутнику, что с ее Колюнчиком всегда обстоит одинаково: когда он в таком вот умильном состоянии, достаточно одного-единственного стаканчика, чтобы задал храпака часов на восемь, и исключений из заведенного порядка практически не бывает. А девушка, добавила она обиженно, должна скучать рядом с бесчувственным телом – а у девушки в такие ночи романтическое настроение, ей на звезды смотреть хочется с борта корабля, ночной свежестью дышать…

Воспрянувший радист, уже полагая Мазура отключившимся, отвечал что-то в том смысле, что прекрасно понимает нежные трепыхания романтической девичьей души и самолично покажет столько созвездий, что и сосчитать невозможно, да еще и объяснит, где какое. И нес что-то такое о любви с первого взгляда. Анка заливалась, как полоумная, так что у радиста не должно было остаться никаких сомнений в успехе предприятия.

Поводыри страшным шепотом, в оба уха начали внушать Мазуру, что ему следует держаться чуточку прямее и не орать так про вожделенную кассету с «Кавказской пленницей» – пришли, мол, и там стоит самый страшный человек на судне – вахтенный.

Вахтенного они миновали без особых приключений: он, правда, начал было что-то бурчать насчет посторонних и строгих корабельных порядков. Повиснув на нем со всей непринужденностью, Мазур деловито распорядился:

– Не свисти, денег не будет… В номер – блядей и шампанского, и чтобы живенько…

Оторопевший вахтенный едва выдрался из цепких объятий. Его успокоили, сунули прихваченную из кабака бутылочку, чтобы служба медом показалась, – и повели Мазура в недра корабля.

Как-то так получилось по нечаянности, что по дороге радист с Анкой отстали и затерялись в переходах. Однако Мазур не стал по этому поводу поднимать шума, вообще не заметил убыли среди присутствующих – он уже начинал вырубаться окончательно, повис на плечах спутников, как куль, что-то мыча насчет постельки и баньки. Они старательно перли его волоком по тускло освещенному коридору, принесли в небольшую двухместную каюту, уложили на койку. Мазур приготовился отбиваться, если вздумают снимать пиджак, – там у него по карманам и было рассовано самое интересное. Но их услужливость до такой степени не простерлась – положили на койку, выжидательно остановились над ней.

Мазур, не открывая глаз, промычал насчет посошка. Его приподняли и, прекрасно, должно быть, помня Анкины откровения, сунули в руку полный стакан, громко поощряя:

– Ну, Колян, за кибернетику!

Мазур, не открывая глаз, осушил сосуд, разжав пальцы, выпустил его, посидел пару секунд с идиотской улыбкой, а потом рухнул обратно в койку, уронил голову на грудь и всхрапнул.

Оба обормота еще немного постояли над ним, потом погасили свет и тихонечко вышли, похохатывая. Когда за ними закрылась дверь, Мазур сразу открыл глаза, но по врожденной подозрительности еще несколько минут лежал неподвижно, старательно похрапывая. Потом бесшумно встал, подкрался к двери, осторожно ее открыл, высунул голову. Тускло освещенный коридор и тишина. Все было в порядке, выражаясь казенно, внедрение состоялось.

Корабль чрезвычайно напоминал ему «Сириус» – точно, по схожему проекту построен – и Мазур, сидя в полумраке на узкой казенной койке, вдруг испытал нечто вроде пронзительного, недолгого, продолжительностью в несколько секунд приступа безумия: показалось, что не было всех этих лет, и он как раз лежит в своей каюте на «Сириусе», а «Сириус» плывет у Ахатинских островов, и старшему лейтенанту Мазуру попросту приснился длинный, затейливый кошмар, но сейчас он проснулся, выйдет на палубу и увидит живыми, здоровыми и молодыми всех, начиная с…

Это было так пронзительно и реально, что он не сразу справился с собой. Потихонечку вернулся из семьдесят шестого в двадцать первый век. Барашки иллюминатора оказались открученными, Мазур тихонько распахнул его. Над морем сияли звезды, наплывала та самая пресловутая ночная свежесть, и вокруг стояла успокаивающая тишина.

Он залез обеими руками во внутренние карманы белоснежного пиджака, достал два тяжелых свертка, освободил из пластиковых пакетов шесть тяжелых цилиндриков толщиной с горлышко бутылки и длиной с пивную бутылку. Нажал на одном маленькую кнопочку, вспыхнул узкий экранчик.

Посмотрев на часы, он стал обдумывать в р е м я. Сейчас первый час ночи, кладем часа полтора на ожидание… нет, лучше два, а там уже и начнет светать… интервал для у х о д а – не менее часа…

Установил время на взрывателе, а потом то же самое – на остальных пяти.

Следующие два часа оказались самыми тяжелыми, потому что не нужно было ничего делать – всего лишь ждать, и только. Иногда именно это занятие бывает самым трудным – ждать, когда никто за тобой не охотится и не подстерегает, лежать без дела на жесткой койке, а в голову ведь, что характерно, от безделья лезут мысли, сплетающиеся в самые неожиданные ассоциативные цепочки, выводящие столь причудливые зигзаги, что жутко делается. И не просто мысли, а еще и воспоминания, раздумья, и ничего с этим не поделаешь, потому что не родился еще супермен, способный напрочь отключать мысли. Вспоминаешь такое, о чем вроде бы и помнить забыл, углубляешься в такие дебри размышлений, что начинаешь всерьез сомневаться в собственном душевном здоровье, голова кругом идет, ныряешь из реальности непонятно куда.

А потом настала пора работать. Радость от этого Мазур испытал несказанную.

Один цилиндрик он, не мудрствуя лукаво, сунул под койку, к самой стенке. Вряд ли до утра кто-нибудь придет на ней дрыхнуть. Прислушался, выскользнул в коридор, передвигаясь бесшумно, как вышедший на свой обычный обход старинного замка призрак. Расстегнул рубаху до пупа, взлохматил волосы, готовый в любой момент сыграть не протрезвевшего толком гостя, очухавшегося в совершенно незнакомом месте и пустившегося на поиски хоть какой-то живой души, которая объяснит, куда его, собственно, занесло. От него все еще несло на метр выхлопом убойного самогона, так что должно было прокатить.

Но никто ему так и не встретился, когда он скользил по переходам и трапам. Корабль мирно спал. Обнаружив камбуз, Мазур оставил и там, меж двумя плитами, вторую «зажигалку». Третью пристроил в пустой кают-компании. Четвертую засунул в вентиляционное отверстие, тихонечко сняв решетку и так же бесшумно поставив ее потом на место.

Оказавшись на трапе, спускавшемся в машинное отделение, высмотрел удобные местечки и оставил там еще две бомбочки. Ну вот, готово…

Бросил беглый взгляд на часы – вполне укладывается в график, пора вычислять каюту героя-любовника и устраивать камерный скандальчик, вполне уместный в данных обстоятельствах…

– Эй!

Мазур привык и не к таким неожиданностям, поэтому, услышав за спиной окрик, не подскочил до потолка и не шарахнулся, хотя сердце, конечно, забилось самую чуточку чаще. Оборачиваясь, он уже напяливал на лицо соответствующую маску – расхристанный, сонный, ничего толком не понимающий в окружающем забулдыга, неопасный, придурковатый…

Метрах в пяти от него стоял бесшумно появившийся из бокового коридора субъект мужского пола, нимало не похожий на поддавшего морячка, – трезвехонький, собранный, смотревший враждебно и цепко, державший правую руку под легкой белой курткой…

«Ну вот и кончилось везение», – не без грусти подумал Мазур, старательно тараща глазами. Часовой, конечно, должен быть часовой, а может, и не один, как же иначе, когда в трюме такой груз, а в башке – столь наполеоновские замыслы…

– Б-брателло! – прямо-таки просияв, с воодушевлением и нешуточной радостью воскликнул Мазур, делая шаг в направлении незнакомца. – Х-хоть одна живая…

– Стоять на месте!

Команда, отданная непререкаемым тоном, была подкреплена демонстрацией появившегося из-под куртки пистоля – хорошая машинка, «Беретта» девятимиллиметровая, модель с дульным компенсатором, сразу видно, что дядька опытный и видавший виды…

– Стою, стою, – сказал Мазур с тупым выражением лица, пошатываясь. – Ты чего? Пушкой чего тычешь, говорю? Я свой…

– Какой такой свой? Стоять!

– Стою же, – сказал Мазур, изображая на лице совершеннейшее недоумение окружающим. – Ты чего, братан? Пушку-то убери, еще бабахнешь, дурило…

– Ты кто такой?

– Колян, – сказал Мазур. – Из Челябинска. Мы с Катькой тут в гостях у мужиков… только Катька куда-то подевалась, а я дрых непонятно где, встал и пошел людей искать… У тебя выпить нет?

Тип с пистолетом, не расслабляясь, держал Мазура на прицеле. Не отводя взгляда, мимолетно коснулся нагрудного кармана, откуда торчала маленькая черная рация с толстой антенной. «А вот это совсем уже ни к чему, – подумал Мазур, – чтобы он подмогу высвистел. Зачем нам кузнец? Нам кузнец без надобности…»

– Кто тебя пустил?

– Этот… – сказал Мазур. – Дежурный который… вахтер… в общем, этот, на палубе… Ты Катьку не видел?

– Какую еще Катьку? – брезгливо осведомился незнакомец.

– Какую-какую… Мою Катьку. Они меня, козлы, спать упаковали, а сами квасят где-то… – его лицо исказилось гримасой неприятного открытия: – Ну, если эта сучка опять под кого-то легла, я ей бошку оторву…

Под прикрытием этой тирады он передвинулся еще на шажок ближе к субъекту с пистолетом, и тот не отреагировал. Сверля Мазура подозрительным взглядом, пытался, сразу видно, в сжатые сроки сориентироваться в ситуации и сделать для себя какие-то выводы. Потянул носом – нюхай, милый, нюхай, выхлоп густейший, ага, почуял перегар на гектар, поморщился… А мы под это дело еще шажок…

– Стоять, говорю! Кто привел?

– Да говорю тебе, ваши мужики! – сказал Мазур. – Ты что дурной такой? В стекляшке познакомились, и они нас с Катькой позвали в гости… Пашка-радист, Виталик и еще какой-то, как его… то ли Гоша, то ли Миша, хрен вспомнишь… Слышь, где тут поссать-то можно? Пиво наружу просится…

Он уже принял решение касаемо близкого будущего этого субъекта. Все складывалось так, что не было времени играть в гуманизм да и вязать пленного нечем, нет под рукой ничего такого. А нужно еще найти Анку и вывести ее отсюда… Это, никаких сомнений, один из тех, чьи забавы Мазур и должен пресечь, – ну что ж, никто детинушку не неволил, сам себе выбрал занятия, а значит, должен быть готов к неприятностям…

Цербер, сразу видно, все еще находился во власти вполне понятных сомнений, не мог прийти к однозначному выводу, как многие на его месте. Чувствовался в нем волчара битый – следовательно, нужно кончать все быстренько, без долгих и прочувствованных т а н ц е в…

– Да опусти ты дуру, дядя! – на лице Мазура появилась злость, смешанная с недоумением. – Что ты уставился? Говорю, я в гостях! Ты что, золото караулишь, придурок?

Он видел по глазам часового, что тот еще не принял окончательного решения, не пришел к конкретным выводам: ну конечно, в такой ситуации одинаково опасно и перебдеть и недосмотреть. Проглядишь засланного казачка – куда как скверно, сыграешь боевую тревогу, усмотрев диверсанта в случайном алкаше, – не легче. Ахиллесова пята спецопераций, неважно, государственных или частных…

Это не могло тянуться бесконечно, и в глазах незнакомца появилась решимость, он левой рукой потянулся достать из нагрудного кармана рацию…

После чего просто не имел права оставаться живым и здоровым, как бы ни ужаснул такой исход прекраснодушных романтиков. Мазур н а п а л – качнулся вправо, делая вид, что вот-вот вмажется плечом в стену, а мигом позже ушел как раз влево, с левой толчковой, выбив пистолет из руки так, чтобы палец противника ненароком не даванул на спусковой крючок, нанес молниеносный, жестокий удар привычно и отточенно…

Подхватил пистолет на лету, большим пальцем поставил на предохранитель, подхватил оседающее тело, на миг встретился взглядом с глазами, которые вроде бы были еще живыми, но уже лишились чего-то неуловимого, необъяснимого, души, быть может.

Не было времени на эмоции и промедление. Присев, Мазур одним рывком взвалил тело на спину, выпрямился, покряхтывая, – здоров был черт – бесшумно пробежал десяток метров и вновь оказался в кают-компании. В слабом ночном свете, проникавшем через три иллюминатора, ориентироваться было нетрудно, к тому же он только что был здесь, закладывая «зажигалку». Упрятал покойника в дальнем углу, за бильярдным столом, вынул из кармана рацию. Глянув мельком, убедился, что она отключена, – значит, часовые не поддерживают меж собой постоянной связи, придурки…

Выскочил в коридор, на ходу засовывая трофейный пистолет за ремень, проблем с поисками каюты, где укрылись прелюбодеи, не было никаких – все оговорено заранее. Вскоре он увидел в тусклом свете косую черту, нанесенную на переборку у дверного косяка, – Анкина губная помада, успела мазнуть, обуреваемому страстью радисту было не до того, чтобы замечать такие детали…

Энергично повернув ручку, Мазур вошел.

Свет в каюте был погашен, на койке возились и хихикали. Привычно протянув руку, Мазур нашел выключатель именно там, где ожидал, щелкнул им и, остановившись посреди комнаты, громко продекламировал усвоенный еще в младших классах стишок:

  • – В телевизор смотрит бог —
  • что за чудо осьминог
  • поселился в райском саде?
  • Жопа спереди и сзади…

Белая простыня пришла в бурное движение, отлетела, обнаружилась парочка в костюмах Адама и Евы. Анка недурственно изобразила крайнюю степень ошеломления – а радист пришел именно в такое состояние на полном серьезе. Так и окаменел, бедолага.

– Так-так, – сказал Мазур. – Это что ж мы наблюдаем? Ах ты, дрянь такая… Ну, счас я вам тут устрою Мамаево изстебище…

Анка выпорхнула из постели, натянула свои кружевные причиндалы, нырнула в платьице – ни секунды не теряла, готовясь к экстренному отступлению. Радист самую чуточку оклемался – как-никак он был на родном корабле, дома и стены помогают, – выговорил вполне членораздельно:

– А в чем, собственно…

И сделал даже попытку вылезти из койки – то ли храбр был не в меру, то ли просто дурак. Поскольку персонаж, которого Мазур играл, никак не мог отреагировать на увиденное интеллигентскими причитаниями и заламываньем рук, Мазур громко, с подлинным чувством изрек словесную семиэтажную конструкцию, а для закрепления успеха достал трофейный пистолет и встал в картинной позе.

Вот теперь радиста п р о н я л о. Сообразил, что лежит в койке голышом, а у самого не то что пистолета, перочинного ножика не имеется.

Анка уже надела туфельки, и Мазур не стал терять времени на пошлую комедию с угрозами и обличениями – шагнул к радисту – тот, побледнев до полной белоснежности, отшатнулся к стене – и коротким ударом по горлу отправил его в долгий, гарантированный обморок. Обтерев «Беретту», кинул ее рядом с бесчувственным телом (у него свой ствол таился в кобуре на щиколотке, не было смысла таскаться с этой тяжеленной дурой), ухмыльнулся и дернул подбородком в сторону двери:

– Пошли, развратница…

В тускло освещенном коридоре стояла тишина. Часового никто пока что не хватился.

– Смываемся в темпе, – сказал Мазур тихо. – У меня – жмурик. Из т е х, сам выскочил, что ж было делать…

Анка, даже в туфельках на высоком каблуке, ухитрялась перемещаться практически бесшумно, и они скользили рядом, как парочка призраков не самой благонравной семейной четы.

На палубе вахтенного не оказалось, дрых где-нибудь. Почти рассвело, меркли звезды, небо из черного стало снежно-серым, стояли прохлада и тишина, только из ярко освещенных «стекляшек» на пригорке доносились отзвуки дешевого веселья.

Они спустились с трапа, быстрым шагом миновали кабак и стали подниматься в гору, к пальмовой рощице, идеальному месту для наблюдательного пункта.

Глава пятая

Фестиваль «Славянский базар»

Вид открывался красивый и донельзя романтичный: море в первых лучах утреннего солнца, золотисто-розовым краешком приподнявшегося над водой, берег и пальмы, корабли и яхты, запахи экзотического леса… Вот только радости от этой красоты не было никакой: минуты тянулись несказанно медленно, близился с р о к, и как обычно в таких случаях бывает, казалось, что он никогда не наступит. Бомбы бракованные или подмененные вражеской агентурой, часы идут неправильно, вообще все наперекосяк. Мазур, разумеется, превосходно справлялся с этими подсознательными з а н о з а м и, но они присутствовали на краю сознания, что тут поделать…

Палуба «Ориона» по-прежнему была пуста, как Земля в первый день творения. Хотя тревога среди ч а с т и экипажа – очень малой, но чрезвычайно мерзкой части – без сомнения, была объявлена. Примерно через восемь минут после того, как они покинули корабль, рация в кармане Мазура стала ожесточенно мигать крохотной синей лампочкой, и мигала долго – ее бывшего хозяина старательно вызывали подельники, еще не подозревая, что в его запутанной судьбе произошли решительные, окончательные изменения. Мазур от нечего делать старательно сосчитал вспышки – восемнадцать. Вскоре это повторилось – еще полтора десятка миганий. В третий раз лампочка мигнула всего пять раз.

Через пять с половиной минут после этого на палубе появились двое, прошлись туда-сюда, подошли к трапу, долго смотрели на берег, причем один, судя по движениям, что-то постоянно тараторил в такую же портативную рацию. Трудно было определить точно, но что-то в их суете подсказывало Мазуру: покойничка обнаружили. Видимо, примерно знали, где он должен обретаться. Им, надо полагать, инстинктивно хотелось кинуться в погоню, но они тут же сообразили: а куда бежать, собственно, в каком направлении? И за кем? Берег пуст, только в кабаке веселуха, любой мало-мальски сообразительный человек тут же поймет: нападавшие ни за что не станут отираться на пирсе, ожидая возмездия…

В конце концов те двое исчезли в недрах корабля. Рация больше лампочкой вызова не мигала, и это убеждало Мазура, что часовой все же обнаружен. Это, разумеется, держат в тайне от непосвященного экипажа, который, скорее всего, так и дрыхнет по койкам. Но наверняка связались с начальством, то бишь главарями… ну, может оказаться, что главарь тоже на корабле. И что? Возьмем крайний случай: они сообразят насчет бомбы и начнут лихорадочно ее искать. Ни за что не успеют. Бомбочек полдюжины, они не на виду, для мало-мальски результативных поисков попросту не хватит людей…

Эта сторона дела Мазура не беспокоила ничуть. Слегка напрягало другое. Во исполнение договоренности он уже трижды пытался связаться с Егором, и всякий раз автоматический оператор приятным женским голоском отвечал на приличном английском, что абонент либо пребывает вне пределов досягаемости, либо отключил аппарат.

А вот это должно было насторожить и менее опытного человека, чем Мазур, поскольку было категорически неправильно. Потомок казаков должен был сидеть с телефоном возле уха, как раз изнывая в ожидании звонка. Он ведь не знал не то что точного, но даже примерного времени пожара, не мог же засесть затемно где-нибудь в соседней рощице с камерой на изготовку – не дурак же…

В общем, Мазур тревожился всерьез. Еще и оттого, что этакое молчание открывало простор для превеликого множества версий, самых разнообразных и категорически друг другу противоречивших, а значит, в данный момент, собственным размышлением ни за что не докопаешься до истины. Стрингера могли зацапать те, на ком он собирался зашибить неплохую деньгу, – он-то как раз не опытный разведчик и не спецназовец, ему свободно могли сесть на хвост, и давным-давно… нет, произойди это д а в н о, вряд ли Мазуру с Анкой позволили бы попасть на судно… Стрингер мог вести какую-то свою игру: скажем, не доверяя Мазуру до конца, послать за ним хвоста (его-то Анка и засекла на пляже), а потом шакал объектива, узнав, что оба обосновались в «стекляшке» и пьянствуют самогонку с людьми из экипажа «Ориона», догадался, что к чему, заблаговременно засел с камерой в соседней рощице, потому и отключил телефон, уверенный, что все и так сладится… Наконец, самое смешное, могла произойти одна из той сотни-другой непредвиденных случайностей, что ставили на грань провала операции и посерьезнее. Скажем, обожрался наш труженик кинематографа несвежими омарами и угодил в больницу, ногу подвернул, наконец, случайно утопил телефон где-нибудь в таком месте, откуда его извлечь уже не представляется возможным…

Если так, не стоит нервничать. По большому счету, сохранившиеся там и сям фотографии Мазура ничему особенно не навредят. Но если тут не случайность, а чьи-то умышленные действия…

Стоп. А что может грозить в э т о м случае? Засада в коттеджике? Сомнительно. Засада ждала бы опять-таки з д е с ь. Черт, столько вариантов, версий, логических цепочек, что невозможно утверждать что-то определенное…

– Время, – тихонько произнесла Анка.

Спохватившись, Мазур глянул на часы – и в самом деле, настало время. Внесем поправки в несколько десятков секунд – как-никак меж его часами с прозаическими стрелками и электронными устройствами бомбочек не может не быть мелких расхождений, и потом, нужно какое-то время, чтобы пламя распространилось настолько, чтобы стать заметным снаружи…

– Что ж ничего нет, м-мать…

– Терпение, – сказал Мазур, – это ж не атомная бомба, чтобы в первый же миг дать о себе знать на десять верст вокруг. Вообще, если прикинуть…

– Ага! – ликующе выдохнула Анка. – Вон-вон-вон!

Мазур присмотрелся к правому борту. Положительно, она не ошиблась: из приоткрытого иллюминатора сочилась тонюсенькая, но явственно видимая полосочка черного дыма, ширившаяся на глазах, разбухавшая, вот уже черный дым клочьями повалил, и еще, в другом месте, и в третьем, и из вентиляционного люка р в а н у л толстой вертикальной струей – безветрие ведь на дворе – густой дым… З а н я л о с ь!

Мазур ощутил чувство глубокого удовлетворения. Никакой осечки, никакого провала, все разворачивалось, как и было задумано, есть повод испытать мимолетную гордость…

Дым валил весьма живописно и чертовски обильно. Можно представить, что творится внутри, – пожары развернулись на совесть, все, что способно гореть, так и пылает, команду уже наверняка подняли пожарной тревогой…

Но сами они не справятся. Черта лысого. Немногословный, очень респектабельного вида с п е ц заверял Мазура, что выброшенная бомбочками пылающая химическая дрянь так просто не поддастся ни огнетушителям, ни брандспойтам, и, прежде чем она выгорит, повозиться придется…

Должно быть, к тем же выводам очень быстро пришли и на корабле (по палубе уже заполошно носились расхристанные фигуры). Справа послышалось леденящее душу завывание, словно белым днем какой-нибудь голливудский оборотень въяве объявился, показались вспышки красных и синих огней, и на пирсе объявились две огромные пожарные машины американского образца, мигая огнями и завывая сиренами, затормозили возле «Ориона», и оттуда сыпанули проворные ребята в белых мешковатых комбинезонах, шлемах и респираторах. Судя по надписям, пожарки были из управления порта.

Вот теперь все раскручивалось по полной программе – с суетой пожарных, разматыванием шлангов, облаками удушливо-черного дыма, многолюдством и долетавшими даже сюда криками. В «стекляшке» оставались равнодушны к развернувшемуся на их глазах п о з о р и щ у (как именовались зрелища в Древней Руси). Только два субъекта выскочили оттуда и, явственно шатаясь, кинулись к судну – белые, ага, кто ж еще, как не члены команды…

Так-так-так… Снова послышался вой сирен – только на сей раз мелодия иная. Снова заблистали красные и синие огни, но красовались они не на пожарных машинах, а на двух закрытых фургонах оливкового цвета. На них не было ни надписей, ни каких бы то ни было опознавательных знаков, но от фургонов за километр шибало армией, к о н т о р а м и, в общем, униформой и стволами…

Фургоны подлетели так близко, как только смогли, оттуда, из распахнувшихся задних дверец, прямо-таки толпой повалили чернокожие в камуфляже, высоких ботинках, с автоматическими винтовками, в черных, лихо заломленных беретах. Целеустремленной оравой, расталкивая пожарных, ломанулись к трапу и длинной цепочкой потянулись на борт, исчезая в недрах корабля.

Мазур злорадно ухмыльнулся. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы быстренько сделать вывод: это может быть только бандочка того самого помянутого подполковника, который жаждет взмыть повыше на каком-нибудь з в о н к о м деле… Значит, все задуманное Егором благополучно претворяется в жизнь? Надо полагать, и сам он пребывает в добром здравии…

– Очаровательно, – сказала Анка. – Не зря я ноги раздвигала на весь размах…

Мазур хмыкнул:

– Вот видишь, двойное удовольствие получила…

– Да какое там удовольствие. Примитивный тип, к тому же с перепою и не мог толком ничего… Ну что, пора линять?

– Пора, – сказал Мазур, – делать нам тут больше нечего…

– Давай направление, командир.

Мазур раздумывал недолго. Вернее всего было бы незамедлительно отправиться на явку, к хозяину катера, сесть за штурвал и покинуть морем сию гостеприимную державу. Но для столь решительного отступления вроде бы не было оснований…

– Возвращаемся в домик, – сказал он решительно. – Дело даже не в пожитках, гори они огнем. Нужно для надежности все отпечатки стереть…

– Слушаюсь, командир, – нейтральным тоном ответила Анка.

Осуществить задуманное удалось без малейших проблем – они просто-напросто пересекли рощицу, потом обширный пустырь, заваленный разнообразным хламом, а там уже начинались городские предместья. Несмотря на ранний час, таксисты выехали сшибать денежки, и Мазур с Анкой довольно быстро остановили раздолбанный «шевроле» с тощим веселым водителем, у которого они, ручаться можно, не вызвали ни малейших подозрений, – мало ли таких парочек поутру, усталые и потасканные, возвращаются домой после веселой ночи…

Дома их тоже не поджидали скверные неожиданности – поселок аккуратных коттеджиков еще дрыхнет, тишина и совершеннейшее безлюдье, ни единой живой души…

Все секретки, заложенные Мазуром, оказались нетронуты, никто в их отсутствие в жилище не проникал. Собирать особенно было нечего, вещи еще вчера собрали в две невеликих сумки. Оставалось лишь пройтись везде, где могли остаться отпечатки. Анку эти следы нисколечко не волновали – ну, понятно, она работала, если можно так выразиться, совершенно частным образом, а вот у Мазура пробудился старый рефлекс, по возможности уничтожать пальчики везде, где это возможно. Как-никак он все же оставался на прежней службе в немалой должности. Может получиться неудобно…

Операция была нехитрая – брызнуть любым аэрозолем – в домике масса освежителей воздуха и прочих бытовых мелочей, – протереть носовым платком, и готово…

Мимоходом он включил телевизор – чисто механически, вряд ли сенсационная новость, которую Егор держал исключительно для собственных корыстных целей, могла выплеснуться…

А вот поди ж ты!

Мазур моментально опознал в левом верхнем углу экрана эмблему одного из местных телеканалов – они уже его смотрели с напарницей. Диктор пулеметной скороговоркой частил на зубодробительном местном наречии, сливавшемся для Мазура в одну-единственную бесконечную фразу, но не было нужды что-либо понимать: на экране красовался «Орион» – пламя уже задушили, лишь кое-где из иллюминаторов сочатся тонюсенькие струйки дыма. Камера резко прянула в сторону, крупным планом наезжая на вскрытый продолговатый ящик, похоже, пластиковый, темно-зеленого цвета. Крышка сброшена, и внутри на двух аккуратных подпорках во всей своей хищной красе простерлась «Синяя ведьма», моментально опознанная Мазуром. Черная маркировка на боковине ящика соответствует, это не муляж, доподлинная «Ведьма», то-то прилетело бы президенту, по полной программе…

Камера дернулась вверх и надолго задержалась на осанистом чернокожем офицере в безукоризненном камуфляже, с золотыми офицерскими причиндалами на алых погонах. Его благородие смотрел орлом, держался соколом, горделиво и молча позируя на фоне ящика, – а за его спиной служивые несли по трапу на берег второй такой же, еще запечатанный. Без сомнения, это и был тот самый подполковник, засидевшийся в этом звании, как Новодворская в девках.

«Самое смешное, – мимолетно подумал Мазур, – что этот сукин кот и точно, поощрений и повышений огребет немерено. Дело серьезное, как ни смотри: иностранное судно с серьезными ракетами в трюме, никакой инсценировки и туфты…»

Но ведь эксклюзив на съемки оставался за Егором? Есть подозрения, что вновь, в который раз в истории человечества, имела место интрига, кто-то кого-то кинул, повел свою игру…

Анка свистнула сквозь зубы – тихо, резко. Мазур поднял голову, проследил за движением ее подбородка, кинулся к окну.

Прямо к входу деловой походкой двигалась целая орава – трое чернокожих в униформе и касках, с короткими шведскими автоматами, еще один, тоже черный, тоже в форме, но в фуражке вместо каски, с кобурой на поясе, в белоснежных перчатках, и еще двое белых, в цивильном…

Бросившись ко второму окну, он грустно констатировал: замуровали, демоны… Еще несколько обмундированных – он слабо разбирался в здешней форме, понятия не имел, армия это, полицаи или какая-нибудь конно-водолазная жандармерия – проворно оцепили домик, и с ними маячил еще один белый, весь из себя гражданский…

Буквально через пару секунд Мазур распорядился:

– Я на ногах, а ты лежишь, пьяная в жопу! Ясно?

Все же она была классная напарница – в ъ е х а л а моментально, одним рывком сорвала через голову платьице, плюхнулась в постель, поставив рядом полупустую бутылку виски, живописно разметалась, небрежно прикрывшись простыней. Сам Мазур сел в кресло подальше от нее и закурил. Кресло стояло так, что он оказался спиной к стене, и все, кто хотел бы с ним беседовать, непременно встали бы спиной к живописной девице – а вот этого, Мазур уже успел усвоить, и врагу не пожелаешь…

Еще через несколько секунд в дверь заколотили классическим полицейским стуком, одинаковым под любыми широтами и на всех континентах, кроме разве что Антарктиды, где по известным причинам как с полицией, так и с криминалом обстояло никак.

– Войдите! – крикнул Мазур.

Особенного беспокойства у него не было, а также и раздражения на себя. То, что их здесь все же приловили, было случайностью из разряда тех, которых избежать невозможно. А значит, винить себя не в чем. Уж если эта свора объявилась, неведомо как прознав место дислокации, то и на пути к владельцу лодки могли с тем же успехом произойти схожие неприятности.

Но главное – ручаться можно, их не искала и не ловила ни одна здешняя серьезная контора как таковая. Чья-то самодеятельность, а это открывает широчайший простор для маневра, и возможности предоставляет нехилые. Вообще-то здесь, в Джале, имелся дельный и под самую маковку заряженный деньгами адвокат, который взялся бы их вытаскивать из любых неприятностей, но все равно, профессиональная честь требует, чтобы они ушли сами, собственными усилиями, на своих ногах, как говорится. И потом, перед помянутой самодеятельностью любой адвокат (и даже министр внутренних дел) бессилен, потому что разборка пойдет не по закону, а по понятиям. А понятия, господа мои, они и в Африке понятия…

Авангардом в комнату целеустремленно вломилась парочка камуфлированных негров с автоматами. Картинно встали по сторонам двери, наведя автоматы на Мазура, – возможно, им это казалось очень круто, но сам Мазур лишь поморщился от столь дурного вкуса.

Потом вошел тот, в фуражке, щеголявший белоснежными перчатками, а уж за ним объявилась троица бледнолицых – то есть они, конечно, загорели так, что сразу видно, в Африке не со вчерашнего дня. Но все равно, бледнолицые они, или уже кто?

Несколько секунд стояла напряженная тишина. Потом один из белых – единственный из этой троицы с усами, холеными, едва ли не запорожскими – кивнул офицеру, а тот, в свою очередь, что-то громко и повелительно рявкнул своим на местном наречии. Те моментально улетучились. Мазур видел в окно, что вся эта банда по-прежнему торчит вокруг коттеджика.

В руках у троицы моментально появились пистолеты – что характерно, все до единого с глушителями. Чтобы прояснить ситуацию, Мазур сказал по-русски:

– Ну, это вы зря, ребята, не надо меня так уж пужаться…

– Береженого бог бережет, – ответил на той же мове усатый. – Грицко, посмотри девку…

Тот, что стоял слева от него, осторожно приблизился к постели, присмотрелся, потряс Анку за плечо. Она отмахнулась, не открывая глаз, пьяным голосом, невразумительно обложила его в три этажа с мезонином, повернулась на другой бок и натянула простыню на голову.

– Вроде пьяная в сиську…

– Все равно, посматривай, – распорядился усатый. – С этим типом осторожность не помешает. Как жизнь-то, Мазур?

Мазур смотрел на него. В голове привычно шла канцелярская работа, можно бы сказать, жужжала, щелкала и мельтешила карточками некая картотека. Где-то он видел и этот поворот головы, прочно сидевшей на крепкой шее, и фигуру, и лицо, вот только усы, такое впечатление, были гораздо меньше. Если их мысленно и обстричь наполовину, поменять прическу… Некая операция? «Каскад», «Кондотьер»? «Шквал»? «Амазонка»? Страна? Южный Йемен, Эль-Бахлак, Латинская Америка… Балтика, Черное море… Теплее!

– Между прочим, – с ухмылочкой сообщил усатый, – нормальный безвинный человек уже давно возмущался бы, законы припоминал, полицией грозил и о правах человека орал. А вы, герр Мазур, так спокойно сидите, словно незнакомцы с пушками для вас в порядке вещей…

– А о чем беспокоиться? – пожал плечами Мазур. – Денег у меня кот наплакал, часы скверные, на педрил вы не похожи…

– Веселый дядька, – осклабился тот, что бдительно стоял над добросовестно похрапывавшей Анкой.

– Еще бы, – сказал усатый. – Это ж Мазур, живая легенда. Как начнет веселиться, оглянуться не успеешь, а уж полыхает что-нибудь синим пламенем… – он поморщился, произнес тихо и даже, такое впечатление, задушевно: – Степаныч, сука ты нелюдская, что ж ты мне всю малину обосрал?

– Mнe ваши беспочвенные обвинения очень даже странны, – сказал Мазур. – Малина, между прочим, здесь категорически не произрастает. Это даже я знаю, хоть и живу тут пару дней…

– Спокойный, – прокомментировал тот, что оставался стоять рядом с усатым. – Не понимает товарищ…

– Отнюдь, – тихо и серьезно сказал усатый. – Все он понимает. А потому не нравится мне его спокойствие… Так. Под майкой, конечно, ничего нет. А вот… Ноги вверх.

– Не понял, – сказал Мазур.

– Да все ты понял, козел… Ноги задери, как там тебе удобнее. Ну, живо, а то мы сами проверим…

Мазур, вздохнув, задрал ноги. Широкие штанины сползли, и, разумеется, сразу открылась прикрепленная к правой щиколотке черная кобура с «Вальтером», небольшим, однако убойным. Заначка на черный день, фигурально выражаясь.

– «Липучку» расстегни и пистоль аккуратненько стряхни на пол, – приказал усатый. – Левой рукой. И не дури. Чуть что не так… Сам понимаешь, что к чему, не целка.

Мазур выполнил требование, при этом не почувствовав ровным счетом никакой утраты. В комнате и так оставалось еще целых четыре пистолета – три у белых и один в кобуре у офицера, слушавшего непонятную речь с любопытно-отстраненным видом. Выбор богатый. Так даже лучше: сплошь и рядом, разоружив тебя, противник полагает, что ты стал менее опасным. Ну да, вон тот откровенно расслабился, когда кобура со стуком упала на пол. Но только не усатый…

И тут у Мазура в мозгу ослепительно вспыхнула нужная лампочка, нужная карточка выпрыгнула прямо в руки…

– Ну как же, – сказал он спокойно. – Восемьдесят седьмой, Крым, учения «Тень». Капитан-лейтенант Стробач Тимофей Васильевич, советский подводный спецназ…

– Я и не сомневался, Степаныч, что профессионал ты сугубый, – с непроницаемым лицом сказал усатый. – Было такое дело, были тогда еще и Советы… Независимой украинской державы тогда еще не было, но положение, сам знаешь, поправилось с той поры…

– Ну да, ну да, – сказал Мазур. – Как сейчас помню, Тимофей…

– Будь ласков – Т и м о ш. Давненько уже имя не коверкаю на москальский лад…

Мазур покачал головой:

– Понятно все. Ще не вмерла Украина… Помню прекрасно, ты, Т и м о ш, и тогда, в восемьдесят седьмом, под коньячок что-то такое буровил, только в те времена оно выглядело достаточно мирно, опереточно, право слово. А теперь, стало быть, процесс дошел до логического конца? Ну да, ты ж у нас из славного града Л ь в и в а, цитадели, так сказать…

– А не пора ли ему двинуть пару раз по организму? – спросил тот, что стоял рядом со Стробачем. – Не понимает, по-моему, человек своего положения…

– Сомневаюсь, – все так же тихо, серьезно и без малейшей нервозности сказал Стробач. – Все он прекрасно понимает. Тот еще кадр.

– Чего ж придуривается?

– Вот это на данный момент и есть самая интересная загадка, – задумчиво сказал Стробач. – Когда в гости неожиданно приходят серьезные люди с пистолетами, а клиент начинает дурковать, объяснений этому всего три. Первое – не врубается. Отметаем, не тот человек наш товарищ Мазур. Второе – стопроцентно уверен в своих тылах. Позволь усомниться, Степаныч. Ты тут совершенно нелегально, и прикрытия у тебя нет никакого… по крайней мере, здесь и сейчас. Остается третье, самое вероятное: пытается получить какую-то информацию, поскольку для него пока что многое неясно… А, Мазур? Ну ладно, я не жадный. Будет тебе ясность. Вот этот ноусер – он небрежно дернул подбородком в сторону картинного офицерика – из полиции, если ты не понял.

– Ну, это-то я как раз понял, – сказал Мазур. – Тоже мне, ребус. Купленный полицай, яснее ясного… майор?

– Капитан.

– Стробач… – укоризненно протянул Мазур – Ну это ж дешевка…Ты серьезный мужик… по крайней мере, по предыдущей жизни, по выучке и службе. Мог бы и майора прикупить.

– Обойдемся без дурного шика. Тебе и капитана хватит.

– Капитан, – сказал Мазур уже по-английски, – интересно, и сколько этот тип вам платит? Он всегда был прижимист…

Капитан, сразу видно, прекрасно его понял, но вместо ответа возмущенно фыркнул, уставился с нешуточной обидой: ну, понятно, какой проститутке приятно, ежели на людях ее род занятий в реальных выражениях называют…

Мазур покосился на экран. «Ориона» там уже не было, шла непонятная церемония с участием немалого количества военных и расфуфыренных штатских, в основном темнокожих: то ли торжественно открывали какую-то больничку или шашлычную, то ли просто тусовались с шампанским на денежки электората.

– Ну, знаешь, каплей, это уже верх цинизма, – продолжал Мазур опять-таки по-английски, – в твоем положении притаскивать полицейского…

Стробач недовольно поморщился, но ответил на том же языке:

– Интересно, какое такое «мое» положение?

– Возможно, я стал стар и мнителен, выдумываю сюжеты для боевиков, – сказал Мазур. – Но у меня отчего-то впечатление, что ты в последнее время как раз и углубленно занимался тем, что пытался прихлопнуть президента Ньянгаталы. Аквалангисты с лоханки, окопавшейся в нейтральных водах, снайперы в Королевском Краале… А потом ракеты на мирном гидрографическом кораблике…

Лицо Стробача примечательным образом изменилось: теперь на нем была и настоящая злость, и ненависть даже, и откровенная свирепость, и, кажется, досада. Лицо человека, которому Мазур крупно насолил.

И тем не менее бывший капитан-лейтенант рухнувшей империи очень быстро справился с собой. Ничего удивительного – их с Мазуром в определенные моменты жизни учили одни и те же учителя. Стробач, Стробач… Имперская кличка – «Князь». Не бог весть какой супермен, но у него в активе и «Весна», и «Осьминог», есть подозрения, и «Радуга», а также нечто схожее, Мазуру не известное. Неплохим волчарой был когда-то, он и сейчас не превратился в хлам, но вот п о л о ж е н и е его в нашем мире уже совершенно иное… На этом и играть? Конечно, на этом!

– Мазур, – сказал Стробач спокойно. – У меня, в общем, масса времени, но к чему толочь воду в ступе? Хочешь, чтобы я тебе обрисовал расклад? Изволь. Ты человек битый и должен понимать… Мне доверили серьезную работу, за которую платили серьезные деньги. Ты за короткое время дважды ухитрился мне все обломить. Особой злости я к тебе не питаю, мы с тобой выше таких пошлостей… но, согласись, отвечать придется. Я из-за тебя потерял приличные деньги, репутация под угрозой. Компенсация необходима, я не христосик и не буддийский святой. А значит, я должен на тебе заработать столько, чтобы залатать прорехи, убытки возместить…

– Денег нет.

– Не дуркуй. Прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты, дружище, форменный кладезь ценной информации, большая часть которой и сегодня актуальна. Есть реальный шанс превратить эту информацию в деньги – если обратиться не к моим нынешним клиентам, а кое к кому другому. И получить эту информацию можно двумя путями. Первый – ты все равно выложишь требуемое, но с величайшей неохотой, и оттого к концу… интервью превратишься в ошметки. В прямом смысле. Второй – ты сам, не ерепенясь, распустишь язычок, а значит, останешься цел, невредим и даже какой-то процентик с этого дела получишь.

– Ушам своим не верю, – сказал Мазур. – Ты настолько благороден, что отпустишь меня на все четыре стороны? И даже процентик отслюнишь? И отомстить не попытаешься? Я что, должен этому верить?

– Должен. Потому что это бизнес чистейшей воды. Напортил ты мне крепко, настолько, что я, признаюсь, с трудом удерживаюсь, чтобы не вломить тебе как следует. Но это, повторяю, бизнес. Если я на тебе заработаю достаточно, чтобы компенсировать убытки, упущенную выгоду, – черт с тобой, живи. Даже – с процентиком. Что скажешь?

– А что тут сказать? – пожал Мазур плечами. – Ну не нравитесь вы мне. Не нравятся мне ни ваша розовая кофточка, ни ваши сиськи. А если серьезно, Стробач, откуда мне знать, что ты в серьезной игре? Может, ты тут вовсе и ни при чем? Я имею в виду, не имеешь отношения ни к последним покушениям на президента Кавулу, ни к ракетам на «Орионе»? Краем уха что-то прослышал и под этим соусом хочешь срубить денежек по-дурному?

