Пиранья. Охота на олигарха

Александр Бушков

Пиранья. Охота на олигарха

– Я думал, думал и наконец все понял. Это неправильные пчелы!

– Ну да?

– Совершенно неправильные! И они, наверное, делают неправильный мед, правда?

А. Милн. «Винни-Пух и все-все-все»

Глава первая

Денежки любят счет

Издали, если смотреть простым глазом, без малейшего участия оптики, поместьице выглядело как кукольный домик. Или музейный экспонат из несуществующего пока что музея: «Классический образец усадьбы нового русского средней руки конца XX – начала XXI вв.»

Именно что усадьба. Не более того. Усадебка. Никакая не латифундия – Мазур помянутые латифундии видывал не единожды на других континентах и потому знал, с чем сравнивать. На феерические рублевские замки, с коими обстоит в точности, как со снежным человеком (никто его в натуре толком не видел, одни случайные фотографии, зато пересудов несчитано), это хозяйство не походило нисколечко. Но все равно могло повергнуть в лютую классовую ненависть рядового бюджетника: сотках на пятидесяти расположились краснокирпичный двухэтажный особнячок с зелено-белой острой крышей (барская обитель), два домика поскромнее и поменьше (для обслуги), гараж в том же стиле, аккуратненькая, как игрушечка, крохотная генераторная. Вся эта благодать окружена зелеными газонами, связана мощеными дорожками, украшена гамаками, шашлычницей под стильным навесом, плетеными креслами и прочими уютными мелочами. Даже собачья будка соответствует – выполнена в виде теремка с резным коньком на крыше.

Вообще-то Мазуру тоже полагалось бы испытать прилив той самой классовой ненависти – на постройку подобного поместьица ушло бы его скромное военное жалованье лет за триста (и то если бросить курить и вместо коньяка ограничиться технарем). Но он был на работе, а в таких случаях всякая лирика отметалась заранее вместе с любыми собственными эмоциями и мыслями по поводу. Закон ремесла…

И уж тем более он не испытывал ни тени классовой ненависти к нетерпеливо топтавшемуся рядом заказчику, в принципе, насколько известно, обремененному лишь минимумом прегрешений, характерных для всякого нового русского. В пределах средней нормы, если можно так выразиться. Малый джентльменский набор. В конце-то концов, если смотреть в корень и докапываться до глубинных истин, этот сучивший ножонками, прекрасно одетый индивидуум был в данной конкретной ситуации стороной, безусловно, потерпевшей. Как с точки зрения эфемерных законов российских, так и элементарной человеческой справедливости. Не он шубу украл, а у него украли. И, в полном соответствии с классикой, взвыл купец Бабкин, жалко ему, видите ли, шубы. Что б он делал, не будь на свете благородного Мазура?

– Вы сказали что-то? – нетерпеливо спросил клиент, чьей фамилии Мазур старался не держать в голове, все равно скоро разбегутся навсегда, как случайно встретившиеся посреди океана корабли.

Мазур сообразил, что последнюю мысль пробормотал вслух. И сказал:

– Я говорю – что вы так суетитесь? Чуть не год пребывали в нынешнем своем печальном положении, а теперь, когда считанные минуты остались, покою от вас нет…

– Да вот как-то… – с заискивающей улыбочкой притопнул клиент, – раньше перспективы не было видно, а сейчас остается только руку протянуть… Вот и покусывает… нетерпение.

– Терпите, родной, терпите, – небрежно сказал Мазур, не глядя на него, словно отмахнулся. – Христос, знаете ли, терпел и нам велел… Слыхивали про такого?

– Шутите?

– Ага, – сказал Мазур. – Для скоротания времени.

– А чего мы ждем, собственно? Вы ведь вроде бы все, что надо, высмотрели…

– Тс! – страшным шепотом сказал Мазур, притворяясь, будто усмотрел на объекте нечто чертовски важное.

Подействовало – клиент шарахнулся и моментально заткнулся. Вытянув шею, уставился туда же, пытаясь определить, что привлекло внимание грозного спеца.

На самом деле в поместьице не происходило ровным счетом ничего, достойного внимания. По обширному двору, то по аккуратным дорожкам, то по травушке-муравушке, лениво слонялась здоровенная овчарка. Объявился один из телохранителей, тот из двух, что пониже, плюхнулся в легкое кресло и принялся пускать дым в безоблачные небеса. На терраске показалась уже намозолившая глаза хозяйская куколка – стандартное длинноногое создание в куцем красном халатике, с копной крашенных под Мерилин Монро волос и грацией гусыни. В руках у нее наблюдался поднос с сифоном и стаканами, каковой она, вихляя бедрами, доставила к столу и плюхнула на оный с простотой официантки из дешевой кафешки – где ее, очень может быть, и подобрали. За время пристального наблюдения Мазур давным-давно сделал вывод, что хозяин этого райского уголочка – плебей законченный во всех смыслах и представления о красивой жизни у него самые убогие. Охранник, впрочем, таращился на лялькину попку так, будто лицезрел именно Мерилин.

Мазур даже поморщился, словно от зубной боли: с какой дешевкой приходится работать… И тут же отметил уже с профессиональной деловитостью: ага, вскоре должен появиться хозяин, не для охранничка же девочка тащит прохладительное…

– Ну, хватит, пожалуй что, здесь торчать, – сказал он, не поворачиваясь к клиенту. – Скоро начнем…

И глядя на аккуратное поместьице, в который раз предался философским размышлениям: удивительная все-таки вещь – инерция человеческого мышления. Н е ч т о прямо перед человеком расположено, на блюдечке с голубой каемочкой под нос подсунуто, а он в упор не видит, в том числе и своей собственной выгоды. Или, наоборот, самых трагических для себя последствий.

Как это было, например, с покушениями. Еще аж в 1572 году, в славном городе Париже, впервые в истории попытались з а в а л и т ь некоего адмирала из тогдашнего, пусть неуклюжего, но мощного ружья. То, что клиента при этом ранили, а не положили насмерть, – чистой воды случайность, вина стрелка. Все равно, следовало сообразить, насколько удобно и практично в а л и т ь мишень из ружья, с безопасного отдаления. А вот поди ж ты, что-то застопорилось в мозгах. Четыреста с лишним лет лезли вплотную с кинжалами-пистолетами (и даже при успехе моментально попадали в руки охране), бомбы швыряли опять-таки с полудюжины шагов (сплошь и рядом сами отдавая концы). И только гибель президента Кеннеди оказалась, так сказать, возвращением к истокам… Дотумкал кто-то наконец четыре сотни лет спустя…

Или – самолеты. Только в девятьсот семидесятом в некую криминальную башку наконец стукнула мысль, что можно захватить пассажирский самолет. Хотя и до того, на протяжении добрых сорока лет, возможностей было предостаточно, а препятствий – ни малейших…

В данном конкретном случае символом людского недоумия выступала речка. Совсем даже не широкая, метров двадцать, медленная, как улитка, протекавшая мимо полутора десятков особняков и особнячков – и только три из них были отгорожены от воды капитальной стеной. Еще два – высокой сеткой рабицей. А остальные (в том числе и та усадебка, на которую нацелился Мазур) были с воды совершенно открыты, не наблюдалось хотя бы хлипконькой изгороди, плетня по колено высотой. Голыми руками бери…

А называется это – классическое сухопутное мышление. Ручаться можно, у каждого второго хозяина владений на берегу речушки, не считая каждого первого, есть основания опасаться мести, разборок, сведения счетов – или хотя бы грабителей. Но угрозу они усматривают т о л ь к о с суши, совершенно не принимая в расчет речушку. Не ассоциируется у них речушка с путями, которыми может прийти угроза…

Точно так же рассуждали, на несчастье свое, и люди гораздо серьезнее здешних мелких лавочников и вороватых чиновников средней руки. Взять хотя бы чернокожего фельдмаршала Оматалу – хитрейший был лис, с бешеным инстинктом выживания. Всех соперников поборол (а те тоже были не растяпы и не дураки), начальника охраны подобрал толковейшего, который девять покушений за два года сорвал, совсем было нацелился просидеть в пожизненных президентах и отцах нации лет двадцать, не меньше. И вот поди ж ты, протекал через его огороженное высоченной стеной со всеми мыслимыми электронными прибамбасами даже не речка, а ручей – шириной метров пять и глубиной в метр. Ручейком-то никто и не озаботился – разве что перегородили его решеткой там, где он под стеной протекал, – но разве это препятствие для толкового человека? Вот п р о ш л и темной безлунной ночью этим самым ручейком трое аквалангистов, приплыли и уплыли, никем не замеченные, задолго до рассвета, и только к полудню встревожившаяся челядь, на цыпочках войдя в роскошную спальню, старательно скопированную с одного из помещений Версаля, обнаружила, что пожизненный президент, Отец Нации и Лунный Леопард, уже закоченел…

Встрепенувшись и враз отогнав посторонние мысли, Мазур склонился к окулярам. Во дворе появился клиент – почти лысый коротышка в роскошном ярко-малиновом халате, с наполеоновским величием прошествовал к креслу и картинно в нем разлегся. Вся прочая фауна моментально пришла в движение: охранник почтительно выпрямился за креслом, куколка предупредительно подала высокий стакан господину и повелителю, а овчарка (единственная из троицы, надо полагать, побуждаемая искренней привязанностью) запрыгала вокруг, тычась носом.

– Ну все, – скучным голосом сказал Мазур. – Дык, елы-палы, опаньки… Пошли.

…Не позже чем через четверть часа на реке показалась лодка – самая обыкновенная дюралька с подвесным мотором, который сейчас, правда, безмолвствовал. Кентавр греб легонькими алюминиевыми веслами, без всяких усилий направляя суденышко против дохленького течения, Мазур развалился на носу, громко брякая на гитаре, а устроившиеся на корме Дядя Гриць и Атаман с большим воодушевлением выводили:

  • Не жди же ты, мама, хорошего сына,
  • Твой сын уж не тот, что был вчера…
  • Мене затянула опасная трясина,
  • И жисть моя – вечная игра…

Все четверо были одеты так, что в них за километр можно было распознать самых что ни на есть натуральнейших плебеев, больше десяти баксов отроду в руках не державших: то ли угнетенные реформами и самогоном селяне из недалекой деревеньки, то ли хохляцкие гастарбайтеры, то ли еще кто-нибудь в том же роде. Плебс, одним словом. Пучок самодельных удочек по правому борту, дюжина бутылочного пива – по левому…

Терзая гитару и старательно держа на физиономии дурацкую хмельную улыбку, Мазур тем временем зорко присматривался к окружающему. Правый берег, сплошь заросший лесом, его не интересовал совершенно. А вот слева кое-что определенно беспокоило: особняк по левую руку от усадебки, куда они плыли с недружественным визитом. В нем насчитывалось четыре этажа, усадебка оттуда просматривалась как на ладони. Судя по результатам сегодняшних наблюдений, там в данную минуту находилось не менее трех человек. А значит, будут свидетели, чье поведение предугадать невозможно: могут, не ввязываясь, в охрану поселка незамедлительно брякнуть, а могут, Аллах их ведает, и со стволами на выручку соседу кинуться. Никакой опасности, конечно, но все же – лишние хлопоты…

– Ну, поехали… – сквозь зубы сказал Мазур.

Кентавр сделал сильный гребок, и дюралька уткнулась носом в аккуратный причал, рядом с красивой импортной лодкой, точнее катерком. Звонко стукнулась, так что все, кто был во дворе, услышав, обернулись с понятным недоумением. Овчарка таращилась на новоприбывших, вывалив язык и развесив уши. Судя по всему, ее никогда не учили оборонять хозяйские владения от прибывших по воде.

Отложив жалобно блямкнувшую струнами гитару, Мазур приподнялся и с пьяным нахальством рявкнул:

– Слышь, мужик, у вас стакана не найдется? А то мы свой утопили, только булькнул…

До хозяина и его холуя доходило медленно-медленно, как до пресловутого верблюда. Наконец дошло – и их сытые физиономии исказились праведным гневом. Лысый что-то приказал, дернув подбородком, и охранник, заранее строя угрожающую рожу, рысью припустил к лодке, для пущего куражу сбросил на траву пиджак, дабы продемонстрировать подмышечную кобуру с «макаркой». Еще издали заорал:

– Греби отсюда, рыло!

Мазур ждал его, простецки ухмыляясь. Видя, что ни его грозная харя, ни пушка под мышкой вроде бы не произвели ни малейшего впечатления, охранник, сразу видно, вмиг остервенел. Влетел на причальчик, уже кипя, как самовар, без всяких разговоров выбросил ногу, всерьез намереваясь качественно припечатать Мазуру подошвой по челюсти. Нужно отдать ему должное, удар проводился неплохо, коротко стриженный бычок явно где-то когда-то чему-то такому учился всерьез.

Но не ему с Мазуром было тягаться. Мазур отстранился неуловимым движением, пропустив мимо щеки модный лакированный чобот, схватил охранника за брючину, крутанул, дернул на себя, направил вперед-влево – и охранник, так ничего и не успев сообразить, впечатался щекастой рожей в аккуратные досточки причала. Причал выдержал, добротно был сколочен.

В следующий миг они втроем рванули из лодки, оставив поверженного часового на попечение Кентавра. Это было так быстро, что те, во дворе, не успели ничего понять. До них стало что-то такое доходить, когда налетчики преодолели уже две трети пути.

Первой, как следовало ожидать, отреагировала овчарка. Даже не зарычав, а как-то обиженно, удивленно о х н у в, она кинулась на Атамана. Вырвав из кресла лысого и завернув ему руку за спину, Мазур покосился в ту сторону. Человек и собака на пару секунд сплелись в сюрреалистический клубок, так что уже не различить, где чьи крылья, ноги и хвосты, – а потом клубок распался на совершенно невредимого Атамана и жалобно скулящую на земле овчарку. Опять-таки совершенно невредимую: длинным куском обыкновенной бельевой веревки связаны все четыре лапы, как редиска в пучке, морда надежно замотана. Не убивать же безвинное животное?!

Грохнула дверь, из дома наконец-то выскочил второй охранник – опамятовался, балбес, ага! – и тут же угодил в дружеские объятия Дяди Грица, каковой, не будучи по натуре садистом, просто-напросто легонько, но качественно о ш а р а ш и л накачанного юношу и мигом спутал его такой же веревкой.

Бросив мимолетный взгляд на крашеную блондинку, Мазур убедился, что ею и заниматься не стоит – фигуристая дура так и стояла, ополоумев, глаза у нее были идеально квадратные, а рот раскрыт пошире печной вьюшки. Оклематься настолько, чтобы осознавать окружающее и производить какие-то мыслительные процессы, ей, по всему видно, было суждено не скоро. Вот и ладненько…

Развернув лысого головой к лодке, согнув в три погибели, Мазур бегом погнал его перед собой. На причале уже покоился в позе эмбриона ушибленный им охранник, надежно упакованный Кентавром с помощью третьего куска той же веревки.

Впихнули лысого в лодку. Запрыгнули сами. Взревел мотор, и дюралька, вспарывая спокойную воду, понеслась прочь от причала. Только теперь далеко позади раздался оглушительный девичий визг. Мазур машинально отметил время и усмехнулся с законной гордостью: налет занял ровнехонько шестнадцать секунд. Есть еще порох в пороховницах, господа мои…

Лодка неслась мимо усадеб, поместий и прочих фазенд, задрав нос, словно торпедный катер. Прижатый коленкой Мазура к грязному настилу из реек на дне моторки, лысый слабо ворочался, издавая некие невнятные звуки, – начинал помаленьку осознавать грубую прозу жизни и все внезапные изменения. Мазур присмотрелся к нему – не хватало еще, чтобы загнулся от инфаркта… нет, не собирается что-то отдавать концы…

– Шеф!

Мазур посмотрел в ту сторону, куда указывал Кентавр. Нехорошо сузил глаза: ну вот, началось, не удалось уйти по-аглицки…

Они были уже за пределами новорусской деревни. Параллельно речушке тянулась проселочная дорога, и по ней, пыля, неслась темно-синяя «девятка», расписанная яркими эмблемами и надписями, – охраннички из частной фирмы с очередным угрожающе-пышным названием, оберегавшей этот оазис от сложностей жизни. Видимо, соседи лысого, обитатели роскошной четырехэтажки, в приступе классовой солидарности все же брякнули куда следует или, скорее, учитывая, как мало прошло времени, нажали какую-нибудь тревожную кнопку…

Оба транспортных средства разделяло метров пятнадцать. Мазур прекрасно видел, как опустились оба левых стекла и в них показались искаженные охотничьим азартом и злостью физиономии. Водитель разрывался меж лодкой и дорогой, руки у него были заняты баранкой, и его не следовало опасаться – а вот тот, что на заднем сиденье, как раз пытался выставить в окошко дуло ружья, что пока удавалось ему плохо: машина вихляла и прыгала на выбоинах ч е р н о й дороги, которую господа новые русские, в отличие от парадной, не удосужились привести в соответствующий поселку вид.

Придурок, подумал Мазур. Видит же, что в лодке у нас пленный, и все равно фузею наводит. А ведь и бабахнуть может, от большого ума…

Мазур подтолкнул локтем Атамана и преспокойно распорядился:

– С дороги дурака…

Атаман кивнул, не оборачиваясь, вынул из-за пазухи наган – незаменимое в иных ситуациях оружие для того, кто толк понимает, – прицелился, держа пушку на заокеанский манер обеими руками, стал улучать момент…

Улучил. Выстрел стукнул совершенно неожиданно для всех и для Мазура в том числе. Один-единственный.

Машина вильнула – левое переднее колесо «девятки» моментально с д у л о с ь, Кентавр прибавил газу, дюралька вырвалась вперед, и Мазур, оглянувшись, успел еще увидеть, как легковушка, отчаянно виляя, сорвалась с уходившей вправо дороги и весьма картинно, совершенно в голливудском стиле, обрушилась в речушку, подняв исполинские веера брызг.

– Щ-щенки, – философски констатировал Атаман, – с кем связались…

– Благостно, – кивнул Мазур.

Лысый зашевелился уже с некоторым осознанием происходящего, и Мазур убрал колено с его спины, ослабил хватку. Присмотрелся к пленнику: глазки не закатывает, в обморок хлопаться не собирается, лицо нормального почти цвета, в глазах уже присутствует некоторая осмысленность и даже злость, которой больше, чем страха…

– Вот так оно и бывает, дядьку, – дружелюбно сказал ему Мазур, похлопав по лысине. – Человек предполагает, а бог располагает. Ты себе на сегодня задумал что-то одно, а судьба совершенно по-другому раскинула…

– Вы от кого? – зыркая исподлобья, спросил пленный почти нормальным голосом.

– Мы-то? – дружелюбно сказал Мазур. – Мы сами от себя, кудрявый. Мы, чтоб ты не терзался сомнениями, бродячие педофилы-извращенцы. Три братца нас было в старые времена: Чикатило, Грохотало и Гугукало. Ну, о Чикатило ты, должно быть, слыхивал, приключилась маленькая неприятность: коридоры кончаются стенкой… Я, стало быть, Грохотало. Это, соответственно, Гугукало, – кивнул он на обаятельно улыбавшегося Атамана. – Остальные, ей-же-ей, не лучше. Педофилы – пробы негде ставить. Плыли мы себе мимо – и усмотрели тебя на природе. И не смогли совладать с зовом порочной натуры. Ты, кудрявый, такой привлекательный, что никак мы не могли удержаться. Говорю ж, извращенцы…

Пленный таращился еще осмысленнее и еще злее.

– Вы от кого? – спросил он напряженно.

«Эге, голубь, – подумал Мазур, ухмыляясь про себя. – Ты, надо полагать, многим насолил, а не только моему клиенту, с любой стороны сюрпризов ждешь, со всех румбов. Эвон как пытаешься в ы ч и с л и т ь…»

– Говорю ж, сами от себя, – сказал он. – Педофилы бродячие.

– Да что за ерунда…

Мазур наклонился к нему, глаза в глаза, взял двумя пальцами за кадык и сказал с расстановкой:

– Тишина в зале. Понятно? Мы, конечно, не педофилы, но все равно, сука такая, трахнем мы тебя качественно, уж это я гарантирую. Оттого, что в переносном смысле, тебе будет нисколечко не легче. Это если не договоримся. Можем, конечно, и договориться, там видно будет. Помолчи пока, зараза, не мешай мне любоваться не тронутыми цивилизацией пейзажами…

И чуточку сдавил кадык. Пленный, издав нечто вроде кашля, моментально заткнулся. Отпустив его и презрительно отвернувшись, Мазур и в самом деле не без эстетического удовольствия любовался простиравшимися вокруг перелесками, зелеными полями и прочими красивостями, от которых сердце исконно русского человека обязано замирать и обмирать. Благо в окрестностях не объявилось ничего похожего на серьезную погоню.

Кентавр круто свернул к берегу, где почти рядом с водой, в желтой колее, стоял простенький старенький уазик. Все сноровисто выскочили, вытащили пленника, закинули его в боковую дверцу. И занялись лодкой. Она затонула уже через пару минут – дыры были пробиты заранее и надежно заткнуты деревянными пробками. Уазик помчался прочь – совершенно безобидный со стороны раритет, каких еще хватает на проселочных дорогах подмосковного захолустья…

Примерно через полчаса они въехали в деревню, но на сей раз не новорусскую, а самую обыкновенную, р а н е ш н ю ю. Попетляв по улицам, уазик остановился перед высокими, потемневшими от старости деревянными воротами, условно посигналил: короткий-длинный-короткий. Ворота распахнулись почти сразу же, машина проворно въехала во двор, и прыткий малый тут же закрыл створки, вставил в гнезда из кованого железа толстый брус.

Это было самое обычное сельское подворье, уютное и, можно так выразиться, идиллическое. В огороде красиво зеленели морковная ботва и огуречные плети, по двору, прикудахтывая, лениво бродили куры, у конуры лежала спокойная собака, философски взирая на новоприбывших.

А на лавочке сидел пожилой мужичок в черных флотских брюках старого образца и тельняшке, строгал ножичком какую-то деревяшку и тоже смотрел так философски, что непонятно было: то ли собака похожа на хозяина, то ли наоборот и кто от кого нахватался.

Лицо у флотского дедушки было румяное и доброе, глаза – насквозь ласковые, совершенно седые волосы укладывались волнистыми прядями сами по себе. Он походил на добряка-боцмана из старых советских мультиков – и мало кто знал, какое количество крещеного и басурманского народа лишил жизни по всему земному шару этот обаятельный дедушка в те поры, когда был еще не дедушкой, а крепким «морским дьяволом» – из самых п е р в ы х. Даже Мазур и половины не знал о дедушкиных подвигах – потому что секретность с иных заграничных забав не снимается вообще, хоть миллион лет отстучи…

Одним словом, невероятно мирное было подворье, ни в малейшей степени не похожее на притон похитителей людей. За то и ценилось как идеальная база: вся деревня Михалыча уважает, полагая отставным штурманом дальнего плавания, участковый с ним чаи с водочкой гоняет, местная администрация по большим праздникам зовет выступать перед народом, что Михалыч нехотя и делает, нацепив, понятное дело, лишь парочку самых распространенных орденов из своих двух дюжин…

Спрыгнув на землю, Мазур размял ноги, оглянулся на машину и распорядился:

– Выводите сердешного…

Атаман с Кентавром вмиг вытряхнули на свет божий лысого пленника, представлявшего собою чуточку сюрреалистическое зрелище: босиком, в том же роскошном халате, разъехавшемся на жирном пузе, на голову нахлобучен плотный черный мешок, как и полагается. Дедушка Михалыч проворно встал, подошел поближе и с живым интересом полюбопытствовал:

– Зрю я, соколики, с добычею?

– Да так, по мелочи… – сказал Мазур.

– Ну уж, не прибедняйси, куманек, – покачал головой Михалыч, как две капли воды похожий сейчас на того самого мультяшного боцмана. – Карась, я гляжу, икряной – пузат, осанист, ладиколоном дорогущим так и вонят, как девка непотребна…

Старый волк в совершенстве владел тремя европейскими языками и одним азиатским, но для души полюбил в последнее время разыгрывать этакого персонажа «Записок охотника».

Лысый завертел башкой, прислушиваясь к окружающему и, по всему видно, пытаясь понять, куда его занесло.

– Ишь, шевелится, прыткой… – сказал Михалыч.

И неуловимым движением выбросил руку, целя повыше отвисшего брюха. Мазур так и не сумел заметить, куда пришелся тычок большого пальца, – но лысый, издав нечто среднее меж оглушительной икотой и визгом, обвис, ломаясь в коленках, так что конвоирам пришлось его подхватить за ворот и полы халата. Присутствующие смотрели на Михалыча с нешуточным уважением, а тот, благодушно улыбаясь, громко сообщил:

– Ох, не потерял еще дедушко хватку-то, одначе… Это что ж, аспид сей денежки законному владельцу возвертать не хочет?

– В корень зришь, дедушко, – сказал Мазур. – Упирается, паршивец. Бает, что жаль ему возвертать этакую финансовую сумму… Самому, мол, нужнее – на цацки заграничные, напитки алкогольные и девок блудливых…

– Господи ж ты боже мой, – со слезою в голосе протянул Михалыч, – и как только мать сыра земля носит таких прохвостов… Так это что ж, ребятушки? Выходит, вразумить нужно скупердяя грешного, и незамедлительно – голой жопою, скажем, на печку раскаленную али там ухи резать в четыре приема…

– Пользительно также, сдается мне, пальчики в дверь заложить, да по двери-то и пнуть от всей удали, – улыбаясь во весь рот, внес предложение Атаман.

Мазур покосился на пленного и ухмыльнулся: лысый, уже отошедший от короткого болевого шока, замер, словно статуя, – без сомнения, переживая нешуточный надрыв чувств.

– Истину глаголишь, отрок, – сказал дедушка Михалыч. – Вот только, не в укор вам, нонешним, будь сказано, и з я ч н о с т и не вижу я в ваших предложениях с мест. Грубовато, робяты, право слово. Совсем даже неизячно. Послушайте старого человека, он дурного не посоветует – как-никак, нешуточный жизненный опыт. Берете, стало быть, свечечку стеариновую, лучинок парочку да плоскогубцы обычные…

И он с ангельской кротостью подробно изложил описание столь жуткой и замысловатой процедуры, что пленный невольно попятился, так что пришлось возвращать его на исходную позицию. Мазур повелительно мотнул головой, и лысого потащили в дом, затолкнули в комнату, чьи окна выходили на огород и соседские заборы, так что сориентироваться человеку, с которого сдернули мешок, было решительно невозможно.

Лишние вышли, остались только Мазур, в хозяйской позе разместившийся за покрытым новехонькой клеенкой столом, усаженный на стул лысый и Атаман, возвышавшийся над пленным в качестве конвоя. Лысый на него мимолетно оглянулся, что ему, безусловно, душевного равновесия не прибавило: душа у Атамана была нежная, как тропический цветок, вот только, так уж получилось, сочеталась с метром восемьдесят семь роста, бритой наголо башкою и физиономией, в данной конкретной ситуации способной довести впечатлительного человека до инсульта.

– Располагайтесь, Павел Петрович, располагайтесь, – сказал Мазур гостеприимно. – Разговор у нас с вами будет долгий… а может, и нет. Это уж от вас зависит, золотой вы наш, бриллиантовый… – Не меняя позы и не убрав благожелательной улыбки с лица, он рявкнул зло: – Так ты что же, сука, решил, что долги можно всю жизнь не отдавать? Меж приличными людьми так не полагается…

Лысый зло таращился на него исподлобья, левая щека у него чуть подергивалась. Мазур с радостью констатировал, что собеседник, по всему видно, не собирается ни с инфарктом со стула падать, ни даже обливаться горючими слезами, а значит, досадные случайности вроде совершенно ненужного трупа на руках исключены.

Потом лысый с капелькой деланого возмущения воскликнул:

– Какие такие долги? Пояснее выражайтесь, пожалуйста. Что-то я за собой не помню никаких долгов…

– Ах ты, раскудрявая твоя башка со вшами… – ласково сказал Мазур. – Сплошная невинность, а? Да на тебе долгов больше, чем блох на барбоске…

– А конкретно? – спросил лысый напряженно, очень напряженно. На лбу у него пот сверкал крупными бисеринами.

– Ну, давай освежать твою девичью память, Павел Петрович… – сказал Мазур. – Знаешь ты Шарипова Ильхана? Только не говори, сучий потрох, что незнаком тебе такой человек. Прекрасно ты его знаешь. Он-то, наивная душа, тебя считал надежным другом, вот и крутанул на пару с тобой сделочку на доверии. В том смысле, что работали вы вместе, бабки должны были поделить поровну, вот только ты его законную долю зажал. Ну, а поскольку сделка имела свою специфику, документиков никаких не имелось и в суд ему идти было не с чем, а о к о л ь н ы м и методами он тебя достать поначалу не смог, потому что у тебя крыша покруче… Вот тебе события в кратком изложении. Должен ты ему его законную долю, чего уж там. По всем понятиям должен. Что ж, если он татарин, так ему и долю отдавать не надо? Неужто, Павел Петрович, у тебя до сих пор злость затаилась на татаро-монгольское иго? Так это когда было… К тому же некоторые в книжках пишут, что и не было вовсе никакого татаро-монгольского ига. Читал я парочку. В любом случае нехорошо, Пашуня…

Он сузил глаза. Зрелище было чуточку странноватое: дражайший Павел Петрович на глазах о т м я к. Расслабился. Почти что повеселел, и из его груди едва не вырвался вздох облегчения…

Ну, никакой тут загадки не было для человека с некоторым житейским опытом. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы моментально доискаться до отгадки: лысый накосячил не в одном месте, черт-те сколько народу, надо полагать, имели к нему схожие претензии. И ожидал он чего-то гораздо худшего.

Претензий, на фоне которых должок Ильхану выглядел едва ли не пустячком…

– Ах, Ильхан… – сказал лысый врастяжку, не в силах подавить на роже отблески того самого несказанного облегчения, – ну…

– Было?

– Ну…

– Знаешь, Пашуня, что меня в тебе удручает? – спросил Мазур без улыбки. – Дешевизна твоя, родной. Ты у Ильхана зажулил всего-то четыреста тысяч баксов. Всего-то! Где-нибудь в Урюпинске это несказанное состояние, но для Москвы, рассуждая здраво, такой мизер, что противно делается. Копейки это для Москвы, финансовой столицы нашей малехо съежившейся Родины… Грубо прикидывая, сотки четыре землицы в Барвихе. Качественная немецкая машина. Не самая богатая квартирка. И так далее… Копейки, Паша! Тебе не совестно так крохоборничать?

– Копейка рубль бережет, – глядя исподлобья, отозвался лысый.

– Ага, – сказал Мазур, – поганая, но все же философия… Паш, она у тебя прокатывала, когда меня не было в окрестностях. Но теперь-то я есть. И бабки ты Ильхану отдашь. Чтоб я так жил…

– А вы, собственно, от кого будете? – спросил лысый с видом человека, в чьей голове уже щелкает примитивный компьютер. – И кто за вас может слово сказать? Ну, и все такое прочее… Сами понимаете. Не похоже, что первый раз такое крутите…

Мазур встал, обошел стол и присел на его краешек, нависнув над невольно отшатнувшимся лысиком:

– Я, Паша, самая страшная фигура на доске, – сказал он серьезно и веско. – Самая жуткая персона. Я – отморозок… Врубаешься? Давай-ка откровенно. Если договоримся по-хорошему, ты все равно никому не пискнешь, а если выйдет по-плохому, то жаловаться ты на меня сможешь исключительно с того света, – а это сложная и проблематичная процедура, которая, если знатокам верить, одному из тысячи удается… Я, Паша, классический, патентованный, заматерелый советский спецназ. Только не говори, что не слыхивал про такую разновидность гомо сапиенса… Да черт, я тебе больше скажу, точнее, продемонстрирую…

Он достал свое служебное удостоверение – немалых размеров, в темно-вишневой обложечке, раскрыл и подержал перед лицом собеседника. Уточнил:

– Там, конечно, далеко не все написано, но главное ты, я думаю, ухватил…

В самом деле, там, пусть и без уточнений, значилось место службы. И воинское звание контр-адмирала там тоже значилось. Выждав с полминуты, Мазур закрыл удостоверение, спрятал во внутренний карман куртки и сказал:

– Никакая это не липа, Паша. Оно настоящее. Отморозок я, милый. Оголодавший спецназ, который однажды подумал, что пора и свой кусок пирога отхряпать в этой путаной жизни. – Он наклонился, сграбастал лысого за отвороты шикарного халата и притянул поближе, так что их лица почти соприкасались: – Уяснил?

В в а ш у систему я не вхож. Понятия ваши для меня – дерьмо. И не стану я прикидывать, кто круче: Вася Горбатый, или там Джабра, или Кривой. Мне по херу. Достать меня трудновато. Я полжизни людей резал везде, куда посылали, а потому отношение к смерти у меня наплевательское. Не боюсь я ни хрена. Разучился. Сказал как-то мудрый человек: когда ты жив, смерти нет. А когда она придет, тебя не будет. Понял? А самое-то главное, Паша… Не та ты персона, чтобы из-за тебя серьезные люди начали доставать такого, как я. Да к тому ж ты кругом не прав, а это тоже влияет… Долг на тебе неправедный, кругом ты не прав и прекрасно это понимаешь…

Довольно долго стояло напряженное, тяжелое молчание. Потом лысый сказал:

– Обсудить вообще-то можно…

Мазур его ударил – легонько, звонко, так, чтобы больно было не на шутку, но недолго. Выпустив халат, встал и вернулся на свое место. Бросил свысока:

– Ничего мы с тобой, скотина, не будем «обсуждать». Я говорю, а ты слушаешь и выполняешь. Пугать страшными рассказами о том, как тянут кишки через жопу, я тебя не буду – к чему долгая болтовня? Мы не в Думе, и я не Гришка Явлинский… Смотри сюда. Вон тот обаятельный молодой человек, что стоит у тебя за спиной, эту штуку вставит тебе в жопу.

Он достал блестящий металлический цилиндр не особенно и жуткого вида – сантиметров тридцать в длину и диаметром с палец. Перегнулся через стол, поднес загадочный предмет к глазам лысого и безмятежно продолжал:

– А когда вставит на всю длину, кнопочку нажмет…

И нажал кнопку на торце. Цилиндр мгновенно ощетинился множеством стальных иголок. Мазур продолжал преспокойно:

– Как легко догадаться, все это тебе моментально вонзится в кишки и куда там еще придется. Сорок с чем-то лезвий, можешь не пересчитывать. Ни один доктор, будь он хоть Господь Бог, тебя потом не зашьет. А самое смешное, что после того как ежик раскроется, ты еще проживешь достаточно долго, чтобы подписать целую кучу бумаг. Движимый одним-единственным желанием: чтобы эту штуку у тебя из задницы не выдергивали со всей силушки… Только, как ты, должно быть, понимаешь, ты уже при таком раскладе не долг вернешь с процентами, а все движимое и недвижимое отдашь. И даже если мы благородно не станем выдирать из тебя е р ш а, подохнешь ты через денек-другой в больничке… Скажу честно: я это не сам придумал. Не такая уж у меня богатая фантазия. Просто от нечего делать в дороге пролистал какой-то боевичок в мягкой обложке. Там как раз такую штуку грозились вставить главной героине, если она какие-то там жуткие тайны не выдаст. Ты, конечно, не девка, но какая разница? Принцип действия тот же, оно и в заднице прекрасно сработает с тем же эффектом…

Он нажал кнопочку – лезвия спрятались. Нажал – выскочили. Поводил перед лицом собеседника и удовлетворенно улыбнулся, глядя, как тот бледнеет и потеет. Деловито сказал:

– Предположим самое худшее: ты окажешься упрямым и сдохнешь, ничего не подписав. Ну что ж, для меня и этот вариант не так уж плох. Я, конечно, потеряю свои проценты, законное вознаграждение за труды, но вот репутации моей это пойдет на пользу: следующий клиент будет знать, что со мной шутки плохи. Я ж совсем недавно в этом веселом бизнесе, Пашуня, мне слабину давать никак нельзя – нужно побыстрее зарабатывать репутацию человека, у которого не забалуешь… Но ты-то при любом раскладе сдохнешь. И все, что ты болтать будешь окружающим перед смертью, меня не интересует. По-твоему, я такой дурак, что заранее о железном алиби не позаботился? А впрочем, пред тем как тебя выкинуть на обочине, тебе для надежности и язык можно отрезать, это в две секунды делается… И по пальцам булыжничком пройтись, чтоб писать не смог… – Мазур не глядя отложил ощетинившийся жуткими лезвиями предмет на стол, наклонился, уперся немигающим взглядом: – Кудрявый, ты ж человек в годах, пожил и видывал немало. Посмотри в мои добрые усталые глаза и сам реши, пугаю я тебя или просто излагаю реальную перспективу… Ну, хрюкни что-нибудь, что ты молчишь, как засватанный?

Атаман встряхнул пленного за плечи:

– Не слышал? Тебе хрюкнуть разрешили…

Однако еще какое-то время продолжалась немая сцена – глаза в глаза, полная неподвижность. А потом Мазур с радостью увидел, что сидевший напротив человек х р у с т н у л. У Мазура, как-никак, был богатый опыт с субъектами и посерьезнее…

Он усмехнулся, бросил на стол ощетиненный шипами Метод Убеждения, встал, подошел к понурившемуся собеседнику, приобнял его за плечи и сказал задушевно:

– Вот и молодец, Павлючок. Жопа – она, знаешь ли, своя, не у чужого дядьки… А жизнь и здоровье, братец ты мой, дороже любых бабок. Ну, давай прикидывать. Ильхану ты должен четыреста. Мне, соответственно, двести: извини, но я, аспид морской, с таким процентом работаю. Не с Ильхана же, и без того немалый моральный ущерб потерпевшего, мне проценты снимать? Да, вот еще. Сейчас мы в темпе прикинем все мои технические расходы на операцию, и ты мне их тоже возместишь, как миленький. В конце концов, на тебя ж потрачено… Возражения есть?

Лысый, сидевший с потерянным и скорбным видом, мотнул головой, уставясь в пол. Судя по всему, он окончательно смирился с денежной карой. Усмехнувшись без всякого сочувствия, Мазур отошел к стене, постучал по ней кулаком и громко позвал:

– Патрикеич, зайди! Технические вопросы пора решать!

Почти моментально объявился человек, абсолютно не гармонировавший с простецкой деревенской комнаткой, клеенкой на столе, вырезанными из журналов репродукциями на стенах и мебелишкой времен хрущевского волюнтаризма: молодой, лет двадцати пяти, в элегантнейшем костюме, сером в полосочку, стильном галстуке, узеньких очечках и, в завершение всего, с ноутбуком под мышкой. Мазур похлопал лысого по плечу:

– Знакомься, Павлуша. Я человек простой, только и умею, что глотки резать и ноги ломать, а это вот – адвокат. Настоящий, по всем правилам лицензированный, имеющий, так сказать, хождение. Патрикеевичем он прозывается не от имени или там фамилии, а исключительно в честь сказочного персонажа Лисы Патрикеевны – потому как востер, несмотря на младые годы, до невозможности. Вы, надеюсь, сработаетесь… Крючкотворствуй, Патрикеич, тебе и параграфы в руки…

Молодой человек, вежливо поклонившись, сел на место Мазура, привычно раскрыл ноутбук, включил и, уставясь на лысого, самым что ни на есть непринужденным тоном начал:

– Давайте вместе посмотрим, господин Кузаев, как проще и быстрее произвести платежи…

Лысый кивнул, покорно и отрешенно. Все было в ажуре.

Глава вторая

Вокруг совести

– Ну, я пошла? – сказала молодая супружница, подхватывая со столика ключи от машины.

– Отставить, – сказал Мазур командным голосом, в котором звучал металл. – Кругом.

Нина – уже имевшая некоторое представление о муштре – проворно крутанулась на каблучках и даже с озорным видом попыталась принять подобие стойки «смирно», что ей по недостатку опыта, конечно же, не удалось. Нетерпеливо переступила с ноги на ногу, выжидательно улыбаясь.

Мазур подошел вплотную, взял ее за подбородок и спросил:

– Ты что видишь в моих глазах?

Она присмотрелась, хмыкнула:

– Сексуальное вожделение? Так бы сразу и сказал, а то я сногсшибательный макияж полчаса наводила, как дура…

– Ответ неверный, – сказал Мазур, не выпуская подбородка. – В глазах у меня пытливый вопрос и некоторое беспокойство… Касаемо твоих вечерних поездок.

– Ну, Мазур! – возмущенно завопила она. – Ну что ты, как Отелло? Чем тебе еще поклясться, что я – вернейшая жена?

– Не передергивай, – сказал Мазур. – Если бы ты мне изменила, я бы утешал себя тем, что изменила ты мужу, а не Отечеству… – Он стойко выдержал возмущенный взгляд и негодующее фырканье. Продолжал уже совершенно серьезно: – Ты не передергивай, радость моя. Касаемо э т о г о я тебе вполне верю. Я не о том. Просто возникли два насущных вопроса. Первый: не слишком ли часто мы шастаем в казино? Ты пойми, казино ж не для того задумано и устроено, чтобы всякий, кто с улицы придет, кучу денег выигрывал…

– И вовсе не часто. Как ты любишь выражаться, в плепорцию.

– Пять раз за прошлую неделю – это уже не плепорция. Это тенденция, однако. Денег мне не жалко, милая, но ведь люди на этой почве форменным образом умом повертываются.

Она опустила глаза, всхлипнула в преувеличенном раскаянии:

– Ну честное слово, адмирал, постараюсь отвыкнуть.

– А сегодня куда?

– Ну… На часок.

– А если на слове поймаю?

– Изволь, – сказала Нина. – Зайду и ровно через час выйду, какая бы пруха или непруха ни шла… Честно. А второй вопрос какой?

– Не слишком ли часто ты за руль садишься поддавши?

– Так ведь самую чуточку. Для куражу. Никогда не переходя тот рубеж, где все можно уладить сотней баксов…

– А вот тут придется перейти на трезвый образ жизни.

– Это что, семейная сцена? – с любопытством спросила Нина.

– Это сеанс воспитания, – сказал Мазур. – Нет, серьезно. Я ведь искренне за тебя беспокоюсь, золото мое, я хочу с тобой прожить долгую и счастливую жизнь. Черт с ней, с рулеткой, не так уж это, может, и страшно персонально для тебя – но вот за руль садиться я бы тебя категорически попросил трезвой. Иначе права в кусочки изрежу собственными руками, а Патрикеич постарается, чтобы новых ты в жизни не получила…

Нина глянула строптиво:

– Ты лучше постарайся, чтобы твой Патрикеич меня по заднице не гладил.

– Тьфу ты, – сказал Мазур, – Опять?

– Ну да. Не далее, как сегодня, я, как-никак, верная жена, мне неприятно, в конце концов…

– Будет ему втык, – сказал Мазур. – Молодой еще, ветер в голове. А поскольку нужен он мне, под асфальт не закатаешь… Я с ним точно поговорю… Но вот от вопроса алкоголя за рулем ты уж, будь добра, под этим предлогом не увиливай. Я серьезно говорил.

– Я понимаю, – сказала Нина. – Но что я могу поделать, если во мне чертики играют?

– Гнать надо чертиков… – проворчал Мазур.

– Я исправлюсь, честно…

Она стояла перед Мазуром в неуме-лом подражании стойке «смирно», с видом мнимого раскаяния, вся из себя очаровательная, стильная и благоухающая, и сердиться на нее совершенно не хотелось, а хотелось уволочь в спальню и что-нибудь этакое прилежно сотворить.

– Ладно, – проворчал он, потеряв суровость, – в общем, смотри у меня…

– Слушаюсь, адмирал! Будет непременно учтено, адмирал!

Нина чмокнула его в щеку и выпорхнула за дверь – есть сильные подозре-ния, так и не принявшая нравоучения всерьез.

– Другое поколение, мать вашу… – громко сообщил Мазур захлопнувшейся двери и развернулся, чтобы уйти.

Звонок мелодично замяукал.

– Забыла что-нибудь? – спросил Мазур, проворно приоткрывая дверь. – Тьфу ты… Какие люди, сколько зим! Прошу!

Он проворно посторонился, и Коля Триколенко, он же Морской Змей (для крайне ограниченного круга лиц, поголовно опутанного целой паутиной грозных подписок о неразглашении) прошел в прихожую. Сказал без выражения:

– Супругу твою на лестнице встретил, летела куда-то беззаботно. Очаровательное все же создание, везет тебе…

– А чего ж, – сказал Мазур с наигранной бесшабашностью. – Должно ж нам когда-нибудь и повезти наконец… Ну, что ты встал, как мина на тросе? Пошли-пошли, сейчас в темпе соорудим коньячок типа виски и все такое прочее…

Он пропустил гостя вперед, в кабинет, достал из бара бутылку, стопочки, сказал виновато:

– У меня тут пожрать ничего особенного, кроме конфет и еще какой-то безделицы, ну да мы ж с тобой африканскую самогонку сушеной бегемотиной заедали…

– Сушеной ящерицей, – без улыбки поправил Морской Змей. – Это если в Шикотале. А южнее экватора мы ее, помнится, вовсе без закуски понужали…

– Кто ж все упомнит, – пожал плечами Мазур, наполнив позолоченные стопочки. – Ну, вздрогнули?

– Вздрогнули, – угрюмым тоном отозвался Морской Змей, выпил, произведя рукой какое-то механическое движение.

Поставил стопочку и уперся взглядом куда-то в угол комнаты, без малейших попыток завязать беседу. Сидел в деревянной позе и молчал.

– Так-так-так, – сказал Мазур.

– Что – так-так-так? – отозвался Морской Змей вроде даже неприязненно.

– Излагай.

– Что излагать?

– Да ладно тебе, – сказал Мазур. – Сто лет друг друга знаем. Сразу видно, что на душе у тебя лежит каменюка и нешуточная. Так что излагай, что стряслось. Если в деньгах дело, так это никакая не проблема и даже не намек на проблему. Решим вмиг.

Морской Змей поднял голову и впервые уставился ему прямо в глаза:

– А что, неплохо у тебя с деньгами?

– Да так, – сказал Мазур, – не хреново.

– Зарплату повысили?

Мазур неопределенно дернул плечом.

– В казино банк сорвал?

– Да так, в общем… – сказал Мазур.

Воцарилось молчание, напряженное и неловкое. Нехорошее молчание, можно даже сказать неправильное, потому что между ними т а к о м у молчанию вроде и быть-то не полагалось…

Наконец Мазур сказал решительно:

– Ну, короче… Я ж тебя знаю. У тебя на душе что-то лежит, а на языке что-то вертится… Как говорили наши польские друзья, когда были еще друзьями, вали, как с моста…

– Ты чем занимаешься? – спросил Морской Змей, холодно глядя ему в глаза.