– Ах, во-от оно что, – процедил Стробач, криво, неприятно усмехаясь. – Тебе п о л н о й ясности хочется? Ну, изволь. Для милого дружка – и сережку из ушка…

Он достал из кармана небольшой прозрачный пакетик с чем-то белым и сыпучим, похожим на обыкновенную соль, раскрыл, запустил туда два пальца и без малейшей брезгливости, с недрогнувшим лицом извлек содержимое. Покачал отрезанным ухом перед лицом Мазура. Осведомился:

– Знакомо?

Серьгу Мазур узнал моментально – массивную, серебряную, крест на полумесяце, если верить Егору, настоящую казачью, старинную. Вот, значит, как… Кое-что проясняется…

Он остался спокоен – видывал в жизни вещи и пострашнее отрезанного уха (тем более принадлежавшего совершенно чужому человеку, ни свату, ни брату, ни сослуживцу). Просто-напросто голова работала в режиме «максимум». Нужно было искать выход.

– К превеликому сожалению, мы до этого козла добрались слишком поздно, – сказал Стробач. – Но зато уж не церемонились, сам понимаешь. На корабль ты успел… Но вот смыться уже не вышло.

– А как вы узнали, кстати, где я? – небрежно спросил Мазур. – Или тоже секрет?

– Да какой там секрет, Степаныч, – усмехнулся Стробач. – Мы теперь с тобой одной веревочкой повязаны, можно и откровенно. Если договоримся, никому не проболтаешься. Не договоримся – тем более. Этот шакаленок послал за тобой свою шестерку. Очень он опасался, что ты его как-то обманешь, кинешь, а ему ж хотелось хорошие денежки загрести. Между прочим, его и в самом деле кинули – его подполковничек своего оператора притащил, хитрован, наплевав на договоренности. Но это уже не наше дело… В общем, он за тобой послал хвоста. При здешнем курортном многолюдстве дело нехитрое и беспроигрышное, тут любой Штирлиц проглядит слежку… Но опоздали мы с ним, опоздали, – повторил он с нешуточным сожалением. – Успел ты, гад, напакостить… Ну что же, платить придется.

– Ну что, уважаемый, – глядя мимо него, обратился Мазур непосредственно к капитану, – понятно теперь, во что впутались? Эти приятные люди, если вы до сих пор не поняли, готовили покушение на президента соседней державы… к чему и вы оказались пристегнуты ненароком.

Он видел по лицу бравого служителя закона, что тому очень и очень невесело. Извечная беда продажных винтиков государственного механизма: никогда не знаешь заранее, беря денежки, во что именно со своими благодетелями вляпаешься… Но старается держаться молодцом, обормот…

Капитан – определенно собрав всю силу воли в кулак – ответил сухо:

– Представления не имею, о чем вы. Ни в каком покушении я не участвовал… и эти господа тоже. Подобные обвинения нужно доказывать на следствии и в суде. А у вас… – он вдруг улыбнулся Мазуру почти спокойно: – А у вас, мне почему-то представляется, крайне мало шансов добраться до следователей и судей…

– Это вы верно подметили, – сказал Мазур рассеянно. – Ну что же, самообладание у вас есть, хвалю… И все же вы сами понимаете, что прочно пристегнуты к этому делу, не зря же этот тип, – он кивнул на Стробача, – ничего не имеет против того, чтобы мы и дальше вели разговор по-английски. Чтобы вы лучше представляли, во что влипли, и у вас не появилось бы дурацкого желания с о с к о ч и т ь… Ага, он снова, я так понимаю, грозится всех раскатать и вывести на чистую воду…

И кивнул в сторону телевизора – там на экране вновь возник бравый подполковник, энергично тараторивший что-то в камеру и в такт выкрикам грозивший кулаком неизвестному супостату. Лицо капитана заметно омрачилось (Мазур явно попал в точку, тут и понимать не надо, мимики достаточно), но он держался. Двигаясь почти непринужденно, прошелся по комнате, задергивая шторы на обоих окнах, – ну да, не хотел, чтобы до непосвященных подчиненных долетело хоть словечко, да и увидеть могли нечто неподобающее. «Будем работать, – подумал Мазур почти весело. – Ох, придется. Не сдаваться же?»

Какое-то время стояла тишина. Время от времени Анка ворочалась, что-то неразборчиво мычала, меняла позу – одним словом, старательно изображала в дым пьяную поблядушку, прихваченную для второстепенных дел. Если у Егора сложилось такое убеждение – а оно наверняка сложилось, – то он его Стробачу передал, а как же иначе, тот временами сторожко косится на постель, но что-то в его поведении подсказывает: наживку он заглотал и Анку считает неопасной… Так, что у нас в активе? Стробач – неплохой профессионал диверсий и деликатных акций, старательно выученный рухнувшей в небытие империей… и не более того! Всегда ходил в исполнителях, до серьезной командирской роли подняться не успел, потому что империя обрушилась. Подался на вольные хлеба, здесь, сейчас, у своих – безусловный атаман… но сути-то это не меняет. По п р е ж н е й своей жизни он не командир, не стратег, не планировщик. Вот и двинем Ахиллеса по его беззащитной пяточке…

Мазур поднял голову, улыбнулся Стробачу открыто, безмятежно, можно сказать, беззаботно:

– Знаешь, в чем твоя беда, Т и м о ш? (Он по-прежнему говорил по-английски, чтобы и продажного капитана охватить игрой). Да в том, что ты, как был мелкой сошкой, так и остался.

– Это оскорбление или как? – спросил Стробач, напрягшись.

– Ну что ты, – сказал Мазур. – Мы же профессионалы, ты сам это повторяешь, чтобы я не забыл… К чему нам глупые эмоции вроде оскорблений? Это, уж прости, констатация факта. Ты всегда был р я д о в ы м. Рядовым членом группы, я имею в виду. Никогда не командовал. Сомневаюсь, что успел дослужиться до кап-три, прежде чем обрушился Союз…

– Успел.

– Поздравляю, – сказал Мазур. – Но сути дела это не меняет, мне думается. Той независимой украинской державе, о который ты с таким пафосом поминал, ты, вероятнее всего, попросту не служил. Ну какие там могли быть серьезные дела для подводного спецназа? Мне представляется, ты довольно давно подался в свободное плаванье… Прав я?

– Предположим. Что с того?

– Так я ж и объясняю… – сказал Мазур, подпуская чуточку снисходительного презрения, чуточку пока что. – Речь не идет о твоих качествах боевика. Они, я уверен, выше всякой похвалы. Нас всех неплохо учили, Тимош. Но ведь это далеко не все… Повторяю, я и не собираюсь тебя оскорблять. Просто обрисовываю ситуацию с профессиональным цинизмом. В нашем с тобой положении есть существенная разница. И я ее подробно изложу, раз уж у нас тут начался сущий фестиваль «Славянский базар»… Итак, ты и я. Ты, Тимош, если смотреть правде в глаза, всего-навсего классический белый наемник, фигура, для Африки насквозь привычная на протяжении последней полусотни лет, но, признай, довольно мелкая. Это не фигура, а пешка… Солидные бизнесмены тебе заплатили, чтобы ты пришил президента. Моральную сторону предприятия я цинично выношу за рамки – не мое дело читать мораль, меня она как-то не интересует. Черт с ней, с моралью. Каждый зарабатывает, как может. Я не о том. Так вот, ты, голубь – обычный наемник, которому бизнесмены заказали президента. И не более того. На Джеймса Бонда это ничуть не похоже – да и до Конго-Мюллера или Майкла Хора тебе, как до Китая раком…

Он сделал точно рассчитанную паузу, чтобы посмотреть, как его тирада будет воспринята. И убедился, что угодил в яблочко: Стробач задет не на шутку, он и сам в глубине души все про себя знает, но, когда слышишь это из чужих уст, да еще на публике… Притворяется невозмутимым, но ноздри-то раздуваются, и в глазенках злой блеск…

– Интересно, – сказал Стробач, старательно изображая совершеннейшую невозмутимость, – а ты, выходит, лучше? Ты-то чем лучше, Степаныч? Только не говори, что ты – фигура…

В раскладе фестиваля внезапно произошли изменения: Анка шумно заворочалась, но не «проснулась». «Молодец, – подумал Мазур едва ли не растроганно. – Соображает, что дело близится к финалу. С о в с е м просыпаться не стоит – этот облом может ее и вырубить ради пущего спокойствия, а вот так, решив, что она вот-вот очухается, и придется принимать какие-то меры, он на ней полностью сосредоточится. Их остается двое…»

– Я-то? – переспросил Мазур голосом Жоржа Милославского. – Я-то, уж извини, как раз персона. В отличие от тебя, нелегала и мелкого пакостника. Официально состою консультантом в одной из секретных служб Ньянгаталы, ведаю кое-какими аспектами безопасности президента. И здесь я, особо подчеркиваю, под своим собственным именем, вполне легально. Дипломатического ранга, согласен, не имею, чего нема, того нема, но в прочих отношениях – фигура вполне респектабельная… – вот т е п е р ь он позволил брезгливому превосходству в голосе достичь наивысшей точки: – Ты понял разницу, быдла наемная?

И видел по лицу собеседника, что попал в точку, нанес удар в самое чувствительное место. Встал из кресла, используя секундное замешательство оппонентов – не взмыл, боже упаси, выпрямился медленно, неспешно, чтобы не нарваться на дурную пулю. Стробач этому не препятствовал, все еще кипя от злости. А Мазур старательно н а г н е т а л, глядя уже откровенно брезгливо, как солдат на вошь, цедя слова через губу с барским превосходством:

– Все понял, урод? Олух царя небесного? Считай, что я тут в качестве официального лица, призванного улаживать скользкие вопросы в отношениях меж сопредельными державами. «Орион», говоришь? Так мне его здешние власти простят – в конце концов, это не их корабль, да и ситуация подходит под классическую борьбу с терроризмом лучше некуда… Дошло до тебя наконец, козлик? Мне чихать, что ты режешь уши шакалам пера, – с ними, по совести, иначе и нельзя. Но вот об меня зубки обломаешь. Потому что я – официальное лицо. Потому что здешние спецслужбы мне если не помогают, то уж не мешают. Потому что этот милый коттеджик давно под наблюдением – кто ж допустит, чтобы и со м н о й теперь что-нибудь стряслось? Я – рыцарь в сверкающих доспехах, борец с мировым терроризмом, то бишь с тобой, рожа. Это я тебе буду диктовать, как летать, как свистеть, какие показания давать – а ты, сволочь, будешь испражняться до донышка, чтобы задницу сберечь и шкуру сохранить… Что таращишься? Тебе паспорт показать на мою честную фамилию? Вон он, на столе…

Паспорт, разумеется, был на вымышленную фамилию, все, что Мазур только что выложил, с действительностью не имело ничего общего. Но тут уж, как в покере: карты у тебя могут оказаться в десять раз хуже, чем у противника, но, взявшись блефовать, ты его настолько введешь в заблуждение ангельским выражением лица и честнейшим взглядом, что он сбросит свою выигрышную комбинацию, сказавши «я – пас», и проиграет, хотя имел все шансы…

Мазур сделал шаг к столу. Ошеломленный Стробач ему не препятствовал.

– Вот, – сказал Мазур, брезгливо цедя слова, – вот я беру паспорт, открываю, показываю… Или ты, заделавшись щирым хохлом, по-москальски читать разучился? Вот, изволь полюбопытствовать, дурное ты чувырло…

Все было в полном порядке: он сумел переместиться так, что Стробач закрывал его от своего сообщника с пистолем наголо. Мазур стал вытягивать руку с паспортом – и Стробач машинально опустил ствол, чуть-чуть, видно было по нему, что он готов выхватить у Мазура аусвайс и прочитать глазами, чтобы самому убедиться…

Безошибочно угадав момент, Мазур переместился с возможной линии огня, парой пируэтов сбил с толку противника касательно возможных траекторий своего перемещения. Нанес удар – краснокожей паспортиной, твердой обложкой, в умелых руках представлявшей собой нешуточное оружие…

Свободной рукой завалил Стробача на себя, прикрываясь им от пули. Напрасно. Слева послышался смачный удар, оханье, миг спустя едва слышно хлопнул бесшумный пистолет (уже в руке у Анки), и напарник Стробача завалился навзничь с аккуратненьким входным отверстием посреди лба, грянулся затылком на пушистый ковер и остался недвижим.

Пистолет в его руке оказался всего-то в полуметре от начищенных сапог господина продажного капитана, но тот не сделал попытки его схватить и свою кобуру лапать даже не пытался, оцепенело застыл у стены – полное впечатление, побледнев от панического ужаса, хотя негры, как известно, бледнеть не могут по чисто техническим причинам, они вместо этого становятся пепельно-серыми…

Мазур орлиным взором окинул помещение, окончательно проясняя для себя ситуацию.

Совершеннейшее благолепие, тишина и симметрия. За наглухо задернутыми шторами не слышно шума, голосов, шевеления, там ничего не заметили. Анка стоит с пистолетом наготове, тот, что ее караулил, признаков жизни уже не подает, не говоря уж о том, которому она добавила третий глаз ясновидения, чакру прочистила.

Фестиваль «Славянский базар» закончился. Можно опускать флаг, наливать напоследок по граненому притомившимся баянистам, одним словом, заканчивать как торжественную часть, так и народные гулянья.

Вполне культурно получилось. Финита.

Глава шестая

Ходы кривые роет подводный умный крот…

Еще раз окинув взглядом место действия и убедившись, что одержана полная и окончательная победа, Мазур вразвалочку подошел к остолбеневшему капитану, ухмыляясь, поправил ему фуражку, чтобы сидела на голове соответственно советским правилам, задушевно спросил:

– Тяжело на душе?

Капитан машинально закивал, косясь через плечо Мазура на раскованную красотку в алом бикини, – она, дружески ухмыляясь растерянному полицаю, поигрывала черным пистолетом с длинным глушителем с таким видом, словно собиралась сию же минуту присовокупить свежего покойничка к уже имевшимся.

– Не обращайте внимания, – сказал Мазур. – Она – добрая, душевная девочка и не привыкла убивать без приказа. А приказа я ей пока что не давал. Ну что же, дружище, будем выслушивать нотации? Поняли теперь, что быть коррупционером порой – чревато? Оборачивается крупными неприятностями. Вы-то полагали, что наняты для оказывания мелких услуг, а обернулось все соучастием в террористическом акте. Не сомневаюсь, что ваше правительство не прочь по мелочам напакостить Ньянгатале, как и она вам, – но покушение на президента соседней страны с помощью крылатых ракет, это уж чересчур… Вы примерно представляете, что с вами будет, если я вас сдам контрразведке? Там же тоже живые люди сидят, всем хочется выдвинуться и выслужиться. А тут и не нужно изощряться – вот он, коррумпированный сообщник международных террористов, с поличным взят…

Судя по лицу капитана, он прекрасно представлял себе свою печальную участь и не питал иллюзий касаемо гуманизма здешних особистов и их белоснежной пушистости.

– Но если подумать… – сказал Мазур. – Ведь лично вы мне ничего плохого не сделали вроде бы?

– Господин…

– Адмирал, – небрежно сказал Мазур.

– Господин адмирал, можете мне поверить, я и не подозревал, что все настолько… Я полагал попросту…

– Ну да, мелкие услуги, – кивнул Мазур. – Семья большая, богатых родственников нет, связей нет… дело житейское, где ж тут не подработать? – Он оглянулся на недвижимого Стробача. – Участвовали в зверской расправе над беднягой журналистом?

– Ну что ты, господин адмирал! Я и не знал, что они собираются поступить с ним так… Меня заверили, что с ним собираются просто побеседовать…

– Но выслеживали-то его с помощью ваших людей?

Капитан уставился в пол.

– Еще и соучастие в убийстве иностранного журналиста, – соболезнующе покачав головой, сказал Мазур.

– Я вообще не присутствовал при беседе…

– Верю, – сказал Мазур. – К чему вашим нанимателям вас было посвящать в детали? В том, что он мертв, я, конечно, не сомневаюсь – если уж человеку во время допроса беззастенчиво отрезают уши, его явно не собираются оставлять в живых… Ладно. Будем искупать вину?

– Все, что хотите…

– Да я немногого хочу, собственно, – задумчиво сказал Мазур. – Вы сейчас отошлете ваших людей… Сколько у вас машин?

– Три.

– Вот пусть на двух ваши ребятки и убираются к месту постоянной дислокации. А мы с вами мирно уедем отсюда на третьей. И я постараюсь все забыть, потому что вы, откровенно говоря, мне абсолютно не нужны. Вы – здешний, пусть с вами здешние власти самостоятельно и разбираются. У меня своя задача, и в функции мои не входит помогать поискам коррупционеров… Ну как, похож я на филантропа и благодетеля?

– Господин адмирал, я вам буду несказанно благодарен…

– Не сомневаюсь, – хмуро сказал Мазур. – Везунчик вы этакий, дешево отделаетесь. Я вас даже вербовать не буду – на кой черт вы мне нужны… Ну, пора собираться.

Он присел на корточки над Стробачем, приложил пальцы к сонной артерии, послушал пульс. Задумчиво наморщил лоб. Пан Тимош был живехонек, хотя и пребывал в состоянии глубокого обморока. Из чистой педантичности следовало бы его добить, но у Мазура не было приказа зачищать все при уходе особо тщательно – да и надобности такой не имелось. В нем шевельнулось что-то, отдаленно напоминавшее сентиментальность – отдаленно, очень отдаленно. Черноморские базы, империя, еще не канувшая в небытие… В конце концов, этот сукин кот уже совершенно не опасен…

– Ну, пошли, – распорядился он. – Держитесь с нами, как с лучшими друзьями, иначе смотрите у меня… Своим соврете потом что-нибудь убедительное… а в общем, и необходимости такой нет, я думаю? Чем меньше знают подчиненные, тем спокойнее…

* * *

…Худощавый абориген с умной, плутовской физиономией посмотрел на солнышко сквозь зеленую бумажку с портретом благообразного штатовского президента, убедившись, должно быть, в ее подлинности, скатал в трубочку, сунул в карман потрепанных джинсов, повторил опасливо:

– Но вы уж смотрите, сэр, если это какой-то криминал, я тут совершенно ни при чем и опишу вас полиции в точности…

– Нет там никакой полиции, – сказал Мазур убедительно.

Абориген поежился:

– Ага, все вы мягко стелете… Знаю я, чем такие делишки пахнут. Оглянуться не успеешь, как защелкнут браслетики, и пойдешь сообщником по делу о порошочке…

– Друг мой, – сказал Мазур терпеливо, – посмотрите только на мое честное, открытое лицо. Я похож на гангстера?

– Сколько я повидал таких, которые нисколечко не похожи…

– Денежки взяли? – ласково спросил Мазур.

– Ну…

– Вот и работайте. Говорю вам, никакого криминала… кроме самого мелкого. Я всего-навсего хочу посчитать ребра этому субъекту за то, что лез к моей девочке, – а это, согласитесь, не такое уж большое прегрешение, чтобы полиция встала на ноги… Итак?

Тяжко вздохнув, нахлобучив на нос белую кепочку, абориген перешел неширокую улочку, свернул направо и пошел к неказистому белому домику, рядом с которым размещался лодочный ангар из рифленого железа.

– Ходу! – распорядился Мазур.

Они с Анкой быстрым шагом прошли с полквартала, поднялись по склону, застроенному небогатыми домишками, заняли неплохой наблюдательный пункт на пустыре за лохматой финиковой пальмой. Ангар и домик оттуда неплохо просматривались.

Тянулись минуты, а абориген все не появлялся, и это настораживало – не столь уж сложную задачу ему поручили, всего-то-навсего передать хозяину, что некий господин, прекрасно известный ему по имени, ждет там-то и там-то…

– Вот он, – сказала Анка.

Абориген наконец-то объявился на улице, под жарким солнышком. Выглядел он уныло и пришибленно. Тревожно озираясь, сделал несколько шагов, с напряженным, прямо-таки похоронным лицом потоптался у крыльца, собрав, очевидно, всю свою решимость, побрел к тому месту, откуда Мазур с Анкой уже убрались заблаговременно, – волоча ноги, сторожко оглядываясь, крутя головой с безнадежным видом…

– Все, – сказал Мазур. – Делаем ноги. Они внутри. Его пугнули на скорую руку, чтобы сказал нам, будто внутри все чисто… Вон как тащится…

– Ага, – кивнула Анка, – вот именно. Классическая харя в темпе перевербованной плотвы… Ну, и что теперь, шеф? В принципе, нам никто не мешает уехать в аэропорт, совершенно легально взять билетики и улететь в Ньянгаталу…

– В принципе, – сказал Мазур. – А на деле, согласись, светиться не стоит.

– Кто бы спорил… Но дальше-то что?

– А дальше – здоровая наглость, – сказал Мазур. – Наглость, как известно, сестра таланта. Проще говоря, классический рывок, который никто не в силах предсказать, а значит, не в состоянии воспрепятствовать…

– И как это будет выглядеть на практике?

– Смотри и учись, – сказал Мазур небрежно. – Сейчас меня посетит озарение, а потом все пойдет, как по маслу…

Он, широко расставив ноги, словно стоял на капитанском мостике попавшего в недурную штормягу пиратского корабля – ну не с мирным же гражданским судном себя в данный момент ассоциировать?! – озирал причал, тянувшийся на изрядное расстояние, до горизонта. Вавилонское столпотворение разнообразнейших суденышек, от роскошных яхт до тех самых убогих скорлупок непонятного рода занятий.

Лично ему чертовски заманчивым представлялся выдвинутый в море Т-образный пирс, где легонько покачивалась тройка гидропланов (и еще оставалось место для доброй полдюжины) – все одной и той же марки, все одинаково окрашенные в ярко-желтый цвет с тройной синей полосой по борту и килю, с однотипной эмблемой, красовавшейся и на высоком щите у входа на пирс, где разместилось белое строеньице. Одна из многочисленных контор, организующих для богатеньких туристов воздушные круизы.

Вариант был крайне заманчивый – совершенно легально нанять самолетик, якобы поболтаться в воздухе достаточно долго, полюбоваться экзотическими видами. А потом, сунув пилоту под нос пушку, заставить взять курс на Ньянгаталу – благо до границы с оной всего-то около семидесяти миль.

К великому сожалению, отпадает. Даже при том, что он вполне мог управлять такой вот птичкой не хуже ее пилота. Какая-то система защиты от подобных угонщиков, несомненно, должна существовать, это азбука. Можно оказаться в ситуации, когда не сможешь влиять на события, а против тебя будут играть по неведомым правилам – и влипнешь в серьезные неприятности. Так что – отпадает…

– Пошли, – сказал он решительно.

– Куда?

– В рифму… – хмыкнул Мазур, – а точнее, ловить озарение и удачу, которые просто обязаны подворачиваться таким, как мы, иначе и жить незачем…

И первым стал спускаться по неширокой улочке с видом человека, прекрасно знающего конечную цель маршрута. Анка поневоле двинулась следом. Ленивой походочкой двинулись по нагретому бетонному причалу – ничем не примечательная парочка, терявшаяся в здешнем многолюдстве. Вот отличная яхта, моторы, надо полагать, роллс-ройсовские – но, судя по ее размерам и роскошному виду, на борту чертова уйма народу, а значит, не стоит и связываться. Куча народу особой опасности не представляет, но там наверняка мощная рация, которую предстояло бы еще найти и обезвредить радиста…

Хорошее суденышко, парусно-моторное, довольно новое, сразу видно, оборудовано на потребу богатеньким рыболовам, но очень уж тихоходное, сразу ясно, не для спринта предназначено, а как раз наоборот, для торчанья на якоре, долгого дрейфа…

Мазур свернул совершенно неожиданно для Анки, по инерции чуть не проскочившей мимо. По узеньким сходням взошел на палубу небольшой яхты, именовавшейся «Сирена», и уверенно направился к парочке, возившейся у борта с мотком троса. Оба совсем молодые, а это позволяет предположить, что на борту нет кучи детишек. А судя по размерам суденышка, большой компании на яхте не имеется…

Заслышав его шаги, оба недоуменно подняли головы – симпатичная блондиночка студенческого вида и крепкий бородач, этакий викинг, оба в шортах и легкомысленных майках.

– Простите? – поднял брови бородач.

– Один несложный вопрос, – сказал Мазур, обаятельно улыбаясь во все шестьдесят четыре зуба. – Есть, кроме вас, кто-нибудь еще на борту?

– Нет, – машинально ответил бородач, – только мы с Кристи… – и тут же спохватился: – Простите, что вам, собственно…

– Совершеннейшие пустяки, – скучным голосом сказал Мазур, нагибаясь и задирая брючину на щиколотке. – Мы – флибустьеры, если вы еще не поняли. Судно захвачено, и все такое.

Анка, не дожидаясь распоряжений, проворно нырнула в кокпит и скрылась из виду – все поняла и бросилась осмотреть захваченное судно.

Бородач, на чьей физиономии растерянность смешивалась со злостью, выпрямился и начал:

– Это что, какая-то дурацкая…

И осекся, увидев в руке Мазура вороненый «Вальтер» – небольшой, но выглядевший крайне убедительно. Девица так и осталась сидеть на корточках с тросом в руках, распахнув глаза и медленно бледнея.

– Вниз, ребята, живенько, – распорядился Мазур, показав стволом пистолета на кокпит, – иначе, честное слово, пристрелю обоих. Мне шутить некогда… Кому говорю?

Они послушно попятились. Обойдя обоих, словно пустое место, появилась Анка, доложила:

– Точно, никого больше.

Мазур сделал два шага вперед, гипнотизируя их дулом пистолета и решительной физиономией, а они пятились по лестнице, пока не оказались внизу.

– Посматривай там, – громко сказал Мазур напарнице и, видя по сторонам узкие двери, наугад распахнул одну: – Прошу, господа мои…

Ему по-человечески было чуточку жаль незадачливых яхтсменов, на свою беду оказавшихся посреди чужих опасных игр, но что тут было делать? Какое судно ни захвати, обязательно кого-нибудь обидишь и удручишь, так что не стоит терзаться угрызениями совести. Что тут прикажете делать – выбирать яхту так, чтобы владелец оказался особенно несимпатичным, лысым, пузатым? Ерунда какая…

– Присядьте-ка на коечку, ребята, – сказал Мазур.

Они послушно сели, причем бородач, отодвинув подружку в угол, героически прикрывал ее собственным телом, словно опасался, что Мазур с ходу бросится ее сексуально обижать или резать на куски подобно техасскому маньяку с бензопилой. Он представлял собой забавную смесь решимости и робости – и злостью кипел, и был достаточно умен, чтобы очертя голову бросаться на пистолет.

За спиной появилась Анка, вопросительно воззрилась, ожидая распоряжений.

– Посмотри машинное, – сказал Мазур. – Если все в порядке, запускай движок и дуй в открытое море.

Она кивнула и исчезла.

– Какого черта? – рявкнул бородач. Вполголоса, скажем так, рявкнул, не хотел особенно обострять.

Под ногами у них глухо зарокотало, суденышко дрогнуло и явно стало перемещаться.

– Не переживайте, – сказал Мазур. – Ничего страшного, собственно. Мне просто понадобилось ваше корыто. Совершим небольшую морскую прогулку, а там мы вас отпустим. Разумеется, если будете вести себя смирно. В общем…

Он правильно угадал – бородач, очевидно, посчитав момент подходящим, бросился на него очертя голову. Отступив на шаг, Мазур легонько ему припечатал свободной рукой, не собираясь ни оглушать, ни тем более калечить – попросту отправив назад на узкую койку. Девушка завизжала, видимо, решив, что сейчас-то им и придет конец.

– Хватит, – сказал Мазур, досадливо морщась. – Никто тебя не съест, глупенькая, нужна ты мне… Откуда кораблик?

– Ирландия, – отозвалась она напряженно забившись в угол, не спуская с Мазура расширенных от ужаса глаз.

– Хорошая страна, – кивнул он. – Тихая, маленькая, зеленая…

Кажется, ему в прошлой жизни случалось притворяться ирландцем, он сейчас не помнил точно. В этой маске есть положительные стороны: никого не озаботит и не встревожит чуточку неправильное английское произношение, потому что так ирландцу говорить и полагается. Ну, а родной язык, гэльский, значительная часть ирландцев попросту не знает…

– Вы нам, правда, ничего не сделаете? – настороженно спросила она, боясь худшего и надеясь на лучшее.

Бородач уже чуточку очухался, Мазур бесцеремонно поднял его, толкнул на койку, посоветовал непреклонно:

– Сиди тихонечко, вояка, а то получишь качественнее… – и улыбнулся девчонке как мог галантнее: – Честное слово ничего с вами не случится, если будете вести себя смирно. Мне, право, неловко, но не было выбора…

– Между прочим, это натуральное пиратство, – сказала она сварливо.

Мазур и сам это прекрасно знал: подобный поступок, захват судна с экипажем, с точки зрения морского права недвусмысленно именуется пиратством, размеры судна тут совершенно не играют роли. Ну, что поделать, он в жизни нарушил столько законов неисчислимого множества государств, что как-нибудь переживет и сегодняшний криминал…

– Сам знаю, – сказал он примирительно. – Но что мне оставалось делать? Сплошная романтика, знаете ли. У моей девушки очень суровые родители, огромная семья, живущая по здешним древним обычаям, и, если нас поймают, прирежут к чертовой матери. Вот и пришлось бежать из страны, не выбирая средств. Я же не виноват, что подвернулось именно ваше суденышко. Неужели вы не посочувствуете несчастным влюбленным?

– Кто б тебе верил… – проворчал бородач, растиравший то место, куда пришелся удар. – Куда вы нас тащите?

– Да тут недалеко, – сказал Мазур. – В Ньянгаталу. Никогда там не бывали? Красивые места. В Ньянгатале мы сойдем, а вы можете плыть куда угодно. Вот что, ребятки, давайте-ка я вас свяжу, уж не сердитесь. И мне будет спокойнее, и вас не будет тянуть на всякие глупости…

Глава седьмая

Посиделки с откровенным человеком

Обнаружив, что Олесин домик, сразу видно, пуст, Мазур уже привычно переключился на президентские апартаменты. Без малейшего стеснения – а что здесь было церемониться, подумаешь, президент, видывали мы лилипутов и покрупнее…

Отхлебнул пива из холодной банки, печально вздохнул, грустно покачал головой: господин президент был в своем репертуаре. На экране вновь разворачивалась крутая порнуха: белая блондинка стояла у широченной постели, согнувшись, упершись в нее руками, а пристроившийся сзади президент наяривал со всем усердием. Отчетливо доносились его довольное уханье – уэллсовский марсианин, бля, – и громкие постаныванья блондинки. То ли всерьез ловила кайф, то ли старательно отрабатывала гонорар, надо полагать, немаленький – президент в таких делах не мелочился, благо к его услугам были и казна, и секретные фонды, и доля в алмазных рудниках.

«Очаровательно, – подумал Мазур. – В лесах полно повстанцев, по сопредельным державам обосновались террористы, в парламенте дядюшка Мванги что-то вроде вотума недоверия готовит, одним словом, серьезных дел невпроворот, а он тут блондинок жарит беззаботно… Да пошел он…»

Протянув уже руку к выключателю, Мазур задержал ее в воздухе. Нельзя сказать, чтобы увиденное его ошеломило, всякое повидал, но все же это было достаточно удивительно.

Блондинка как раз закинула голову, спутанные волосы упали на спину, открыв лицо, и Мазур моментально опознал Олесю. Здрасте, тетя, Новый год…

Ситуация переменилась – президент, выражаясь деликатно и употребляя военные термины, ловко поменял место дислокации ударной группировки – и продолжал со всем пылом. Вот тут партнерше пришлось туговато, охала и чуть ли не орала всерьез, президент, которого сейчас не могла бы отвлечь и плюхнувшаяся на охотничий поселок атомная бомба, старался по-стахановски и лица Олеси не видел, но Мазур-то прекрасно различал ее искаженную физиономию – тут и дураку было ясно, что подобные упражнения у нее не вызывают ни малейшей радости, наоборот, категорически не по вкусу.

Мазур долго сидел перед экраном, не видя происходящего, погрузившись в собственные раздумья, морщась временами от страдальческих охов белокурой русалки. Когда президент наконец решил, что с него достаточно, поставил Олесю на коленки у постели и приступил к следующему номеру программы, Мазур плюнул, выключил телевизор и еще какое-то время сидел в раздумье.

Как ни прикидывай, а это был перехлест. Говоря по-современному, у всего есть свой формат. А в том формате, в котором Олеся сейчас пребывала, ей, пожалуй что, было совершенно ни к чему с а м о й ложиться под президента. Каковой, строго говоря, не более чем марионетка у этих господ и дам, прибравших к рукам самые лакомые кусочки Ньянгаталы. Отношения должны быть качественно иными. Кавулу вовсе не дурак, продувная бестия, не мог же он одуреть настолько, чтобы ставить дальнейшие деловые отношения в зависимость от того, будет ли с ним трахаться всеми способами х о з я й к а половины страны? Следовательно, она сама пошла навстречу и позволила, чтобы с ней вытворяли такое, что ей категорически не по вкусу. А в ее положении на такое должны быть серьезнейшие причины.

Сидя перед погасшим экраном, Мазур в который раз подумал, что Лаврик был прав. За всем здешним действом, имевшим привычный вид отлаженного бизнеса, должно крыться что-то еще. Нечто экстраординарное, выламывающееся из всех форматов и обычной практики. А значит, все труды были не зря – существует некая большая и мрачная тайна, голову на отсечение…

Он допил пиво, поставил пустую банку под кресло и вышел в кабинет. Там все оставалось почти по-прежнему – разве что Мванги убрал со стены все фотографии, где присутствовал бывший хозяин и его предосудительные дружки.

Сам дядюшка Мозес восседал за обширным, девственно чистым столом в компании бутылки виски. Вид у него был понурый и задумчивый. Завидев Мазура, он, не меняя выражения лица, извлек второй стакан, щедро туда плеснул и насыпал льда. Мазур, столь же молча, присел напротив и взял стакан.

– У вас удрученный вид, адмирал, – не шевелясь, произнес Мванги.

– У вас тоже, господин спикер, – сказал Мазур без выражения.

– Это понятно. Я наблюдаю за своими… вы, соответственно, надо полагать, за с в о и м и. И оба мы, ручаться можно, то и дело обнаруживаем нечто, что нам не по вкусу… Откуда взяться хорошему настроению?

– Пожалуй…

Старик, бледно усмехнувшись, вдруг спросил:

– А могли бы вы, адмирал, устроить здесь переворот? Если у вас будет достаточно возможностей?

Без всякого удивления Мазур сказал:

– Я так понимаю, при ободрении и поддержке власть имущих…

– Предположим.

– Ну, это настолько нехитрое дело, что скучно делается, – сказал Мазур. – Я бы поднял батальон из полка «Умаконто Бачака», тамошние десантники в основном из лулебо, президента недолюбливают и из-за племенных разногласий и оттого, что там сильно влияние партии РАЛИМО, присовокупил несколько броневиков, занял бы дворец, одновременно нейтрализовав парочкой рот штаб-квартиру службы безопасности… Это первое, что приходит в голову. С ходу можно придумать еще несколько вариантов с участием гораздо меньших сил – но столь же эффективных. Разумеется, я говорю все это чисто абстрактно, теоретически, господин спикер, у меня и в мыслях нет устраивать что-то всерьез, на кой черт мне это нужно…

– Примерно тот же вариант приходил и мне в голову, – сказал Мванги. – Десантники из «Умаконто», Гарантальские казармы… Одна беда: а что п о т о м? Повстанцев в лесах не станет меньше, проблемы останутся прежними, а то и новых прибавится…

– Вот то-то и оно, – сказал Мазур. – А что потом?

– Как все казалось ясно и просто, когда мы входили в столицу тридцать с лишним лет назад, – сказал отрешенно старик. – Всем представлялось: как только настанет независимость, не будет ни сложностей, ни конфликтов, ни проблем…

– Ага, – кивнул Мазур. – Нам тоже пятнадцать лет назад казалось, что настала райская жизнь без проблем…

Печально улыбнувшись ему, спикер поднял стакан и выпил до дна. Мазур вдруг почувствовал себя ужасно старым, по-настоящему дряхлым: как бы он ни старался, чертов мир не переделать, и счастья не прибавляется, и проблем не становится меньше, куда ни глянь – сплошная задница.

Мванги сказал, грустно улыбаясь:

– Самое печальное, что…

Он не закончил, Мазур так и не узнал, что же в данной ситуации спикеру кажется самым печальным – ну, вряд ли то, что президент трахается с европейскими блондинками… Послышался энергичный стук, и в кабинет вошел молодой офицер – безупречно пригнанный мундир, без единой складочки, эмблемы, золотые нашивки и знаки различия сияют, на правом плече – адъютантский аксельбант сложного плетения, напоминающий хитрую головоломку.

Чуть ли не парадным шагом промаршировав к столу, он отдал честь на здешний манер, позаимствованный у американцев, – отмахнул ладонью вперед от лакового козырька огромной фуражки – и сказал обрадованно:

– Как хорошо, что я застал вас обоих, господин спикер, господин адмирал… Президент убедительно просит вас его сопровождать, он готовится вылететь в столицу…

* * *

…Нельзя сказать, чтобы сборище было особенно уж торжественным, обошлось без дурацкого размаха. Присутствовало человек пятнадцать, в форме и в цивильном, распределившихся по заученному порядку: военные выстроились рядком справа от массивного президентского стола, сверкавшего позолотой, штатские, соответственно, слева. Мазур, разумеется, пребывавший в гражданском, помещался среди последних, рядом с Олесей.

А за роскошным столом восседал президент Кавулу – здоровенный мужик баскетбольного роста в белоснежном мундире, украшенном парой десятков орденов, с красной лентой через плечо и присобаченной на ней разлапистой, многолучевой звездой, с широкими погонами, опять-таки украшенными золотом. Он посреди напряженного молчания обвел всех внимательным взглядом, потом выпрямился во весь рост. Следовало бы ожидать, что где-то поблизости загремят фанфары, но, к некоторому разочарованию Мазура, обошлось без этого.

– Господа… – внушительно произнес Кавулу хорошо поставленным голосом опытного оратора, – мы собрались здесь, чтобы должным образом отметить заслуги нашего друга, адмирала Мазура, который, не щадя сил, с опасностью для жизни, боролся с посланными из-за рубежа террористами, намеренными злодейским образом вредить республике. Не буду говорить длинных речей и славословить, наш друг – человек невероятно скромный и не стремится к выпячиванию его заслуг. Я всего лишь хочу выразить искреннюю, горячую благодарность от лица республики и провозгласить адмирала Мазура кавалером командорской звезды ордена Свободы…

Он величественно вышел из-за стола, при этом на боку у него обнаружилась шпага с позолоченным, а может, и золотым затейливым эфесом, прихватил со стола синюю папку и здоровенную синюю коробку, подошел к Мазуру, раскрыл эту самую коробку и достал из нее внушительных размеров звезду, этакую снежинку размером с ладонь, сверкавшую бриллиантовым блеском и цветной эмалью. Не глядя, ткнул пустую коробку в сторону от себя – там тут же обнаружился адъютант, подхвативший ее и на цыпочках унесший куда-то в глубь кабинета. Президент же, сделав значительное лицо, сноровисто, с большим опытом прикрепил звезду на правую сторону белоснежного Мазурова пиджака. Пиджак мгновенно обвис с этой стороны – судя по весу, регалия была не позолоченная, а целиком отлитая из презренного металла.

Мазур, старательно стоя навытяжку, поклонился. В душе у него при этом не происходило ровным счетом ничего возвышенного, наоборот, было невероятно скучно. Ему столько раз вешали на грудь разнообразнейшие побрякушки лидеры экзотических стран, что это давно утратило всякую прелесть новизны. Было скучно и занудно – еще одна бляха в дополнение к тому вороху, что валялся дома в серванте.

Оказавшись с президентом лицом к лицу, он рассмотрел, что узоры на погонах Кавулу не вышиты золотой нитью, а отлиты из золота целиком. Тяжесть должна быть нешуточной, едва ли не по полкило на каждом плече. Да и ордена увесистые. Среди фантазийных местных, между прочим, присутствуют с полдюжины с е р ь е з н ы х, европейских, достаточно старых и респектабельных. Почетного Легиона, к слову, и у дорогого Леонида Ильича Брежнева вроде бы не было. А уж ордена Бани – точно. Балуют президента европейские демократии и монархии – надо полагать, за его ворчливость…

Президент бросил выразительный взгляд на присутствующих – и они, получив недвусмысленный сигнал, дружненько у р е з а л и шумные аплодисменты, так и не перешедшие, правда, в овацию, чему Мазур нисколечко не огорчился. Единственное, о чем он думал – пиджак отвис на одну сторону совершенно по-дурацки…

Он вновь занял свое место в недлинной шеренге штатских, так и не узрев официанта с подносом, – мог бы, отец нации, и на бокал шампанского разориться… Когда по некоему невидимому, но, несомненно, поданному сигналу все повернулись и стали двигаться к выходу из огромного кабинета, Мазур, понятое дело, направился за остальными, но рядом бесшумно вырос адъютант и почтительно придержал за локоть:

– Сэр, президент хотел бы побеседовать с вами наедине…

Что тут поделаешь? Пришлось остаться. Адъютант, вытянувшись стойким оловянным солдатиком, распахнул дверь в дальнем конце кабинета, президент, величественный, как монумент самому себе, прошел туда первым, а следом направился и Мазур.

За дверью обнаружилась хотя и обширная, но начисто лишенная той дурной роскоши, что блистала в кабинете, комната. Ни единого квадратного дюйма позолоты, ни одной антикварной картины, никаких беломраморных бюстов, украшавших кабинет. Стол, кресла, уютный диван, холодильник в углу.

Адъютант остался в кабинете. Сделав несколько шагов внутрь следом за Кавулу, Мазур выжидательно остановился.

Оглянувшись на него с хитрым видом, президент словно бы вмиг растерял изрядную долю вальяжности. Он снял фуражку и ловко метнул ее через всю комнату, так что она повисла на крючке. Отстегнул шпагу, небрежно швырнул ее на диван, потом, откровенно ухмыляясь, сбросил алую ленту, снял белоснежный китель и, не глядя, кинул его поверх шпаги. С самым небрежным видом закатав рукава накрахмаленной рубашки, достал из высокого холодильника черную бутылку, два стакана, кивнул в сторону стола:

– Садитесь, дорогой адмирал. Не возражаете, если мы попросту?

Ловко вогнал штопор в осмоленную пробку, выдернул ее так привычно и хватко, что любой российский пьяница замер бы восхищенно. Протянул Мазуру бокал, плюхнулся в кресло и сказал абсолютно не державным тоном:

– Скиньте пиджак, если хотите, эта штука весит фунта полтора… Будьте, как дома, разговор у нас долгий.

И панибратски похлопал Мазура по колену. Повесив пиджак на спинку резного кресла, Мазур пригубил вино – отменное – и сказал нейтральным тоном:

– Честно говоря, господин президент, успехом я во многом обязан своей напарнице, оставшейся без всякого вознаграждения…

– Ей что, в с е р ь е з нравятся эти бляхи?

– Наверное, – сказал Мазур. – Молодая еще…

– Будьте уверены, я ей нынче же вручу орден, – сказал президент, глядя весело и хитро. – Не такая уж я неблагодарная скотина. Но – в приватнейшей обстановке, с глазу на глаз. Дорогой адмирал, наша республика значительно продвинулась по пути цивилизации и прогресса, но, увы, осталось еще столько старых, консервативных традиций… Честью вам клянусь, меня не то что не поймет общественность – форменным образом возмутится, если я п р и л ю д н о буду награждать женщин. Совершенно неважно, европейских или местных. У большинства до сих пор это в сознании не умещается – что можно награждать ж е н щ и н у. Пережитки, что поделаешь… Приходится с ними считаться. Значительная часть нашего народа еще находится в плену патриархальных установлений. На меня косятся уже из-за того, что ограниченное число женщин присутствует на официальных церемониях. А уж прознай кто, что я вручаю женщине орден… – он с комическим ужасом схватился за голову. – Я же отец нации, черт побери! Обязан подчиняться неписаным традициям…

Это был совершенно другой человек – раскованный, веселый, без тени величавости. Только оставшиеся на нем синие штаны с золотым генеральским лампасом напоминали, что с Мазуром простецки болтает президент и отец нации.

– Если уж совсем откровенно, эти побрякушки, – президент дернул головой в сторону небрежно брошенного кителя, – мне совершенно не нужны. Вы не представляете, какая мука – таскать на себе добрый десяток фунтов золота. Но опять-таки патриархальные традиции, адмирал. К демократии и цивилизации нужно продвигаться строго отмеренными ш а ж о ч к а м и. Народ наш еще не вполне созрел для решительных перемен. И у него есть свои, прадедовские представления о том, как должен выглядеть н а с т о я щ и й вождь. Чин не ниже генеральского, золото на погонах, куча орденов… В парадном виде я внушаю подлинное уважение – а, кроме того, люди подсознательно гордятся, что у них т а к о й вождь, импозантный, залитый бриллиантовым сиянием, блеском золота, шагая за таким вождем к новым свершениям, они словно бы и сами в ы р а с т а ю т в собственных глазах…

«Ну, прохвост, – с искренним уважением подумал Мазур. – Я-то думал, он эту мишуру развел по собственным побуждениям души… А у него циничная философская база подведена».

– Вы у нас бывали двадцать лет назад и, я так понимаю, неплохо знаете историю республики, – сказал президент. – Помните профессора Модиньята?

– Припоминаю, – сказал Мазур.

– Черт побери, он был одним из лучших наших лидеров! – сказал президент, подливая Мазуру вина. – Умнейший человек, ладил с племенными королями, в международной политике прекрасно ориентировался, экономическая программа у него была не из глупых… Но чем все кончилось, вспомните. Его сверг генерал Кисулу. Между нами говоря, болван болваном, я работал при нем в министерстве промышленности и прекрасно знаю, что это был за фрукт… Но! – он значительно воздел палец. – При всех своих несомненных достоинствах профессор проигрывал в самом существенном: он был чистейшей воды ш т а ф и р к а. Вылитый «чокнутый профессор» из голливудского фильма: непричесанный, в дешевых очках, мятом пиджачке без единой регалии. А ведь мог бы присвоить себе любое звание и обвешаться орденами с ног до головы, умные советники ему не раз намекали, напоминали о патриархальном сознании народа, но наш интеллектуал не хотел слушать… А Кисулу… Вы его не видели вживую, конечно. Много потеряли. Дурак дураком, но вид! Осанка! Алый с золотом мундир, ордена сверкают, сабля наголо, фуражка золотом шита… Наполеон Бонапарт! Вот э т о наш темный народ прекрасно понимал, э т о на него действовало, как бумажка в сотню долларов на уличную шлюху… И бедняга профессор отправился в изгнание, так на чужбине и помер… А будь он в раззолоченном мундире, появись он перед публикой во всем блеске, когда Кисулу повел танки на столицу, еще неизвестно, как обернулось бы все… Вы согласны?

– Совершенно, – сказал Мазур.

– Орденом вы не особенно довольны, а? Несмотря на то, что он – высший? Ну, признайтесь.

Тщательно подыскивая в уме наиболее дипломатические обороты, Мазур ответил:

– Не могу не признать, господин президент, что в некоторых отношениях так и обстоит, поскольку у меня…

– Да бросьте вы эти дурацкие церемонии! – жизнерадостно рявкнул президент, хлопнув его по колену. – Неужели вы еще не поняли, что со мной можно з а п р о с т о? Ну, относительно запросто, я как-никак лидер и все такое прочее… Однако можете держаться не так скованно. Бьюсь об заклад, вы думаете что-то вроде: а на черта мне эта бляха, толку-то от нее… Правда? Так вот, я вам сейчас подниму настроение…

Он встал, прошел к столу и достал что-то из ящика, приговаривая:

– Сейчас вы у меня повеселеете, голубчик мой, сто против одного ставлю…

Раскрыл книжечку, аккуратно вырвал из нее листок и протянул Мазуру. Тот взял чек, но от некоторой растерянности не мог сразу определить сумму.

– Двести тысяч долларов! – ликующе возвестил президент, вновь плюхнувшись в кресло. – Чек на солидный европейский банк, через который мы ведем дела, чек, могу заверить, полностью обеспечен… Ну, поднялось настроение? А вы думали, я отделаюсь красивой бляхой за все то, что вы для меня сделали? Ага, расцвели моментально…

– Не знаю, как вас и благодарить, господин президент, – сказал Мазур в некоторой растерянности, – право же, нет слов. Вы и не представляете, сколько раз мне прикалывали всевозможные знаки отличия, но ни у кого из этих господ и мысли не возникало дать деньгами…

– Потому что были дураками, – веско сказал президент. – А я вот прекрасно понимаю, что взрослый, солидный человек одним почетом сыт не будет. Нужно же учитывать и грубую прозу жизни… Сумма вас устраивает?

– Абсолютно, – сказал Мазур. – Еще раз позвольте вас поблагодарить…

– Не стоит. Вы прекрасно поработали… и, чует мое сердце, окажете еще немало услуг республике. Человеку легче и приятнее работать, когда он видит, что кладет силы не за абстрактные регалии, абстрактный почет, а получит вполне материальное вознаграждение… Давайте выпьем. Ваше здоровье! Нет-нет, не коситесь украдкой на дверь, я вовсе не стараюсь от вас отделаться. Дела подождут. Неотложных пока что не наблюдается. И мне хотелось бы с вами посоветоваться, поговорить откровенно. Именно так, не удивляйтесь. Вы – человек посторонний, собственно, ничем особенным мне не обязанный, а значит, можете быть объективным и откровенным. Приближенные, увы, даже умные, чересчур от меня зависят, с ними нельзя говорить откровенно… А от вас я жду в первую очередь откровенности.

– Постараюсь… – произнес Мазур осторожно.

– Вы здесь бывали в незабвенные времена фельдмаршала Олонго. Вы его хорошо знали?

– Не могу похвастаться близким знакомством. Я в те времена носил не особенно высокие чины…

– Но все равно, знали обстановку и людей?

– Да, конечно.

Президент вкрадчиво поинтересовался:

– Как по-вашему, в чем были слабые стороны Олонго? Он был, в общем, неглуп и решителен, и все же… Что, по-вашему, его, в конце концов, и сгубило?

Старательно подумав, взвешивая слова, Мазур сказал:

– По-моему, он с определенного момента в некоторые вещи поверил в с е р ь е з. Всерьез стал думать, что он – непогрешим и велик, что без него страна придет в совершеннейший упадок и абсолютно все рухнет, что без него и солнце не взойдет…

– Блестяще! – воскликнул президент. – Вот именно, адмирал! Вы очень точно это охарактеризовали. В полном соответствии с моими собственными рассуждениями. Олонго перестал критически относиться и к окружающей реальности, и к себе самому. И проиграл все, вплоть до собственной жизни… Даже сбежать вовремя не успел, бегство категорически не сочеталось с образом великого, непогрешимого вождя… Ну, я тогда был в Европе, а вот вы лучше меня знаете…

– Еще бы, – горько усмехнулся Мазур, – я тогда еле ноги унес из города, слишком внезапно все обрушилось…

– Для в а с. Но не для Олонго. Уж он-то обязан был предвидеть… – президент наклонился к нему, понизил голос: – Вы знаете, адмирал, в отличие от Олонго я трезво оцениваю свои силы. То, о чем мы будем говорить, конечно же – секрет. Признаюсь вам по совести, я не вижу для себя п е р с п е к т и в. Я, конечно, не был никогда ни идеалистом, ни романтиком… но, заняв свое нынешнее кресло, я, признаюсь, всерьез верил, что сумею переломить ситуацию. Оказалось, ничего нельзя сделать. Дело не во мне. Я, по-моему, не самый лучший, но и не самый худший лидер нации. Этакая средняя норма. И тем не менее… Как я ни старался, страна не смогла вырваться из этого порочного, заколдованного круга. Добрых тридцать лет продолжается одно и то же: в лесах сменяют друг друга разнообразные «фронты» и «движения», в столице заходится в истерике парламентская оппозиция, а честолюбивые генералы – и даже майоры, чтоб им пусто было! – всерьез задумываются о перевороте, считая, что они на моем месте смотрелись бы нисколечко не хуже… И, признаюсь под глубочайшим секретом, они в чем-то правы. Я, в конце концов, никакой не в е л и к и й. Они только одного не понимают, придурки: что очень быстро столкнутся с тем же клубком тягостных проблем. Что еще, быть может, тридцать лет по джунглям будут носиться партизаны с автоматами и взрывчаткой, на дорогах будут греметь взрывы, в парламенте – драть глотку оппозиция. А прибавьте к этому еще нешуточные проблемы в отношениях меж племенами, коррупцию, интересы самых разных финансовых и промышленных европейских групп, которые сталкиваются как раз на нашей грешной земле… Вы еще не поняли, куда я клоню?

Мазур помотал головой.

– Деликатный вы человек… – усмехнулся Кавулу. – Так вот, адмирал, как бы вы поступили на моем месте? Прекрасно видя, что ничего не получается исправить р е ш и т е л ь н ы м образом? Понимая, что не искорените все проблемы или хотя бы половину? Видя, что ваше пребывание в самом высоком кресле попросту бессмысленно? Только, я вас умоляю, без дипломатии! Неужели вы еще не поняли, что со мной можно говорить откровенно? И мне нужны не дежурные комплименты?

– Ну, не знаю…

– Врете! – решительно сказал президент. – Прекрасно знаете. Вы же умный человек. Повторяю, я не прошу совета. Я просто спрашиваю, что в ы сделали бы на моем месте, прекрасно осознавая ситуацию? Закусили бы удила, как покойный Олонго? Или придумали бы что-нибудь другое?

Он смотрел напряженно и серьезно, с явственным волнением, и Мазур решился:

– Ну, если говорить обо м н е… Я бы плюнул на все и решительно у ш е л бы.

– Ага! Купили бы домик в предместье столицы и вели благонравную, скучную жизнь отставника?

– Не совсем, – сказал Мазур. – Простите великодушно, но Ньянгатала не принадлежит к числу тех мест, где лидеры, даже добровольно ушедшие с поста, смогли бы м и р н о жить в предместье или в деревенской глуши. Рано или поздно кто-то из н о в ы х попытался бы меня д о с т а т ь. То ли из мстительности, то ли предосторожности ради – вдруг передумаю и вернусь в большую политику? – то ли из желания найти козла отпущения, на которого можно многое свалить…

– Блестяще, – сказал президент. – Другими словами, вы постарались бы вовремя оказаться на борту самолета, улетающего подальше от этих мест?

– Ну, если честно – именно так, – сказал Мазур. – Я ведь прекрасно помню, что случилось с доктором Лигамоло. Он-то как раз был достаточно умен, чтобы уйти в отставку вовремя, но именно что поселился в столице частным лицом, наивно полагая, что никто его не потревожит… А чем кончилось?

– Вы совершенно правы, – сказал президент. – Так вот, самая жуткая, наиболее охраняемая государственная тайна в том и состоит, что я намерен поступить, как умный человек. Понимаете? – он скрестил руки и изобразил растопыренными пальцами нечто напоминающее полет взлетающей птицы. – Что скажете?

– Что вы – умнейший человек, – сказал Мазур. – Это, конечно, не дешевый комплимент. Mнe, как человеку военному, давно известно: высший пилотаж в том, чтобы отступить в о в р е м я, не раньше и не позже…

– Прекрасно, – сказал президент, впившись в него проницательным, умным взглядом. – Вопрос ребром: вы согласны оказать мне небольшую помощь, когда придет нужный момент? Разумеется, вознаграждение не исчерпается тем, что вы у ж е получили…

– Я бы с удовольствием, – сказал Мазур. – С вами приятно иметь дело, господин президент, вы деловой человек, я таких давно не встречал, обычно норовили отделаться красивыми побрякушками… Но у меня в данный момент есть… работодатели.

– А если и с ними все будет улажено?

– Считайте, я в вашем распоряжении, – сказал Мазур, глядя ему в глаза.

…Анка, в шикарном вечернем платье, черном, с разрезом от пола до бедра, захлопнула за собой дверь и прислонилась к косяку с чрезвычайно усталым видом. В руке у нее была знакомая синяя коробка и синяя папка с вытесненным золотом затейливым гербом республики.

Валявшийся на постели Мазур позы не переменил, спросил лениво:

– Ну, напарница, отшумели почести?

– Отшумели, отшумели, – сказала Анка, швыряя свою почетную ношу на столик. – Подвинься-ка… – плюхнулась рядом с ним, устало вытянула ноги. – Дай отдышаться.

На правах близкого знакомого Мазур поддел указательным пальцем тонюсенькую бретельку ее платья, сбросил с плеча, присмотрелся к многозначительным синячкам на груди, покачал головой:

– Я, конечно, глупой ревностью не страдаю, но у меня сложились определенные подозрения…

– Ага, – сказала Анка, с замученным видом взирая в потолок. – Признаться по-дружески, он меня трахнул. Завалил без особых церемоний, жеребец стоялый…

– Ну и как?

– Да поди ты! Умотал, паразит, словно под асфальтовым катком побывала.

– Зато высшего ордена удостоилась, – сказал Мазур с подначкой.

– Хрен ли в твоих орденах… Он мне сунул чек. На сто тысяч баксов. Сечешь? После этого было как-то неудобно на вторую серию не согласиться. Скотина, конечно, чего только не вытворял, но ведь не жмот. Когда тебе суют сто тысяч баксов, чувствуешь себя уже не блядью, а светской дамой…

– Я тебя, быть может, чуточку разочарую, – сказал Мазур, – но мне он тоже сунул чек… – он благоразумно помедлил, – на ту же сумму. Хотя я, как легко догадаться, в интимные отношения с ним не вступал.

– Так я и говорю, – сказала Анка. – Он потом очень долго распространялся насчет того, что его окружают одни сволочи и подонки, а ему позарез нужны по-настоящему преданные люди. Выяснял, как я посмотрю, если он мне предложит на него малость поработать. Не в постели с ножками врозь, а, насколько я поняла, с пушкой в руке…

Мазур насторожился:

– Конкретика была какая-нибудь?

– Да никакой конкретики. Просто сказал, что подыскивает надежных людей для серьезного дела, озолотит, если что… и что ты уже согласился. Правда?

– Ага, – сказал Мазур. – Как отказаться, если обещают хорошие деньги… и, что характерно, недурственный аванс выдают в виде чека на надежный банк.

– Банк надежный, я знаю.

– Вот видишь.

Анка уставилась на него блестящими глазами:

– Что получается? Ухватили Фортуну за хвост, я так подозреваю?

– Интересно, что ему от нас надо… – задумчивым тоном произнес Мазур.

Анка взглянула на него, как на несмышленыша:

– Что-что… Понятия не имею, но заранее подозреваю, что дело будет грязненькое. Думаешь, такой вот типчик попросит Академию наук ему основать или за постройкой водопровода присмотреть? Кошке ясно: ему кого-то шлепнуть необходимо. Или что-нибудь взорвать. Своим он не доверяет, а тут подвернулись хваткие ребята без принципов…

– Согласилась?

– Шутишь? – прямо-таки взвилась Анка. – Когда в игре такие бабки? С визгом! Что до меня, я всю эту поганую страну выжгу вдоль и поперек за солидное вознаграждение. – Она приподнялась на локте, с тревогой воззрилась на Мазура: – Я надеюсь, ты не отказался? Если получил чек, с тобой был тот же разговор…

– Был.

– Ну и?

– А что тут думать? – пожал Мазур плечами. – Ты совершенно права, Пятница, хоть и столько в тебе цинизма, что мое старомодное воспитание его не всегда выдерживает… Когда на кону такие деньги, есть смысл рисковать. Тем более что в с ю страну нас вряд ли попросят разнести вдребезги и пополам, речь пойдет о чем-то более скромных масштабов…

– Ну, слава богу, – облегченно вздохнула Анка. – А то я беспокоилась чуточку: мало ли какой стих мог на тебя найти. С этим твоим старомодным воспитанием не знаешь, чего и ждать…

– Сомневаешься в грозном напарнике?

– Я же тебе говорю, что до конца никому не верю, – серьезно сказала Анка. – Черт их знает, твои советские принципы. Наслышана. Взвейтесь кострами, синие ночи… Или как там еще?

– Глупости, Пятница, – сказал Мазур с ухарским и циничным видом. – Принципов у меня не так уж и много осталось, откровенно говоря. А красиво пожить хочется на старости лет…

Глава восьмая

Кристаллический углерод как фактор большой политики

Веселье било ключом. Корпоративная вечеринка, так это теперь называется. Выпивки было немерено, экзотических деликатесов еще больше, стены ресторанного зала в несколько рядов увешаны трехцветными гирляндами воздушных шариков: одни под цвет российского штандарта, другие – ньянгатальского, желто-черно-зеленые.

Крайняя степень непринужденности настала, когда на эстраде не наемные лабухи извращались, а сами участники. И посередине полукруга из коричневых, безукоризненно подогнанных досок какого-то дорогого и редкого дерева отбивал чечеточку адмирал Мазур, несомненный герой дня, сорвавший вражеские происки (тем самым, есть подозрение, обеспечивший стабильность прибылей корпорации), спасший жизнь президенту, хоть и африканскому. Не чувствуя ни малейшей неловкости, – почему бы и не гульнуть, если банкет оплачен? – он лихо перебирал гитарные струны, проникновенно исполняя по единодушному заказу публики:

  • – Какое небо голубое!
  • Мы не сторонники разбоя.
  • На дурака не нужен нож,
  • ему с три короба наврешь —
  • и делай с ним, что хошь…

А в подтанцовке у него выступала небезызвестная белокурая красавица по имени Олеся вившаяся вокруг мелким бесом, мастерски отмахивавшая недурственный чарльстон, в коротеньком белом платье и доподлинном соломенном канотье (очень может быть, специально разысканном в Европе и спецсамолетом оттуда же доставленном, с них станется). Выплясывая вокруг, она смотрела в глаза Мазуру лукаво, игриво, весело, увлеченно – чистой воды лиса Алиса. Находя несомненное удовольствие в происходящем, она, потупив глаза, подпевала ангельским голосочком:

  • – Какое небо голубое…
  • Мы не сторонники разбоя!
  • На дурака не нужен нож —
  • ему покажешь медный грош
  • и делай с ним, что хошь…

Ах, как восторженно принимали их шлягер подвыпившие дамы и нажратые господа, как били в ладоши и орали! Мазур даже задумался – не есть ли это неофициальный гимн крупного российского бизнеса, очень уж удачно ложится на все происшедшее, настоящее и будущее…

Он в р е з а л со всего маху финальный аккорд, замер, широко разведя руки, поклонился под гром аплодисментов и спрыгнул со сцены, подал руку Олесе, провел ее к столику. На эстраду уже карабкался не кто иной, как Вадик из Ниццы со своим неразлучным баяном, жизнерадостно вопя:

– Щас спою!

Кое-где в зале маячили черные лица – надо полагать, особо доверенные и допущенные к околице сладкого пирога господа министры и прочая шушера. Насколько Мазур разглядел, они изо всех сил старались соответствовать разудалому русскому веселью, старательно орали и хлопали в ладоши – но, по рожам видно, предпочли бы что-нибудь другое, более привычное. Тем более что языком х о з я е в не владели и не могли оценить в должной мере ни песни, ни реплики – никто не брал на себя труд им что-то переводить, справедливо полагая, что и так обойдутся.

– Ну, как настроение, герой дня? – спросила Олеся, лукаво глядя поверх бокала с умопомрачительно дорогим шампанским. – Ты и в самом деле отлично поработал, есть за что уважать…

– Говорил же – старые кадры работать умеют, – сказал Мазур.

– Какие эмоции по поводу ордена?

– Никаких, откровенно говоря, – хмыкнул Мазур. – У меня их столько, что вешать некуда. А толку…

Олеся прищурилась:

– До меня донеслось, он тебе еще и денег дал…

– Было такое дело, – сказал Мазур. – Вот это я воспринимаю с чувством глубокого удовлетворения. Слишком долго от меня отделывались просто красивыми бляхами – на лентах, на винтах, на булавках. А вот поди ж ты, нашелся толковый африканский человек, который понял, что соловья баснями не кормят…

– Приятно иметь с ним дело, верно? – спросила Олеся с загадочной улыбкой лисы Алисы.

– Откровенно говоря, приятно.

Она понизила голос:

– А что скажешь, если я тебе по секрету признаюсь, что сегодняшний твой маленький бизнес с Кавулу – только начало?

– А что тут скажешь? – пожал плечами Мазур. – С превеликим удовольствием. В разумных пределах, конечно, то бишь – в силу моих скромных способностей и возможностей…

Она решительно поднялась:

– Пошли. Здесь не стоит…

Мазур охотно встал и двинулся за ней. Никто их ухода не заметил – всем было наплевать, вечеринка раскрутилась, как вырвавшаяся из часов пружина; на эстраде Вадик, терзая баян, задушевно орал про Мурку в кожаной тужурке, а за столиком, мимо которого Мазур проходил, чернокожего министра учили пить стаканом «Северное сияние» – что он и проделывал, выпучив глаза от несказанной новизны ощущений.

Пройдя по коридору, Олеся распахнула дверь справа. За ней обнаружился небольшой отдельный кабинет, подготовленный для романтического свидания: столик накрыт на двоих, кроме стульев присутствует еще и обширная тахта, годившаяся для любых раскованных экспериментов. С этой картиной не сочетался разве что человек в безукоризненном костюме, при полосатом галстуке, с одухотворенным видом творческого человека медленно водивший у стены каким-то хитрым прибором. От прибора шли черные проводки, прикрепленные к наушникам на голове одухотворенного.

Олеся показала Мазуру на стул, он присел и стал смотреть, как священнодействует незнакомец. Тот, повозившись еще немного, кивнул Олесе, сложил аппаратуру в черный кейс и бесшумно улетучился.

– Итак? – спросил Мазур.

– Горишь нетерпением?

– Скорее уж алчностью. Чует мое сердце, что без денег не обойдется.

– Совершенно верно, – сказала Олеся, понизив голос. – Вот теперь-то и обрушатся г л а в н ы е деньги, которые тебе обещали.

– Миллион баксов?

– И даже немножко больше, – серьезно сказала Олеся. – Сегодня мы с президентом уточнили детали, то бишь проценты. Твоя доля – четыре процента.

– От чего? – тут же уточнил Мазур. – Извини уж, но я, с вами общаясь, попривык конкретно вопросы ставить…

– Четыре процента в данном случае представляют собой один мешочек из двадцати пяти. Они, в общем, примерно одинаковы по весу, потом можешь сам выбрать себе любой. Президент не будет против.

– А в мешочках что?

– Алмазы, необработанные.

Мазур моментально вспомнил Анку, то, что она говорила об алмазах – значит, девчонка и в самом деле раньше него наткнулась на г л а в н ы й секрет…

– В чем дело? – спросила Олеся быстро. – У тебя лицо вдруг стало чертовски озабоченное.

– Исключительно оттого, что я давно живу на этом свете и кое-что повидал, – сказал Мазур. – Никто не станет отдавать такой процент, да еще в виде мешочка с алмазами, за н е с л о ж н у ю услугу. Коли уж человек столько платит, и работа предстоит нешуточная.

– Не буду скрывать, именно так и обстоит…

– Мне что, надо их откуда-то украсть? – спросил Мазур. – Из особо охраняемого сейфа?

– Ну, к чему такая уголовщина? Если помнишь, в Ньянгатале есть богатые алмазные копи. Где долю имеем и мы, и президент. К р а с т ь ничего не надо…

– Ничего не понимаю.

– Не удивительно, – улыбнулась Олеся совершенно безмятежно. – Комбинация не нами придумана, но использовалась все же редко… Президент тебе говорил о том, что ситуация в стране его чертовски напрягает? Четверть века никакого порядка, как ни бейся, по джунглям по-прежнему будут носиться партизаны в огромном количестве, а честолюбивые генералы и даже полковники – присматриваться к главному креслу страны…

– Был такой разговор, – осторожно сказал Мазур.

– Ну вот… Кавулу – умнейший мужик. Он давным-давно все взвесил, трезво оценил свои силы, возможности, шансы… и понял, что быть президентом в этой стране – вещь неблагодарная. Чересчур уж велик риск гибели в результате покушения, риск переворота, что опять-таки чревато… Он, между прочим, математик по образованию, умеет холодно оперировать понятиями вроде теории вероятности или теории игр… Одним словом, он решил бросить все к чертовой матери, подать в отставку и слинять в Европу.

– Прикупить пару поместий в каком-нибудь благополучном уголке и доживать на покое?

– Вот именно, – сказала Олеся. – Но и при таком раскладе есть нешуточный риск – правда, другого плана. Кое-что он успел переправить на европейские счета, и немало. Но остается риск этого лишиться. Мало ли было случаев, когда преемники или оппозиция добивались ареста счетов экс-лидера? Втемяшится в голову кому-нибудь вроде Мванги поднять шум вокруг украденных у народа денег – и пиши пропало. Его счета в Европе легко могут быть выявлены и секвестрованы. А Кавулу, ты сам убедился, не дурак…. Вот и решил напоследок, под занавес, положить в карман н е у ч т е н к у. Свой собственный маленький Алмазный фонд. Сейчас, когда он у власти и многое контролирует полностью, в том числе копи, это нетрудно…

– Значит, все-таки красть?

– Глупости, – сказала Олеся. – Ничего не придется красть… ну, разве что в определенном смысле. Выглядеть это будет совершенно иначе. На прииск прибудут особо доверенные лица президента, облеченные всеми мыслимыми полномочиями, снабженные убедительнейшими документами, причем о их визите будут заранее извещены с самого верха все, от кого зависит управление копями и обеспечение безопасности. Как легко догадаться, это будете вы с Анкой. Ваша задача – переправить в столицу крупную партию алмазов. Она уже подготовлена, кстати говоря, – никакой мелочевки, только крупные камни, да вдобавок часть – цветные, которые ценятся гораздо выше обычных, прозрачных. Килограмма два.

– К и л о г р а м м а? – невольно поднял брови Мазур, помнивший, что в одном-единственном грамме содержится пять карат.

– Вот именно, два килограмма, – с безмятежным видом, словно речь шла о прозаических сосисках или крупе, сказала Олеся. – Я же говорю, президент – человек умный, по мелочам не работает, намерен себя обеспечить на всю оставшуюся жизнь. В Европе эту партию удастся продать оптом – конечно, цена будет гораздо меньше, чем если бы камешки, огранив в бриллианты, продавать поодиночке, но все равно, сумма выплывает приличная… Короче, г р у з вам отдадут без лишних вопросов и без малейших возражений. А вот дальше придется поработать…

Она достала из сумочку карту, самую обыкновенную карту, расстелила перед Мазуром. Он придвинулся. Выхватил взглядом парочку знакомых названий – ага, восточная часть Ньянгаталы…

– Вот это – прииски, – показала пальцем Олеся. – Вы туда полетите на легком самолете, где не будет никого, кроме вас и пилота, и обратно полетите так же. Пилот – наш человек. Впрочем… – она улыбнулась невинно и светло, – впрочем, он не более чем пешка, и его сохранность в случае чего тебя не обязана волновать… Понимаешь? О н е м ты как раз не обязан заботиться, а вот сумку с алмазами, сам понимаешь, следует беречь, как зеницу ока… Итак, это – прииски. Это – Маджили. Второй по величине город страны, порт и так далее… Там вас будет ждать другой самолет, наш, на котором вы немедленно улетите прямехонько в Европу… – она замолчала, улыбаясь с загадочным видом.

– Ага, – сказал Мазур, – исходя из того, что приличные деньги не платят за красивые глаза, меж приисками и Маджили что-то непременно должно произойти?

– Ну разумеется, – сказала Олеся, глазом не моргнув. – Вы должны исчезнуть, раствориться в воздухе – вы все, самолет, камешки… Концы в воду, то есть в джунгли. Сначала мы думали, что имеет смысл сделать вас примитивными аферистами, которые всех обманули и потихоньку удрали с камешками, так всем и объявить…

– Ну, спасибо!

– Я же говорю – с н а ч а л а. Идея была непродуманная, от нее моментально отказались. Ты – чересчур уж заметная фигура, да и по нашей корпорации такие финты ударили бы рикошетом… Поэтому, гораздо тщательнее все продумав, пришли к выводу, что вы с Анкой – кристально честные люди, добросовестные работники и жертвы несчастного случая… Может быть, начинаешь уже понимать некоторые детали?

– Так-так-так… – сказал Мазур с нешуточным интересом. – А что тут, собственно, понимать? Само собой на ум идет… Мы как-никак не в благополучной старушке Европе. Эти места, – он обвел пальцем добрую половину карты, территорию меж приисками и морским побережьем, где располагался Маджили, – малообитаемые. Джунгли, убогие деревеньки, ни единого города… Глушь. С самолетом что-то случилось еще в воздухе, о чем пилот сообщил по радио – а потом он исчез. Нигде так и не объявился, на связь больше не выходил…

– Кирилл, ты великолепно все схватываешь. Самолет упал где-то в джунглях. Ну, там, собственно, не настоящие джунгли, но все равно, леса густые, обширнейшие. Причин множество – от банальной неполадки с мотором до обстрела партизанами. Они в тех краях попадаются в немалом количестве. Я специально выясняла: за последние годы произошло восемь подобных аварий – и упавшие самолеты отыскали лишь в половине случаев. Правда, т е п е р ь, учитывая особый характер груза, поиски будут особенно тщательными, но какая разница? Главное, чтобы в конце концов все же нашли обгоревшие остатки аэроплана. Ради бога. Пусть непременно найдут. То, что там не будет ни ваших трупов, ни сумки с алмазами, никого не заставит заподозрить криминал. Мало ли что могло произойти? Вы все остались живы, когда самолет сел на вынужденную, решили выходить из леса на своих двоих – а как иначе, неизвестно ведь, найдут ли вас вообще – и сгинули где-то в чащобе… Убедительно?

– Вполне, – подумав, кивнул Мазур. – Действительно, тут не Европа, в тамошних лесах и батальон может пропасть с концами…

– Значит, уловил свою задачу?

– Разумеется, – сказал Мазур. – Нужно посадить самолет, конечно, не на окраинах Маджили, но все же достаточно близко от цивилизованных мест… и все же достаточно далеко от цивилизации, чтобы поверили: т а м мы могли и сгинуть, тапочек не оставив. Добраться пешочком до города, сесть в самолет – и упорхнуть в Европу…

– Ну да. Ничего особенно сложного.

– Твоими бы устами… – сказал Мазур. – С одной стороны, достаточно близко от Маджили, с другой – достаточно далеко… Как ни крути, а денек, если не два, по лесу топать все же придется. Звери, змеи, партизаны и прочие приятные сюрпризы… И придется еще достаточно убедительно имитировать аварию. Впрочем, э т а сторона дела особых сложностей не представляет. А вот прогулочка по лесам…

– Но ведь стоит овчинка выделки? – с обворожительной улыбкой спросила Олеся. – Нигде не платят приличные деньги просто так. Обязательно придется из кожи вон вывернуться. Собственно, чего тебе бояться? Ты – человек опытный, видавший виды, Анка тоже не в пансионе благородных девиц воспитывалась, да и пилот не из хлипких интеллигентов, давно здесь работает, в деле проверен. Есть опасность, согласна. Но с твоей-то биографией и опытом… Что нахмурился? – в ее голосе впервые прорезалась нешуточная тревога. – Не хочешь же ты сказать…

– Да ладно, не бери в голову, – усмехнулся Мазур. – Кто в здравом уме будет отказываться? Это не самая опасная работенка в моей жизни – а вот вознаграждение такое предлагают впервые. Можешь не волноваться, все будет в ажуре. Можно подумать, не болтались мы по джунглям…

Он налил себе до краев чего-то, несомненно, дорогущего – и осушил бокал залпом, как портвейн в подворотне. Сказать, что он был разочарован, – значит, ничего не сказать. Разочарование было жесточайшее. Получалось, что немалое число людей все же зря старалось, кропотливо создавая ему железную легенду, внедряя к этим лопающимся от денег прохвостам. Все напрасно. Г л а в н о е оказалось пустышкой. Африканский президент, задумавший хитро обворовать собственную казну, – случай, конечно, интересный и не рядовой, но для целей Белой Бригады совершенно бесполезный. Лаврик – и те, кто отдавал ему приказы, – искали совсем другое: у б о й н ы й компромат на эту олигархическую компанию, позволивший бы закопать ее на три аршина вглубь. История с алмазами на таковой безусловно не тянет, тут и рассуждать нечего. Вот так прокол, мать твою, столько времени и сил угроблено и – все впустую…

Он вздрогнул, ощутив легкое прикосновение – но это Олеся нежно погладила его руку, сказала, вернее, прямо-таки проворковала:

– Кирилл, ну что ты так понурился? Все удастся…

Мазуру хотелось врезать ей так, чтобы кувыркнулась вместе со стулом. Давненько уже он так не прокалывался – да и не он один оказался в дураках…

– Удастся, конечно, – сказал он хмуро, – кто бы сомневался. У меня, да не получится…

– Приглядывай как следует за пилотом.

– А что, есть подозрения?

– Да нет пока что никаких подозрений, – задумчиво сказала Олеся. – Просто… человек-то он доверенный, но не н а ш – президента.

– Не будет же президент с его помощью сам у себя красть брильянты? Из собственного нелегального фонда?

– Да нет, конечно. Но, видишь ли, есть другая опасность. Точнее, вещи, которых предсказать невозможно. Как себя поведет человек, знающий, что совсем рядом, только руку протяни, лежит сумка с двумя килограммами бриллиантов?

– Ну да, понятно, – сказал Мазур. – Вот что… – чтобы хоть как-то отплатить за нешуточное разочарование, захотелось ее легонько помучить, – а ты не допускаешь, что от двух кило алмазов и у м е н я может закружиться голова? Помнишь горничную Штирлица? Девочка впервые увидела столько продуктов…

– Ерунда, – сказала Олеся практически без паузы. – Не тот ты человек. Категорически не сочетается с менталитетом, прежним жизненным опытом, биографией.

Но где-то глубоко-глубоко, на донышке подсознания, все же видно, у нее сидела инстинктивная тревога. «Ах ты, лиса Алиса», – подумал Мазур угрюмо. По крайней мере, ясно теперь, почему вам понадобился именно такой человек: чуточку припачканный неприглядными делами, но все же, в общем и целом, сохранивший этакую старомодную порядочность, ветхозаветную мораль. Чтобы довез в целости и сохранности пару кило кристаллического углерода, стоящие бешеных денег. Н а с к в о з ь современные ребятишки вроде Анки тоже могут поступить в соответствии со с в о и м менталитетом.

– Ерунда, – повторила Олеся. – Ты не поверишь, но тебе я как раз полностью доверяю.

– На с т о процентов? – прищурился Мазур.

– На девяносто девять, – честно призналась Олеся. – На все сто я могу доверять только себе, ты поймешь…

– Да чего там, – сказал Мазур, – все правильно. За Анкой мне тоже вдумчиво приглядывать?

– Обязательно. Мало ли что может взбрести в голову современным девицам, воспитанным на телебоевиках и криминальных романах, а не на подвигах пионеров-героев и комсомольцев БАМа, как мы с тобой…

– Обойдется, – сказал Мазур. – Трое, которые будут бдительно надзирать друг за другом, – вполне надежная гарантия… Да вот, кстати. Что там с моими крестниками?

– С кем?

– Ну, с этой парочкой, у которых я так беззастенчиво захватил яхту.

– С ними-то никаких проблем, – рассеянно сказала Олеся. – Вполне вежливо поговорили, дали чек на сумму, которая для этой студенческой парочки наверняка была недосягаемой мечтой… Они все поняли и твердо обещали не болтать. В конце концов, неудобства им выпали минимальные, парочка затрещин парню и моральные терзания обоим – а получили прилично. Уже уплыли. А что, ты о них помнишь?

– Конечно. Неудобно все же получилось, представь себя на их месте…

– Вот это мне в тебе и нравится, – серьезно сказала Олеся. – С т а р а я школа, старые критерии морали, – она усмехнулась. – И вот за это мы готовы платить большие деньги. Очень уж редкий товар по нынешним временам.

– Я знаю, – кивнул Мазур. – Приятно быть монополистом…

Глава девятая

Летучее сокровище

– Вы сможете проделать все качественно? – спросил Мазур тихо.

– Будьте спокойны, – усмехнулся пилот. – Случалось устраивать фокусы и почище…

Это был верзила лет сорока с буйными соломенными кудрями, совершенно неидентифицируемой национальной принадлежности. Себя он выдавал за француза и именовался Шарлем, но вот его английский был настолько головоломен, так изобиловал непонятными с ходу напластованиями, жаргонизмами и прочими загадками, что даже Мазур не смог четко определить, в какой части света и в какой стране издал первое «агусеньки» этот типчик. Со временем он бы, конечно, докопался, скрупулезно ставя ловушки и призвав на помощь все умение, – но этого времени у него в запасе не имелось – да и к чему извращаться в данном случае? Попутчики на один рейс и не более того. Достаточно будет смотреть в оба. В воздухе с этим никаких проблем, поскольку Шарлю предстоит сидеть за штурвалом… а впрочем, он и за штурвалом сможет выкинуть что-нибудь – скажем, направить самолет совсем не туда, куда ему поручено, в точку, где поджидают сообщники, он же осведомлен о характере груза… Ну, с Мазуром такие штучки не прошли бы, слава богу, сами умеем разбираться в компасах и курсах.

– В том районе достаточно редколесья и обширных полян, – сказал Шарль деловым тоном. – Полетал достаточно, знаю. Не беспокойтесь, босс. Найдется куча мест, где можно аккуратненько посадить птичку и качественно инсценировать потом крушение. Главное – на партизан не напороться. Совершенно непредсказуемый народ. Сегодня могут отдать тебе последнее виски и проводить до ближайшего города, а завтра в тех же условиях и в том же составе прирежут к чертовой матери. Неврастеники долбаные…

– Да уж, – с чувством сказал Мазур, насмотревшийся в разных уголках света на разнообразнейших партизан и давным-давно избавившийся от романтического к ним отношения. Как правило, сволочь законченная – как раз оттого, что хотят, как лучше, но почему-то получается еще похуже, чем всегда…

Они сидели под тентом на краю обширного двора, у самой изгороди – высоченной, из восьми рядов колючей проволоки, причем надпись гласила, что некоторые нитки под током, но, разумеется, не сообщалось, которые конкретно. Подобных изгородей, минных полос и еще каких-то хитроумно-кровожадных заграждений здесь было предостаточно. Ни один объект Ньянгаталы так не берегли, как алмазные копи: несколько кордонов и запретных зон, чуть ли не полк солдат в охране, бронетехника, мобильные патрули, собственные авиаотряды и прочее, и прочее. Игра, понятно, стоила свеч.

А еще здесь, пожалуй, были самые окультуренные, чистенькие и цивилизованные места во всей стране: безукоризненные здания с чисто вымытыми окнами, аккуратные асфальтовые дорожки, клумбы с цветами, за которыми ухаживал целый штат садовников. У власти было достаточно ума, чтобы компенсировать повышенным комфортом жизненные неудобства здешнему персоналу, который держали чуть ли не на тюремном режиме…

Ничего, сказал себе Мазур. Прорвемся. Оружия навалом, провизии тоже, команда не из хлюпиков, маршрут не так уж сложен. По закону теории…

К ним, звонко стуча каблуками по бетону, приблизился аккуратный солдатик, вытянулся, бросил ладонь к берету:

– Прошу прощения, господин курьер, вас просят в хранилище…

Кроме обычного набора шевронов, нашивок, эмблем и значков, на его левом плече красовался черный треугольник острием вниз с золотым изображением окруженного сиянием алмаза и скрещенных мечей – «алмазный спецназ», придуманный кем-то из весьма далеких предшественников нынешнего президента.

Мазур охотно встал и двинулся следом за провожатым через невероятно чистый, не по-африкански ухоженный двор – ни единой сориночки, ни клочка бумаги, не говоря уж об окурках. Они подошли к большому прямоугольному зданию, этакой глухой коробке с немногочисленными окнами, больше смахивающими на бойницы, – и началось…

По въевшейся в кровь привычке прилежно фиксировать все детали, Мазур насчитал восемь постов охраны, причем шесть из них представляли собой не просто часового за стойкой, а перегородившую коридор стальную решетку. Провожатый отсеялся еще на входе в здание по причине малозначительности, через три следующих поста его вел детина с капральскими нашивками, на четвертом капрала сменил лейтенант, на пятом тормознули и лейтенанта, заменив целым майором с зелено-золотым аксельбантом штабиста. По логике, следовало бы ожидать появления полковника, но обошлось – майор и довел Мазура до последней, вроде бы ничем не примечательной двери. А уж сколько было проверок документов, цепким взглядом, сличавших с фотографией персону курьера, – не сосчитать. Гораздо больше, чем постов, – кое-где за поворотом коридора или на лестничной площадке обнаруживался автоматчик, которому опять-таки следовало по новой предъявлять все, чем богат.

Только когда майор распахнул перед Мазуром дверь, оказалось, что она стальная, толщиной чуть ли не в ладонь. Но двигалась легко и абсолютно бесшумно.