– Коля, – сказал Мазур проникновенно, – ты уж извини, но я и тебе не могу сказать, чем занимаюсь. Ты, как-никак, отставник, а? Что, я тебе должен напоминать касаемо незыблемых правил?

– Не финти. Я не про службу.

– Ну, а вне службы – частная жизнь, само собой разумеется. Бытовуха…

– Ага. Это у тебя так называется?

– Что именно? – спросил Мазур с величайшим терпением.

– Да та банда, которую ты сколотил из подчиненных, и, как нынче модно выражаться, капусту рубишь… Врос, так сказать, в рыночную экономику. Не ожидал… От тебя-то никак не ожидал. Кирилл, ты что делаешь?

– Ах, вот оно как… – помолчав, сказал Мазур. – Снял бы перед тобой шляпу, мон шер Николя, но шляп я принципиально не ношу. Ай да отставничок. Я-то полагал, ты, как и положено, в домино стучишь на бульварах или пивком балуешься…

– Я же все-таки профессионал. Хотя и отставной. Умею работать с информацией.

– Мои поздравления, – сказал Ма-зур. – Вот только… Прости, но я некоторых вещей не позволю и старому другу высказывать. Ты, Коленька, гонишь убогие штампы из арсенала зюгановцев или ушибленных рынком интеллигентов: банда, капуста… То ли тебе твои информаторы что-то неверно передали, то ли ты интерпретируешь реальность совершенно неправильно.

– Да? А как ее правильно интерпретировать? На твой квалифицированный взгляд?

Мазур тяжко вздохнул, наполнил стопочки и недолго раздумывал, подперев рукой подбородок.

– Как будет правильно… – протянул он спокойно, не опуская взгляда, – как правильно… Видишь ли, никакой банды я не сколачивал. Я просто-напросто сколотил неплохую группу из желающих подкалымить во внеслужебное время. Возвращаем долги, только и всего. Сечешь принципиальный нюанс? Ничего и ни у кого не вымогаем. Честное слово, просто-напросто помогаем людям получить с недобросовестных должников самые что ни на есть правильные, законные долги… которые мои клиенты по ряду причин не в состоянии вернуть законным путем. Уж поверь, так оно и обстоит, я все тщательно проверяю сначала, на сто кругов. Где ж тут банда, где ж тут рубка капусты? И людям хорошо, и нам неплохо. Черт меня побери, никто же не клеймит праведным гневом сантехника, который в свободное время частным порядком поменял кому-то кран? Водитель на своем автомобиле подхалтуривает, милиционер в свободное от службы время магазинчик охраняет или там кафешку… Чем же мы-то хуже? Ты что, не веришь?

– Верю, – сказал Морской Змей, одним движением выплеснув в рот содержимое своей стопочки. – А какое это имеет значение? Все эти н ю а н с ы? Если ты, прости меня, при любом раскладе в дерьме по самые уши?

– Ты за словами-то следи, – тихо и недобро сказал Мазур. – Обидеться могу… – Он помолчал, с досадой хлопнул себя по колену. – Коля, ну что за черт? Это ведь у нас с тобой получается фильм даже не семидесятых – пятидесятых годов. Седовласый и благообразный положительный герой, у которого из ушей лезет моральный кодекс строителя коммунизма, – и скользкий такой отрицательный или, по крайней мере, оступившийся: глазки бегают, ручки елозят… Чертовски похоже, серьезно. Только глаза у меня не бегают, и я, уж прости, совершенно спокоен. Никак не ожидал, что ты окажешься н а с т о л ь к о правильным, – когда это уже в какую-то дурость перерастает. Извини, но это суровая правда жизни. Родине я не изменял. В ЦРУ или иные аналогичные конторы не вербовался. Всего-то живу, учитывая сложное и меняющееся время…

– Знаешь, как это называется?

– Ох, ну я тебя умоляю! – поморщился Мазур. – Называется это, в который раз повторяю – подхалтурить… И не более того. Раньше было одно время, а теперь – другое. Нужно соответствовать. Между прочим, денежки всегда делятся поровну. Ясно? У меня такая же доля, как у всех остальных.

– Знаешь, что самое для меня жуткое? Что ты, полное впечатление, правым себя считаешь…

– А чего ж мне себя кривым считать? – сказал Мазур с нехорошим прищуром. – Ты ж умный мужик, Коля, давай я тебе выскажу кое-какие мысли и соображения, авось кое-что и переоценишь… Сейчас, минута дела…

Он встал, откинул лакированную крышку серванта и вытащил оттуда непрозрачный пластиковый мешок немалого веса. Держа его одной рукой, вернулся к столу, отодвинул бутылку со стопариками и осторожно, аккуратненько опорожнил мешок.

На стол, звеня, постукивая и шурша, пролился пестрый поток: металл, разноцветная эмаль, разноцветные ленты, перепутавшиеся замысловатым образом. Внушительная груда орденов и медалей, иные огромные, разлапистые, иные самого экзотического облика.

– Вот так, – сказал Мазур, усаживаясь. – Как было написано в каком-то романе – четверть века боев, походов и царских милостей. – Он присмотрелся, вытянул за черно-желто-зелено-красную ленту нечто вроде восьмиконечного креста. – Вообще-то, новое правительство эту блямбу отменило еще восемнадцать лет назад, но не выкидывать же, за дело получена. И эта тоже отмененная, но пусть лежит, хрен с ней… Ты свои регалии никогда не пробовал положить на весы? Я догадался как-то. Три килограмма четыреста восемьдесят шесть граммов – мне эти цифирки в память надежно врезались. Смекаешь? Нет, я не собираюсь производить никакой такой переоценки ценностей, ничего грязью поливать не хочу. Все было не зря, все было правильно, другой судьбы я себе не хотел никогда и ничего не мечтал переиграть. Тут другое… Знаешь, посмотрел я однажды на эту груду железяк с ленточками и задал себе вопрос: что же, вот это – итог? Вот только это? Жил я полсотни с лишним лет на грешной земле, мотался по белу свету, из кожи вон лез, под смертью ходил и сам ее обеими руками разбрасывал – а в итоге осталось только э т о? И хочешь верь, хочешь не верь, но щелкнуло у меня что-то в башке, и пошли в нее разнообразные мысли, и решил я пожить и н а ч е. Пока еще не поздно. Взять от этой гребаной жизни еще кое-что, кроме железок с ленточками. Честно взять – ну, почти что честно. И все, кто со мной работает, я тебя заверяю, думают примерно так же. А они ведь хорошие ребята, Коля. И заслужили кто квартирку, кто машину, кто экзотические фрукты для ребятенка. И если уж государство наше многострадальное и замысловатое не в состоянии их адекватно обеспечить, я им подмогну… Ну, и себе тоже. У меня дите, знаешь ли, намечается, и хочу я, чтобы жилось ему сытно и безбедно… Я ж чужого-то не беру, не кровно нажитое отбираю. Говорю тебе, помогаю людям долги получить п р а в и л ь-н ы е… И найди ты уязвимую щелочку в этой моей нехитрой жизненной философии, я тебя категорически умоляю! Обоснованно меня раскритикуй! Логичные, конкретные аргументы будут? Или будешь и дальше губоньки кривить? Давай, я жду. Давай, ежели логично и убедительно…

Он наполнил стопочки, подпер щеку ладонью и с демонстративным вызовом уставился на старого друга, всей своей позой выражая жадное ожидание. Чуть заметно улыбался – время шло, а молчание оставалось ненарушенным.

– Дерьмо все это, – сказал наконец Морской Змей. – И философия твоя, и то, что ты делаешь…

– Ну-у, браток… – сказал Мазур с искренним разочарованием. – Я же просил логику и конкретику, а не дешевые эмоции на уровне замполита былых времен… Разочаровал ты меня, право слово. Я тебя всегда считал умным мужиком, а ты сейчас ведешь себя, как лошадь зашоренная…

– Ну, знаешь!

Морской Змей вскочил, Мазур, видя такое дело, тоже поднялся, и они долго стояли друг против друга со злыми, напряженными лицами.

– Ладно, – сказал наконец Мазур, улыбаясь чуточку принужденно. – Только не хватало еще в морду друг другу залезть. Солидные люди, адмиралы… Садись.

Выпей.

Подавая пример, опустился в кожаное кресло первым и осушил стопарик. В конце концов Морской Змей последовал его примеру. Глядя в сторону, спросил:

– Ты хоть понимаешь, чем это может кончиться?

– Да самое смешное, ничем, – сказал Мазур. – Я себе четко обозначил экологическую нишу, и, пока я в ней барахтаюсь, ничего не может случиться. Хотя… – Он мечтательно улыбнулся. – Ты знаешь, порой откровенно подмывает на что-то большее. Ведь мелочевкой занимаемся, право слово. С некоторых пор начала и меня посещать шальная мечта Остапа Бендера: миллиончик бы. В баксах. Вот этого, при моих скромных запросах, хватило бы, пожалуй, до конца жизни.

– А там еще один захочется…

– Ну, а что в том плохого? – пожал плечами Мазур. – Миллион, два – это ж не значит, зарываться. Зарываются совершенно по-другому, я уже знаю, насмотрелся… Обидно, знаешь ли. После тех дел, что мы в свое время крутили на всех параллелях и меридианах, нынешняя халтурка и есть – халтурка. Душа чего-то крупного просит со страшной силой… Коля, – сказал он вкрадчиво, – ты ж в отставке без дела на стенку лезешь, тут и гадать нечего… Давай ко мне в команду, а? Тебе, как аналитику, цены нет. А я как раз дело собираюсь расширять. На кого же полагаться, как не на старого друга, профессионала от бога?

– Нет уж, избавь от этакой чести.

– Ох, как тебя перекосило, – сказал Мазур тихо. – Ладно, свое предложение считаю необдуманным и снимаю с повестки дня… – Он усмехнулся. – А знаешь что? Иди на меня настучи, если ты такой правильный. Замполитов нынче нема, ну да кому на человека настучать, всегда найдется…

– Да пошел ты! Стучать на тебя…

– Уж прости, это в тебе не душевное благородство играет, – не без ехидства сказал Мазур. – Просто понимаешь своим острым аналитическим умом, что меня с моим скромным бизнесом ни за что не подловить. Не оставляю я за собой хвостов, которые можно запихать в мясорубку… Верно? А все-таки жаль, что ты ко мне не хочешь. Вместе мы таких дел наворотили бы… Ты себе и не представляешь, сколько вокруг обращается таких вот почти правильных денежек, которые решительный человек всегда может себе в карман направить… И совесть у него при этом останется почти что белоснежной. Может, подумаешь все же?

Морской Змей встал, прямой, как палка, проигнорировав только что наполненные стопочки. Глядя куда-то мимо Мазура, сказал с расстановкой:

– Давай без мелодрам. Я тебя больше знать не знаю, вот и все. И где ты свернешь башку, меня совершенно не интересует. А свернешь ты ее обязательно…

– …сказал благообразный положительный боцман, отечески взирая на стилягу Гаврюшкина, протащившего на борт советского судна порнографический журнал – орудие загнивающего Запада, – подхватил Мазур.

– Честь имею и категорически не кланяюсь, – отчеканил Морской Змей. – Ты меня не провожай, не утруждайся, я дверь сам захлопну, чтоб тебя от мыслей о миллионе не отвлекать…

Он развернулся через левое плечо и почти промаршировал в прихожую – высокий, седой, упертый, человек из безвозвратно сгинувшего времени. Стукнула дверь.

Мазур сграбастал со столика массивную хрустальную пепельницу и шарахнул ею об стену. Получилось громко, но пепельница не разбиралась, да и стена не пострадала. Давая выход эмоциям, Мазур зарычал:

– Р-романтики, бля… Козлы совдеповские…

И одним духом осушил стопочку.

Глава третья

Штампов прибавляется

– Ну, где ты там? – почти кричала Нина капризным, раздраженным и, без сомнения, пьяноватым голосом. – Тут никаких возможностей уладить по-хорошему. Зеваки собрались, пялятся, как на мартышку в клетке…

– Точнее говоря, мартышку без клетки, – ледяным тоном поправил Мазур. – Не ной, мы уже буквально за углом… сейчас появимся…

Он нажал кнопочку, сложил мобильник и зло бросил его на сиденье. Атаман, притворяясь, словно ничегошеньки не слышал, и ухом не повел, разве что прибавил скорость, в последний миг проскочил под только что погасший зеленый, плавно вошел в поворот, понесся по Тверской, свернул направо, нахально и умеючи подрезав кого-то из правого ряда. Сзади возмущенно затрубил клаксон…

Ну вот, приехали. Сразу видно…

До сумерек было еще далеко, и чуточку печальная картина открылась еще издали во всей красе: по правую руку, метрах в пятидесяти за казино, стояли две машины, вразнобой мигавшие «аварийками», – «ауди ТТ» Нины и другая, побольше, темная. С превеликим неудовольствием Мазур обнаружил в непосредственной близости от них еще и милицейское авто. Пострадавшие автомобили стояли, прильнув друг к другу, словно влюбленные – если рассуждать лирически. Но для лирики у него было неподходящее настроение, и потому сравнение подвернулось более житейское, продиктованное многолетним жизненным опытом: как патроны в обойме.

– Во-он там прижмись, – распорядился Мазур, – вроде есть место…

Атаман кивнул и вогнал машину в узкое пространство меж двумя роскошными достижениями западной автопромышленности, куда водитель неопытный побоялся бы втиснуться. Места хватало, чтобы приоткрыть дверцы, Мазур проворно выскользнул наружу и, не теряя времени, направился к месту сшибки.

Ситуацию он оценил на ходу, в считанные секунды. Ничего особо жуткого не произошло: столкнувшиеся тачки лишились соответствующих боковых зеркал, одна левого, другая правого, а кроме того, ободрали друг другу бока. К тому же, что немаловажно, самоход, в который ухитрилась въехать ветреная супружница, оказался хотя и ухоженным, хотя и «мерсом», но весьма не новым, не «лупастиком», а тем, что «лупастику» предшествовали. Ну, «трехсотка», да еще староватая… В нынешние времена на такой и дворник ездить может, ничего удивительного. И наконец, обе тачки вписались друг в друга так, что стояли аккурат по обе стороны пунктирной разметки. А это весьма чувствительно попахивало «обоюдкой» – вещью для человека понимающего чуть ли не приятной…

Зевак на тротуаре насчитывалось не так уж много – штук десять. Вели они себя, в общем, спокойно: таращились и обменивались впечатлениями. Гораздо хуже было, что среди них крутился парнишечка, который очень уж в ъ е д л и в о лез ко всем с вопросами, как отметил Мазур тренированным глазом, не просто суетился, а п р о ч е с ы в а л невеликую толпу любопытных справа налево. Для милиционера он был чересчур дерганый и несерьезный, – а вот на мелкого репортеришку желтой газеты, учуявшего возможность срубить денежку, походил как две капли воды. Это уже чуточку хуже – тем более что у него на запястье фотоаппарат болтается…

– Приглядывай, – сказал Мазур Атаману, показав взглядом на суетливого парнишечку. – Если вздумает щелкать, пусть у него с оптикой что-нибудь такое произойдет…

И энергичным шагом направился к машинам. Нина нервно расхаживала возле своей незадачливой тачки и дымила, как паровоз. Завидев Мазура, радостно кинулась навстречу. Мазур отметил, что подол шикарного черного платьица у нее порван с левой стороны – ага, выбиралась из машины через пассажирское сиденье…

– Понимаешь, я отъехала нормально, и вдруг этот гуманоид неведомо откуда…

– Потом пошепчемся, – сказал Мазур сквозь зубы, ледяным тоном, не удостоив ее и взгляда.

И направился к пострадавшему «мерсу», мимоходом отложив в памяти: самые обычные номера, без «говорящего» сочетания букв, без полученных по блату престижных цифирок. Еще легче.

Стекла автоветерана были не затонированы, и Мазур прекрасно рассмотрел человека, с испугом и откровенным напрягом таращившегося на него с водительского места. По первым впечатлениям – ничего особенного. Не менее пятидесяти, тип лица явно славянский, одет без особых изысков, не похож ни на олигарха, ни на одну из многочисленных разновидностей крутизны. Не производит впечатления мужика со с т е р ж н е м. Никак не производит. Неприкрытая м е л о ч е в к а. Тем проще…

Несильно постучав в стекло красовавшимся на среднем пальце правой руки тяжеленным золотым перстнем – одной из неизбежных принадлежностей его х а л т у р к и – Мазур громко и дружелюбно позвал:

– Гюльчатай, открой личико!

Мужичонка таращился на него испуганно и не делал никаких попыток приспустить стекло.

– Стеклышко, говорю, опусти! – громко сказал Мазур. – Поговорим культурно…

Никакой реакции. Поддавши, что ли? Тогда получится совсем распрекрасно, «обоюдка» выйдет классическая…

Подъехал «пежо», размалеванный номерами телефонов и надписями, свидетельствовавшими о его принадлежности к новоиспеченной службе аварийных комиссаров. Но еще прежде чем оттуда успел вылезти комиссар, к Мазуру бросился один из патрульных милиционеров – с видом грозным и бдительным, еще издали крича:

– Э! Э! Э! Гражданин! Вы тут с какого боку будете?

Мазур смотрел на сопляка грустно-философски, всего-то за пару секунд прикинув аж три беспроигрышных варианта надежного вырубания этого грозно выдвинувшего вперед дуло автомата конопатого стража порядка – причем два из трех предусматривали мгновенное пеленание пацана ремнем его же собственной трещотки, а третий был и того жутчее.

Но это, разумеется, были чистой воды абстракции и теории, профессиональная тренировка ума. Изобразив дружелюбную улыбку, Мазур двинулся навстречу сержанту и сказал примирительно:

– Да я что? Я ж ничего, поговорить хочу с человеком чисто по делу…

– Отошли, гражданин, отошли! – непреклонно рявкнул сержант, с намеком держа руку на автомате. – Вы тут ни с какого боку, в происшествии не участвовали…

– Отойдем, служивый, – сказал Мазур, дернув подбородком в сторону.

Он не зря служил столько лет – это было произнесено так веско и авторитетно, что служивый, растерявшись на миг, машинально сделал за ним пару шагов в сторону.

– Ознакомимся, – сказал Мазур негромко.

И раскрыл в ладони, держа ее ковшиком, свою «мурку» – удостоверение прикрытия, где он значился подполковником МУРа. Подобные ксивы – абсолютно доподлинные – таскает с собой уйма засекреченного народа из самых разных контор.

Сержантика, сразу видно, п р о н я л о. Он перекинул автомат за плечо и совсем другим тоном поинтересовался:

– А вас что, тоже вызвали? Серьезные дела…

Мазур спрятал удостоверение, взял служивого под локоток и сказал задушевно, тоном «отец-командир свойски беседует со справным солдатиком»:

– Да ну, какие такие серьезные дела… Никто меня не вызывал, если ты о работе. Понимаешь, – он подпустил в голос еще больше задушевности, – это моя законная супруга. Ну вот ветер в голове, мало драли розгами в безоблачном детстве…

Сержант оглянулся на Нину, прилежно украшавшую асфальт окурками:

– А… Ну, конечно, неприятно…

– Погляди, – сказал Мазур, – аварийщики приехали, все путем. Дело выеденного яйца не стоит – классическая обоюдка, сдается мне. Тот орелик из «мерса», такое впечатление, хлебнул чего-то покрепче кефира.

– Что-то с ним и правда не то, – глубокомысленно протянул сержант. – Дерганый сверх меры…

– Вот то-то и оно, – сказал Мазур. Через плечо собеседника бросил взгляд на милицейскую машину: – Ребята, вы ж не ГАИ, вы – ДПС. Что вам тут торчать? Все спокойно, никакого криминала, имело место примитивное столкновение двух тачек… Езжайте, что вам тут напряжение среди народа увеличивать…

Они оба обернулись на шум среди зевак. Сержант явно ничего не понял, а вот Мазур моментально сообразил: Атаман только что приложил об асфальт фотоаппарат журналюги, должно быть нацелившегося сделать снимок. От аппарата остались обломочки. Его хозяин чего-то там гоношился, качал права и стращал, поминая свободу прессы и Уголовный кодекс, – но против Атамана у него кишка была тонка, тот высился с наивным видом, с улыбкой г н а л что-то насчет случайности и обязательного возмещения убытков…

Мазур вновь повернулся к сержанту:

– Ну, так что вам здесь торчать?

– Да понимаете… – сержант мялся, топтался и вообще производил впечатление человека, угодившего в непростую жизненную ситуацию. – Оперативников ждем. Следственно-оперативную вызвали, согласно требованию гражданина…

– Это который в «мерсе»?

– Ага.

– На предмет? – спросил Мазур, насторожившись. – При чем тут…

– Все по правилам, согласно требованию… – сержант огляделся, понизил голос: – Он говорит, супруга ваша на него с пистолетом бросалась, дулом в лоб тыкала, вообще угрожала… что сейчас, мол, подъедут и завалят… Требовал следственно-оперативную группу. Пришлось вызвать. Инструкция…

– Что за черт? – искренне удивился Мазур. – Сроду у нее не было никаких пистолетов, даже игрушечных. Уж мне-то, законному супругу, виднее…

– Да я-то что… – мялся сержант, судя по физиономии, только и думавший о том, как бы побыстрее отсюда слинять и не иметь более дела со сложностями жизни. – Инструкция есть инструкция, требование гражданина законное, и нужно было отреагировать…

– Ты сам-то пистолет видел?

– Да ничего мы не видели. Мы потом подъехали…

– Ладно, свободен, – сердито сказал Мазур.

Благодушие испарилось. Происходящее начинало поворачиваться не то что неправильной – крайне неприятной стороной. Пистолеты, следственно-оперативные группы и прочие сюрпризы…

Сержант с превеликим облегчением вернулся к двум своим сотоварищам, что-то им такое сообщил, показывая взглядом на Мазура, и те с преувеличенным равнодушием встали вполоборота к проезжей части – как говорится, МУР есть МУР…

Какое-то время Мазур раздумывал касаемо дальнейших действий. Вполне могло оказаться, что инцидент яйца выеденного не стоит и будет урегулирован моментально. Но он привык доверять своему звериному чутью, никогда не подводившему. Сейчас чутье даже не нашептывало – в голос орало, что с т р а н н о с т ь происходящего требует отнестись ко всему крайне серьезно…

В конце концов, нет ничего страшного в том, чтобы малость перегнуть палку и бухнуть во все колокола. Будет потом чуточку неудобно, вот и все. Но, с другой стороны, чутье никогда прежде не подводило, и плевать, что оно – штука совершенно ненаучная. Какая разница, если не раз жизнь спасало и помогало ноги унести из разнообразных переплетов…

Он решился. Выхватил телефон, моментально добрался до «быстрого набора» и, когда услышал недовольное «Але!», распорядился не допускающим возражений тоном:

– Патрикеич, ноги в руки, жопу в тачку – и ко мне. Мы все торчим возле казино «Пирамида», издали увидишь. Где аварийки мигают, там и мы… В темпе!

– А что такое…

– В темпе, говорю! – прикрикнул Мазур. – Ты у меня, голубь, круглосуточный, как дежурная аптека… Живо лети!

Объявилась «газель» в милицейской раскраске, и из нее живенько десантировались несколько человек, точнее четверо, из которых в форме был только один. Мазур, с его немалым жизненным опытом, моментально определил старшего, что было не так уж трудно: лет сорока, в цивильном, т в е р д е н ь к и й…

Вся орава, перекинувшись парой слов с патрульными, направилась к пострадавшим машинам. Хватко рассыпалась – один направился к «мерседесу», откуда обрадованно выскочил владелец и тут же, размахивая руками, опасливо косясь на Мазура, принялся что-то тихонечко вкручивать. Другой подошел к Нине – ага, документы требует, она за сумочкой полезла…

Мазур, решив не тянуть резину, направился к старшому и взял его под локоток:

– На пару слов…

Тот ответил столь холодным и высокомерным взглядом, словно Мазур попытался склонить его к нетрадиционному сексу или впарить за пять баксов настоящий «Ролекс».

– В чем дело? Руки уберите.

– Простите, с кем имею честь? – осведомился Мазур.

– Капитан Шумов, – отозвался тот явно неприязненно. – Старший следственно-оперативной группы. Вы, собственно, с какого боку тут припека? Пассажир? Свидетель?

– Ни то, ни другое, – сказал Мазур и доверительно продолжал: – Понимаешь, капитан, какая петрушка… Я буду законный муж этой вертихвостки. Девочка малость похулиганила, согласен, но тут на нее начали возводить какую-то напраслину…

– Разберемся, – бросил капитан и нацелился прошествовать мимо Мазура.

Энергично заступив ему дорогу, Мазур вновь предъявил в развернутом виде, на время, достаточное для прочтения, свою «мурку». Еще доверительнее сказал:

– Стоит ли из-за пустяков разводить канитель? Нужно еще вдумчиво проверить, не поддавши ли данный гражданин, не уколовшись ли…

– Разберемся.

– Слушай… – сказал Мазур.

– Мы с вами на брудершафт не пили, – отрезал капитан. – Вам, подполковник, должно быть прекрасно известно, какое внимание в свете последних указаний следует проявлять к заявлениям граждан. Не мешайте работать, пожалуйста. Если понадобитесь, я к вам обращусь.

Он обошел Мазура, словно пустое место, и направился к Нине. Мазур пялился ему вслед в некоторой растерянности. Внутреннюю милицейскую жизнь он знал плохо, точнее, совершенно не знал – но ведь обязана там присутствовать с в о я кастовость? Просто обязана… Чтобы капитан из здешнего административного округа столь пренебрежительно отнесся к подполковнику МУРа… При всем незнании предмета следует сделать вывод, что это, мягко говоря, несколько нетипично. Неужели, на его несчастье, объявился вживую настоящий п р а в и л ь н ы й мент, каких до сих пор только в кино удавалось лицезреть? Вот уж невезуха…

– На тротуар отойдите, пожалуйста, – потрогал его за локоть тот из новоприбывших, что был в форме.

Поскольку этот был не более чем старшим лейтенантом, Мазур с ним церемониться не стал: сунул под нос удостоверение и металлическим голосом проинформировал:

– Где нужно, там и стою. Я в ваши дела не лезу, а вы в мои носа не суйте.

Подействовало в лучшем виде: старлей поперхнулся очередной репликой, закивал и отошел. На э т о г о, как показал эксперимент, тяжелая ксива подействовала в полной мере. Что ж ихний капитан в принципиальность играет?

Ага, ага… Старлей, получив от начальства в штатском какие-то инструкции, шустро кинулся на тротуар и, судя по его действиям, стал отлавливать понятых. Что ему удалось моментально – зеваки только рады были подвернувшейся возможности влезть в самый эпицентр…

Нина, стоявшая в окружении новоприбывших, посылала Мазуру отчаянные взгляды, но он не реагировал – ничего страшного пока что не произошло, пусть прочувствует и поволнуется… Он жестом подозвал Атамана (уже вытеснившего прыткого журналюгу на периферию событий) и шепотом распорядился:

– Номер этого хрена запомни.

– Уже.

– Потом пробьешь все, что можно. Посмотрим, что за птичка божья…

– А что тут, собственно?

– Да откровенная хрень, которая мне очень не нравится… – сказал Мазур. – Ты пока не встревай, постой в стороночке…

А сам направился к «ауди», поскольку доблестные служители правопорядка уже принялись копаться в салоне, временами отодвигая прямо-таки висевших у них на плечах любопытных понятых. Капитан, стоявший чуть в сторонке с видом руководившего битвой фельдмаршала, покосился на вставшего вплотную Мазура неприязненно, но свару затевать не стал.

Мазур собрался было потолковать по душам с кем-нибудь еще из приехавшей группы, но после короткого размышления от этой мысли решительно отказался. Могли быстро просечь, что милиционер он липовый. Наверняка есть в поведении и прочем масса нюансов и оттенков, которые помогут настоящему спецу вмиг разоблачить подделку, – как он сам в два счета расколол бы мента, пытавшегося изображать спецназовского офицера. Так что лучше не лезть на рожон, чтобы не получилось еще какой-нибудь коллизии.

Ну вот, соизволил наконец… Патрикеич припарковал машину за милицейской «газелью», огляделся и сходу, как и подобает хорошо обученному псу, кинулся было в гущу событий. Мазур придержал его за локоть и дал краткую вводную:

– Этот козел из «мерса» заявил, будто Нинка ему пушкой грозила. Действуй, подчисть там все, что можно, и вообще…

Патрикеич деловито кивнул, моментально вклинился в собравшихся у «ауди» и, насколько Мазур мог расслышать, принялся сыпать параграфами, статьями всевозможных кодексов, а также Конституции и прочими юридическими причиндалами. Слабая попытка милиционеров его малость потеснить ни к чему не привела, и они примирились с Патрикеичем, как с неизбежным злом.

Мать твою в рифму, как выражался Александр Сергеевич Пушкин – правда, не на публике, а в частных письмах… Один из сыскарей в штатском распрямился с азартным лицом уцапавшей добычу гончей и продемонстрировал небольшой черный пистолет, который он предусмотрительно держал на весу, подцепив авторучкой за скобу. Правильный капитан, мельком оглянувшись на Мазура – словно язык показал, – величаво кивнул головой. Пистолет проворно опустили в прозрачный пакет, предварительно продемонстрировав понятым во всех возможных ракурсах. И принялись шмонать машину далее. Нина, как любой на ее месте, громко стала уверять, что впервые эту гадость видит, но Патрикеич что-то зашептал ей на ухо насчет пятьдесят первой статьи Конституции, и она покладисто замолчала.

В одном Мазур мог быть совершенно уверен: он с самого начала шмона не спускал глаз с тех, кто его производил, и дал бы руку на отсечение, что с е й ч а с, вот только что, они ни за что не сумели бы подбросить ствол. Исключено. Они его не подбрасывали, они его и в самом деле достали из-под пассажирского сиденья. В уравнении, таким образом, моментально объявились дополнительные иксы, игреки и прочая научная хренотень…

А буквально через минутку тот же опер извлек из «бардачка» белую пластмассовую коробочку – опять-таки Мазур прекрасно видел, что и ее подбросить не могли, чтобы ее извлечь, опер предварительно выгреб оттуда кучу всякой мелочевки, и рубашка на нем была с короткими рукавами, и Мазур следил во все глаза…

Открыв коробочку со всеми предосторожностями и понюхав, а потом попробовав на язык содержимое, сыскарь что-то сообщил старшому с тем же довольным видом. Коробочка повторила судьбу пистолетика – продемонстрированная понятым, упокоилась в пластиковом пакете.

Больше, как ни шарили, не откопали ничего, что, с их точки зрения, подходило бы под категорию криминального. Впрочем, и того, что нашли, Мазур прекрасно понимал, хватало…

Патрикеич подскочил к Мазуру, зашептал:

– Задержание, ясен пень. Сейчас повезут к себе, я, конечно, буду сопровождать…

– Смотри у меня, – сказал Мазур. – Чтобы все – в лучшем виде… Я за вами поеду. – И повернулся к Атаману: – Оставайся здесь, машину отгонишь…

– Понял.

– И быстренько пробей этого хомяка, – Мазур кивнул в сторону нежданного обвинителя, державшегося поближе к милиционерам и то и дело косившегося на Мазура с неприкрытым испугом. – Все, что возможно. У нас база богатая… Лучше всего высвисти на подмогу кого-нибудь из ребят. Ситуация нестандартная, поймут, я думаю…

Атаман кивнул, вернулся к своей машине, сел и, судя по движениям, достал компьютер, положил его на колено. В век Интернета и прочих электронных чудес иначе работать попросту невозможно, особенно в столь деликатном деле, как Мазурова халтурка…

Ага, вот и финал – Нину вежливо, но непреклонно взяли за локоть и повели к машине. Она оглядывалась на Мазура с жалким и потерянным видом. Мазур стоял с каменным лицом – в конце концов, не в пытошные везут, пусть прочувствует и устыдится…

«Газель» развернулась и укатила, следом помчался на своем сверкающем «рено» трудяга Патрикеич, глядевший перед собой целеустремленно и круто, как герой боевика. Зеваки стали помаленьку разбредаться, уяснив, что ничего интересного более не предвидится. Только аварийный комиссар с хорошо скрываемой скукой занялся бумажной волокитой. Подумав, Мазур достал из «ауди» все необходимые документы и направился к нему.

Завидев его, тип из «мерса» проворно переместился подальше. Вид у него был прежний – перепуганный, виноватый, довольно жалкий. Он то и дело косился на патрульных, судя по всему, решивших от скуки досмотреть это кино до конца.

– Вы кто? – спросил комиссар лениво.

– Владелец я, – сказал Мазур. – Вот он я, в страховку первым вписан. Давайте работать, что ли…

…Выбросив в окно черт знает который по счету окурок, он потянулся, задев коленями руль, и отчаянно зевнул. Уже давно стемнело, зажглись все фонари, райотдел, возле которого он торчал третий час, несмотря на позднее время, жил напряженной профессиональной жизнью: временами из подъехавших «луноходов» выгружали каких-то личностей, то пьяных, то вполне трезвехоньких, зато в «браслетках», деловито суетились сотруднички, каждый второй торопился с таким видом, словно спешил расследовать покражу большой императорской короны из Алмазного фонда.

В зеркале заднего вида показалась темная фигура, и Мазур совершенно спокойно повернул голову. Узнав Атамана, кивнул на пассажирское сиденье. Адъютант по предосудительным делам проворно запрыгнул в машину, сходу вытащил компьютер из внутреннего кармана куртки.

– Ну? – спросил Мазур.

– Черт знает что, – сказал Атаман, издав нечто вроде тягостного вздоха. – Сами смотрите, шеф…

Концом прилагавшейся к компьютеру ручки он сноровисто коснулся панели. Высветилось строчек пятнадцать текста. Мазур чуть наклонился, вчитываясь, перечитал еще раз, уже медленно. Чуть растерянно пожал плечами:

– Эт-то что такое?

– Данные, – сказал Атаман угрюмо. – Исчерпывающие. По самой новейшей базе, которую еще даже на Горбушке не продают, разве что через пару месяцев…

– Черт знает что, – сказал Мазур. – Муслим Григорьевич Сизов… что за идиотство? Судя по виду, стопроцентный славянин, судя по отчеству и фамилии – опять-таки… Почему ж он Муслим?

– Не могу знать, – сказал Атаман. – Кто ж его ведает…

– Ладно, это, в конце концов, несущественно, – сказал Мазур. – Муслим он там или Анемподист, дело десятое… Но вот его классовая сущность – это уже гораздо интереснее. Хозяин ресторана «Баллада». И более ничего за ним не числится – никаких заводов, газет, пароходов. Название – уписаться можно… Где такой?

– Я пробил быстренько. Собственно, это даже не ресторан, скорее уж кафешка в Хамовниках. Двести шестьдесят метров общей площади. Уж никак не «Пушкин» и даже не «Куросиво».

– Да уж, хоромы не царские… – проворчал Мазур. – Другими словами, мелочь пузатая – как с самого начала и было ясно по его потасканному «мерсу», еще помнящему перестройку и ускорение… И этот хозяин пельменной вздумал на нас наезжать? На нас, друг мой юный? Конечно, по внешности судить нельзя. У Патрикеича в досье есть один взаправдашний долларовый миллионер, так он исключительно на облезлой «девятке» ездит… – Он с сомнением покачал головой. – Нет, ни за что не поверю, что этот Муслим – подпольный олигарх или что-то близкое. Ты ж его видел, Вадик, – ушибленная жизнью мелочь пузатая…

– Вот именно, – сказал Атаман. – Однако, шеф, как жизненный опыт показывает, от таких пескариков частенько и получаются дешевые подлянки вроде сегодняшней. Сам мелкий, и пакости у него мелкие.

– Согласен, – сказал Мазур. – Однако есть существенная деталь… Он же, сучий потрох, не н а п р а с л и н у возвел. А говорил, получилось, нечто, имеющее отношение к истине. Пистолетик-то обнаружился. И баночка с чем-то вроде кокаина…

Атаман, поерзав, осторожно осведомился:

– Шеф, простите на дурном слове… Но не могло ли случиться так, что…

– Не верю, – сказал Мазур. – Категорически не верю. Как мужик мужику признаюсь: законная моя половинка по причине молодости, ветрености и некоторой избалованности порой себя ведет совершенно по-дурацки… Но все это и для нее – перебор. Огнестрельное оружие с ней категорически не вяжется. И наркота тоже. Я не сквозь розовые очки смотрю – просто-напросто знаю свою легкомысленную женушку, смею думать… Чего я за ней никогда не замечал, так это – наркоты. А опыт у меня в этом отношении богатый. Я, знаешь ли, в молодые годы имевших дело с наркотой повидал достаточно. Не здесь, конечно, на других параллелях с меридианами…

– Значит, подбросили?

– Давай-ка пока что из этого исходить, – сказал Мазур, – согласно презумпции невиновности. В казино она торчала часа два с половиной. Машин там, на стоянке, бывает куча, и особо бдительного присмотра за ними нет – так, болтается какой-то стручок, весь красивыми эмблемами облепленный. За два с половиной часа толковый человек – или пара-тройка толковых – может в машину дюжину гранатометов напихать и испариться незамеченным. Машина, конечно, была на сигналке, но толку-то? Мы с тобой любую сигнализацию в два счета заткнем и временно отключим. Не одни ж мы такие уникумы на этой прегрешной земле…

– А мотив?

– Вот то-то и оно, Вадик, – медленно сказал Мазур, – то-то и оно. Должен быть мотив, и должен быть человек, который озаботился не самым простым делом… И то, и другое для нас – совершеннейшая неизвестность. Если бы на нас обиделись люди с е р ь е з н ы е, науськанные кем-то из тех, кого мы убедили отдать должок, они б такого цирка не устраивали. Ведь не более чем цирк дешевый, откровенно говоря… – Он тихонько, смачно выругался сквозь зубы. – Пакостная ситуация. Жили-были, не тужили – и вдруг на горизонте обозначилось нечто непонятное, а значит особенно удручающее… А нам ведь вскорости еще одного клиента предстоит в р а з у м л я т ь. Черт знает что…

– Ага, – нейтральным тоном поддакнул Атаман.

– У тебя соображения есть?

– Жду указаний, – сказал Атаман выжидательно. – Не по моим погонам соображения выдвигать.

– Вечно за вас адмирал должен думать… – проворчал Мазур совершенно беззлобно. – Ладно. Соображения тут примитивнейшие – нужно, сдается мне, не откладывая, взять означенного Муслима за шкирку, вывезти в тихое местечко и душевно расспросить, кто его научил напраслину на приличных женщин возводить. А кроме этого… Ага, наконец-то!

На крыльце показалась долгожданная парочка: Нина с Патрикеичем. Ветреная супружница, давным-давно протрезвевшая, вид имела унылый и жалкий, зато Патрикеич, наоборот, даже издали было видно, лучился самодовольством и уверенностью в себе. Сбежал по выщербленным бетонным ступенькам танцующей походочкой, галантно подал руку Нине, огляделся и бодро направился к Мазуровой «камри».

Мазур проворно вылез, распахнул перед Ниной заднюю дверцу, сказал с неприкрытой насмешкой:

– Прошу в лимузин, девушка, отдохните от житейских переживаний… Ну, что там?

– Да ерунда, – сказал Патрикеич, улыбаясь во весь рот. – Даже подписки о невыезде не сунули. Могем-с кое-что, ежели в ударе…

– Короче.

– Короче, вопрос о возбуждении уголовного дела решаться, конечно, будет, – серьезно сказал Патрикеич. – Но, по моим наблюдениям, они сами особенных перспектив для себя не видят. Ни на стволике, ни на баночке с коксом отпечатки пальцев Нины Владимировны, – он значительно поднял палец, – не наличествуют. А это позволяет хваткому адвокату, – он ткнул себя пальцем в грудь, – смотреть соколом и уверенно сыпать статьями и параграфами. В организме, кстати, следов наркотика тоже не обнаружено. Алкоголь, конечно, обнаружился. Так что вождение в нетрезвом виде – факт непреложный и соответствующим образом зафиксированный. Но это уже не их забота, – он кивнул на ярко освещенное крыльцо, – это по другому ведомству, с которым мы все уладим в два прихлопа, три притопа… В общем, ничего серьезного, босс. Какая-то легкая нервотрепка еще будет иметь место, но – не более того… Не грузитесь, все обошлось. Я думал поначалу, что-то пожутчее…

– Ладно, – сказал Мазур. – Благодарю за службу. Будь с утречка в пределах досягаемости…

– А где ж я обычно бываю?

– Ладно, – повторил Мазур. – Сказал же, хвалю.

Патрикеич понизил голос, машинально оглянулся на ярко освещенную вывеску милицейского здания:

– А как насчет известного предприятия? Мы ж людям точные сроки назначили…

– Назначили – выполним, – сказал Мазур так же тихо. – Не отменять же серьезное дело из-за дурацких сюрпризов, нам нужно репутацию зарабатывать, слово держать… Так и скажи, если начнут беспокоиться. Пока.

Он отвернулся, сел за руль, не глядя на Атамана, распорядился негромко:

– В общем, завтра же, как только позволит время, навестим клеветника, так что предупреди ребят…

– Понял, – сказал Атаман и полез из машины.

Когда он захлопнул за собой дверцу, Мазур включил мотор.

– Кирилл… – жалобным голосом пролепетала Нина с заднего сиденья.

– Молчать, – сказал Мазур. – Дома поговорим…

Он и в самом деле старательно молчал до самого дома, а чтобы исключить всякие разговоры, гнал машину по ночным улицам, словно на Формулу-1 торопился – как бы без него не начали. Но, разумеется, обошлось без инцидентов – не те люди его учили старательно водить почти все, что движется на воде, в небесах и на море… Во время лихой гонки Нина, понятное дело, молчала, опасаясь язык прикусить на вираже…

Вошли в квартиру. Он опять-таки не удостоил жену и взглядом, первым делом прошел к телефону и просмотрел звонки. Сказал громко:

– Интересно…

– Что такое? – откликнулась Нина достаточно нейтральным голосом.

– Самарин названивал, – сказал Мазур. – Шесть раз. Сие неспроста.

– Это который Лаврик?

– Кому Лаврик, а кому и убеленный сединами адмирал… – проворчал Мазур. – Клички имеют хождение исключительно в кругу…

В этот момент телефон вновь разразился нежной трелью, позаимствованной у кого-то из классиков. Поперхнувшись на полуслове, Мазур снял трубку и, не дожидаясь реакции собеседника, сказал:

– Здорово, Лаврик.

– Кому Лаврик, а кому и убеленный сединами адмирал, – чуть сварливо откликнулся Лаврик.

Совпадение фраз было столь мистическим, что Мазур примолк. Лаврик продолжал еще сварливее:

– Ты где болтаешься?

– Да так, – сказал Мазур. – Личное время, гвардия отдыхает… Ты где?

– В Москве я, в Москве. Надо увидеться и перемолвиться.

– Сейчас?

– Ну, не настолько все срочно… Завтра, во второй половине дня я тебе отзвоню. Идет?

– Идет, – сказал Мазур. – Стряслось что?

– У меня-то ничего…

– А у кого и что? – насторожился Мазур.

– Да ни у кого и ничего. Так, фигура речи… Ладно. Я завтра звякну, и определимся. Бывай.

Запищали гудки. Брякнув трубку на рычажок, Мазур покрутил головой:

– Странно…

– Что именно?

– Держится он как-то странно. А это мне не нравится. Уж я-то его сто лет знаю.

– А он, собственно, кто?

Не поворачиваясь к ней, Мазур сказал тихо, задумчиво:

– Самый опасный человек из всех, кого я знал. А знал я опасных предостаточно… – услышав тонкое стеклянное звяканье, он резко обернулся: – Эй! Эт-то что?

– Да ничего особенного, – сказала Нина, усаживаясь в кресло с полным бокалом вина. – Я ж не за рулем вроде бы? Чуточку нервы успокоить, и все…

Нависнув над ней, Мазур сказал мечтательно:

– Ох, я б тебе нервы успокоил…

– Бить будешь? – осведомилась Нина, глядя снизу вверх без особого страха.

– Размечталась… – сказал Мазур сердито. – Нет у меня привычки бить женщин. Убивать приходилось, что было, то было. А вот бить не приучен…

– Повезло мне, – сказала Нина, осушив бокал наполовину.

– Несказанно повезло, – сказал Мазур серьезно, допить бокал не воспрепятствовал, но бутылку отставил подальше. – Другой бы на моем месте тебя отправил на поиски пятого угла… Знаешь, что меня больше всего убивает? Отнюдь не сегодняшний инцидент. По большому счету, пустяки. Даже если менты и начнут предпринимать… телодвижения, нажму на нужные кнопочки и все быстренько заглушим, не вопрос… Меня другое удручает. Ты не ухмыляйся, я серьезно говорю. А удручает меня то, что все происшедшее носит черты самого дурного штампа. Молодая и очаровательная супруга серьезного человека от безделья дурью мается, от скуки на стену лезет, к рулетке липнет, за руль садится поддавшей, машины бьет, в истории влипает… – Он склонился над молодой женой, отнюдь не шутейно взял за подбородок и вздернул голову вверх. – Надеюсь, кроме э т о г о, у тебя за душой ничего нет?

– Да ничего такого, что за глупости! Пусти, больно!

Мазур разжал пальцы. Прошелся по комнате, кривя губы и морща лоб. Сказал с расстановкой:

– Я вовсе не собираюсь тебя воспитывать. Хотя бы потому, что с е й ч а с ты к полноценному воспитанию не готова – переживания, перипетии, легкий похмельный синдром… Я тебе просто-напросто говорю серьезно: уймись… Чуточку вразнос пошла, а это сплошь и рядом чревато…

– А я-то при чем? – спросила Нина, не отводя глаз.

Мазур даже остановился, сбившись с ритма:

– То есть?

– Всю эту ерунду, пистолетик и кокаин, мне определенно подкинули, так?

– Ну.

– Баранки гну! Это ж не м н е подкинули, Кирилл! Это т е б е подкинули. Скажешь, нет? Я ведь не просто по пьянке с «мерсом» столкнулась – какая там пьянка, выпила парочку бокалов… Этот тип наверняка во всем этом участвовал, знал заранее, он сам в меня воткнулся, чтобы получился инцидент, шум, гам… Он-то о пистолете обязан был знать заранее… Логично?

– Логично, – вынужден был признать Мазур.

– Вот видишь. В чем в чем, а уж в сегодняшнем инциденте я нисколечко не виновата. Будь я трезвой, как стеклышко, он все равно стал бы милиции кричать про пистолет и угрозы…

– Умненькая ты у меня девочка.