Банально, но Мазур ожидал увидеть нечто вроде ряда сундуков, заполненных сияющими каменьями, или, на худой конец, длинные шеренги стеклянных витрин, опять-таки полные алмазов. Ничего подобного. Все четыре стены обширной комнаты были заняты чем-то вроде старомодной библиотечной картотеки: десятки маленьких ящичков с крохотными круглыми ручками и аккуратными ярлычками с непонятными буквенно-цифровыми обозначениями. Посреди комнаты помещался не особенно и большой стол, крытый зеленым сукном, чертовски старомодный, может быть, и впрямь антикварного возраста. По одну сторону сидела Анка (щеголявшая ради такого случая в строгом и элегантном сером брючном костюме с белой блузочкой), по другую – два пожилых субъекта, черный и белый, в серых костюмах, сшитых в те времена, когда был еще жив Джон Кеннеди (такое сложилось впечатление, с первого взгляда), и узких черных галстуках. Было в них что-то то ли от гробовщиков, то ли от диккенсовских клерков, разве что одетых чуточку современнее.

Черного звали господин Абди, белого – господин Лабранш. Они еще раз проверили многострадальные документы Мазура, все до единого, переглянулись с уныло-многозначительным видом, и господин Абди объявил, что «пора начинать». Разумеется, если господа курьеры не против.

Господа курьеры были не против. И началось…

Появились электронные весы и куча других причиндалов. Парочка работала сноровисто, отработанными до автоматизма движениями выполняя каждый свою часть работы: господин Абди взвешивал очередной камешек (больше похожий на кусок бутылочного стекла или осколок автомобильного подфарника), записывал вес, дожидаясь кивка Мазура как подтверждения того, что записано совершенно точно. Затем господин Лабранш брал означенный камешек в левую руку, правой, не глядя, хватал кусок вощеной бумаги и в три секунды заворачивал, превращая в некое подобие неказистой конфеты. «Конфетки» складывались в мешочек из прозрачного пластика. Горловина мешочка туго обматывалась витым шнурком, на него надевались две металлических печати, которые они поочередно сминали в лепешку: Мазур – маленькими щипцами-пломбиром, выданным ему при отлете, а господин Лабранш – аналогичным своим. Мешочек откладывался к собратьям.

Мазур должным образом оценил придумку: если с коробочкой или ящичком, даже опечатанными, еще можно провести какие-то манипуляции в обход печатей, то любой разрез на прозрачном пакете сразу бросится в глаза. Можно, конечно, разрез потом аккуратно сплавить чем-то раскаленным… нет, наверняка что-то придумано и против этого, синтетика какая-то х и т р а я: скажем, особо тугоплавкая или, наоборот, при попытке поднести раскаленный предмет к разрезу сгорит наполовину, моментально выдав, что мешочек вскрывали…

Процедура была нудная, невероятно долгая, очень скоро вогнавшая Мазура в тихое уныние. Господа в серых костюмах вовсе не священнодействовали – шуровали с бесстрастностью пересыпающего уголек кочегара. Этакий «синдром старого кассира», ага. Неудобно было спрашивать прямо, но у Мазура создалось впечатление, что два спеца работали на этих должностях еще при португальцах, спустивших флаг более тридцати лет назад. Через их руки алмазов должны были пройти тонны… ну, во всяком случае, многие пуды. Ни проблеска интереса, ни тени каких-то эмоций, канцелярские крысы работали бесстрастно, с ненаигранной скукой, будто не алмазы паковали, а горох перебирали.

Поскольку все унылое когда-нибудь кончается, пришел конец и фабрикации некрасивых «конфеток». Получилось ровно двадцать пять мешочков, как и было сказано, вес нетто – два килограмма три грамма (в каратах, соответственно, впятеро больше).

Пытка на этом не оборвалась – Мазуру пришлось подмахнуть еще кучу бумаг, причем люди в сером настаивали, чтобы он каждую сначала внимательно прочитал, а там, где бумаги были в нескольких экземплярах, убедился в совершеннейшей идентичности таковых. Напоследок подписали еще парочку бланков: о том, что Мазур передает данным господам свой пломбир, номер такой-то… а они ему, соответственно, свой, номер сякой-то…

Мазур настолько втянулся, что отодвинув акты обмена пломбирами, остался сидеть с авторучкой на изготовку – не верил, что все кончилось, ждал продолжения.

Господин Абди соизволил скупейшим образом улыбнуться:

– Это почти все, господин курьер. Распределим теперь отчетность. Это вам… это нам… это вам… это нам… вам… нам… В чем вы намерены транспортировать груз?

Мазур взял стоявшую у ножки его стола обыкновенную спортивную сумку, защитного цвета, не особенно и большую, поднял над столом, продемонстрировал, мысленно испугавшись: вдруг существуют какие-то замшелые предписания и на этот счет? И транспортировать алмазы можно, скажем, исключительно в железном чемоданчике темно-синего цвета с ручкой и петлями утвержденного образца?

Нет, кажется, обошлось – оба сморчка промолчали, лишь обменялись кисло-саркастическими взглядами, выражавшими примерно следующее: «Совсем распустилась молодежь, никакого уважения к традициям, с чем только ходют…» Не выдержав немого укора в их глазах, Мазур промолвил извиняющимся тоном:

– Согласно инструкции для данного случая. Особые условия маскировки и все такое…

К его удивлению, этот аргумент произвел на старичков убойное действие – моментально перестали сожалеючи кивать головами, подобрались, глянули одобрительно: ну, коли инструкция, дело святое… Встав, Мазур взвесил сумку на руке с видом весьма легкомысленным – за что вновь удостоился осуждающего взгляда в четыре выцветших ока за стеклами старомодных очков.

Душа рвалась на воздух, на простор из этого сонного царства. Мазур уже разевал рот, приготовившись тепло распрощаться…

– Минуту, – без выражения произнес господи Лабранш, – еще не все формальности выполнены…

Господин Абди, словно эти слова послужили сигналом, нажал давно уже усмотренную Мазуром кнопку на краю столешницы – едва заметную, утопленную заподлицо с зеленым сукном. Раскрылась узкая дверь в дальнем углу.

Появились еще один черный и еще один белый, в серых костюмах самую малость помоднее и галстуках самую чуточку веселее, темно-синих, в белую полоску. Э т и были гораздо моложе пожилых, чахнувших над алмазами гномов, – косая сажень в плечах, короткие военные стрижки… и моментально отмеченные Мазуром кобуры под просторными пиджаками. Судя по первым впечатлениям, там у них покоились не пистолеты, а маленькие автоматы.

– Капитан Ачебе. Лейтенант Моди, – представил их господин Абди, – сотрудники спецгруппы конвоирования. Будут сопровождать вас до столицы.

Мазур был настолько удивлен, что не сразу смог произнести хоть слово.

– Позвольте, – сказал он наконец, – характер нашей миссии, мне казалось, исключает подобные дополнительные меры. Мы выполняем задание лично…

– Президента, – кивнул господин Абди. – Я это давным-давно уяснил из ваших документов, молодой человек. Будь все иначе, отыщись в ваших бумагах малейшая неточность или упущение, вы просто не попали бы сюда, не говоря уж о приемке груза… Я прекрасно понимаю, что вы выполняете поручение президента. Но, каковы бы ни были в а ш и инструкции, я обязан руководствоваться с в о и м комплексом секретной документации. Позавчера мы получили очередной циркуляр Наблюдательного совета корпорации «Даймонд-Ньянгатала». Касающийся как раз перевозок г р у з а. Категорически и недвусмысленно предписывается: независимо от того, чье поручение выполняют в н е ш н и е курьеры, невзирая на то, к какому ведомству они принадлежат, до конечного пункта их отныне сопровождают сотрудники спецконвоя. Я не комментирую и не подвергаю собственным оценкам указания свыше – я их просто-напросто скрупулезно исполняю. Пока циркуляр действует, я выпущу вас отсюда с грузом исключительно в сопровождении господ офицеров. Разумеется, я не могу вам препятствовать, если вы решите улететь без груза…

Этот серенький понурый мышонок был непреклонен, как триста спартанцев. Мазур слишком хорошо знал подобный тип людей и потому даже не пытался протестовать, качать права. Спросил лишь:

– Возможно, нам имеет смысл связаться со столицей?

– На мой взгляд, не стоит, – господин Абди доверительно понизил голос: – Как мне передали, циркуляр этот был введен по настоянию господина Мозеса Мванги, члена Наблюдательного совета и спикера парламента. Президент его утвердил.

Мысль работала лихорадочно. Без сомнения, и Кавулу, и Олеся в курсе. Следовательно, бесполезно до кого-то из них дозваниваться и просить помощи. Но почему никто не предупредил? Ответ жутковатый и циничный: полагают, что Мазур с Анкой и с этим п р е п я т с т в и е м справятся в рамках поставленной задачи…

Канцелярские крысы выжидательно посматривали со своей стороны стола. Двое офицеров, чуть расставив ноги, стояли на прежнем месте с видом записных служак, не обремененных собственным мнением и собственными эмоциями – равнодушно ждали, когда придет время пуститься в путь… или остаться дома.

И тут Мазуру пришла в голову нехорошая догадка: а что, если старый бессребреник и идеалист Мванги что-то такое все же пронюхал? Прослышал краем уха о намерении президента уйти по-английски с полными карманами бриллиантов? Вполне могло оказаться так, что президент разоткровенничался с кем-то доверенным в охотничьем домике, а старый проныра подслушал и подсмотрел. И продавил эту бумаженцию, душой болея за истощающиеся закрома родины. Это на него похоже. Борец с казнокрадством, мать твою, чуть ли не взвыл мысленно Мазур, что ж ты этим двум обормотам жизнь укоротил, идеалист хренов? Мы ж сейчас в игре, где велено – м н о г и м и велено! – не жалеть пешек! Что ж ты из меня супостата-то делаешь, сам того не ведая, хрыч старый, святоша долбаный, борец за идеалы, чистые руки и светлые души…

Он покосился на Анку, не принимавшую до сих пор никакого участия в происходящем. Она сидела с невозмутимейшим видом – и наверняка пришла уже к тем же выводам, что и он: никакого толку не будет от звонков в столицу, заранее ручаться можно, услышат в ответ что-нибудь вроде: «Поступайте в соответствии с планом». Ведь не могли не знать заранее об этом клятом циркуляре – и Кавулу, и Олеся. Как он мог мимо них пройти? Все они знали, но предпочли остаться в белом, чистенькими. А пачкать руки должен Мазур за двадцать пятый мешочек… и обязанный выполнить с в о е задание, не предусматривающее ни эмоций, ни гуманизма. Угораздило же…

Почувствовав, что молчание нехорошо затягивается, он поднял глаза и сказал насколько мог безмятежно:

– Что же, господа, остается скрупулезно выполнять циркуляры. Официальные бумаги для того и пишутся, чтобы государственные служащие их выполняли…

Господин Абди одарил его благосклонной улыбкой, а господин Лабранш ободряюще закивал. Видно было, что их скептичное отношение к нынешней молодежи несколько изменилось в лучшую сторону. Выразительно прокашлявшись, Мазур подхватил сумку и выпрямился, выжидательно глядя на столь неожиданно навязанных ему спутников.

Капитан Ачебе прекрасно понял его взгляд, но не торопился пускаться в дальнее странствие. Он сказал спокойно:

– Будьте так любезны, подождите немного. Мы прихватим снаряжение.

– Бога ради, – сказал Мазур с величайшим смирением, – кто мы такие, чтобы препятствовать?

Пропустив мимо ушей явную иронию (которую не мог не почуять), капитан вместе с напарником удалился в ту же самую дверь. Через пару минут оба показались оттуда, вооруженные германскими автоматами, с объемистыми, определенно тяжелыми сумками и рацией в зеленом пластиковом футляре – армейская модель типа «Эр-пи-6», компактная и достаточно мощная, чтобы связаться отсюда со столицей. «Ребята не мелочатся, – подумал Мазур неприязненно, – в сумках у них, дураку ясно, еще немалый арсенал. Надо же, крепенько озаботился старина Мванги сохранностью камешков… интересно, знает все же что-то конкретно или просто исходит из горького жизненного опыта? Для этих двоих – никакой разницы».

Они проделали обратный путь уже вчетвером, их точно так же сопровождали сначала майор, потом лейтенант и, наконец, капрал, на каждом посту документы – у всех четверых проверяли с тем же рвением и скрупулезностью, словно видели впервые, да вдобавок всякий раз заставляли предъявить охапку документов на груз и дважды попросили расписаться. К капитану и лейтенанту ни малейшего снисхождения проявлено не было, на них таращились с той же заученной подозрительностью и документы разглядывали так, словно надеялись уличить в куче грехов и преступлений.

Армейский джип с капралом за рулем, предназначенный для них, двинулся в путь в сопровождении второго, где в тесноте, да не в обиде разместились пятеро «алмазных спецназовцев» и пулемет на кронштейне. Мазуру это показалось совершенно идиотской предосторожностью, они как-никак были в самом сердце прииска, посреди минных полей, многочисленных полос колючки, поясов сигнализации и уймы вооруженного народа. Но ничего не попишешь, в каждом монастыре свой устав…

Чтобы попасть на взлетную полосу, пришлось миновать еще четыре поста-заграждения. На каждом – проверки всех имеющихся документов, сличение фотографий с оригиналами и прочие забавы.

К счастью, и это кончилось, машины помчались по бетонке, слева тянулся уходящий за горизонт тройной ряд колючки, справа раскинулось немаленькое бетонное поле. Летательных аппаратов тяжелее воздуха, правда, было маловато – огромный транспортник, два боевых вертолета да легкий биплан, неизвестно что тут делавший. Ну, а аппаратов легче воздуха не было вовсе.

Их птичка стояла в персональном загоне – квадрате, отмеченном широкими белыми линиями и огромной буквой «R», неведомо что означавшей. Поодаль бдительно прохаживались два спецназовца. Оба винта легкого самолетика, довольно новой восьмиместной игрушки, уже вращались – Шарль запустил моторы, увидев их издали.

Стали выгружаться. Лейтенант потащил свое барахлишко в самолет, не дожидаясь приглашения, а капитан бережно опустил на бетонку рацию, присел на корточки, надел наушники и принялся крутить верньеры. Мазур, стоя над ним, воззрился вопросительно. Капитан снизошел до объяснения:

– Я обязан сообщить, что мы вылетаем. Короткое условное сообщение.

Мазур равнодушно кивнул. Сквозь идеально чистое лобовое стекло видно было, что Шарль, напялив наушники, занят тем же самым – вышел на связь со столицей, чтобы передать условную фразу. Ее содержанием Мазур не интересовался: в таких случаях возможна любая ерунда – «бабушка приехала», «теща померла», «порося загрипповало». Какая разница?

Закончив передачу, Шарль распахнул дверцу со своей стороны, ловко спрыгнул на бетонку, подошел к Мазуру и кивнул в знак того, что все сделано правильно, сигнал принят. Оглянулся:

– А это что за клоуны?

– Полетят с нами, – сказал Мазур сухо. – Спецконвой. Новый циркуляр из столицы, в целях повышения бдительности и прочего…

– Пон-н-ятно, – процедил пилот, глядя на нежданных спутников с совершенно мирным и невозмутимым лицом, только глаза сузились. Он определенно думал о том же, что и Мазур, но, в отличие от Мазура, сразу видно, нимало не терзается угрызениями совести.

Потом сел в самолет, где уже устроились все прочие. Обнаружив, что остался в одиночестве, Мазур повернулся, но высоченный спецназовский лейтенант проворно загородил ему дорогу, подсунул очередной бланк сугубо официального вида, держа наготове авторучку:

– Сэр, требуется расписаться…

– Что еще?

– Ваша подпись свидетельствует, что вы выходите из зоны моей ответственности. Таков порядок…

Мазур украсив бумагу лихим росчерком, кивнул верзиле, одним прыжком оказался в салоне. Захлопнул за собой дверцу, сел у окошка. Взвыли винты, самолет дрогнул и тронулся с места, стал выруливать влево, на взлетную полосу.

Мазур небрежно повернул голову – словно бы случайно. Оба навязанных им спутника сидели с каменными лицами, положив руки на колени, как живые подобия известных статуй фараонов в Египте. Один примостился впереди двери, второй – позади, с таким видом, словно они опасались, что кто-то из присутствующих ломанется с бесценным грузом наружу. Хорошо еще, тарахтелки свои прислонили к креслам, а не держали на изготовку. Вид у них был ревностный до идиотизма – и ведь не специально так держатся ради данного конкретного случая, надо полагать, они всегда такие при исполнении, придурки…

* * *

…На исходе – пятьдесят пятая минута полета, исполненная все того же ровного гула моторов. Время от времени Мазур столь же небрежно поворачивался в кресле, окидывая взглядом салон. Анка, давно откинувшая спинку, притворялась, что дремлет. Капитан и лейтенант восседали на прежних местах, то и дело поглядывая в окна так, словно опасались, что лихие абордажи случаются и в воздухе.

Вряд ли эта парочка ощущала разлившееся в салоне напряжение, а оно крепло, нарастало. Через несколько минут, согласно первоначальному плану, от которого никто не собирался отклоняться, Шарль должен был положить самолет на новый курс – тридцать восемь градусов, юго-запад, иначе все летит к черту, разработанный маршрут накрывается медным тазом и придется в темпе придумывать что-то новое. А как прикажете общаться меж собой касаемо изменений в программе при этих двух дуболомах? Не нашлось никакого экзотического наречия, которое знали бы они трое. И не записками же обмениваться?

Шарль уже пару раз оборачивался, встречался с Мазуром взглядом – он, похоже, начинал нервничать настолько, что это прорывалось наружу. Анка держалась не в пример спокойнее, но и ее выразительный взгляд говорил о том же: пора что-то решать…

И уж совсем не понравилась Мазуру извлеченная капитаном из внутреннего кармана небольшая черная коробочка. Капитан не походил на разгильдяя, который вопреки уставам будет забавляться в столь ответственный момент с электронной игрушкой. Так и впился цепким взором в невидимый Мазуру экран, ничего не нажимает, не включает, просто таращится… На рацию что-то не похоже. Самое скверное, если у него там прибор спутниковой навигации, давно ставший обыденным даже у грибников с рыбаками джи-пи-эс. Ничего невероятного в таком предположении нет: вполне может еще и бдительно надзирать за маршрутом, сравнивая его с предписанным. Если так – скверно. Скоро, скоро…

Анка откинула вверх широкий мягкий подлокотник кресла – якобы для того, чтобы развалиться поудобнее, а на деле наверняка хотела обеспечить свободу действий. Шарль оглянулся снова, и его лицо Мазуру очень не понравилось: ну нельзя же пялиться так тоскливо, тревожно… Нужно импровизировать – но поди угадай, что придет в голову сообщникам, как и они не в состоянии отгадать, что Мазур придумает. А он так ничего и не придумал, решив не бежать впереди событий…

Его легонечко отклонило к борту – самолет, в точном соответствии с расчетным временем, менял курс, уходил вправо, и отклонение было таким, что его должны были чувствовать все, кто находился на борту…

– Да, вот кстати… – вдруг громко произнес капитан.

Реплика была насквозь дурацкой – никто не разговаривал, за время полета прозвучала лишь пара пустяковых фраз. Походило на условный сигнал, не особенно и изощренный, Мазур начал утверждаться в этой мысли, когда увидел, как мгновенно подобрался лейтенант и машинальным движением коснулся цевья прислоненного к креслу автомата. Тут же опомнился, неуловимым движением запустил руку под пиджак и тут же убрал – но этого якобы небрежного жеста как раз хватило бы, чтобы расстегнуть чехол висевшей под мышкой мини-трещотки, – кобура, очень может оказаться, и вытяжкой снабжена…

Бросив прибор на свободное сиденье рядом с собой, капитан рванулся из кресла, в два шага преодолел расстояние, отделявшее его от пилотского кресла, громко спросил:

– Почему изменили курс?

– Берегите пенсне, Киса… – произнес Мазур по-русски.

Это было сказано исключительно для Анки, поскольку Шарль вроде бы русским не владел, – по крайней мере, так он сам говорил. Совсем недавно Анка при Мазуре показала неплохое знакомство с шедевром русской классики и должна была прекрасно помнить, что реплика эта послужила прологом к бурной сцене…

Шарль повернул голову:

– То есть?

– Почему изменили курс? – уже чуть ли не рявкнул капитан, нависая над ним в неудобной позе, задевая затылком скошенный к носу потолок пилотского отделения.

– С чего вы взяли? – откликнулся Шарль довольно хладнокровно, продолжая вести самолет н о в ы м курсом.

– Вы отклонились от утвержденного маршрута. У меня с собой навигационный прибор, я прекрасно понял…

Сидевший вполоборота к двум оставшимся пассажирам Мазур видел, что Анка готова вскочить, а лейтенант подался вперед, с нехорошим выражением лица. Вряд ли они что-то подозревали. Скорее уж, дело обстоит классическим образом: им назвали несколько ключевых п о з и ц и й, предупредив, что в случае малейших изменений реагировать следует предельно жестко, пресекать, возвращать события в прежнее состояние…

– Знать не знаю ни про какие в а ш и маршруты, – рявкнул в ответ Шарль, очевидно, как и Мазур, приверженец здоровой наглости. – У меня свои инструкции. Какой еще маршрут?

– Утвержденный правилами.

– Чихать мне на правила. У меня свои. Я обязан груз доставить в целости и сохранности, а не баловать с…

– На прежний курс! – вовсе уж несгибаемо рявкнул капитан, выхватывая из-под пиджака «Скорпион». – Стрелять буду!

Кургузенькое дуло маячило у виска пилота, что, в общем, было совершеннейшим идиотством – или капитан умел, как и Мазур, управлять такими игрушками и полагал, что в случае чего справится сам?

Шарль что-то сделал – в тот самый момент, когда Мазур, увидев быстрый жест Анки, прыгнул на капитана.

Слишком многое произошло одновременно.

Самолет провалился вправо и вниз, задирая левое крыло градусов на сорок пять, Мазур и Анка столкнулись в проходе, треснувшись висками так, что в глазах искры засверкали, машину крутануло в парочке причудливых виражей, оглушительно стрекотнула близкая очередь, салон заволокло тухлой вонью порохового чада… Что-то обожгло Мазуру макушку. Вскрик, треск, мельтешение разноцветных пятен за окнами, тугие струйки воздуха, ударившие в лицо, словно жесткие прутья сухого кустарника…

Руководствуясь исключительно звериным инстинктом, а не человеческим рассудком, Мазур ухитрился развернуться на месте, упал на мягкий, чистейший пол, крытый синим синтетиком, одновременно выхватывая револьвер, выбрасывая вперед руку с оружием, нажал на спуск…

Лейтенанта выбросило из кресла, он завалился набок, выпустил «Скорпион», рухнул с неуклюжестью уже неживого. Над головой Мазура захлопали новые выстрелы. Самолет уже швыряло, болтало, трясло, то неимоверная тяжесть наваливалась, то, полное впечатление, взлетаешь к потолку, не чувствуя заходящегося сердца…

Моторы звучали как-то странно, ненормально. Невероятным усилием Мазур ухитрился извернуться, цепляясь одной рукой за ближайшее кресло, поднялся на ровные ноги и встал в проходе, удерживаясь вертикально, как ни мотало.

Уши резанул отчаянный визг – это Анка, расставшись с суперменистостью, чуть ли не ультразвук испускала.

Было от чего: капитан, нелепо скрючась, полусидел-полулежал в узком закуточке меж креслом пилота и дверцей, голова моталась так, как у живых не бывает, но и Шарль уткнулся лицом в приборную доску (в затылок попало, тут же определил Мазур), посунулся вперед, навалился на штурвал, лобовое стекло наполовину затуманено пулевыми пробоинами и сетью разбегающихся от них трещин. Воздух тугими струйками, прямо-таки т в е р д ы м и, бил в дыры. На глазах Мазура вывалился треугольный кусок стекла – и воздух ворвался в него форменным п о л е н о м, бесконечным, лупившим в лицо со всей дурацкой мощи…

Свист рассекаемого воздуха заглушил Анкин отчаянный визг. Самолет чуть ли не вертикально рушился вниз – в неуловимую долю секунды Мазур успел осознать, что в штопор они не свалились, но все равно, дела хреновейшие, за окнами – мельтешение уже совершенно неразличимых цветов и оттенков, сливавшихся в пестрые полосы, словно бы винтообразно завивавшиеся вокруг машины, Мазура швыряло совершенно непредсказуемо, он, однако удержался на ногах, выпустил уже ненужный револьвер…

Глава десятая

Пехота без бравых песен

Анка скорчилась, зажав руками голову. Отшвырнув ее в сторону ногой, – не было времени на галантные уговоры – Мазур рванулся вперед, борясь с рывками, толчками и ежесекундными изменениями центра тяжести. Показалось, что его на миг перевернуло вверх ногами, а потом вернуло назад – очень может быть, и не показалось…

Уцепившись обеими руками под мышки, он вырвал невероятно тяжелое тело из кресла, с трудом различая, что творится вокруг, отпихнул куда-то вбок, насколько удалось, молодецким рывком высвободив застрявшую ногу, рухнул в кресло и ухватился за штурвал. Перед глазами крутились цветные полосы, то ли далекие, то ли уже совсем близкие, потроха рвались через горло, тяжесть давила на плечи, вжимая в сиденье.

Опять-таки на инстинктах, не пытаясь предпринимать что-то осмысленное, он потянул штурвал на себя. Что-то делал ногами, даже не долгом движимый, а инстинктом самосохранения, оравшим, что промедление смерти подобно, и хорошо, что случалось отрабатывать подобное на тренажерах, хоть и чертовски давно…

Он выровнял самолет, абсолютно не представляя, как ему это удалось, – но ведь выровнял! Падение прекратилось, машина перешла в горизонтальный полет, разноцветные полосы прекратили бешеный танец, остался один-единственный цвет – зеленый, несшийся чуть ли не под ногами.

Сообразив, что это, наоборот, самолет несется над самыми верхушками деревьев, Мазур уже гораздо увереннее начал потихонечку набирать высоту. Моторы тянули, в общем, удовлетворительно. Штурвал и педали слушались, так что самое страшное осталось позади…

Приходилось щуриться, наклонять голову, словно из-за дерева выглядывал – воздух лупил в лицо, выдавливая слезы, потрескавшееся стекло почти не давало возможности видеть нормально окружающее.

Сзади послышался Анкин ликующий вопль – звериный, из нутра идущий…

– Сядь где-нибудь! – рявкнул Мазур не оборачиваясь. – Держись покрепче!

Понемногу возвращалась ясность рассудка и профессионально четкое восприятие окружающей реальности. И Мазур наконец-то отыскал источник раздражения: никаких видений, никакой ошибки – справа на панели мигала красная лампочка, надрывался зуммер, тоненько, выворачивающим душу писком, стрелка, показывавшая расход горючего, стремительно п а д а л а влево, к красной черте и короткой надписи на французском, с которым Мазур был не особенно в ладах, – но все и так ясно. Бензин расходуется н е п р а в и л ь н о, явно вытекает из пробитого бака. Покойный лейтенант успел выпустить добрый десяток пуль (кроме пробоин в лобовом стекле, парочка жутких дыр зияет и на приборной панели), то ли бак пробило, то ли разнесло к чертовой матери что-то в системе…

Хоть он и был в авиации дуб дубом, в голову моментально пришла короткая мысль, как ни удивительно, не вызвавшая ни страха, ни паники, вообще никаких эмоций, – когда с самолетом происходит нечто подобное, он может загореться… Где огонь, там и взрыв, нет времени копаться в памяти и гадать, так ли это… Главное – пожар запросто может вспыхнуть. А до земли чуть меньше километра – впрочем, если высотомер откалиброван на мили, и того больше. Мили у французов выставлены или километры? Ну да километры. Однако хрен редьки не слаще…

Анка что-то возбужденно вопила за спиной. Не разбирая ни слова, вообще не вслушиваясь, Мазур сосредоточился на управлении. Если горючка еще пару минут будет убывать такими темпами, бак опустеет окончательно…

Перебой в левом моторе! Заработал опять… перебой в правом, снова заработал…

Самая пора переходить в пехоту, нисколечко не мешкая. Мазур старательно принюхивался, пытаясь учуять запах гари, но мешал лишь самую малость развеявшийся стойкий аромат пороховой гари. А вот бензином завоняло остро, резко, пронзительно…

Он вновь бросил взгляд на стрелку – скоро, совсем скоро упрется в белую черту… Снизился, вытянув шею, разглядывал зеленое море тайги.

Не такое уж это было море, прогалины попадались, и большие. Ничего, верст на пятьсот ближе к экватору джунгли стояли бы сплошным ковром, без малейшей прорехи…

– Держись! – рыкнул он, не найдя времени оглянуться.

Пропустил удобную прогалину – и сбросил скорость до минимально возможной, чтобы не привередничать и воспользоваться первой же возможностью.

Каковая и представилась. Не колеблясь, Мазур у р о н и л самолет ниже уровня зеленых раскосмаченных крон, п о й м а л расширенными ноздрями запах горелого пластика, невольно взвыв сквозь зубы, как от внезапной боли.

Справа и слева проносились корявые стволы, о х а п к и пронзительно-зеленой листвы словно выпрыгивали то справа, то слева, хлеща по крыльям, по лобовому стеклу. Еще кусок вывалился – но скорость уже снизилась здорово, и ветер не бил так в лицо, его вообще уже не чувствовалось…

Кресло чувствительно врезало по заднице – колеса коснулись земли, оторвались от нее на миг, коснулись, покатили… Что-то звенело, дребезжало, тряслось, мелко, противно стуча, что-то с шумом катилось по проходу, гремя, грохоча, кувыркаясь…

Мазур налег на штурвал, выпустил закрылки до предела, ударил ладонью по рычажку, отключавшему подачу бензина, – его и так уже почти не осталось, но все равно…

Справа выпрыгнуло навстречу что-то косо изогнутое, толстенное, в морщинистой коре. Мазур не отвернул. С невероятным грохотом отлетел конец правого крыла, самолетик мотнуло, Мазур налег на штурвал, проделывая действия, аналогичные выводу машины из заноса на гололеде. Штурвал рвался из рук, как живой, и Мазур навалился на него грудью, пузом, всеми четырьмя конечностями манипулируя педалями, рычажками, тумблерами…

А потом все кончилось, стало невероятно тихо, не особенно и воняло горелой пластмассой, в лицо били солнечные лучи, самолет стоял в конце прогалины…

Нельзя было терять времени. Вскочив, Мазур оглянулся. Анка, цепляясь за кресла, стояла в проходе, и физия у нее была совершенно неописуемая, утонуть можно в многообразии эмоций… Попытавшись усмехнуться, Мазур обнаружил, что лицо форменным образом одеревенело. Пока не сошел н а с т р о й, он ринулся вперед, схватил Анку за шиворот, развернул и в три прыжка дотащил до двери. Повернул блестящую никелированную ручку – и дверь откинулась наружу, превратившись в удобный трап. Согнув девушку в три погибели, головой вперед наладил ее в дверь, так что она кубарем слетела по трапу, о последнюю ступеньку коего споткнулась, растянувшись уже на земле, заросшей какой-то травкой – невысокой, вившейся затейливыми переплетениями, с гроздьями блекло-синих цветочков.

Лихорадочно огляделся, хозяйственно подобрал свой револьвер, пристроил его в кобуре. Из вороха сбившейся в кучу поклажи выдернул их с Анкой сумки, а затем схватил небольшую зеленую сумку с бесценным грузом, сбежал по трапу, изловчившись, сгреб все три сумки одной рукой, другой поднял за шиворот Анку и поволок в чащобу, петляя меж стволами. Что-то живое, мелкое, проворное улепетнуло из-под ног, визжа так незнакомо, что определить животное не удалось.

Решив, что отбежал достаточно, остановился, уронил в траву сумки, выпустил Анку, и она плюхнулась наземь. А вслед за ней и Мазур сел, прижавшись спиной к толстому теплому стволу, превозмогая противную дрожь во всем теле, сотрясавшую, казалось, каждую косточку, каждый мускул. Отходняк пробил…

Кое-как отдышавшись и взяв себя в руки, он обнаружил, что одежда спереди обильно заляпана блевотиной, – ага, значит, не показалось тогда, что на очередной воздушной яме выворачивает наизнанку…

Метрах в ста от него сквозь деревья виднелся уродски скособочившийся самолет – дымом оттуда не тянуло, огня не видно. Понемногу избавляясь от сумасшедшего напряжения, Мазур нашел в себе силы вяло удивиться: надо же, в который раз обошлось, начинаешь верить Лаврику, что мы бессмертны… Он сидел с абсолютно пустой от мыслей головой, идиотски улыбаясь солнышку, припекавшему по-африкански круто.

Пошевелилась Анка, упираясь руками в землю, села нормально, помотала головой:

– Блядь, страшная я, наверно, как ведьма…

Мазура поневоле прошиб идиотский смех.

– Все в порядке, подруга, – выговорил он относительно внятно. – Если женщина начинает думать о внешности, все в порядке… Но ты, точно, ведьма…

– На себя посмотри, – огрызнулась Анка, – чучело гороховое…

– Не стану отрицать мнения предыдущего оратора, – сказал Мазур серьезно.

Встал, почти что не ощущая дрожи в коленках, – времени не было расслабляться. Прислушался. Вокруг – безмятежная тишина, как миллион лет назад.

– Пошли, – распорядился он резко, в г о н я я ее с первых минут в нормальный деловой ритм. – Некогда рассиживаться.

– Куда – пошли?

– К самолету, – сказал Мазур. – Посмотрим в темпе, может, что полезное обнаружится…

Сделав пару шагов, он обернулся, как ужаленный, – сумка! Покрутил головой, фыркнул. Вокруг определенно не имелось никого, способного покуситься на пару килограммов кристаллического углерода, рефлекс сработал…

Однако Мазур все же прибрал сумку, повесил на плечо. Целее будет…

Еще метров за десять от самолета в ноздри ударил запах бензина – означенная жидкость все еще просачивалась жиденькими струйками откуда-то из-под брюха аэроплана, натекла немаленькая лужа. Покалеченный самолет посреди чащобы выглядел сюрреалистически, и Мазура на миг прошиб ледяным ознобом запоздавший страх – так оно п о т о м всегда и бывает, но тут же отпускает, к счастью, мы привычные…

Они поднялись в самолет. Кивнув в сторону капитана, Мазур взялся за лейтенанта. И не обнаружил ничего, что могло бы пригодиться. Прибор навигации у него имелся свой, ничуть не хуже, документы покойника ни на что путное употреблены быть не могли, поскольку были снабжены капитанской фотографией. «Скорпион» в лесу на хрен не нужен, у самих в сумках кое-что итальянское припасено, посерьезнее. В общем, цинично выражаясь, выходило, что поживиться нечем.

– Кирилл!

Он подошел к Анке. И с первого взгляда опознал небольшой блестящий предмет, вынутый ею из кармана покойника. Сверкающая крохотулька с гибкой антенной, размеренно мигает крохотная красная лампочка, на боку красуется единственный рычажок… С такой моделью он еще не сталкивался, но все они, в общем, были на одно лицо – простейшие приборчики, предназначенные для одной-единственной функции – прилежно посылать радиосигнал.

Радиомаяк. Еще одна деталька из приисковой системы безопасности, за десятилетия отлаженной до подобия механизма швейцарских часов. Сидящий где-то за пару сотен километров перед экраном oператор уже давным-давно отметил и изменение установленного маршрута, и то, что в данный конкретный момент маячок не движется. А поскольку самолет неподвижно замереть в воздухе не может, у любого догадок будет всего две: самолет на земле, либо мирно приземлился, либо н а в е р н у л с я. Других вариантов нет. В обоих случаях тревога будет поднята моментально. Она уже поднята, ручаться можно.

«Чертов президент, – подумал Мазур. – Чертова Олеся». Ни словечком никто не вякнул о системе предосторожностей… а впрочем, откуда ш и ш к а м знать детали? Крупное начальство не опускается до скрупулезного изучения мелких подробностей, великодушно оставляя это мелкоте вроде Мазура с Анкой. Начальство мыслит глобально, в детали не вникает, алмазы считает не каратами, а килограммами, войной руководит по глобусу…

Маячок прилежно мигал. Мазур взял его за конец антенны, словно дохлую мышь, размахнулся и грохнул об стену. Коробочка выдержала. Тогда Мазур положил ее на пол и в два счета раздолбал прикладом тевтонского автомата. Кранты пришли маячку.

– А смысл? – спросила Анка.

– А пусть голову поломают, что означает полное разрушение маячка после его долгой неподвижности, – сказал Мазур. – Чем больше подбросим им загадок, тем лучше. Черт их знает, как они будут реагировать. Я на их месте выслал бы к месту падения – или посадки – ребяток порасторопнее. Точно так и они могут поступить – все-таки два кило алмазов, знаешь ли. Взвыл купец Бабкин, жалко ему, видите ли, шубы… Эх, ты…

– А что?

– Я-то полагал, что ты бросишься в хвост, на лейтенанта.

– А я почему-то решила по твоему поведению, что это ты на него кинешься, а мне оставляешь капитана… Нотацию намерен читать или как?

– Или как, – сказал Мазур. – Совершенно некого тут винить. Когда импровизируешь, вечно получаются накладки… Ладно. Определяться пора.

Он достал свой прибор, благодаря прочному корпусу уцелевший посреди всех кувырканий (и именно он, такое подозрение, и оставил на ребрах у Мазура синяк, оказавшись меж ними и чем-то твердым), принялся привычно нажимать кнопки, перемещая участки карты. Анка заглядывала ему через плечо.

– А вообще, не так уж и плохо, – сказала она, пожимая плечами.

Мазур задумчиво кивнул. В самом деле, из-за всех махаловок и посадки наобум самолет не так уж и уклонился от расчетной точки – слишком быстро все произошло. Не полсотни километров топать до п е р с п е к т и в н о г о городка, а чуть более сотни. Только и всего. Оружия, патронов и прочего снаряжения у них полно. Вокруг – не пустыня Калахари и не зеленый ад джунглей. Места дикие и не лишенные многочисленных опасностей, но бывало и хуже…

Глядя на черную точку с надписью Инкомати, он весьма даже меланхолично покачал головой. Городок Инкомати для здешней глуши – светоч цивилизации: тысяч двадцать жителей, рудники, туристические конторы, и, что главное, железнодорожное сообщение с конечным пунктом их маршрута. Вот только условия игры чуточку изменились. Искать теперь будут не троих, а пятерых, в том числе двух бравых офицеров. В подобных случаях любая серьезная, уважающая себя контора землю роет на три аршина вглубь, чтобы отыскать своих ребят или, по крайней мере, как следует за них отплатить. А «алмазный спецназ» – шарага внушительная. И неизвестно, какие у них разработаны планы на такой вот случай – не было времени изучать еще и это…

– Ладно, – сказал он решительно. – Переодеваемся в темпе и делаем отсюда ноги. Мало ли что. Какие-нибудь черти типа партизан могли видеть, как падал самолет, еще припрутся из любопытства или промышлять насчет трофеев…

Они принялись за дело. Через несколько минут это были совсем другие люди – одежда цвета хаки полувоенного фасона, высокие ботинки с толстой подошвой, надежно предохраняющей от печальной участи вещего Олега, два компактных рюкзака, итальянские автоматы, ножи, даже парочка гранат, и, главное, закатанные в пластик карточки, весьма убедительные документы на чужие имена. Сотрудники Лесного корпуса – нечто вроде военизированных лесничих, боровшихся с браконьерами в трех заповедниках Ньянгаталы. Заповедники, правда, расположены далековато отсюда, но объяснение заготовлено: служебная командировка, о сути которой ввиду специфики корпуса не следует особенно распространяться. Документы надежные, в случае чего в столице найдется ответственное лицо, готовое подтвердить, что данные субъекты – те, за кого себя выдают, и находятся вне всяких подозрений…

В общем, абсолютно все вещи и документы из п р о ш л о й жизни (кроме алмазов, разумеется, и коробочки-навигатора) остались в самолете, где им и предстояло вскоре превратиться в пепел.

Мазур оглянулся в последний раз – чтобы убедиться, что ничего не забыли и нечего больше с собой прихватить, – мотнул головой:

– Сматываемся!

Вслед за выскочившей Анкой спустился по трапу, обернулся, достал толстый цилиндрик наподобие тех, с какими хулиганил на «Орионе», сдвинул вниз единственную кнопку и швырнул его внутрь. И, не теряя времени, кинулся подальше, хотя в запасе и было полминуты.

Метрах в ста они остановились, обернулись, как раз вовремя – полыхнула белая вспышка, и сразу же из дверного проема, из дырявого лобового стекла, из каких-то щелей брызнули языки пламени. Парой мгновений позже взлетело жуткое пламя – сначала желтое, потом чадное. Вспыхнул разлитый бензин – а там и оглушительно рванул почти пустой бензобак. Дым потянулся к небу.

– Интересно, пожар будет? – спокойно спросила Анка, оглядываясь на деревья.

– Вряд ли, – сказал Мазур. – Сезон дождей, все сырое да и прогалина большая. Наверняка…

Он замолчал, задрал голову. Неба он не видел сквозь густые кроны, только редкие прорехи голубизны – но отчетливо слышал приближавшийся на приличной высоте свистящий гул. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы опознать реактивный самолет… нет, пожалуй что, не истребитель.

Анка инстинктивно пригнулась. Переглянувшись, они отодвинулись к толстому морщинистому стволу. Гул пронесся над головой, вернулся… Как легко было догадаться по звукам, самолет принялся кружить над самыми кронами, на минимальной скорости.

– Как думаешь, садиться будут? – спросила Анка, невольно понизив голос.

– Вряд ли, – сказал Мазур. – После наших развлечений места осталось слишком мало, они бы прямо в пожарище уперлись. Реактивному места для посадки нужно гораздо больше, чем нашей птичке…

И тут же подумал: на свете есть еще и вертолеты. Чересчур уж в о в р е м я объявился тут этот летун, какие, к черту, совпадения. По времени вполне достаточно, чтобы долететь отсюда от приисков. Они видели только один аэродром, а там их два, черт знает, чем располагает спецназ…

Пора рвать когти. Самолет кружил и кружил над самыми их головами. Мазур быстренько попытался представить себя на месте противника – самый лучший метод. Что бы сделал он в подобной ситуации? Когда начались непонятки с сигналом маячка, выслал бы самый быстроходный аэроплан изучить обстановку, а следом отправил бы вертолеты с поисковой группой. Чего-то в этом роде и следует ожидать…

Он достал баллончик с «антисобакином», щедро обрызгал землю вокруг дерева, распорядился:

– Ходу!

И прыскал на их следы, пока в баллончике оставалось содержимое. Когда тара опустела, хозяйственно сунул ее в карман. Наверняка будет поисковая группа. Когда самолет догорит, на месте, с ходу ни за что не установишь ни пол, ни расу обугленных останков – только то, что их всего трое, а двое, соответственно, куда-то подевались, на месте не обнаружены. Вот тут-то и начнется самое веселое. Никто, конечно, с ходу не станет обвинять двух исчезнувших в похищении алмазов – но, как минимум, будут считать, что их, например, увели нападавшие, что было нападение. А это, по любому, подразумевает масштабные поиски. Как-никак два кило алмазов. Вот и получается, что хрен редьки не слаще, похитителями их сочтут или невинными жертвами какой-нибудь злодейски сбившей самолет банды – в окрестностях скоро будет не протолкнуться от солдат и вертолетов, а это уже попахивает скверно…

– Так, – сказал Мазур. – Сейчас последует марш-бросок, он же – чемпионат по бегу. Нужно отмахать немаленький кусок, чтобы оказаться подальше. Готова?

– Всегда готова, – независимо вздернула подбородок Анка.

– Тогда – вперед, – приказал Мазур.

И они припустили бегом – размеренно, экономя дыхание, тщательно выбирая путь меж толстых корявых стволов.

Глава одиннадцатая

Ночная экзотика

– Экзотика, блядь… – произнесла Анка с неподдельным чувством. – Чтоб ей провалиться…

Мазур промолчал, чтобы не размениваться на лишние эмоции. Они сидели на краешке обрыва, среди серых и черных громадных камней, и оттуда открывался вид на обширнейшую равнину, поросшую тускло-желтой травой, с редкими кучками низких деревьев, едва-едва превосходивших человеческий рост. Там и сям разгуливали антилопы, кучками и поодиночке, над равниной пролетали какие-то крупные птицы, а однажды, на пределе видимости, величаво прошествовало нечто крупное, то ли носорог, то ли слон, Мазур не стал лезть за биноклем, чтобы убедиться в точности, – какая разница? Главное, что не видно людей: ни тех, кого им сейчас следовало больше всего опасаться, ни каких-либо других.

Анка не унималась:

– Как подумаю, что отдельные идиоты бешеные деньги платят, чтобы сюда приехать – злость берет…

Как к напарнице в путешествии к ней претензий не было – с темпа не сбивалась, приказы выполняла исправно. Вот только в свободную минутку любила поворчать. Как привал – так и ворчит. Наверняка аналог извечного женского нытья…

– Да ладно тебе, – сказал Мазур вполне мирно, – думай лучше о деле.

– А конкретно?

Он тщательно завинтил флягу, спрятал ее в карман рюкзака, столь же педантично его застегнул. Показал вниз:

– Изрядный крюк придется делать. Напрямик не попрешься – если нагрянут вертолеты, на голом месте ловить нечего.

– А накидки?

– Накидки – это все ж не шапка-невидимка, – сказал Мазур. – Они у нас больше зеленые, чем желтые, под з д е ш н ю ю траву не особенно и подходят. И потом, у них могут оказаться датчики. Засекут с маху и для вящей надежности шарахнут из пулемета… В общем, придется делать крюк. Во-о-н по тем местам, под прикрытием леса. Через часок стемнеет, резко и качественно, нужно еще насчет ночлега вдумчиво прикинуть. В такой глуши ночная жизнь чертовски оживленная – и ночами, что характерно, разгуливают не хомячки и мартышки, а зверье поопаснее…

Он замолчал, прислушался. Вроде бы показалось. Однажды он то ли слышал уже далеко справа шум вертолета, то ли послышалось от нервного напряжения. Как бы там ни было, угрозу с неба требовалось учитывать постоянно, держать ее на первом месте в списке. Сомнительно что-то, чтобы погоня отказалась от поисков – с их-то упертостью и скрупулезными правилами…

– Да ладно, шеф, – сказала Анка угрюмо. – Я ж не прекословлю и не жалуюсь. Просто достала меня до печенок эта дурная экзотика.

– А уж меня-то за все эти годы… – проворчал Мазур. – Ладно, пошли. До темноты привалов не будет. Перетерпишь?

– Да поди ты! Я ж тебе не кисейная барышня…

Она одним упругим рывком взмыла на ноги, подхватила рюкзак, влезла в лямки, повесила на плечо автомат – чуточку быстрее, чем требовалось, демонстративно подчеркивая, что она моложе и проворнее. Хмыкнув, Мазур подхватил свои пожитки и первым направился вниз, старательно выбирая местечко, куда поставить ногу, спускаясь по косой линии, пролегавшей под углом градусов сорок пять к откосу. Анка двигалась следом, все еще ворча под нос что-то насчет идиотской экзотики, сраных бабуинов и долбаных жирафов. Въедливости ради Мазур мог бы уточнить, что им до сих пор не встретилось ни единого бабуина или жирафа, но не видел необходимости. Пусть себе развлекается… Черт!

Не ходите, дети, в Африку гулять… Метрах в ста левее из высокой травы поднялась огромная башка, обрамленная густой раскосмаченной гривой, а там лев встал на ноги и неодобрительно вытаращился на Мазура, чуть поводя толстым хвостом с черным помпоном на конце.

Они мгновенно остановились. Сняв автомат с предохранителя, Мазур шепотом распорядился:

– По сторонам, по сторонам поглядывай, они ж стаями живут, тут где-нибудь могут болтаться чада и домочадцы…

Лев стоял под прицелом Мазуровой «Беретты» – почти в профиль, не отводя глаз, присмотревшись, Мазур увидел неподалеку от него кучку свежих, небрежно обглоданных костей – нажрался только что, уже легче…

– Давай я его грохну, – напряженным шепотом предложила Анка. – Очередь по башке – и ему хватит…

– Не дури, – ответил он так же тихо. – Что за дурацкая привычка – палить без необходимости…

– А чего он таращится как таможенник?

– Живет он тут, – сказал Мазур.

Царь зверей издал короткое мощное рычание, идущее из самого нутра, – словно большегрузный грузовик рокотнул на трудном подъеме. Ни капли страха Мазур не испытывал – с двумя автоматами и прочим снаряжением бояться было глупо, даже со стаей справились бы. Тут другое. Чуточку досадно было от того, что эта неразумная скотина мешает пройти двум сапиенсам, представления не имея о сложностях жизни в отдельных уголках планеты…

В общем, не походило, что зверь намерен лезть в драку, – с нешуточным достоинством ждал, чем обернется дело. Мазур, сделав Анке знак следовать его примеру, сдвинулся с места, аккуратными шажками, двигаясь плавненько, несуетливо преодолев метров десять, увеличивая расстояние меж ними и песочно-желтым созданием, пялившимся все так же недовольно, словно новый русский, обнаруживший у себя в гостиной парочку бомжей.

Лев рыкнул. Они остановились, держа автоматы на изготовку. Мазур зачем-то старательно сосчитал про себя до двадцати – медленно выговаривая в уме цифры. И вновь двинулся в сторону леса. На часы он не смотрел, но этот медленный марш черепашьим темпом продолжался не менее четверти часа, приходилось еще то и дело оглядываться, чтобы не напороться на семейство, которое обязательно должно болтаться где-то поблизости: несколько самок, молодняк…

Вот наконец и чащоба, в которой львы вроде бы не имеют обыкновения шляться и устраивать засады… Переведя дух, но не переставая сторожко оглядываться, Мазур двинулся в прежнем направлении, на юго-запад, почти не сверяясь с компасом. А вот на часы стал посматривать чаще, чем следовало бы, – темнота близится…

Остановился. Приложил палец к губам. Анка понятливо замерла рядом, глядя вверх, как и он.

Пара минут проползли, как улитки.

– Слышишь? – спросил Мазур.

Она кивнула с омрачившимся лицом:

– А ведь точно…

Примерно в той стороне, откуда они двигались, доносился механический стрекот – на пределе слышимости, но на сей раз ни о каком «послышалось» не могло быть и речи. На изрядном расстоянии от того места, где они стояли, кружили вертолеты – именно во множественном числе, безусловно более одного.

Без единого слова Мазур пошел дальше. Анка двинулась следом, уже не ворча по поводу экзотики.

– У нас еще два флакона «антисобакина», – сказала она нейтральным тоном.

Мазур вздохнул:

– Не в том дело…

– А в чем?

Он помолчал, но все же решился:

– Я не собак опасаюсь в первую очередь…

– А кого?

– «Черных следопытов», – сказал Мазур. – Не доводилось слышать? Жаль. А я в Африке с ними сталкивался пару раз… Как они идут по самому безнадежному следу – это, скажу тебе, песня. Иногда начинаешь всерьез верить в сверхъестественные способности.

– Тьфу ты, – сказала Анка, – ты что, в мистику веришь?

– Тут другое, – сказал Мазур, подумав. – Слишком уж давно болтаюсь по разным экзотическим уголкам. И, честное слово, не раз сталкивался с вещами, которые о б ы ч н о м у объяснению не поддаются. Тебе не приходилось?

– Бог миловал. Вообще-то, врать не буду, я первый раз в… экзотических местах. Но все равно, на дворе двадцать первый век, и верить во всякую… Мать твою! – выругалась она и тут же саркастически ухмыльнулась. – Это, по-твоему, тоже мистика?

– Да нет, конечно, – сказал Мазур. – Это, просто-напросто, может оказаться похуже льва…

– Э т и? – фыркнула Анка.

– Вот именно, что эти…

Метрах в сорока от них, меж деревьями, стояло с полдюжины крупных шимпанзе – опираясь на передние лапы, что-то лопотали и гугукали, переглядываясь. Один обезьян, покрупнее и поосанистее – чутьем старого военного человека Мазур опознал в нем к о м а н д и р а, коллегу, можно сказать, – обернулся и испустил пронзительный хриплый вопль, которому позавидовал бы иной ретивый старшина.

Меж деревьев замелькали новые «родственнички», приближались, выстраиваясь в полукольцо, останавливались на том же расстоянии, словно четко наметили себе дистанцию, таращились и гугукали, временами перемежая лопотанье пронзительными вскриками.

Анка цыкнула на них, как на разлегшуюся посреди дороги бродячую собаку. В ответ раздался хор самых что ни на есть неприязненных воплей: у Мазура сложилось впечатление, что они прекрасно поняли смысл и ответили соответственно.

– Не задирайся, не задирайся… – распорядился он, глядя по сторонам.

Обезьян прибывало и собралось уже штук тридцать – а из леса подтягивались новые и новые, фланги растягивались, походило на то, что их собираются взять в кольцо.

– За мной, – приказал Мазур, отступая вправо, еще более осторожно и плавно, чем перед львом.

Анка двинулась следом, вновь недовольно ворча насчет того, что с такими тварями можно, вообще-то, и беззастенчивее…

Вожак что-то заорал, колотя кулаком по земле, – и, словно получив очередную четкую команду (а наверняка так оно и было), вся банда заорала вовсе уж враждебно, скаля клыки. Любая обезьяна выглядит мирно и где-то даже умилительно, пока не оскалится по полной, – а уж тогда обнаружится набор клыков, какому иной волкодав позавидует…

Анка моментально примолкла – до нее стало доходить, что существует некоторая разница меж уморительным обезьяном в зоопарке и полусотней таковых в дикой природе, на их собственной территории…

Новый вопль – и в Мазура со спутницей полетели обломки сухих толстых сучьев, камни, всякий хлам, валявшийся под ногами. Большая часть метательных снарядов не долетела или пролетела мимо, но один обломок чувствительно приложил Мазуру по колену. Рядом матернулась Анка – ее зацепило по ребрам увесистой сухой веткой.

Вся орда стала надвигаться, вопя и скалясь, швыряя всем, что под лапу попало. Мазур вспомнил, что таким манером обезьяны нападают даже на леопарда. Сам никогда не видел, но знал из достоверных источников.

Несколько индивидуумов так и надвигалось с увесистыми сучьями в лапах, не швыряя, а вращая, словно дубинки. Человеческого проворства в обращении с орудиями нападения им, разумеется, не хватало, но все равно, это выглядело достаточно серьезно: какая разница, умело или неуклюже тебе приложат дрыном по хребту?

– На равнину, – распорядился Мазур, видя, как меж деревьев мелькают все новые и новые проворные фигуры, перекрикиваясь, визжа, скаля зубищи.

– Справа!

Мазур проворно развернулся в ту сторону. Их, точно, окружали, твердо намереваясь взять в кольцо. Вожак, наполеон этакий, с места не сдвинулся, торчал под тем же деревом, азартно прыгая и вопя, – но в том-то и дело, что его вроде бы дурацкие вопли крайне напоминали военные команды. После каждого очень уж слаженно и решительно кидались в атаку завывающие рядовые, смыкая кольцо, швыряясь чем придется, делая угрожающие выпады…

– Не прорвемся! – крикнула Анка, пытаясь переорать наступающую ораву.

Сучья падали в опасной близости, один зацепил Мазура по уже ушибленной ноге. Вопящая и воняющая орда надвигалась крайне решительно, окружение практически полное, классический «котел». Мазуру пришло в голову, что причина тут кроется не только в защите территории или спеси местного вождя. Вполне возможно, двуногие успели обезьянам чертовски насолить и однозначно воспринимались как противник, с которым следует обращаться решительно…

– Видит бог, я этого не хотел… – процедил Мазур сквозь зубы.

И шарахнул короткой очередью под ноги наступающим – тем, что отрезали от близкой равнины. В первый момент они сбились с темпа, остановились, рассыпались в стороны, вереща, плюясь и ожесточенно прыгая на месте. Потом, словно поборов первое замешательство, вновь двинулись вперед – вожак орал как резаный, бросая в атаку новые подразделения. Их уже не меньше сотни, вся кодла сбежалась, надо полагать, – мамаши с младенцами на пузе, здоровенные самцы, визгливый молодняк…

Ничего тут не поделаешь, миром, увы, не разойдешься… Подняв автомат повыше, Мазур застрочил уже на поражение – по мохнатому военачальнику и его штабу.

Полководец моментально пал смертью храбрых, как и часть его штабистов. Дико орали раненые. Досадливо морщась без особого сожаления, Мазур закрепил успех второй очередью. Рядом загромыхал Анкин автомат – она лупила по усмотренному ею слабому звену в кольце осаждающих.

Кольцо разомкнулось, а само наступление моментально захлебнулось – шимпанзе, дико вопя, кинулись врассыпную. Не подлежало сомнению, что они прекрасно знакомы уже с огнестрельным оружием. Да и командования больше не было.

Они вырвались. Бегом кинулись на равнину, время от времени разворачиваясь и короткими очередями укладывая вырвавшихся вперед атакующих (которых, впрочем, было совсем немного). Визга и яростных воплей хватало, вслед летели сучья и целые коряги, но на организованную атаку это уже нисколечко не походило – лишь самые настырные, азартные и по-дурацки храбрые обезьяньи бойцы отваживались на преследование…

На открытое место уже никто за ними не сунулся. Торчали у крайних деревьев, осыпая оскорблениями на своем языке.

– Ну как? – спросил Мазур, продвигаясь вдоль леса под неотступные вопли разгромленного противника. – Похуже льва, а?

– Да уж, мать их в жопу, – отозвалась Анка, настороженно поводя автоматом, – что-то мне нисколечко не верится, что эти козлы – наши родственники… А тебе?

– Сомневаюсь я что-то, – серьезно кивнул Мазур. – Мало ли что натрепал дедушка Дарвин… – он покосился через плечо на орущую толпу сомнительных родственников, показал вперед: – Вот туда нам нужно, кровь из носу, добраться до темноты. Во-он, где скалы чернеются…

– А основание?

– Там горы, – сказал Мазур, – голый камень. В таких местах хищники по ночам практически не шляются, нечего им там делать, – поскольку и добыча таких мест избегает… Да и от людей оборону занять удобно, ежели что. Так что – поднажмем.

– Есть, шеф… – с мрачным видом откликнулась Анка.

До горной гряды добрались, когда солнце еще не зашло. Собственно, высокого звания гор это нагромождение камня все же не заслуживало – поднявшись на вершину самой высокой скалы, они отметили, что она вздымается на сотню метров, не более. Но все же по сравнению с обширными равнинами это была натуральная горная страна, площадью не менее квадратного километра, – а далее тянулись те же леса. Что особенно приятно – тянулись в том направлении, куда им предстояло двигаться…

Хорошенько изучив с высоты все извилистые проходы в скальном лабиринте, какие удалось разглядеть, они спустились вниз. Двинулись меж нагромождений дикого камня.

Темнота обрушилась внезапно, как в этих местах всегда и бывает, – ну, предположим, никто не поворачивал невидимый выключатель, мгновенно сменив свет тьмой, но потемнело гораздо быстрее, чем в родных широтах. Оглянуться не успели, как вокруг сгустился таинственный полумрак, на северо-западе насыщенный бледным сиянием поднимающейся Луны.

– Здесь? – спросила Анка, не высказывая прямо своего мнения, но показывавшая тоном, что она-то непременно устроилась бы на ночлег именно тут.

Мазур огляделся. Обширное пустое пространство с тремя подходами-расщелинами, на краю – нечто вроде низкого шалаша из причудливо нагроможденных глыб. Обойдя его кругом, Мазур убедился, что у «шалаша» имеется еще и «черный ход», сквозь который человек быстро протиснется при необходимости.

– Подойдет, – сказал он, практически не раздумывая. – Если что – и защищаться проще, и отбиться можно…

И замолчал, невольно пригнувшись. Не так уж и далеко, на равнине, послышался ясно различимый то ли вой, то ли хохот – возникший сразу в нескольких местах, кажется, удалявшийся.

– Тьфу ты, – сказал он, крутя головой, – давненько не слыхивал… Гиены на охоту вышли. Гонят кого-то.

– Они же падаль жрут.

– Распространенное заблуждение, – устало сказал Мазур, сбрасывая рюкзак. – На самом деле – охотятся вовсю и отнюдь не за падалью. Пошли?

Он первым, пригнувшись, вошел под каменный свод. Метрах в трех от входа примостил у стены рюкзаки, поставил рядом автомат, отстегнул карман и стал доставать банки с саморазогревающимся содержимым.

– Пи2сать хочу, – сообщила Анка.

– Только не у парадного входа, – сказал Мазур. – К черному ходу сходи.

– Ну разумеется…

Она направилась в ту сторону, подсвечивая фонариком. И вдруг громко охнула. Вскрикнула удивленно:

– Мать твою…

Мазур, на ходу выхватывая из кармана фонарик, кинулся туда. В первую очередь он подумал про змею, забравшуюся сюда на ночлег, – но на вскрик боли не походило…

Анка стояла неподвижно, светя себе под ноги. На кружок света наложился луч фонарика Мазура, стало еще светлее, и Мазур присвистнул.

У стены стояли человеческие черепа – не валялись в беспорядке, а именно что аккуратно стояли, кто-то озаботился установить их аккуратным рядочком, почти вплотную друг к другу, затылками к стене, пустыми глазницами к зрителям – и у каждого черепа в глазницах торчали пучки сухих корешков, а на лбу чем-то черным – углем, быть может? – намалеваны каракули. И ни косточки рядом, только девять черепов…

– Это не звери, – после короткого молчания прошептала Анка. – Звери бы так ни за что…

– Вот именно, – сказал Мазур мрачно.

Без малейшей брезгливости и уж тем более страха присел на корточки, протянул руку. Потрогал корешки. У крайнего справа черепа они были гораздо свежее – у других совсем высохли, а у этого, такое впечатление, всего несколько дней назад напиханы.

Он выпрямился, без ненужной суеты снял автомат с предохранителя. Подтверждалась старая истина, что самое опасное животное в далеких от цивилизации местах – именно что человек. Куда там братьям нашим меньшим…

– Может, это кладбище такое?

– Мимо, – сказал Мазур. – Т а к в здешних местах никогда не хоронят, с покойниками тут почтительнее обращаются, честь по чести. А вот если… – он замолчал от неприятной догадки.

– Ты о чем?

– Вспомнил кое-что…

– Тс-с! Слышишь?

Мазур навострил уши – и точно, разобрал человеческие голоса, хотя не смог определить, на каком языке говорят. На цыпочках двинулся к «парадному входу».

Прижался к стене неподалеку от него так, чтобы его надежно скрывала густая прохладная тень. Анка примостилась рядом. Следуя его примеру, бесшумно сдвинула предохранитель.

На открытое место выходила уже целая процессия – десятка два, не меньше каких-то странных, причудливых силуэтов – этакие мешки на двух ногах, неуклюжие кули, с не менее странными головами, напоминавшими звериные…

Когда их осветило бледное лунное сияние, все встало на свои места – это были люди, конечно, но кутавшиеся в пятнистые леопардовые шкуры так, что голова зверя нахлобучена вместо капюшона. Они двигались безукоризненной колонной по двое – и в середине колонны четверо тащили какой-то продолговатый сверток, временами бившийся и издававший невнятные звуки.

У Мазура по спине невольно пробежал холодок. Он уже понял, кого это черт принес…

Люди-леопарды. Знаменитое тайное общество, уходящее корнями в минувшие века. То ли параллельная теневая власть при черных королях, то ли тайная полиция Африки, то ли все вместе. В колониальные времена полиция с ними воевала не на жизнь, а насмерть – и вроде бы, если верить оптимистическим заявлениям, истребила под корень. После обретения независимости новые власти полдюжины стран боролись с «леопардами» не менее решительно – но они, шептались, все же избежали полного разгрома…

Черт их знает, на самом ли деле они умели оборачиваться леопардами, в чем Мазура порой уверяли даже крайне серьезные люди, которым во всех других отношениях можно было верить безоговорочно. Оборотни они, или просто этакие африканские масоны со звериной атрибутикой, никто толком не знает, – но убивали они всерьез, в этом-то никаких сомнений…

Повернув голову, Мазур приблизил губы к уху Анки и едва слышно прошептал:

– Драпать, боюсь, придется…

– Кто это?

– Убивцы, – сказал Мазур, не намеренный вдаваться в долгие объяснения. – Все, полная тишина…

Она послушно замолчала. Мазур смотрел во все глаза. Вот и последние вышли на открытое пространство. Двадцать четыре человека, жуткие близнецы, и двадцать пятый, в виде свертка – Мазур не сомневался уже, что там именно человек, и по размерам очень похоже, и черепа в пещере в сочетании со всем прочим именно на эту печальную мысль наталкивают…

«Леопарды» образовали круг. Сверток развернули. Точно, человек, надежно связанный, с кляпом во рту – как он ни пытался орать, выходили лишь слабые звуки…

Луна уже стояла над открытой площадкой. Мазура прошила инстинктивная дрожь – жуткие вопли, почти неотличимые от звериных, слаженным хором распороли ночь. Круг дернулся, пришел в движение, люди в звериных шкурах пустились в пляс, двигаясь справа налево, вздымая руки, на которых без труда удавалось разглядеть что-то вроде длиннющих изогнутых костей. Они л о м а л и с ь, дергались, извивались – с поразительной синхронностью, то наклонялись вперед, целя лапами в лежащую посреди круга жертву, то выгибались назад, рыча и воя. На экране телевизора это выглядело бы занятно и даже забавно, но теперь, в глуши, посреди диких скал смотрелось по-настоящему жутко, и Мазур, как ни старался, не мог одолеть паршивую дрожь в коленках.

Напряг глаза до рези. В тени скалы ему померещилось длинное низкое тело, больше всего походившее на стоявшего неподвижно, сторожко леопарда… а вон там что, второй? Как ни пялился, не мог определить со всей уверенностью, стоят ли там звери или это попросту игра лунных теней на камне…

Кровь леденило от жутких воплей. Хоровод бесновался, дойдя до крайней степени экстаза… а потом после высокого, пронзительного вопля они вдруг застыли на месте, подняв на уровень груди растопыренные пятерни, удлиненные когтями.

И всей кучей кинулись на связанного. Началась долгая, жуткая возня под довольное урчание, уже неотличимое от звериного. Мазур ничего не мог разглядеть, но все равно отвел глаза, вновь попытался определить, в самом ли деле поблизости стоят два леопарда или ему привиделось – и снова не смог прийти к однозначному выводу.

Зато сам собой подворачивался д р у г о й вывод: если они всякий раз оставляют череп очередного бедолаги в пещере, то и сейчас будут поступать согласно ритуалу. А значит…

Он осторожно вытянул руку, коснулся плеча Анки, показал большим пальцем в сторону «черного хода». Она понятливо кивнула – может быть, самостоятельно пришла к тем же выводам, что и он. Медленно-медленно двигаясь, подхватила рюкзак. Мазур потянулся за своим.

И они двинулись к выходу – осторожно переставляя ноги, поводя перед собой свободной рукой, полагаясь на зрительную память. Сзади вновь раздались рев и выкрики, в которых не было ничего человеческого, послышалось что-то похожее на песню…

Выход замаячил серым треугольником на фоне непроницаемой тьмы. Мазур осторожно выбрался наружу первым, ощутил ночную прохладу, сделал пару шагов в зыбком лунном сиянии.

Показалось ему, или длинное темное тело с нечеловеческим проворством у т я н у л о с ь за скальный выступ? Ну, не пойдешь же туда выяснять… На цыпочках они кинулись бежать по неширокому проходу меж бугристых скал…

Слаженный хор звериных воплей звучал как-то и н а ч е. А в следующий миг Мазур осознал, что крики приближаются – и очень быстро!

– Ходу! – выдохнул он сквозь зубы.

Они припустили вперед, уже не скрываясь, потому что глупо было теперь таиться. Сзади слышался азартный топот, рычанье и рев, урчанье и визг. Обернувшись на бегу, Мазур увидел несущуюся следом толпу причудливых фигур – и две пары горящих зеленым глаз, передвигавшихся на уровне пояса взрослого человека…

По ним-то он и ударил длинной очередью, без малейших сомнений и колебаний. Церемониться и миндальничать не было смысла. Оборотни они там или нет, но они м е с т н ы е, а значит, должны прекрасно понимать: человек с автоматом шутить не будет и уж безусловно не принадлежит к прекраснодушным интеллигентам-энтомологам…

Новый взрыв рева и вселенского хая, причем в нем теперь явственно прорезались крики боли. Анка тоже послала туда очередь – и они вновь кинулись бежать. Оказавшись отделенным от погони поворотом сузившегося прохода, Мазур выхватил из кармана маленькую круглую гранату, сноровисто вырвал чеку и шарахнул ее за поворот, предварительно отсчитав две секунды для лучшей усвояемости лекарства…

В узком проходе громыхнуло на совесть. Он заметил краешком глаза, как Анка энергично, отнюдь не по-женски размахнулась и вторая граната полетела туда же. Осколки с воем и скрежетом м а х а н у л и по камню.

На мгновение воцарилась тишина – можно представить, что натворили в узком проходе против толпы бельгийские убойные игрушечки армейского образца…

Они кинулись бежать. Вовсе не заполошно – отступали рассудочно, хладнокровно, время от времени оборачиваясь, готовые к стрельбе, – но шума и топота погони больше не слышалось, должно быть, даже для этих отпетых головушек примененные аргументы оказались крайне убедительными и вмиг отбили всякую охоту гоняться за ненужными свидетелями.

Скалы расступились. Вот она, кромка леса, казавшегося сплошной темной стеной. Что-то мелкое, вроде бы неопасное шарахнулось из-под ног, почти не производя шума, улепетнуло меж деревьями – судя по реакции, из разряда вечных беглецов, а не хищников…

Оказавшись в тени деревьев, Мазур остановился, придержал Анку, нацелившуюся было, судя по запалу, не останавливаться до самого морского побережья. Шепотом приказал:

– Ложись!

И первым плюхнулся в густую траву, выставив автомат. После секундного колебания Анка рухнула рядом. По щеке Мазура тут же обрадованно поползло что-то склизкое, многоногое, противное, – но Мазур не помнил такого в списке способных ядовито кусаться, а значит, следовало перетерпеть.

Самое безрассудное – очертя голову нестись темной ночью по чащобе, тем более африканской. Каким бы ты ни был подготовленным, ничего не стоит угодить ногой в яму и сломать ее к чертовой матери, налететь мордой на сук (и хорошо еще, если щекой, а не глазом или шейными артериями), напороться на зверя, наступить сгоряча на ползущую по своим делам змею, которая обидится и цапнет качественно. Да мало ли опасностей… Вообще, самое умное для преследуемого в таких условиях – тихонечко затаиться на положении «ни гугу». Пусть как раз погоня азартно ломится, сама толком не зная куда, в горячке сбиваясь с верного направления…

На фоне темного камня замаячили светлые пятна – леопардовые шкуры. Мазур тщательно прицелился, перебросив переводчик на одиночный огонь, подвел мушку под прорезь, выбрав себе цель. Тихонечко предупредил Анку во избежание ненужного дублирования и зряшного расхода патронов:

– Мой – крайний справа.

– Поняла, – откликнулась она, чуть переведя ствол левее.

И вновь секунды ползли, как улитки, а минуты шкандыбали, как черепахи. Не менее десятка пятнистых силуэтов топтались у выхода из нагромождения скал. Вполне возможно, они о чем-то переговаривались, но было слишком далеко, чтобы расслышать. В конце концов (прошло не так уж много времени, минут пять) зловещие фигуры в капюшонах из звериных голов тихонечко отступили. Грубая проза жизни в лице автоматов и гранат восторжествовала над древними кровавыми забавами… надолго ли?

Расслабляться, безусловно, не стоило.

Глава двенадцатая

Пещерная экзотика

– Я тебе точно говорю, там было аж два леопарда, – сказала Анка упрямо.

– Охотно верю.

– Я серьезно.

– Я тоже, – скучным голосом сказал Мазур. – Ну видел я их, видел, это, точно, не галлюцинация… И что? Я же тебе говорю: мы – в Африке. А тут в глухих уголках можно столкнуться черт-те с чем… Плавали – знаем. Не забивай голову ненужными вещами, мы же не репортеры, обязанные охотиться за секретами и сенсациями. Своих забот выше крыши.

– Да знаю я. Интересно просто. Я ж отчетливо видела…

Они шагали по редколесью, посреди редких и совершенно не опасных пока что лесных шумов: покрикивали птицы, верещала высоко в кронах мелкая обезьянья сволочь, а временами появлялись то справа, то слева то ли крохотные болотца, то ли огромные лужи, принадлежность сезона дождей, где на толстых мясистых листьях орали здоровенные лягушки. Вертолетов в небе пока что не слышалось, опасные звери не попадались, вчерашние ряженые убийцы тоже пока что не давали о себе знать. Все вроде бы прекрасно – вот только оба не выспались, глаз не сомкнули всю прошлую ночь. Так до рассвета и пришлось просидеть, держа палец на спусковом крючке, включив на полную мощность все пять чувств и то загадочное шестое, о котором ничего толком неизвестно, но все же в критические моменты начинаешь что-то такое в себе ощущать…

– Лишь бы эти бандерлоги вслед не пустились, – сказала Анка сварливо. – Мало нам хлопот…

Мазур покосился на нее, фыркнул:

– Могли сделать и почище.

– Как это?

– Порчу на нас навести, скажем. Вот шагаем мы как ни в чем не бывало, а порча нас уже достала, прижилась в организме, жрет потихоньку…

Анка так и вскинулась:

– Поди ты с такими шуточками! Накличешь еще что-нибудь такое…

Судя по ее озабоченному лицу, она после вчерашнего уже гораздо серьезнее относилась ко «всякой мистике». Впрочем, Мазур и сам пожалел уже, что взялся шутить на такую тему: как-никак не в цивилизованных местах сидишь у камина с бокалом в руке, а тащишься по африканским дебрям, где случается такое, что способно переубедить самого завзятого скептика…

– Вообще-то… – начал Мазур.

И не закончил. Шарахнулся вправо, вскинув автомат, успев свистом сквозь зубы и скупым жестом дать Анке приказ убраться с тропы. Прекрасно уловив смысл, она юркнула за дерево, встала к нему боком, вскинув автомат. Вопросительно воззрилась на Мазура. Сам он смотрел вперед, где за корявым стволом толщиной в два обхвата тускло поблескивало нечто, как две капли воды похожее на ствол ружья – именно что ружья, а не, скажем, автомата или пулемета…

Как он ни вглядывался, нигде не смог высмотреть д р у г и х. Прятавшийся за деревом субъект был один-одинешенек. В ответ на нетерпеливый взгляд Анки Мазур прижал палец к губам, потом сделал энергичный жест, обозначающий «Замри!». Она так и поступила.

В некоторых случаях как раз полезно не кидаться очертя голову в лихую перестрелку или крутой мордобой, а начать войну нервов – брать противника на измор, проверять на выдержку, подождать, у кого первым сдадут нервы. Отступать глупо ввиду явного численного превосходства и лучшей технической оснащенности, а вот детально проверить, с кем на сей раз свела судьба, не помешает. Одинокий вооруженный человек в чащобе может оказаться кем угодно, и не годится оставлять в тылу нечто непонятное, если есть время и возможность вдумчиво допросить…

Тянулись минуты. Мазур застыл, как статуя – и Анка старательно изображала пресловутый шланг. А вот у неизвестного терпежу оказалось гораздо меньше – очень быстро он зашевелился, осторожно выглядывая из-за дерева, глядя в ту сторону, где ни Мазура, ни Анки уже не было. Белый, ага. Одежда добротная, но потрепанная так, что сразу видно: не первую неделю шляется по здешним дебрям. Небрит, собственно, уже почти что бородат. Пушка у него не особенно и крутая…

Перебросив автомат в левую руку, Мазур достал из кобуры револьвер и, практически не целясь, влепил пулю в толстую, собравшуюся затейливыми морщинами кору – всего-то на два пальца повыше замызганной широкополой шляпы.

Реакция получилась ожидаемая – незнакомец присел, аж на корточки плюхнулся, передвигаясь в этом положении задом наперед, проворно убрался за дерево. Не теряя времени, Мазур перебежал меж стволов, заходя с той стороны, откуда его ждать никак не мог. Ускоряя бег, оказался совсем близко, вихрем налетел со спины, свободной рукой вырвал винтовку и отбросил подальше, коленом поддал так, что незнакомец покатился. Остановившись над ним и многозначительно наставив автомат, Мазур свистнул. Почти сразу же подбежала Анка, пылавшая охотничьим азартом.

– Вот такой я гриб нашел, – сказал Мазур.

– Поганенький он какой-то, – сделала вывод Анка, критически обозрев пленного, – недокормленный.

Мазур, убедившись, что в окрестностях больше никого нет, присмотрелся к добыче внимательнее. Трофей так и лежал навзничь, таращась на Мазура со вполне понятным испугом. Что интересно, мокрый по пояс и даже выше – река совсем рядом, уж не переправлялся ли с того берега на каком-нибудь подручном средстве? Черный, как грач, на англосакса что-то не похож.

Посредственный ремингтоновский карабин не первой молодости, на поясе, в деревянных ножнах – панга, местное мачете. Тут же валялся и рюкзачок, который Мазур тут же подхватил с земли: вещи многое способны рассказать о своем владельце, тем более в подобных местах…

Кусок жареного мяса в грязной тряпке, пластиковая коробочка с неким подобием аптечки, старый компас, патроны к карабину, совсем немного, жестяная кружка, перочинный нож. И еще – тяжелый мешочек, опять-таки из замызганной ткани.

Развязав его (пленный дернулся, вращая глазами), Мазур присвистнул, понимающе покачал головой. Пригоршня кристаллов розового топаза – не столь уж драгоценный камень, но все же ценится, кое-какую денежку выручить можно. Здесь примерно тысячи на две долларов – для Мазура с его сумкой, конечно, семечки, а для человека бедного и непритязательного чуть ли не состояние. Топазы, конечно же, добыты незаконно – на них, как и на все прочие самоцветы, монополию держит государство, «нелегалку» гребут либо партизаны, либо такие вот одиночки, шарахающиеся от каждого куста…

Все еще усмехаясь – ничего интересного, в общем, – Мазур сложил все назад в рюкзак, обернулся к пленному и осведомился:

– По-английски понимаешь?

– Ну да, – настороженно отозвался тот.

– Последняя фамилия?

После короткого колебания пленник сказал:

– Да Сильва…

На португальца он, в принципе, походил, да и акцент примерно соответствовал. Очень может оказаться, и не врал. А вот на подставу не походил категорически – немалое время нужно, чтобы отрастить такую щетину, привести вещи и одежду в состояние такой замызганности…

Мазур присел рядом, упираясь прикладом автомата в траву. Задушевно спросил:

– Значит, топазы копаем без государственной лицензии? Что-то я лицензии не нашел в вашем, старина, багаже, как, впрочем, и других документов…

– Начальник! – истово воскликнул пленник. – Камешки я купил…

– У хромого фусу в синей рубашке, под пятой пальмой справа? – понимающе кивнул Мазур. – А документы… попробую за тебя догадаться. В речке утопил, когда переправлялся на бревнышке? Крокодил тебе собирался ногу оттяпать или еще чего-нибудь, вот ты его сгоряча бумажником по роже и стукнул… а он бумажник тут же заглотал, справедливо полагая, что это лучше, чем ничего?

Судя по заискивающе-хитрой усмешке, примерно что-то в этом роде да Сильва и собирался огласить.

– А можно спросить… – осторожненько начал помянутый, – какая меня контора сгребла и на каком основании?

Мазур посмотрел на них с Анкой глазами постороннего человека: ни единого опознавательного знака на полувоенной одежде, которую может носить кто угодно, в том числе нелегальные старатели и легальные туристы. Итальянские автоматы в этой стране в качестве табельного оружия ни одна контора не использует. Сдается, пронырливый субъект, расставшись с первым испугом, начал думать, взвешивать, прикидывать…

– Ага, – сказал Мазур. – Тебе, значит, непременно нужно основание? Ордера с печатями? Ну, если тебе что-то не нравится в моем непринужденном, почти дружеском стиле обращения, обратись к ближайшему адвокату или к уполномоченному по правам человека. В здешних местах они кишмя кишат…

– Да я просто… Может, можно договориться… Вы, по-моему, люди приличные и не бедные, неужели станете отнимать у бедняка его жалкие гроши? Из-за горсти стекляшек возьмете грех на душу?

– А в нас кто целился?

– Да не целился я в вас, – заныл пленный (что, в общем, было правдой), – увидел издали и спрятался, в этих местах по лесам шляется самый непонятный народ… Тем более…

– Что – тем более? – мгновенно ухватился Мазур за его обмолвку.

– Там, за речкой, шныряют какие-то обормоты. Вертолеты, автоматы, мундиры от эмблем отвисают…

«Ага, – подумал Мазур. – Они нас опередили в приступе служебного рвения, преувеличили нашу скорость передвижения… Это, конечно, погоня, кому там еще быть?»

– Кого ищут? – спросил он внешне равнодушно.

– Я что, буду подходить и спрашивать? – огрызнулся да Сильва. – С нелегальными камнями за спиной? Уж явно не меня, станут из-за такой пустяковины гнать какой-то крутой спецназ… Я от них спрятался – попадешь под горячую руку, навесят и твои грехи, и все, что заблагорассудится. Очень уж они суетились, попадись таким… Я, конечно, не делаю обобщений и поспешных выводов, но тут человек опытный всякое думать начнет…

И он уставился на Мазура с робким вызовом. Намекал недвусмысленно.

– Слушай, бедный человек, – сказал Мазур, – а ты не боишься, что я тебя сейчас отправлю в те благословенные верхние миры, где ручьи вместо воды текут банановым пивом, все бабы – девственницы, а Великий Инкози сам пасет по лугам тучных коров?

– Слушайте, незнакомец… – отозвался да Сильва настороженно и грустно, – что я вам такого сделал? Шагал себе по лесу, стремясь побыстрее высохнуть и добраться до тех мест, где можно сесть на взаправдашний стул и заказать настоящее виски… Вы вроде бы люди благополучные и серьезные, неужели будете обижать жалкого бродягу? Я, например, честно предупредил, что впереди, за рекой, весь прошлый день шныряли какие-то лоботрясы с вертолетами и пулеметами… Отпустили бы вы меня, я бы пошел своей дорогой и забыл о вас начисто…

В нем так забавно мешался испуг с развязностью бывалого бродяги, что Мазур поневоле ухмыльнулся. Спросил:

– А где прятался?

– Местечко надежное, рекомендую, – заторопился да Сильва. – В двух километрах от реки, почти по прямой отсюда, торчит гора, она там одна такая, издали видно – вершина раздвоенная, как рыбий хвост. В горе есть пещера, а возле пещеры живет Нката, Драконий Король. Этакий отшельник, знаете ли. Вся округа его уважает, – а он, если что, всегда готов безобидного человека спрятать…

– Вроде тебя, что ли? – усмехнулся Мазур.

– То-то и оно, – серьезно сказал да Сильва. – У него, знаете ли, своя жизненная философия и твердые принципы. Политических прячет, только попроси. И к а м е н щ и к о в тоже, вроде меня. Философия такая. То, что лежит в земле, принадлежит всем сразу, а потому, если я возьму свою долю – или украду у кого-то, – это будет словно бы и не кража, а перемещение плодов земных недр среди людей. Ворами он считает только тех, кто крадет у других нечто, собственными человеческими руками сделанное… Философия у человека такая. Принципы. Сдвинутый, конечно, но убежище у него надежнейшее, в жизни никого там не замели…

Философия и принципы неизвестного отшельника Мазура как нельзя лучше устраивали – в данной конкретной ситуации ничего лучшего и желать не надо… Он переглянулся с Анкой. Та пожала плечами:

– Да отпусти ты его, пусть катится…

– Поблагодари даму, обормот, – сказал Мазур беззлобно. – Да нет, погоди минутку, я меры приму… Чтобы не шарахнул в спину.

– Господин мой! – возмущенно воскликнул пленник, пытаясь принять горделивую позу, насколько это возможно для человека, лежащего навзничь в траве под прицелом автомата. – Идальго из рода да Сильва никогда не опускались до выстрелов или ударов в спину!

– Охотно верю, – проворчал Мазур. – Но береженого Бог бережет…

Он разрядил карабин, не забыв патрон из ствола, ссыпал патроны в тряпицу, завязал ее потуже, упрятал на самое дно рюкзака, а рюкзак забросил на дерево, где он и повис на суку метрах в десяти от земли.

– Пессимист вы, сеньор, – грустно сказал да Сильва, – не верите слову благородного человека, всюду подвох ищете…

Выпрямившись, Мазур ответил философически:

– Знаете, старина, предпочитаю оставаться живым пессимистом, нежели мертвым оптимистом. Ничего, вы не старик и не калека, быстренько достанете пожитки… и моментально забудете, что мы с вами имели честь познакомиться.

– Уже забыл, сударь!

– Вот и прекрасно, – сказал Мазур. – Всего наилучшего…

Он кивнул Анке, и они быстрым шагом покинули место действия – со всеми предосторожностями, конечно, оказавшись вне поля зрения случайного знакомого, резко рванули вбок, отклонились вправо от своего прежнего маршрута метров на триста.