– А ты сомневался? – Нина прищурилась не без торжества. – Не нужно быть семи пядей во лбу… Это тебя через меня кто-то достать пытается, тут и гадать нечего. А потому… Я, со своей стороны, товарищескую критику учту и постараюсь исправиться, честно… Но вот за сегодняшнее ты меня не песочь. Я тут ни при чем. Вообще, нужно какие-то меры принять… Кто-то на тебя заимел зуб, может быть, он не остановится…

Мазур присел на широкий подлокотник кресла, взъерошил ей волосы и сказал насколько мог убедительнее:

– А вот э т и м заморачиваться не стоит. Кто это все затеял, я обязательно узнаю, и в самом скором времени, и тогда кому-то мало не покажется… Что смотришь испуганно? Брось, ничегошеньки с тобой не случится… – Он жестко усмехнулся. – По одной простой причине: будь этот некто в силах, что-нибудь п а р ш и в о е давно бы случилось. А это, по предварительным прикидкам, не более чем мелкий пакостник. На что-то серьезное у него нет ни сил, ни возможностей. Успокойся. В крайнем случае мы к тебе хватких мальчиков приставим… Гляди веселей.

– Но ты согласен, что я не виновата?

– Согласен, – сказал Мазур со вздохом.

– Надо ж было тебе со всем этим связаться…

– А ты что, намерена мораль читать? – с интересом спросил Мазур. – Без «всего этого» мы бы, милая, так и вели скучную жизнь классических бюджетников…

– Да нет, какая мораль… – сказала Нина. – Все правильно – какое время на дворе, таков и приработок, с волками жить… и так далее. Я – женщина современная, Кирилл. Прекрасно понимаю всю сложность текущего момента и никакой морали читать не собираюсь, не такая я дура. Просто… Мне что-то страшновато стало. Я думать не думала, что может когда-нибудь получиться такой вот р и к о ш е т…

– Сказал же, не заморачивайся, – сердито бросил Мазур. – Все будет в порядке. Завтра же разберемся, кому понадобилось мелкие пакости устраивать и зачем…

Глава четвертая

Заботы и хлопоты

Кафе «Баллада», размещавшееся в стандартной пятиэтажке, вне всякого сомнения, занимало место, где раньше, то бишь при канувшей в небытие советской власти, был то ли магазинчик, то ли какая-нибудь пельменная, – это было ясно с первого взгляда. Никак не походило, что бизнесменчик Муслим переоборудовал несколько квартир первого этажа.

Мазур насторожился – показался одетый в штатское Дядя Гриць, совершенно не вызывавший подозрений прохожий, опрятный и трезвехонький, остановился у кромки тротуара, закурил и небрежно ткнул большим пальцем себе за спину. Клиент, следовательно, пребывал в пределах досягаемости.

– Бьем, – сказал Мазур.

В задке фургончика на металлическом столике стоял сверкающий ящичек, щедро украшенный кнопками, рычажками, светодиодными табло и прочими архитектурными излишествами, а над ящичком торчала небольшая, но сложная, напоминавшая наркотическую галлюцинацию антенна, направленная в боковое стекло. Кентавр сноровисто перекинул парочку тумблеров, нажал парочку кнопок, в завершение сдвинул вниз, до упора, рифленую клавишу в вертикальной прорези. Судя по первым впечатлениям, ничего особенного не произошло – ничего не взорвалось поблизости, не раздалось жутких электронных звуков. Всего-то-навсего дернулась тонкая черная стрелочка да числа в окошечках изменились. И лампочка красная загорелась.

Однако прибор был далеко не прост и уж никак не безобиден, поскольку, будучи жутко засекреченным, вовсю использовался в радиоэлектронной борьбе – нынешнее служебное положение Мазура обеспечивало ему свободный доступ к массе игрушек и посерьезнее. Сейчас внутри, в означенном кафе, моментально вырубились все электричество, проводные телефоны, а также тревожная сигнализация, ради которой, собственно, все и было затеяно. Какое-то время персонал кафе – о чем он еще и не подозревал – был абсолютно лишен возможности вызвать помощь.

– Марш, – сказал Мазур.

Тот самый заслуженный уазик взревел мотором и помчался прямехонько во двор, к служебному входу в кафе. Он тоже был с секретом, поскольку числился на балансе и использовался не только Мазуром в личных целях. Собственно, от ветерана остался только кузов – а вся прочая начинка была гораздо современнее и качественнее. Номер, предусмотрительности ради, тоже был ненастоящий, правда, на взгляд постороннего наблюдателя, неотличимый от «правильного». Поскольку ему предстояло украшать машину не более четверти часа, Мазур и его команда решили, циничной насмешки ради, немного пошутить. А потому номер на уазике красовался несколько сюрреалистический: цОООру…

Фургончик плавно, без малейшего писка и визга тормозов остановился в метре от желтой двери, распахнулась левая боковая дверца, и Мазур с двумя сподвижниками ринулись внутрь – все трое в камуфляже и скрывающих лицо масках, с короткими автоматами наперевес. Говоря по секрету, все три АКСУ были не более чем макетами, которые в определенных магазинах может купить любой, были б деньги, – но выглядели трещотки убедительно, как две капли воды напоминая настоящие…

Они не бежали – просто достаточно быстро и целеустремленно шагали по неширокому коридору, грохоча высокими ботинками с лихой наглостью уверенных в себе людей. Наглость, как говаривал Мазур, – сестра таланта…

Слева, за широким проемом без двери, располагалась кухня, откуда шибануло скопищем аппетитных запахов. У здоровенной электроплиты застыли недоумевающие три повара – два несомненные славяне, один – стопроцентно азиатского типа, то ли настоящий китаец, то ли работавший под такового киргиз («Баллада» себя в рекламе позиционировала как заведение с натуральной китайской кухней). Таращились на внезапно вырубившуюся плиту. Вся троица повернулась на гром-гром-гром от шагающих сапог – и окаменела окончательно, как многие мирные обыватели оцепенели бы на их месте.

Закамуфлированная троица, не сбиваясь с шага и не теряя темпа, достигла двери, на которой красовалась пластиковая табличка, возвещавшая всем, что именно здесь размещается «Сизов М.Г.». Вмиг определив, что открывается она внутрь, Мазур от всей души наподдал по ней рифленой подошвой, и она распахнулась, ясное дело с грохотом ударившись о стену.

Внутри и в самом деле, как следовало из агентурного сообщения, обнаружился субъект, чьи анкетные данные стопроцентно совпадали с информацией на табличке. Будучи без пиджака, висевшего на спинке стула, с распущенным узлом галстука, г-н Сизов за секунду до бесцеремонного вторжения грозных автоматчиков приобнимал за плечики молоденькое создание в коротеньком белом халате и, судя по позе, как раз пытался использовать служебное положение в личных целях. Классическая картинка из советского учебника политэкономии – акула капитализма цинично эксплуатирует бесправный пролетариат. Правда, создание, судя по явно циничной ухмылочке, вовсе не собиралось протестовать против диктата капитала.

Улыбочки так и приклеились к их физиономиям – терпеливо-циничная у юной поварихи или кто она там и похотливая у г-на Муслима. В следующий миг Атаман безжалостно разомкнул нежные объятия, заломил Муслиму руку за спину, согнув его в три погибели, нацелил головой в распахнутую дверь и в быстром темпе погнал к выходу. За ним, грозно держа автомат дулом вверх, испарился Кентавр. Мазур задержался ненадолго, похлопал по плечу остолбеневшую повариху и без всякой жалости к разлученным влюбленным посоветовал:

– Поищи другого папика, солнышко, этот годочков через пять вернется, и то если амнистия грянет…

Отдал честь и покинул комнату. Прыгнул в уазик, и замаскированное под убогого ветерана чудо техники рвануло со двора. Все произошло в считанные секунды, никто не успел ничего понять, а свидетели, ручаться можно, ничего толком рассказать не смогут, будут путаться в показаниях и преувеличивать. А впрочем, какие там показания властям… Стопроцентная вероятность: обслуга решит, что босса п р и х в а т и л и некие силовые структуры, – и никто не станет никуда звонить. А там хозяин и сам объявится, никто ж не собирается его под асфальт закатывать…

Они ненадолго притормозили в тихом местечке, тупике меж двумя рядами гаражей, где свидетелей не усматривалось ни единого. Атаман выскочил из машины, в два счета отодрал жесткую пленку, имитировавшую номера, – спереди и сзади. Под ними обнаружились настоящие, законные, легальные. И, между прочим, «говорящие», способные отпугнуть любого гайца.

Вот теперь можно было ехать не торопясь, соблюдая правила дорожного движения, не превышая и не нарушая. Они сложили автоматы в угол, сняли вязаные капюшоны с дырками для глаз, Мазур повернулся к съежившемуся на сиденье пленнику (прижатому к стеночке дружелюбно ухмылявшимся Атаманом) и жизнерадостно воскликнул:

– Вот так встреча, хвостом меня по голове! Кого я вижу! Вот так совпаденьице… Какими судьбами?

Муслим пребывал в полуобморочном состоянии. Всмотревшись, он узнал Мазура, и на лице у него отразилась трудноописуемая гамма чувств и эмоций: сначала – несомненная радость от того, что это, оказывается, не настоящий арест. Потом клиент вспомнил, при каких специфических обстоятельствах случилось их знакомство, и, судя по лицу, ему резко поплохело…

Жестом велев Атаману пересесть, Мазур сам уселся рядом с незадачливым ресторатором, дружески положил ему руку на плечо и спросил:

– Удивился?

Тот кивнул.

– Душа в пятки ушла? – продолжал Мазур.

Снова кивок.

– А зачем удивляться-то, голубь? – усмехнулся Мазур. – Неужели не понимал, что за такие фокусы тебе рано или поздно морду набьют, причем, скорее, рано, чем поздно? Не понимал? Оптимист… Ни один настоящий мужик не спустит дешевке вроде тебя подобные пакости… Трудно было заранее подумать?

Он усмехнулся с неприкрытой брезгливостью – не требовалось ни обработки, ни давления, пленник был парализован страхом и на все готов: всех заложить, всех продать за копейки, в чем угодно присягнуть и смертельное обязательство кровью подписать. Это экономило время и труды, но в то же время всерьез настораживало – по некоторым соображениям…

– Успокойся, родной, – сказал Мазур мягко, задушевно. – Если ты мне на все вопросы откровенно ответишь, я тебе не то что уши не отрежу, но даже морду не набью… Я свое благородство распространю до того, что отвезу тебя на то же место. Отпускать тебя в таком виде далеко от твоей забегаловки – еще под автобус попадешь от расстройства… Вот ей-богу, назад отвезу, и ты еще успеешь к своей судомоечке поприставать… Ясно? Но это исключительно в том случае, если ты в ответ на мои законные вопросы будешь разливаться соловьем. Испражняться словесно, как кандидат в депутаты перед электоратом… Ну, пискни чего-нибудь для завязки разговора. У тебя такой вид, словно сказать что хочешь. Валяй, я ж не зверь…

– Поймите, я здесь совершенно ни при чем! – с истерическими нотками в голосе выкрикнул Муслим.

– Тише, тише, а то стекла дребезжат… – сказал Мазур. – Верю я тебе, родной, верю, успокойся. Если я тебя правильно понял, ты имел в виду, что не сам все это выдумал и затеял? Подначили тебя плохие взрослые парни, заставили, запугали, с панталыку сбили? А ты, светлый ангел душою, ничего такого и не хотел? Я правильно понял?

Муслим энергично закивал.

– Знаешь, это крайне похоже на правду, – сказал Мазур жестко. – Комбинация примитивная, но не лишена некоторой т о н к о с т и – какой от эмбриона вроде тебя ни за что не дождаться… Вот о плохих парнях мы и поговорим. Но сначала давай уж побеседуем на отвлеченные темы, если не возражаешь. Времени у меня достаточно, торопиться некуда, тебя все равно будут считать арестованным по всем правилам, никто и не подумает милицию вызывать… Мне вот стало страшно интересно – отчего ты Муслим? Именно Муслим? При том, что все остальное у тебя, вплоть до рожи – стопроцентно славянское?

Пленник самую чуточку отошел, видя, что никто его пока что не собирается ни убивать, ни пытать и даже по зубам не бьет. Он с заискивающей улыбочкой поведал:

– У меня отец любил Муслима Магомаева. Вот и назвал…

– Тьфу ты, – сказал Мазур, – я-то полагал, тут кроется что-то поинтереснее. До чего банально… Повезло тебе, и крупно. В те же времена был в моде такой певец – Ермек Серкебаев. Далеко ему было по популярности до Муслима, но свои фанаты, надо полагать, имелись. Обернись по-другому, был бы ты сейчас не Муслим, а Ермек. А то и похуже. Представь, что твой папа от Кола Бельды балдел. – Он поднял указательный палец и продекламировал с расстановкой: – Колабельды Григорьевич Сизов… Похабе-ень…

Атаман громко хохотнул, и Мазур не стал его укорять. Задушевно приобняв пленника, продолжал безмятежно:

– И хорошо, что твой папаня равнодушно относился, надо думать, к Робертино Лоретти, который в те же приблизительно годы блистал. Нет, серьезно, знаю я одного Робертино, которого папаня-меломан назвал как раз в честь итальянца. Правда, означенный Робертино, достигнув совершеннолетия, имя все же поменял – поскольку задразнили в свое время, хлебнул горюшка. Вот только поменял он имечко не на Петра или, скажем, Анемподиста – а на «Роберт». Собственно, не поменял, если подумать, а просто-напросто укоротил. «Роберт» – это все же как-то не так диковинно. Наоборот, звучит вполне на уровне… Правда, Мусля? Готов спорить на что угодно: в школе тебя дразнили именно что «Мусля», и никак иначе. Угадал я? Ага, киваешь… И орали что-нибудь вроде: «Мусля-Мусля, слопал гусли». Тоже верно? Вот видишь, какой я телепат? Ну что ты на меня пялишься так трагически, с таким цыганским надрывом во взоре? Что-то не так?

– Почему вы… – только и смог выдавить несчастный Мусля.

– Почему я с тобой балакаю безмятежно и где-то даже непринужденно? – догадливо подхватил Мазур. – Почему я тебе по зубам не брякаю, паяльник в задницу не сую и членом по лбу не бью? Родной, я не мелкая шпана, которая крышует ларьки и тырит эмблемы с импортных тачек. Скажу тебе, Муслим, не хвастаясь и не особенно преувеличивая: я – человек достаточно серьезный. И по этой причине не люблю подражать в замашках мелкой шпане. – Он улыбнулся открыто, широко, обаятельно. – Ну, к чему меж культурными людьми вульгарные маты и мелкие угрозы? Ты ведь и так мне расскажешь все, что меня интересует… иначе я тебя, собака такая, в мелкие кусочки порежу и на помойку выкину… Без всяких для себя юридических последствий. Ты мне веришь, Мусля?

Муслим закивал с обреченным видом.

– И правильно делаешь, – серьезно сказал Мазур. – Ну, посмеялись, а теперь давай похмуримся… Видишь ли, Мусля, я иногда способен простить придурка, который имеет что-то против меня, но вот к обидчикам жены беспощаден. Женщин обижать нельзя, это категорически не по понятиям. Как писал когда-то Владимир Ильич Ленин, все, сделанное против моей жены, я считаю сделанным и против меня. Без восторга отношусь к товарищу Ленину, но с э т о й его мыслью совершенно согласен и всецело подписываюсь…

– Я не хотел… Мне самому ни с какого боку…

– Да понял я уже, понял, – досадливо отмахнулся Мазур. – Заставили тебя… Ты ломался, сопротивлялся, вся твоя врожденная порядочность и белоснежная совесть в голос протестовали, но злодеи были непреклонны… Ладно. Не будем толочь воду в ступе, пошла конкретика… Давай с самого начала. У меня и в мыслях нет, что ты р а н ь ш е знал меня или мою жену, не говоря уж о каких-то обидах, неприятностях, счетах… Все же мы с тобой, Мусля, витаем в разных слоях атмосферы.

– Я до этого ее и в глаза не видел… Не слышал…

– Вот и я говорю, – сказал Мазур. – Жил, не тужил… И однажды к тебе кто-то пришел… Кто? Я спрашиваю, кто? Только не скули, что он тебя побьет или, паче чаяния, убьет. После того как я им займусь, он уже в жизни никого не обидит, потому что сколько у него останется той жизни… Итак. Кто?

– Удав.

– Кличка, – понятливо кивнул Мазур. – Только, родной, я среди шушеры не вращаюсь и кличек всякой шпаны не знаю. Давай подробнее. Есть же у твоего Удава анкетные данные?

– Володя Чумовой…

– Это что, фамилия такая странная? – с величайшим терпением спросил Мазур. – Или очередное погоняло?

– Кличка…

– Повторяю – а н к е т н ы е данные.

– Володя Каразин. Человек серьезный, спорить мне с ним было категорически не с руки…

– Ага, – сказал Мазур, – сдается мне, он твое заведение и крышует? Такая сявка, как ты, уж прости, никак не может жить сама по себе, рано или поздно под чье-нибудь крыло юркнешь… Ну, угадал я? У тебя ж, кроме обжорки, еще и доля в клубе «Пятачок», а там, насколько удалось узнать, плясучей молодежи таблеточки толкают в немалом количестве… Да не дрожи ты так, я на тебя стучать не пойду. А торговля «колесами» на широкую ногу, как мне, старому цинику, ясно, уж никак без крыши обойтись не может… Значит, пришел Удав. Под которым ты ходишь. А?

– Ну да…

– И кто он? Я имею в виду, кто он по жизни? В погонах? Из чиновных? Чисто конкретная братва?

– Братва, конечно…

– Авторитет? В законе?

– Нет, не дотягивает. Как вам сказать… Не бригадир и не авторитет. Где-то посерединке…

– Понятно, – сказал Мазур. – Есть прапорщик, а есть старший прапорщик… И что?

– Он сказал, что поцапался с телкой. Телка – чья-то там жена. Какого-то старого хрыча. Из новорусских. Удав с ней месяца два трахался, а потом у них что-то там не склеилось, разбежались со скандалом, и он хочет ей маленько напакостить…

Уже без улыбки, окаменев лицом, Мазур сказал:

– Ну, дальше!

– Она ездит в одно и то же казино, регулярно. Удав сказал, что заедет за мной, когда все будет готово, присмотрит издали… В общем, мне нужно было, когда она отъедет, стукнуть ее машину. Легонечко, несерьезно. А потом заявить ментам, что она на меня бросалась с пистолетом… И все, собственно… Он ничего не говорил, а я, понятно, особо не расспрашивал, но потом, когда у нее из машины достали пушечку, стало ясно, что кто-то ее туда подкинул… Вряд ли сам Удав, конечно… Мало ли шестерок?

– Ну и?

– Ну и все. Удав за мной заехал, у казино вышел, а я стал ждать. Машину мне показали заранее… Она вышла, стала отъезжать, тут я и… аккуратненько… Что вы так смотрите? – занервничал Муслим. – Вас бы на мое место… Это ж Удав…

– Успокойся, – сказал Мазур холодно. – Я же сказал – выложишь все, как на духу, – помилую. Значит, так и было? Ничего не пропустил, не утаил?

– Да, Господи! – Муслим прижал руки к груди, лицо его выражало и страх, и крайнюю степень искренности: – Нечего больше рассказывать!

– Хочется верить, что ты себе не враг… – задумчиво сказал Мазур. – Давай теперь поговорим о твоем Удаве…

Муслим машинально огляделся по сторонам, понизил голос:

– Говорят, он служил в каком-то жутком спецназе… То ли ГРУ, то ли вообще какие-то засекреченные убийцы, у которых даже названия официального не было.

– И, если пройти по всей цепочке, наверняка окажется, что он сам эту мульку когда-то запустил, – сказал Мазур с неприкрытой скукой. – А служил он, если вообще служил, в стройбате под Урюпинском…

– Серьезно, он знает приемы…

– И черт с ними, – сказал Мазур. – Мусля, не рассказывай мне, какой он страшный и жуткий. Меня это совершенно не интересует. Я и сам не подарок, откровенно говоря. Давай о делах насквозь практических: как выглядит, где живет, на чем ездит, где обедает… Уловил? Конкретику давай, родной…

Глядя в окно на мирный городской пейзаж, он улыбался. По жилочкам знакомой волной растекался охотничий азарт.

* * *

…Открыв дверь, Мазур даже присвистнул от удивления:

– Какие люди, и без звонка…

– Сюрприз хотел сделать, – сказал Лаврик чуточку сварливо. – А ты, сдается мне, постарел – дверь открываешь, не спрашивая, кто там. Мы ж не в Чикаго, а в Белокаменной как-никак.

– А зачем? – пожал плечами Мазур. – Посмотрел в глазок, увидел старого друга, как тут не открыть?

– Не видел я в двери глазка…

– А вот он, изнутри, – сказал Мазур – полюбуйся.

– Что за черт, и точно… – Лаврик нагнулся к глазку, выпрямился, выглянул на лестничную площадку, покрутил головой: – Неплохо, неплохо…

– Я ж прекрасно помню, что мы не в Чикаго, – сказал Мазур. – Проходи. Виски, коньяк или что?

– Ни капли.

Мазур всмотрелся и убежденно сказал:

– Это не ты. Точно, не ты. Либо инопланетянин-подменыш, либо робот… – он ухмыльнулся и закончил все же: – Либо курс у венеролога проходишь.

– Я тебя тоже люблю, как брата, – сказал Лаврик. – Веди куда-нибудь, где можно в удобном кресле расположиться, а то я сам с непривычки в твоих хоромах заплутаю.

– Сюда, – сказал Мазур. – Нет, ты серьезно насчет абстиненции?

– Увы, увы, – признался Лаврик, опускаясь в кресло с некоторым подобием стариковского кряхтения, что, разумеется, было чистой воды притворством. – Сдавать сегодня один хитрый анализ, требующий кристальной трезвости… Да ты сочувственную рожу не строй, это не подозрение на хворь, это командировка… Точнее, выезд к новому месту работы. Вот газировочки я бы испил.

Мазур принес из холодильника что-то безалкогольное, достал высокие стаканы, уселся напротив гостя. Какое-то время царило молчание – и затянулось оно настолько, что его свободно можно было назвать неловким. Мазуру не приходили в голову никакие светские фразы для затравки разговора, а Лаврик нисколько не стремился ему в этом помочь, сидел с невозмутимым видом и потягивал холодную газировочку – хоть и солидных лет мужичок, остававшийся, сразу видно, крепким профессионалом, опасным, как гремучая змея, которой ненароком дали пинка пьяные ковбои. Вот только некий штришок портил картину…

– Слушай, – сказал Мазур, присмотревшись, – ты ведь волосы красить начал…

– Ага, – сказал Лаврик преспокойно. – Заметил все же? А мне клялись, что подобрали красочку, не отличимую от прежнего колера волосни…

– Вот то-то, – сказал Мазур. – Слишком уж у тебя патлы м о л о д ы е. Я тебя лицезрел на протяжении многих лет…

– Ну вот, пришла такая блажь, – сказал Лаврик. – Седины отчего-то терпеть не могу. Тебе, сразу видно, красивая проседь на висках только нравится, а я не переношу что-то… Могу я наконец себе позволить какой-нибудь пунктик?

– У тебя один уже есть, – сказал Мазур. – Пенсне твое легендарное.

– Ну, пенсне у меня настолько давно, что превратилось уже из пунктика в непременную деталь образа…

– А почему сейчас не надел?

– Потому что разговор будет крайне серьезный, – сказал Лаврик.

– Да ну? – с наигранной беспечностью улыбнулся Мазур.

Лаврик смотрел на него строго и печально. И не мигал так долго, что в самом деле стал напоминать гремучую змею – не шебутную, кусающую все, что движется, а пожилую уже, умудренную житейским опытом и философской ленцой. Но тем не менее оставшуюся полноценной гремучкой с полным комплектом зубов…

– Сколько лет мы друг друга знаем, я уже путаюсь, – сказал он наконец. – Двадцать пять уж точно.

– Даже поболее, – сказал Мазур.

– Вот именно, даже поболее. И никак нельзя сказать, что мы с тобой были недругами, даже недоброжелателями не были. Я тебе как-то жизнь спас, всерьез, без дураков, а ты, соответственно, мне. Или наоборот – сначала ты мне, а потом я тебе… Не помню точно. Какая разница?

– Какая разница? – как эхо подхватил Мазур. – Но если уж у нас выдался умиленный и ностальгический вечер воспоминаний, то, исторической точности ради, нельзя не внести в летописи и на скрижали, как ты лет восемь назад меня всерьез подозревал то ли в шпионаже, то ли в измене, то ли во всем сразу. В Сибири дело было. Помнишь?

– Да помню, конечно, – без малейшего смущения кивнул Лаврик. – Обиду затаил?

– Я их не таю. Проходят помаленьку, рассасываются…

– И правильно, – сказал Лаврик. – Потому что такая уж у меня в этой жизни была историческая функция: подозревать всех и каждого и, едва это обрастет чем-то вещественным, действовать.

– Так не было у тебя ничего вещественного.

– Не передергивай. Ты прекрасно понимаешь, о чем я, – о ситуации, которая называется «так уж сложились подозрения».

– Понимаю, – сказал Мазур. – Это я так, язвлю потихоньку…

– Историческая функция и экологическая ниша, – сказал Лаврик с отстраненным видом. – Ну, что ж поделать, однажды так сложилось. Далеко не впервые в истории человечества… Но для тебя-то все распрекрасно кончилось, оказался чистеньким… Знаешь, к чему я клоню? К тому, что я никогда тебе не был врагом. Ну, близким другом – тоже вряд ли. И тем не менее… Старые сослуживцы. Как выражаются англичане, парни в старых школьных галстуках… Я не сентиментален, но нас все же слишком многое связывает, черт меня раздери. Мы – к а с т а…

– Прекрати, умоляю, – сказал Мазур. – Еще пара столь же лирических сентенций – и я зарыдаю, как беременная незамужняя школьница. Стану ронять на паркет слезы, крупные, как…

– Заткнись, – сказал Лаврик резко, властно, жестко. Так, что Мазур моментально замолчал. – Пошутили – и будет. Дело слишком серьезное. Я, знаешь ли, выхожу в отставку. До пенсионного возраста далеко, но так уж карта легла. Приходится. Более того, я вообще из страны уезжаю на неопределенный срок. Пристроили военно-морским атташе в одной уютной европейской стране. Это лучше, чем играть в домино на бульваре со старыми пеньками. Или на даче с грядками возиться. В общем, из к о н т о р ы ухожу совсем скоро, окончательно и бесповоротно. И никогда ничем помочь тебе уже не смогу. А посему пришел предупредить по-дружески…

– На предмет? – насторожился Мазур.

– Сам знаешь. На предмет кое-каких забав во внеслужебное время с участием подчиненных.

Сделав до идиотизма честнейшее лицо, Мазур сказал:

– Не пойму, о чем ты. Я…

– Молчать! – цыкнул Лаврик. Сейчас он был по-настоящему страшен. – Не изображай передо мной целку, не лепи горбатого, не дуркуй. Одним словом, не вешай лапшу на уши. Мы оба прекрасно знаем, что я имею в виду… молчать, говорю! – И он повторил с расстановкой: – Мы оба прекрасно знаем, что я имею в виду… Хватит, ты понял? X в а т и т. Нарушаешь железный закон спецназа – не умеешь вовремя остановиться. Я понимаю, что начал ты совсем недавно, но так уж сложилось, что самая пора останавливаться.

– Думаешь? – спросил Мазур с кривой улыбочкой.

– Не думаю, а знаю доподлинно, – отрезал Лаврик. – Хватит, соколик. Сворачивай дело, распускай неформальную команду, ложись на дно н а с о в с е м. Пока не поздно. Я тебе, конечно, не скажу ничего конкретного, ты меня знаешь… но, пользуясь абстракциями, могу заверить: ситуация вплотную подошла к той невеселой точке, когда достаточно тебе сделать шаг-другой в том же направлении, чтобы материал на тебя п о ш е л. Уясняешь?

– Не дурной, – сказал Мазур тихо.

– Приятно слышать… Кирилл, какие бы реформы над страной ни грохотали, к о н т о р а остается прежней – с теми же замашками, с той же хваткой, с теми же отчаянными молодыми майорами, желающими выслужиться на громком деле. Заметь, на р е а л ь н о м деле, а не дутом или сфабрикованном…

– Даже так?

– Я же говорю, дело обстоит хреново. П о к а я еще могу все замазать. Но скоро у меня такой возможности не будет. Меня здесь вообще не будет, стану заниматься в Европе совершенно другими делами… И напоследок хочу тебя вытащить… может быть, даже не ради тебя самого, а ради общего прошлого. Славного, что бы там ни говорили, прошлого.

– Ну что же, – медленно сказал Мазур. – Все это звучит чертовски убедительно. Но, по многолетней привычке перебирать все без исключения версии и варианты… могу с тем же успехом предположить, что ты мне врешь сейчас как сивый мерин. Что к тебе приперся наш общий друг Коленька Триколенко, простой, как три рубля, старомодный, как фитильный мушкет, рассказал тебе о моих делах, и вы договорились меня припугнуть, чтобы спасти от погружения в пучину порока… По-моему, э т а версия вполне имеет право на существование.

Лаврик молча встал, выпрямился. Лицо у него было бесстрастным, совершенно невозмутимым.

– Я искренне хочу тебя вытащить, – сказал он холодно, чеканя каждое слово, – и я нисколечко не ломаю комедию. Все обстоит именно так, как я говорил. И если ты этого не поймешь, жаль мне тебя… Откровенно говоря, мне совершенно наплевать на ту толстобрюхую сволочь, которую ты щ и п л е ш ь. Меня всю жизнь учили заправлять яйца в мясорубку исключительно тем, кто грешил в компании с врагом внешним. А потому меня совершенно не интересуют любые внутренние разборки. Но если ты заиграешься и тебя все же возьмут за хвост, – а так вскорости может произойти, – то ты, обормот, шлепнешь грязнющее пятно на к а с т у. На мундир. А этого лично мне категорически не хочется. И я тебе говорю совершенно серьезно: завяжи, пока не поздно… – Он коротко поклонился старинным офицерским поклоном. – Можешь не провожать. Дорогу найду, а дверь захлопнуть – дело нехитрое.

И вышел, прямой, как новехонький штык.

– Уписаться можно… – не без грусти пробормотал Мазур в пространство. – Сговорились вы, что ли…

Глава пятая

Дела пикантные

Ожидание затянулось, и надолго, но Мазур переносил его стоически – его давным-давно великолепно обучили ждать часами и сутками, проявляя при этом не больше эмоций и чувств, чем колода на обочине. Тем более что и условия в данный момент были прямо-таки царские: лето, уютный салон машины…

Потом – как это обычно бывает, совершенно неожиданно – во дворе показался классический черный «бумер», прославленный телеэкраном, остановился, заехав правыми колесами на пешеходную дорожку, и из него вылез товарищ Удав, которого Мазур моментально опознал по сбивчивому описанию Муслима. Все правильно, именно так подобный субъект и должен выглядеть: верзила с решительной рожей, на коей аршинными буквами выведено: клал я на всех с приветом и присвистом…

Мазур усмехнулся, глядя ему вслед. Он не сомневался, что этот тип не трус, не дурак и постоять за себя способен. Но, с другой стороны, за километр видно чрезвычайно самоуверенного субъекта, полагающего себя с а м ы м крутым в этой жизни. А подобные заблуждения уже не одного крутого придурка сгубили и будут губить, есть подозрения, до скончания времен…

Мазур посмотрел на часы, дал секундной стрелке сделать четыре оборота, решительно сказал:

– Пошли.

Они с Атаманом вылезли из машины и уверенной походкой старожилов, знающих здесь каждый уголок и каждую бродячую кошку, направились в вестибюль. Дом был не суперэлитный, но и, безусловно, не убогий, а потому в обширном и красивом вестибюле за полированным столом восседала особа предпенсионного возраста, именовавшаяся здесь по-европейски: консьержка, мать ее в рифму. Во всяком случае, в доме самого Мазура точно такая же грымза именно так и называлась, что ей очень нравилось: как-никак, не вульгарная совковая вахтерша…

Особа, несомненно, отличалась стервозностью высшей степени, но у них с этой цербершей с самого начала сложились неплохие рабочие отношения: еще в первый визит, два часа назад, они произвели должное впечатление своими безупречными «мурками». Более того – когда церберша узнала, кто именно из жильцов стал объектом их пристального интереса, прямо-таки расцвела от перспективы вдоволь посплетничать и напакостить. Буквально за пару минут вывалила кучу компромата. Компромат, правда, был дешевый: пьяным то и дело шарашится, и такие же уголовные рожи к нему ходют постоянно, и музыку гоняет похабную, а уж девок к себе таких таскает, что пробы ставить некуда, не во всякий бордель с репутацией возьмут, не во всякую венерологию. Но главное – контакт наладился, появились простые и даже где-то теплые человеческие отношения…

Вот и теперь грымза, восседаючи за полированным столом с двумя телефонами и букетиком цветов в аляповатой вазочке, снова расцвела, предвкушая, как сейчас ненавидимого ею уголовничка потащат, надо полагать, в наручниках.

Мазур не стал ее разубеждать, послал хмурый, значительный взгляд, и они с Атаманом прошли к широкой лестнице, украшенной светло-красной ковровой дорожкой и кашпо на перилах. Правда, все это время в непосредственной близости от консьержки обретался Кентавр – на всякий случай, поскольку человеческая природа несовершенна. Могло как раз оказаться, что эта зараза у Удава на жалованье и, наболтав с три короба для отвода глаз, может при его появлении условный знак подать или что-то в этом роде…

Они поднимались не особенно быстро, но целеустремленно. Навстречу спускалась симпатичная брюнетка в синем брючном костюме, с рыжим пекинесом на поводке. Пекинес, натягивая поводок, так и м о т а л с я по широкой лестничной площадке, как челнок, сопя и обнюхивая абсолютно все, что ему попадалось по дороге – в том числе и туфли Мазура. Брюнетка бросила на них беглый взгляд – почему-то жесткий, неприязненный. Не исключено, что было в их вроде бы безупречном внешнем облике нечто плебейское, заставившее эту утонченную, пахнущую тонкими духами фифочку содрогнуться от приступа классового превосходства. Пекинес, попрыгав возле Мазура, побежал вниз, обнюхивая каждый уголок. Мимолетно Мазур отметил некую неправильность, но не смог облечь ее в ясные формулировки, а потому перестал об этом думать. Были более важные дела. Он поднялся на второй этаж, на ходу доставая отмычку. Не стоило устраивать спектакль со звонками в дверь и классической брехней вроде: «Телеграмма!» «Соседей снизу топите!» – Вова-Удав был парнишкой тертым и мог повести себя непредсказуемо… Благо еще два часа назад, впервые здесь появившись, они нахальнейшим образом вскрыли три замка этой же отмычкой (не домушниками-любителями сконструированной, а к о н т о р о й), осмотрели квартиру, изучили каждый закоулок, так что могли по ней теперь передвигаться хоть с завязанными глазами…

Мазур действовал уверенно, имея за спиной некоторый опыт. Первые два замка поддались беззвучно, а третий лишь скрипнул едва слышно, наверняка не потревожив хозяина квартиры. Еще пара секунд – и они ворвались в квартиру по всем правилам, даже не подумав достать оружие: уж одного-то Удава они способны были уработать и усмирить в кратчайшие сроки…

Первая дверь – нету… Вторая – пусто…

В третьей комнате они Удава и нашли. С маху остановились на пороге, оценив ситуацию с полувзгляда. Вот т е п е р ь можно было никуда не спешить – за отсутствием ж и в о г о клиента…

Гражданин Каразин, он же Володя Чумовой, он же Удав, в дело уже не мог быть употреблен, поскольку покинул этот мир окончательно и бесповоротно, о чем свидетельствовала черная дырка посреди лба, не такого уж и низкого. Он сидел в черном кожаном кресле, вроде бы непринужденно откинувшись на спинку, остановившимся взором таращился на незваных гостей, которых уже не видел, – а вокруг, на коленях у него, по обе стороны кресла, валялись цветные фотографии. Выглядело все так, словно некто, стоявший к Вове гораздо ближе, чем сейчас Мазур с Атаманом, от души запустил пачкой этих самых фотографий ему в рожу, а потом, не мешкая, нажал на спуск – и первым же мастерским выстрелом отправил к праотцам. Никаких сомнений, работал кто-то хваткий, не любитель…

Мазур огляделся в поисках гильзы, примерно зная, где она могла упасть, но не усмотрел: то ли неизвестный воспользовался револьвером, то ли, будучи педантом, прихватил гильзу с собой. Но ведь и пяти минут не прошло с тех пор, как они собственными глазами видели Удава живехоньким…

– Квартиру посмотри в темпе, – распорядился Мазур.

И теперь-то, на всякий случай, достал пистолет. Теоретически стрелявший мог и оставаться еще в квартире, не успев смыться из-за их визита.

Краем глаза д е р ж а пространство за спиной, Мазур наклонился и подобрал одну из фотографий. Вот это и называется – сюрприз, твою мать…

На снимке красовалась его собственная ветреная супруга – совершенно обнаженная, раскинувшаяся на уютном диване вишневого цвета, довольно неумело подражавшая раскованным красоткам из «Плейбоя» и прочих глянцевых эротиконов. И на второй – она же, разве что в другой позе, и на третьей, и на прочих…

Не теряя времени, Мазур подобрал снимки все до единого, сложил аккуратной стопочкой и сунул во внутренний карман пиджака. Выпрямился. Слышно было, как Атаман шурует по комнатам.

В голове лихорадочно прыгали варианты, версии и наметки. Кто шлепнул Удава, не было смысла сейчас гадать. Главное, это была классическая подстава: эти снимки, Мазур в квартире убитого… Захотелось прямо-таки бомбой вылететь отсюда: неизвестно, до каких пределов подстава простирается, сейчас вполне могут ворваться какие-нибудь черти в бронежилетах, с автоматами наперевес – ч е с т н ы е черти, исправно государственную службу несущие, даже не подозревающие, что взятого с поличным преступничка им кто-то подсунул…

Нет, не будем паниковать. Оставшийся внизу Кентавр не мог оплошать, узрев что-то нехорошее, моментально известил бы их – только клавишу нажать на мобильнике, чтобы ушло сообщение. А телефон Мазура молчал, следовательно, все в порядке. Следовательно, в планы неведомого интригана входило что угодно, только не желание навести на Мазура ораву служителей закона…

– Никого и ничего, – кратко доложил вернувшийся Атаман.

Мазур не стал спрашивать, все ли осмотрел молодой сподвижник, – знал, что осмотрел все, куда только мог человек втиснуться. Остаются, конечно, экзотические варианты – вроде потайного хода в соседнюю квартиру, однажды Мазур с подобным уже сталкивался. Но будем помнить о бритве, которой не бреются, – той самой бритве товарища Оккама. То есть экзотикой займемся не ранее, чем будут рассмотрены более простые варианты. Убийца попросту мог выскользнуть из квартиры за минуту-другую до их вторжения, подняться выше или…

И тут он понял, что ему показалось неправильным в поведении рыжего пекинеса. Собачонок вел себя так, словно оказался в н е з н а к о м о м месте, которое следовало изучить до последнего квадратного сантиметра. И взгляд у девки, точно, был какой-то неправильный – быть может, это вовсе и не презрение к плебеям, а…

– Пошли отсюда, – распорядился Мазур. – Пальчиков наших тут быть не может, так что и затирать нечего…

Они вышли из квартиры, и Мазур аккуратно прикрыл за собой дверь, прихватив носовым платком вычурную сверкающую ручку. На лестнице было тихо, не слышно топота высоких ботинок, никто не мчится ловить убивцев – точно, замыслы у неведомого режиссера какие-то д р у г и е. Неизвестно, какие, но другие, вовсе не нацеленные на эффектный захват Мазура в комнате с не успевшим еще окоченеть трупом…

А вот это уже к о м б и н а ц и я, голову можно прозакладывать, подумал Мазур на ходу. Кто-то начал крутить комбинацию – гораздо более сложную, нежели примитивная пакость с аварией и подброшенными «уликами». Нинкины фотографии, труп причастного к этой истории обормота. Ладно, снимки он забрал все до единого – но вот где о р и г и н а л, с которого их печатали, пленка или цифровой диск? И где всплывут н о в ы е фотографии? Комбинация, точно… Они просто обязаны всплыть, тут и гадать нечего…

Внизу тоже царили прежняя тишина и благолепие. Кентавр торчал возле стола, а восседавшая за ним грымза, увидев, что они возвращаются без Удава, преисполнилась прямо-таки жгучего разочарования:

– А я думала, вы его…

– Всему свое время, – сказал Мазур, многозначительно подняв палец. – Кому быть повешену, тот не утонет… Главное – ни одной живой душе не говорите, что мы тут были. Кто бы ни спрашивал и что бы ни произошло…

– Да я же понимаю! Будьте уверены…

– Вот, кстати, – сказал Мазур небрежно. – Когда мы поднимались, навстречу прошла девушка с собачкой… Здешняя?

– Жанночка? А как же. Восьмой этаж, сорок первая квартира. А что…

– Да нет, ничего, – сказал Мазур. – Что называется, к слову пришлось. Орлы, шагом марш!

Уже на улице ему пришла в голову другая версия, опять-таки имевшая право на существование: девка – никакая не убивица, выскользнувшая из квартиры буквально за минуту до их вторжения. Она могла просто-напросто обзавестись собачкой т о л ь к о ч т о. Песик попросту не освоился еще на новом месте, вот и все. Коли уж Жанночка эта, как оказалось, давненько здесь обитает… Стоп, а почему она с восьмого этажа пешком спускалась, а не на здешнем роскошном лифте? Ну, может быть, лифтофобия у нее, мало ли фобий…

И все же он повернулся к Атаману, уже распахивавшему дверцу машины:

– Проверишь потом, живет ли…

– Эта Жанна в сорок первой?

– Вот именно, – сказал Мазур, – молодец, на ходу ловишь…

– Так это ж азбука. В окно киллер вылететь не мог – они все изнутри закрыты. Потайными ходами не пахнет. А эта бикса – единственное живое существо, оказавшееся рядом в т а к о й момент. С другой стороны, вахтерша-то говорит, что девка здешняя…

– Вот и проверь все, не откладывая, – сказал Мазур. – Кошке ясно, что против нас кто-то начал работать…

– А что за снимки там валялись?

После короткой паузы Мазур сказал:

– Совершенная ерунда, не имеющая никакого отношения к делу.

Атаман промолчал, но, судя по взгляду, все же предпочел бы задать парочку вопросов, не будь ему вбиты в подсознание кое-какие армейские аксиомы: капитаны лишних вопросов адмиралам не задают. Даже тогда, когда и тот, и другой не на службе пребывают, а подрабатывают в свободное время весьма специфическим образом…

* * *

…В комнату к супруге Мазур вошел с бесстрастным лицом и мирным видом. Остановился точнехонько под роскошной люстрой и спросил светским тоном:

– Как самочувствие? Оклемалась после возведенной напраслины?

– Ну, почти… – Нина присмотрелась: – Слушай, а почему у тебя лицо такое…

– Какое? – поинтересовался Мазур.

– Как будто ты за спиной топор держишь и всерьез намерен мне им по голове шарахнуть. Я ведь тебя изучить успела…

– Проницательная ты моя… – сказал Мазур, уже не пытаясь скрывать злую иронию в голосе. – Нет у меня топора, как видишь. На кой мне топор, если я и без него могу больше, чем многие с ним…

– Случилось что-то?

– Да почти что и ничего. Если не считать, что судьба меня пересекла с твоим любовничком. Случается, согласно теории вероятности…

Нина подняла брови:

– С каким еще любовником?

Мазур вздохнул с деланым трагическим надрывом:

– Хорошо еще, что не сказала «с которым?» Вовочка Каразин, мелкая криминальная шпана. Он же Чумовой, он же Удав. Впрочем, сомневаюсь, что тебе он был известен под этими чисто рабочими псевдонимами. Хотя, как знать…

– Ты что несешь?

– Что выяснил, то и принес, – сказал Мазур. – Мы тут не сидели сложа руки. В хорошем темпе интервьюировали того мелкого пакостника, который в тебя врезался, а потом возвел напраслину. И этот типчик, чересчур напуганный, чтобы врать и путать, выложил интереснейшие вещи: что подбил его на эту пакость как раз Вовочка, с которым ты больше не хотела спать…

– Ты с крыши не падал, головой не стукался?

– Бог миловал, – сказал Мазур. – Ну, что делать… Поехали потолковать с Вовочкой.

– И он что, говорит, что…

– Тебе крупно повезло, – сказал Мазур. – В том смысле, что я остался без коронного свидетеля. Он, должно быть, кому-то насолил еще больше, чем мне, и этот кто-то нас опередил. Так что твоего уркагана мы нашли с пулей в башке. И на квартирке у него отыскались вот эти пикантные снимочки. – Он достал из кармана всю пачку и аккуратно положил Нине на колени: – Если ты мне начнешь вкручивать, что тут запечатлен твой двойник, я не поверю. Я тебя не раз наблюдал в таком именно виде, так что в двойника ни за что не поверю. Да и браслетки твои, и цепочку эту я тебе сам дарил…

Нина перебирала фотографии, то и дело вскидывая на Мазура удивленные глаза, а Мазур возвышался над ней с непреклонностью языческого истукана.

– Ну? – спросил он, убедившись, что супруга изучила все без исключения фотографии. – Будешь врать, что это не ты?

– Да нет, это вообще-то я… Так ты что же, решил… Не знаю я никакого Каразина!

– Не виляй, – сказал Мазур. – Допускаю, что и не знаешь. Может, он с тобой трахался под другой фамилией. Назвался для благозвучности, скажем, Златорыловым…

– Да не трахалась я ни с кем! Уж в чем в чем, а в этом можешь быть уверенным!

– Черта с два, – сказал Мазур. – Я же тебе говорю, эти снимочки у него дома валялись…

– Бред какой-то…

Мазур усмехнулся:

– Не бред, а выражаясь интеллигентно, блядство. Или, говоря нецензурно, прелюбодеяние… Хрен редьки не слаще, не в терминах дело. В сути. Меня так и подмывает надавать тебе по физиономии, руки чешутся…

– Ну знаешь! – она вскочила, фотографии посыпались с колен на ковер. – Как мне тебе доказать…

– Интересно, как ты мне что-то докажешь при наличии вот этого цветного и глянцевого компромата? – Мазур поддал носком одну из фотографий, наступил, смял.