– Это не подстава, – задумчиво сказала Анка.

– Ты мои мысли читаешь, – сказал Мазур. – Кто б ее, столь совершенную, сумел соорудить… И потом, знай кто-то, где мы в данный момент пребываем, нас радостно и весело сгребли бы без затей, а не в подставы принялись играть. Знаешь, что мне больше всего нравится? Упоминание о надежнейшем убежище в пещере, которым владеет человек с довольно оригинальной жизненной философией, которая форменным образом на нас шита…

– Думаешь…

– Ну конечно, – сказал Мазур. – Эта орава на том берегу, руку даю на отсечение, ищет именно нас. Какие тут, к лешему, совпадения? А за рекой – обширные безлесные пространства, мечта вертолетчика… Тут любому убежищу будешь рад.

– Река – скоро?

– Вот-вот увидим, – сказал Мазур, включив прибор. – Мы, собственно, уже в двух шагах.

Так оно и оказалось – через несколько минут энергичной ходьбы деревья стали редеть и меж ними проглянуло нечто желто-буро-зеленоватого цвета. Вскоре лес кончился совершенно, Мазур с Анкой метров триста прошагали по открытому пространству и оказались на кромке высокого обрыва, над величественной рекой.

Впрочем, все величие заключалось разве что в размерах – река простиралась в ширину на добрый километр. А вот цвет воды оказался довольно неприглядный, тот самый желто-буро-зеленоватый, что виднелся издали сквозь деревья. Река вздулась после обильных дождей, несла глину, песок, что-то там еще, благородству красок отнюдь не способствовавшее.

На том берегу торчали из мутной воды верхушки пальм. Левее, посреди реки, качались на поверхности три округлых, темных, довольно больших предмета – бегемоты. Все это было бы еще ничего, но вот справа Мазур к великому своему неудовольствию усмотрел сразу три чешуйчатых тела, не лишенных некоторого изящества. Ожившие детские стишки: в Африке большие злые крокодилы…

Три крокодила лежали головой к воде, раскорячив коротенькие лапки с таким видом, словно откупили лицензию на местную переправу и твердо намеревались драть деньгу с любого проезжего, – а то и натурой взять в виде оттяпанной конечности. Эти, по крайней мере, разлеглись на виду – но, вспоминая кое-какие свои прошлые встречи с этими оглоедами, Мазур подозревал, что тут может оказаться еще несколько, подстерегающих возможную добычу на дне.

Ну, крокодилов бояться – по Африке не шляться. В конце концов, именно где-то здесь переправился да Сильва, не располагавший ни лодкой, ни автоматическим оружием, так что придется рисковать…

Они спустились по обрыву к самой воде, Мазур извлек плоский пакет – оттуда был выкачан воздух, так что надувная лодка превратилась в вовсе уж компактный блинчик. Каковой он немедленно извлек, присоединил баллончик со сжатым воздухом, повернул его вправо в гнезде, проколов горловину. Моментально, чуть ли не в пару секунд образовалась туго накачанная лодка защитного цвета, способная выдержать и двоих путешественников, и их поклажу. Раскладные весла, правда, выглядели совершенно несерьезно – хлипкие стерженьки, больше всего напоминающие автомобильную антенну, с лопастями размером с конверт. Но течение тут не особенно и сильное, его и не заметно почти, так что для одного раза сойдет…

Сталкивая лодку на воду, Мазур вздохнул про себя: наступал самый критический момент за все время странствий. Покажись над рекой вертолет, обнаружься на берегу солдаты – беглецов можно брать голыми руками, поскольку деться им некуда. Но ничего не поделаешь, не придумали еще компактных складных вертолетов, которые можно носить в рюкзаке…

Течения и в самом деле почти не ощущалось. Они гребли старательно, быстро приноровившись друг к другу, и лодка довольно быстро продвигалась вперед, лишь самую чуточку отклоняясь от воображаемой прямой линии, соединяющей оба берега. Мазур ухитрялся при этом держать в поле зрения и бегемотов, и крокодилов. Еще неизвестно, кто из них опаснее. Пожалуй что, бегемот. Если ему придет в голову идея из чистой вредности наподдать по резиновой игрушке, возни с ним будет немало: этакую тушу и автоматная очередь сразу не возьмет, а их там трое…

Но бегемоты бултыхались на прежнем месте, занятые какими-то своими заботами. А вот крайний слева крокодил, шевельнувшись, вдруг неожиданно быстрым движением соскользнул в воду, погрузился по самые глаза – так, что только два бугорка виднелись на мутной глади, – и довольно-таки целеустремленно направился прямо к лодочке, оставляя за собой расходящийся кильватерный след, словно торпедный катер.

Двигаясь осторожно, чтобы не накренить хлипкое плавсредство, Мазур передал весло Анке, снял автомат с предохранителя и, чуть поразмыслив, поставил переводчик на одиночный огонь. Повернулся в ту сторону. Двое оставшихся крокодилов лежали на прежнем месте, внешне не проявляя интереса и вроде бы не выражая желания последовать за корешем. Больше всего это походило на забавы отечественной шпаны, когда для затравки выпускают самого мелкого, а сами внимательно следят за ходом событий.

Волна перла прямо на лодку. Впереди – двойной бугорок ноздрей, за ним – глаза. Вполне возможно, нападать ящер не собирался, но очень уж целеустремленно рассекал мутные волны…

Почти не целясь, Мазур выстрелил, отмерив метра полтора позади глаз. Пуля ушла в воду, взметнув крохотный фонтанчик, послышался сухой деревянный стук, словно доской по забору, и крокодил взметнулся из воды на всю длину, раскорячив лапы, ударив хвостом с оглушительным плеском. Потом погрузился, развернулся под самой поверхностью реки и шустро поплыл обратно. Не походило чтобы прошедшая вскользь пуля нанесла ему чувствительные повреждения – скорее всего, срикошетила. Вероятнее всего, зверь был битый, с немалым жизненным опытом, и успел уяснить, в каких случаях к плывущим двуногим лучше не приближаться.

Они налегли на весельца. Лодка прошла меж двумя пальмовыми кронами – на той, что справа, восседала с унылым видом какая-то длинноносая птица. А там и весла уткнулись в твердое, передняя половина лодки оказалась на суше. Впереди рос густой кустарник, за ним тянулось редколесье, и совсем уж далеко на горизонте виднелась та самая гора с раздвоенной вершиной, походившей на рыбий хвост.

Когда они высадились и выгрузили багаж, Мазур, зайдя в воду по колено, сильным толчком отправил лодку в самостоятельное плавание. Она ужасно долго, буквально по сантиметру, выбиралась на глубокую воду, наконец, ее подхватило слабеньким течением, и она неспешно поплыла на восток, крутясь вокруг оси. Крокодилы на нее и внимания не обратили, сообразив, что пользы от неодушевленного предмета никакой. Ну вот и…

Анка вдруг рухнула наземь, точным ударом по щиколотке едва не опрокинув Мазура. Он удержал равновесие, – но тут же упал собственным усилием, отполз в кустарник, волоча за собой рюкзаки.

На том берегу, на обрыве, стояли три фигурки цвета хаки с хорошо различимыми автоматическими винтовками наперевес. Мазур с Анкой затаились в кустарнике. Извлекать бинокль и присматриваться Мазур не рискнул – вполне могло оказаться, что они сами сейчас таращатся на берег в бинокли, могут засечь…

Стрекот на пределе слышимости усилился, над лесом по ту сторону реки поднялся армейский вертолет и, накренившись, помчался над рекой в ту сторону, куда уплыла брошенная лодка. Три фигурки вскоре скрылись из виду, да и вертолет больше не показывался.

«А собственно, почему они должны непременно связать лодку с н а м и? – подумал Мазур. – Даже если они наткнулись на португальца и моментально его разговорили, еще не факт, что лодку свяжут с нами… Или это я просто себя убаюкиваю?»

Время шло. Решившись, он встал на ноги и распорядился:

– Бежим в темпе…

Отчаянными перебежками они неслись по редколесью, гора впереди становилась все выше, а лес густел. Что сквернее, позади то и дело слышался комариный гул вертолета – и, кажется, не одного. Вот прицепились…

Среди леса вдруг обнаружилась утоптанная тропа, то ли исхоженная стремившимися к водопою животными, то ли людьми проложенная. Скорее уж последнее – в нескольких местах тропу явно пытались благоустраивать, кто-то давненько тому обрубил пангой выступавшие поперек сучья, глубокие ямы засыпал ветками и валежником. Даже если тропу первоначально проделали звери, человек о ней заботился вплоть до самого последнего времени, это сразу чувствовалось…

Мазур остановился. Справа, у самой тропинки, возвышалось в человеческий рост довольно-таки уродливое изваяние. Когда-то, довольно давно, дерево в пару обхватов старательно срубили на высоте человеческой макушки – именно что давно, именно что старательно, вокруг не видно ни щепок, ни прочих остатков, даже срубленный ствол куда-то подевался. А то, что осталось, неведомый мастер (не гений, но старательный) превратил в изображение чудища, имевшего некоторое сходство с крокодилом. Лап, правда, было целых восемь, а крокодилья башка украшена чем-то вроде вислых, как у спаниеля, ушей. С первого взгляда ясно: работали с величайшим усердием. Скульптура успела потемнеть, ее не один год поливали дожди и ветер.

У подножия лежала всякая всячина – бананы, почти свежие и напрочь сгнившие, мелкие косточки, вроде бы птичьи, лоскутки материи, набухшие от влаги сигареты и прочая дребедень, среди которой Мазур разглядел нестреляный патрон, как две капли воды похожий на те, что лежали в рюкзаке да Сильва, чистенький, без единого пятнышка ржавчины – надо полагать, португалец на всякий случай отметился у местного тотема…

– Очень мило, – сказала Анка. – Шаманизм в чистом виде… А если тут какие-нибудь сюрпризы? Яма с копьями на дне, что-то похожее?

– Черт его знает, – сказал Мазур, – осторожнее будем…

Двинувшись далее, они старались обходить стороной засыпанные ветками неровности, зорко присматриваясь к тропинке там, где она проходила по голой скале – бывают такие растяжки, не к чеке гранаты присобаченные, а обрушивающие на голову чурбан, кусок дерева, утыканный заостренными колышками, либо спускающий тетиву с отравленной стрелой…

И снова, снова, снова то и дело в отдалении возникал стрекот вертолетных винтов – погоня, судя по всему, прочно обосновалась в этом районе, как будто медом намазано. Очень походило на то, как если бы сжималось кольцо…

А потом открылась обширная поляна. Впереди темным провалом размером с тоннель метро зиял вход в пещеру, вокруг, по периметру поляны, красовались с дюжину тотемы – где вытесанное из обрубка ствола восьмилапое чудище в человеческий рост, где просто освобожденный от коры чурбан с выжженными нам непонятными рожами, где некие абстрактные скульптуры, неизвестно что символизировавшие. Среди этого разнообразия Мазур с некоторым удивлением высмотрел деревянное распятие, вырезанное опять-таки с немалым тщанием, но очень уж в африканском стиле – хотя это, конечно, Христос, тут и сомневаться нечего.

Вертолеты крутились где-то вовсе уж близко. Сделав несколько шагов к центру поляны, Мазур увидел, как колыхнулся полог, сплетенный из банановых листьев. Только теперь рассмотрел нечто вроде куполообразной хижины рядом с распятием, втиснувшейся меж двумя толстенными низкими деревьями.

Анка встала рядом с Мазуром. Из-за полога показался пожилой негр, вроде бы фусу, в чистых шортах цвета хаки и просторной короткой накидке-булу, в черно-желто-белую зигзагообразную полоску. Оружия у него в руках не наблюдалось. Попыхивая гнутой черной трубочкой (в точности как у Мозеса Мванги), он воззрился на пришельцев с философским бесстрастием азиатской каменной бабы, спокойный, как удав.

– Автомат опусти, – шепотом посоветовал Мазур Анке. – Еще обидится, ворон здешних мест…

Ему крайне не нравился звук вертолета – судя по шуму, вертолет приземлился где-то не так уж далеко, а неподалеку кружили еще два. Высаживают поисковую группу?

Мазур решился. Времени не было на дипломатические церемонии.

– Здравствуйте, – сказал он. – Не вы ли будете Нката, Драконий Король?

Бесстрастный негр кивнул. Не вынимая трубочки изо рта, поинтересовался:

– Беглецы? Грабители? Туристы? – он присмотрелся. – Нет, туристы обычно ходят с кинокамерами, а не автоматами…

– Беглецы, – сказал Мазур.

– А это не вас ли ищут?

– Кажется, – сказал Мазур, – вероятнее всего…

– За что?

Вот тут начиналось самое интересное: если португалец попросту насвистел, ситуация осложняется… Придется снова нырять в чащобу…

– Мы украли алмазы, – сказал Мазур. – Собственно говоря, не для себя, но какая разница, все равно идут по пятам…

Негр и ухом не повел, словно сталкивался с подобным что ни день, и это успело поднадоесть.

– У кого украли?

– На приисках, – сказал Мазур. – В Олондане.

– Ну, это не кража, – сказал, не раздумывая, Драконий Король. – Алмазы – порождение земли, и глупо предъявлять на них окончательные права кому-то одному…

– Вот и мы так думаем, – сказал Мазур.

Шум вертолетов раздавался совсем близко, такое впечатление, что они старательно прочесывали прилегающую местность.

– Ну ладно, – произнес наконец Нката. – Я у вас не спрашиваю, правду вы говорите или врете. Если врете, это обнаружится. Если говорите правду, все обойдется. Идите в пещеру. Отсчитайте не более двенадцати шагов от входа… можно еще парочку, но все же лучше двенадцать. Фонари есть?

– Есть.

– Лишний раз не зажигайте, только по необходимости. Сидите тихонечко, я спроважу всех, кто сунется…

Когда они направились к пещере, Драконий Король двинулся следом, из мешочка на поясе старательно посыпал их следы какой-то сыпучей гадостью, бормоча под нос нечто мелодичное и насквозь непонятное.

Мазур старательно считал шаги – в таких местах лучше всего старательно выполнять указания хозяина. Темнота понемногу сгустилась. Всё, двенадцать… Он остановился на твердом каменном полу, развернулся ко входу, приготовил автомат. Кто его знает, чокнутого отшельника…

Вертолетный гул навис над самой головой. Тоннель почти сразу же от входа резко поворачивал, и Мазур видел только кусочек поляны – но рассмотрел, как взвихрились песок и сухие листья. Вертолет висел прямо над поляной. Мелькнуло что-то темное, тонкое, извивающееся… что за херня? Ага, трос, кто-то по нему съехал, раскачиваясь, мелькнул пятнистый комбинезон, приклад автоматической винтовки… Десант высаживает… Слышно уже несколько голосов…

Медленно опустившись на корточки, Мазур расстегнул карман сумки, извлек свою последнюю гранату. И у Анки оставалась одна – вот и весь артиллерийский резерв главного командования. Хотя затевать перестрелку в таких условиях – полный звиздец. Неизвестно, есть ли другой выход из пещеры. Если нет – пиши пропало, мышеловка форменная… в конце концов, кто сказал, что в пещеру погоня не полезет?

Несколько человек, стоя совсем рядом со входом, беседовали с хозяином – Мазур не понимал ни слова, но разговор явно шел на спокойных тонах.

Он так и сидел на корточках. Что-то теплое, сухое, живое коснулось его левого запястья – словно бы шероховатое…

Он не вскрикнул, не дернулся. Взяв себя в руки, достал фонарик и посветил назад.

Анка пискнула – и тут же старательно подавила вскрик. Мазуру стало очень и очень не по себе. Он оцепенел с фонариком в руке, следовало бы его погасить, чтобы ненароком не заметили снаружи, но пошевелиться не было сил. Из глубин сознания поднялся столь первобытный, затопляющий страх, что его даже не ощущалось толком, настолько он превосходил все мерки и привычные критерии…

То, что прошлось по его запястью мимолетным касанием, было самым кончиком хвоста исполинской змеюги, свернувшейся клубком совсем рядом. Клубок этот был повыше макушки стоящего во весь рост человека, и на самом его верху спокойно лежала плоская голова размерами поболее чемодана. Свет фонарика отражался в немигающих глазах.

Это было что-то вроде громаднейшего питона – или той анаконды, что Мазур несколько лет назад видел темной ночью в Санта-Кроче, в забытых богом и властями местах. Туловище чуть ли не метрового диаметра покрыто красивейшим узором, черно-зелено-бурыми зигзагами, кончик хвоста уже не елозит, спокойно лежит на камне, змеища не шелохнется…

Собрав все свое мужество – а его сейчас требовалось поболее, чем даже для атаки в одиночку на ощетинившийся пулеметами взвод, – Мазур погасил фонарик. Оставалось смирнехонько сидеть и ждать, чем все кончится. Кидаться наружу – сущее самоубийство. Выскочить-то они выскочат, прежде чем змея успеет размотаться и пуститься в погоню, но дальше-то что? Португалец-то отсиделся?

Разговор снаружи продолжался. Мазур так и сидел на корточках, с автоматом в одной руке, с гранатой в другой и не мог отделаться от ощущения, что волосы у него на голове встали дыбом, пошевеливаются себе, как водоросли под легоньким течением воды, колыхаясь и седея. Рядом, совсем близко, слышался звук, чрезвычайно похожий на тихое постукивание зубов, – можно и на Анку грешить, но он не удивился бы и, прямо скажем, не устыдился бы, окажись, что это лязгают его собственные зубы. Это даже для супермена – чересчур, это из тех позабытых времен, когда далекие предки, цепенея от ужаса, таились в кустах от таких вот гадов: на заре истории, которой еще не существовало как таковой. Настолько д р е в н и е чувства и ощущения просыпались, что описать их внятными словами не было возможности.

В голове крутилась одна-единственная мысль: а что бы раньше поинтересоваться, откуда у здешнего отшельника такое прозвище. Вот это – король, а это, соответственно, – его персональный дракон, как полагается, обитающий в пещере. Прекрасной принцессы, естественно, рядом не наблюдается (Анка не в счет), из чего ясно следует, что вокруг – не романтическая сказка, а суровая реальность. Что бы раньше поинтересоваться, а что это изменило бы? Интересно, если обкакаться от ужаса, это чем-то поможет? Весьма сомнительно…

– Беглецы! – послышался снаружи бодрый голос хозяина. – Можно выходить!

Ах, как они чесанули к выходу! Искры, казалось, летели из-под ног…

Шум вертолета затухал где-то в отдалении. Хозяин стоял, размеренно затягиваясь, с непроницаемым лицом, ясно было, что все обошлось, но Мазуру все равно хотелось вмазать от души по зубам старому шутнику – мог бы и предупредить…

– Вы мне не врали, – сообщил отшельник бесстрастно. – Дракон вас не тронул, значит, не врали… Они ушли. Между прочим, они вас довольно точно описали – пожилой мужчина («По зубам бы тебе», – мечтательно подумал Мазур) и красивая девушка, с автоматами и рюкзаками…

– Они вернутся? – спросил Мазур.

– Не думаю. Я им сказал, что вы проходили вчера на рассвете, указал совершенно другое направление. Они поверили. Мне как-то принято верить. А вот сомневаться в моих словах и уж тем более лезть в пещеру не положено.

– А это там откуда? – в совершеннейшей растерянности задал Мазур дурацкий вопрос.

– От начала времен, – сообщил отшельник. – Так говорят. Прадед дракона, дед дракона… А мои предки давненько присматривали за пещерой – прадед, дед, прадед прадеда… Так уж повелось. Мы присматриваем за ним, он присматривает за округой, оттого в этих местах и спокойно, люди это ценят… По-моему, вас больше в э т и х местах искать не будут, они кинулись в другую сторону. Я так вижу.

– А еще что вы видите? – спросил Мазур неожиданно для себя.

Старикан пыхнул трубочкой, посмотрел на Мазура большими выразительными глазами библейского патриарха и сказал совершенно буднично:

– Я ведь не бог и не дух, я всего-навсего смотритель за драконом, мне тоже надо чем-то жить…

Быстренько расстегнув карман рюкзака, Мазур извлек несколько банок и свертков, подумав, прибавил парочку сигаретных пачек и сунул все это в руки старику. Тот принял протянутое с небрежным величием вынужденного снисходить до вульгарных житейских дел небожителя, положил на землю. В разных частях света Мазур уже сталкивался с разнообразнейшими колдунами и потому со знанием дела ждал, когда появится нечто вроде порошка из сожженных летучих мышей, волшебных камешков и прочих атрибутов уважающего себя прорицателя.

Однако Драконий Король реквизитом не пользовался. Так и оставшись стоять, он подпер подбородок правым кулаком и долго смотрел на Мазура сузившимися глазами. Трубочка все это время попыхивала словно бы сама по себе.

– Многого от меня не жди, – предупредил отшельник. – Я не волшебник, не бог и не дух…

– Что можешь, – сказал Мазур.

Старик хихикнул:

– Странное дело: ты человек немаленький, но твой сын, несмотря на молодость, так высоко, как тебе в жизни не подняться…

– У меня нет сына, – тихо сказал Мазур.

– Это ты так думаешь.

Совсем уж тихо Мазур попросил:

– Г д е?

– Откуда я знаю? – пожал плечами старик. – В ы с о к о. Это я вижу. А чтобы сказать тебе где, нужно быть уже не видящим, а знать всевозможные науки… я даже не знаю, как они называются, откуда же мне что-то из них знать? Где-то. Уж точно не здесь. Там тепло… я вижу. И все. Кстати, у тебя на плечах сидит смерть.

– Честно говоря, это не новость, – сказал Мазур чуть погромче. – Она эту позицию занимает добрых четверть века…

– Есть «всегда», а есть «сейчас». Я так вижу. Смерть сидит у тебя на плечах и улыбается.

Мазур ждал продолжения, но его не последовало. Тогда он спросил сам:

– Можешь объяснить подробнее?

– Не могу, – сказал отшельник. – Не умею… Ну, что еще? Твои желания имеют скверную привычку сбываться. Я так вижу. И это все.

Мазур подумал, что этого, пожалуй, маловато за почти все остатки провизии и сигарет, но тут же вспомнил, что старикан их спас, а за это все отдать не жалко…

– Вам тоже что-нибудь увидеть? – повернулся Драконий Король к Анке.

– Нет уж! – громко сказала она, почти вскрикнула. – Обойдусь…

– Как хотите, не буду задерживать, вам ведь наверняка неинтересно чесать со мной язык… Всего доброго!

Он преспокойно отвернулся и, отдернув зашуршавший полог, скрылся в своей кособокой хижине. Мазур посмотрел на черное отверстие пещеры. Оттуда не слышалось ни звука, стариканов дракон подремывал себе, не интересуясь внешним миром.

– Пошли, – сказал он Анке. – Стоп, минутку… У меня, часом, седых волос не прибавилось? Я серьезно.

– Ерунда, – отмахнулась Анка, бросив на него беглый взгляд. – Ни единого. Подумаешь, змея…

– А кто зубами стучал?

– Ты, – преспокойно сказала Анка. – Ну, может, и я тоже… самую чуточку. Ничего удивительного.

Они стали спускаться вниз по узкой тропинке, столь же старательно избавленной человеческими руками от выступающих веток и колдобин – но на сей раз уже не опасались волчьих ям, отравленных стрел и прочих ловушек. Первобытный страх медленно отступал в глубины сознания, и все только что пережитое уже казалось сном.

Глава тринадцатая

Оплот цивилизации

В самом деле, по сравнению с дикими чащобами то, что предстало их пытливому взору, было форменным оплотом цивилизации – не временный лагерь бродяг, не армейские палатки, а самая настоящая деревня. Десятка два глинобитных круглых домов с высокими конусообразными крышами, крытыми ворохами бамбуковых листьев (между прочим, еще и практично, банановые листья горят значительно хуже соломы), два прямоугольных барака из рифленого железа, возле одного из них – тронутый ржавчиной бак на подставке из железных труб, похоже, импровизированная водонапорная башня. Чем не цивилизация?

Вот уже три часа они наблюдали за деревней, укрываясь в кустарнике, с трех разных точек – и до сих пор не удалось высмотреть ничего подозрительного. Деревня как деревня. Справа к ней примыкают болота, слева – чащоба. Свободного места как раз достаточно, чтобы там разместились небольшие поля, густо заросшие какой-то местной культурой (Мазур как двадцать лет назад не знал точно, что это такое, так и теперь, одно известно – кашу из нее варят и пиво гонят). Справа, у самого болота, торчит огромная прямоугольная коробка – бывший американский бронетранспортер, спаленный в незапамятные времена, да так и оставшийся здесь по причине полной бесполезности. С е р ь е з н ы х боев, Мазур прекрасно помнил, в этих местах не случалось. Какая-то мелкая стычка: особо ретивые юаровцы прорвались во время «Полета ворона», тут их кубинцы и накрыли. Ну да, кубинцы в этих местах держали оборону…

За три часа – ничего подозрительного. Преспокойно бродили козы и худые свиньи в немалом, следует уточнить, количестве – верный признак того, что ни партизаны, ни правительственные войска тут давненько не объявлялись, иначе домашней живности был бы нанесен сокрушительный урон. Слева, на окраине деревни, все это время женщины толкли пестами в высоких ступах – готовили местную муку. Надоедливый стук стал таким привычным, что Мазур с Анкой его попросту не замечали. Дети безмятежно играли меж домами в компании собачат и небольшого питончика, явно притащенного из джунглей каким-то охотником забавы ради, чтобы подрос для кулинарного употребления. Мужчины, старики, прочие селяне занимались своими делами опять-таки насквозь безмятежно. Словом, все свидетельствовало, что крохотный оплот цивилизации живет мирной жизнью, не опасаясь ничего, что могло бы эту мирную жизнь нарушить.

А главное, у одного из бараков стоял автомобиль – старенький, донельзя обшарпанный «лендровер», который наверняка был ветераном еще во времена п е р в о й здешней командировки Мазура, – но машина выглядела совершенно исправной, покрышки не спущены, ветровое стекло не разбито, все вроде бы в порядке.

Эта-то машина их и привлекала, как пиратов былых времен – груженное мексиканским золотом судно. Очень уж соблазнительной казалась возможность за какой-нибудь час достигнуть города Инкомати с относительным комфортом. У машины, разумеется, здесь имелся хозяин – но такие мелочи не следовало принимать в расчет циничным людям вроде них…

Лежа на боку, Мазур в который раз изучал карту окрестностей на экранчике своего навигатора. Все правильно, до Инкомати километров семьдесят – не по прямой, конечно, немощеные отроду дороги петляют, словно протоптанные целым батальоном алкоголиков, но это, в конце концов, вовсе уж мелкое неудобство…

– Эй! – тихонько окликнула Анка.

Мазур мгновенно перевернулся на живот, посмотрел в ту сторону, куда она показывала. Из барака неторопливо вышел африканец средних лет, с натугой тащивший под мышками два длинных свертка, упакованных в полосатую ткань и тщательно перевязанных. Перевалил их через борт на заднее сиденье, пристроил там поудобнее, постоял с видом записного лентяя, потом развернулся и побрел назад в дом.

– В дорогу собрался, а?

– Еще не факт, – сказал Мазур. – Что-то вид у него совершенно лентяйский. Если собирается такими темпами, нескоро поедет… а вообще-то, тут одна дорога, и мы в случае чего его легко перехватим. Вон там хотя бы.

– А если никуда не поедет?

– Вот то-то, – сказал Мазур. – Сурок, мать его…

– Так что, пойдем в кишлак? Что за трагическое раздумье на лице?

– При чем тут трагическое? – пожал плечами Мазур. – Просто раздумье… Те два барака на фоне хижин имеют чертовски официальный вид. Скорее всего, тут у них, переводя на наши мерки, какой-нибудь райцентр. Что подразумевает радиосвязь…

– Ну и что? Рацию мы быстренько – об стену…

– Кто б сомневался.

– Ну, так идем? – Анка прищурилась. – Только не говори, что ты у драконьего пастуха заразился ясновиденьем и у тебя дурное предчувствие…

– Да нет, ничего подобного.

Она усмехнулась:

– Сталкер, можешь кинуть гайку?

– Легко.

– В чем тогда задержка?

Легонько вздохнув, Мазур покосился на свой рюкзак, за время пути заметно отощавший, – но два кило необработанных алмазов там, ясное дело, по-прежнему пребывали.

– Ладно, – сказал он решительно. – Только, думается мне, нужно и автоматы, и поклажу припрятать пока что. На этакое сонное царство нам и револьверов хватит, ежели что…

– Резонно, – сказала Анка. – Документы берем?

– А почему бы и нет? Лесной корпус – это вполне кошерно. Изучаем возможности устройства здесь нового заповедника. Услышав такую легенду, местные нас на руках по главной улице пронесут. Заповедник – это туристы, а туристы – это дурные деньги… Идем к баракам, осматриваемся, нейтрализуем все, что может представлять неудобства, хватаем машину, если на ходу…

– Да на ходу она, сразу видно.

– Тем лучше, – сказал Мазур. – Хватаем машину, забираем поклажу и мчимся в город, не забыв расколошматить рацию…

– Если она есть.

– Должна быть. Тот сурок, судя по сытой и довольной роже – не иначе как староста. Должна быть рация… Ты оружия при нем не заметила?

– Нет.

– Я тоже. Значит, все просто…

Пригибаясь, чтобы не высунуться ненароком над кустарником, он отошел, пригляделся к зарослям и отыскал подходящее местечко. Там, где ветви – корявые, покрытые клейкими длинными листочками и бурыми двойными колючками, – достигали земли. Осторожно, чтобы не исцарапаться, приподнял ветки прикладом автомата, запихал туда рюкзаки, потом и автоматы. Отступил на шаг, присмотрелся. Уже отсюда ничегошеньки не видно. Значит, надежно. За все три часа, что они в зарослях просидели, ни единая живая душа сюда не сунулась – ни люди, ни домашние животные. Отсюда легко сделать вывод, что место малопосещаемое. Четверть часика драгоценная поклажа пролежит…

– Ну, с Богом… – сказал он. – Пошли… нет, не туда!

Они сделали немаленький крюк и вышли на дорогу – чтобы не выглядеть подозрительными людьми, пришедшими со стороны чащобы. В полный рост, не скрываясь, двинулись по дороге к деревне.

Первыми их, как и следовало ожидать, заметили детишки, игравшие со щенком у крайнего дома. Не завопили, наутек не пустились – воззрились с любопытством, но без особого удивления. Следовательно, можно сделать вывод, что белый человек им не в диковину. Правда, едва Мазур с Анкой прошли мимо, детвора, забыв о щенке, на почтительном отдалении двинулась следом, но это опять-таки было не более чем простым любопытством.

И сидевший у входа старикан с длиннющей трубкой во рту смотрел на идущих без малейшего удивления, скорее равнодушно… Они шагали прямо к баракам. Ни малейшей угрозы в поле зрения, скорее наоборот – никто не думал ради них отрываться от дела, только ребятишки тащились следом, как привязанные.

Они оказались у машины. На взгляд Мазура, ни малейшего изъяна, хоть сейчас прыгай за руль и лихо уносись в облаке пыли… Вокруг стояла безмятежная тишина, из-за угла появился худющий подросток в желтой майке и домотканых штанах по колено, мельком поглядел на Мазура с Анкой и прошел мимо, присел на корточки у радиатора машины, разглядывая ее с вялым интересом. Изнутри, из барака, доносилось размеренное клацанье, вроде бы не связанное ни с чем милитаристским.

Они поднялись по трем ступенькам расхлябанного деревянного крылечка. Входная дверь была открыта, так что стучать не пришлось. Вся внутренность барака оказалась одной-единственной большой комнатой, не разгороженной перегородками. На стене справа висело несколько картинок, имевших внешние признаки наглядной агитации: портрет президента (точнее, цветная фотография не лучшего качества и скромного размера), пара плакатов с сиявшим над белым городом солнцем, могучими белозубыми крестьянами, куда-то шагавшими колонной с мотыгами на плечах и идиотскими улыбками, а также антиспидовскими лозунгами, проиллюстрированными перечеркнутыми шприцами и самокрутками с местной дурью. Красный уголок, ага. «Сурок» сидел за ветхим столом в торце барака. За спиной у него красовался пыльный государственный флаг, а сам он старательно, двумя пальцами, выстукивал что-то на пишущей машинке, которая, по первому впечатлению, была антиквариатом еще при португальцах. Точно, крайне походило на мэрию – с учетом окружающей убогости.

При виде вошедших хозяин с превеликой охотой оторвался от своего занятия, поднял голову и изобразил лучезарную улыбку – именно что изобразил, рожа у него, оценил Мазур, была самая что ни на есть продувная.

– Посматривай… – сквозь зубы сказал он Анке, быстрыми шагами приблизился к столу и спросил резко: – По-английски говорите?

«Сурок» все с той же широченной улыбкой развел руками, пожал плечами, повертел головой и выдал длинную фразу на местном наречии, расшифровке не поддававшуюся.

«Дуркует», – подумал Мазур. Деревня цивилизации не чужда, а поблизости – принадлежащие американцам рудники и плантации, так что какой-то минимум он обязан был усвоить…

– Так-таки и не говорите? – допытывался Мазур.

«Сурок», широко улыбаясь, мотал головой. Бить его в торец было, пожалуй что, перебором. Лихорадочно копаясь в памяти, Мазур соображал: здесь обитают гватепеле, ага, значит, хоть пару-другую слов в свое время усвоил, бывал в этих краях… Ну да, как же!

С вопросительной интонацией, надеясь, что вспомнил правильно, Мазур выговорил:

– Таба кисангано?

Вот чудо, типчик закивал! Значит, правильно вспомнил: «Ты староста?» Еще парочка фраз пришла на ум, но они в данный момент совершенно не годились: на кой черт Мазуру знать, не отравлена ли в колодце вода и не заложены ли поблизости мины? Из здешнего колодца все равно не пить, а мин тут давненько не закладывали вроде бы…

Тьфу ты! Он доподлинно вспомнил то, что справный солдат обязан в первую очередь заучить в стране пребывания… Набрал в грудь побольше воздуха, еще раз освежил память и старательно рявкнул:

– Мансана а сула бе та на! Куивало батака а мансанита суба! Ба та, ла та, ша та, карава матаба туа! Чу, ба та, ла та! Хуту ба лу киту…

Это была высокопробная матерщина, подробно исследовавшая генеалогию старосты и обнаружившая в ней массу позорных обстоятельств. А также обещание оторвать к чертовой матери кое-что важное.

Ну, в конце концов, настоящие сотруднички Лесного корпуса тоже не церемонились бы со старостой захолустной деревушки, находись они при исполнении…

Старосту, сразу видно, п р о н я л о. Закрепляя успех, Мазур добавил:

– Кавуту ба ла матари! Ну, вспомнил английский?

Староста закивал и проговорил на приличном английском:

– Вспомнил, как тут не вспомнишь… Руки подними, падаль!

Мазур так и не успел ничего предпринять – и Анка тоже. Во всех шести окнах барака – без рам и стекол – возникли недружелюбные рожи, направили внутрь автоматы. Сзади знакомо лязгнуло – это передернул затвор «Калашникова» тот самый худой юнец в желтой майке и домотканых по колено портках. Староста, уже не выглядевший сонным байбаком, проворно извлек из стола старомодный, но ухоженный револьвер британского производства и, вытянув перед собой обеими руками, нацелился Мазуру в живот.

– Руки вверх, говорю! – заорал он на том же вполне приличном английском. – Кому говорю?

Мазур медленно поднял руки, успев подумать, что давненько уж так не прокалывался: но ведь три часа наблюдали, типичнейшее сонное царство, дыра дырой… Сзади послышались едва различимые шаги, в затылок уперлось нечто твердое, которое могло оказаться исключительно дулом автомата – и подросток проворно выдернул у Мазура из кобуры револьвер, а из ножен – кинжал. То же самое проделал с Анкой. Живенько отбежал, не дожидаясь неприятных сюрпризов.

Проворно выскочив из-за стола, староста распорядился:

– Пошли к двери, оба! Кругом!

Под прицелом стольких дул не особенно и поспоришь… Мазур вышел первым – а перед ним пятился державший его на прицеле юнец. Следом шла Анка. Орал староста:

– В соседний дом, живенько!

Соседний барак оказался чуточку ухоженнее – разделен на несколько комнаток. Староста орал:

– Направо! Руки не опускать!

Мазур вошел в комнатку, где за пустым колченогим столом восседал на стуле здоровенный детина в пятнистом комбинезоне и синем берете. На рукаве у него красовалась чистенькая сине-красная повязка с какими-то буквами, а на берете – здоровенная, не без старания изготовленная кокарда желтого металла. Ни к повязке, ни к кокарде Мазур особенно не приглядывался – ровным счетом ничего интересного, один из тех вечных, как тараканы запечные, национальных фронтов, чье наличие и неистребимость привели президента Кавулу к черной меланхолии и твердому решению драпануть из страны с набитыми карманами…

Вокруг столпилась целая орава, упершись в разные участки организма автоматными дулами. Держались они несуетливо, совершенно спокойно, и вот именно это Мазуру и не нравилось: народ, сразу видно, бывалый, с таким труднее работать, предпочел бы начинающих сопляков, и стрелять не умеющих прицельно, и неуклюжих, как морж на суше…

Верзила разглядывал их, выпуская дым в потолок. Что-то скомандовал на своем, непонятном – и Мазуру быстренько обшарили карманы, кинули на стол ламинированную карточку, рядом – Анкину.

– Лесной корпус… – протянул верзила, ухмыляясь так, будто настроился с самого начала не верить ни единому слову пленных. – И что же вы здесь делаете, судари мои?

Мазур добросовестно ответил:

– Изучаем район. Для устройства нового заповедника. А с кем, собственно…

– Капитан Батаги, – сказал верзила. – Начальник контрразведки округа Патриотического фронта.

Мазур подумал, что угадал неправильно – не национальный фронт, а патриотический… плевать, хрен редьки не слаще.

Качаясь на поскрипывающем стуле, капитан протянул:

– А на самом деле? Паршивая маскировочка, откровенно говоря… Моментально колется.

Мазур с видом оскорбленной невинности пожал плечами:

– Да какая там маскировка? Мы действительно из Лесного корпуса…

– Голубчик, – задушевно сказал капитан. – Ты бы уважительнее относился к оппоненту, что ли… Что ты дурака валяешь? – он поднял пятерню с тремя оттопыренными пальцами. – Три часа! Три часа с небольшим ты со своей девкой торчал в кустах и вел наблюдение за деревней… Мы вас срисовали моментально, мои ребята знают толк… Да и деревня целиком и полностью н а ш а, не по принуждению, по убеждениям, местные тоже вас засекли быстренько, они хорошие охотники, разбираются… Это что, так предписано уставом Лесного корпуса – прежде чем войти в деревню с мирными целями, три часа в кустах торчать?

«Подсек, сволочь», – сердито подумал Мазур.

– У нас сломалась машина, – сказал он, отчаянно пытаясь сохранить лицо. – В нас, когда мы пошли пешком, стреляли какие-то люди, и я решил поосторожнее…

– Где машина? Какой марки? Покажешь точное место на карте? Я моментально пошлю ребят, и, если там есть такая машина, я перед тобой лично извинюсь… – он достал из нагрудного кармана мятую карту, развернул, кинул перед собой на стол. – Ну? В Лесном корпусе прекрасно умеют читать карты, покажи быстренько…

Снова прокол. Нетрудно ткнуть пальцем наугад, чтобы выиграть время… ну, а если ничего не выиграешь? Укажешь на место, где заведомо не может оказаться никакой машины?

Мазур угрюмо молчал.

– Ну вот видишь, совершенно ты не подготовился к коварным вопросам, – констатировал капитан. – Района не знаешь, сразу видно. На вертолете забрасывали? Без предварительного ознакомления с территорией? Узнаю бездарей из пятого управления – только там, кроме кучи черных дуралеев, отирается еще уйма болванов белых… Послушай, родной, давай не будем тратить время? Быстренько сам все выложишь, и нам время сэкономишь, и себе – здоровье…

«Так вот оно что, – подумал Мазур, – деревня-ловушка… ну, вообще-то с чем-то похожим сталкивались, только на другом континенте… Четверо вокруг, капитан пятый, еще староста… Вообще-то ничего сложного, но снаружи – неизвестное количество… Ах, как не хочется в очередной раз влезать в пошлую перестрелку… Но миром-то не разойтись? П р а в д у им ни за что не скажешь – в э т о м случае проживешь еще меньше, чем разоблаченный агент контрразведки. Два килограмма алмазов – вещь притягательная, тут лишних свидетелей не оставляют по определению».

Он покосился влево – один из автоматчиков выкрутил Анке руки за спину, а второй с видом тонкого эстета поглаживал по бедру. Анка смотрела вперед, сжав губы.

Перехватив взгляд Мазура, капитан ухмыльнулся, но тут же стал серьезным:

– Ну так как, говорить будем?

– Мы – из Лесного корпуса, – сказал Мазур.

Капитан протарахтел что-то по-своему. Один из его людей оттеснил Мазура в угол, упершись дулом автомата в кадык, а двое принялись за Анку, неторопливо, переглядываясь и посмеиваясь, стали расстегивать на ней рубашку. Она дернулась, но тут же получила кулаком под ложечку, обмякла, ее подхватили под руки и так же неспешно стали сдирать все остальное, голую поставили на колени, заломив руки.

«Ну, этим вы меня, ребята, не проймете, откровенно-то говоря, – подумал Мазур. – Честное слово, не особенно и колышет. Наоборот, чем больше вас на глупости отвлечется, тем проще».

Короткая команда капитана – и трое его обормотов поволокли девушку в соседнюю комнатушку, слышно было, как ее шумно свалили на пол, и сразу же началась азартная возня. Мазур стоял на прежнем месте, старательно прокручивая в уме возможности и варианты.

Капитан вразвалочку подошел к нему, отодвинув автоматчика, приблизил лицо и долго, пытливо всматривался.

– Не пронимает, а? – спросил он наконец. – Ясно, что это не твоя женщина, у тебя, паршивца, в глазах ни малейшего чувства… Ну ладно, пусть ребятишки развлекутся пока, проще будет с ней беседовать по душам… Слушай, белая твоя морда… У меня совершенно нет времени, ты понимаешь? Там, в лесу, – он ткнул большим пальцем куда-то за спину, – стоит автоколонна. Мне пора ее вести… в назначенное место, но я не рискую: в окрестностях шатаются десантники, я еще не собрал точных сведений о силах противника, а тут еще и вы объявились… Одно ясно: меня взяли на мушку. Но я не могу потерять колонну, я обязан ее провести в сроки и без потерь…

В соседней комнатушке Анка отчаянно завопила, нисколечко не притворяясь, там с ней явно вытворяли нечто вовсе уж несусветное. Послышался жизнерадостный хохот в три глотки, громкие непонятные реплики, возня возобновилась, Анкины крики сменились невнятными стонами, перешли в глухое мычание, словно ей зажали рот. Мазур, глядя через плечо капитана, с радостью отметил, что и единственный оставшийся здесь автоматчик, и староста увлеченно наблюдают за происходящим, заглядывая внутрь.