У Нины был вид человека, отчаянно пытающегося что-то припомнить. С ухмылочкой наблюдая за ней, Мазур попятился, сел в кресло, закурил и продолжал с той же демонстративной иронией:

– Физически чувствуется, как у тебя мозги скрипят в попытках что-то убедительное придумать… Ну, в каком-то смысле тебе повезло. Вовчик твой показания давать не способен по техническим причинам… но фотографий, золотко, и так достаточно. Это он тебя щелкал?

– О Господи! Да не он, а Людочка! До меня только сейчас дошло, вспомнила…

– Интересные дела, – сказал Мазур. – С вами еще и Людочка была? Групповичок?

– Да ничего подобного! – сказала Нина с чертовски убедительным видом несправедливо обвиненной, вернейшей жены. – Ну да, диван, а вот и пальма… Искусственная… Это мы в сауне снимали. Я, Людочка и Катя Кудинова, я тебе про них сто раз рассказывала, только ты пропускал все мимо ушей, ты же в последнее время меня и не слушаешь почти…

– Ну почему – мимо ушей? – сказал Мазур. – Катя Кудинова и Людочка… Как же, как же, что-то такое в голове отложилось… Сподвижницы по банным девичникам, такие же с жиру бесящиеся супружницы занятых деловых мужей…

– Надо же, запомнил…

– Запомнил, – серьезно сказал Мазур. – Кое-что, самую чуточку. Вот и ругаю себя сейчас за то, что как-то совершенно не присматривался к твоему окружению. Старею, что ли? Хватку теряю. Значит, Катенька Кудинова… Плюс Людочка… И что там?

– Совершеннейшая ерунда, – сказала Нина, приободрившись. – Поплавали, выпили, поговорили на разные интересные темы, и о сексе в том числе. Ну, знаешь, как меж женщинами бывает…

– Знаю, – усмехнулся Мазур. – В бане попивали чаек и мирно щебетали на интимные темы три юных гимназистки, ангелочки небесные, – а через два часа в шкафу обнаружили скоропостижно умершего от апоплексического удара поручика Ржевского…

– Ну, вот… А потом как-то незаметно съехали на эротические журналы, обсудили тему подробно и всесторонне, еще немного выпили, и как-то так получилось, что стали сниматься. Все трое, так что не надо подозревать меня одну в каких-то глупостях…

– Лесбосом, случайно, не закончили? Разнежившись?

– Кирилл! – прямо-таки возопила протестующе супруга.

– А что? – пожал плечами Мазур. – Мало ли куда вас могло повести…

– Ну, не дури! Поснимали немного, вот и все.

– Инициатива была чья, можешь припомнить?

Нина добросовестно наморщила лоб, очень быстро вскинулась с радостным видом:

– Катька, конечно! Вот именно, теперь я совершенно точно припоминаю, что это Катрин н а в е л а. У нее был новый фотоаппарат, супер-дупер, муж подарил… Кирилл, но мы же все трое в таком виде снимались, и Катька тоже…

– А у т е б я ее снимки есть? Вообще, где фото двух других скучающих фемин?

Нина ошеломленно уставилась на Мазура. Растерянно протянула:

– Я только сейчас подумала… Ни я, ни Люда снимков так и не дождались, Катька говорила, что привезет, да так и не собралась, она особа безалаберная…

– Как знать, – сухо сказал Мазур.

– Думаешь, она причастна…

– Да ничего я не думаю, – сказал Мазур почти грубо, – за отсутствием точной информации. Пока что имею дело не с думами, а с фактами. И факты не самые веселые: твоими фотками в голом виде была усыпана вся комната, где только что пристукнули того урода, что крышевал известного тебе Муслима. Опять ты оказалась пристегнутой к чему-то неприятному – и абсолютно пока что непроясненному…

– Но ты же мне веришь, что я ни с кем… Что я не знала никакого Вовчика…

– Самое смешное, верю, – сказал Мазур, подумав. – Не по благородству души или слепому доверию, а исключительно оттого, что наработал богатый опыт – определять, когда человек говорит правду, а когда брешет, как сивый мерин. Когда-то, и не раз, от этого жизнь зависела. Прости за патетику, но именно так и обстояло… Если подбить баланс, что мы имеем? Безусловный плюс: моя любимая очаровательная супруга мне, похоже, не изменяла не только с мужиками, но и с экстремалкой Катькой… Вот только этот плюс жирно перечеркнут минусом: означенная супруга дважды за короткий промежуток времени вляпалась в нечто непонятное, за версту пахнущее криминалом… Мне думать не хочется, что может всплыть и в т о р о й комплект фотографий – в еще более поганых декорациях…

– Тупик получается, – сказала Нина. – Нет, серьезно. Ты сейчас снова начнешь мне пенять за разболтанность и легкомыслие. А я тебе вновь повторю то, что уже говорила: дело тут не в моем преступном легкомыслии, это кто-то т е б я достает из-за дел, к которым я никакого отношения не имею… Что смотришь зверем?

– Это я от бессилия, – честно признался Мазур. – Совершеннейший туман, ни просвета… В одном я уверен: отныне ты шагу не сделаешь из дома без надежного сопровождающего, а все свои эскапады – и бани, и рулетку – забросишь начисто. А сейчас расскажи-ка мне подробно и обстоятельно, что за птичка Катенька Кудинова и, главное, где ее можно перехватить, чтобы побеседовать по душам.

– Но не думаешь же ты, что это она все затеяла? Кирилл, у Катюхи интеллекта – ноль, она, между нами, и есть классическая блондинка из анекдота…

– Охотно верю, – сказал Мазур. – Только в том-то, милая, и заключается цинизм нашего мира, что таких блондинок сплошь и рядом в своих интересах умные люди используют, и не всегда постельно. Точно тебе говорю…

* * *

…Мазур и в этот раз терпеливо ждал изрядное время с отрешенностью крокодила, подстерегающего в воде случайную зебру. Он с самого начала настроился на долгое ожидание: когда глупенькая и не стесненная в средствах блондиночка заваливается в модный, извините за выражение, бутик, всякому ясно, что вернется она ох как нескоро…

Так оно и оказалось: полтора часа пришлось торчать в машине, прежде чем появилась искомая добыча: нужно признать, создание очаровательное и эффектное, нагруженное кучей пакетов, которые эта самая Катька перла с блаженной улыбкой первобытного охотника, завалившего наконец жирного мамонта после недельной погони.

Мазур неторопливо вылез, неторопливо, вразвалочку направился к блестящему «фокусу». Остановился неподалеку, делая вид, что кого-то беспечно ждет, – да вот такую же «добытчицу», нырнувшую в означенный бутик пару часов назад. Он дал Катьке сложить пакеты в багажник и на заднее сиденье, потом, прибавив прыти, двинулся к машине. Рванул дверцу и плюхнулся на пассажирское сиденье аккурат в тот момент, когда она устроилась за рулем.

Естественно, глаза у нее моментально стали квадратными – тут вам не Чикаго, тут гораздо хуже, а впрочем, в любом крупном городе мира этакий вот прыгнувший в машину незнакомец вызывал самые отрицательные эмоции…

– Тихо, – сказал Мазур, – тихо-тихо. – Усмехнувшись, протянул руку и двумя пальцами, осторожненько вернул на место чуточку отвисшую нижнюю челюсть окаменевшей за рулем блондиночки. – Это не ограбление, и насиловать тебя, дуреху, тоже никто не будет, размечталась… Заводи мотор и аккуратненько, соблюдая правила движения, выруливай на улицу… – Он грозно-ласково прикрикнул: – Живо! Непонятно что-то? Я и рассердиться могу…

Она испуганно закивала, повернула ключ и отъехала от тротуара, то и дело бросая на Мазура презрительные взгляды.

– На дорогу смотри, героиня анекдотов, – сказал Мазур властно. – Только аварии нам не хватало… Видишь вон тот киоск? За ним свернешь направо, будет уютная тихая улочка, где можно поговорить спокойно. Ходу, мышки резвые, ходу…

Катя повиновалась, украдкой косясь на него с вполне понятным страхом. Тихо спросила:

– Здесь?

– Чуть вперед, во-он туда, – показал Мазур. – Чтобы не загораживать проезд тем, кто со двора вздумает выехать… Мотор выключи… Катрин.

– Вы меня знаете? – спросила она с робким намеком на кокетливую улыбку.

– Наслышан, – сказал Мазур.

– В чем тогда дело? Ничего не понимаю… – на симпатичном личике заиграла целая гамма чувств, от удивления до надежды, что все обойдется миром. – Что за выходки… Подождите, подождите… – Она присмотрелась и облегченно вздохнула: – Вы же Нинкин муж! Мы как-то за ней заезжали, вы стояли во дворе…

– Угадала, солнышко, – сказал Мазур. – Я и есть Нинкин муж. Вот только сразу должен предупредить: это твоего положения ничуть не облегчает. Я бы даже сказал, наоборот…

– Ни черта не понимаю! – призналась Катя. – В машину прыгнули, как каскадер, напугали до полусмерти, я уж думала, или маньяк, или ограбят…

– Я же говорю, милая, – терпеливо сказал Мазур. – Маньяк бы тебя оттрахал и ушел. Грабитель – аналогично. Мелкие бытовые неудобства. А я, не хвастаясь, могу твою жизнь превратить в постоянный кошмар…

– Шутите?

Беседа приобретала неправильное направление – опознав Мазура, красотка моментально перестала дрожать от страха. Нужно было в темпе переламывать ситуацию, и Мазур, аккуратно прижав двумя пальцами нежное горлышко, сказал с надлежащей злобой в голосе:

– Из жизни твоей, говорю, сделаю сплошной многосерийный кошмар. Так что улыбочку убери с физии…

И легонечко придушил – самую чуточку. Отпустил, увидев, что эффект достигнут.

– Вы что, охренели? – сердито вопросила Катя, отчаянно хватая ртом воздух. – Объясните, что за представление играете! Вы же вроде бы серьезный человек, засекреченный генерал, я знаю, Нинка хвасталась…

– Держась ближе к истине – засекреченный адмирал, – сказал Мазур, – но разница невелика. Адмирал – это примерно то же самое, что генерал, только на море…

– Так разговариваете, будто я круглая дура. Да знаю я, что такое адмирал. Вы лучше объясните, что это все значит…

– Неделю назад, в сауне, вы, девушки, изволили дурачиться, – сказал Мазур. – Ты, Нинка и Людочка. И с твоей подачи начали фотографироваться голышом. Было дело?

Она недоуменно улыбнулась:

– Ага, было дело. Вы что, из-за этого так расходились? Мы же были без мужиков, развлекались просто. Неужели вы настолько несовременный человек? Было бы из-за чего шум поднимать…

– Слушай внимательно и запоминай, – сказал Мазур жестким металлическим голосом, снова взяв ее за горло. – Буквально вчера пристрелили одного типа. Субъект был поганый, лично мне его нисколько не жалко, но так уж карта легла, золотце, что рядом с покойником была разбросана куча Нинкиных фотографий в голом виде. Тех самых, что ты нащелкала в сауне. Ясно теперь? Кто-то крупно подставил даже не ее – меня. Сама понимаешь: после таких сюрпризов я моментально начал копать землю на три метра вглубь, чтобы найти того, кто так шутит, и оторвать ему все фаберже по самый корень. Ну, а начать пришлось с тебя, потому что ты пока одна-одинешенька крайняя…

– Вы серьезно?

– Абсолютно, – сказал Мазур. – Все так и обстояло, Катрин. Дохлый труп мертвого человека с дыркой во лбу, а вокруг разбросаны Нинкины фотографии. Я их, конечно, забрал, но нет гарантии, что забрал все, что другие где-нибудь не всплывут…

– Подождите. А вы-то как там оказались, возле трупа с дыркой во лбу?

«В общем, она не дура, – подумал Мазур. – Логически рассуждать умеет. И соображает быстро».

– Да так, мимо проходил, – сказал он хмуро. – А в общем, не твое дело. Главное в другом: мы с Ниной оказались в крайне неприглядной ситуации и неизвестно еще, чем все кончится. Игры пошли грязные и опасные… А потому, Катрин, нравится тебе это или нет, но я за тебя взялся всерьез. Снимки исключительно от тебя могли к этому гаду упорхнуть. От кого же еще?

И тут с ней что-то п р о и з о ш л о, не требовалось быть Джеймсом Бондом, чтобы это заметить, – красотка съежилась на сиденье, испуганно оглянулась по сторонам, ее словно у д а р и л а некая мысль из разряда не то что неприятных – повергающих в ужас.

– Доигралась… – тихонечко вымолвила она.

– Вот именно, – Мазур моментально насел, почуяв благоприятный момент. – Доигралась, шалунья… Я тебе сейчас скажу парочку банальных истин. Своя рубашка ближе к телу. Моя хата с краю. Короче говоря, у меня одна задача: выкрутиться самому и вытащить Нинку. А т е б я жалеть – да и просто относиться к тебе с сочувствием – мне сейчас как-то совершенно не с руки. Ты для меня – насквозь чужой человек. Поэтому, если я от тебя не узнаю того, что мне нужно, плохо тебе придется, золото мое. Ты ведь примерно соображаешь, кто я и чем на хлеб зарабатываю?

– Нинка говорила намеками… Спецназ, спецслужбы и все такое…

– Совершенно верно, – сказал Мазур. – Вот и попробуй представить, какие у меня возможности. Теоретически рассуждая, мне совершенно ничего не стоит вызвать хватких и безжалостных ребятишек, чтобы прямо сейчас отвезли тебя куда-нибудь в подмосковные леса, а вернулись уже без тебя, потому что ты-то останешься лежать в дохлом виде под раскидистым кустом. И найдут тебя, когда бродячие собаки обгложут.

– Но вы же не всерьез… – прошептала она бледными губами.

– Да всерьез, всерьез, – сказал Мазур. – Я же говорю, своя рубашка ближе к телу. Золотко, я четверть века резал глотки всем, на кого родина укажет, был не защитником родины, а ее центральным нападающим. И зверства видел столько, что, если тебе половину рассказать, ты неделю спать не будешь… – Он положил ей руку на затылок, притянул голову к своему лицу, так что они почти касались друг друга лбами, и сказал холодно: – Ты уж мне поверь, милая, я с тебя шкуру сдеру без малейших эмоций…

И безжалостно усмехнулся, видя, как она побелела от страха. Слегка встряхнул, отпустил и продолжал с расстановочкой:

– А в общем, все это – глупости. Ну, зачем тебя убивать в глухом лесу, сексапильную и гламурную? Это уже перебор. Можно гораздо проще. Я о тебе уже наслышан чуточку – я имею в виду твои постельные развлечения на стороне. Всего-то навсего в сжатые сроки соберу убедительный компромат, нисколечко не выдуманный, основанный, как говорится, на реальных событиях – и позабочусь, чтобы он попал прямиком к твоему муженьку. Он ведь у тебя, насколько я знаю, способен от ревности по потолку бегать. А дальше… Сама понимаешь, что он с тобой сделает. Выкинет к чертовой матери из роскошных интерьеров, и придется тебе в какой-нибудь бордель стриптизершей проситься, потому что ничего ты больше делать не умеешь, ни толковой специальности у тебя, ни сбережений… Приятная перспектива?

Понурясь, Катя обронила:

– Сговорились вы, что ли…

– Я и кто?

– Неважно…

– А конкретно?

– Да идите вы! Чисто конкретно… – огрызнулась она с видом печальным и безнадежным.

– Не уйду, – серьезно сказал Мазур. – Хочешь не хочешь, а придется как-то договариваться. Я от тебя не отстану, пока не узнаю все, что мне нужно. Начнешь орать прохожим, будто тебя в машине сексуальный маньяк, совершенно незнакомый, трахнуть пытается – я им такое удостоверение покажу, что они отсюда припустят почище кенгуру…

– Да не пугайте вы меня! – сказала Катя столь же безнадежно и устало. – Пуганая…

Мазур молчал, прекрасно видя, что настал момент, когда разговор по душам все же вскорости готов состояться. Собеседница закурила дамскую сигарету, длинную и тонюсенькую, отвернулась, пуская дым в приотворенное окно. Мазур терпеливо ждал.

– Я же не дура, хотя и блондинка, – сказала наконец Катя, по-прежнему полуотвернувшись от него. – Прекрасно понимаю: если не договоримся, у меня к старым проблемам новые прибавятся…

– Золотые слова, – серьезно, без насмешки сказал Мазур. – Что поделать, такая уж ситуация: ты, может быть, золотой души человек, но я-то в таком положении, что приходится зверем быть… На тебя что, кто-то надавил? Отобрал фотографии?

Она горько усмехнулась:

– Вы прямо-таки телепат. А если каждый телепат, где на всех набрать лопат… Почти угадали. Только он их не отбирал, он с самого начала потребовал их отщелкать…

– Давай с самого начала.

– Но имейте в виду: если что, я от всего откажусь. Ничего я вам не говорила и в свидетели не пойду.

– Ну разумеется, – сказал Мазур проникновенно. – Какие, к черту, свидетели? Я же не собираюсь ни заявлений в суд строчить, ни устраивать шоу с кучей участников и зрителей. Мне нужна информация, а не свидетели.

– А вы сможете меня защитить, если что?

– Слово офицера, – сказал Мазур.

– Ну, смотрите… В общем, у меня есть… друг. Вообще-то, чересчур пышно сказано: никакой это не друг, а так… станок для оказания услуг. У Нинки, как я поняла, подобных проблем не возникает, – она бросила на Мазура быстрый взгляд, то ли блудливый, то ли попросту тоскливый. – Она говорит, все нормально, и я ей верю – вы, по-моему, мужик нормальный, это чувствуется. А мое лысое и пузатое сокровище… Нет, случается сплошь и рядом, что пожилые, лысые и пузатые – отменные трахальщики, но не в моем случае. У моего, если случится стояк раз в месяц, достижение этакое в книгу Гиннеса вставлять можно… Я вас не шокирую?

– Золотко, – сказал Мазур, широко ухмыляясь, – я и не знаю, что должно случиться, чтобы меня шокировало. Давненько уже на свете живу, все повидал, за исключением честных политиков…

– Короче, что вы там про меня ни думайте, но природа берет свое. Посмотрите на меня – я на фригидку похожа?

– Ни капли, – сказал Мазур, ради установления доверительных отношений разглядывая ее с тем восхищенным цинизмом, от которого женщины, что бы вслух ни говорили, тают. – Эх, не будь я верным мужем…

Она бледно улыбнулась:

– Мерси… Ну, ситуация, можно сказать, стандартная: уйти не могу, духу не хватит выпорхнуть из моей золотой клеточки в дождь, слякоть и беспризорность. А мужика хочется. Вот и устраиваюсь, как могу, благо кое-какие возможности имеются. До сих пор все шло прекрасно – мы, глупенькие беззащитные блондинки, вопреки анекдотам, умеем иные дела устраивать не хуже Штирлица. А потом обожглась… Все из-за моего нынешнего. Я снимаю квартирку, довольно далеко от мест, где обычно бываю, чтобы ненароком не налететь на знакомых…

Мазур понятливо подхватил:

– И в один прекрасный момент к вам пришли… Один? Несколько?

– Один. И не пришел, а в кафе подсел. В «Али-Бабе». Присел за столик, вполне вальяжный, деликатный даже, элегантный такой мужик в годах, вроде вас… Держится джентльменом, а в глазах, как у вас, обещание при необходимости в мясорубке прокрутить.

– И что?

– Назвал меня по имени-отчеству, положил передо мной конвертик и сказал, что там – диск. Сидюк. И чтобы я его посмотрела в спокойной обстановке, желательно не там, где присутствует законный муж. А потом, если захочу что-то обсудить, могу позвонить ему. И визитку оставил. Только имя-отчество – Василий Павлович – и номер мобильного. Я не встревожилась, скорее уж мне стало жутко любопытно… Он встал и ушел…

– Дайте блеснуть телепатией, – сказал Мазур. – Когда вы диск стали смотреть, оказалось, что там записана ваша… встреча с вашим… другом, скорее всего в той самой съемной квартирке?

– Угадали.

– Значит, кто-то туда камеру влепил. Крохотную…

– Вот спасибо, а я-то, блондинка этакая, не догадалась… Диск я сгоряча поломала и швырнула в мусорное ведро. А потом поняла, что таких дисков может быть целый мешок. Позвонила. Встретились мы там же, в «Али-Бабе». И начался классический шантаж, как в кино: либо он новые диски мужу презентует, да вдобавок в Интернет запустит, либо я ему в сжатые сроки предоставлю фотографии обнаженной Нинки, и чем больше, тем лучше. Вот и все, собственно. Что мне оставалось делать?

– Ай-яй-яй, – сказал Мазур, – лучшая подруга…

Катя уставилась на него не без вызова:

– Вы же сами сказали: своя рубашка ближе к телу… Ну что мне оставалось делать? У него вид человека, который свои угрозы аккуратно выполняет. Я же говорю, вроде вас – джентльмен с молотком под фраком…

– Случайно, не он? – спросил Мазур, протянув ей фотографию покойного Удава, которого он там, на квартире, щелкнул мобильником.

Удав, впрочем, совершенно не выглядел покойником – снимок пропустили через компьютер, пулевое отверстие во лбу убрали. Получился вполне живой мужик, разве что угрюмо пялящийся в одну точку, – но, в конце концов, мало ли какие у него проблемы?

– Да вы что? – сказала Катя, решительно возвращая снимок. – Эта р о ж а, полное впечатление, уголовная. Тот был совсем другого полета человек. Я же говорю, джентльмен, пусть и с кирпичом за спиной. Лет пятидесяти, не меньше, ничего общего с этим бычарой. Сразу чувствуется, что человек на определенном у р о в н е, если вы понимаете, о чем я…

– Понимаю, кажется, – сказал Ма-зур. – И что ему нужно было еще?

– А ничего, представьте себе. Только Нинкины снимки. Когда он их забирал, сказал, что никогда больше не побеспокоит. Не знаю уж, врет или нет, но приходится верить, потому что ничего другого больше не остается…

– Значит, джентльмен в годах… – задумчиво сказал Мазур. – И ничего о нем не знаете?

– Откуда? Ничегошеньки. Только имя-отчество и номер телефона. Но имя-отчество может быть придуманным, а от телефонного номера избавиться легко.

– Визитку сохранили?

– Выкинула. После нашей последней встречи. Он сам сказал, она уже не понадобится. Нужно же было так влипнуть, и за что мне это…

– Видите ли, Катенька… – сказал Мазур, – не будь за вами хвоста, который можно засунуть в мясорубку, ничего бы и не случилось.

– Ох, только мораль не читайте…

– Я и не собираюсь. Просто констатирую факт. – Мазур задумчиво поиграл зажигалкой. – Ну что ж… У меня впечатление, что вы мне все рассказали.

– Благодарю за доверие. Вы Нинке, конечно, не скажете? А то мне неудобно чуточку…

– Могила, – сказал Мазур. – Дружите дальше, только, я вас всех умоляю, с оглядочкой… Если снова объявится этот хмырь, звоните немедленно. Помогу решительно во всем… вот только, если вам вздумается кого-то пристукнуть, труп прятать не буду, тут уж сами справляйтесь… Всего хорошего!

Он дружески кивнул, распахнул дверцу, вылез и неторопливой походочкой направился к тому месту, где оставил машину. Законной гордости не ощущалось – никакой это был не след, он обрывался, вел в никуда, поскольку информация очень уж скудная. Собственно, ее почти что и нет.

Одно несомненно: кто-то умный, решительный и располагающий определенными возможностями взялся за него всерьез, и отнюдь не по-любительски. Вполне профессиональная подлянка, хорошо поставленная, с привлечением передовых технических средств, многоходовых комбинаций. И крови этот неизвестный игрок не боится нисколечко – беднягу Удава прикончили, не колеблясь, опять-таки весьма профессионально, и исключительно для того, чтобы сделать очередной ход в непонятной пока игре…

Глава шестая

Все наперекосяк

– Не могу кинуть гаечку… – сказал Мазур, отрываясь от окуляра.

– Что? – недоумевающе покосился Атаман.

– Классику надо знать, салага…

– Шеф, не нравится что-то?

– По совести признаться, все, – сказал Мазур. – Я тебе не хочу врать насчет сверхъестественной проницательности и нелюдского чутья, якобы присущего суперменам со стажем… Да и какой из меня, на хрен, супермен… И все же. И чутье есть, и звериный нюх, это не авторами мистических триллеров придумано.

– Да знаю я прекрасно.

– Рад слышать, – сказал Мазур. – Вот под этим углом зрения и посмотри на расстилающийся перед нами пейзаж и сопутствующие ему декорации.

Атаман сосредоточенно приник к окулярам. Мазур смотрел туда же невооруженным глазом, благо расстояние было не столь уж огромное. Все так же стояла оставленная кем-то машина, старенький ГАЗ-53 с глухой металлической будкой квадратной формы. Все так же торчали на лавочке безмятежно попивавшие пивко из пластиковой канистры аборигены, числом трое. Все так же возились возле «Москвича» двое во дворе напротив. Картина была самая мирная, где-то даже идиллическая.

Местечко, где им на сей раз предстояло к а л ы м и т ь, не походило на новорусский поселок. Точнее говоря, шикарных особняков хватало – но они стояли вперемешку с самыми что ни на есть простецкими деревенскими домиками, принадлежавшими безвозвратно сгинувшей п р о ш л о й жизни. Отчего возникали самые неожиданные, где-то даже забавные сочетания. Судя по наблюдениям, господа новые русские только-только начали внедряться в этот отдаленный, уютный уголок.

Атаман повернулся к Мазуру:

– Шеф, вы анализируете в смысле засады?

– Догадался наконец, – вздохнул Мазур. – Говорю же, в этом плане проанализируй…

– Ну, если в этом плане… В этом плане… Пожалуй, получается идеальный, классический треугольник, в центр коего мы и попадем, если сердце вам не зря вещует. Выпивохи – ремонтники – грузовик. Там, внутри, можно и безоткатку установить, места достаточно. Ну, конечно, с безоткаткой на нас не попрут, но мало ли кто там сидеть может… Вообще-то, выпивохи себя ведут абсолютно достоверно, сколько я за ними ни наблюдаю, а изъяна, и г р ы заметить не могу.

– Я тоже, – сказал Мазур. – Полная жизненная достоверность… которую и мы с тобой, возникни такая необходимость, смогли бы изобразить не хуже, а? И уж совсем просто изображать, что час чинишь движок, если предварительно развинтить там все к чертовой матери, чтобы было что долго и вдумчиво назад привинчивать… Но не в том дело. Эти, с «Москвичом», по двору шляются, как хозяева, полная уверенность, что тут они и живут… А?

– Полное впечатление.

– А теперь посмотри в глубь двора, – сказал Мазур. – Там собачья конура. И собака внутри, вход старательно доской закрыт. Спрашивается, зачем? Доска узенькая попалась, видно, что псина то справа, то слева пытается морду просунуть, на таком расстоянии лая не слышно, но она наверняка лаем исходит… И доску уже погрызла с обеих сторон, присмотрись…

– Черт, а ведь точно…

Менторским тоном Мазур продолжал:

– Поневоле напрашивается вопрос: почему собака так себя ведет, ежели во дворе расположились починять «Москвич» ее хозяева, обитатели дома?

Поколебавшись, Атаман все же возразил:

– Вообще-то, можно подыскать приемлемое объяснение. Скажем, один из двух – и в самом деле не хозяин, а сосед. И собаки этой он опасается – старые счеты, собак не любит, вот она его и облаивает постоянно, а потому хозяин ее от греха подальше в конуре доской задвинул…

– Логично, – сказал Мазур. – Полноправная версия. И все равно… Я тебе ничего не могу объяснить словами, но м о з ж и т меня что-то, словно ревматическое колено перед грозой ноет… Ты в душе, часом, не ухмыляешься?

– Ничего подобного, шеф, – очень серьезно сказал Атаман. – Самому случалось нечто схожее испытывать. Очень уж все оно тут правильно, благостно и незатейливо… А поскольку вы вдвое больше моего лямку тянете, то я на ваше чутье полагаюсь… Что, отменяем операцию?

Глянув на него, Мазур улыбнулся весело, задорно:

– Не совсем. Не отменяем, а вносим в происходящее новый, непредвиденный элемент. Непредвиденный, ясное дело, для вероятного противника… Сбрось Кентавру два-семь-два.

Атаман кивнул, вынул мобильник и занялся клавишами. Отправив сообщение, воззрился на Мазура с таким видом, словно ждал невероятно хитрого фокуса.

– Будет вам и белка, будет и свисток… – сказал Мазур. – Смотри в оба и жди веселухи, каковая не замедлит воспоследовать… К окулярам прилипать не обязательно, если что-то случится, мы и так увидим…

Какое-то время не происходило ровным счетом ничего интересного. Все так же возились под капотом «Москвича» крохотные на таком расстоянии сельчане, все так же болтали на скамеечке мужички с канистрой и выложенной на газету кучей вяленой рыбки, все так же бесхозно и сиротливо стоял грузовик, возле которого не маячило ни единой живой души.

Потом слева появился Кентавр, одетый простецки, так что совершенно не отличался по виду от сельских аборигенов. Он медленно ехал на стареньком велосипеде, держась правой стороны улицы, почти вплотную прижимаясь к забору.

– А вот теперь берись за оптику, – сказал Мазур, сам поднося к глазам бинокль. – Будет шумно и весело…

Атаман торопливо нагнулся к окулярам. Кентавр на пару секунд исчез из виду, потому что грузовик заслонил его от наблюдателей на пригорке, показался вновь, катя все так же неторопливо, – но, свернув за угол и сделавшись невидимым для пивохлебов и тех, кто возился с «Москвичом», нажал на педали и помчался прочь так быстро, словно за ним гнались черти…

Мазур ждал, цинично ухмыляясь.

Эх, как бабахнуло! И еще раз, и еще! Даже здесь, на значительном отдалении, слышно было, а уж те, кто оказался совсем рядом, должны были с перепугу обалдеть… Из-под днища грузовика повалили клубы густого черного дыма, заволакивая машину, и еще дважды оглушительно прогрохотало, из-под машины вырвались визжащие туманно-белые струи сигнальных ракет…

А через несколько секунд из клубов дыма, почти совершенно скрывших машину, повалила целая толпа по-марсиански обмундированного народа: камуфляж, неуклюжие из-за бронежилетов фигуры, каски-сферы, скрывающие лица, автоматы и пистолеты, высокие солдатские ботинки. Не менее дюжины, – отметил Мазур тренированным глазом. Смирнехонько сидевшие до того в кузове автоматчики, как любой на их месте, рванули наружу со всей возможной скоростью, посчитав, что по их укрытию кто-то из гранатомета шарахнул, не иначе…

Засада была принуждена себя обнаружить во всей красе…

Прекрасно видно было, как рванули со двора чинившие «Москвич», как один из пивохлебов, должно быть, чисто рефлекторно, выхватил из-под брезентовой куртки пистолет – но неразумно было бы и далее любоваться переполохом. В конце концов, главное было сделано: засада в с к р ы т а, причем довольно гуманным способом, так что никто не пострадал, если не считать моральной травмы…

– Ходу! – распорядился Мазур.

Подхватив оптику на треноге, Атаман рванул за ним, они бегом спустились с пригорка и кинулись к уазику. Кентавр, ухитрившийся их опередить, как раз забрасывал внутрь велосипед.

– Ходу, мышки резвые, ходу! – рявкнул Мазур, плюхаясь на сиденье рядом с водителем и смачно хлопая дверцей.

Машина рванула с места в хорошем голливудском стиле.

– Что там? – подал сзади голос Кентавр. – Раз мы так шпарим, была засада?

– А как же, – сказал Мазур, не оборачиваясь. – Видел бы ты, как они наружу дернули. Ну, полное впечатление, что под днищем мина рванула…

– Кто?

– А черт их знает. Нынче всех и всяческих спецназов – что блох на барбоске. Классическая группа захвата, со всеми положенными причиндалами, такие Шварценеггеры – уписаться со страху можно… Ну, и мирные пейзане, ясен пень, оказались тихарями в цивильном…

– Так это они, выходит, нас ждали?

– А кого же еще? – хмыкнул Мазур.

– К л и е н т настучал? – вслух принялся рассуждать Атаман. – Да нет, с чего бы ему собственными руками губить последнюю возможность срубить бабки? К р е д и т о р и не подозревал ничего, с чего бы вдруг… Клиент мог на радостях проболтаться – мол, скоро вышибу наконец должок из скота Викентия…

– Что тут гадать? – пожал плечами Мазур. – В таких случаях стоит не умственно извращаться, а ждать, пока информации прибавится. А пока что – всем на дно. Все легли на грунт, как подводная лодка под бомбежкой, молчат и выжидают…

Ресторанчик, по правде сказать, был не из гламурных – очередное заведение с японским уклоном, расположившееся в тихом переулочке. Их сейчас много в Белокаменной развелось. Официантки оказались девицами со стопроцентно славянской внешностью (наряженными, правда, в некое подобие кимоно), но все же это было лучше, чем «Тайпин», где Мазур от нечего делать в мгновение ока разоблачил прикидывавшегося японцем шеф-повара, оказавшегося всего лишь киргизом. Для этого хватило скудного Мазурова багажа японского языка, насчитывавшего восемнадцать слов…

Он забросил в рот очередной стопарик саке – вот саке, похоже, было настоящее – и заработал палочками. Недолго, впрочем. Проглотил пару ломтиков угря, пару волокон какого-то маринованного овоща и вновь наполнил стопку, значительно опережая едва управившегося с одной Патрикеича.

– Что-то вы, Кирилл Степанович, налегаете на алкоголь, – сказал Патрикеич заботливо. – На вас не похоже.

– Могу и я когда-нибудь нажраться? – проворчал Мазур, отправляя очередную порцию не успевшей остыть водочки по назначению. – И не нуди. Хоть ты и консельери, но это не тот случай, когда мне твои советы нужны. Ресторанчик уютный подыскал, спасибо. А надираться не мешай. – Вылил в глиняную стопочку все, что оставалось в глиняном же кувшинчике, вытряхнул последние капли и распорядился: – Махни гейше, пусть еще парочку принесет… Молодец. Твое здоровье, консельери ты мой оборотистый…

Жахнул очередную стопочку, подцепил палочками кольцо лука, прожевал. Понурив голову, уставился под ноги. Пол в ресторане был из стекла, и под стеклом, среди камней и зеленых кустиков неизвестных водорослей, степенно плавали экзотические рыбешки.

– Это вы из-за сегодняшнего? – спросил Патрикеич, пригубив свой сосуд. – Подумаешь, сорвалось разок… В другой раз получится в лучшем виде. Вы и с этого гада все равно не слезете, знаю я вас…

– Как выражались в старину, знаешь ты дуду на льду, – сказал Мазур хмуро. Наполнил стопку. – Тут все сплелось, Дима. Я не верю в череду т а к и х случайностей. Кто-то положил на нас глаз и начал пакостить всерьез, вплоть до засады. А мне, при моей должности, подобное внимание может и боком выйти…

– У вас же все схвачено.

– Я не Господь Бог, дурашка, – поморщился Мазур. – У меня все схвачено в одном месте, а у кого-то в другом, вот и получается минус на плюс. И дома вдобавок… – Он сделал неловкое движение, опрокинул графинчик, к счастью, уже опустевший.

Подоспевшая официантка в пунцовом кимоно проворно убрала со столика ненужную более тару. Посмотрев ей вслед пристально и мечтательно, Мазур тихо резюмировал:

– А попкой вертит так, словно подработать не прочь. И попка, что характерно, приятная, как и она сама… Патрикеич, ты лучше меня ориентируешься в современной суровой действительности. Сколько стоит такая вот вертихвостка?

Патрикеич усмехнулся с томным и пресыщенным видом опытного прожигателя жизни:

– Весьма даже недорого, Кирилл Степанович. По вашим доходам можете хоть всех здешних построить колонной и еще до конца смены увести трахаться…

– Попробовать, что ли? – вслух подумал Мазур. – Впервые в жизни.

У Патрикеича даже челюсть отвисла:

– То есть? Вы что, хотите сказать, что путанок не пользовали? В ваши-то годы?

– Мои годы, Димочка, пришлись на времена развитого социализма, – сказал Мазур. – В те времена мы как-то ухитрялись бесплатно устраиваться.

– Везло вам, – с неподдельной завистью сказал Патрикеич. – А наше поколение привыкло чуть что за бумажник хвататься. Самое смешное, что честные подруги еще дороже обходятся, чем наемные…

– Выходит, я вовремя успел… – хмыкнул Мазур. Выпил и протянул мечтательно: – А может, по шлюхам пойти? Чтобы развеяться по полной? С з а к а з о м полная нескладуха, дома черт-те что, сплошные скандалы… Имею я право?

– Кирилл Степаныч, что ж вы раньше-то молчали? – оживился Патрикеич. – Я не набивался с идеями, кто знает, как там у вас обстоит насчет облико морале… Если вы серьезно, давайте, вмиг организую. Это ж в три минуты делается и обходится совсем недорого. Снимается сауна на часок-другой, вызваниваются надежные кадры… Поедем вдвоем, оттянемся, напряжение снимем, неудачу приятным отдыхом перебьем…

– А это безопасно? – спросил Мазур не без опаски. – Зараза всякая, чума двадцатого века…

– Да ну! Если предохраняться толково, с качественными презиками… Ну что? Я вызваниваю?

Несколько секунд – и не более того – Мазур напряженно думал, потом махнул рукой:

– В конце концов, живем только раз… Действуй, Дима!

– Я из вестибюля позвоню, – сказал Патрикеич, – чтобы здешняя обслуга за спиной не хихикала потом…

Он встал и направился в вестибюль, на ходу доставая телефон. Посмотрев ему вслед, Мазур жестко усмехнулся, закурил и, опустив голову, сосредоточенно наблюдал за рыбками, лениво скользившими меж камней и водорослей, пытаясь понять, как же их тут подкармливают, чтобы не сдохли раньше времени. Стекло вроде бы сплошное. Нет, где-то определенно есть лючки или нечто аналогичное…

Патрикеич вернулся довольно быстро, сияя, как новенький полтинник. Вполголоса доложил:

– Минут через десять можно выезжать. Пока доберемся, и девки подтянутся, и сауна будет в полной готовности.

Куда именно они приехали, Мазур так и не смог определить – Москву он знал плохо, не успел еще здесь обжиться. Какой-то дворик, здание, не похожее на жилое, дверь без вывески. Встретивший их неразговорчивый хмырь проводил внутрь со всем почтением. Оказалось, ничего экзотического – самая обычная сауна с большим бассейном посередине, деревянными столами на помосте и несколькими дверями. Обилие стекла, никеля и сине-зеленого кафеля.

Патрикеич, определенно здесь уже бывавший, распоряжался непринужденно и весело, с купеческой властностью. Хмырь пообещал, что шашлыки скоро будут, – и исчез, пожелав приятного времяпрепровождения. Повесив пиджак на спинку деревянного стула, Мазур принялся откровенно озираться. Пожал плечами:

– Первый раз в борделе…

Он, разумеется, не стал уточнять, что впервые в жизни попал именно в отечественный бордель. За границами отечества в былые времена случалось всякое. Вплоть до того, что однажды он из-за сложностей жизни скрывался в южноамериканском борделе, где устроился вышибалой, и все обошлось благополучно…

– Явились, – оживился Патрикеич, заслышав шаги на лестнице. – Не сомневайтесь, проверенные кадры вызванивал…

В следующий миг пришлось согласиться, что верный адвокат знает толк не только в юридических крючкотворствах. Впорхнули два юных, довольно-таки симпатичных создания, совершенно непринужденно ринулись знакомиться (Мазур ради шутки назвался Хабибуллой). Как и следовало ожидать, одна оказалась Анжеликой, а вторая – Марианной, хотя существовали сильные подозрения, что в паспортах у обеих значится нечто гораздо более прозаическое. И обе тут же исчезли. Патрикеич без церемоний разоблачился, завернулся в простыню и развалился в позе римского патриция. С чуточку покровительственным видом посоветовал:

– Кирилл Степаныч, вы разоблачайтесь, тут попросту.

– Честное слово, неудобно как-то, – признался Мазур, расшнуровывая туфли довольно медленно.

– Да ну, чего стесняться, если уплочено? Вам кто больше приглянулся?

– Пожалуй что Анжелика, – подумав, заключил Мазур.

– Нихт проблем. Когда дойдете до кондиции, волоките ее во-он в ту дверочку. И посуровее, главное, а то просечет, что у вас опыт невелик, на шею сядет, ломаться начнет… Что хотите, то и вытворяйте.

Заворачиваясь в белоснежную простыню, Мазур тяжко вздохнул:

– Влип в приключения на старости лет господин адмирал, даже страшновато чуточку…

Патрикеич глянул на него с превосходством:

– Кирилл Степаныч, это у вас – советские пережитки. Наоборот, так оно гораздо проще: заплатил лавэ, разложил телку – и делай что хочешь, без последствий и проблем. Просто и рационально – никаких тебе чувств, обязательств, сложностей…

Вернулись феи – уже живописно задрапированные в простыни. Во исполнение договоренности Патрикеич быстренько встал, взял Марианну за локоток и наладил к себе за стол, так что моментально стало ясно, какой будет расклад.

Уяснившая это Анжелика присела рядом с Мазуром, безмятежно ему улыбнулась во все сорок четыре белоснежных зуба и спросила:

– А вы из Средней Азии, да? Я одного Хабибуллу знала, так он был из Ташкента…

– Он у нас из Тегерана, – преспокойно объяснил Патрикеич, уже непринужденно приобнявший свою то ли Марианну, то ли попросту Надюшу.

– А это где? – округлила глаза Анжелика, похоже, ничуть не прикидываясь.

– Неподалеку от Ташкента, – сказал Патрикеич. – У него там плантация, хлопок пополам с коноплей, орава вооруженных джигитов и самый натуральный гарем. Хабибулла, у тебя там все еще восемь жен?

– Обижаешь, Дмитрий, да, – сказал Мазур, наливая шампанского и себе, и случайной подруге. – Уже двенадцать. Не считая внештатного состава.

– Слышала? Ты его не серди, а то украдет, и будешь в Тегеране голой плясать с бубенчиками на попе…

– Ой, да ну вас! – фыркнула Анжелика, присматриваясь к Мазуру. – Прикалываетесь оба, вот и все. Он совсем на среднеазиата не похож. Нормальный русский мужик, у меня глаз наметанный.

– Глаз наметанный, рука набитая, осталось только морду набить.

– Ой, да ну тебя, Димка! – с деланым возмущением надулась красотка Анжелика, придвинулась к Мазуру и заулыбалась ему вовсе уж обольстительно: – Вот вечно он так – то прикалывается, то шутки дурацкие гонит. А вы такой солидный, наверняка положительный… Как вы с ним познакомились-то? Настолько не гармонируете…

«А она не дура, – подумал Мазур. – Разве что образованностью не блещет, но на дурочку не похожа…»

– А я его четвероюродный дядя, – сказал он как можно непринужденнее. – Из Мурманска. Боцман дальнего плавания. Завернул вот посмотреть, как племянничек себя ведет…

– Серьезно?

– Да как вам сказать… Насчет боцмана по крайней мере – чистая правда.

И без всякого перехода рассказал старый и пошлый анекдот про боцмана, джинна и юнгу. Анжелика закатилась, будто ее щекотали. Понемногу Мазур начинал осваиваться в абсолютно новых обстоятельствах. Хотя, честно признаться, некоторая потаенная робость и в самом деле присутствовала: впервые имел дело с отечественными проститутками. Не при начальстве будь сказано, двадцать лет назад, вынужденно служа при борделе, он не то что с рядовой тамошней служащей – с хозяйкой заведения крутил амуры, но это было совсем другое дело…

Если подумать, и не робость это была, а нечто среднее между неловкостью и внутренним протестом. Такова уж старая закалка. Трудно было хладнокровно вписаться в ситуацию, когда можно пользоваться этой соплячкой, как вещью, за которую у п л о ч е н о. Действительно, какой-то другой мир, подумал он сердито. Все остальные-то ничего необычного в ситуации не видят…

Какое-то время он безмятежно травил байки с морским уклоном, прекрасно понимая, что разговорами, как писал классик, тут не отделаешься и придется все же смотреть ируканские ковры. Потом Патрикеич, олицетворяя своей персоною басню о соловье, которого баснями не кормят, подхватил хихикавшую Марианну и исчез за одной из дверей. Анжелика, словно получив конкретный приказ, поднялась и безмятежно бросила Мазуру:

– Пошли?

Вздыхая про себя – глубоко же на старости лет нырнул в пучины рыночной экономики, до самого дна, – Мазур пошел следом. Никаких ковров за дверью, разумеется, не обнаружилось – попросту большая комната со столом посередине и широким диваном.

Анжелика преспокойно сбросила простыню на пол, потянулась и осведомилась:

– Ну, мне как?

Тут уж было не отвертеться. «В интересах дела», – ханжески успокоил себя Мазур. В конце-то концов, приходилось ради дела вытворять кое-что и похуже…

События, в общем, очень быстро шли своим чередом – как и следует быть, когда нормальный мужик, имеющий на себе лишь простыню, пребывает в компании голой красотки, которой за все заплачено.

Потом, в машине, Патрикеич покосился на него не без довольства собой:

– Ну как, Кирилл Степаныч? Повеселели?

– Не без этого, – признался Мазур, бездумно таращась на разноцветные ночные огни. – Ртом презерватив натягивать – это, оказывается, искусство…

– Что, первый раз столкнулись?

– Ну, – сказал Мазур.

– Ну и поколение у вас, уж простите на дурном слове…

– Какое есть, – сказал Мазур без раздражения. – Слушай, Патрикеич… У меня, честно тебе скажу, впечатление осталось какое-то странное от ее буферов. Чересчур уж твердовато…

– Силикон, конечно, – спокойно сказал Патрикеич. – Они ж обе силиконовые, что та, что эта.

– Тьфу ты, – сказал Мазур. – То-то у меня ощущение, что не буфера глажу, а что-то твердое мну…

– Но вид-то приглядный, согласитесь? Торчат буфера, как я не знаю что…

– Вид видом, а на ощупь… – проворчал Мазур.

– Не понравилось?

– Непривычно.

– А в общем и целом?

– А в общем и целом – дело знает, стервочка…

– Вас домой?

– Куда ж еще, – сказал Мазур. Покосился на верного адвоката и преспокойно распорядился: – Сверни-ка в тот вон переулочек, я отолью. Поначалу не хотел, а теперь приспичило. Ехать еще далеко, а тут темно, и свидетелей нет…

Патрикеич проворно свернул в переулок. Справа тянулась глухая стена фабричного вида, слева раскинулся какой-то парк, освещенные окна, просвечивавшие сквозь гущу веток, располагались довольно далеко.