– У меня совершенно нет времени, – сказал капитан, – а потому я сейчас, не отвлекаясь на психологические поединки, засуну тебе яйца в дверь да и начну дверь прикрывать. Если перегну палку, есть еще девка, не может же быть, чтобы она ничего не знала… А если распустишь язык, очень может оказаться, я тебя зачислю в официальные пленные. Заложники – такая штука, которая всегда пригодится, белые особенно. Так что у тебя есть шанс. Используй его быстренько, ты ж не дурак, достаточно пожил…

Глава четырнадцатая

В чужом пиру похмелье

Из соседней комнатушки доносилось жизнерадостное гоготанье, ритмичные выдохи и тягучие Анкины стоны, словно бы сквозь зажимавшую рот тряпку – так что э т о т сектор пока не следовало принимать в расчет.

– А гарантии? – спросил Мазур насквозь деловым тоном. – Вы правильно подметили, сударь, – давненько живу на свете. Где гарантия, что после всех признаний, я не получу пулю в лоб?

– Я же тебе говорю: заложники – вещь в хозяйстве полезная.

– Это все слова…

Капитан тяжко вздохнул:

– Ну пойми ты, дурная голова, кто тебе будет рисовать гарантии на бланке с…

Мазур ударил, молниеносно и жестоко, напрочь выводя за рамки гуманизм. Прошло совершенно беззвучно. Капитан еще оседал с выпученными, гаснущими глазами, когда Мазур ушел влево, одним прыжком достиг старосты, п о г а с и л его в мгновение ока, выхватил из руки тяжеленный револьвер и его рукояткой д о с т а л третьего. Вырвал у него автомат и ворвался в соседнее помещение, где обнаружил довольно затейливую комбинацию из трех черных со спущенными штанами и белой девушки, используемой совершенно беззастенчиво.

Против столь беззащитного противника сам бог велел работать быстро и качественно. Мелькнул приклад, послышался едва слышный хруст шейных позвонков – минус один. Удар стволом под горло, добавочный ногой – минус два. Снова прикладом, ногой, рукой – минус три… Настала совершеннейшая тишина.

Не обращая на Анку ни малейшего внимания – не маленькая, сама справится, – Мазур выскочил, сгреб со стола отобранное у него оружие, быстренько отправил револьвер в кобуру, а нож – в ножны, прижался к стене возле окошка, прислушался.

У крыльца лениво разговаривали двое – тот пацан и еще один, постарше. Больше вроде бы не было рядом господ инсургентов, но не стоит забывать, что деревня-то на их стороне, верится покойному капитану, что по идейным причинам: по принуждению, под дулом, такую безмятежность три часа изображать не сможешь, тут искренность нужна…

Значит, автоколонна. Где-то поблизости в лесу. И рыщущие в окрестностях правительственные войска. В обычных условиях ринулся бы их разыскивать, как братьев родных, но сейчас, пожалуй что, треба поостеречься. Вряд ли это те, кто охотится персонально за Мазуром и Анкой, но все равно, мало ли какие ориентировки могли разлететься в сжатые сроки…

Рядом послышался легонький шум. Ага, Анка выбралась из комнаты, пошатываясь, потянулась к одежде. Оклемается, не асфальтовый каток переехал, в конце-то концов, забава тянулась не долее пяти минут, не раскрутившись в полную силу…

Мазур показал ей на пальцах: побыстрее, мать твою! Она спешила как могла, запрыгивая в штаны и застегивая пуговицы, благо половины недоставало, непроизвольно морщилась, но, в общем, выглядела не особенно умученной. Переживет… Перебросив ей нож и револьвер – на лету поймала, очухивается в хорошем темпе, – Мазур кивнул в сторону дальнего окна. И, хозяйственно прихватив «Калашников», двинулся следом.

Она вылезла первой, пригнувшись, страховала Мазура, когда он выпрыгнул следом, уже не обращая внимания на оставшихся внутри бывших людей. Перебежками, тихонечко двинулись ко второму домику из рифленки – Мазур, твердо помнивший свой маневр, успел обшарить старосту и забрал ключи от машины. Так что перспективы рисовались не самые унылые. За спиной двое с автоматами – это, в общем, не препятствие. У деревенских, вполне может статься, припрятано в хижинах, но это уж и вовсе не препятствие…

Истошный вопль справа. Дебелая матрона с голыми грудями, в полосатой юбке, отбросив длинный пест, орала с величайшим рвением, если не считать непонятного наречия, совершенно в стиле российской глубинки: гляньте, люди добрые, вона-вона убегают, супостаты, хвостом их по голове!

Моментально подключились еще с полдюжины визгливых бабьих голосов – мать их так, и точно, идейные… Мазур перехватил автомат поудобнее, прикидывая, с какой стороны выскочат те двое – чтобы сами напоролись на очередь…

Пронзительный душераздирающий визг обрушился с ясного синего неба – и метрах в ста, в поле, взлетел фонтан земли вперемешку с вырванными стеблями, знакомо свистнули осколки, горько пахнуло бездымным порохом…

Вторая мина легла еще ближе к деревне. Орущих баб как ветром сдуло, они взапуски кинулись к близкому лесу, должно быть, имея некоторый опыт. Почти сразу же Мазур увидел, как пацан в желтой майке и его приятель улепетывают в том же направлении. Стрелять им в спину он не стал – не из душевного благородства, а попросту оттого, что никакой опасности явно не представляли.

К лесу катилась орущая толпа, где перемешались старики и детишки, мужчины и женщины, врассыпную бежали собаки, козы и свиньи, мины падали одна за другой, свистящее жужжанье осколков было повсюду, Мазур прикинул, что по деревне работает не менее десятка стволов…

Какое там десяток… Тут будет поболее, и изрядно… Надрывный вой падающих мин обрушился с неба невероятно густо, весь мир, казалось, превратился в скопище визжащего железа, грохот, фонтаны перепаханной земли, дикие вопли. Минометчики ожесточенно лупили по квадратам, не было уже никаких сомнений, что началась крупномасштабная зачистка района, с махновской деревушкой решили разобраться всерьез…

На глазах Мазура желанный автомобиль окутался облаком дыма, взлетевшей земли, подпрыгнул и завалился набок. Мазур, увидев, что Анка – ну откуда у нее т а к о й опыт? – наладилась драпать следом за несущейся к лесу обезумевшей толпой, успел ухватить ее за шиворот и наладить в противоположную сторону, где разрывы вздымались гораздо реже. Сам он головы не потерял – бывало и похуже…

Она повиновалась, уже мало что соображая от страха, – ну да, необстрелянный человек в такой ситуации и в штаны наделает, и ничего тут нет позорного…

Они неслись зигзагами – то есть это Мазур выбирал направление, увлекая за собой ополоумевшую напарницу, петляя, порой падая наземь и ее сшибая с ног, вжимаясь в сухую землю, как будто это могло уберечь от свистящего повсюду зазубренного железа. Проломились сквозь кусты, уже не обращая внимания на колючки, не чувствуя боли. Подхватив оружие и пожитки, Мазур (во всем этом бардаке находя время присмотреться и прислушаться к окружающему) поволок напарницу прямехонько в болото.

Они в л о м и л и с ь в теплую стоячую воду, где в изобилии плавали мясистые толстые листья каких-то местных кувшинок. Ноги вязли в грязи и упругом переплетении корней. Высмотрев впереди нечто вроде островка из перепутанных корневищ, Мазур потащил туда Анку, грудью вспарывая воду, словно крейсер, идущий на полном ходу. Остановился. Воды было по самую шейку. Плюхнув рюкзаки на скопище корней и корявых веток, погрузился по самый рот, прикрыл голову автоматом, искренне жалея, что у «Беретты» нет солидного приклада. Анка, таращась на него глазами размером с серебряный доллар, все же опамятовалась настолько, что сделала то же самое.

Обзор отсюда был никудышный, но не подлежало сомнению, что в деревне продолжался ад кромешный, – с той стороны доносился слитный гул разрывов, сущая канонада. Мины стали ложиться левее, засыпая то место, по которому они совсем недавно улепетывали к болоту, – ага, минометчики переключились на подступы к деревне. То ли заранее наметили цель, то ли у них где-то поблизости разместился толковый корректировщик…

Взи-и-и-и-и-ууу! Надсадный вой ввинтился в воздух совсем рядом, послышался смачный всплеск, а вслед за тем глухой разрыв – огонь перенесли к болоту, вовремя успели, черт… Но на сей раз уже не слышалось свиста осколков, они все до единого увязли в воде.

Новый разрыв, казалось, под боком. Взлетел фонтан взбаламученной воды, Мазура с Анкой накрыло сущим ливнем, они едва проплевались. В лицо швырнуло пригоршню мокрых, ослизлых листьев, стегнуло по щекам кусками веток. Он невольно нырнул, уйдя в воду по самую макушку.

Мины падали там и сям, в опасной близости, Мазур зажмурился – еще прилетит прямо в глаза каким-нибудь суком… Вода вокруг словно бы вскипела, невозможно было сосчитать глухие, басовитые разрывы, превратившие болото в подобие кипящего на костре котелка. Но опасным было бы прямое попадание, а мины все же падали сюда не так обильно, как на сушу. Угнетающе, скверно, душу выматывает, сердце заходится в смертной тоске – но, если не случится прямого попадания, можно перетерпеть…

Уши залило водой, и оттого все окружающие звуки стали диковинно незнакомыми. Он стоял на полусогнутых, старательно прикрывая макушку итальянской трещоткой, время от времени открывал глаза, промаргивался, пытаясь осмотреться, хотя смотреть было особенно и не на что – взбаламученная вода. Среди окружающей какофонии успел подумать, какая будет неприятность, если мина влепит в островочек – разметает алмазы по всему водоему, вот будет сюрреалистическая картинка…

Не вытерпев, протянул руку, стащил рюкзак с островка и прижал его к боку локтем – так оно целее будет, если накроет, то ни перед кем уже не придется отчитываться, почему не уберег бесценный груз…

Канонада понемногу стала стихать. В болото уже не падали мины, а на суше разрывы звучали совсем редко. Намечался конец бомбардировки. У Мазура родились стойкие подозрения, что вскоре наступит следующий этап, логически закономерный: после интенсивной артподготовки войска пойдут в атаку. Вряд ли все это затеяно только ради того, чтобы засыпать минами сотрудничающую с партизанами деревню. Скорее всего, будет полноценная зачистка, прочесывание и прочие прелести контрпартизанских забав. Ну, точно, хотя и оглох наполовину, разобрал вдалеке жужжание вертолета. Вполне может быть, что о скрывающейся в лесу автоколонне власти кое-что прознали – и нет смысла, даже в целях устрашения, высыпать столько мин на убогую деревушку, тут пахнет oперацией помасштабнее…

Он оглянулся. Анка погрузилась по самые ноздри, что твой гиппопотам, лицо у нее было совершенно белое, глаза бессмысленные – ну да, есть потуги на суперменство, а есть в о е н н ы й жизненный опыт, коему у нее взяться было попросту неоткуда. «Ну, учиться никогда не поздно», – злорадно подумал Мазур, прочищая уши указательным пальцем, вытряхивая воду, моргая.

В отдалении раздалось еще несколько разрывов, но он уже определил тренированным ухом, что это последние, массированный обстрел кончился, и парочка самых азартных минометчиков не унялась сразу.

Не раздумывая, не мешкая, он, взбаламучивая воду грудью, добрел до Анки, и, поскольку руки были заняты рюкзаком и автоматом, без церемоний поддал ей «леща» коленом:

– За мной! Бегом! Твою мать! Не рассуждать, живо, бегом, за мной!!!

Очухавшаяся Анка без сопротивления повиновалась. Они неслись к берегу, напролом, словно пьяный водяной с обкуренной русалкой, оскальзывались, шатались. Оказались наконец на твердой земле, и Мазур распорядился тем же непререкаемым тоном:

– Бегом за мной!

И припустил в лес, словно за ним гнались черти со всего света – не теряя головы, однако, зорко наблюдая за окрестностями, а более всего глядя вперед, чтобы не пропустить ненароком какого-нибудь засевшего в кустах с пулеметом придурка. Самая поганая ситуация: и от партизан запросто можно получить пулю, и правительственные войска в таких случаях сначала палят взахлеб по любой движущейся цели, а потом задают вопросы и присматриваются – увы, сие нам прекрасно известно на собственном опыте, полученном в том числе и в этих примерно местах, разве что километров на сотню севернее… Как писали классики – поди доказывай потом, что шлепнули тебя незаконно…

Задача была простая и жизненно важная: как можно быстрее оказаться как можно дальше от деревни, двигаясь по прямой линии. Сейчас, к бабке не ходи, начнется прочесывание, доблестные защитники законной власти пойдут в атаку, и нужно успеть выскользнуть, прежде чем замкнется кольцо. С п л о ш н о й линии оцепления, вспоминая прошлое, вряд ли следует ожидать – чересчур уж много потребовалось бы войск. Но все равно, нужно побыстрее улепетывать. Многое зависит еще и от того, к т о займется деревней и партизанами. Иногда это бывают элитные части, на совесть подготовленные и натасканные, – этим пальца в рот не клади. А могут послать и обыкновенную сиволапую пехтуру, каковая здесь ниже всякой критики и вряд ли заучила толком, с какой стороны у автомата дуло. Впрочем, возможен к о к т е й л ь из крутых профессионалов и «сена-соломы» – иной стратег, намеренный брать не числом, а умением, стоит всех, кто ему только подчинен, вплоть до хлебопеков и обозных: чем масштабнее операция, тем красочнее ее можно расписать в реляциях наверх, выколачивая звездочки и ордена, – это нам знакомо, увы, не по одной лишь знойной, жаркой Африке…

Узенькая колея-однорядка посреди чащобы. Мазур преодолел ее одним прыжком, рухнул за куст. Туда же шлепнулась подбежавшая Анка. Затаились, как мышки. Мазур физически ощущал, как течет у него из кобуры мутная болотная водичка – да и итальянский автомат хлебнул аш-два-о под завязку, – немудрено после такой вот джакузи. Будь у него «Калашников», беспокоиться нечего, а вот западноевропейские изделия гораздо капризнее. Присесть бы на травку, не спеша, обстоятельно проверить оружие, разобрать, вытереть, смазать… Некогда.

По тропинке, отчаянно рыча мотором и раскачиваясь, прополз армейский грузовик без тента. В кузове, настороженно выставив во все стороны длиннющие автоматические винтовочки западногерманского производства, теснились оглоеды в хаки и в зеленых беретах. Эти головные уборы не имели ничего общего со своими штатовскими аналогами, просто-напросто были сшиты из той же второсортной ткани, что и униформа. «Сиволапые, ага», – с ноткой кастового превосходства определил Мазур. Деревня пскопская… Ну, это легче.

Следом за грузовиком, так же переваливаясь на колдобинах, проехал броневик «Фокс» и три джипа, битком набитые опять-таки обычными армеутами. Мазур прекрасно рассмотрел напряженные, встревоженные лица – салажня сопливая, не видно ни одного п р а в и л ь н о г о вояки, чтобы был в плечах пошире шкафа, а рожей в шрамах – пугать детей и коррупционеров…

Используя краткий момент тишины и безлюдья, они поднялись из-за куста и вновь припустили в прежнем направлении. Почти опустевший Мазуров рюкзак чувствительно колотил его по пояснице – единственным твердым предметом, от которого сплошное неудобство, могла быть только сумка с алмазами, от которой ни за что не избавишься, наоборот, придется терпеть все неудобства…

Раздалось несколько очередей – примерно в километре от них, со стороны деревни. Следом – пальба вразнобой, сразу слышно, из самого разнообразного оружия. Ага, началось…

Они снова залегли в кусты, пропуская несшиеся по дороге пошире грузовики с солдатами. Тоже обыкновенные, тоже не горят энтузиазмом положить животы свои на алтарь свободы, законности и всего такого прочего…

И еще несколько минут отчаянного бега. В конце концов Мазур решил, что они отдалились достаточно, пора подумать и о привале. Они забились в заросли высокого папоротника, долго прислушивались, но вокруг стояла покойная тишина. Порой раздавались выстрелы, но на самой границе слышимости, скорее угадывались, чем отмечались слухом.

Мазур быстренько проверил автомат, протер револьвер, насколько удалось с помощью подручных средств – не было достаточного количества доброй сухой ветоши. И все же немного приободрился. Оставалась вероятность осечек, но оружие, в принципе, не внушало опасений.

Анка, прилежно занимавшаяся тем же самым, сделала неловкое движение, сморщилась, ойкнула.

– Больно? – задал Мазур дурацкий вопрос.

Она огрызнулась:

– Бутылку в задницу вставь, будешь иметь некоторое представление… Не мог их положить пораньше?

– Момент не подворачивался, – кротко пояснил Мазур.

– Момент… Не тебе ж засаживали… Козлы поганые…

– Отставить эмоции, – распорядился Мазур без всякого сочувствия. – Пошли. Нужно сматываться, и подальше, подальше…

Он вытащил навигатор – прибор, сделанный в расчете на перипетии и покруче, был противоударный, влагонепроницаемый, а потому после нажатия соответствующих кнопок картинку выдал исправнейшим образом.

– Не так уж и далеко дорога, подходящая под категорию «магистрали», – сказал он. – Разумеется, с поправкой на местные условия – асфальтом и не пахнет. И все равно, большая дорога – это всегда приятно… Собственно говоря, до Инкомати можно добраться одним лихим рывком. Колеса бы нам путние…

– Подойдут? – фыркнула Анка, показывая вперед.

Мазур посмотрел – и тут же отшатнулся за дерево. Метрах в пятидесяти впереди чащобу прорезала очередная колея, там стоял броневик, очередной «Фокс», а вот других транспортных средств что-то не усматривалось.

«А почему бы и нет?» – подумал он со здоровым цинизмом. В некоторых отношениях это даже предпочтительнее…

Английский четырехколесный броник был годочков тридцати от роду и сюда угодил определенно как трофей – четверть века назад, во время «Полета ворона», юаровцы перли как раз на таких, и десятка два, Мазур помнил, целехонькими достались правительственным войскам. Ветеран выглядел вполне ухоженным и надежным – неплохая тачка из тех времен, когда с электроникой не баловались так, как сейчас. Нормальная рабочая лошадка. Военная техника, если не долбить ее снарядами и не корежить минами, способна прослужить долго…

Экипаж, три обормота в черных беретах, столпился у правого переднего колеса. Они развернули карту, тыкали в нее пальцами и оглушительно дискутировали, не обращая внимания на окружающее. То ли с дороги сбились, то ли позабыли поставленную задачу, разгильдяи, и теперь искали выход. Как бы там ни было, от этой перепалки веяло не суровыми военными буднями, а кухонной сварой. Несерьезный какой-то народец, не внушающий уважения…

– Ловим тачку, – распорядился Мазур. – Я займусь крикунами, а ты посматривай – вдруг внутри еще какой-нибудь черт, выпрыгнет в самый неподходящий момент…

Он в ы л о м и л с я из зарослей, поднял автомат и рявкнул по-звериному, подавляя нацеленным дулом и убедительной интонацией:

– Руки вверх, мать вашу!

Троица полностью оправдала его ожидания: шарахнулись, выронив карту, сбились в кучу, подняв руки над головой, с посеревшими лицами.

– Присмотри, – сказал Мазур, поменялся с Анкой местами, распахнул дверцу и заглянул внутрь.

Тесный отсек был пуст. Спрятаться там так, чтобы остаться незамеченным, было попросту невозможно. Удовлетворенно кивнув, Мазур стал разгибаться…

Длинная автоматная очередь затарахтела в двух шагах от него. Он отпрыгнул, пригнулся, готовый попотчевать свинцом любую двуногую неожиданность…

Не было нужды. Анка как раз опустила автомат, стоя с видом гордым и независимым, а трое бедолаг в черных беретах валялись тут же, не подавая признаков жизни.

– Зачем? – укоризненно спросил Мазур.

– Не тебя трахали эти павианы, вот и помалкивай, – отрезала Анка, зло глядя так, что любые дискуссии были бы бесполезны.

А впрочем, у Мазура не было никакого настроения читать ей мораль и углубляться в нотации: повод, цинично-то говоря, не особенно и внушительный. Есть более важные дела…

– Ну ладно, – сказал он хмуро, – Поехали.

Устраиваясь на водительском месте, он подумал, что не предусмотрел самое простое объяснение: они могли тут остановиться из-за поломки…

Нет, не настолько уж им сегодня не везет – двигатель исправно зарокотал. Антиквариат, конечно, тот еще, но тянет исправно, а комфортом можно пренебречь…

Мазур вел броневик по извилистой колее, газуя и порой задевая бортами деревья без малейшей жалости к машине, – он за нее не отвечал, так что не было смысла трястись над материальной частью… Горючего хватает, при нужде можно даже залепить двадцатимиллиметровым снарядом по какому-нибудь недоброжелателю – вот они, острые головки в железном ящике…

Справа открылась обширная пустошь. Мазур не сбавил скорости, хотя справа стояли три грузовика, парочка джипов, и вокруг раскладного дюралевого столика с картами и рацией столпилось человек десять в высоких фуражках. Как раз паниковать и не следовало – мало ли по какой надобности мог нестись сломя голову броневик? Там, куда сгоняют множество людей и кучу техники, обычно не бывает одного-единственного великого стратега, который держит в голове дислокацию абсолютно всех подразделений. Неразберихи полно. Так что следует давить на газ и не забивать себе голову пустыми условностями…

Наперерез, махая рукой, сделал попытку кинуться какой-то офицерик, но держался он неуверенно, и Мазур, не притормаживая, нахально пролетел мимо. Вряд ли этот тип успел заметить сквозь узкую щель – Мазур заблаговременно опустил броневую заслонку, – что управляет броневиком не черный пацан, а белый в солидных годах…

Он обогнал еще один грузовик, выскочив на обочину, прибавил газу, летел на максимальной скорости. Еще одно импровизированное штабное совещание, на сей раз слева, там, кроме джипов, и вертолет с выключенным движком расположился.

Ему пришло в голову, что существует еще одна нешуточная опасность: чего доброго, вылезут из чащобы партизаны и влепят со всей дури из гранатомета, в полной уверенности, что героически воюют с представителями прогнившего диктаторского режима. Гранатометов нынче, что грязи. Чертовски обидно было бы погибнуть в качестве верного защитника президента от повстанцев – тем более что сам-то президент твердо намерен намылиться с родины…

– А может, до Инкомати? – спросила Анка, перекрывая гул мотора. – Не задерживаясь? Вроде ничего он прет…

– Не стоит зарываться, – ответил Мазур. – Не дай бог, наткнется кто на тех жмуриков, пораскинет мозгами, сопоставит и начнут за нами охотиться со всем пылом. В этой коробке обзора никакого, вертолет вывернет на боевой заход – не услышишь…

– Тогда?

– Посмотрим, – сказал Мазур. – Авось попадется обычный джип, с ним проще – и мельче он, и внимание не так привлекает, и сигануть с него в джунгли гораздо проще, чем из этого гроба… Гляди в оба, вдруг да подвернется что-то подходящее…

Глава пятнадцатая

Вечная беда всех кладов

– Это как?

– Вижу, – сказал Мазур, сбрасывая скорость. – Вообще, ничего.

Малость обшарпанный джип выглядел уныло, но ничего другого в пределах видимости не имелось, а колесить дальше было бы рискованно. Джип стоял на обочине, под огромным деревом с раскидистой кроной, о котором Мазур мог бы сказать только то, что оно – безусловно не пальма. Один вояка в зеленом берете сидел, развалясь, на водительском месте и безмятежно пускал дым, второй прохаживался рядом со скучающим видом, и только третий, с капральским серебряным «уголком» на погонах, был занят делом: возился с рацией в машине, нацепив наушники, то ли болтал с кем-то, то ли просто настраивал огромный старомодный ящик, не обращая внимания на окружающее.

Анка многозначительно поправила на коленях автомат, на ее лице появилась мечтательная нехорошая улыбка.

– Отставить, – сказал Мазур непререкаемым тоном. – Хватит тебе…

– Я их аккуратненько…

– Не сомневаюсь, – сухо сказал Мазур. – Вот только не стоит украшать обочину жмуриками – дорога оживленная… К чему нам такие следы? Я серьезно.

– Да ладно, поняла…

– Сиди и ни во что не вмешивайся, – сказал Мазур.

Он прибавил газку, выехал на обочину, подкатил к джипу с шиком, затормозив буквально в метре от присобаченного к заднему борту запасного колеса. Двое невольно шарахнулись – зная, очевидно, лихость в обращении с техникой своих земляков. Теперь главное было – не сбавлять напора и целеустремленности…

Шумно распахнув дверцу, Мазур выпрыгнул наружу, сделав яростное лицо, размашистыми шагами направился к джипу, остановился у заднего колеса, набрал в грудь побольше воздуха и заорал:

– Все еще здесь торчите? Полковник Маконго проезжал? Я кого спрашиваю? – и добавил изрядную порцию местной матерщины.

Оба воззрились на него недоуменно и где-то даже испуганно – даже радист снял наушники и попытался встать «смирно» в позиции сидя.

Действия Мазура основывались на блестящем знании армейских реалий – с учетом местной специфики. Крупная войсковая операция с участием нескольких родов войск – это всегда неразбериха. То и дело выныривают, как чертики из коробочки, разнообразные большие начальники – или та мелкота, что мнит себя большими начальниками, – всех знать в лицо решительно невозможно, все злые, все орут, отдают взаимоисключающие приказы, а бедолажным нижним чинам остается вытягиваться в струнку и ругаться про себя…

Перед служивыми стоял совершенно непонятный белый тип, без погон, зато с револьвером на поясе, прикативший на броневике с эмблемой бронетанковых сил республики. Он был насквозь непонятным явлением природы, но, если уж орал – значит, имел право…

– Я кого спрашиваю? – орал Мазур. – Полковник Маконго проезжал?

– Н-нет… – пробормотал капрал.

– Да вы что тут, с ума посходили? – рявкнул Мазур с исконно армейской луженостью глотки. – Вертолеты уже начали, атака идет вовсю… Где полковник?

– Не знаю… – промямлил капрал, в чем не было ничего удивительного: откуда ему знать несуществующего полковника. – У нас приказ – оставаться на месте, пока…

– Оружие, надеюсь, не растеряли? Оружие в готовность! Долго ты там сидеть будешь, капрал? Оружие в руки, и – из машины!

Он ревел так, что любой носорог обзавидовался бы. С элитной десантурой такое не прокатило бы, но эти нестроевики – по рожам видно, сплошная тыловая шпана! – взяв из джипа винтовки, довольно резво образовали некое подобие строя. Махнув Анке, Мазур, заложив руки за спину наполеоновским жестом, прошелся перед строем, положил руку капралу на плечо и сказал властно:

– Джип я забираю. Не рассуждать! Я из-за этих обормотов не собираюсь провалить задачу… Ясно? Охранять броневик! Никого не подпускать! За документы, что там лежат, головой отвечаете!

Анка, не теряя времени, прыгнула за руль, свалила поклажу на заднее сиденье и включила зажигание. Капрал открыл было рот в слабой попытке попросить некоторой ясности, но Мазур так на него уставился, что тот отступил на шаг и даже взял винтовку в положение на караул.

– Охранять броневик и документы! – внушительно повторил Мазур. – Приедет полковник Маконго – все объяснит и поставит новую задачу. Да не пальните сдуру в полковника, обормоты!

Вслед за тем он непринужденно уселся в машину, гордо вздернул подбородок, уставился перед собой с видом спешащего в Египет Бонапарта. Анка рванула с места. В зеркальце заднего вида Мазур разглядел одуревшие лица троицы, так и стоявшей шеренгой с винтовками на плече.

Машина понеслась. Рация на заднем сиденье хрипела, трещала и временами бормотала что-то на одном из местных языков. Мазур перегнулся назад, подхватил ее за бока, понатужился и вышвырнул на дорогу. В иных местах он внимательно слушал бы радиопереговоры – вдруг услышит что-нибудь интересное о себе? – но здешние радисты перекликались на своей тарабарщине, так что рация бесполезна…

Беспокоиться не следовало. Много времени пройдет, прежде чем лишившиеся джипа обормоты смогут внести в свое положение хоть какую-то ясность. Ручаться можно, что любой проезжающий офицер, которому они пожалуются, отмахнется и проскочит мимо – всем некогда, все спешат, бои уже завязались…

– Хреново, – сказала Анка.

– Что?

– Радиатор…

Мазур посмотрел. Стрелка на циферблате древнего фасона и в самом деле находилась достаточно близко к критическому делению – но все же не упиралась в него, пар из радиатора пока что не валил, патриарх автомобилестроения довольно резво катил по проселочной дороге. Мазур извлек навигатор. Сказал с довольным видом:

– Все больше и больше приближаемся к цивилизации. Вот тут крестиком миссия обозначена, будет километров через двадцать, а там – большая дорога, еще столько же, и въедем в Инкомати.

– Ты таким тоном говоришь, как будто это конец пути…

– Не конец, но все-таки… – сказал Мазур. – Двадцать тысяч населения, железная дорога, гостиницы, бары… Благодать.

Анка бросила на него какой-то странный взгляд – и прибавила газу. Навстречу им промчалась колонна грузовиков – но задерживать джип никто не пытался. И зона боев осталась позади, и белая кожа ездоков служит символом некоторой благонадежности…

– Надо бы сделать привал, – сказала Анка, не отрывая взгляда от дороги. – Одежду выжать окончательно, машине дать отдых, покурить, передохнуть…

– Перетерпим, – сказал Мазур. – Подождем до миссии. Где еще найти приют и отдых усталым путникам, как не в миссии? Документы у нас надежные, лапшу на уши вешаем убедительно…

– Ну что ты такой непонятливый? У меня началось… Прокладку нужно вставить. Не могу я терпеть двадцать верст до миссии.

– А, ну тогда, конечно… – чуть смущенно сказал Мазур, – так бы сразу и сказала…

Она свернула с накатанной колеи, повела машину по буро-зеленому полю к кучке деревьев. Джип раскачивался на ухабах, скрежетал разболтанными сочленениями.

Притормозив в таком месте, чтобы их не было видно с дороги, Анка спрыгнула на землю. Мазур из деликатности отвернулся, чтобы не мешать в столь женском деле. Достал сухую сигарету – как человек с большим опытом бродяжничества, он сложил в герметичную пластиковую коробку запас курева и пару зажигалок.

– Дай-ка мне тоже, – Анка взяла сигарету, присела на широкую кочку, поросшую бурой травой, преспокойно принялась пускать дым.

– А… это?

– Чего?

– Ну, прокладку вставлять? Время поджимает…

– А вот насчет прокладки я тебе наврала, уж извини, – сказала Анка с улыбочкой. – Просто-напросто нужно было поговорить в спокойной обстановке. Никуда не спеша и не прыгая по кочкам. Самое подходящее место…

– О чем говорить?

– О самом что ни на есть насущном, – сказала Анка, зажигая новую сигарету от окурка первой. – Потом времени может и не случиться…

– А что у нас самое насущное?

– Алмазы, друг мой, алмазы. Два кило. Ладно, ты не девочка, Кирюша, да и я тоже. Не будем тянуть кота за яйца и разводить дипломатию. Тебе не кажется, что два кило – очень удобное число? Удобнейшее. Оно так прекрасно делится на два…

– Ах, во-от оно что… – сказал Мазур, не особенно и удивившись, в общем. – Поделить и смыться?

– Хочешь сказать, ты об этом не задумывался? Так-таки и ни разочка?

– Честное слово, в голову не приходило, мне вполне достаточно моей скромной доли.

– А мне вот категорически недостаточно, – сказала Анка. – Я хочу в с ё. Точнее, половину, то есть кило. Обрати внимание: я с тобой играю честно. За все время пути у меня была масса возможностей всадить тебе нож в спину или пулю в затылок. Я этого не сделала…

– Вот спасибо, – сказал Мазур, ухмыляясь.

– Нечего лыбиться! Масса возможностей была раз и навсегда вывести тебя из игры… Скажешь, нет?

– Ну, почему…

– Вот видишь, – сказала Анка, такое впечатление, чуточку упиваясь собственным благородством. – Могла бы тебя прикончить к чертовой матери и забрать все. Но я хочу сыграть честно. Мужик ты неплохой и в качестве напарника весьма полезный.

– Очень мило, – сказал Мазур. – И как ты это себе представляешь?

– Выберемся из этой долбаной страны…

– Как?

– Придумаем, – отрезала Анка. – Времени навалом, мы с тобой люди хваткие, выживать умеем, крови не боимся… Разве нереально смыться потихонечку из страны?

– Вполне реально.

– Вот видишь, – торжествующе сказала Анка. – Мы да не справимся… Я излагаю первые наметки, а ты попробуй раскритиковать… В Инкомати мы толкнем скупщикам пару крупных камешков, и у нас будет достаточно бабок, чтобы добраться отсюда хоть до Австралии. Кинуть нас, двух таких борзых, или прирезать будет трудновато – сами кого хочешь замочим. В Инкомати, как во всяком достаточно крупном городе, тем более африканском, наверняка обретается устоявшийся, структурированный, неслабый криминал, у которого все схвачено. Значит, нетрудно будет раздобыть приличные документы… Изъяны видишь?

– Пока что не вижу, – серьезно сказал Мазур.

– Ну вот! Что тебя останавливает? Теплые чувства к нашим нанимателям? Прикажешь в это верить? В Олеську влюбился до потери пульса? В жизни не поверю… Что еще? А, у тебя жена осталась в России… Ну, времени у нас впереди достаточно. Нас будут ждать еще долго, прежде чем поймут, что произошла накладочка. Позвонишь ей из Инкомати, объяснишь, что к чему, скажешь, чтобы она срочно слиняла и притаилась где-нибудь… Мать твою, ты же адмирал спецназа, у тебя полно влиятельных корешков, смогут ее спрятать так, что ни один черт не найдет. А потом воссоединитесь. Тьфу ты, да выложить пару мешочков – и тебе в России перестреляют всех п р о б л е м н ы х типов: начиная с Олеськи и кончая Вадиком-баянистом… Изъяны видишь?

– Да нет.

– Так какого черта? – энергично сказала Анка. – Ты понимаешь, что у нас в кармане – сотни миллионов баксов? Сотни миллионов. Баксов. Это – на десять жизней. Совсем не обязательно покупать острова в Эгейском море, футбольные команды и «Боинги». Можно просто жить, и жить красиво. На планете столько мест, где можно жить красиво… На такие бабки можно нанять охрану, которой американский президент позавидует… Сотни миллионов баксов…

Ее смазливое личико было невероятно мечтательным, расплывалось поневоле в широкой улыбке – лицо беспризорника, оказавшегося на лучшей в мире шоколадной фабрике. Девочка впервые увидела столько продуктов, процитировал про себя Мазур, бедная девочка. Вот она, вечная беда всех кладов – скорее рано, чем поздно, их рвутся переделить самым решительным образом. Следовало бы предвидеть заранее, но ни разу не подумал о т а к о м обороте дела, болван со старомодной закваской…

– Что молчишь?

– Повторяю про себя нехитрые истины, – сказал Мазур. – Иногда сотни миллионов счастья не приносят – одно беспокойство…

– Ты про то, что они будут нас искать? Конечно, будут. Я на их месте носом землю рыла бы на три аршина вглубь… Но тут уж – кому как повезет. Ради таких бабок можно и рискнуть. В конце концов, мы имеем дело не с ЦРУ, не с ФСБ, не с государством. Это – всего лишь корпорация. Крупная, не спорю, сильная, не спорю, но это – н е б о л е е ч е м крупная корпорация. А такой расклад внушает оптимизм. И потом, есть некоторые нюансы… Очень может оказаться, что они, поматерившись и попрыгав до потолка, в конце концов махнут на нас рукой.

– Это с чего бы вдруг? – спросил Мазур.

– С того, – усмехнулась Анка торжествующе. – А вот с того… Мы с тобой, строго говоря, не воры. Мы хапаем в о р о в а н н о е.

– Ты насчет президента и его задумок?

– Да ничего подобного, – сказала Анка с нескрываемым превосходством. – Эх ты, а еще адмирал, спецназ и все такое… Ты не знаешь в с е й правды, а я ее знаю. Ну, впрочем, не вижу причин над тобой по этому поводу насмехаться. У тебя просто-напросто нет и быть не может тех возможностей, какие есть у меня. Вот тут… – она, ухмыляясь, похлопала себя между ног. – Как в том анекдоте про клерка и секретаршу: я конечно могла бы вам рассказать, Джим, как добилась прибавки, но вам это все равно ни к чему… Хрен с ними, с деталями, это скучно и неинтересно. Главное, я сумела докопаться до в с е й правды. Это президент, придурок черномазый, думает, что ему ужасно повезло, нашлись благородные подельнички, которые за скромный процент помогут пристроить камешки в Европе в его персональный сейф… А на самом деле они его кинут. Не знаю точно, но по некоторым намекам и обмолвкам похоже, что не просто кинут, а шлепнут к чертовой матери. Ну, не сами, конечно. Найдут какого-нибудь шизика из местных, автомат купят, п о д в е д у т… Если уже не шлепнули, мы ж сидим в джунглях, как идиоты, газет не читаем, новости не слушаем…

– А смысл?

– Что бы ты без меня делал, адмирал… Ладно. Слушай всю правду. Алмазы они, собственно, тырят не для себя. Не на личные нужды, а, так сказать, на общественные. До две тысячи восьмого года осталось не так уж много времени, всего ничего… Ну, ты еще не допер? Путин им не нужен – и надежный преемник оного тоже. Они хотят поставить с в о е г о. Я не интересовалась э т о й стороной дела, занималась только г л а в н ы м, поскольку это неразрывно связано с алмазами, а кто там у нас будет президентом, мне фиолетово. Мне, честно тебе скажу, и на страну совершенно наплевать, не хочу я там жить… В общем, «оранжевые», «бархатные» и прочие серо-буро-малиновые революции требуют денег. И немалых. Нужен серьезный фонд, причем, крайне желательно, н е у ч т е н к а. Если они начнут тратить на «восьмой год» свои легальные денежки, есть большой риск, что те, кого они намерены спихнуть, просекут все задолго до финала – и отреагируют соответственно, по кочкам пронесут. Один уже попробовал, теперь кукует во глубине сибирских руд. Сечешь? И вот тут им подворачивается президент, собравшийся смыться с родины… и неосмотрительно доверяет им два кило алмазов. В о б ы ч н ы х условиях они наверняка кидать бы его не стали. Но сейчас, когда позарез нужны бешеные бабки на «проблему-2008»… Теперь понял? Это, в некоторой степени, наша страховка. Если намекнуть им, что мы кое-что знаем, – может обойтись и без долгой погони по всем континентам… Они ж деловые люди, плюнут, поматерятся и начнут придумывать что-то другое, им скоро будет совершенно не до нас…

– Лихо…

– У меня совершенно точная информация, – сказала Анка. – Все так и обстоит. Они кидают президента, чтобы сделать жирную заначку на восьмой год. Не веришь?

– Отчего же? Верю, – сказал Мазур рассеянно.

Черт-те что творилось у него в голове. Он подумал с нешуточным ликованием, что Лаврик оказался прав: не было никакой пустышки, они все же нащупали н е ч т о, стоившее всех усилий и надорванных пупков. Похоже, она говорит правду. Это то, что нужно, это нешуточный успех Белой Бригады, триумф, джек-пот, звонкая удача… Есть!

Но как теперь прикажете выпутываться из сложившейся ситуации? Для девки это – сбывшаяся мечта, она ни за что не передумает, не даст заднего хода, не уступит…

– Ну, что молчишь?

– Думаю, – сказал Мазур.

– О чем? – вытаращилась она, словно на законченного идиота.

Мазур пожал плечами:

– Такие дела, как говорилось в классической комедии, с кондачка не решаются. Нужно будет посидеть, обдумать… В принципе, идея хорошая. Но думать и думать…

Анка смотрела на него пытливо, напряженно, зло. Мазур приготовился к долгой дискуссии, попрекам, быть может, ссоре – но она оставалась совершенно невозмутимой. Даже бесстрастной. Старательно, неторопливо, медленно выпуская дым, докурила сигарету до самого фильтра, окурок не отбросила, а уронила под ноги и тщательно затоптала высоким ботинком. Встала с кочки, отряхнула от сухих травинок все еще не просохшую толком одежду:

– Вообще-то правильно. Доберемся до более цивилизованных мест, обговорим все подробнее… Поехали.

И, не оглядываясь, направилась к машине. Мазур пошел следом. Все это ему чрезвычайно не нравилось – бесстрастие, невозмутимость, застывшее лицо – вместо жарких споров, весомых аргументов, попыток его все же убедить. Осталось впечатление, что она уже приняла решение – как-никак успел ее немного изучить…

И есть сильные подозрения, что решение это как две капли воды похоже на то, которое капитан Флинт принял в отношении своих матросов, помогавших ему закапывать клад на небезызвестном острове. Белоснежный скелет в высокой траве, остатки рыжих волос на черепушке – а, так это старина Аллардайс…

Вот именно. Очень уж демонстративно она играет спокойствие, даже равнодушие. Не стала размениваться на уговоры, не пыталась убеждать, прельщать миллионами… Серьезная девочка, опасная, как три крокодила сразу. Щелк – и готово решение.

Не хочется быть пессимистом, но жить ему, по Анкиным расчетам, остается всего ничего. Она не злая, в общем – она рациональная, как полдюжины компьютеров… ага, глянула искоса и вновь старательно изображает полное спокойствие… Ошибки быть не может. У нее есть план, пусть и недоработанный, она примерно представляет, что ей делать… зачем ей типчик, не согласившийся стать подельником?

Как обычно в таких случаях, в башке у Мазура щелкнул незримый выключатель. Страха, разумеется, не было – его столько раз пытались убить, что в этом не было ничего удивительного и уж тем более пугающего, – дело житейское… Просто-напросто следовало теперь врубить на полную все пять чувств и затребовать шестое, иначе эти унылые африканские перелески будут последним, что он увидит в своей богатой на впечатления жизни.

За руль ни в коем случае садиться не стоит – верная смерть, столько шансов у нее будет… Ага, сама, не вступая в дискуссии, полезла на водительское место. Это чуточку лучше. На полном ходу вряд ли что-то будет предпринимать… но г д е? Она уже, безусловно, придумала, где и как… нужно у г а д а т ь… Поставить себя на ее место… черт, совершенно другое поколение, другой менталитет, другая психология…

– А что за миссия? – спросила Анка, трогая джип с места.

– Никогда не видела? Обычное убогое заведение: церквушка, парочка домов, поле. Португальцы, да будет тебе известно, католики, вот и действовали соответственно.

– Говоришь, там можно остановиться?

– Конечно. Христианский долг у них…

Анка резко даванула газ, джип рванул вперед на кочковатой равнине, Мазур ухватился на поручень, а в следующий миг, после резкого торможения его швырнуло в сторону…

Рука с ножом метнулась к его горлу с невероятной быстротой. Успеть в секунду выхватить нож из ножен на поясе, нанести удар, продолжая левой вертеть рулем, а ногами – орудовать педалями… Высокий класс, чего уж там!

Уклонился он, честно признаться, чудом – потому что ждал чего-то подобного напряженно, собранно – и уже не доверял девке ни на копейку… Уклонился!

Вот только нижнюю челюсть с левой стороны обожгло, как огнем – это кончик острейшего клинка все же черкнул по лицу… Новый рывок машины в сторону, конечно же, намеренный – и Мазур, предупреждая дальнейшие события, не дожидаясь, когда вылетит за борт, выпрыгнул сам на полном ходу. Подобному его учили качественно, он полетел головой вперед, собрался, приземлился на согнутые расслабленные руки, тут же перекувыркнулся, одновременно выхватывая револьвер из кобуры.

Распрямиться, встать на ноги не успел, заходящее солнце на миг закрыл распластанный силуэт – это Анка в великолепном прыжке покинула остановившуюся машину. Раньше, чем Мазур смог отреагировать, удар ноги вышиб у него револьвер из поневоле разжавшихся пальцев – в нужную косточку, носком ботинка, все правильно, по руке к плечу словно разряд тока д е р н у л…

Он увернулся от нового удара ногой, нацеленного в висок, е р з н у л боком по траве, смог наконец вскочить и распрямиться, развернулся к нападающей лицом. И нож успел выхватить.

Анка наседала, как обкурившаяся рысь, с невероятной быстротой нанося удары, используя все четыре конечности почище любой шимпанзы, меняя позиции, направление атаки, так что не было никакой возможности у г а д а т ь следующий удар.

Сделав пару энергичных махов рукой с ножом, Мазур заставил ее чуток отпрыгнуть – и сорвал попытку развернуть его лицом к солнцу, уж эти фокусы он прекрасно знал… Впрочем, и она увернулась от его аналогичной попытки, и солнце било им в глаза исключительно сбоку. Та еще была пляска…

Куда упал его револьвер, Мазур не видел, и не было ни секунды времени отыскивать его взглядом. Не давала ему девка такой возможности: металась, как фурия, наседала в поразительном темпе, явно пытаясь измотать с ходу…

Задача перед Мазуром стояла труднейшая: во-первых, качественно отмахаться, избежать и удара любой из четырех к о с т е й, и сверкающего, заточенного до бритвенной остроты клинка. И, что важнее, нужно было сделать две взаимоисключающих вещи: и атаки отбивать, и не давать ей отодвинуться достаточно далеко, чтобы успела выхватить свой револьвер, у нее-то пушка осталась в кобуре…

Они кружили меж кочек, отчаянно пытаясь то повернуть противника лицом с ослепляющему солнцу, то достать так, чтобы упокоить с одного удара – да вдобавок то и дело Анка пыталась выхватить револьвер, а Мазур всякий раз это пресекал.

Увернулся в очередной раз – и сверху вниз по ребрам слева черкануло острие, моментально вспоров рубашку, расслоив кожу. Впервые у Мазура на миг сорвалось дыхание, задев пяткой очередную кочку, он потратил на сохранение равновесия и у х о д в сторону не мгновение, а парочку. Скверно. Никак нельзя сказать, что он выдохся, но повторялось то, что уже имело место в заграничном отеле: на него напирало создание, в два раза моложе, имевшее чисто технические преимущества – реакция лучше, связки гибче, организм не такой истрепанный тридцатилетними странствиями по белу свету… И все такое прочее.

Ох… Кончик клинка вспорол правое плечо в опасной близости к шее – но зато Мазур угодил ногой по наполовину вытащенному из кобуры револьверу, он отлетел куда-то, Анка, с исказившимся лицом зашипев от боли, в точности, как он, бесповоротно потеряла из виду свой огнестрел… Шансы, можно сказать, равные – но в глубине души прекрасно понимаешь, что не так все это, ох, не так, все труднее…

Он присел – нож, нацеленный в правый глаз, прошел мимо. Но не удалась попытка подсечь ее ногу, свалить в траву…

Где-то на самом донышке сознания предостерегающе, едва слышно тренькнул первый звоночек – не страх, не паника, но, безусловно, п р и б л и ж е н и е чего-то, панику чрезвычайно напоминавшего. Называлось это – с о м н е н и е, но хрен редьки не слаще, сомнение ведь – в своих силах, в стопроцентной уверенности в победе, так что ничего хорошего…

Мазур выдохнул:

– Брось нож, сучка, – живьем останешься… Слово.

– Ищи дураков… – так же тяжко, скупо цедя слова, выдохнула Анка, пытаясь зайти сбоку. – Два на два не делится…

Острие шло ему в горло. Мазур отбил руку, ушел, прицелился ребром левой ладони по сонной артерии – и ринулся вперед, сделав отвлекающий взмах рукой с ножом. Сорвалось…

Анка молниеносным движением перехватила нож за рукоять – но теперь уж Мазур, кинувшись вперед, сорвал попытку кинуть в него холодняком. За что поплатился ударом по ребрам – не ножом, ногой, так что не смертельно…

Пора было менять тактику. Кардинально.

И он, собрав всю волю, весь опыт, стал о т с т у п а т ь, играть утомившегося, выбившегося из сил гораздо больше, чем это обстояло на самом деле. Подпустил неуклюжести. Стараясь, чтобы все выглядело, как нельзя более естественно. Пропустил удар носком ботинка по бедру, недостаточно проворно ушел от нового сильного пинка.

Ага! Ее азартное, искаженное злобой личико озарилось подобием радостной улыбки – показалось девке, что явственно почуяла слабину, задавила старичка молодым напором, вымотала…

Воспрянувший духом Мазур продолжал игру в прежнем ключе: еще раз н е л о в к о ушел от удара рукой, позволил на миг – один-единственный – развернуть себя лицом к солнцу…

И это лицедейство, балансирование на опасной грани принесло должный результат: Анка, принимая все за чистую монету, стала легонько х а лт у р и т ь. Уверившись, будто переломила ситуацию и с м я л а противника, чуточку поддалась самоуверенности. Немного успокоилась, чего как раз и нельзя было делать… Ослабла прежняя отточенность, безукоризненность пируэтов, маневров, ударов, появилось самонадеянное нахальство – все это лишь наметками прорывалось, но ведь н а ч а л о с ь…

Мазур, увертываясь, уклоняясь, упрямо работал в том же ключе – почти не атаковал, главным образом отбиваясь и уходя, намеренно допустил шумный сбой дыхания, чтобы услышала, великолепно сымитировал, будто поскользнулся. Чем больше он «уставал» и «промахивался», тем больше дурной самоуверенности появлялось у атакующей фурии, она даже улыбнулась, тратя на это совершенно неуместное в такой момент действие лишние усилия мускулов и лишнюю секунду…

Мазур тщательно выбирал м о м е н т.

И когда он настал, действовал с предельной собранностью, превратив все тело в нерассуждающий механизм, проворный и смертоубойный. Обманным движением инсценировав атаку справа, ушел влево, рухнул на колено – и вместо того, чтобы уклониться, как она несомненно ожидала по логике событий, нанес удар, выбросив вперед руку…

Нож вошел м я г к о, идеально. Левой рукой захватив ее запястье, Мазур увел нож в сторону – и почувствовал неописуемые словами п е р е м е н ы в теле нападавшей. Ее рука д р о г н у л а, наливаясь вялостью, лицо изменилось, застыло, искажаясь безмерным удивлением и о с о з н а н и е м – и на нем появилась едва ли не детская обида… а потом глаза тем же неуловимым манером п о г а с л и, утратив некую искру, остались прежними, но н е ч т о ушло безвозвратно…

Выдернув нож, Мазур отпрянул – и Анка рухнула лицом вниз, в траву, на лобастые кочки, нелепо вывернув руку с ножом, конвульсивно подергивая ногами, что длилось недолго.

Он стоял, уронив руку с ножом. Легкие работали, как кузнечные меха, все порезы моментально заболели – пекло, жгло, ощущалась липкая кровь. Солнце опускалось к верхушкам деревьев, стояла тишина, наполненная резким запахом мяты, вытоптанной травы, – и Мазур, как никогда прежде, ощутил нечеловеческую усталость, не тела, а д у ш и. Это навалилось, как ливень. Он вдруг понял, как бесконечно устал – бродяжничать по свету, разгадывать козни и уворачиваться от опасностей, взрывать, стрелять, убивать, побеждать, переигрывать, одолевать…

Это сотрясало тело, как приступ тропической лихорадки, а то, что творилось в голове, описать нормальными человеческими словами было решительно невозможно. Он стоял посреди знойной, жаркой Африки, уронив руки, таращась пустым взглядом на лежавший у его ног труп, чувствуя невероятную тяжесть, пригибавшую к земле… В голове билось одно: когда э т о м у придет конец? Слишком долго для нормального человека все это продолжается…

А потом он справился со всей этой напастью – моментально и бесповоротно, словно смял и отбросил пустую сигаретную пачку. Как-никак он был сугубым профессионалом и не мог позволить себе передышки, предстояла еще масса хлопот: и понадежнее упрятать тело, сделав все, чтобы его не смогли опознать, и от лишней поклажи избавиться, и убраться отсюда до возможного появления нежеланных свидетелей, а ведь до конечной точки маршрута оставался еще изрядный кусок, так что он, собственно говоря, был на полпути… Один, бравый.

Шумно выдохнув, помотав головой, о т о ш е л. Стал прежним.

Глава шестнадцатая

Под сенью христианской благодати

Католическая миссия выглядела примерно так, как Мазур и ожидал, – ему уже доводилось в здешних местах видывать подобные заведения. За двадцать лет мало что, в общем, изменилось. Недавно побеленная церквушка с острой зеленой крышей и католическим крестом на гребне, несколько глинобитных хижин, крытых банановыми листьями, три домишки из неизменного рифленого железа, низкая изгородь – загон для скота, тронутый ржавчиной водонапорный бак на треножнике из железных труб, небольшое поле, крохотные банановые посадки. На крыше одной из «рифленок» – убогонькая спутниковая тарелка, а возле другого домишки – джип с брезентовым тентом. И то, и другое Мазура чрезвычайно порадовало – и новости можно узнать, и машину до Инкомати нанять… ну, а в крайнем случае нарушить одну из заповедей…

Он оглядел себя. После того, как радиатор окончательно закипел и сдох, Мазур прошагал пешком километров пять, основательно покрывшись сухой желтоватой пылью. Одежда, сначала вымокшая напрочь, потом высохшая на теле, и без того выглядела предосудительно, а порезы от ножа ее тем более не украсили. В разрезах виднелись полосы пластыря, и нижняя челюсть залеплена пыльным пластырем. Кобура и ножны на поясе… Мазур выпростал рубашку из брюк – так, конечно, совершенно оружия не скроешь, но демонстративности все же меньше, Божий дом как-никак, и контингент соответствующий… Автомат, увы, не спрячешь, так и висит на плече. Ну, что поделать – места довольно глухие, здесь как-то редко встречаются щеголи в смокингах и лаковых бальных туфлях. Должны были притерпеться к странноватому народу, выходящему из лесов. Кроме того, у обитателей подобных мест есть одно ценнейшее качество: они в силу служебного положения стремятся не влезать особенно в мирские дрязги, не принимать ничью сторону в гремящих вокруг конфликтах, а также, что характерно, не спешат стучать полиции и властям касаемо каждого подозрительного путника. Тайна исповеди опять же… ну, до этого, уверен, не дойдет, нужно же заботиться о душевном здоровье Божьих людей. Вроде бы ко всему на свете притерпелись – но можно представить, что с ними будет, вздумай Мазур подробно и обстоятельно исповедоваться… Людей жалко, точно.

Он направился к миссии открыто, не таясь, по обочине пыльной дороги. Приблизившись метров на пятьдесят, услышал доносящееся из церкви заунывное пение на местном наречии. Ускорил шаг – хотелось есть и пить, тело требовало отдыха.

Навстречу ему бросилось с полдюжины худых разномастных барбосов. Обступили кольцом, побрехали малость для поддержания своего имиджа неподкупных сторожей, а потом, лениво повиливая хвостами, разбрелись в тенек.

Мазур остановился, оглядываясь. Хлопнула дверь того домика, что был украшен спутниковой тарелкой. Невольно присвистнув, Мазур, демонстративно складывая руки на груди, следил за приближавшимся индивидуумом.

Тот безусловно заслуживал внимания – колоритнейший тип, ага. Громадный негр средних лет, в полосатой, серо-бело-черной накидке-бубу и черной шапочке на манер ермолки. Все бы ничего, но обаятельный облик… Нос давным-давно переломан и свернут на сторону, на щеке жуткий шрам – непонятно, чем могло так прилететь, но кто-то старался на совесть. И на правой руке тянется от локтя к плечу двойной шрам, похожий на зигзаг молнии. Что-то непохоже это на следы звериных когтей – скорее уж этот субъект в свое время крупно поскандалил с родственными индивидуумами, вооруженными чем-то примитивным, но чертовски эффективным, вроде вил и затейливых боевых дубин, какие до сих пор в ходу у иных лесных племен. Дискуссия, надо полагать, была жаркая, но что-то не похож этот великан на страдающую сторону…

В руке у незнакомца был увесистый посох с резным навершием, больше напоминавший добрую оглоблю, – и держал его человек сноровисто, с таким видом, словно готов был показать во всем блеске классическую «фалубу», смертоубойные приемы драки на палках.

Мазур стоял, сложив руки на груди. Великан неторопливо к нему приближался. Даже учитывая местную специфику, он что-то не походил на священника. Нательный крест, правда, красуется на могучей груди – но именно что нательный, а не священнический. Размером, правда, с ладонь – под стать габаритам. А за поясом-то у нас… А за поясом у нас определенно нешуточных размеров пистолетище, укрытый полой накидки. Ну, точно, не поп. Когда это последние двести лет католические патеры разгуливали при оружии? Давненько прошли времена воинствующей церкви и лично руководившего осадой крепостей кардинала Ришелье…

Великан остановился. Их разделяло метра три, и Мазур на всякий случай изготовился отразить удар посоха.

Незнакомец произнес что-то, судя по звукам, на португальском.

– А нельзя ли по-английски? – спросил Мазур кротко, с надлежащим христианским смирением.

– Да можно, пожалуй что, – пробасил великан. – Какие у вас надобности, сэр? – он сделал паузу, выразительно оглядывая Мазура и его автомат. – По служебным делам путешествуете, или у вас личные… странствия?

– Собственно говоря, и то, и другое, – сказал Мазур спокойно, ровно. – Я инспектор Лесного корпуса. Был в командировке в здешних местах, угодил в район боевых действий, лишился машины. Километрах в пяти отсюда полетел радиатор. Шел пешком… Извините за навязчивость, но пожелания у меня, можно сказать, классические: ночлег и приют… Я человек скромный, и много мне не нужно. В состоянии даже на Божий храм пожертвовать…

Он достал закатанное в пластик удостоверение и предъявил великану. Тот сделал небрежный жест свободной рукой:

– Господь не требовал, сын мой, проверять документы у путников, просящих приюта…

Но сам, Мазур мог поклясться, зорко и внимательно успел прочитать документ. Мазур спрятал удостоверение в нагрудный карман мятой пыльной рубашки, посмотрел выжидательно. Великан посторонился, указал на домик, из которого вышел:

– Входи, сын мой, пользуйся гостеприимством…

Собрав всю свою светскость, Мазур осведомился:

– Позволено ли будет узнать ваше имя, падре?

– Увы, сын мой, – сказал великан с хорошо разыгранным смирением и лукавством во взоре, – недостоин я сана, какового и не имею. Я – Педро, скромный здешний причетник…

Должность эта Мазуру была смутно знакома исключительно по «Трем мушкетерам», и он не стал задавать излишние вопросы – ну, понятно и так, нечто вроде прислужника при храме, помнится… Вошел в дом. Прозаически повесил автомат на вешалку у двери рядом с широкополой соломенной шляпой, уселся на лавку у стены. Великан Педро что-то крикнул на местном наречии, вскоре вошел в комнатушку, уселся на лавку рядом с Мазуром. Посох, что характерно, поставил меж колен.

– Солнце садится, – сказал он непринужденно. – Намерен остаться на ночлег, сын мой?

– Если возможно, – сказал Мазур.

– Нельзя же отказать усталому страннику…

– Нельзя ли будет утром нанять вашу машину? До Инкомати?

– Нужно будет спросить разрешения у отца Себастьяна, – без раздумий отозвался Педро. – Я так подозреваю, сын мой, ты не принадлежишь к римской церкви? Впрочем, это несущественно, я полагаю… Приют и помощь всякому гарантированы.

– А где отец Себастьян? – поинтересовался Мазур.

– На мессе, в храме. Недавно началась поминальная служба по президенту…

– По какому?! – встрепенулся Мазур.

– По президенту страны, его высокопревосходительству Кавулу, – сказал Педро. – Покойный не проявлял, скажу тебе по совести, никакого интереса к римской церкви, не говоря уж о том, чтобы к ней принадлежать… Но наш долг – молиться об убиенном главе государства…

– Убиенном? – вырвалось у Мазура с неподдельным удивлением. – Я торчал в лесах без радио, ничегошеньки не знаю… Это что, переворот? Мятеж?

– Бог миловал, сын мой, – пробасил Педро. – Бог миловал… Быть может, это чуточку кощунственно звучит, но о б о ш л о с ь без мятежа и прочих заварушек. Одна из тех трагических случайностей, которые людская воля не в силах предотвратить – потому что это, собственно говоря, не случайность, а Божьи жернова, каковые мелют медленно, но верно… Средь бела дня, знаешь ли, все произошло, прямо во дворце. Его высокопревосходительство как раз направлялся на заседание кабинета. Некий майор, пронеся под мундиром два пистолета, открыл вдруг пальбу, смертельно поразил президента, убил адъютанта, еще двух человек ранил…

– И что он говорит? Не дошли еще такие новости?

– Если он что-то и говорит, сын мой, то исключительно в местах, людской юриспруденции не подвластных. Телохранители его застрелили там же. В решето, как говорится…

– А это, простите, достоверно известно? – спросил Мазур недоверчиво. – Может, слухи?

– Увы, увы… По телевизору было официальное сообщение, потом все подробно рассказывали в специальных выпусках новостей. Храни, Господи, не особенно и праведную душу нашего президента… – Педро старательно перекрестился лопатообразной ручищей. – Все, знаешь ли, достоверно… Омрачилось твое лицо, это заметно. Доводилось встречаться с президентом?

– Откровенно говоря, он мне пару-тройку дней назад вручал орден, – сказал Мазур, решив, что такая подробность лишь пойдет ему на пользу, подчеркнув благонадежность. – И вот как обернулось…

– Человек предполагает, а Бог располагает.

– Когда?

Выслушав ответ, Мазур надолго погрузился в угрюмые раздумья: выходило, что означенный злокозненный майор открыл пальбу по своему верховному главнокомандующему аккурат через час после того, как покойный Шарль сообщил в столицу о вылете самолета с бесценным грузом. Прикажете считать это случайностью? Простите старого циника, но в случайность совершенно не верится. Очень уж кстати она произошла, очень уж у д о б н а я. Вот т е п е р ь президент Кавулу никому не станет надоедать бестактными вопросами, выясняя у своих бледнолицых сообщников, куда, к черту, делись его два кило алмазов. У Олеси и ее друзей руки развязаны, камешки можно преспокойно считать своими. Вполне возможно, Кавулу посвятил в тайну кого-то из с в о и х – зная местные нравы, это может оказаться какой-нибудь любимый племянничек, особо доверенный дядя, незаконный, но любимый сыночек (есть у него штук несколько таковых в дополнение к законному). Но с н и м и, без сомнения, справиться будет гораздо легче, если начнут выдвигать глупые претензии на наследство покойного. Беспроигрышный ход, ага…

А значит, чрезвычайно похоже, Анка говорила чистейшую правду касаемо целей, для которых предназначен «алмазный фонд», она-то как раз допускала, что президента шлепнут… говоря цинично, на месте Олеси сотоварищи Мазур именно так и поступил бы ради логического, рационального завершения операции. Точка, все избавлены от с е р ь е з н ы х претензий…

Не спускавший с него проницательного взгляда Педро сказал:

– Временно исполняющим обязанности президента кабинет министров и парламент, собравшись на экстренное заседание, провозгласили Мозеса Мванги. Достойный человек.

– Безусловно, – сказал Мазур.

– Уж не знакомы ли вы и с ним?

– Случалось встречаться, – сказал Мазур.

– Поистине, сын мой, вы, точно, чересчур… общительны для простого инспектора Лесного корпуса, – сказал Педро с непроницаемым лицом. – Президент вручал вам орден, с господином Мванги вы тоже знакомы…

– Не верите?

– Ну, отчего же. Достаточно пожил на белом свете, умею отличать человека лгущего от человека правдивого. Вы, безусловно, говорите правду сейчас. Я не сомневаюсь в ваших словах, я просто дерзну высказать предположение, что бытие ваше под сенью Господа, быть может, отличается несколько от скромной работы лесного инспектора…

– Вот именно, любезный господин Педро, – сказал Мазур, чуть подумав. – Я, к сожалению, не могу вас посвящать в чужие секреты… Просто-напросто хочу убедить в полной своей благонадежности, вот и все…

– Да кто же сомневается в вашей благонадежности, сын мой, – благодушно прогудел Педро. – Мы, смиренные служители Божьи, что носящие сан, что миряне, умудрены житейским опытом и натуру человеческую постигать обязаны моментально, каковое умение в наши смутные и беспокойные времена необходимо…

Чересчур уж простодушно он смотрел, чересчур уж благостным казался, чтобы верить в его жесткую наивность. У Мазура закрались подозрения, что этот гигант с рожей контрабандиста и елейными манерами смиренного слуги Божьего всегда знает больше, чем говорит. Вот и на сей раз что-то тут не так. Совершенно не похоже, что он настроен враждебно или задумал какой-то подвох, но невозможно отделаться от ощущения, будто знает о Мазуре чуточку больше, чем следовало бы. Ох уж эта таинственная африканская м о л в а… Знаем, сталкивались в этих же краях много лет назад: то, о чем шепчутся в Генштабе как о великой тайне, оказывается уже известным базарным торговцам, президент еще только раздумывает, кого назначить министром, а старики в деревушке за сто миль от столицы уже обсуждают кадровые перестановки. От колдовства и прочей мистики тут мало – именно что молва, особые отношения меж родственниками и одноплеменниками – между прочим, не имеющие ничего общего с легковесными сплетнями, тут все иначе: с в о и будут полностью в курсе, а посторонние, хоть золото сыпь горстями, останутся в неведении. Африка, знаете ли…

Вошла дебелая африканская тетка в пестром платье и красном тюрбане, улыбаясь и что-то приговаривая, плюхнула перед Мазуром поднос: каша, вареная рыба, завернутая в банановые листья, еще что-то приятно пахнущее…

– Спиртного, простите, не держим, – сказал Педро, – и мясного сегодня не полагается – пятница… Угощайтесь.

Мазур без церемоний принялся за еду. Он сидел за ветхим столом и, растопырив локти, старался вовсю.

Раздалось приближающееся урчанье мотора, видно было в незастекленное окно, как подъехал зеленый джип с сине-желтой полицейской эмблемой на борту. Водитель – кроме него, в машине никого не было – спрыгнул на землю и направился ко входу уверенно, словно бывал здесь далеко не впервые.

Мазур даже ухом не повел, продолжая орудовать ложкой, – но, понятное дело, прилежно фиксировал все вокруг происходящее. Незнакомец вошел. Классический деревенский шериф местного розлива: форма мятая, фуражка сидит на голове криво, огромная кобура болтается на пузе неуставным образом. Войдя, страж закона старательно перекрестился на висевшее на стене черное распятие, мельком покосился на Мазура, на прозаически висящий рядом со шляпой автомат, обратился к Педро на местом наречии. Они поговорили совсем недолго, потом новоприбывший, кинув еще один взгляд на Мазура – этакий профессионально бдительный, – вышел, прыгнул за руль и укатил.

– Начальник местного участка, – пояснил Педро. – Заехал для порядка, посмотреть, как у нас тут обстоят дела. Не так уж и далеко отсюда войска сцепились с партизанами… ну да вы знаете.

– А вы как тут живете? – спросил Мазур с набитым ртом. – Не беспокоят… плохие парни?

– Всякое бывает, сын мой, – уклончиво ответил Педро. – Много еще шляется по нашей многострадальной земле народа, не уважающего святыни, все без исключения. Справляемся понемножку, главным образом Божьим словом и христианским смирением… Когда устроитесь на ночлег, автомат рекомендую держать у изголовья: на Бога надейся, а сам не плошай…

Мазур кивнул, вычищая из тарелки остатки каши. Местный полицай его нисколечко не обеспокоил: видно было, что Мазур его не заинтересовал вовсе. Ну, понятно: среди окрестных партизан белых не водится, а ориентировка «алмазного спецназа», даже если и разослана по окраинным полицейским участкам, касается д в о и х белых – и уж наверняка в захолустье нет факсов, способных принять фоторобот разыскиваемого беглеца…

Педро встал, двигаясь удивительно грациозно для своих габаритов, зажег керосиновую лампу, висящую на проволоке, наискось протянутой через комнату, – за окном ощутимо стемнело.

– Электричество стараемся лишний раз не включать, – пояснил он, – топлива для генератора маловато… Распорядиться насчет добавки? Проголодались, я вижу.

– Нет, благодарю вас, – сказал Мазур. – Вполне достаточно.

За окном, негромко разговаривая на местном диалекте, прошли люди – служба, очевидно, кончилась. Судя по голосам, среди них было несколько детей.

Словно угадав его мысли, Педро сказал со вздохом:

– Времена тяжелые, столько сирот прибилось… Отдохнуть, быть может, хотите? Мы здесь рано ложимся…

– Охотно, – кивнул Мазур.

Поднялся, забрал отощавший рюкзак и снял с вешалки автомат. Педро, опираясь на посох – без всякой необходимости, сразу видно, – шагал впереди. Привел Мазура в одну из глинобитных хижин, первым вошел во мрак, зажег лампу. Обстановка, конечно, спартанская: охапка соломы в углу вместо постели, кое-как сколоченный стул, еще более корявый стол.

– Уж не посетуйте, сын мой, – сказал Педро. – Обитель у нас скромная, странноприимный дом в ужасном состоянии, чем, как говорится, богаты…

– Ну, не в моем положении привередничать, – сказал Мазур. – Спасибо и за то, что приютили, накормили…

– Бога благодарите, сын мой… Спокойной ночи.

Он поклонился и вышел. Оставшись один, Мазур снял автомат с предохранителя, поставил его у стены так, чтобы был под рукой в случае чего, подошел к единственному окну, прислушался. Неподалеку о чем-то спокойно и негромко разговаривали двое – Педро с кем-то из детей, лениво, наверняка о пустяках. Побрехивала собака. А больше никаких звуков не доносилось. Уютный уголок… пока что.

Мазур перенес керосиновую лампу в дальний угол – чтобы та часть хижины, где он обосновался, тонула в темноте. На всякий случай. Чуть подумав, отнес в другой угол вынутую из рюкзака сумку с алмазами, выкопал ножом в земляном полу соответствующую ямку и упрятал туда клад, тщательно заровнял, засыпал соломенной трухой. Получилось неплохо, если не знать, где лежит, придется весь пол перекапывать.

Сзади послышался шорох – низко над землей. Мазур обернулся без особой тревоги. Из кучки соломы в углу вылез зверек вроде сурка, встал на задние лапки и принялся разглядывать Мазура с видом полноправного здешнего жителя.

Швырять в него чем-нибудь было бы неучтивостью – как-никак Божья обитель, а Господь всяких тварей велел миловать – в конце-то концов, не змеюка… И Мазур игнорировал визитера. Растянулся на соломе – слава богу, в ней никакие насекомые вроде бы не обитали, – закурил.

Значит, вот так, господин президент. Перехитрили они вас в тот момент, когда вы решили, что изобрели беспроигрышную комбинацию. Ну, кто ж мог подумать о «проблеме-2008», выходящей за рамки о б ы ч н о й логики деловых людей…

Он, конечно, был не настолько сентиментален, чтобы печалиться всерьез, но все же грустновато чуточку, президент ему ничего плохого не сделал, наоборот, на свой лад пытался облагодетельствовать, насколько мог. Из корыстного расчета, понятно, но все равно и тем не менее. В условиях, когда весь мир только и собирается тебя сожрать, на старости лет начинаешь ценить людей, не сделавших тебе ни капли плохого. Не так уж их и много – по пальцам можно пересчитать…

Он ненадолго погружался в чуткую дрему, просыпался, не обнаружив вокруг никакой угрозы, вновь понемногу погружался в бдительное забытье, а со временем позволил себе уснуть по-настоящему.

Пробуждение получилось с к в е р-н ы м.

Во рту стоял противный вкус непонятной химии, глаза удалось открыть далеко не сразу, едва разлепил, окружающее было туманным, нечетким, словно он смотрел из-под воды без маски. И с обычной ясностью мысли было плоховато, мысли как-то неправильно в о р о ч а л и с ь в голове.

«Неужели п о д с ы п а л что-то, сволочь?» – подумал он угрюмо. Попытался проморгаться, встать, он все еще в хижине, вон корявый стол…

Который заслонили чьи-то ноги в высоких ботинках… Рядом с ними легонько колыхался ствол направленного дулом вниз германского автомата. И чей-то поразительно знакомый голос не без ехидства поинтересовался на языке родных осин:

– Изволили продрыхнуться, ваше степенство, господин водоплавающий?

Мазур попробовал встать, но автоматное дуло, проворно переместившись, уперлось ему под ключицу – и он поневоле остался лежать. Окончательно справившись с плывущими перед глазами размытыми полосами, вздохнул:

– Стробач, ну, ты нахал… Последнее место, где я ожидал тебя, прохвоста, увидеть…

Голова, преодолевая остатки химического дурмана – несомненно, обдали какой-то гадостью, даже не обдали, а в окно закинули нечто вроде газовой гранаты, – пыталась работать в прежнем режиме. В самом деле, последнее место, где Стробач мог объявиться. Рано еще обобщать, но, похоже, гостеприимный Педро тут ни при чем. З а с а д ы здесь быть не могло: ну кто стал бы заранее рассчитывать, что Мазур тут объявится? Он и сам-то вплоть до самого последнего момента не знал, что свернет к миссии. Не закипи радиатор в джипе, так и промчался бы мимо окольными дорожками. Здесь что-то другое…

Стробач взял корявый стул, перенес его поближе – но все же недостаточно близко для броска, которым можно было бы его достать даже из положения лежа, – повернул его спинкой к Мазуру, уселся на него верхом. Второй, тот, что тыкал в Мазура тевтонской тарахтелкой, отошел на несколько шагов, занял позицию, с которой мог наблюдать за окном. Третий стоял у двери.

– Какого хрена? – спросил Мазур.

– Адмирал, дорогой, – отозвался Стробач с ленцой в голосе, – ты уж, будь ласков, лежи спокойно, ладно? Шансов, сам видишь, никаких.

Мазур кинул взгляд на свой пояс – ну да, там красовались лишь пустая кобура и пустые ножны.

– Девочку куда дел? – задушевно спросил Стробач. – Неужели пристукнул? Ох, похоже… Ни за что не поверю, что вы поделили камешки и разбежались. Так не бывает. Весь мой жизненный опыт вопиет, что так не бывает… Значит, пристукнул, хапуга? А ты знаешь, это обнадеживает. Раз ты ее пристукнул, чтобы не делиться, значит, стал наконец рассуждать, как нормальный человек, а не идеологический урод. А это позволяет верить, что мы наконец договоримся по-хорошему, в кои-то веки…

– Ты о чем? – спросил Мазур, прислушиваясь.

Вокруг стояла совершеннейшая тишина, никаких признаков переполоха.

– Давай не будем, а? – поморщился Стробач. – Целку мне тут не изображай… Времени у нас мало. Мои хлопцы здешнюю шпану согнали в одно место и придерживают, но мало ли что… Еще занесет кого неправильного.

Мазур ухмыльнулся:

– Эй, голубь незалежный, ты ж наверняка, как такому и полагается, католик? Что ж ты, сукин кот, Божий дом поганишь?

– Храма я не осквернял, – серьезно сказал Стробач. – А насчет людишек – замолю как-нибудь, я ж их не убил никого и не мордовал, испугом отделаются… Ладно, хватит. Времени, говорю тебе, мало. Короче, я все знаю про камешки. Про два кило. Откуда – долго объяснять, да и к чему? Такие дела, адмирал, в полном секрете никогда не остаются. Сорока на хвосте принесла… В общем, возвращаемся к прежней теме: молись на меня, сука такая. Скажи «спасибо». Хотя ты мне и напакостил, в дерьме вывалял по самые уши, я тебя и на этот раз готов простить.

– Не задаром, а? – ухмыльнулся Мазур.

– Да уж, конечно… За семьдесят пять процентов. Тебе и четверти хватит. Прикинь, сколько это в каратах – полкило… Отдаешь три четверти, и можешь убираться.

– Прикажешь этому верить?

– Прикажу, – сказал Стробач. – Как-никак меж нами нет с м е р т е л ь н о й вражды. Мне платили, тебе платили, ты старался делать свою работу, я свою. Я – человек толерантный, такие вещи понимаю. Напакостил ты мне изрядно, но три четверти от двух кило меня в качестве компенсации устраивают выше крыши. Мы как-никак советские офицеры, к а с т а… Не веришь?

– Дурака нашел.

Стробач поморщился:

– О господи… Вздумай я тебя обмануть и все же пристукнуть, предложил бы дележ на других условиях – скажем, пятьдесят на пятьдесят. А потом шлепнул бы. Но я играть буду честно. Получишь свои двадцать пять процентов… как в старину за находку клада… и можешь мотать к чертовой матери. Ты мне совершенно не страшен, п р и п а ч к а н н ы й… Вполне удовлетворюсь тем, что с н и м у с тебя три четверти. Так гораздо интереснее, чем забирать все и стрелять тебе в башку, – он широко улыбнулся: – Мне так гораздо приятнее: весело будет помнить, что ты остался живехонек, но с м и з е р о м. Ты мужик крепкий, еще лет двадцать, как минимум, протянешь – и каждый день будешь вспоминать, с к о л ь к о потерял… Нет, серьезно, это гораздо лучше, чем тебя мочить… Где камни? Тут их нет. Я на твоем месте, прежде чем соваться на ночлег к Божьим людям, на всякий случай прикопал бы алмазы где-нибудь в лесу, подальше… Значит, так ты и поступил, это азбука.

– Догадливый ты, морда… – сказал Мазур беззлобно.

– У одних педагогов учились… Ну, свыкся с новым положением? Сейчас мы с тобой пойдем в лес, и ты покажешь место. Конечно, я приму все меры, чтобы ты не смылся и не попробовал кого-то из нас ушибить. Второй раз это у тебя не проскочит.

– А если…

– А если будешь ерепениться – времени нет с тобой болтать дружески. В темпе начнем с п р а ш и в а т ь. Сам понимаешь, я умею так спрашивать, чтобы ты и не сдох раньше времени, и выложил все на блюдечке. Но при этом раскладе я заберу все. До камушка. И ни за что тебя не прихлопну, не надейся. Будешь доживать век калекой и локти себе грызть, и без здоровья, и без камешков… Думай быстренько. Некогда мне перед тобой расстилаться. Говорю тебе…

С дверью что-то произошло – она буквально вылетела, сорвавшись с петель, сбив с ног часового, – а в следующий миг оглушительная очередь швырнула его на пол, прошла по комнате, смачно ударив в того, что стоял у окна. Стробач оцепенел на стуле – из той позы, в которой он сидел, не вскочишь, не выхватишь оружие так, чтобы успеть…

Великан Педро сделал шаг в хижину и остановился, наведя на Стробача автомат ППШ с диском – старое безотказное оружие, которое Советский Союз сюда украдкой поставлял еще при Хрущеве, когда первые партизанские отряды начали всерьез браться за португальцев.

– Сын мой, – сказал он Мазуру. – Неловко мне, смиренному слуге Божьему, предлагать такое, но не обидеть ли вам этого типа? Опасаюсь я к нему близко подходить – ловок и молод, а я уже в годах…

С превеликой охотой взмывши с пола, Мазур подскочил к Стробачу и припечатал ему от всей души. Огляделся. Рядом с тем, что валялся у окна, лежала белая синтетическая веревка, явно предназначенная для самого Мазура. Проворно спутал Стробача так, что даже он не смог бы освободиться самостоятельно. Повернулся к Педро:

– Что там у вас творится?

– Да, собственно говоря, ничего уже и не творится, – сказал Педро, опустив автомат. – Эти обормоты приперлись ни свет ни заря, согнали всех в церковь, включая отца Себастьяна, двоих оставили нас охранять, а сами куда-то поперлись… Впрочем, куда, было и так ясно – они спрашивали отца Себастьяна про вас. Он промолчал, конечно… но миссия наша небольшая, не так уж и трудно быстренько осмотреть все дома…

– А где… те двое? – спросил Мазур, еще ощущая в башке остатки химического дурмана.

Шумно вздохнув, Педро уставился в потолок:

– Очень надеюсь, сын мой, что отнюдь не на небесах, совершенно они не подходят для Царства Небесного… Ну, что тут поделать? Пришлось, учитывая обстоятельства, вспомнить те мирские грешные навыки, к которым я и не рассчитывал возвращаться… Вели они себя совершенно непозволительно, ничуть не походили на добрых христиан… А значит, нужно было вам помочь. Не хочу я вникать в мирские сложности, но эти типы мне категорически не понравились, а вот вы внушаете некоторое доверие. Как думаете, стоит позвонить в полицию? У нас есть радиотелефон…

– В полицию? – с сомнением переспросил Мазур. – А стоит ли?

Он вспомнил вчерашнего полицая, его внимательный взгляд. Не стоит заранее думать о человеке плохо, но очень уж многозначительное совпадение: полицай был единственным человеком из внешнего мира, видевшим здесь Мазура, – и уже наутро нагрянули эти отморозки…

Он не мог отделаться от впечатления, что Педро и сейчас отгадал его мысли.

– В конце-то концов, сын мой, не обязательно беспокоить полицию по любому пустяку. У них и так хлопот выше головы – эта заварушка в лесах… Но, в таком случае, нам с вами следует немедленно приступить к делу, чтобы ликвидировать кое-какие п о с л е д с т в и я. Отец Себастьян – добрейшей души человек, не стоит травмировать его и паству, оставляя э т о здесь и далее…

– Ну конечно, – кивнул Мазур. – Лишняя лопата у вас найдется?

* * *

…Устроившись на корявом колченогом стуле насколько удалось удобнее, Мазур неторопливо пускал дым, задумчиво разглядывая лежащего на земляном полу Стробача. Сказал негромко:

– Ты знаешь, обормот, мне всерьез верится, что ты не собирался меня убивать…

Стробач помалкивал, пытаясь сохранить максимум горделивого достоинства – если вообще можно говорить о таких вещах применительно к человеку, возлежащему на грязном полу в упакованном виде. Мазур хмыкнул:

– На его честном, открытом лице причудливо смешивались алчность и гордыня… Не переживай. Убивать я тебя не буду. Ты знаешь, что-то мне надоело убивать, старею, ага, стараюсь без этого обойтись, если есть возможность. Не так уж ты и опасен, сукин кот. Я поеду, а тебе лучше бы побыстрее отсюда убраться – на твоем месте я бы не особенно полагался на христианское смирение дядюшки Педро, после всего хулиганства, что вы здесь учинили…

– Болван, – сдавленным голосом сказал Стробач, изо всех сил пытаясь, чтобы голос звучал ровно. – Для такого дела лучше меня напарника не найдешь. Т в о и тебя станут гонять, как бешеную собаку – все-таки два кило алмазов…

– Постараюсь как-нибудь справиться, – сказал Мазур рассеянно.

Он прошел в дальний угол, достал нож, быстренько взрыхлил землю и извлек сумку. Стробач наблюдал за ним, уже не пытаясь казаться равнодушным.

– Сколько эмоций из-за кристаллического углерода… – сказал Мазур, спрятал сумку в рюкзак, закинул его на плечо, подхватил автомат. – А теперь слушай внимательно. Я тебе не мать Тереза и не прекраснодушный интеллигент. Еще раз попадешься на дороге, и я за себя не ручаюсь. Ты уж отнесись серьезно к последнему категорическому предупреждению, лады?

Не оглядываясь, вышел из хижины. Рядом с потрепанной машинешкой миссии стоял новенький «Ровер», на котором прикатили сюда охотники за алмазами. Лучшего и желать было невозможно – учитывая, что автоинспекции в этакой глуши не имеется и в здешнем захолустье нет привычки проверять бумаги и штрафовать за отсутствие обязательной страховки…

Поодаль, сбившись кучкой, стояли чернокожие детишки, взирая на Мазура с неподдельным любопытством. Он дружески помахал им рукой и подошел к дядюшке Педро, прохаживавшемуся возле машины с ППШ наперевес.

– Я так понимаю, сын мой, вы его не прикончили? – сказал причетник.

– Живехонек, – сказал Мазур. – Развяжите его через пару часов, и пусть катится восвояси…

– Отрадно видеть, что в вашей душе взяли верх христианские чувства…

– Боюсь, ничего подобного, – сказал Мазур. – Тут другое. Он хотел оставить меня в живых, чтобы я всю оставшуюся жизнь кое о чем не на шутку горевал… И я решил поступить с ним точно так же. В детали вдаваться не будем, к чему вам эта мирская суета… но точно вам говорю, что всю оставшуюся жизнь у него не будет покоя, станет есть себя поедом… Как-то это не особенно похоже на христианские чувства, а?

– И все равно… – сказал дядя Педро. – То, что вы отказались от убийства, сын мой, само по себе есть благо. Ибо время жизни устанавливает Господь, и человек, чью-то жизнь прерывая, идет против Божественного промысла… – он тяжко вздохнул. – А в общем и целом, я вас понимаю. В наши годы устаешь убивать… Храни вас Бог.

– Вашими молитвами… – сказал Мазур задумчиво.

Он сел за руль, включил мотор, выехал на большую дорогу и, не глядя в зеркало заднего вида, ни о чем не думая и ни о чем не сожалея, покатил в относительную неизвестность.

* * *

Красноярск, 2006 г.