Мазур огляделся, еще раз убедившись в совершеннейшем отсутствии свидетелей. Протянул руку, выключил зажигание, выдернул ключ и сунул во внутренний карман пиджака, проделав это так быстро, что Патрикеич попросту не успел отреагировать.

Он и пискнуть не успел ни слова – Мазур развернулся к нему всем корпусом и залепил оглушительную пощечину, потом, симметрии ради, добавил по другой щеке, столь же звонко и хлестко. Легонько ткнул костяшками пальцев в кадык, так что адвокат моментально задохнулся, скрючился за рулем в три погибели, перхая и отчаянно пытаясь продышаться. Сопротивляться он и не пытался.

Закурив, Мазур выпустил густую струю дыма в лицо собеседнику и сказал совершенно спокойно, брезгливо, с несомненным превосходством:

– Ты кого же хотел вокруг пальца обвести, гнида юридическая? Знал бы ты, какие волки меня сожрать пытались или хотя бы перехитрить – даже и не брался бы…

– Охренели? – взвизгнул Патрикеич, обретя наконец способность кое-как дышать.

– Сиди смирнехонько, – прикрикнул Мазур. – А то врежу уже всерьез, так, что ребра напополам…

– Вы что?

– Дурак ты, дурак, – ласково сказал Мазур. – И хитрости у тебя дурацкие, просекаемые легко…

– Да вы о чем?

– Сидеть, я сказал! – рявкнул Мазур. – Дай-ка я тебя обыщу для порядка… Да нет, никакого ствола, откуда у тебя ствол, поганка бледная…

– Вы что…

– Молчать, – сказал Мазур резко, словно топором рубанул. – Слушай и пасть не разевай пока что, за первое же вяканье бить буду жестоко и всерьез. Ты меня уже знаешь немножко… Не будем размазывать манную кашу по чистой скатерти. Как говорил герой бессмертной киноленты, сдается мне, мил человек, что ты стукачок. Точнее говоря, лично мне не сдается и не мерещится. Точно знаю. Как я тебя вычислил и каким образом, тебе знать нет необходимости, это, извини, мои секретные технологии. А потому не будем тянуть кота за яйца и перейдем к сути. Это ведь ты, козлик, сегодня на нас навел этих чертей в спецназовской сбруе… Точнее, не ты персонально, а тот, кому ты меня закладываешь, дела наши скорбные регулярно выдаешь…

– А почему именно я? Человек шесть знали…

– Это кто ж тебе сказал? – усмехнулся Мазур с высот несказанного превосходства. – Какие шесть? Подловил я тебя, придурок, с этой виллой. Понял? В э т о т раз правила игры оказались совершенно другие – исключительно ради того, чтобы убедиться в твоем стукачестве. Ребята на сей раз не знали до последнего момента, куда едут. Более того: наш очередной неисправный должник к тому особнячку никакого отношения не имеет. Если по совести, я вообще не знаю, кто там живет, – поскольку, сам понимаешь, вовсе и не собирался туда заходить. Выбрал его от балды – чтобы выглядел солидно, и только… Ты о д и н – ну, не считая меня, конечно, – знал, куда мы едем. Я тебе соврал, что остальные тоже знают, ты и клюнул. И там нас ждала засада… Нет в тебе, Патрикеич, н а с т о я щ е й хитрости, уж прости – так, легкая житейская пронырливость, и не более того… Вот и купился. А между прочим, этот приемчик товарищи большевики пользовали еще лет сто назад. Заподозрили, скажем, троих в том, что стучат. И устроили проверочку. Одному говорят, что у Федора в поленнице бомбы спрятаны. Второму – что у доктора Киршенбаума хранится динамит для революционных целей – сатрапа какого-нибудь подорвать. Третьему – что у слесаря дяди Пети в сараюшке прикопаны директивы Ленина из самой что ни на есть Женевы. Ну, а потом остается только посмотреть, у кого сделают обыск ближайшей же ночкой – у товарища Федора, доктора Киршенбаума или сараюшку вверх дном перевернут у слесаря. Вот так. Старый прием, но чертовски эффективный, согласись… Бля буду, Патрикеич, ты один полагал, что мы пойдем в гости именно в тот домик… На том вся интрига и строилась. Ну, что молчишь? Хрюкни что-нибудь. А потом я тебе прокручу пленочку, разговор твой с этим скотом, на которого ты работаешь. Микрофончик у тебя в машине давненько пристроен…

Насчет записей и микрофона он откровенно блефовал, но должно было хватить и ловушки с особняком. И точно – Патрикеич, насколько можно было разглядеть в полумраке, пришел в состояние совершеннейшего расстройства чувств, п о п л ы л, как кусок пластилина на горячей печке.

– Ну чего тебе не хватало, паскуда? – спросил Мазур прямо-таки с отеческой укоризной. – Процент тебе капал неплохой, работы впереди был непочатый край. Так нет, обязательно нужно было скурвиться. Вот как ты сам полагаешь, отрежу я тебе яйца или попросту без затей в сортире притоплю? Ты не дите малое, сам понимаешь, как в нашем веселом бизнесе с разоблаченными стукачами поступают… Ты за ручку-то не хватайся, я двери заблокировал, да в любом случае выскочить не успеешь, я тебя раньше удавлю… Ну, хрюкни что-нибудь покаянное, разрешаю.

– Кирилл Степанович…

– Пятьдесят уж лет как Кирилл Степанович, – сказал Мазур холодно. – Ну, гнида…

– Да поймите вы…

Мазур положил ему руку на плечо, двумя пальцами легонько надавил на болевую точку (отчего Патрикеич нешуточно взвыл и дернулся), сказал задушевно:

– Думаешь, мне не приходилось яйца в кулаке давить? Знал бы ты, какой при этом треск раздается специфический, а уж ощущения, судя по слышанным мною воплям, – хуже некуда… Не мямли, сука! – рявкнул Мазур злым шепотом. – Если покаешься чистосердечно и подробно, получишь шанс и живым остаться, и организм свой поганый сохранить в целости. Но если будешь запираться, моментально вызвоню ребят, отвезем тебя в уютное тихое местечко и там уж поговорим по всем правилам, с колоритными деталями вроде паяльника в жопе и отрезания ушей в четыре приема… Я похож на человека, который крови боится?

– Кирилл Степанович, я не виноват, собственно говоря… Так уж вышло…

– Мало тебе показалось, сучонок? – брезгливо поморщился Мазур. – Решил и у меня заработать, и на мне?

– Ну что вы… Они меня заставили…

– Кто?

– А я знаю? – огрызнулся Патрикеич. – Но одно ясно: люди серьезные. Две недели назад они меня подловили. В сауне…

– Бог ты мой, – сказал Мазур, – неужели с мальчиком? Так за это сейчас статья отменена…

– Ага… С какой-то сучьей малолеткой. Я ж не знал…

– Тихо, тихо, – сказал Мазур. – Спокойно и по порядку.

– Две недели назад я вызвал Жанку в сауну… не в ту, где мы сегодня были. В другую. Их ведь немерено… Вместо Жанны приехала какая-то бикса, совершенно незнакомая, сказала, что у Жанки жуткая нестыковка, подхватил в последний момент какой-то постоянный клиент из тех, кому не откажешь, – и потому она вместо себя свободную подружку послала… Ну, какая разница? Девочка была штучная, на вид все восемнадцать, я, недолго думая, ей велел раздеваться… И не успел ничего! Влетели эти черти. Один в ментовском, капитан, удостоверение, без дураков, правильное. Двое в штатском, они вообще не представлялись – но они-то меня и прессовали, а капитан торчал на подхвате, статьи цитировал, живописал, что мне в СИЗО устроят… У этой сучки был при себе паспорт – и довольно, знаете, мятый, явно не специально для этого дела смастеренный. Четырнадцать с половиной, такие дела… Я же юрист, Кирилл Степаныч. Не по уголовным делам, но все равно УК знаю. Статья корячилась, как два пальца. Уж на семьдесят два часа они меня могли закрыть по-любому, а там… – Патрикеича явственно передернуло: – В общем, они нажали, я и потек…

– Как говно между пальцами, – сказал Мазур без всякой жалости.

– Вас бы на мое место!

– Бог миловал. Дальше.

– Ну, что там дальше… В общем, они меня форменным образом вербанули. С собственноручно написанным первым докладом…

– Насчет меня?

– Ну да. Чтобы я вас о с в е щ а л подробно и старательно.

– И что, по-твоему, это органы? – спросил Мазур.

– Категорически не похоже, – уверенно сказал Патрикеич. – Капитан, полное впечатление, настоящий, а вот другие двое… Крепко сомневаюсь. Один, тот, что постарше и представительнее, похож скорее на серьезного бизнесмена – манеры, ухватки, лексикон и все такое прочее… Ну, мы-то с вами прекрасно знаем, что серьезный бизнес с криминалом переплетен испокон веку… А второй… Этот попроще. Как две копейки. Классическая уголовная рожа, прирежет и не крякнет…

Мазур зажег лампочку под крышей машины, достал фотографию Удава и посоветовал:

– Присмотрись хорошенько…

– А что присматриваться? – с энтузиазмом воскликнул Патрикеич. – Этот, тут и гадать нечего…

– Второго опиши как можно подробнее. Внешность, манеры, всякие мелкие детали…

Ничего нельзя было утверждать заранее, но Мазур склонялся к мысли, что описываемый человек ему решительно незнаком. Патрикеич, конечно, скот безрогий, но в силу профессии наблюдательный, хваткий и, в общем, неглупый. Описал достаточно подробно, сведи где-нибудь судьба – можно, пожалуй, узнать…

– И ты две недели на меня старательно стучал… – укоризненно сказал Мазур.

– А что оставалось делать? – пожал плечами чуточку успокоившийся Патрикеич. – Вы же разговор записали? Сами слышали, как он на меня давил… И вчера… – Он спохватился, замолчал.

– Что – вчера? – грозно спросил Мазур.

– Ну… Это…

– Вилять?! Ты, голубь шизокрылый, полного прощения еще пока что не получил, так что рано радуешься…

– Ну… В общем, он настаивал, чтобы я вас при первом удобном случае затащил в сауну к блядям. И обязательно предварительно ему доложил, в которую.

– Ага, – сказал Мазур. – И ты доложил? То-то в вестибюль пошел звонить под хиленьким предлогом… Не верти!

– Доложил… – покаянно признался Патрикеич.

– Паскуда, – сказал Мазур беззлобно. – Они ж в ту комнату, где я трахал Анжелку, наверняка камеру всадили, тут и к бабке-гадалке не ходи… Ну ладно, это, в конце концов, не смертельно. Не с мальчиком-первоклассником, в конце-то концов, а с нормальной проституткой. Перебедуем… Ну, и что мне теперь с тобой делать? – Он посмотрел на съежившегося Патрикеича, усмехнулся: – Да ладно, не ежись, паршивец, поживешь еще. Они будут теребить тебя, а я буду присматривать за ними. Побачим, что за серьезные люди…

– Босс…

– Аюшки?

– Они не просто крутые. Они с е р ь е з н ы е.

– Я тоже, знаешь ли, не пальцем делан, – отрезал Мазур, – И не мелкая шпана… Ладно, поехали. Тебе, еноту-потаскуну, все равно, а я человек семейный, меня молодая супруга дома ждет и наверняка беспокоится. – Он распахнул дверцу. – Я сам за руль сяду. А то ты от переживаний еще в столб влетишь…

На всем протяжении дороги Патрикеич убито молчал. Вряд ли терзался угрызениями совести – не то поколение, просто отходил от пережитого страха. Временами поглядывая на него, несчастненького, Мазур усмехался под нос. Затормозив возле своего дома, спросил:

– Да, совсем забыл уточнить… Бабки они тебе давали?

– Ни цента. Исключительно на страхе повязали…

– Эх ты, мелочь пузатая… – искренне поморщился Мазур, – даже бабок не заслужил, на одной пугалочке сломался…

– Ну, так получилось…

– Получилось… – проворчал Мазур. – Ладно, теперь самое главное – не будь с л и ш к о м хитрым. Попробуешь им сдать наш сегодняшний разговор – только себе напортишь.

– Да понимаю я…

– Ну, смотри… – сказал Мазур веско. – Пока…

Захлопнул за собой дверцу и не спеша направился ко входу. Мобильник зазвонил, когда до двери ему оставалось три шага.

Вновь нахлынуло охотничье азартное возбуждение – на экране высветился тот самый номер, что назвала Катенька Кудинова. Визитку она выкинула, но номер шантажиста запомнила, умная девочка, хотя и блондинка…

– Кирилл Степаныч? – раздался незнакомый голос, спокойный, уверенный, чуточку насмешливый.

– Предположим, – сказал Мазур.

Раздался смешок:

– Ну, не «предположим», а точно… Кирилл Степаныч, я, собственно говоря, и буду тот, кого вы ищете. Чье присутствие, голову даю на отсечение, с определенного времени чувствуете…

– Интересно, – сказал Мазур.

– Ну еще бы… Как вы насчет того, чтобы нам завтра встретиться и поговорить, обстоятельно и долго? Вы ведь сами понимаете, такая встреча на высшем уровне послужит обоюдной выгоде…

– Серьезно?

– Абсолютно, – заверил незнакомец.

– Ну, подъезжайте. Уж адрес-то наверняка знаете.

– Нет, уж лучше вы к нам на Колыму… Шучу. Давайте я утречком пришлю за вами машину. Приедете ко мне в офис, кофейку попьем, побеседуем… Вы не бойтесь, никто вас похищать не собирается, ни один волосок, как говорится…

– А я и не боюсь, – сказал Мазур. – Нашли пугливого…

– Вот и прекрасно. Мой шофер позвонит вам снизу часиков в десять утра, лады?

– Ничего не имею против, – сказал Мазур. – Присылайте мальчика. Я с собой даже пушку брать не буду.

– Хладнокровный вы человек, Кирилл Степанович…

– Жизнь воспитала. У вас все?

– Да, разумеется. До завтра.

– До завтра, – сказал Мазур.

Спрятал телефон в карман и ненадолго задержался у подъезда, полной грудью вдыхая прохладный ночной воздух.

Настроение, как ни странно, было великолепное.

Глава седьмая

Шалунишка Карлсон

Наблюдательную позицию неподалеку от своего подъезда Мазур занял в девять сорок пять. Попросту сидел на лавочке так, чтобы видеть всех входящих и подъезжающие машины – не таиться же в кустах в камуфляже?

В девять пятьдесят восемь на асфальтовой дорожке показался классический черный «бумер», бесшумно и плавно подкатил к крыльцу, проехал еще несколько метров. Щелкнула дверца, вышел рослый парняга в костюме и при галстуке, коротко стриженный, для понимающего человека меченный невидимым клеймом рядового охранника, – быть может, хваткого и не самого последнего в своем ремесле, но всю жизнь обреченного оставаться на нынешней ступенечке. Такой уж у него был вид. Армейский опыт приучил Мазура безошибочно оценивать человека в этом плане: этот далеко пойдет, а этот при самом лучшем раскладе карьеру закончит комбатом в Зачуханском военном округе…

Новоприбывший, задрав голову, посмотрел вверх, потом достал телефон и набрал номер. Почти сразу же завибрировал мобильник в кармане у Мазура, который он заранее поставил на «беззвук», чтобы удобнее было подкрасться незаметно.

Поднес к уху, одновременно слушая ровный голос молодого человека и по телефону, и вживую – их разделяло не более десяти метров.

– Кирилл Степанович?

– Он самый, – сказал Мазур.

– Вам вчера назначили встречу…

– Да, помню, – сказал Мазур, мягкими кошачьими шагами тем временем приближаясь со спины к звонящему.

– Я приехал за вами. Машина номер…

Сделав последний шаг, Мазур протянул руку, похлопал по плечу незнакомца и сказал в полный голос:

– Да я твой номер и так вижу, не утруждайся…

Детина, конечно, не подпрыгнул с воплем, не настолько уж у него оказались слабые нервы – но все же чуть шарахнулся от неожиданности и несколько секунд ситуацией не владел совершенно. Черт-те что мог с ним сделать умудренный опытом человек вроде Мазура за эти несколько секунд…

– Спокойно, – сказал Мазур. – Не трону. Я тебя решил тут подождать… Поехали?

Парень помотал головой:

– Шуточки у вас…

– Это не шуточки, – сказал Мазур, преспокойно открывая дверцу и устраиваясь на сиденье рядом с водителем. – Это образ жизни, философия, так сказать… Какую роль играет философия в вашей жизни, мой юный друг?

Давно подмечено, что именно такие культурные вопросы действуют на людей определенного склада даже сильнее, чем маты-перематы или угроза оружием. Незнакомец исключением не стал: он вновь о к у н у л с я в откровенную растерянность, садясь за руль, натужно морщил лоб. В конце концов признался:

– Мне она на фиг не нужна, философия ваша…

– Ну, никогда неизвестно, где что пригодится… – сказал Мазур веско. – Поехали? Надеюсь, твой босс меня не собирается похищать для продажи на органы или в подпольный бордель для нимфоманок-бизнесменш?

– Скажете тоже…

Мазур вкрадчиво спросил:

– Юноша, а кто ваш босс?

Парень, похоже, уже опамятовался и вспомнил о служебном долге. Лицо у него стало точь-в-точь как на старинном плакате «Будь бдителен, товарищ, враг подслушивает!» Он сказал, не отрываясь от дороги:

– Приедем, он вам отрекомендуется и сам все расскажет. Мое дело маленькое.

Определенная выучка чувствовалась. Чтобы исследовать ситуацию поглубже, Мазур достал сигареты. Водитель недовольно покосился на него:

– Босс терпеть не может, когда в машине курят. Она у него некурящая.

– Милый юноша, мне на это, откровенно говоря, наплевать, – сказал Мазур, безмятежно пуская дым и стряхивая пепел в приотворенное окно. – Я к твоему боссу в гости не набивался и не ныл, слезно упрашивая покататься на его красивой машине. Он меня сам захотел видеть, настаивал даже… Так что потерпит. Проветришь потом…

Милый юноша недовольно фыркнул, но более в пререкания не вступал, лишь временами страдальчески косился на Мазура – сам он тоже, судя по всему, не курил.

– А ты мне все-таки мимоходом выдал одну военную тайну, – усмехнулся Мазур. – Теперь я знаю, что это личный экипаж босса… – Он выщелкнул окурок за окно, достал телефон, набрал номер Атамана и распорядился: – Пробей-ка мне в темпе «бумер» со следующим номером…

При этом он краешком глаза д е р ж а л водителя – на случай, если тот начнет распускать руки. Однако тот никак не отреагировал, досадливо поджав губы.

– Не кривитесь, друг мой, не кривитесь, как старая дева, по ошибке вместо микстуры дербалызнувшая стакан рому, – сказал Мазур. – Никто в вашем промахе не виноват, кроме вас самого… – Он нажал кнопку и просмотрел сообщение: – Ну вот. Багловский Василий Лукич… это и будет ваш босс. Или какая-нибудь подставная бабуля, на которую, как это у нас водится, зарегистрированы три лимузина, четыре акционерных общества и сорок процентов акций «Газпрома»?

– Ну, босс, – буркнул водитель. – Что с того?

– А просто приятно, когда внесена полная ясность, – сказал Мазур. – Теперь мои парни знают, на какой тачке я уехал и к кому, так что нет никакого смысла душить меня в подвале, разрезать на сто пятнадцать частей и продавать останки шашлычникам…

– Да ладно вам, – поморщился водитель. – У нас респектабельная фирма, а не какая-нибудь бандюганская лавочка.

– Ах, пардон… – сказал Мазур, – тогда конечно… Промашка вышла. Приятно служить в респектабельной фирме, юноша?

– Не жалуюсь.

– Жалованье приличное, тринадцатая зарплата, казенные портянки раз в год выдают…

Водитель промолчал, кажется, приняв решение с этой минуты игнорировать пассажира. Мазур тоже помалкивал, вполглаза наблюдая за дорогой. Они ехали где-то недалеко от центра, по извилистым старомосковским улочкам, застроенным, правда, более чем наполовину самыми современными зданиями. Свернули во двор. Водитель мастерски крутился среди множества припаркованных по обе стороны узенькой дорожки машин, наконец остановился.

– А дверь мне вы не откроете? – осведомился Мазур.

– Сами справитесь, не президент, – отрезал парень. – Пойдемте. Приехали.

Он опередил Мазура, остановился перед кодовым замком на металлической двери без вывески, проворно набрал шесть цифр (которые Мазур моментально запомнил до единой), потянул ручку:

– Пойдемте, босс ждет.

Мазур вошел первым. За дверью обнаружился не особенно длинный светлый коридор, справа – небольшая лакированная стойка, за которой восседал крепкий парнишечка в черной форме с желтой надписью «Охрана» на груди и эмблемой на рукаве. Наблюдательный Мазур тут же подметил, что справа от него, прислоненный к стеночке, стоит АКСУ с примкнутым магазином. Дети малые, хотя и респектабельные, подумал Мазур. Обязательно нужно сажать на входе амбала с тарахтелкой, без этого не видят должной респектабельности…

Справа – две двери, в противоположном конце коридора – еще одна. Слева – проем, за которым видна приемная, где за столом восседает симпатичная блондинка, в должной степени оснащенная телефонами, компьютерами и еще какими-то канцелярскими игрушками.

Не теряя времени, Мазур направился прямо к ней, щелкнул каблуками и представился:

– Адмирал фон Троттенхауэр. Василий Лукич, я полагаю, изволит ждать?

– Извините, но… – блондинка растерянно воззрилась через его плечо на водителя.

Тот сказал с усмешкой:

– Да нет, это он и есть. Просто человек по жизни веселый, спасу нет… Всю дорогу меня смешил, животики надорвешь…

– Вы мне тоже очень понравились, юноша, – сказал Мазур. – Какая жалость, что я не голубой… Но если почувствую, что на меня накатывает – старческие аберрации, знаете ли, – непременно скажу… Вы тут постоянно?

Своего он добился: теперь и блондинка за столом сидела в совершеннейшей растерянности, не зная, то ли хихикать, то ли вежливо попросить вести себя в приличном месте серьезнее. Она, усиленно собираясь с мыслями, наконец пошла по пути наименьшего сопротивления, сказала заученно:

– Проходите, Василий Лукич ждет…

Мазур вошел. Кабинет был, как и следовало из сделанных в коридоре наблюдений, довольно обширный, занимавший всю левую половину офиса. Обставлен он был сугубо по-деловому, без ненужного украшательства – только картина на стене, изображающая старинный парусник, да казацкая шашка в ножнах, висящая на стене над креслом хозяина.

Абсолютно непринужденно усевшись в предназначенное посетителю кресло, Мазур жизнерадостно воскликнул:

– Надо же, настоящая сабелька! Неужто фамильная? Прадедушка, поди, был вахмистром собственного его императорского величества конвоя? Нынче модно искать корни – с микроскопом и с экскаватором…

– Да нет, – ответил человек за столом. – Это просто так.

– Понимаю, – сказал Мазур. – Шоб красиво було… Ну, здравствуйте, дорогой Василий Лукич. Вот и познакомились наконец, надеюсь, к обоюдному удовольствию? Это ваше мягкое и ненавязчивое внимание я уж давненько ощущаю на себе?

– Именно, – сказал хозяин.

Мазур беззастенчиво разглядывал его. В общем, ничего выдающегося – крепкий мужичок, близкий Мазуру по возрасту, определенно не из слабаков, с характером… и, между прочим, насколько можно судить по первым приблизительным наметкам, чертовски похож на словесный портрет того «джентльмена», что вместе с покойным Удавом толкнул Патрикеича на тернистый путь измены и предательства…

Мазур сказал:

– А позволено ли будет осведомиться, какого черта ты, Лукич, ко мне прицепился ни с того ни с сего? Или я тебе где-то ненароком дорогу перешел? Это где же?

Лукич улыбнулся открыто, обаятельно:

– Надо же, как у нас моментально установились самые теплые отношения…

– Далеко до теплоты, пожалуй, – сказал Мазур.

– Ну, тогда скажем – нормальные, рабочие. Есть возражения против такой формулировки?

– Да нет пока что, – сказал Мазур. – Итак?

– Ну что ж, Степаныч, разговор у нас будет долгий. Сам я не курю, но ты, так и быть, доставай свою отраву, ради дела потерплю часок.

– Что? – переспросил Мазур. – Полагаешь, мы с тобой тут битый час просидим?

– А то и дольше, – заверил Лукич. – Разговор серьезный, долгий, чует мое сердце, ты так просто на мои предложения не согласишься, тебя долго убеждать придется… Подожди. Я сейчас проявлю гостеприимство, нужно же гостя попотчевать, тем более что ты натуральный адмирал, тебе, пожалуй, почетный караул полагается. Но вот нет у меня почетного караула. Ничего?

– Ничего, – благосклонно кивнул Мазур.

Лукич нажал клавишу и распорядился:

– Света, поднос… Алкоголь будешь?

– Не пью с утра, – сказал Мазур. – Давайте-ка, сударь мой, внесем некоторую ясность. Ты, я вижу, обо мне довольно много знаешь…

– Ты б удивился, Степаныч, насколько много. Хочешь взглянуть?

Он достал из стола лист бумаги и положил перед Мазуром. Мазур взял его, не колеблясь. Поднял брови. На листе обыкновенной белой бумаги была напечатана его подробная биография – учебное заведение, которое он в свое время окончил, перечень стран, где доводилось работать (перечислено более чем три четверти), награды (практически все), нынешнее воинское звание и нынешнее место службы, поименованное полностью, без малейших ошибок (а ведь информация эта не каждому многозвездному служаке доступна). «Это не криминал, – подумал Мазур. – Даже в наши мутные времена есть тайны, к которым никакому криминалу не добраться. Подобные вещи утекают и з н у т р и…»

Вошла Света, принесла поднос с кофейными чашками и разнообразные пирожные. Вернув лист и дождавшись, когда за девчонкой закроется дверь, Мазур покачал головой:

– Лихо…

Не моргнув глазом, Лукич ответил:

– А это чтоб ты убедился: мы люди серьезные… Весьма.

– Вот, кстати, – сказал Мазур. – Где это мы?

– В моем кабинете.

– Ну, ты же сам понимаешь – я в более широком смысле. Что за фирма?

– «Сатурн». Частное охранное предприятие, детективное агентство, юридические услуги… Мы на одной из точек.

– «Сатурн»… – повторил Мазур. – Ну, по крайней мере в некотором вкусе тебе, Лукич, не откажешь. Не стали писать на вывеске какое-нибудь дурацко-пышое название, от которых сейчас не протолкнуться. Салон продажи тампаксов «Эксцельсиор». Ларек «Гранд»… да что там, я в Шантарске своими глазами видел над крохотным продуктовым магазинчиком вывеску «Вакханалий». Было дело…

– Мы – люди серьезные, а значит скромные, – сказал Лукич, – к лишней пышности не стремимся.

– А в отставку ты в каком звании ушел? – вкрадчиво спросил Мазур. – Не генерал, конечно… прости, не дотягиваешь… подполковник, а?

– Нечеловеческая у тебя проницательность, Степаныч, – усмехнулся Лукич. – Ведь угадал…

– Я способный, – скромно сказал Мазур. – Теперь попробуем определить, откуда ты, пташка божья… Армия отпадает. Точно. Значит… Мент позорный? – Он тихонько засмеялся: – Эк тебя перекосило при слове «мент»… характерная такая гримаса… Лубянский ты кадр, такое у меня впечатление.

Лукич несколько раз беззвучно хлопнул в ладоши:

– Мои поздравления.

– Диссидентов, поди, обижал? Яйца в дверь засовывал?

– Степаныч… – поморщился собеседник. – На дворе не девяностый год, да и что тебе эти диссиденты? Между прочим, им не то что яйца в двери, но и простой зуботычины не требовалось – сами друг дружку закладывали, а уж стучали… Полоумный дятел обзавидуется… Ты кофеек-то пей и пирожные наворачивай, свежайшие, исключительно ради тебя доставлены.

– Ага, – сказал Мазур, – а в кофеек ты мне, чего доброго, психотропа какого-нибудь засадил…

– А зачем?

– А так. Лубянской сути ради.

– Степаныч, – сказал Лукич негромко, убедительно, – пошутили и будет. Нужно обговорить серьезные дела.

– Ну, излагай…

– Есть люди, которые хотят тебя взять на работу… извини, неточно выразился. Собственно говоря, тебе предлагают просто-напросто подкалымить. Можно это и так назвать. Ты ведь успешно калымишь на ниве выбивания долгов? Есть некоторый опыт? Ну вот… Речь пойдет о том же самом, но гораздо более высокого класса. Гораздо. Ты себе и не представляешь, насколько более высокого. И, соответственно, вознаграждение будет на несколько ноликов больше, чем ты обычно имеешь с каждой своей калымной операции. На н е с к о л ь к о ноликов. Ты меня понял?

– Чего ж тут не понять? – пожал плечами Мазур. – Кстати, «несколько» – это сколько? Три, четыре, пять?

– Парочка, скажем так.

– Серьезно?

– Абсолютно.

– У тебя в школе с математикой хорошо было, Лукич? – спросил Мазур озабоченно. – Не знаю, отдаешь ты себе отчет или просто обсчитался, но если добавить пару ноликов к обычному моему разовому заработку, речь о нескольких миллионах баксов пойдет…

– Нормально у меня было с математикой. Вот именно, о миллионе-другом-третьем баксов.

– Интересно, за что же платят такие бабки?

– За хорошую работу.

– И кого же мне предстоит замочить?

– Степаныч… – поморщился Лукич, словно благонамеренная гимназистка, выслушавшая от поручика Ржевского парочку его любимых анекдотов. – Ну почему именно мочить?

– А за что еще в нашем грешном мире платят миллионы?

– Не обязательно за убийство. Всякая бывает работа…

– Знаешь, вынужден категорически отказаться, – сказал Мазур.

– Даже не узнав деталей?

– Вот именно. Как говорится, для Атоса это слишком много… Я уже давно не мальчик, Лукич, я старый человек, умудренный жизнью, проведенной в делах, которые человека впечатлительного способны лишить и веры в человечество. Так вот, мой жизненный опыт подсказывает: когда к человеку вроде меня обращается человек вроде тебя и от имени неких таинственных работодателей, не моргнув глазом, обещает гонорар в размере пары миллиончиков баксов, заранее можно сказать, что речь идет о чрезвычайно грязных делах. После которых частенько не только исполнителей, но и просто осведомленных убирают рядами и колоннами… Есть такие дела, сам знаешь. Покоя не будет всю оставшуюся жизнь… А я уже в том возрасте, когда покой ценишь выше любых денег. У меня семья к тому же…

– Не веришь, что у моих боссов е с т ь такие деньги?

– Да что ты! – сказал Мазур искренне. – Верю, что есть. Верю, что заплатят. Я не о том, чудак-человек… Говорю тебе: иногда душевный покой важнее любых денег, и это как раз тот случай, у меня твердое впечатление… Так что прости великодушно, но не получится у нас делового разговора. Мои нынешние… побочные занятия миллионов не сулят, но обеспечивают стабильный заработок без особых последствий…

Лукич прищурился:

– А у тебя в последнее время никаких сложностей не было?

– Ни малейших, – безмятежно сказал Мазур. – Одни только м е л к и е п а к о с т и. – Он выделил голосом два последних слова. – Которые, несомненно, происходили не без твоего участия… Но это все, по большому счету, ерунда, Лукич. У меня куча возможностей и разнообразнейших связей, коими за последние годы оброс. Былые сослуживцы растут в званиях, жизнь их разбрасывает по самым разным креслам, кастовость сохраняется, как, например, у вас, лубянских… – Он взглянул собеседнику в глаза, остро, холодно: – А потому, если еще раз попробуешь пакостить, я и осерчать могу, сделаю пару ответных ходов, после которых, не исключаю, небо тебе с овчинку покажется… Так что лучше нам разбежаться по-хорошему.

– Не могу, родной, – со вздохом признался Лукич. – Мне дано поручение, и я его обязан выполнить. Ты человек военный, должен понимать и ситуацию, и мое положение, приказы не обсуждаются, они выполняются… Обязан я тебя принять на службу, и все тут, хоть лоб себе разбей…

– Твои проблемы, – сказал Мазур, медленно вставая.

– Господи ты боже мой! – с досадой сказал Лукич. – Ну что ты дуркуешь, Степаныч? Уж тебе-то, с твоим специфическим жизненным опытом, должно быть понятно: есть д в а способа добиваться своего. По-хорошему и по-плохому. Тебе обязательно нужно по-плохому?

– А у тебя получится? – с усмешечкой спросил Мазур, поднимаясь с кресла.

– Попытка – не пытка… Сядь. В жизни не поверю, что ты собрался развернуться и уйти, не выслушав, что у меня на тебя запасено. Должен ведь уже понимать, что мы под тебя к о п а е м…

Мазур сел, взял нетронутую чашечку кофе и без улыбки сказал:

– Ну, разве что интереса ради…

Оживившись, Лукич тронул клавишу:

– Света, Надежду Петровну попроси зайти…

Не успел Мазур сделать пару глотков, как дверь отворилась. Вошла дама средних лет, напоминавшая по одежде и некоторой вальяжности то ли чиновницу средней руки из районной управы, то ли мелкую бизнесменшу.

– Здравствуйте, Кирилл Степанович, – поздоровалась она совершенно непринужденно, прошла к столу и села рядом с Мазуром.

Только теперь Мазур ее узнал. Консьержка из того дома, где обитал покойный Удав. Она самая.

– Надежда Петровна, – вкрадчиво сказал Лукич, – не припомните ли, где в последний раз видели вот этого господина?

– Ну как же, Василий Лукич, – сказала она с чистой, ясной улыбкой передовика производства и ударника коммунистического труда, – именно этот господин поднимался в квартиру Вовочки Каразина, и с ним был еще один – молодой человек самого уголовного обличья. А третий сторожил меня в вестибюле, чтобы я не сделала, надо полагать, чего-то, идущего вразрез с их планами. Вова Каразин пришел домой живехонек и здоровехонек, буквально через минуту эти двое поднялись к нему, потом ушли, все трое, я встревожилась, поднялась наверх, а бедный мальчик… – она весьма натурально всхлипнула, – а бедный мальчик сидел с дыркой во лбу, и вокруг были разбросаны, вот срамота, фотографии голой бабы… Я, конечно, как законопослушная гражданка, тут же вызвала милицию, дала подробные, развернутые показания, описала эту троицу, рассказала, как они караулили Каразина, как совали мне под нос книжечки МУРа… Стыдно вам должно быть, Кирилл Сепанович. За что ж вы мальчишечку убили? Мальчик, конечно, был не самый примерный, но все ж – живая душа, грех теперь на вашей совести… Глаза б мои на вас не смотрели…

Она встала и, укоризненно качая головой, покинула кабинет.

– Никакого блефа, – сказал Лукич. – Она ментам и в самом деле очень подробно все расписала. И не подкопаешься, она там уже неделю служит, в привратницах, самым законным образом, и репутация у нее безукоризненная, и биография незапятнанная. И фотографиями твоей женушки в самом откровенном виде комната была о п я т ь усыпана… И нашли менты в квартире покойного Вовочки пару женских безделушек с неустановленными отпечатками пальцев – но тебе-то я могу сказать по секрету, что пальчики на них – твоей жены…

– Падлы, – сказал Мазур. – Вы у меня и в квартире шарили?

– Ну разумеется, – с ангельской улыбкой кивнул Лукич. – Набрали кучу полезных безделушек – таких, что никто их долго не хватится, а вот отпечатки на них заведомо имеются. У тебя ж квартира – что проходной двор, ни сигнализации, ни собачки полутора метров в холке. А впрочем, и с сигнализацией бы справились, не ты один обучен всяким фокусам и премудростям… Соображаешь, куда сворачивает ситуация? Да нет, не соображаешь пока…

Он полез в стол, достал несколько фотографий и толкнул Мазуру через стол. Мазур всмотрелся. Почувствовал, как каменеет кожа на скулах.

На инсценировку это никак не походило – Патрикеич, несомненно получивший в висок каким-то тяжелым предметом, выглядел, как натуральный мертвец. Мазур бывал у него дома, узнал и кусочек ковра, и попавшую в кадр ножку стола.

– Вот такие дела… – скорбно вздохнул Лукич. – Сегодня, часиков в восемь утра угрохала какая-то сволочь твоего адвоката. И снова ситуация далека от простоты. У него в квартире – опять-таки вещички твоей супруги, тот же комплект фотографий обнаружился в ящике стола при самом поверхностном обыске, и на парочке даже почерком твоей супруги обозначена всякая романтическая блажь – мол, в память о незабвенных минутах… Толком не помню, не я занимался э т и м участком работ. Знаю лишь: там примерно то самое, что может нацарапать скучающая дамочка… Улавливаешь ситуацию, Степаныч? Твои рэкетирские забавы – сами по себе. О них – отдельный разговор и отдельная папочка.

– Ты выражения-то выбирай…

– А зачем? – пожал плечами Лукич. – Сам знаешь, расписок долговых ни в одном случае в природе не существовало. И все без исключения обработанные тобой клиенты уже дали подробнейшие показания. Живописали, как ты у них деньги вымогал – кровные, заработанные! – стращая пытками и кровавыми убивствами родных и близких… Ну, уяснил теперь свое положение? С одной стороны, ты на старости лет вульгарным рэкетом занялся с использованием служебного положения. С другой, начал мочить всех, с кем твоя беспутная женушка амуры крутила. Синдром стареющего собственника, или как там это называется у психиатров… Оба н а п р а в л е н и я убедительно документированы. Брехня, конечно, – но брехня убедительная, в особенности если ее за правду посчитают люди весьма высокопоставленные… А они обязательно посчитают, такова у них в нашей системе функция… Ты, надеюсь, понимаешь, что я нисколько не блефую?

– Понимаю, – сказал Мазур без выражения.

– Убедительно, верно?

– Не спорю. Работать ты умеешь, Лукич, следует признать… – Мазур внезапно улыбнулся, не столь уж весело, но все же это была натуральная улыбка, а не вымученная гримаса. – Вот только с болью душевной вынужден указать на недостатки и просчеты твоего гениального проекта… Чего ты, собственно говоря, добьешься? Посадить меня не посадят. Связей, повторяю, достаточно, чтобы выскользнуть без особого ущерба, разве что с малость потрепанными нервами. Самое большее – выпихнут в отставку, и погряду я…

Он замолчал. Перегнувшись через стол, Лукич впился в него торжествующим взглядом:

– Чтой-то вы замолчавши, гражданин хороший? Врубился наконец? С чего ты решил, что я собираюсь тебя непременно сажать? Я как раз добиваюсь одного – чтобы начальство тебя, зажимая нос, выперло в отставку… а в отставке у тебя уже не будет никаких возможностей к а л ы м и т ь. Ни малейших. Ты исключительно благодаря служебному положению р а з в е р н у л с я. А в отставке будешь жить на мизерную пенсию и не более того. Не прав я? Да нет, прав на сто двадцать процентов – вон как у тебя физиономия непроизвольно перекосилась, ты ж не дурак, умеешь ходы вперед рассчитывать… И прекрасно понимаешь, чем это пахнет. Пенсия у тебя будет знатная, со всеми выслугами и прочими надбавками потянет на штуку баксов… ну, если очень повезет, то на две. Это ж не деньги для молодой красавицы жены, которую ты за год приучил к более-менее роскошной жизни. Вот, кстати, о супруге… – он извлек из ящика стола диск в прозрачном жестком конвертике, поводил им над столешницей и швырнул назад. – Еще неизвестно, как отреагирует женушка, посмотрев великолепную видеозапись в хорошем стиле русского порно – как человек, крайне похожий на адмирала Мазура, дрючит девицу, как две капли воды похожую на проститутку, – и так, и сяк, и всяко… Степаныч, я тебя умоляю, не нужно на меня бросаться! У меня таких дисков… Сам понимаешь, здесь я все копии не держу.

– Да не собираюсь я на тебя бросаться, – сказал Мазур спокойно.

– Ну? А то физиономия у тебя стала… непреклонная.

– А тебе приятно было бы?

– Неприятно, – согласился Лукич. – Но это ж ты ко мне попал под прессовку, а не я к тебе. Ну вот и все, пожалуй. Я тебе подробно и наглядно обрисовал варианты и перспективы. Внятно и кратко. К чему размазывать в голливудском стиле? Ты мужик умный, сам все прекрасно понимаешь. Нет у тебя выхода…

– Вот это ты зря, – сказал Мазур. – Выход есть всегда… или почти всегда.

– Только не в данной конкретной ситуации. Ага, правильно, скушай пироженку…

Мазур как раз взял с блюдечка продолговатый эклер с белоснежным кремом, свежайший. Удобно перехватил его тремя пальцами и сказал вполне дружески:

– Хочешь фокус, Лукич? Совсем даже несложный…

– Ну, валяй…

В следующий миг Мазур, взмыв из кресла, нанес удар. Этим самым пирожным. Для умелого человека дело нехитрое. Главное, четко знать, куда бить, иметь глаз наметанный и руку набитую…

В полном соответствии с его ожиданиями, Лукич кувырнулся со стула. Поймав его за ворот, все еще пребывавшего в полубеспамятстве, – так и убить можно, ежели немного по-другому, – Мазур добавил ребром ладони. Достал из внутреннего кармана пиджака внушительный рулон прозрачной липкой ленты. Иногда, отправляясь в гости по категорическому приглашению, полезно иметь при себе этакие вот прибамбасы. Мало ли какая возможность подвернется – а она подвернулась, и грех упускать такой случай…

Дальше было совсем просто. Мазур проворно спутал Лукича по рукам и ногам, заклеил рот. Средство было вернейшее. Очень многие опытные люди прекрасно умеют чуть ли не в мгновение ока освобождаться не только от веревок, но даже и от наручников – а вот избавиться от туго намотанной липкой ленты практически нереально, если только поблизости нет какой-нибудь острой режущей кромки… Ее Мазур не усмотрел, как ни оглядывался.

Он присел на корточки, пошлепал пленного по щеке. Тот, как и следовало ожидать, помаленьку приходил в себя. Глаза у него были выпучены даже не от боли, а от безмерного удивления. Мазур хмыкнул с к а с т о в ы м превосходством: ну разумеется, гэбульник, да вдобавок занимавшийся столь ничтожным подвидом фауны, как диссиденты, был в старые времена лицом неприкосновенным, за годы службы в подсознании отложилось, что никто и никогда не сможет качественно ему вмазать по роже. У спецназа совсем другие подсознательные рефлексы: не только ты всегда готов убивать, но и сам знаешь, что в любой миг захотят переправить тебя в Края Счастливой Охоты…

Узрев на полочке маленький вентилятор, Мазур преспокойно забрал его, вышел в коридор и, не теряя времени, направился мимо секретарши к часовому, взиравшему на него бдительно, но без особой тревоги. А зря… Одним коротким ударом Мазур погрузил бедолагу в беспамятство, проворно спутал лентой, вернулся в приемную. Очаровательная Светочка взирала на него с несказанным ужасом. Вроде бы совершенно неопасное было создание, оранжерейный цветочек, но внешность бывает обманчива, и можно получить в спину что-нибудь вредное для здоровья…

Подойдя вплотную, Мазур приподнял ей подбородок указательным пальцем и, обаятельно улыбаясь, поведал:

– Есть гениальное стихотворение: девушка красивая в кустах лежит нагой, другой бы изнасиловал, а я лишь пнул ногой… Ручки вытяни вперед, милая, тогда я тебя не съем…

Она послушно протянула сомкнутые запястья.

– Хорошая девочка, – сказал Мазур, – послушная. Сиди тихонечко и не пробуй дергаться, а то рассержусь…

Он откатил ее вместе с креслом на колесиках в дальний угол приемной – мало ли какая тревожная кнопка могла быть присобачена на ее столе – вышел в коридор. Дверь в торце не поддалась, была заперта. За одной из тех, что справа, оказался обычнейший туалет.

Мазур распахнул последнюю. Ага. Выражаясь старомодно – кордегардия, хотя вряд ли присутствующие помнят такие слова… За обычным столом сидели четверо: водитель, доставивший его сюда, еще двое таких же, при галстучках и коротких стрижках, а также сволочная тетка Надежда Петровна. Все они идиллически попивали чаек и на Мазура воззрились опять-таки без малейшей тревоги, удивленно разве что.

Указательным пальцем левой руки он крутанул лопасти маленького белого вентилятора, так что они сделали несколько оборотов, оглядел всех, приятно улыбаясь, потом сказал:

– Полное впечатление, что ни одна собака меня не узнает… Что ж так плохо у вас с ассоциативным мышлением? Объясняю специально для недогадливых: я – Карлсон, прилетел как следует пошалить…

Небрежно отшвырнул вентилятор и с места в карьер стал шалить. Шалости у него были, разумеется, далеко не такие безобидные, как у Карлсона: ребятишки полетели по углам, как кегли, все было кончено в мгновение ока, и Мазур принялся их спутывать, краем глаза наблюдая за Надеждой Петровной, к которой тоже следовало отнестись со всей серьезностью: мало ли чему ее учили…

Она, однако, так и не шелохнулась, сидела за столом, словно прилежная ученица за партой. Только когда Мазур, быстренько спутав конечности и заклеив пасти троице, не спеша направился к ней, воскликнула с невозмутимой – ну, п о ч т и невозмутимой – улыбочкой:

– Кирилл Степанович! Неужели вы способны ударить даму? Вы же советский офицер, в партии наверняка состояли, слушали лекции о моральном облике строителя коммунизма, книжки правильные читали…

– Дама?! – с неподдельным энтузиазмом возопил Мазур, старательно, демонстративно оглядываясь. – Где?! Что-то вы путаете, я ее не вижу, дама, наверное, еще до меня ушла… Ну, дражайшая, ручки сложите в правильную позицию. Пока я не вспомнил иные ваши пакости и не обиделся всерьез…

– Глупо, – вздохнула Надежда Петровна, но рученьки послушно вытянула. – Чего вы этим добьетесь?

– А вы полагаете, что в моем положении ничегошеньки нельзя добиться? – спросил Мазур весело, с треском разматывая ленту и добротно ее накладывая, словно паук, приловивший упитанную добычу. – Наоборот, довольно многого… Не беспокоит?

– Подите вы…

– А еще дамой себя самозванно именуете, – грустно сказал Мазур, наложил очередной виток и для надежности добавил еще парочку. – У меня такое впечатление, что вы, дражайшая, не просто используетесь в качестве разовых заданий, а сами во времена, ставшие теперь почти былинными, украшали своей персоною бывшее здание страхового общества «Россия»… Не правда ли? От вас не только дорогими духами веет, но еще и ароматом к о н т о р ы…

– Не ваше дело.

– Ну, в таком случае, аккуратненько держите язычок за зубами, чтобы ненароком не прикусить…

– Вы что, хотите…

– У нас демократия, – сказал Мазур, отрезав достаточно длинный кусок ленты и нацеливаясь им на ротовое отверстие мнимой консьержки. – И политкорректность. Женщины не должны пользоваться никакими привилегиями по признаку пола, это вам любой американец скажет. Так что не дергайтесь, убедительно вас прошу…

Заклеил ей рот, выпрямился, обозрел дело рук своих. Все обстояло прекрасно, выражаясь суконным языком голливудских боевиков, ситуацию он полностью контролировал. Трое крепких молодых людей, уже очухавшиеся, возможности говорить были лишены напрочь, но старательно делали дикие гримасы, грозно вращали глазами – несомненно, хотели рассказать, что они, в свою очередь, сделали бы с Мазуром, попадись он им пьяный да связанный. Очень выразительные были у них лица, проникнутые неподдельным чувством.

Мазур вышел в коридор. Там стояла тишина. По всему офису стояла благостная тишина, никак не похоже было, что на подмогу мчится крутое подкрепление.

Войдя в приемную, Мазур ласково погладил по голове юную секретаршу, взиравшую на него с неподдельным ужасом, – единственное здешнее создание, которого жалко, ну, да что тут поделаешь – и обнадежил:

– Потерпи, зайка, скоро кончится весь этот сюрреализм…

И прошел в кабинет, тщательно прикрыв за собой дверь. С порога огляделся и фыркнул: Василий свет Лукич обнаружился совсем не на том месте, где Мазур его оставил, а в другом углу. Хватило одного взгляда, чтобы сообразить: в тщетных попытках сделать хоть что-то, былой ужас диссидентов перекатился к высокому ящику бара и попытался перерезать ленту об острый угол. Из чего, разумеется, ничего не вышло, поскольку угол, хотя и идеально прямой, в качестве режущей кромки никак не годился…

– Упрямый, черт, – одобрительно сказал Мазур, присаживаясь на корточки над Лукичом, раскрасневшимся, встрепанным, в мятом после кувырканий по ковру костюме. – Уважаю в людях целеустремленность… Потерпи секунду, больновато будет…

Он аккуратненько отодрал ленту, прикрывавшую рот пленного. Обретя дар речи, Лукич использовал его не лучшим образом: выпустил затейливую матерную тираду.

– Не старайся, – сказал Мазур. – Наших боцманюг тебе все равно не перещеголять, знал бы ты, какие мастера были… Ну что, Лукич? Власть переменилась?

– Ну, а дальше-то что? – сердито пропыхтел Лукич.

– Как это что? – Мазур даже удивился. – Объект спецгруппой в составе меня захвачен и контролируется полностью. Все, кто тут имел несчастье находиться, пребывают в том же виде, что и ты сейчас. Жертв и разрушений нет. Как значилось некогда в титрах какой-то киноленты, при съемках фильма ни одно животное не пострадало. Что касается моих дальнейших действий… Я просто-напросто начну допрос пленных. Точнее, одного-единственного. Тебя, Лукич…

– С ума сошел?

– Все-таки ты себе здорово посадил интеллект, работая с диссидой, – задумчиво произнес Мазур. – Ничего безумного, вполне здравая идея… Лукич, ты что, полагал, что я поеду, получив подобное приглашение, без «хвоста», без охраны? Мои ребятки аккуратненько ехали следом. Твой бычок вряд ли их просек – он у тебя, извини, моим орлам в подметки не годится. Насколько я их знаю, сейчас они где-то за углом. Вызвонить их – секундное дело…

– И что?

– Поразительно, ты глупеешь на глазах, – сказал Мазур. – Боже упаси, ничего противозаконного. Я официальнейшим образом запущу серьезный государственный механизм, привлеку с в о ю контору. Наша контрразведка, чтоб ты знал, по крайней мере не уступает той фирме, что тебя породила, а то и превосходит – у н а с, дружище, как-никак, не было той череды дурацких реорганизаций, которая вас сотрясала долгие годы… Плюс к этому учитывай время, реалии эпохи. Хотя… От эпохи мало что зависит. Во все времена в любых спецслужбах хватало молодых решительных карьеристов, жаждущих выслужиться на з в о н к о м деле. Ты что, сам никогда с этим не сталкивался, когда был еще в рядах? Жестокая правда, дружище Лукич, в том и состоит, что из тебя, как два пальца, можно сделать превосходного шпиона. Пальчики оближешь. Моя краткая биография, та, что лежит у тебя в столе, наполовину как минимум состоит из сведений, которые даже сегодня составляют строжайше охраняемую военную и государственную тайну. Просекаешь, Лукич? Сюда примчатся хваткие ребятки в погонах, и я им изложу душещипательную историю про то, как ты, декадент и пижон, сфабриковал против меня компромат, каковой и предъявил, чтобы завербовать меня в иностранную разведку… Вербовал ты меня, сука такая, цинично и беззастенчиво, уговаривал продаться иноземному супостату, или, культурно говоря, вероятному противнику.

– Думаешь, прокатит?

– А ухмылка-то у тебя не такая уж и беззаботная, да и голосок дрогнул, – сказал Мазур. – Ты, в конце концов, не дурак, прекрасно понимаешь, что грамотно сшитое дело – штука страшная… Листочек с моей биографией наверняка в твоих пальчиках, как барбоска в блохах. В первую очередь тебя спросят: где взял, сука, падла, зараза? И тебе придется либо молчать, как рыба, либо закладывать твоих боссов, что, в принципе, твою участь облегчит ненамного, потому что большие боссы наверняка от тебя после такого прокола отрекутся и станут уверять, что впервые видят. А сами позаботятся, чтобы ты в камере самоубийством ненароком покончил… Ты, Лукич, в данной ситуации – классический к р а й н и й. Конченый человек. А вот насчет меня – еще бабушка надвое сказала. Есть огромный шанс, что во всей этой шпионской шумихе мне удастся грамотно обойти подводные камни. Я-то буду весь в белом – геройски скрутил чертова шпиона, потрясавшего м н и м ы м компроматом… Вы, кстати, Муслима, я подозреваю, так и не убрали? Зря. Он немало интересного расскажет, как и Катенька Кудинова, которая тоже получит возможность объявить компромат на себя ф а л ь ш и в ы м. Нету никакого компрометирующего видео, что на меня, что на нее. Это все шпионские ухищрения, монтаж, компьютерная обработка, фальшак… Сам прекрасно знаешь, как работает огромная бюрократическая махина. Когда шпионское дело закрутится, его уже не остановишь. И самый надежный способ, повторяю, не вытаскивать тебя из дерьма, подвергаясь опасности засветиться, а тихонечко пристукнуть в камере. И концы в воду… Но официальных лиц я вызову чуточку погодя. А до того мои ребятки с тобой немного поработают – эффективнейшими методами, не оставляющими следов, но язык развязывающими моментально. Чтобы кое-что из тебя выкачать исключительно для моего личного употребления. Глядишь, и пригодится. Люди в наше время приучены делать деньги решительно на всем…

Мазур выпрямился, присел в кресло, развернул его так, чтобы видеть поскучневшего Лукича. Распечатал бутылку французской минералки, налил себе стаканчик, с удовольствием выпил и осведомился:

– Водички дать? А то что-то ты позеленел и глазки закатываешь… Ну, хочешь водички? Я Женевскую конвенцию соблюдаю свято, даже в отношении…

В кармане у него мелодичной трелью залился мобильник.

Глава восьмая

Как джентльмен джентльмену

На экране обозначилось, что номер скрыт. Мазур, не медля, нажал соответствующую клавишу.

– Кирилл Степанович? – раздался мужской, совершенно спокойный, уверенный голос.

– Я самый, – сказал Мазур.

– Насколько я понимаю, вы уже закончили развлекаться с тамошними бедолагами, имевшими несчастье вас крупно недооценить?

– Честно говоря, не совсем, – сказал Мазур.

– Собираетесь претворять в жизнь то, что пообещали Лукичу?

– Почему бы и нет? – сказал Мазур. – В этом есть смысл, не столь уж утопическая затея…

– Я бы вас убедительно попросил этого не делать, Кирилл Степанович. Во-первых, я принял определенные меры, и люди снаружи вполне в состоянии блокировать в а ш и х людей. Во-вторых, мне думается, что мы все же смогли бы договориться…

– Что-то в этом есть, – сказал Мазур, чуточку подумав. – По крайней мере, ваш лексикон и стиль общения в лучшую сторону отличаются от присущих Василию Лукичу, который сейчас лежит и грозно вращает глазами…

– Представляю себе. Так что же, поговорим спокойно?

– Вы, я так понимаю, снаружи?

– Не совсем. Я, собственно, за той дверью, которую вы так и не смогли открыть, изучая помещение. Сейчас я ее открою и войду, совершенно один…

– Вот этот нюанс меня как раз не беспокоит, – сказал Мазур. – Есть некоторый опыт общения и с целыми группами…

Послышался смешок:

– Вот это меня в вас крайне привлекает… встречайте, я иду.

Мазур не спеша вышел в коридор. Как раз в тот момент, когда дверь неспешно отворилась и вошел человек лет на десять постарше Мазура, безукоризненно одетый, осанистый, по советским меркам тянувший даже не на первого секретаря обкома – гораздо выше. Положительно, персона была совершенно иного полета, нежели спутанный Лукич (именно «полета», а не вульгарного «пошиба»). Тем более что в руке у незнакомца Мазур усмотрел телефончик «Верту», стоивший не менее тридцати тысяч баксов, – игрушка опять-таки недостижимая для Лукича, какую бы жирную зарплату ему ни платили. Вот так оно будет лучше, подумал Мазур. Настоящая п е р с о н а пожаловала…

Мимоходом заглянув в комнату, где томились связанные качки вкупе со сволочной бабой Надей, незнакомец хмыкнул без малейшей озабоченности на лице, скорее весело, подошел к Мазуру и протянул руку:

– Меня зовут Михаил Петрович. Фамилия вам ничего не скажет, хотя у меня нет причин ее скрывать, и, если желаете…

– Всему свое время, – сказал Мазур.

– Пройдемте в кабинет? – войдя в приемную, Михаил Петрович с жалостью покосился на секретаршу, откровенно страдавшую: – Вы даже с бедной девочкой решили поступить, как со всеми, не делая исключений?

– В подобной ситуации и в подобном помещении исключений ни для кого делать нельзя, – сказал Мазур, – поскольку такая вот милая девочка может запросто шарахнуть в спину из чего-нибудь огнестрельного…

– Логично. Уважаю здоровый педантизм… Пойдемте? – оказавшись в кабинете, Михаил Петрович сразу прошел к спутанному хозяину и, вежливо с ним раскланявшись, произнес: – Должен отметить, милейший Василий Лукич, что я восхищен вашими профессиональными качествами, которые вы столь блестяще продемонстрировали…

На лице Лукича изобразилось страдание, вполне искреннее, – но Мазуру нисколечко не было его жалко.

– Пойдемте в машину?

Мазур вышел следом за ним в ту дверь и оказался в коротком коридоре, где в выжидательных позах стояла парочка милых молодых людей при галстуках и подмышечых кобурах – последнее Мазур моментально просек тренированным глазом.

– Максим, распутайте этих… – небрежно распорядился Михаил Петрович, слегка поведя подбородком, – а мы с Кириллом Степановичем немного прокатимся…

На улице дожидался даже не «роллс-ройс» – огромный черный «майбах», что Мазур не мог не оценить. Они уселись на заднее сиденье, чудо германского автопрома бесшумно поплыло со двора, и следом, Мазур отметил машинально, двинулся черный джип.

– Вы, должно быть, несколько разозлены после тех… гм, мер убеждения, которые к вам были применены?

– Мягко сказано, – сказал Мазур.

– Это, конечно, не назовешь джентльменской игрой, – кивнул Михаил Петрович. – Но вы же умный человек, Кирилл Степанович, и, быть может, согласитесь со мной: все, что произошло, стало возможным исключительно из-за того, что вы занялись неким… приработком. О, я вовсе не осуждаю вас за стремление подзаработать – вы в какой-то степени восстанавливали справедливость… Я о другом. Неимоверно труднее было бы д о с т а т ь вас, продолжай вы официальную службу на благо России – без другой, потаенной жизни. А занявшись вашими нынешними делами, вы, нравится вам это или нет, оказались в и н о м пространстве, где действуют другие, простите за вульгарность, понятия…

– Понимаю.

– Ну что ж, кажется, вы вполне искренне это говорите…

– Меня, собственно, злит не само давление, – сказал Мазур, – а то, что в качестве инструмента вы выбрали вульгарного Лукича. Я не страдаю манией величия, но все же, смею думать, заслуживаю в качестве делового партнера кого-то повыше рангом…

– Вы совершенно правы, – безмятежно сказал Михаил Петрович. – Надеюсь, я вас устраиваю?

– Вполне, – сказал Мазур. И тут же поторопился добавить: – Но это еще не значит, что я принимаю ваши предложения…

– Ну разумеется, разумеется! Что до Лукича, а также других с о б ы т и й… Видите ли, теперь можно признаться откровенно: я хотел устроить несколько тестов. Проверить вас, так сказать, в полевых условиях. Вашу реакцию на определенные внешние раздражители, ваши поступки, ответные ходы… Согласитесь, вполне разумное желание для человека, который намеревается выплатить вам, если все пройдет гладко, г р о м а д н о е вознаграждение. Должен сказать, ваше поведение – выше всяких похвал. Между тем – теперь можно признаться – все, кто находился в офисе Василия Лукича, конечно, кроме секретарши, были заранее проинструктированы, что могут столкнуться с вашей… э-э, резкой реакцией. И тем не менее вы их всех спеленали. Почему?

– Инструкции инструкциями, а человеческая психология – вещь специфическая, – сказал Мазур. – В подсознании у них было забито совсем другое. Лукича развратила многолетняя служба в советской ГБ, он себя подсознательно считал неприкосновенной персоной, которую никто не рискнет и пальцем тронуть. А его мальчики… Им, судя по всему, казалось, что для меня одного их слишком много. Обычные охраннички без боевого опыта…

– Прекрасно. Я в вас не ошибся… Один из моих консультантов предсказывал именно такой финал событий – с той же мотивировкой, что и вы…

– Очень уж хорошо меня научили воевать, – сказал Мазур.

– И отлично. Потому что именно это умение нам и нужно.

– Кому это – нам?

– Ну, Кирилл Степанович… Серьезным людям. Очень серьезным. Находящимся на той ступеньке общественной лестницы, где вульгарные термины вроде «мафии», «криминала» и прочего просто-напросто неуместны. Слово «олигарх», кстати, я тоже терпеть не могу – во-первых, оно не вполне отвечает тому содержанию, что вкладывают в него за рубежом, а во-вторых, в последнее время, в свете известных событий, весьма неприглядный оттенок приобрело. А посему не будем жонглировать терминами. Считайте нас Очень Серьезными Людьми – и это будет полностью соответствовать истине… Возьмите, это ваше.

Он положил на колени Мазуру коричневую кожаную папку, не особенно и большую, довольно легкую. Мазур взял двумя пальцами черную узенькую застежку, потянул. Внутри в два ряда, в два слоя лежали аккуратные пачки стодолларовых бумажек. Двадцать штук.

– Двести тысяч, – сказал Михаил Петрович. – Это не аванс. Это, можно сказать, подъемные – помните, был такой советский термин? – а можно сказать, компенсация морального вреда, причиненного нашими усилиями. Это в полном смысле слова в а ш и деньги. Вы можете отказаться от моего предложения, выйти из машины и преспокойно удалиться с деньгами под мышкой. Никто никогда не причинит вам никакого вреда, все старое будет забыто. И живите в свое удовольствие, продолжайте потрошить неисправных должников… – Михаил Петрович цепко взглянул на Мазура и стал из улыбчивого очень серьезным: – Но разве это занятие для человека вашего полета? Вы ведь, по нынешним меркам, зарабатываете этой, с позволения сказать, халтуркой сущие копейки. И, коли уж вы решились встать на нынешний путь, вас до конца дней будет грызть сожаление об упущенной возможности без особых хлопот и не столь уж серьезного риска заработать несколько м и л л и о н о в долларов.

– Несколько – это сколько?

– Я сейчас не могу ответить точно, – сказал Михаил Петрович. – Потому что вас, собственно говоря, ждет не вознаграждение, а п р о ц е н т от некоей сделки, ее конечная сумма пока что неизвестна, а следовательно, невозможно вычислить и ваш процент. Одно могу сказать с уверенностью: «несколько» – это, безусловно, больше одного миллиона. Но меньше десяти, предупреждаю сразу. Между одним и десятью – заранее можно сказать, уж, безусловно, больше одного-двух…

– Хотите сказать, такие деньжищи можно заработать без «особых хлопот и не столь уж серьезного риска»?

– Ну конечно, будут и хлопоты, и риск. Но они не достигнут того пика, какого достигали во времена иных ваших зарубежных операций…

– Что вы о них знаете…

– Кое-что. Не все, но кое-что. Об а н а-л о г и ч н ы х, по крайней мере, я осведомлен. Знаю достаточно, чтобы ориентироваться в вопросе.

– Вам что, переворот нужно устроить где-нибудь на Крокодиловых островах?

– А вы способны, Кирилл Степанович?

– Не сочтите за похвальбу…

– Не сочту. Ни в коем случае не сочту. Я прекрасно понимаю, с кем имею дело. Великолепная боевая машина, со всем тщанием созданная рухнувшей империей…

– Хорошая формулировка, – сказал Мазур. – А главное, истине, в общем, соответствует… Пожалуй, я бы смог устроить переворот где-нибудь в Африке, на экзотических островах… В этих регионах своя специфика, знаете ли. Сплошь и рядом для успеха путча достаточно во главе взвода головорезов захватить лидера, парочку ключевых объектов… В Европе, даже в большинстве стран Латинской Америки такое уже не проскакивает, но в тех регионах, о которых я говорю, – своя специфика… Я еще не одряхлел. Переворот устроить могу… и сорвать тоже. Особенно на островах вроде…

– Меня не интересуют острова, – мягко прервал Михаил Петрович. – Меня интересует прежде всего Африка.

– Приятно слышать, – сказал Мазур. – Есть места, где работать – одно удовольствие… Где именно вам нужно сбросить президента? За Египет, Зимбабве и уж тем более Ливию я бы не взялся…

– Вы шутите или начали рассуждать серьезно?

– Вполне серьезно, – сказал Мазур. – В тех странах, что я назвал, и еще нескольких, я бы не взялся устроить путч даже при названном вами гонораре… и ваших нешуточных возможностях.

– Ничего страшного. Эти страны нас как раз не интересуют.

– А какая интересует?

Михаил Петрович смотрел на него грустно, цепко, проникновенно:

– Кирилл Степанович, разговор подошел к той точке, когда следует определиться. Либо вы берете папку, выходите из машины, и мы – честное слово! – начисто забываем о вашем существовании, либо разговор пойдет конкретный и назад вам пути уже не будет. Еще несколько фраз с конкретикой – и вы уже не сможете пойти на попятный…

– А вы – змей-искуситель… – сказал Мазур, усмехаясь.

С той же усмешечкой Михаил Петрович спросил:

– А вы имеете что-либо против выбранной м н о ю тактики?

– Я и говорю – змий… – сказал Мазур. – С примитивами вроде вашего Лукича гораздо проще: столкнувшись с грубым давлением, начинаешь злиться и умело бить морды. А вы… вы меня задели за живое, признаюсь. Вы меня п о м а н и л и…

– Не миражом, заметьте, не призраком!

– Верю, – сказал Мазур. – Это-то и есть самое печальное. В самом деле, я себе потом по гроб жизни не прощу… Два-три миллиона…

– Вам этого хватит на всю оставшуюся жизнь. Я, как вы догадываетесь, немного вас изучил. Вы – счастливый человек, у вас в силу биографии и воспитания нет д у р н ы х потребностей. Готов душу черту прозакладывать, вас попросту не интересуют поместья на Кипре, роскошные квартиры в Майами, замки в Шотландии, океанские яхты, личные самолеты и прочая мишура, которую обожают иные наши скоробогачи, не забывшие, что они когда-то были нищими советскими пацанами… Вы – другое дело. У вас довольно умеренные запросы и потребности. Поэтому пары-тройки миллионов вам хватит до конца дней…

– Да, вот кстати. Я их что, в лотерею выиграю? Ежели кто поинтересуется?

– Ну, это не проблема, – сказал Михаил Петрович. – Это даже не тень проблемы… Я над этим думал. Наследство. У вас ведь есть дальние родственники за границей? Вот видите. Можно оформить все так, что комар носа не подточит. Соответствующие налоги за вас заплатят. Считайте это премией. Документы будут безукоризненные, так что перед законом останетесь чисты.

– Хочу верить…

– Верьте. Потому что так и будет.

– Так что конкретно в Африке?

– Этот вопрос можно считать согласием?

– А пошло оно все к черту, – сказал Мазур, глядя ему в глаза. – В конце концов, имею я право использовать свой шанс? Ладно, я согласен. С одним-единственным условием. Во всей этой истории не должно быть иностранных разведок, выдачи каких бы то ни было российских секретов и так далее… ну, вы, безусловно, понимаете, о чем я. Если в ходе нашего дальнейшего сотрудничества выяснится, что то или иное все-таки присутствует, предупреждаю сразу: я автоматически считаю себя свободным от всех обязательств и, мало того, разозлюсь. По-настоящему разозлюсь.

– Я вам гарантирую – никаких иностранных разведок и прочего… Интересы – исключительно наши, российские.

– Вы сказали, и я слышал…

– Я сказал, и вы слышали… Будете задавать вопросы?

– Все же – какая-то конкретная страна? – спросил Мазур.

– Ньянгатала. Вы ведь там работали. Правда, тогда ее еще не переименовали, но какая разница…

– Было дело, – сказал Мазур. – Работал.

Кто бы подумал, что все пережитое уместится в это одно-единственное безобидное словечко… Он не любил вспоминать прошлого, наоборот, старался забывать начисто все или почти все – но тут уж поневоле ноздри залепил тухлый чад пороховой гари, смешанный с дымом пожарищ, и в болоте вновь с глухим чавканьем рвались мины, вздымая фонтаны грязной жижи, и ревущая толпа перла на него по широченной улице, и по сухой равнине, пыля, неудержимо катилась колонна юаровской бронетехники, и белоснежная плотина вот-вот должна была обрушиться, давая путь рукотворному потопу…

– Вообще-то, это было двадцать лет назад, – сказал Мазур, чувствуя, как лицо стягивается в жесткую маску.

– Это не имеет большого значения. Вы следите за тамошней ситуацией?

– С чего бы вдруг? – горько усмехнулся Мазур. – В нашей профессии ностальгия категорически противопоказана. Наоборот, ценится умение забывать. Краем уха что-то слышал… Что там сейчас, собственно?

– Президент – фельдмаршал и Отец Нации. Пережил шесть покушений и три попытки переворота, пока держится, ухитряясь кое-как сохранять равновесие меж кланами. В джунглях – парочка финансируемых из-за границы национальных фронтов, а также «дикие» партизаны, тамошние махновцы. Межэтнические конфликты, два очага сепаратизма – серьезных, я имею в виду, мелкие прожектеры не в счет…

– Тьфу ты, – сказал Мазур, не удержавшись от улыбки, – по сути, ничего нового. Двадцать лет назад там творилось примерно то же самое, только очаг серьезного сепаратизма был один, а национальных фронтов по джунглям бегало целых четыре… – Он посерьезнел. – А еще там – алмазные копи, нефть и рудники, которые за двадцать лет никуда не делись и не особенно обеднели…

– Вот это и есть с у т ь, – сказал Михаил Петрович. – Не будь там алмазов, нефти и рудников, национальные фронты состояли бы из кучки вооруженных музейными мушкетами придурков, а сепаратисты были бы представлены парочкой полуграмотных сельских учителей и полудюжиной алкоголиков-колдунов… Но там до сих пор е с т ь вся эта благодать, а значит, ничего принципиально не изменилось, разве что кто-то из очередных президентов переименовал и страну, и столицу – в Африке это обожают не меньше, чем в СССР, сами прекрасно знаете…

– Так сбрасывать президента будем или защищать? – спросил Мазур деловито.

– Скажете тоже – сбрасывать! – широко улыбнулся Михаил Петрович. – Это – н а ш президент. То есть… Вы же знаете, как бывает с этой публикой. Он – не наш, не ихний, он свой собственный хитрожопый подонок. Просто ему пока что невыгодно нас предавать, обманывать, обсчитывать и обжуливать… и еще какое-то, достаточно долгое время будет невыгодно. Мы приложили все усилия, чтобы не упустить момента, когда он не то что решит нас продать, а попросту начнет п о д у м ы в а т ь… Но пока что, повторяю, время в нашем распоряжении есть.

– Ага, – сказал Мазур. – Все же в некотором смысле он в а ш, не так ли? И наверняка есть силы, которым такое положение дел весьма не нравится. Потому что их не пускают за тот стол, за которым вы угощаетесь вкусностями. И у них есть своя кандидатура…

– Вы удивительно быстро схватываете ситуацию.

– Потому что для меня в ней нет ни чего нового, – сказал Мазур. – Двадцать лет назад было то же самое, в принципе. Только во главе угла стоял не бизнес, а большая политика. Впрочем, и бизнес тоже – только в тех играх не было наших концернов по причине их совершеннейшего отсутствия в Стране Советов… Ничего нового, как и убеждал две тысячи лет назад пессимист Экклезиаст…

– Ничего нового, – кивнул Михаил Петрович. – А это означает, что вам будет легко освоиться. Адаптируетесь быстренько. У нас есть кое-какая информация, вы потом с ней ознакомитесь… Наши конкуренты на фельдмаршала Кавулу нацелились в с е р ь е з. И они… как и мы, впрочем, не стеснены ни в деньгах, ни в людях. Нам понадобился специалист вашего масштаба. У нас вроде бы достаточно хороших специалистов решительно из всех областей, но стало ясно, что человек вроде вас решительно необходим. На кону будут стоять такие деньги, что нисколечко не жаль потратить пару миллионов в качестве вашего гонорара. Так что вам придется собираться в дорогу.

– Согласие-то я дал, – сказал Мазур, – но не забывайте, что я, собственно говоря, состою на службе, сижу в достаточно серьезном кресле и не могу вот так, с бухты-барахты, сорваться в Африку спасать президента…

Михаил Петрович улыбнулся с оттенком снисходительности:

– Ну, э т о мы уже решили. Мне что-то подсказывало, что мы с вами договоримся, и я позволил себе заранее потянуть за некоторые ниточки. Вы, должно быть, не знаете, но еще позавчера вы обратились к начальству с просьбой о предоставлении… Я человек сугубо штатский и не знаю, как это именуется у военных, не интересовался деталями, я попросту дал поручение, и его старательно выполнили. Одним словом, вы просили месяц отпуска на санаторно-курортное лечение. Старые раны, увы. Обострились болячки, вы не юноша все же. Не угодно ли ознакомиться?

Он достал из папочки лист бумаги и протянул его Мазуру, наблюдая с той же снисходительной усмешкой во взгляде. Мазур, самую чуточку оторопев от таких сюрпризов, прочитал написанный его собственным почерком рапорт. И разрешительную резолюцию. И фамилию того, кто дал согласие.

– Что до вашего почерка, мы себе позволили его, интеллигентно выражаясь, имитировать, – сказал Михаил Петрович, забирая у него бумагу. – Как и вашу подпись. Я же говорю, в нашем распоряжении специалисты во многих областях человеческой деятельности… Но резолюция – настоящая. И наложил ее именно тот человек, чья фамилия значится в верхнем правом углу…

– Возможности у вас… – покачал головой Мазур.

– Можем кое-что, если очень приспичит, – скромно сказал Михаил Петрович.

– А можно поинтересоваться – этот человек в курсе, или…

– Кирилл Степанович, – сказал собеседник с прорезавшимся в голосе металлом, – т а к и х вопросов – касаемо роли и положения того или иного человека – постарайтесь впредь не задавать. Я вам нисколечко не выговариваю, просто предупреждаю на будущее. Кое в чем наша система ничем не отличается от в а ш е й – каждый знает ровно столько, сколько ему положено.

– Учту, – сказал Мазур. – Я к такой системе привык, ничего сложного…

– Рад, что вы так быстро осваиваетесь. Давайте о делах? Через два дня весь окружающий мир, и ваша супруга в том числе, будет знать, что вы отправились в какой-нибудь санаторий, не особенно роскошный, но и не убогий, и, главное, расположенный у черта на рогах. Озеро Селигер, Камчатка, Дальний Восток, глухая провинция на Псковщине. У нас есть четыре проработанных варианта, мы их обсудим и совместно с вами выберем наиболее подходящий. Ну, а на самом деле вы через два дня вылетаете за границу. Нет, не в Африку. На несколько дней задержитесь в Европе – морской берег, уютный уголок… Изучите материалы, войдете в курс дела. Я свою миссию уже выполнил, остаюсь на родине, а вас в уютных Европах встретит наше доверенное лицо. Пусть вас не удивляет то, что это – женщина. Крайне деловая дама, отличный специалист в своей области, мы ей полностью доверяем… Вы ничего не имеете против того, что вашим куратором будет дама?

– Иные дамы, каких я знал, в т а к и х делах мужчине могли дать сто очков вперед… – сказал Мазур. – Я вам больше скажу – одна в свое время мне едва голову не отрезала, чудом выкрутился, до сих пор вспомнить зябко…

– Ну, э т а дама вряд ли способна отрезать голову кому бы то ни было, – сказал Михаил Петрович. – Она – прекрасный организатор в своей области и не более того. Думаю, вы подружитесь.

– Подождите, – сказал Мазур. – У меня нет загранпаспорта. Собственно говоря, у меня его никогда и не было, а если и случался, то – подложный, на чужое имя…

– Загранпаспорт у вас будет уже завтра к обеду, – обнадежил Михаил Петрович самым небрежным тоном. – Вам лишь придется сфотографироваться… но мы и это организуем. Что до чужих имен… оставим эти штучки для голливудских боевиков. Вы летите под своим собственным именем, нет нужды его скрывать, поскольку против страны пребывания вы ничего не замышляете.

– Откровенно говоря, чуточку боязно, – признался Мазур. – Черт его знает, в каких заграничных компьютерах может фигурировать моя настоящая фамилия…

– Успокойтесь, – сказал Михаил Петрович. – Вы туда летите не шпионить или закладывать бомбы. В тех местах, где вы будете обитать, собирается такое общество, что ни один полицейский или контрразведчик и на пушечный выстрел не подойдет. Могу вас заверить. Повторяю, вы имеете дело с очень серьезными людьми… – Он усмехнулся. – А таковые, да простят меня за кощунство основоположники, составляют, право слово, интернационал. Так что ни о чем не беспокойтесь. Вы, можно сказать, попадете в и н о е пространство, где ваши прежние критерии не работают. Серьезно вам говорю!

Глава девятая

Пиранья и русалка

Хотя прошло уже часа полтора, Мазур временами ловил себя на том, что хочет оглянуться в поисках кинооператоров, микрофонов на длиннющих штангах, или как там они называются, и прочих атрибутов телесериала из светской жизни. Всякий раз смущенно иронизировал над собой: пора бы привыкнуть, судьба заносила и в более экзотические места…

Что поделать, такая уж была обстановочка: юг Франции, побережье Средиземного моря, Лазурный берег. Территория, в былые времена совершенно выпавшая из поля зрения тех, кто Мазура учил ремеслу: здесь, в общем, никаких а к ц и й никогда не планировалось, а потому и изучать эти благодатные места не пришлось. Иные американские военные базы он, пусть и чисто заочно, теоретически, изучил в свое время настолько хорошо, что чуть ли не с завязанными глазами прошел бы их вдоль и поперек, да не просто прошел, а заложил бы в нужном месте какой-нибудь сюрприз вроде малогабаритного ядерного заряда, чтобы не мелочиться и второй раз не приходить. А этот райский уголок, к счастью для себя, избегнул в свое время пристального внимания действующего из-под воды народа. Так что для Мазура в некотором смысле это была другая планета.

По природной скромности характера, присущей ему всю сознательную жизнь, он не стремился затесаться в гущу гостей, среди которых то и дело отмечал знакомые по телеэкрану и снимкам в бульварных газетах физиономии. Отыскал в уголочке столик на одного (их было несколько, явно предназначенных для мизантропов, но таковых, кроме Мазура, пока что не нашлось) и посиживал себе с бокалом. А поскольку и им никто не интересовался, сиделось хорошо. Разве что чуточку раздражал официант, бдевший неподалеку и кидавшийся менять пепельницу, едва в ней заводился окурок, – но поделать с ним ничего не удавалось, так уж его вышколили. Разумеется, это был абориген, то бишь лягушатник – в э т и х местах русские присутствовали исключительно в качестве хозяев жизни. С полчаса назад Мазур нечаянно подслушал обрывок разговора каких-то двух респектабельных соотечественников – их, оказывается, ужасно раздражало, что в этих местах еще осталась кое-где дюжина особнячков, принадлежащих «туземцам», и поделать с этим, увы, ничего нельзя…

В честь чего бал, он не знал, лень было спрашивать да и совершенно незачем. Бал так бал, черт с ним. Протекало все, в общем, без всяких экзотических прибамбасов и пресловутого купеческого разгула: просто-напросто в нескольких огромных залах, блиставших киношной роскошью, собралась пара сотен соотечественников обоего пола и безмятежно веселилась.

Если бы не устрашающее количество к а м у ш к о в на дамах да совершенно незнакомые по внешнему виду яства на иных столиках – сущая пьянка в советском кафе в честь квартальной премии, или как там это называлось у штатского народа… Мазур даже чувствовал легкое разочарование. Он и сам не понимал, что именно ожидал увидеть, – но наверняка нечто необычное, в стиле того самого и н о г о мира, о котором столько говорил дражайший Михаил Петрович, изо всех сил подчеркивавший это слово – иной мир, иной, иной…

А оказалось, ничего интересного. Пили, гомонили, рассказывали анекдоты, а порой и скандалили. И слова были самые обыкновенные, сто раз слышанные на более простонародных пьянках.

На эстраде старательно кривлялась троица эффектных девиц в скудных полосочках ткани, соединенных золотыми ниточками и пряжками с фальшивыми самоцветами, но их, разумеется, никто и не слушал, разве что некоторые личности мужского пола оглядывали с практическим интересом во взоре, не вызывавшим понимания у их спутниц.

– Скучаете?

Мазур как воспитанный человек, торопливо встал – поскольку за его мизантропическим столиком второго стула для дамы не имелось. Олеся проследила направление его взгляда и едва заметно улыбнулась:

– Или, наоборот, наслаждаетесь музыкой?

– Да просто сижу, – сказал Мазур. – Скучаю вообще-то…

– В таком случае позвольте очаровательной женщине развеять скуку.

– Многообещающе звучит, – сказал Мазур.

Она и глазом не моргнула:

– Я имею в виду, вы не против подняться наверх, в более тихий утолок и немного поработать?

– Да с полным удовольствием, – сказал Мазур.

– Я вас правда не отвлекаю?

– Ничуть, – сказал Мазур. – А это, собственно, кто? – кивнул он в сторону эстрады. – Где-то я их видел…

– Ну, это… – она сделала легкую гримаску, – их нынче столько, что и упомнить невозможно. «Белки», «Зайки», «Свиристелки»… Нечто в этом роде. Нет, нам во-он к той лестнице…

Мазур послушно двинулся за ней. Той самой крайне деловой дамой, что встретила его здесь и служила теперь связующим звеном между таинственными работодателями и знойной жаркой Африкой. Олеся. На «вы», но – Олеся и Кирилл, без отчеств, такую форму общения они очень быстро установили.

Насколько Мазур мог судить по первым впечатлениям, дама и в самом деле оказалась деловая – сгусток энергии, без тени лишней суеты, многословия, ненужных подробностей. А кроме того, по-настоящему красивая женщина: овальное личико итальянской мадонны с полотен старых итальянцев, длинные светлые волосы, глаза непонятного цвета, то серого, то синего.

Белый брючный костюм, простой до немыслимого изящества, скромненькое ожерелье. Чертовски приятная женщина – моментально сделал вывод адмирал Мазур, не раз влипавший в аморалку на всевозможных параллелях и меридианах. Годочков ей, правда, не менее сорока (над лицом потрудились высокооплачиваемые борцы со старением, но шея женщину всегда будет выдавать, и руки тоже). Но это, пожалуй, и не существенно, сам Мазур давненько уже не числился среди юнцов.

В общем, равнодушным он не остался – но пока что не было никаких признаков того, что отношения могут выйти за рамки деловых. Так уж она держалась – искренне вежливо, порой даже предупредительно, но Мазур не мог отделаться от ощущения, что вокруг нее постоянно присутствует то самое защитное поле из фантастических романов. И аллах с ней. В конце концов, она, если прикинуть, тоже числилась среди работодателей, всяк сверчок должен знать свой шесток, и не со всяким фейсом следует ломиться в калашный ряд…

– Кирилл…

– Да?

– Мне только сейчас пришло в голову… – Она смотрела без тени эмоций, с деловой отстраненностью. – Может, вам нужно что-нибудь вроде… – Она небрежно указала подбородком на прыгавших по эстраде девиц. – Их здесь столько… Не смущайтесь, все, как говорится, входит в стоимость номера. Или вам нужен кто-то персонально из этих соплюшек на сцене? Ничего сложного.

– Нет, спасибо, – сказал он торопливо.

– Я вас уверяю, это настолько не проблема… Их всех, собственно, за этим сюда и везли…

– Нет, спасибо, – повторил он резче. – Простите уж, но я мужик старого закала. Поздно привыкать к кое-каким новациям.

– Вы имеете в виду товарно-денежные отношения?

– Если хотите, – сказал Мазур. – Нет тут никакого облико морале, просто действительно непривычно. – Чувствуя, что со своей напыщенностью выглядит смешно, добавил шутливого тона: – Настоящий пещерный человек жарит только ту дичь, что сам добудет после недельной погони. Вот такой я старомодный болван.

Олеся глянула на него с непонятной улыбкой:

– Эта старомодность придает шарм, которого многим тут не хватает…

– Музейный нафталин это, а не шарм, – сказал Мазур.

– Ну, не надо так о себе… Вам это решительно не идет. Сюда.

Они поднялись по широкой лестнице, вошли в дверь с правой стороны, за которой оказалась лестница поуже и покруче, почти винтовая. Заканчивалась она крохотной площадкой, на ней нес дежурство трезвый элегантный молодой человек, в котором за версту угадывался х в а т. Увидев их, он молча посторонился. Распахнул узкую и высокую дверь.

За дверью оказалась комната, резко контрастировавшая с роскошью залов, – никакого украшательства, голые стены, единственное окно, выходящее в сад, несколько стульев, стол с компьютером.

Им навстречу поднялся человек в рубашке с закатанными рукавами и ослабленным узлом галстука, чрезвычайно похожий на университетского преподавателя, вообще творческого человека.

– Познакомьтесь, – сказала Олеся на безукоризненном английском. – Это Фред. Это Кирилл. Фред у нас занимается… поставим вопрос общо, одним из участков безопасности. Он вам покажет кое-какие материалы, а вы потом дадите свое заключение…

– Садитесь, – сказал Фред, включая компьютер. – Говорите по-английски?

– Говорю, – сказал Мазур. – Что тут у вас?

Олеся уселась в уголке, не собираясь мешать. Мазур успел заметить, что лицо у нее напряженное.

– Две недели назад на президента Кавулу в очередной раз покушались, – сказал Фред. – На этот раз не снайпер-одиночка, а целая группа. Президент находился в своей резиденции, которую мы ради удобства именуем просто «Морская», потому что она единственная расположена на морском берегу. Есть еще три на суше, но они в данный момент нам неинтересны… У меня есть фотографии резиденции и есть схема. Что вы для начала посмотрите?

– И то, и другое, – сказал Мазур. – Сначала фото.

В общем, ничего особенного, никакой помпезности, свойственной покойному генералиссимусу Олонго, век бы его не помнить, павиана долбаного, который без запинки научился выговаривать длинные слова «социалистическая ориентация», как только сообразил цепким своим хитрованским умишком, сколь волшебное действие они оказывают на советских товарищей…

Довольно скромное современное двухэтажное белое здание, живописно разместившееся над маленькой, почти круглой бухточкой. Несколько домиков попроще, определенно для обслуги и охраны, на заднем плане – стена пальм…

– Давайте схему, – сказал Мазур. – Дом и прилегающая территория. Ага, ага… Что это за треугольник у входа в бухту? Поскольку он на фоне моря изображен, подозреваю, корабль?

– Совершенно верно, – сказал Фред. – Военный корабль, сторожевик. Он всегда там стоит, когда президент находится в резиденции. Было несколько случаев – в том числе и у нас, в Ньянгатале, – когда нападавшие высаживались с моря на быстроходных лодках… Сторожевик вполне современный, итальянской постройки, спущен на воду всего два года назад. Автоматические пушки, пулеметы, ракеты, радары…

– А на суше?

– В резиденции, как обычно, около тридцати человек личной охраны. Люди подготовленные, натасканные по самым передовым европейским и израильским методикам. Все подступы к резиденции со стороны джунглей перекрывает рота парашютистов. Дорог там вообще нет, добираются вертолетами… В джунглях – мины, всевозможные датчики…

– Но о н и все-таки пробрались?

– Они пришли с моря, – сказал Фред. – Под водой. Точное число не известно, но, судя по опросам оставшихся в живых, нападавших было не менее дюжины. Как минимум дюжина аквалангистов. Потом оказалось, они заложили подрывной заряд. Взрывы раздались сразу после того, как они высадились на берег и атаковали резиденцию. Корабль лишился винта и руля, стал дрейфовать, удаляясь от места. Помочь он ничем уже не мог.

– Подождите, – сказал Мазур, – вы самое главное упустили, Фред. В р е м я.

– Около половины четвертого утра.

– Грамотно, – проворчал Мазур. – Грамотно, ничего не скажешь. Часовым ужасно хочется спать, когда знаешь, что вот-вот рассветет, подсознательно чувствуешь некое спокойствие… Хорошее время для атаки. И дальше?

Фред досадливо поморщился:

– Самое печальное, что им едва не удалось… О б ы ч н о в резиденции около тридцати охранников. Но в тот раз охрана была увеличена вдвое. По причинам, мне неизвестным… – он оглянулся на Олесю с таким видом, словно просил уточнений.

– Это сейчас неважно, – негромко сказала она. – Работайте дальше…

– Знаете, что меня убеждает в том, что им могло и повезти? – натянуто улыбнулся Фред. – Соотношение потерь. Эти черти ухитрились положить двадцать двух охранников. Потеряв при этом лишь одного убитого. Так что обычную охрану они бы в конце концов смяли до того, как подоспели бы парашютисты. Но, видя, что перевес все же не на их стороне, они у ш л и. Тем же путем – с аквалангами. Словно растворились в море…

– Аквалангисты в море, знаете ли, не растворяются, – сказал Мазур менторским тоном. – На моей памяти такого не случалось… Сколько до ближайшей границы, если – вдоль берега?

– Миль восемьдесят. Я понимаю, куда вы клоните, Кирилл. Конечно же, ни один аквалангист не смог бы проплыть такое расстояние своим ходом… Либо подводная лодка, либо судно, ждавшее за пределами двенадцатимильной зоны. Наши подняли два вертолета… В открытом море и в самом деле отиралось с полдюжины суденышек, но все они были за пределами территориальных вод, мы не имели права их досматривать. Не исключаю, какое-то из них как раз и увозило аквалангистов…

– А с трупом что? Унесли они его или бросили?

– Бросили. Но это ничего не дает, Кирилл. Человек от двадцати пяти до тридцати лет, белый, снаряжение и оружие не дают ни малейших привязок – все вместе и каждый предмет в отдельности можно купить в любой точке земного шара, вдали от страны-производителя. Тупик.

– Так… – сказал Мазур. – Вы хотите сказать, что, кроме сторожевика, не было принято никаких мер безопасности по отношению к м о р с к о м у направлению?

Фред поднял брови в искреннем удивлении:

– Мы полагали, что современного боевого корабля вполне достаточно…

«С-сухопутчики, мать вашу, – подумал Мазур. – Патентованные, классические. Это так красиво выглядит для стопроцентного сухопутчика: красивый и грозный боевой корабль, весь из себя стальной, с пушками, пулеметами и ракетами, радары вертятся. Красотища! Слеза прошибает от умиления за державу. А всего в паре метров под водной гладью – боевые пловцы, в сознание сухопутной крысы просто-напросто не умещающиеся… Дети малые…»

– А собственно, чего вы от меня хотите? – почти грубо спросил он. – Поставить охрану п о – н а с т о я щ е м у? С учетом в с е х факторов?

– Не совсем, – сказала Олеся. – Фред и его коллеги проделали нешуточную работу – кропотливо восстановили д е й с т в и я нападающих…

– Работа была и в самом деле нешуточная, – сказал Фред с дурацким самодовольством, заставившим Мазура ухмыльнуться про себя. – Мы учитывали все – показания уцелевших свидетелей, расположение трупов, стреляные гильзы, словом, все, что только возможно… Разумеется, нельзя ручаться за стопроцентную точность реконструкции, но, ручаюсь, она верна на девять десятых…

И это нам тоже знакомо по нашему богоспасаемому Отечеству, уныло подумал Мазур. П о с л е подобного события объявляется неисчислимое множество экспертов, аналитиков и прочих чудотворцев, надо отдать им должное, они и в самом деле блестяще воссоздают ход печальных событий… но есть в их трудах нечто от некрофилии. Потому что, если взять данный конкретный случай, кучи трупов могло и не быть, догадайся какой-нибудь полковничек устье бухточки металлической сеткой перегородить (и датчиков понатыкать, датчиков!) и выделить специальных часовых с задачей следить исключительно за морем…

– Валяйте, – сказал он хмуро.

По схеме стали медленно перемещаться красные кружочки, украшенные разнообразными значками (Фред сноровисто объяснял, какой значок символизирует пулемет, какой – гранатомет и все такое прочее).

– Сначала я хочу показать все в замедленном действии. Или вы предпочитаете…

– Нет, отчего же, – сказал Мазур. – Прокрутите раза три в замедленном, потом пустите в ритме, более соответствующем реальным масштабам, если вы понимаете, что я имею в виду…

– Понимаю.

– Валяйте. Ага… Ага… Значит, так они напали на здание. А что было внутри? Ага, ага…

Потом он попросил запустить все сначала – и еще раза по четыре просматривал перемещение красных кружочков, снабженных разнообразными значками. План здания… Первый этаж… Ну да, по схеме «караколь»… И это мы знаем… А это мы умеем даже лучше. Так-так-так…

– Что-то еще?

– Труп, – сказал Мазур. – Не может быть, чтобы такие аккуратисты, как вы, его не запечатлели во всевозможных ракурсах… М-да… Действительно. Неизвестный белый человек – и весь разговор. Может, швед, а может, итальянец – шведы вовсе не поголовно состоят из нордических блондинов, а итальянцы – из черноволосых кудряшей… как и в вашем случае, Фред. Если бы вы – не дай бог, конечно, – лежали мертвым без малейших привязок, никто и не опознал бы в вас бельгийца…

– С чего вы взяли?

– Да бросьте, старина, – сказал Мазур, ухмыляясь. – Бельгиец, чего уж там… У меня иногда просыпаются ненадолго парапсихические способности, знаете ли… Теперь давайте снаряжение. Ага, ага… Вы совершенно правы. Все это, оптом и по отдельности, можно купить где угодно, от Глазго до Куала-Лумпура. Оружие – нелегально, все прочее – законно, но сути это не меняет… Ну что же, господа мои. Соображения у меня есть…

Глядя поверх плеча отвернувшегося к компьютеру Фреда, он натолкнулся на жесткий, предостерегающий взгляд Олеси – и понял его смысл, покорно замолчал. Ну, разумеется, всякий знает только то, что ему положено…

Олеся поднялась первой:

– Спасибо, Фред, вы замечательно поработали. Нам пора…

Она вышла первой и стала спускаться по лестнице, не оглядываясь на Мазура. Он шагал следом, задумчиво крутя головой и насвистывая под нос какую-то чепуху.

Очередная незнакомая дверь. Они оказались под открытым небом, спустились по фасонной каменной лестнице и оказались на галерее у самого моря. Вид открывался прямо-таки фантастический – справа и слева огни многочисленных особняков, в море – ярко освещенные яхты, и парусные, и похожие скорее на звездолеты, ночное море в отблесках, крупные звезды, верхушки пальм на их фоне.

Увы, Мазуру не дали полюбоваться этой красотой.

– Выводы? – спросила Олеся насквозь деловым тоном. – Они у вас определенно сформулированы, по лицу видно…

– Это н а ш и, – сказал Мазур.

– В каком смысле?

Мазур повернулся к ней – в феерическом полумраке она выглядела гораздо моложе и еще красивее, – сказал скучным менторским тоном:

– На президентскую дачку напали люди, прошедшие подготовку по методикам советского спецназа. Картина, конечно, не полная, Фред прав касаемо того, что стопроцентной достоверности добиться невозможно, но все равно… Лично у меня уверенность стопроцентная. Это п о ч е р к. У каждого он свой. У янкесов, у англичан, у израильтян, у марокканцев… зря вы усмехнулись, у марокканцев, к слову, неплохой спецназ. В данном случае мы имели дело с классической атакой по методикам советского спецназа. Именно с о в е т с к о г о, как мне представляется. Эти ребятки когда-то были неплохо выдрессированы, они уже не пацаны, вроде меня дядьки, но, как видите, на многое еще способны… Такое вот резюме. У нас два варианта. Либо я пару-тройку часов объясняю вам старательно и подробно, п о ч е м у пришел к таким выводам, либо вы поверите на слово профессионалу, гарантирующему стопроцентную точность предпринятой экспертизы… Слово за вами.

Олеся, почти не задумываясь, сказала негромко:

– Знаете, меня жизнь приучила доверять профессионалам… Так что обойдемся без многочасовой лекции. Значит, н а ш и… Со с т а р о й выучкой. Логично. Столько безработных спецов разбрелось на заработки по белу свету… Вы, наверное, лучше меня знаете.

Мазур досадливо поморщился – это была все же болезненная тема. Кто-кто, а он прекрасно знал. Когда обрушилась империя, масса неплохо подготовленных людей осталась не у дел – и немалое их число кинулось п о д к а л ы м и т ь. Впрочем, иные работали на новых хозяев идеи ради, но от денег тоже не отказывались. А поскольку за их жутковатые таланты неплохо платили в любой точке земного шара, то хваткие соотечественники всплывали в Иностранном легионе, в охране всевозможных экзотических лидеров (и среди тех, кто за приличные деньги пытался этих лидеров свергнуть или прикончить), за штурвалом сомнительных самолетов, перевозивших оружие…

– Ну что же, – сказала Олеся, о чем-то думая, – по крайней мере, теперь можно кое-что конкретизировать. Были отрывочные сведения, что в Джале, на сопредельной территории, появились странноватые ребята, в том числе и славяне… Вы ведь и в Джале когда-то отметились?

– Было дело, – сказал Мазур. – Двадцать лет назад все было практически так же – «активная оппозиция», приютившаяся в Джале, пальба и покушения… Что дальше?

– Дальше? Дальше мы с вами предпримем короткую морскую прогулку… напрочь лишенную романтики.

– Понятно. Пулемет получать по ходу дела?

– Ну что вы… Ничего такого не предвидится… – она загадочно улыбнулась. – По крайней мере, сегодня… Что вы на меня так смотрите? По-моему, это не просто мужской интерес, тут что-то другое…

Поколебавшись, Мазур ответил честно:

– Подыскиваю для вас точное определение. Одно-единственное слово, которым вас можно закодировать.

– И?

– Русалка, – сказал Мазур.

– Спасибо за комплимент…

– Это не комплимент. Таким мне представляется ваш о б р а з. Вас легко представить в морских волнах, безмятежно расчесывающей волосы золотым гребнем и поющей для обалдевших моряков с какого-нибудь галеона…

Олеся подняла брови:

– Странный вы человек.

– Почему?

– Отпускаете несомненные комплименты, но интонация у вас при этом совершенно не игривая…

– Я просто думаю вслух, – сказал Мазур.

– Значит, мне ждать осады по всем правилам? Ну, не смущайтесь, вполне естественная реакция…

– Я же у вас на службе, – сказал Мазур. – Слуга, питающий м ы с л и по отношению к даме, – зрелище жалкое…

– Я не впервые замечаю за вами эту черточку – стремитесь себя словно бы принизить. Это защитная реакция против новых, непривычных условий?

– Не знаю, – сказал Мазур.

Олеся придвинулась к нему вплотную и заглянула в глаза с непонятным выражением лица:

– А может, это просто такой способ держаться настоящим мачо? Посредством мнимого самоуничижения? Вы же прекрасно понимаете, что вовсе не у м е н я на службе, мы с вами оба на службе – и, могу вас заверить, к тому, что отвечает понятию «слуга», ни вы, ни я не подходим, мы с вами – высокооплачиваемые специалисты. А что до дам… – она с легкой брезгливостью на лице прислушалась к пьяному гомону и женским визгам, долетавшим из зала. – Как человек, знакомый с проблемой изнутри, могу вас заверить: подавляющее большинство здешних д а м о ч е к – откровенная дешевка, не имеющая ничего общего со старой, классической аристократией. Черт его знает, сколько времени пройдет, пока из этого сословия выкристаллизуется нечто, заслуживающее названия аристократии, элиты. Пока что это – дорвавшиеся до чана с икрой люди с голодной юностью…

– У них есть деньги.

– Это, пожалуй, единственное, что меня в них привлекает, – сказала Олеся, морщась, – да еще то, что при определенной хватке можно часть этих денег направить в свой карман… Я не слишком цинична для русалки?

– В самую пропорцию, – сказал Мазур со светской улыбкой. – Я ведь тоже не ради идеалов здесь оказался…

– Пойдемте? Нам пора.

Направляясь следом за ней, Мазур чуточку злорадно думал, что в его словах, если хорошо знать суть вопроса, и не было особенных комплиментов. Ибо русалка, как учит нас многовековой опыт мореплавания – существо не только очаровательное, но еще и злонамеренное, далеко не всегда завораживающее моряков пленительной песней ради любовных утех. По достоверным свидетельствам, тут порой встречается и чисто гастрономический интерес. Всякое бывало…

Веселье в зале уже достигло накала и непринужденности деревенской свадьбы. Глянув мимоходом на эстраду, Мазур форменным образом обалдел.

Вместо полуголых «Свиристелок», хохотавших и повизгивавших за ближайшими к эстраде столиками, – там в ы л а м ы в а л с я экспонат мужского пола, наряженный в добротном русском стиле, то ли исконно посконном, то ли лубочном: синяя косоворотка, расшитая золотом, подпоясанная крученым шнурком, мешковатые полосатые штаны, заправленные в ослепительно надраенные, собранные классической «гармошкой» сапоги, балалайка в руках, картуз с лаковым козырьком на буйной головушке…

* * *

Вот только этот гарный парубок был на физиономию немногим светлее, чем его начищенные до сияния сапоги. Поскольку оказался классическим негром, или, как положено у аборигенов выражаться, афроамериканцем. Этот негритянский афроамериканец старательно вихлялся на сцене, делая вид, что мастерски тренькает на балалайке, и с большим воодушевлением голосил:

  • Виходьиля на бьерег Катьюшя,
  • На вьисокий берег, на крутой…

Мало того, в этом курском соловушке Мазур с несказанным удивлением опознал совершеннейшего двойника чернокожего голливудского комика из разряда полноправных звезд.

– Это не двойник, – улыбаясь, поведала Олеся, должно быть прочитав на его лице все нехитрые мысли, – это он сам и есть.

– Серьезно?

– Абсолютно. Он самый.

– А как…

– Да примитивно, – сказала Олеся. – Один человек захотел, чтобы у него на скромной вечеринке спивал русские песни именно этот н и г г е р. В таком вот обличье и непременно с балалайкой. А поскольку этот черномазый звездюк за сегодняшнее выступление получит больше, чем за любой свой самый кассовый фильм, ему было как-то не с руки ломаться и отказываться. Как миленький песни разучил, даже на балалайке всерьез бренчать пытается. Ответственный человек, если уж берет деньги, старается выложиться. Вот э т а черта мне в америкосах нравится. Хотите послушать? Вообще-то время нас не поджимает.

– Да ну его, – сказал Мазур, бросив последний взгляд на голливудскую знаменитость. – Дело прошлое, но случались истории и поинтереснее. Представьте себе знойную африканскую страну и батальон тамошних десантников, черных, как сапоги, с экзотическими эмблемами. А теперь представьте, как эта орава, старательно отбивая шаг на плацу, добросовестно пытается горланить «Мурку»…

– Сюрреализм какой! Вы серьезно?

– Совершенно, – сказал Мазур. – Их полковник проиграл пари нашему полковнику. И, как офицер и джентльмен, честно выполнил условия… Зрелище было незабываемое.

– Верю… Пойдемте?

Они двинулись через гомонящий зал, лавируя меж расшалившимися хозяевами жизни, а вслед им неслось:

  • Пусть он зьемьлю сьбирижжеть ротную,
  • А льюбьовь Катьюша сбережьет…

Приходилось признать, что заокеанский гастролер – человек ответственный и гонорар отрабатывает добросовестно…

Лестница. Сад. Олеся уверенно шагала впереди прямо к морю, Мазур шагал следом, твердо решив ничему более не удивляться, даже если его попросят в интересах дела похитить князя Монако. Что технически не так уж и сложно, честно говоря…

Они вышли на пирс. Позади остались две относительно роскошных яхты – относительно, потому что тут же, неподалеку, стоял сиявший неисчислимыми огнями красавец «Пелорус» под чукотским флагом, скромное суденышко длиной в сто пятнадцать метров, казавшееся Мазуру совершенно нереальным. Он подумал мельком, что во времена его молодости яхты импортных богачей все же были гораздо скромнее. Повод это испытать законную гордость за свою страну? Ох, вряд ли…

В самом конце причала стояло суденышко, по сравнению с роскошными океанскими игрушками напоминавшее скорее катерок рыбнадзора: новехонькая яхточка, космических очертаний, как водится, но всего-то метров десяти в длину. Этакая шлюпка для «Пелоруса».

По капитальным сходням Олеся уверенно поднялась на палубу, распахнула перед Мазуром белую дверь надстройки. Они поднялись на самый верх, в небольшую каютку с высоким панорамным окном. По пути никого не встретили, но очень быстро где-то внизу послышалось мягкое мурлыканье мощного двигателя, судно отвалило от причала и двинулось параллельно берегу. У Мазура на миг мелькнула шальная мысль, что они оказались на борту современного «Летучего голландца».

Ярко освещенные особняки на берегу, ярко освещенные корабли, разноцветные гроздья фейерверка, вспыхнувшие где-то далеко на суше… Мазур поневоле засмотрелся.

– Посмотрите налево, – сказала Олеся тоном опытного гида.

Мазур добросовестно всмотрелся, но не обнаружил ничего из ряда вон выходящего: такие же пальмы, огни, россыпь особняков.

– Помните старые комедии с де Фюнесом? – спросила Олеся. – Серию о жандарме из Сен-Тропе?

– Конечно, – сказал Мазур. – Я его всегда любил…

– Это и есть Сен-Тропе. Ваши впечатления?

– Вы знаете, совершенно ничего не чувствую, – смущенно признался Мазур. – Может, оттого, что темно…

– Нужно будет как-нибудь заглянуть днем. Хотя, конечно, с тех пор все перестроено, ничего уже не узнать…

Она надолго замолчала. Мазур тоже не порывался вести светскую беседу. Кораблик с прежней скоростью шел кабельтовых в четырех от безмятежно сиявшего огнями берега, над которым горели крупные звезды.

Потом стал принимать вправо, так что расстояние до берега сократилось более чем вдвое, а там и вовсе остановился. Мазур не сразу это понял, но потом сообразил, что огни на берегу перестали перемещаться.

– Смотрите внимательно, – сказала Олеся крайне серьезным тоном. – Вон, видите? Поместье, похожее на крепость?

Мазур присмотрелся. Здание и в самом деле напоминало крепость из старых времен: над самой кромкой берега возведена натуральная крепостная стена, правда, не сплошная, а прорезанная многочисленными высокими арками, стрельчатыми, широкими, по сторонам – две массивные круглые башни. За стеной – парк, а уж за ним – стоявшее на возвышенности здание, опять-таки смахивающее на крепость: две высоких квадратных башни с зубцами поверху, во всех очертаниях – простота, свойственная скорее фортификации…

Освещено оно было скудно: сразу видно, что там не было в данный момент ни бала, ни относительного многолюдства.

– А это что за памятник? – спросил Мазур. – Чем славен?

– Если углубиться в историю, это поместье лет сто пятьдесят назад построил какой-то французский генерал перед выходом в отставку.

– Ах, вот оно что, – сказал Мазур. – То-то я и смотрю… Повернутый был человек и на заслуженном отдыхе жаждал привычных интерьеров…

– Потом он умер, замок переходил из рук в руки. Это было в те времена, когда французы еще не стали здесь национальным меньшинством… Сейчас он опять-таки принадлежит западному человеку.

– А вообще-то чувствуется, – сказал Мазур. – Тишина и благолепие, фейерверков нету, никто в парке голым не пляшет, из окон не несется «Калинка-малинка»…

– Да, действительно, – без улыбки согласилась Олеся. – Кирилл, шутки кончились. Завтра же ночью вам нужно будет сходить сюда в гости. Идеальный вариант – остаться незамеченным для хозяев, охраны и обслуги на всем протяжении визита…

– Ах, вот оно что… – сказал Мазур, мгновенно став серьезным. – С аквалангом, вы имеете в виду?

– Конечно. Вам не особенно трудно будет, я полагаю, проплыть под водой примерно с той самой точки, в которой мы сейчас находимся?

– Ну, я еще не старик, – сказал Мазур не без бравады. – Расстояние мизерное, вода теплая… Но там ведь наверняка есть, кроме охраны, и всевозможная сигнализация?

– Безусловно. Но все же это – не центр атомных исследований и не военная база, а всего-навсего резиденция богача, занятого совершенно легальным бизнесом. И потому охрана – обленившаяся от многолетней спокойной жизни, а технические приспособления особенной сложностью не блещут. Насколько я знаю, вы способны справляться со штучками и похитрее… Не беспокойтесь. Операция проводится не с бухты-барахты. Мы об этой фортеции знаем практически все, от подробного плана дома до расположения электронных систем слежения. Вот разве что времени на подготовку у вас будет мало – завтрашний день…

– Ну, в конце концов, это не атомный центр… – проворчал Мазур. – Мне одного хозяина прикончить, или вы мне подобным чистоплюйством руки не связываете?

Олеся тихонько рассмеялась:

– Откуда в вас эта кровожадность? Вы такой милый, душевный человек, и ваши нескромные взгляды, которые я порой ловлю краем глаза, все же довольно редки… Успокойтесь. Во-первых, мишенью будет не сам хозяин, а один из его гостей. Во-вторых, речь не идет о причинении какого бы то ни было вреда жизни или здоровью. Хотя… неприятности вы ему доставите. В общих чертах ситуация такова. Этот гость – тоже, в общем, совершенно легальный бизнесмен, не из мелких. Послезавтра он собирается в Ньянгаталу. Но так уж карта легла, что нам он там решительно не нужен. По ряду причин. Он нам мешает в некоторых областях, а вдобавок может послужить той точкой, вокруг которой станут собираться все нами недовольные. Ситуация пока что не достигла накала, при котором следует принять… – она помолчала, – ж е с т к о е решение. Нам всего-навсего достаточно будет несколько дней подержать его вдали от Африки.

– Ноги поломать? – в тон ей предположил Мазур.

– Господин адмирал, это вульгарно, то что вы предлагаете… – очаровательно улыбнулась Олеся без малейшего раздражения. – К чему такие крайности? Двадцать первый век на дворе, гуманизм повсюду расцветает пышным цветом… На наше счастье, у него есть не опасная для жизни, но досадливая хворь: редкий вид аллергии. У вас будет при себе аэрозоль. Вы его примитивно распылите в спальне. Наши медики гарантируют, что после такой «химической атаки» он сляжет не менее чем на неделю. Этого вполне достаточно, чтобы вволю использовать там, в Африке, форс-мажорные обстоятельства. Когда он встанет на резвые ножки, обнаружится, к его горькому разочарованию, что лететь в Африку, строго говоря, уже и незачем. В серьезном бизнесе опоздание на пару часов порой смерти подобно. А тут – целая неделя. Все здание, что он кропотливо возводил и должен был увенчать своим приездом, благополучно обрушится…

– Я, конечно, дилетант в т а к и х делах, – сказал Мазур, – но не проще ли подкупить какого-нибудь лакея? Камердинера или как там они сейчас называются… Пшикнет от души – и готово.

– Подобные операции всегда сопряжены с нешуточным риском, – сказала Олеся. – Пришлось бы потратить массу времени и сил, привлечь массу людей, кропотливо изучать весь персонал, потом вести вербовочные подходы… Гораздо практичнее поручить все доверенному человеку, такому опытному, как вы… Для вас это пустяки. По сравнению с тем, что бывало. Не так ли?

– Вообще-то да, – сказал Мазур. – Ну, а если меня там сгребут? Хорошенькая будет сенсация для буржуазной прессы… Мало ли как карта ляжет?

– Риск, в общем, всегда существует, – сказала Олеся. – Но единственной уликой будет аэрозольный баллончик. Значит, вам нужно будет в случае чего моментально от него избавиться. А вот от бутылки виски, которую вы с собой возьмете, избавляться как раз не следует. В случае чего у вас будет великолепное объяснение: вдрызг пьяный русский турист, гостящий на одной из вилл у соотечественников, ухитрился по пьянке, в одних плавках, забрести в чужое поместье. Как это вышло – он и сам не знает. Могу вас заверить: за последние годы здешние власти и не такое видывали, когда речь заходит о русских. На фоне того, что здесь порой случалось, вы будете выглядеть сущим ангелочком. Ну, а потом вашу личность быстренько засвидетельствуют примчавшиеся юристы, вас, ручаюсь, и не штрафанут даже.

– Вашими бы устами…

– Удивительный вы человек, – сказала Олеся. – Даже обычное присловье вы ухитряетесь произнести так, что оно приобретает явный эротический подтекст…

– Я? – искренне изумился Мазур.

– Ага.

– У меня и в мыслях не было…

– Ладно, ладно. Считайте, что я пошутила. Чтобы вас подбодрить перед боевым заданием.

«А ведь ты со мной играешь, как кошка с мышкой, – подумал Мазур сердито. – То ли тебе, цинично выражаясь, и в самом деле на штырь невтерпеж, то ли считаешь нужным еще и поиграть… Поприставать к тебе грубо, что ли, в лучших традициях поручика Ржевского? Чтобы посмотреть, где игра, а где реальность…»

– Я тоже очарован вами с момента знакомства, – сказал он бесстрастно.

– Ну вот видите, как прекрасно все складывается… – и она мгновенно перешла на серьезный тон: – Самое пикантное, что хозяин этого замка будет на завтрашнем приеме. Не столько для того, чтобы обтрескаться водки с икрой и лапать свиристелок, а для того, чтобы встретиться со мной. От имени своего друга попытается навести мосты, поискать консенсус касаемо Ньянгаталы…

– Ого! – сказал Мазур. – С в а м и? А я-то полагал, что вы нечто вроде простого менеджера по каким-то там вопросам…

– Ну, в принципе, так и есть, – сказала Олеся. – Менеджер я, не менеджер, чего уж там… хотя, гордо уточню, все же не простой, а высокопоставленный, но хрен редьки не слаще, высокопоставленных менеджеров, открою вам страшный секрет большого бизнеса – как собак нерезаных…

– Вы будете смяться, но адмиралов – тоже, – сказал Мазур.

– Ну вот видите, какие мы с вами пролетарии, впору устраивать коммунистическую подпольную ячейку Лазурного берега… В общем, лягушатник будет искать ко мне подходы. Но я коварна, как все женщины. И убью двух зайцев. Завтра, на приеме, я, обо всем постороннем забыв, буду уделять внимание исключительно вам – а вы, как легко догадаться, будете ухлестывать за мной с упорством и грацией бульдозера. Не бойтесь пересолить, я заранее разрешаю.

– А как насчет светских приличий? – спросил Мазур деловито. – Прием все-таки…

Она рассмеялась:

– Ну, это только так называется благолепия ради. На самом деле это будет в точности такой же прием, как тот, с которого мы час назад улизнули. Белки-свиристелки на эстраде, морды в салате из трюфелей… То ли у кого-то исполнилось два годика любимому пекинесу, то ли кто-то прикупил пятнадцатый самолет. Повод всегда найдется… Словом, любой повод сойдет, чтобы показать лягушатникам широту русской души. Все будет как обычно, только вместо черномазого будут, кажется, натуральные цыгане с медведями. В подлинности цыган не уверена, но медведей обещают самых настоящих. Лягушатник будет стремиться, пока веселье не раскрутилось по полной, поговорить со мной о делах – но вы столь демонстративно будете за мной ухлестывать, а я столь беззастенчиво буду поддаваться вашим чарам, что ни у одного благовоспитанного европейца не хватит совести нас растаскивать… Потом мы с самым многозначительным видом, не особенно и скрываясь, удалимся в обнимку, чтобы предаться страстям… но на самом деле, как вы, быть может, догадались разочарованно, вместо претворения в жизнь «Камасутры» мы уплывем на дело… Кстати, и алиби будет неплохое в случае чего. Избитый прием из детективного романа или фильма, но ведь эти штампы прекрасно и в жизни срабатывают…

– Эк у вас все по полочкам разложено… – проворчал Мазур.

– Кирилл, я х о р о ш и й менеджер. За то и держат, за то и платят, за то и ценят…

– Но ведь…

– Что не так?

Мазур пожал плечами:

– В принципе, мое дело сторона, – сказал Мазур. – Вы деньги платите, вы меня и танцуете. Но как будет обстоять с вашей репутацией? Ежели вы принародно начнете мне на шею вешаться, а потом и вовсе упорхнете со мной в задние комнаты?

– Ну, эта сторона бытия пусть вас не беспокоит, – весело сказала Олеся. – Напоминаю: вы не среди английских аристократов, здесь нравы проще. Собственно, та же самая «корпоративная вечеринка»… ах да, вы с этим вряд ли сталкивались. Объясняю популярно, корпоративная вечеринка – эта обычная советская пьянка с разбредающимися по темным углам парочками и спящими под столом бухгалтерами, в рабочее время невероятно положительными. Здесь та-кое бывало… Рассказать – у вас, человека непривычного, уши в трубочку свернутся. Да вот, к слову… Се ля ви, знаете ли, везде одинакова. По достовернейшим агентурным данным, тот тип, на которого вам предстоит навести порчу в виде аллергии, во время отсутствия хозяина замка будет трудолюбиво трахать евонную супружницу, которая якобы занедужила и мужа сопровождать на «рюсс банкет» не смогла. Что вы загрустили? Я и мысли не допускаю, что вы пытались найти в этом райском уголке пресловутую западную цивилизацию, белоснежную, сияющую добродетелью…

– Да нет, ничего подобного, – сказал Мазур. – Я достаточно шлялся по заграницам, чтобы сделать вывод: везде одно и то же, только в Южной Америке еще и кокаиновые плантации, а в Африке оппозицию дубьем гоняют с дерева на дерево… Я не грущу. Я просто-напросто начал п р о с ч и т ы в а т ь предстоящее дело.

– Правда?

– Ага. Я не грустный, я просто в деловых думах.

– Вот и прекрасно. Вам нужна какая-то конкретная модель акваланга или подойдет любая?

– Акваланг мне вообще не нужен, – сказал Мазур. – Завтра ночью мы сможем подойти на такое же расстояние?

– Разумеется. Даже поближе. Это же не запретная зона, здесь можно плавать под самыми окнами – свободная страна…

– Только не подумайте, Олеся, что я пытаюсь изображать супермена, – сказал Мазур серьезно. – Но акваланг мне для заплыва на столь мизерное расстояние совершенно не нужен. Я и без него прекрасно доберусь. Так даже проще. Не надо будет его оставлять, а потом искать…

– Нет, честно?

– Для меня это пустяк, – сказал Мазур.

– Господи, как я вам завидую… Я сама, откровенно признаться, плаваю почти как утюг, хотя вы и сравниваете меня с русалкой. – Она вполне натурально передернулась: – Плыть до берега, ночью, без всяких приспособлений…

Олеся нажала какую-то кнопку на стене, под окном, которую Мазур раньше не замечал, и огни на берегу стали отодвигаться – суденышко ложилось на обратный курс.

– А в Африку когда? – спросил Мазур. – Или это опять-таки секрет, и каждый знает, сколько положено?

– Ну, какой же это секрет? – чуть рассеянно ответила Олеся. – Дня через три вдвоем и улетим. Представлю вас президенту – он в частной жизни далеко не такой напыщенный павлин, каким выглядит на парадных портретах. Там как раз готовится сафари, есть маленький, уютный охотничий поселок, куда простые смертные практически не допускаются. Президент там любит бывать, отдохнуть без галстука. Чуть ли не единственный в Ньянгатале горный массивчик, живописные развалины… что с вами? У вас стало такое лицо – испугаться можно…

– Горы и развалины? – сказал Мазур громко. – Там есть только одно такое место. Живописные развалины… Это же Сангала! Заброшенный город Киримайо, Королевский Крааль…

– Ну да, – безмятежно сказала Олеся. – Бывали там?

– Бывал, еще как… – сказал Мазур. – Еле ноги унес. Вы хотите сказать, что у президента там место отдыха? В поселочке у подножия Сангалы?

– Ага. Он там часто бывает… Да что с вами?

– Ну, в бога душу! – сказал Мазур в полный голос. – Мало в Ньянгатале столь идеальных мест для покушения. Из Киримайо можно не только шарахнуть снайперу – преспокойно протащить туда дюжину базук и накрыть весь ваш чертов поселочек… Идеальное место!

– Кирилл, а вы не сгущаете краски? Президентская служба безопасности всегда принимает какие-то меры, за развалинами всякий раз присматривают…

– Взвод-другой, ага?

– Ну, в общем… Киримайо они контролируют…

– Чтобы взять под п о л н ы й контроль Киримайо, нужен полк солдат, – сказал Мазур. – В мои времена, двадцать лет назад, когда устраивали облаву на партизан, в Киримайо высадился батальон парашютистов, полсотни полицейских, ну, и нас было две дюжины. И все-таки половина «махновцев» прорвалась, ушла… Киримайо – это… – Он повернулся к Олесе: – Коли уж среди тех, кто нацелился на президента, есть люди с советской выучкой, среди них вполне могут оказаться и те, кто прошел Ньянгаталу. А значит, наслышаны, что собой представляет Киримайо и какие возможности предоставляет хватким людям… Лабиринт чертов!

– Успокойтесь. В конце концов, мы там будем гораздо раньше, чем приедет президент. Проконсультируете его ребят как следует, все будет хорошо.

– Вы просто не понимаете…

– Возможно, – с величайшим терпением сказала Олеся, – даже наверняка. Мои функции лежат в другой плоскости. Но ведь еще не факт, что непременно найдутся на т о й стороне знатоки развалин. И президент, повторяю, там будет позже нас, времени достаточно, чтобы принять любые меры. Я права?

Мазур кивнул. Но долго еще крутил головой, обуреваемый разнообразными невеселыми мыслями. Как ни гони воспоминания, а в такой вот ситуации они поневоле всплывают в памяти…

Глава десятая

Во французской стороне, на чужой планете…

Цыгане и в самом деле оказались какие-то крайне сомнительные: чересчур живописные, разноцветная одежда ярчайших химических оттенков, пальцы унизаны невероятными перстнями с самоцветами чуть ли не с куриное яйцо, шевелюры и бороды такие п р а в и л ь н ы е, нереально буйные и кудрявые, что невольно тянуло украдкой подергать ближайшего за бороду. Да и лексикончик убог: вся цыганщина заключалась в «чавэлла» и «ромалэ», выкрикиваемых ни к селу ни к городу.

А впрочем, дареному цыгану в бороду не смотрят – тем более что медведи, числом три, хотя и молодые, не особенно и внушительных размеров, оказались самыми настоящими – тут уж трудно впарить подделку. И обращаться с ними цыгане – кто их там знает, настоящие или ряженые – умели. Для начала была показана по-настоящему уморительная сценка: «А покажи-ка, миша, как сосут лапу украинские власти, оставшись без российского газа». Судя по бурной реакции зрителей, Мазур сделал вывод, что изрядное их число как раз и имеет отношение к «черному золоту» и «золоту голубому». Полное впечатление, что так оно и обстоит, – сущую овацию устроили косолапым комедиантам.

Мазур все еще хлопал косолапому Ющенке, казавшемуся гораздо обаятельнее своего двуногого прототипа, когда Олеся решительно потянула его за рукав:

– Уходим немедленно… Лягушатник на горизонте.

– Где?

– Вон-вон-вон, у колонны с шариками… В полосатом галстучке. Только не оглядывайтесь откровенно…

Мазур оглянулся квалифицированно – у колонны, и точно, обретался невероятно импозантный джентльмен средних лет, причем «полосатый галстучек», с ходу определил Мазур, был натуральным оксфордским. Конкурент Мазуровых работодателей, нужно признать, образование получил неплохое – человек из западного истеблишмента ни за что не повязал бы «гаврилку», на которую не имел права… «Имели мы тебя вместе с твоим Кембриджем», – весело подумал Мазур, делая вид, что непринужденно увлекает Олесю в соседний зал. И тут же выругал себя: не стоило хвалиться и насмехаться, не закончив дела…

И через короткое время обалдел в очередной раз. Было отчего, ох, было…

Зал, в котором они оказались, как две капли воды походил на стандартную советскую танцплощадку едва ли не сорокалетней давности, из тех забытых времен, когда не было еще дискотек, а имелись исключительно танцплощадки. Вдоль стен – ряды желтых стульев из прессованной фанеры, какие стояли и в кинотеатрах, и в разномастных Домах культуры, под потолком протянулись вдоль стен кумачовые плакаты с лозунгами вроде: «Профсоюзы – школа коммунизма», «Комсомол – помощник партии», «Из всех искусств для нас важнейшим является кино» (с указанием имени автора афоризма). А меж ними висели большие изображения всех шести орденов, пожалованных с барского плеча ленинскому комсомолу, красочные плакаты (помнил такие Мазур, а как же!), призывавшие молодежь крепить трудовую дисциплину, строить БАМ, осваивать новые знания и повышать культуру. Нереально широкоплечие, белозубые комсомольцы, кто в строительной каске, кто с лопатой на плече, обнимали за плечи нереально обаятельных, столь же белозубых комсомолок, а свободной рукой указывали то ли в светлое будущее, то ли в неосвоенные таежные дебри.

Мазур прямо-таки умилился, обнаружив среди всей этой ретрухи то ли точную копию, то ли подлинник плаката, мимо которого он каждый день браво маршировал в бытность курсантом – столь же невероятного обаяния и немыслимой наглаженности молодой матрос, с улыбкой вещавший зрителям: «Крепи могущество советского военно-морского флота!»

– Ну ничего себе… – сказал Мазур с искренней душевной теплотой.

– Это Вадик устроил, – тихонько пояснила Олеся. – Любит он подобные забавы, ностальгия гложет…

Проследив за ее взглядом, Мазур высмотрел Вадика – невысокого лысого толстячка, энергично крутившегося среди музыкантов на эстраде (опять-таки одетых по моде тех времен). Было ему не менее шестидесяти – действительно, для него это память о золотой (не в финансовом смысле, надо полагать) молодости, да и для Мазура тоже.

– Вы, конечно, этого не застали… – сказал Мазур.

– Это комплимент?

– Констатация факта.

– Действительно, – сказала Олеся, – когда меня родители стали отпускать на танцы, повсюду были уже сплошные дискотеки… Атас! Лягушатник в дверях маячит… Пойдемте танцевать, они вот-вот начнут…

И тут лабухи вмазали, врезали, вжарили. Усилители, ручаться можно, тоже были старательно подобраны под стиль эпохи – никакого технического совершенства, чистоты звука, наоборот, хватало оглушительного шипения и треска, точь-в-точь как в безвозвратно сгинувшие времена Мазуровой юности, совпавшей, как оказалось, с дряхлением империи.

  • Ах, как они вжарили…
  • Лай-ла!
  • Со всех вокзалов поезда
  • Уходят в дальние края…
  • Прощай! Под белым небом января
  • Мы расстаемся навсегда…
  • Прощай! И ничего не обещай,
  • И ничего не говори,
  • А чтоб понять мою печаль,
  • В ночное небо посмотри…

А потом большая часть ламп погасла, и в наступившем полумраке медленно топтались пары, как лет тридцать назад, – и Мазур, в рамках дозволенного приличиями прижимая к себе Олесю, медленно колыхаясь в такт общему ритму, зажмурился и ощутил жгучий укол совершенно невероятного ощущения: показалось вдруг, что, если он откроет глаза, вокруг окажется одна из питерских танцплощадок начала семидесятых, и все вокруг будет полнейшей реальностью, и он увидит не только полузабытых девчонок в мини-юбках, но и живехоньких ребят в курсантских фланельках, часть которых стала почетными пенсионерами, а часть однажды словно бы растворилась в воздухе, неизвестно толком, на каком меридиане – без могил, без лиц, без имен, словно вовсе их на свете не бывало… А впрочем, и лица уже стираются в памяти, это только в молодые годы казалось, что всех будешь помнить вечно, что они будут стоять перед глазами, как живые, – но мало ли в чем бываешь накрепко уверен в молодые годы…

  • Лай-ла!
  • Прощай! Среди снегов, среди зимы
  • Никто нам лета не вернет…
  • Прощай! Вернуть не в силах мы
  • В июльских звездах небосвод…

Его настолько з а т я н у л о, что он не сразу понял: песня кончилась. Он увидел на многих лицах некое отражение своих собственных мыслей – с поправкой на биографии, конечно. Только соплюшки с голыми плечами и спинами, сверкавшие бриллиантами, повизгивали и хлопали б е з м я т е ж н о – у них еще не было никакого прошлого, никакой ностальгии…

– У вас лицо стало… прямо-таки одухотворенное, – сказала Олеся, отводя его к желтым креслам. – Ручаться можно, у вас с этой мелодией связаны какие-то особенно романтичные воспоминания.

– Как у всех, – сказал Мазур. – Юность наша, знаете ли… О чем ни вспомни, все исполнено романтики… то есть это теперь так кажется.

– То-то у Вадика, ей-богу, слезинки на глазах… Правда, он со вчерашнего утра вискариком наливается, а это способствует обострению ностальгии… Пойдемте еще потанцуем?

  • Синий-синий иней
  • Лег на провода…
  • В небе темно-синем —
  • Синяя звезда…

– Честно говоря, не тянет что-то, – сказал Мазур. – У н а с именно эту песенку категорически не любили. Насколько космонавты обожали «Белое солнце пустыни», настолько у нас эту песню не любили, спасу нет, как…

– Почему?

– Да все просто. Это ж не отечественного сочинения шлягер, а перепевочка англоязычной песни. В оригинале – никакого инея и такой уж особенной синевы. «Уан вай тикет». Это…

– Билет в один конец. Я неплохо знаю инглиш.

– Вот то-то, – сказал Мазур. – Билет в о д и н конец. У нас такие аллюзии и ассоциации никогда не любили. Профессиональное суеверие, знаете ли. Прижилось однажды.

Они стояли лицом к лицу среди грохота усилителей, но слышали друг друга хорошо. Боковым зрением Мазур высмотрел прилипчивого француза – он стоял у входа, скрестив руки на груди, наблюдал за танцующими с озабоченным и вдохновенным видом, словно поставил себе целью разгадать непостижимую русскую душу. В глазах лягушатника читалась напряженная работа мысли: он, конечно, понимал, что все это неспроста, что весь этот интерьер что-то значит, но наверняка в своих кембриджах изучал не советологию и оттого не понимал, в чем тут соль…

– Можете меня обнять уже беззастенчиво, – сказала Олеся, подавая пример. – Не забывайте, мы на всех парусах летим к постели, вот-вот исчезнем украдкой… Вы знаете, я в ваших объятиях испытываю сложные чувства…

– И какие же? – поинтересовался Мазур, действуя так, как и полагалось в подобной ситуации тридцать с лишком лет назад в полумраке окраинной танцплощадки.

– Сама толком не определюсь. Таких, как вы, я раньше видела только в кино. Вы такой мирный и обаятельный, а за спиной у вас – личное кладбище…

– Возбуждает?

– Не будьте циничным, я же не великосветская извращенка… Просто категорически непривычно, вот и все. И ощущения сложные. Можно дурацкий вопрос? Вы ни о чем не жалеете? Не хотели бы ничего переиграть?

– Ни о чем не жалею и ничего бы не хотел переиграть, – четко ответил Мазур. – Хотите верьте, хотите нет. Потому что при другом раскладе это уже был бы не я. Я себя не могу представить д р у г и м. С и с т е м а, как оказалось, была напрочь сгнившая. А ж и з н ь – нормальная. Простите за высокие слова, но мне ни за что не стыдно. А это уже кое-что… Можете смеяться…

– И не подумаю, – сказала Олеся. – Мужик, которому ни за что в бурной жизни не стыдно и не за что себя упрекнуть, насмешек вызывать не должен… Многие этим похвастать не могут.

– Вы меня тоже очаровали, – сказал Мазур.

– Будете влюбляться? – дразнящим шепотом поинтересовалась она.

– Боюсь, нет, – сказал Мазур. – Честно говоря, что-то я давненько на это не способен.

– И я вам не нравлюсь?

– Нравитесь, – сказал Мазур. – Как это вы можете не нравиться нормальному мужику? Но влюбиться у меня не получится. Редко такое водится за пожилыми адмиралами…

– А Нельсон со своей, как бишь ее?

– Ну, это было давно, – сказал Ма-зур. – В те времена люди были другие… – Он начинал ощущать некоторую неловкость от этих фальшивых объятий… или, что тягостнее, не вполне фальшивых. – Олеся, нам не пора ли? «Собачья вахта» близится…

– Ну, пойдемте…

Она отстранилась, взяла Мазура за руку и повлекла в двери в глубине зала, временами поглядывая сверху вниз, – ну прямо-таки влюбленно, жаждуще, нетерпеливо. Сторонний наблюдатель, вынужден был признать Мазур, ни капельки не заподозрит, что эта парочка удаляется вовсе не в спальню. Что там у Шекспира насчет женской сути? Как, бишь, дамы, вам имя?

Незаметно оглянувшись у самой двери, Мазур констатировал, что француз, судя по его безнадежному виду, окончательно расстался с надеждой поговорить с его спутницей о делах и торчит на прежнем месте исключительно оттого, что ему некуда себя деть.

За дверью оказалась очередная узенькая лестница, по которой они быстренько попали в сад, почти пробежали по узкой аллее, обсаженной какими-то вековыми деревами, – ботаника в число освоенных Мазуром безупречно ремесел никогда не входила, свернули налево и оказались возле облицованного бетонными плитами морского берега. Железная лесенка спускалась тремя изгибами к самой воде, и на черной глади, покрытой отражением звезд, стояла вчерашняя яхточка.

На сей раз к цели она шла гораздо быстрее, чем вчера. Довольно скоро справа показалось поместье, напоминавшее старинную крепость, освещенное еще скуднее, чем вчера, свет горел лишь в двух окнах.

Яхта остановилась. Свет в каюте был погашен, но Мазур и в полумраке помнил, где лежит мешок со снаряжением. Отошел туда, присел на корточки, почти на ощупь перебрал все, что тащил с собой, – когда Олеся говорила, что его экипировку составит лишь тюбик с аэрозолем, как всякий дилетант, она плохо представляла себе ситуацию. Как ни крути, а тюбиком и бутылкой с виски не ограничишься, необходим некий минимум…

– Вот, держите, – сказала Олеся, подавая ему холодный цилиндрик размером с баллончик для заправки зажигалок. – Для достижения задуманного эффекта достаточно, меня заверяли, и половины, но вы все же постарайтесь выпустить все. Каши маслом не испортишь.

– Теперь я задам дурацкий вопрос, – сказал Мазур. – Вы мне правду говорите? Тут, часом, не яд?

Она усмехнулась – глаза уже привыкли к полумраку, и Мазур прекрасно различил в этой усмешке и превосходство, и легкое раздражение, – решительно отобрала у него баллончик, сняла колпачок и пшикнула, выпустив себе в лицо невесомое облачко почти без запаха.

Возвращая баллон, только и спросила:

– Убедительно?

– Убедительно, – сказал Мазур.

– Значит, вы мне все же не доверяете?

Мазур осторожно сказал, подбирая слова:

– Тысячу раз простите, но я оказался в насквозь непривычной среде, в ином измерении…

– А если бы у вас был баллончик с ядом? О чем вы бы знали заранее?

Мазур пожал плечами:

– Ну, это избитая истина: я, как-никак, на службе, а тот черт в замке мне ни сват, ни брат и даже не соотечественник. Знаете, иногда личное кладбище еще не делает человека зверем. Он попросту на очень многое смотрит ф и л о с о ф с к и… Я пошел?

– Бог в помощь, – сказала Олеся.

Мазур присмотрелся в полумраке. Она нисколечко не шутила, выглядела серьезной, серьезнее некуда. Т е п е р ь верилось, что сегодняшняя операция и в самом деле чертовски много для нее значила. От очаровательного русалочьего личика прямо-таки веяло холодной серьезностью. Тронь – зазвенит…

Подняв руку, Мазур коснулся ее щеки:

– Расслабьтесь. Все будет прекрасно.

– Вашими бы устами… – отозвалась она напряженно, з а ж а т о.

– Серьезно. Если все обстоит так, как вы обрисовали, все пройдет отлично…

Олеся показала рукой на стену каюты.

– Да, кстати… Там, в другом помещении, сидит человек с хорошей винтовкой. Оптический прицел, глушитель и все такое… Отличный специалист. Он тебя прикроет, если случится что-то в о в с е уж непредвиденное. Но лучше бы гладко…

– Попытаемся, – сказал Мазур. – Извини, раз такое дело, я уж без церемоний…

Он проворно разделся до плавок, плотно затянул завязку резинового мешка и направился наружу. Олеся пошла следом. На корме уже стоял длинный невысокий ящик, и человек в белой рубашке сидел возле него на корточках.

Олеся вопросительно взглянула на Мазура.

– Валяйте, – сказал он, стоя у низеньких, по колено, перил кормового ограждения.

Человек в белой рубашке что-то сделал, и вверх рванулись яркие полосы, высоко в небе распустившиеся разноцветными гирляндами фейерверка – со свистом почище, чем у Соловья-разбойника, с душераздирающим шипением…

Любой сторонний зритель невольно уставился бы на небо. Мазур привычным движением перемахнул через перила и без всплеска ногами вперед ушел под воду. От берега его, естественно, закрывала яхта. Обогнул корму, двинулся к берегу – опять-таки под водой, умело задерживая дыхание, буквально в метре под неощутимой границей, разделявшей воздух и воду.

Когда настало время, всплыл, точнее на короткий миг поднял из воды лицо до подбородка, погрузился, как и вынырнул, без малейшего всплеска и даже легонькой ряби на воде, двинулся к берегу размашистыми, отточенными движениями ног и свободной руки, перемещаясь с неплохой скоростью.

Прямо перед лицом у него рассыпалась вправо-влево стайка тускло-серебристых рыбок. Мазур уверенно загребал воду, чувствуя прилив буйной, неудержимой, прямо-таки звериной радости, – какая там, на хрен, дряхлость, он был в точности таким, как двадцать лет назад, скользил самую чуточку пониже водной глади, и легкие, и все прочее работало исправнейшим образом, как встарь, ни малейшего сбоя, ни тени усталости, безукоризненная боевая машина, сработанная рухнувшей империей, шла к цели, как нерассуждающая торпеда, снова показалось, что он вернулся в прошлое, а последние два десятилетия были затянувшимся дурным сном…

В очередной раз подняв лицо над спокойной водой, он с той же буйной радостью сообразил, что рассчитано совершенно правильно – до берега оставалось метров двадцать.

Мазур преодолел их под водой. Когда его вытянутая рука коснулась прохладной, твердой поверхности – ага, гранитная облицовка берега, – он высунулся из воды, жадно глотнул прохладного ночного воздуха. Наступил, без преувеличения, опаснейший момент таких вот экспедиций – высадка на берег. Несколько секунд, когда диверсант пребывает перед полнейшей неизвестностью и вправе ожидать всего…

Перед ним, метрах в десяти, возвышалась правая башня замка – округлая громадина. Точно, все рассчитано правильно…

Мазур одним движением – отточенным, сильным – оказался на берегу, на гранитных плитах. Замер на корточках, готовый встретить нападение, а то и, сделав кувырок назад, уйти в воду.

Тишина. Довольно теплая тишина, насыщенная экзотическими запахами – и н о й листвы, иного берега, иной, чужой жизни. Пора было решаться.

Встав на ноги, он сделал три шага и оказался в густой тени, под высокой стрельчатой аркой. В секунду развязал узел, достал и напялил мешковатый темный балахон, скрадывавший четкие очертания фигуры. Производственная необходимость – голый человек, особенно незагорелый, выделялся бы на фоне темных стен и деревьев, как граната на тарелке. Так что японские ниндзя – не киношные, а настоящие, лет четыреста назад придумавшие именно такую спецодежду, в жизни кое-что понимали…

Мазур достал из мешка небольшую черную коробочку, размером с пульт дистанционного управления не самого навороченного телевизора, уже привычно нажал клавиши – четыре, одну за другой. Секунд через пять загорелись зеленый треугольник и желтый кружок.

Если верить очередному неразговорчивому специалисту, извлеченному Олесей из своих, такое впечатление, необъятных закромов (а верить необходимо ради вящего душевного спокойствия), это означает, что сия хреновина (по заверениям того же спеца, стоившая немногим дешевле приличной машины) должна была в несколько секунд вторгнуться в управление сигнализацией замка и сыграть скверную шутку: сигнализация отныне не реагирует ни на одну попытку вторжения, но продолжает посылать хозяевам сигнал: «Все благополучно, агрессии нет».

Самое время философски поразмышлять, каких высот достигла электронная техника, насколько раньше все это было неподъемнее и сложнее. Но для философических раздумий времени-то как раз и не было – не в консерватории, чай…

Бережно устроив коробочку под стеной, рядом с мешком, Мазур сунул в набедренный карман прохладный баллончик, опустил на лицо капюшон и двинулся по огромной каменной галерее, привычными рывками, бесшумно и быстро, преодолевая открытые пространства, замирая перед каждым броском, прислушиваясь к тишине.

Свернул вправо – и оказался в ночном саду. Знаете ли вы французскую ночь? Нет, вы не знаете французской ночи на безмятежном Лазурном берегу… Как там дальше, если безбожно перевирать классика? А черт его знает, не до того…

Был соблазн воспользоваться выложенными темным камнем дорожками – но Мазур его отверг моментально, перемещался меж деревьев, ни единой веточки не задевая. Остановился, прислушался и бесшумно в т я н у л с я под ближайшую крону.

По дорожке прошел человек – ни от кого не прячась, лениво шаркая подошвами, что-то насвистывая под нос. Когда он оказался напротив Мазура, в проеме меж двумя деревьями, Мазур рассмотрел подобие форменной одежды, кобуру на боку.

Потом человек остановился правее, Мазур насторожился, но тут же ухмыльнулся, услышав тихое журчание. Подумал: а ще кажуть – Европа… Совершенно по-расейски писает, поганец, на хозяйское дерево, потому что до благоустроенного лакейского сортира, надо полагать, потерпеть лень…

Вскоре охранник удалился по направлению к дому, все так же беззаботно насвистывая, шаркая подошвами. Все его поведение свидетельствовало, что он выполняет докучливую обязанность, еженощную повинность, о бдительности позабыл начисто. Должно быть, очень уж давненько сюда не вторгались лихие люди…

Все это, конечно, могло оказаться и ловушкой, хитрой уловкой – но тут уж важно постоянно искать золотую середину, пройти по узенькой кромочке меж беспечностью и паранойей… Выждав несколько времени, Мазур сделал крюк, улучив момент, одним прыжком перепрыгнул дорожку и, вновь оказавшись среди деревьев, двинулся к правому крылу замка.

Еще один рывок – и он прижался к стене рядом с дверью. По уверениям специалистов, не запиравшейся отроду. Вообще-то наружной замочной скважины и в самом деле не видно… Что ж, будем надеяться на специалистов, большей частью от них только польза, хотя иногда и пальцем в небо попадают…

Пора решаться…

Развернувшись в отточенном пируэте, он оказался напротив двери, взялся за фигурную металлическую ручку и осторожно потянул на себя, готовый ко всему – от хватких спецназовцев до повара в ночном колпаке, с поварешкой наперевес по причине отсутствия более грозного оружия.

Дверь поддалась совершенно бесшумно – порядок, надо признать, в имении у лягушатника царил образцовый, даже дверь для обслуги – одна из полудюжины – не осталась без надлежащего ухода, и петли хорошо смазаны…

План дома был в п е ч а т а н у него в сознание, как это обычно и бывало. Мазур притворил дверь за собой и двинулся по длинному коридору. Справа – кухня. Расположению на плане соответствует. Должна быть лестница наверх… Вот она, на своем законном месте…

Поднявшись по лестнице из л ю д с к о й, он оказался на «чистой половине», как выразились бы его предки, господа офицеры российского императорского флота. К некоторому своему сожалению, он не обнаружил той роскоши, что, по его навеянному фильмами мнению, должна была сопутствовать п о м е с т ь ю. Обширно, безукоризненно чисто, но – не более того. Ни рядов беломраморных статуй, ни огромных картин в неподъемных золоченых рамах, ни исполинских люстр. Потолки высоченные, конечно, и картины попадаются, и вот он, в углу, беломраморный бюст на высокой подставке – дама, кажется, в античном стиле, черт его знает, может, и бесценный оригинал. Однако в общем и целом – нету особой роскоши. Ожидалось чего-то большего.

Прижавшись к стене перед бесшумным броском через огромный зал, он подумал мельком: «Азия-с. Наш, российский нувориш давным-давно выставил бы у стеночки целый взвод статуй, картинищ вздел бы на стены немерено, вообще натащил бы массу внушительного и аляповатого барахла, шоб було и производило впечатление. Насмотрелся уже на тех виллах, где побывал с Олесей…»

В западном крыле, куда он наконец добрался, уже почти незаметно было старинного стиля – здесь торжествовало то, что за неимением подходящих терминов и надлежащего жизненного опыта Мазур про себя окрестил попросту евроремонтом. Буквально ничего от р а н е ш н е г о времени, годочков отставного генерала.

Совершеннейшая тишина, ни единой живой души… Мазур скользил по лестницам, залам, коридорам, как бесплотный дух. И, как не раз в похожей ситуации, ему порой казалось, что это не более чем сон – из-за ощущения несказанной легкости, совершеннейшей свободы, словно он был один-одинешенек в огромном замке…

Он остановился. Прижался к стене. Прислушался. Ну конечно, все это не более чем иллюзия – мысли о полном одиночестве. Звуки неопровержимо свидетельствовали, что, кроме него, в замке отыскались и другие бодрствующие…

Дальше он передвигался с удвоенной, с утроенной осторожностью, словно и в самом деле стал клочком тумана. Крутнувшись вокруг собственной оси, переместился в комнату, не особенно и большую, судя по полкам с книгами и компьютеру на столе, служившую гостю кабинетом. Дверь справа была чуточку приоткрыта, и там горел ночник. Г р а м о т н о ставя ноги, Мазур заглянул внутрь так, чтобы его самого не усмотрели изнутри ни при каком раскладе.

А впрочем, парочке в спальне было не до него, так увлеклись, что оторвать их от предосудительных занятий мог бы лишь всемирный потоп или, по крайней мере, шумное вторжение разгневанного мужа-рогоносца с алебардой наперевес, второпях, за неимением лучшего, сорванной со стены (Мазур видел на первом этаже коллекцию разнообразного старинного холодняка, занимавшую полстены).

Лампа под розовым абажуром достаточно ярко освещала большую часть огромной кровати, и Мазур, имея возможность прекрасно рассмотреть происходящее, ощутил здоровую мужскую зависть – ах, как душевно моментально опознанный им по фотографии г о с т е н е к драл живописно распростершуюся обнаженную красотку! Добросовестно человек работал, знал толк, всерьез старался, так что хозяйская супружница совершенно разомлела.

«Вот так-то, – подумал Мазур не без некоторого злорадства, вспоминая породистую и авантажную физиономию лягушатника, настойчиво преследовавшего Олесю. – Тут тебе, браток, и кембриджский галстучек не подмога. Форменный бородатый анекдот: муж собрался на великосветский прием, а жена… Толку ли в тех кембриджах, если рога у тебя такие, что не в любые ворота пролезут? Хорошо он ее, следует признать…»

Конечно, абсолютно неспортивно было наносить человеку коварный удар в т а к о й момент, но тут уж ничего не поделаешь, какое, к чертям, благородство, если интересы дела, как обычно, превыше всего…

Мазур отодвинулся от приоткрытой двери, достал баллончик, снял колпачок, педантично спрятал его в набедренный карман, опустил баллон к полу и нажал головку. Клапан, несомненно, был сконструирован так, чтобы выходящий под давлением аэрозоль не производил ни малейшего шума, – Мазур это еще на яхте подметил, когда Олеся на себя пшикала. Запах чувствовался лишь первые пару секунд, да и то вблизи баллончика. Мазур зачем-то напряженно считал про себя секунды – десять, двенадцать, пятнадцать… невесомое облачко моментально таяло, втягиваясь в спальню… а там продолжалось энергичное пыхтение, охи-вздохи и все еще слышался совершенно ему непонятный женский лепет на языке, которым он не владел…

Ну вот и все, слава богу. Содержимое израсходовано полностью. Теперь пора и уносить ноги. Для надежности Мазур еще несколько секунд постоял, выпрямившись, глядя в комнату с холодным ожиданием профессионала.

Сбой произошел в приятном процессе… Мужик вдруг замер в достаточно нелепой позе – разметавшаяся холеная красотка все еще лежала распростершись, прикрыв глаза, не чуя перемен, – закинув голову, разразился лающим кашлем: оглушительным, надсадным, трескучим…

Вот теперь по-настоящему пора. Дело сделано. Какое-то время дамочка не станет поднимать шума – она не полная дура, в конце концов, чтобы воплями сзывать прислугу на помощь, пребывая в голом виде в спальне гостя. Пройдет несколько минут, прежде чем она убедится, что дело обстоит по-настоящему хреново… еще минут несколько потратит на лихорадочные размышления… потом, надо полагать, улизнет к себе, и только тогда наш Ромео позовет слуг… спец уверял, тут повсюду понатыканы кнопки для вызова прислуги… В общем, времени для спокойного отхода вполне достаточно.

Словно бесшумный призрак, Мазур в хорошем темпе несся обратной, уже знакомой дорогой. Проделал обратный путь гораздо быстрее, чем добирался до спальни. Оказавшись под открытым небом, тихонько притворил за собой дверь, постоял, слушая окружающую тишину, – и, в три прыжка перемахнув открытое пространство, нырнул меж деревьев.

Оказавшись под сводами галереи, действовал, как нерассуждающий механизм, не теряя ни секунды, – отключил прибор, содрал балахон, упрятал все в мешок, вмиг затянул завязку, встал над водной гладью. Обернулся.

Только теперь в замке обозначилось некоторое оживление – еще далекое от настоящего переполоха. Но, в любом случае, беспутная супружница выпускника Кембриджа уже явно успела незамеченной покинуть место преступления, и настала пора звать на помощь. Вспыхнуло несколько окон, на всех трех этажах, и в парочке из них промелькнули человеческие фигуры. Гостя прихватило, надо полагать, недурственно. Ну, поделом ему, цинично подумал Мазур, нечего рот разевать на н а ш у Ньянгаталу. Еще должен бога благодарить, что гуманные славяне зарядили баллончик аллергической дрянью, а не боевым отравляющим веществом или какими-нибудь особо душевредными бактериями…

Ногами вперед он прыгнул вниз, вошел в воду, как обычно, без малейшего всплеска и, не экономя сил, поплыл к яхте – она стояла на прежнем месте, кабельтовых в четырех от берега, достаточно ярко освещенная: мол, ничего криминального не происходит, мы люди честные, нам скрывать нечего, плаваем в свободной стране, в дозволенном месте…

Преодолев больше половины расстояния, он поднял над водой лицо, присмотрелся. На фоне белоснежной надстройки виднелось синее платье – Олеся стояла у борта, обращенного к берегу, не отрывая от него взгляда. Уписаться можно, до чего романтично, с иронией подумал Мазур, уходя под воду. Как в старинном романе – красотка идиллически ждет отправившегося на подвиг рыцаря… Правда, он сильно сомневался, что сердечный трепет (если только она таковой в данный момент испытывает) вызван исключительно тревогой за судьбу бравого адмирала, супермена и покорителя дамских сердцов. Все, есть сильнейшие подозрения, гораздо прозаичнее…

После успешно завершенного задания душа просила легких шалостей – благо обстановка позволяла. Мазур, обогнув под водой яхточку с противоположной стороны, высунулся по плечи. Незнакомца уже не было на корме, яхта вновь казалась подобием Летучего голландца. Тишина и безмолвие.

Во мгновение ока Мазур оказался на палубе вместе с мешком – и остался незамеченным. Хозяйственно примостив мешок под белоснежную изящную лавочку (применять к этому субтильному сооруженьицу соответствующий морской термин язык не поворачивался), Мазур бесшумно двинулся вперед, перешел на другой борт. Сначала хотел подкрасться и обнять русалку со всей галантностью, но потом передумал: как бы чего не вышло, еще, чего доброго, от шока за борт вывалится… Громко, старательно кашлянул в кулак.

Олеся обернулась, как ужаленная, и в первый миг даже шарахнулась, прижалась к надстройке. Шумно, облегченно вздохнула:

– Фу ты, Господи… Сердце оборвалось… Что… в с е?

– Задание родины выполнено, – сказал Мазур классическим тоном заправского службиста, семь пар железных сапог износившего. – Извините, что не встаю во фрунт и не отдаю честь – в голом виде получится чистая профанация… Ага, забегали, забегали…

Превосходно было видно с борта яхты, что в замке горит уже добрая половина окон, вспыхнули зачем-то и фонари в парке, паника разворачивается, скоро следует ждать «скорую» с мигалками, все в ажуре…

– Вот так и работаем, – скромно сказал Мазур. – Тихонько и чистенько…

Олеся кинулась к нему, повисла на шее и расцеловала в с е р ь е з – крепко и долго. Увы, Мазур и теперь не питал особенных иллюзий: мало ли какие минутные порывы, романтические нахлывы случаются у бизнес-леди, сообразивших, что избавились от мешавшего конкурента…

Потом она смущенно отстранилась и сказала:

– Нет, но ты великолепен…

– Могем кое-что, ежели на нас благосклонно взирает очаровательная дама… – сказал Мазур доверительно.

Олеся посмотрела на него снизу вверх, смешливо и загадочно, спросила негромко:

– Сейчас у меня благосклонный взгляд, как по-вашему?

– Сдается мне, – сказал Мазур.

– Простите, мой рыцарь, п о к а придется удовольствоваться только этим…

И она улыбнулась еще более загадочно. При всем своем разностороннем житейском опыте, Мазур никогда не набирался нахальства уверять, будто в совершенстве знает и понимает женщин, поскольку, по его твердому убеждению, такой супермен еще не родился на белый свет. И потому даже не пытался определить, что в ее взгляде таится – недвусмысленное обещание или простое кокетство. В конце-то концов, влюбленные рыцари и непорочные принцессы обитали в другой сказке, а вокруг них была самая доподлинная peaльность.

Сняв белую трубку, Олеся распорядилась:

– Пройдите у берега, как можно ближе… – звонко защелкнула обратно в гнездо белый параллелепипед на витом шнуре, повернулась к Мазуру: – Хочу вас, человека нового и непривычного, порадовать интересным зрелищем. Кода-то публика из театра расходилась к своим каретам, и это называлось «театральный разъезд». Сейчас, наверное, уместно будет говорить: «новорусский разброд». Не в смысле «разлад», а в смысле «разбрежаться».

Катер медленно шел вдоль берега, метрах в десяти от набережной, уже рассвело, и в нежном акварельном, нереальном утреннем свете Мазур увидел и в самом деле прелюбопытное зрелище: насколько хватало взгляда, по набережной смеющимися кучками и в одиночку устало брели дамы в экстравагантных туалетах, рассыпая вокруг острые лучики бриллиантового сияния, и кавалеры, в большинстве своем одетые отнюдь не в старинном стиле. Над пальмами витали смех, усталые, чисто по инерции звучавшие азартные выкрики, а также незатейливый русский мат.

– С такси в эту пору здесь хуже некуда, – сказала Олеся. – Вот и чапают наши хозяева жизни пешочком пару верст до своих люксовых отелей. Иногда дорога брильянтовыми сережками и прочей мишурой прямо-таки усыпана…

– Вы, часом, классовую ненависть не испытываете ли к своим работодателям? – спросил Мазур.

– Ни капельки. А вы?

– А на кой черт? – пожал он плечами. – Мне и без нее комфортно.

Он замолчал, всмотрелся, пытаясь определить источник казалось бы невозможных здесь звуков. Сдвинул верхнюю половинку выгнутого окна, прислушался. Нет, никаких сомнений – рассыпчатые переборы баяна.

Вскоре обнаружился источник музыки – особенно когда устало шагавшие дамочки стали рассыпаться в стороны с визгом и вполне цензурными комментариями. По-над берегом, под ожесточенный бряк бубенчиков, неслась запряженная медвежьей тройкой повозочка, сама по себе производившая немало шума. Мишки в намордниках, можно бы выразиться, закусили удила, неслись со всех своих косолапых ноженек, по сторонам повозки бдительно бежали цыгане, сверкая вымученными улыбками и устало выкрикивая что-то стандартное типа «Ай, жги, ромалэ!» А в повозке, как-то ухитряясь удерживать равновесие, возвышался лысый Вадик, любитель ностальгических дискотек – и с большим воодушевлением, растягивая меха до предела, ж а р и л «Катюшу». Довольно, надо сказать, умеючи. Косолапили тяжелой рысью медведи, грохотали колеса, кидались в стороны, ломая каблуки, расфуфыренные дамочки, провожая затейника теми самыми словечками, что звучали тридцать лет назад на танцплощадках, а Вадик, сияя искренней улыбкой счастливого человека, орал:

– Гармонист был очень пьян, растянуть не мог баян! Два помощничка в момент разодрали инструмент! Держись, Франция, чтоб тебе вустрицей подавиться!

Вот именно, подумал Мазур с определенным злорадством. Держись, Франция, а также вся остальная Европа. Эти здешние идиоты полсотни лет пугали друг друга краснозвездными танками и комиссарами с ножом в зубах – и ведать не ведали, что боялись вовсе не тех. А уж от э т и х войсками НАТО хрен загородишься, старушка Европа…

Нарушая его приятные размышления, Олеся негромко сказала:

– Только не думайте, что вы одним махом разрубили в е с ь клубок проблем…

– Да что вы, я и не думаю, – сказал Мазур. – Я уже примерно понимаю расклад. Те, кто против вас работают, не угомонятся. Попробуют что-то другое – и, быть может, то, что благодаря мне этот ваш воротила в Ньянгаталу не попадет, им только прибавит прыти. Правильно понимаю?

– Абсолютно, – кивнула Олеся с усталым и крайне серьезным лицом. – Игра раскрутилась так, что никто уже не остановится. Вряд ли у т е х хватит сил и возможностей на серьезный переворот, такие вещи просто не делаются, вы наверняка лучше меня знаете… Но вот очередной а к ц и и против президента следует ждать очень скоро.

– Я понял, – сказал Мазур, глядя вслед унесшейся медвежьей тройке. – Когда в Африку?

– Послезавтра. Вы готовы?

– Всегда готов, – сказал Мазур спокойно.

Глава одиннадцатая

Ностальгия поутру

Ах, что это было за зрелище! Жаль только, никого из старых знакомых не случилось поблизости, чтобы полюбоваться и оценить в полной мере…

Из знаменитого отеля «Негреско» (числится в десятке лучших отелей мира) беспечной походочкой хозяина жизни вышел адмирал Мазур – в светлом легком костюме, светло-синей рубашке и соответствующих туфлях. Швейцар распахнул перед ним дверь, и Мазур небрежно прошествовал, так привычно, словно был благородным доном из тех, у кого даже собака в конуре и мыши за печкой имеют родословную, уходящую к крестоносцам.

Двигаясь все так же раскованно и несуетливо, с видом человека, которому все окружающее успело смертельно надоесть, он шел по знаменитой Английской набережной. Справа росли темно-зеленые пальмы, в большом количестве и совершенно прозаически, как в России лебеда. За пальмами и невысокой балюстрадой, значительно ниже, опять-таки во множестве торчали зонты, синие в белую каемочку, и синие шезлонги, пустые пока что все до единого. Справа белело скучное здание, больше всего похожее на коробку из-под обуви с минимумом архитектурных излишеств, – Мазур так и не выяснил, что там расположено, да и не собирался этим заниматься. Лениво врастал в буржуазный быт, поскольку делать было совершенно нечего, а до назначенной встречи оставалась еще чертова уйма времени.

Опершись на балюстраду, он оглянулся на знаменитый отель. Честно говоря, Мазура он разочаровал. Впервые он это название встретил еще в детстве, читая том из «Библиотеки приключений» с романами о комиссаре Мегрэ, – да и потом не раз сталкивался. А когда увидел своими глазами, разочаровался. Подсознательно ждал увидеть некий огромный дворец – а оказалось, довольно скромная построечка, без особого размаха и грандиозности…

Какое-то время он пытался определить, по какой именно дороге удирал по крыше от полиции убивец из повести Сименона, но скоро бросил это бесполезное занятие – столько насчитал п у т е й о т х о д а, что и гадать бесполезно. Лично он, доведись ему смываться по крыше «Негреско», выбрал бы…

– Кирилл Степанович? – негромко произнесли рядом. – Не уделите ли немного времени?

Произнесено это было по-английски – либо коренной американец изъяснялся, родом из Новой Англии, либо удачная подделка. Голову Мазур повернул абсолютно спокойно, без малейшей нервозности. В конце концов, он здесь пребывал совершенно легально и не было поводов бояться кого бы то ни было. Да и работодатели – люди серьезные, за ними, как за каменной стеной…

Рядом с ним, так же опершись на балюстраду, примостился абсолютно незнакомый субъект, одетый вполне прилично, примерно ровесник Мазура, разве что пониже и поуже в плечах. Физиономия у него была примечательная: все по отдельности, нос, губы, взгляд, прическа и прочее было самым обыкновенным – но, собранное вместе, позволяло сходу обозвать незнакомца ш п и к о м. Такая уж у него была рожа, моментально вызывавшая не самые приятные ассоциации – то ли с худшими образчиками отечественных особистов, то ли опять-таки не с самыми лучшими импортными сыскарями, в свое время пытавшимися то там, то сям осложнить жизнь тому, за кого в данный момент выдавал себя Мазур.

– А вы прекрасно держитесь, – сказал незнакомец с ухмылочкой. – Даже ухом не повели…

С ленивым любопытством Мазур спросил:

– А вы что же, ждали, что я с диким воплем изумления и паники взлечу на верхушку пальмы? Какие пошлости…

Разумеется, он успел в секунду окинуть взглядом окрестности – и не усмотрел ничего похожего на п о д м о г у. Никто его пока что не обкладывал, не пас, не маячил грозно в непосредственной близости. Так что для пессимизма пока что не усматривалось причин.

– Замечательно, – сказал незнакомец. – А вот двадцать лет назад, когда мы в ж и в у ю виделись первый и единственный раз, у вас было гораздо более взволнованное лицо, эмоции все же присутствовали…

Уже в открытую Мазур прямо-таки п р о с в е т и л его взглядом, как рентгеном. И вновь подумал, что в жизни не видывал этого типа. Очень характерная рожа, если бы где-то пересекались п о д е л у, непременно бы в память врезалась.

Мазур никогда ничего не забывал из того, что касалось д е л а. Он просто-напросто з а д в и г а л все в дальний уголок сознания, но при необходимости всегда мог п р о к р у т и т ь. Нет, исключено. Они никогда не сталкивались вживую.

– Ну, не буду вас мучить, – хмыкнул незнакомец. – Кирилл… Вы позволите вас так называть, попросту, без отчества? Мы, американцы, никогда не могли привыкнуть к вашим отчествам…

А вот э т у фразу он произнес уже по-русски. На неплохом, надо сказать, русском – хотя незнакомец все же не сгодился бы на нелегальную заброску в СССР под видом чистокровного рязанца или москвича… Игра приобретала интерес.

Знание русского, соответствующая рожа, все прочее… Из этого уже сейчас можно было делать кое-какие выводы.

– А вы? – спросил Мазур. – Я имею в виду, ваше имя? Можно узнать вашу последнюю фамилию?

Незнакомец широко ухмыльнулся без малейшего напряга или неловкости:

– Куинлин Хагерти. Можно просто Куин. Разведка военно-морского флота США. Правда, я уже шесть лет как в отставке… – внезапно его физиономия, вот чудо, словно бы осветилась некоей мечтательностью. – Вот именно, двадцать лет назад… Вы стояли на корме той скорлупки под польским флагом, а я был на борту эсминца, который имитировал таран. Лица у вас у всех были если и не испуганные, то чертовски выразительные. Впрочем, мы тоже себя чувствовали неуютно – ваш «Маршал Ворошилов» мог и шарахнуть главным калибром… Эль-Бахлак, ага.

– А вы меня ни с кем не путаете, старина? – со светской небрежностью спросил Мазур.

Американец тихонько засмеялся:

– Ну что вы, Кирилл… Я много лет работал по в а м. Ну, я не имею в виду вас лично. Советские боевые пловцы, вы понимаете, что я имею в виду. С эсминца вели киносъемку, конечно. Хотя тогда я еще не знал вашего имени. Признаюсь честно, я его узнал значительно позже. Знаете, у нас много лет первостепенной задачей было – попытаться захватить кого-то из вас целым и невредимым. Не удалось, конечно, – он сузил глаза. – Не нужно смотреть свысока. Я точно знаю: перед в а ш и м и много лет стояла та же самая задача… и вы ее не решили.

Тут он прав, великодушно подумал Мазур. Нам тоже так и не удалось зацапать живехоньким ни одного «котика», хотя за него, все прекрасно знали, полагалась золотая звездочка…

– Впоследствии мне пару раз удавалось напасть на ваш след, – сказал Куин все так же мечтательно. – Я имею в виду случаи, когда речь не могла идти ни о ком другом, кроме вас. И еще в паре случаев я п о д о з р е в а л именно ваше присутствие, именно ваш почерк. Не буду перечислять страны и даты. Все равно вы с обязательной улыбкой ото всего отопретесь.

– Вот именно, дружище, – сказал Мазур безмятежно. – Я всю жизнь занимал скучные канцелярские должности, был флотской кабинетной крысой, бумажки перебирал… Скажу вам по совести – я даже не представляю, где расположен этот ваш Эль-Бахлак и что это вообще такое – полуостров, озеро, оазис?

– Ну разумеется, – сказал Куин. – Я бы на вашем месте держался точно так же. Но, положа руку на сердце, мы-то с вами прекрасно понимаем, о чем идет речь. Эль-Бахлак, Сан-Матурин… Ведь это вы были в Сан-Матурине? Самолет радиоэлектронной разведки, похищенные сверхсекретные схемы… Я все помню.

– Знаете, это плохо, – серьезно сказал Мазур.

– Что именно?

– Что вы все помните. Куин, многое нужно уметь забывать… или хотя бы задвигать в самые потаенные закоулки.

– А если это было лучшее время в моей жизни?

Очень уж открыто он смотрел Мазуру в глаза, чуть ли не простодушно, всем своим видом демонстрируя: вот он я, как на ладони, прост как три копейки… Мазур начинал чуточку злиться на себя за то, что не мог понять смысла и цели завязавшейся игры, – а ведь должны у нее быть и смысл, и цель, т а к и х совпадений попросту не бывает: отставной американский морской контрразведчик приехал в Ниццу развеяться и на Английской набережной столкнулся нос к носу именно с адмиралом Мазуром… Расскажите это вашей бабушке, джентльмены, как выразился бы классик…

– Ну, это ваши личные дела, – сказал Мазур. – От меня-то что вам нужно?

– Деловой разговор, не особенно длинный.

– Не пойдет, – сказал Мазур. – Я на отдыхе.

– Ах, как привычно вы напряглись… Это рефлекс, конечно. Не беспокойтесь. С т а р ы е дела, боевое противостояние сверхдержав и все такое прочее меня совершенно не интересуют. Я же сказал, что давным-давно вышел в отставку.

– В каком чине? – светски поинтересовался Мазур.

– В невеликом. Даже до коммодора не дотянул. Не всем же везет, как вам. Вы вот адмирал, и не отставной…

Вполне возможно, тут не было игры, и в голосе настырного Куина не прозвучали отголоски вполне искренней обиды, и завидовал он по-настоящему, а не в рамках хитрой игры. В конце концов, любой военный всегда мечтал взмыть как можно выше…

– Хотите, раскрою страшный секрет, Куин? – сказал Мазур искренне. – Адмиральские погоны представляются чем-то невероятно прекрасным, пока их на плечах н е т. Но потом обнаруживаешь, что Экклезиаст был прав и все на свете – суета сует…

– Возможно. Давайте о деле?

– Ну, попробуйте, – сказал Мазур. – Хотя я, откровенно говоря, не представляю, какие у нас с вами могут быть дела…

– Извольте, я объясню. У меня хорошая пенсия, Кирилл. У нас в Штатах с этим обстоит гораздо лучше, вы сами знаете. Практически «полное жалованье». Но мне было скучно без дела. Черт побери, я же еще не старая развалина? Можете вы поверить, что мне стало скучно без дела?

– Да, разумеется, – сказал Мазур. – Охотно верю. И что же вы предприняли?

– Открыл частное бюро. Нечто вроде частного сыска, только с упором на морскую специфику и… э-э, предшествующий опыт. Человек с вашим опытом в разъяснениях не нуждается, а?

– Пожалуй, – подумав, кивнул Мазур. – Вот уж не загадка. Военно-морская специфика и предшествующий опыт… Интересно, а вы, часом, не имеете ли отношения к недавнему инциденту в Ньянгатале? Я про тот случай, когда какие-то невоспитанные ребята с аквалангами без спроса нагрянули в гости к президенту?

Куин картинно пожал плечами, разинув рот с видом деревенского простака, впервые в жизни узревшего паровоз:

– Ньянгатала? А где это и что это вообще такое – полуостров, озеро, оазис?

Они вежливо улыбнулись друг другу, и американец продолжал серьезно:

– Вы прекрасно понимаете: я не стану отвечать прямо на некоторые вопросы, как не станете этого делать вы. Но в одном признаюсь откровенно: я и сейчас оказываю определенные консультационные услуги некоей группе бизнесменов, чьи интересы в Ньянгатале пересекаются с той группой бизнесменов, на которую работаете вы…

Мазур с лучезарной улыбкой поправил:

– Вы имеете в виду, что консультируете ту группу, которая хочет в л е з т ь в Ньянгаталу?

– А какая разница, как это называть? – пожал плечами Куин, на сей раз без малейшей дурашливости. – Главное, чтобы вы уловили суть. Вы уловили, конечно?

– Ну да. Дело нехитрое…

– Именно здесь, на Лазурном берегу, мои работодатели получили серьезный удар… и чувствительный укол по самолюбию. Не далее как вчера ночью. Я имею в виду тот «нечаянный приступ аллергии», случившийся на вилле «Фортеция» с человеком, который из-за этого не смог вылететь в Ньянгаталу…

– В жизни не слышал о такой вилле, – сказал Мазур.

– Ваше счастье, что охрана виллы была возложена на классических с у х о п у т ч и к о в, Кирилл. Будь там я… Конечно, я не буду врать, что предвидел бы именно в а ш визит, – но, поверьте, принял бы все меры предосторожности против нападения с моря. Меня этому хорошо учили, я этим занимался достаточно долго.

– Я вас прекрасно понимаю, Куин, – сказал Мазур без тени улыбки. – Беда, когда охрана возлагается на классических сухопутчиков, хотя рядом присутствует море… О чем бы ни шла речь – о вилле «Фортеция» или Ньянгатале…

– Я не верю в совпадения, Кирилл. Не бывает т а к и х совпадений. Ночью на виллу проник аквалангист, устроивший химическую атаку, а через несколько часов я узнаю, что неподалеку уже несколько дней обретаетесь вы… Не бывает таких совпадений. Это несерьезно, нереально – говорить о совпадениях… Вы знаете, я приехал на виллу буквально через полчаса после случившегося. Один парень из охраны оказался крепок задним умом и высказал версию, показавшуюся ему сначала фантастической, но очень быстро оказалось, что она – реальная. Мы взяли пробы воздуха в спальне – там присутствуют явные следы некоего химического соединения, вызвавшего у нашего клиента приступ астмы с последующими осложнениями. Более того, я проследил ваш путь от моря до виллы и обратно. Есть особые тепловизоры… Прошло не так уж много времени, и ваши следы я видел в окулярах соответствующего прибора совершенно четко – они все еще были теплее на какие-то доли градуса, чем земля и трава…

– М о и следы? – сказал Мазур, подняв брови в наигранном изумлении. – Вы их как-то зафиксировали этим своим суперприбором?

– Нет возможности их зафиксировать. Я их просто в и д е л. И легко восстановил всю картину происшедшего – в вашем блистательном исполнении…

– Это, конечно, интересно, – сказал Мазур. – Вот только я бы вас попросил не связывать столь демонстративно какие-то следы, какую-то химию на вилле с моей персоной. Мы – в цивилизованной стране, Куин. Адвокатов здесь, конечно, меньше, чем у вас в Штатах, но от легкого заработка они не откажутся, возьмутся за дело со всем пылом. Что мне стоит возбудить против вас процесс о клевете? Вы, насколько я понимаю, обвиняете меня в том, что я, нарушив кучу законов, проник на виллу и распылил там какую-то химию? Тогда, может быть, подойдете вон к тем бравым полицейским и выдвинете против меня обвинение? Посмотрите, какие они бравые, как они готовы выступить на защиту законов… Вы в самом деле уверены, что они, выслушав вас, кинутся на меня с наручниками?

– Ну конечно, я так не полагаю, Кирилл, – чуть поморщившись, ответил Куин. – У меня нет никаких улик. Но мы-то с вами прекрасно знаем, что это сделали именно вы… Давайте исходить из этого – что мы оба все прекрасно знаем и понимаем… Никакой полиции, судебных процессов и полицейских расследований…

– Тогда к чему вообще наша беседа?

– Двадцать лет назад все было проще, – сказал Куин. – Тогда мы оба работали каждый на свое государство и задачи наши были четко очерчены: вы нападали, мы защищались, а порой и наоборот. Сейчас все совершенно иначе. У нас уже нет за спиной ни страны, ни к о н т о р ы, ни у меня, ни у вас. Вы работаете на одних бизнесменов, а я – на других. Качественно иная ситуация. Но мы-то с вами – два профессионала, которые понимают друг друга с полуслова… И ничто нам не мешает договориться.

– На предмет?

– Давайте без дипломатии, хорошо? К чему она меж такими, как мы? Назовем вещи своими именами, а?

– Ну, попробуем, – сказал Мазур. – Любопытства ради. Все это, Куин, как вы, должно быть, понимаете, совершенно не означает, что я веду с вами переговоры или на что-то соглашаюсь. Я вас просто слушаю и высказываю свои соображения…

– Разумеется, Кирилл…

– Ну, в таком случае валяйте. Сколько будете предлагать и в какой валюте?

Американец удивленным не выглядел. Он просто-напросто осклабился в классической голливудской улыбке:

– Я вижу, Кирилл, вы прекрасно все поняли…

– Господи боже ты мой, ну и загадка… – сказал Мазур даже с некоторой скукой. – Поскольку вы больше не играете в с т а р ы е игры, в нынешних условиях предлагать мне можете только одно: продать моих нынешних работодателей. Задачка для школьников… Так сколько вы намерены мне предложить?

– Больше, чем вам платят ваши наниматели.

– А если они мне обещали миллион? – небрежно спросил Мазур. – Баксов, я имею в виду. Тьфу ты, черт! – воскликнул он с искренним сожалением. – Нужно было просить в евро, плохой из меня коммерсант. Ваш бакс, простите великодушно, худеет и худеет…

– Я вам по страшному секрету признаюсь, что жалованье получаю в евро. Это не вполне патриотично, согласен, но нельзя все на свете измерять патриотизмом… Миллион, говорите? Значит, будет больше. Мне не хотелось бы унижаться, долго и многословно доказывая, что никто не собирается вас обманывать. Мы с вами, как не раз уже произносилось, профессионалы.

– Откуда такая щедрость, Куин?

– Законы рынка, – серьезно сказал американец. – В подобных ситуациях тот, кто уже д е р ж и т территорию, всегда платит своим меньше – у него все схвачено, налажено, обустроено и взято под охрану. Соответственно, тот, кто пытается в л о м и т ь с я, не жалеет никаких денег. Азбука ремесла. При тех ставках, что имеют место быть, скупость неуместна. Ньянгатала – это нефть, алмазы и прочие весьма полезные ископаемые, миллионом больше, миллионом меньше – какая разница? Акционеры против таких расходов протестовать не будут.

– Очень мило, – сказал Мазур. – И что я должен сделать в обмен на этакую благодать? Взять автомат и перестрелять своих нанимателей к чертовой матери?

– Ну зачем же? Останемся цивилизованными людьми. Какое-то время вы будете выполнять прежнюю работу, но при этом… – он выразительно замолчал.

– Закладывать, – понятливо подхватил Мазур.

– К чему такие пошлости? Информировать. Могу вас заверить, у меня есть все полномочия вести переговоры о конкретных суммах. Разумный аванс вы сможете получить незамедлительно. Естественно, я не буду с вас брать никаких подписок – мы же не в государственные игры играем. Достаточно будет вашего слова…

– Ну да, – сказал Мазур, – а потом, поставляя информацию, я и сам автоматически влипну настолько, что дороги назад не будет?

– Ну, если вам угодно это так называть… Суть не в терминах, Кирилл. Это бизнес, и никаких гвоздей, как у вас говорят. Итак?

– Простите, дружище, вынужден отказаться, – сказал Мазур. – Я уже слишком стар, чтобы играть в агента-двойника, очень уж непривычное амплуа, могу запутаться, напортачить…

– Я говорю серьезно.

– Я тоже, – сказал Мазур. – Не будем увлекаться болтовней, ладно? Распрощаемся, как культурные люди…

– Вы полагаете, у нас есть такая возможность? Увы… Кирилл, это бизнес. Большой бизнес. Чертовски большой. Когда на кону целые страны, никому нельзя откланяться и уйти с милой улыбкой. Порядочки здесь еще жестче, чем в наших с вами играх в старые времена. У меня есть поручение, и я обязан его выполнить. Либо вы будете на нас работать, либо… Мои наниматели просто-напросто не могут себе позволить оставить в руках конкурентов столь эффективное и надежное орудие, как вы. И, как ни грустно, я опять-таки уполномочен применить любые меры. Любые. Можете не оглядываться так озабоченно. З д е с ь с вами ничего не случится: Европа, цивилизованная страна, избавиться от трупа – не такая уж простая задача. А вот в Африке… Примерно через сутки вы отправляетесь в Африку, мне это прекрасно известно. У меня есть свои люди в аэропорту, где базируется самолет ваших нанимателей… о нет, никто не будет в него подкладывать бомбу, не думайте. Есть некий неписаный кодекс. Точнее, два кодекса – один для благополучной Европы, другой для Африки. В Африке, вы сами прекрасно знаете, сплошь и рядом чья-то насильственная смерть не вызывает особой паники и часто остается безнаказанной. Так что з д е с ь вам ничего не грозит – но вот через сутки, в Африке, вы можете ожидать чего угодно. Я не пугаю, конечно. Пугает слабый. Я предупреждаю.

– А мне, откровенно говоря, плевать, как это называется – пугать или предупреждать, – сказал Мазур. – Куин, вы же профессионал, охотно этому верю. Так пораскиньте мозгами и задайте себе вопрос: можно ли м е н я запугать смертью? С моей-то биографией и жизненным опытом? Как по-вашему?

– А вот и нет, – сказал Куин с напряженной улыбкой. – Ситуация качественно и н а я. Абсолютно не похожая на прежние расклады, когда у нас с вами за спиной стояли могучие империи… Совершенно ничего похожего. Когда-то вы воевали за идею. Я не принимаю эту идею… оказавшуюся к тому же нежизнеспособной, – но признаю, что вами в старые времена двигала верность идее. Равным образом и вы, думается, согласитесь, что я в те времена воевал за идею…

– Не спорю, – сказал Мазур.

– Вот видите… Это был могучий побудительный мотив – верность идее, системе, государству, флагу, присяге. Сейчас у вас этого мотива попросту нет… как, впрочем, и у меня. Вы что, всерьез готовы умереть за ваших нанимателей? Что у вас с ними общего? Ни черта! Они как раз и разрушили тот мир, в котором вам было уютно и престижно, мир, где вы имели огромное значение…

– Господи, Куин! – воскликнул Мазур, глядя с величайшим изумлением (наигранным, конечно). – Вы, будучи на пенсии, не в коммунисты ли подались от скуки? В точности то же самое у нас говорят коммунисты…

– Но ведь в этом есть своя правда? Вы для ваших нанимателей ч у ж о й. Совершенно.

– Как и вы – для своих.

– Кто бы спорил! Но расклад выпал такой, что я делаю вам определенное предложение, а не наоборот… Кирилл, в старые времена ваша смерть на поле чести сделала бы вас героем. О вас всерьез скорбели бы и сослуживцы, и система. Сейчас ничего этого не будет, если кто-то пустит вам пулю в спину в Африке или всадит нож в сонную артерию. Ваши хозяева пожмут плечами, внесут расходы на вас в графу «убытки» и очень скоро забудут о том, что вы жили на свете… И все. Понимаете? Это все. Никто из этих набитых деньгами скотов о вас не вспомнит, никого не тронет ваша старомодная верность…

– Куин…

– Что?

– Мне представляется, что с в о и х нанимателей вы не любите еще больше, чем моих.

– Не люблю, – кивнул американец. – Это еще мягко сказано… как-никак, я тоже служил идее и империи, а теперь вынужден прогибаться перед всякой сволочью, у которой больше денег, чем у меня. Именно поэтому я, верите вы или нет, чувствую к вам неподдельную симпатию. Мы с вами – одного поля ягоды. И потому мне хочется, чтобы мы договорились. Вы опять-таки можете не поверить, но чисто по-человечески мне будет тяжело планировать против вас… окончательное решение. Однако, как вы, должно быть понимаете, я буду все же вынужден… Пусть и с нешуточной болью в сердце. Ничего личного. Бизнес, увы…

– Старина, – сказал Мазур тихо, глядя ему в глаза, – а вам не приходит в голову, что меня трудновато убить? Не буду строить из себя супермена, но меня столько раз пытались с м а х н у т ь с этой шахматной доски… А я жив, тем не менее.

– Но это не может тянуться до бесконечности.

– Знаете, я все же рискну.

– Ну ладно, – сказал Куин. – Я к вам отношусь очень серьезно, а потому не буду вести себя в стиле мелкого коммивояжера, мельтешить вокруг, ныть, хватать за рукав… Вот моя визитная карточка. Телефон включен круглосуточно. У вас есть сутки. Поразмыслите хорошенько над тем, что я говорил, – наедине с собой, не торопясь. Задайте себе еще раз эти вопросы – что вы для ваших нанимателей? Стоят ли они того, чтобы умирать за них? Вам ведь предлагают не предательство интересов системы, страны, армии. Вы всего-навсего смените работодателя на более щедрого. Проникнитесь ощущением того, что ситуация качественно и н а я… Иначе… Ну, не буду стращать. Расклад для парней вроде нас с вами насквозь понятен. Либо вы переходите к нам – либо мы сделаем все, чтобы ваши хозяева лишились столь великолепного инструмента. Если вы сядете в самолет, так и не позвонив мне, – будем считать, что договоренность не достигнута. И там, в Африке, в отношении вас никто уже не будет связан ни моралью, ни законами, ни прочей ерундой. Одна голая целесообразность. Подумайте как следует, Кирилл, я вас прошу, можно сказать – умоляю. Времени у вас достаточно. Жду звонка…

Он кивнул, повернулся и не спеша побрел вдоль парапета. Судя по спине, ему чертовски хотелось оглянуться, но он все же превозмог себя, так и скрылся из поля зрения. Мазур длинно и насквозь непристойно выругался про себя: кто бы мог подумать, что ясным утром нежданно-негаданно настигнет этакое вот ностальгическое наваждение в лице, можно сказать, чуть ли не сослуживца, пусть и с д р у г о й стороны… Принесла ж нелегкая! Судя по всему, пребывание в Африке станет еще более п и к а н т н ы м, нежели ему поначалу представлялось…

Сердито глядя в ту сторону, где скрылся американец, Мазур пробормотал сквозь зубы:

– Очень, очень удивился маленький котенок: ты откуда появился, желтенький цыпленок?

Взглянув на часы, убедился, что время начинает чувствительно поджимать. Быстрым шагом перешел улицу (слежка вроде бы отсутствовала), свернул за угол направо, прошел квартал и махнул незанятому такси, бежевому «мерседесу».

Глава двенадцатая

Еще один старый знакомый, но на сей раз без тени ностальгии

Таксистом оказался молодой и веселый восточный человек, то ли араб, то ли нечто аналогичное, в любом случае не англосакс. Завязать с ним разговор удалось без малейшего труда, очень быстро выяснилось, что их взгляды на то, как должен вести себя, будучи на отдыхе в Ницце, настоящий мужчина, совпадают полностью. А потому, в отличие от Куина, консенсус с этим парнем Мазур нашел практически моментально. Поставил вопрос ребром, выслушал ценные советы и, не раздумывая особенно, велел таксисту вести его в одно из рекомендованных мест (которое сам выбрал из нескольких и уж от этого пункта не отступил).

Он не стал, разумеется, сообщать этому милому молодому человеку, так стремившемуся услужить вальяжному клиенту, что все эти места заранее знал наизусть и выбрал то, что было заранее ему предписано. К чему посвящать посторонних в чужие сложности?

Расплатился, добавив приличествующие дополнительной услуге чаевые, вышел на тихой улочке, застроенной домами хотя и старыми, но, безусловно, не относившимися к историческим достопримечательностям. Прошел метров десять, присел под зонтиком уличного кафе, заказал моментально подскочившему гарсону бутылочку минеральной, отхлебнул из запотевшего стакана и стал врастать в беззаботную буржуазную жизнь.

Как его и предупреждали – еще до таксиста, далеко отсюда – процедура отработана. Вроде бы ниоткуда обозначилась милая девушка, одетая скромно и стильно, без малейшего намека на профессию, остановилась перед его столиком и вежливо, ничуть не порочно улыбаясь, поинтересовалась:

– Месье разрешит присесть?

Мазур кивнул, сделал еще глоток и выжидательно уставился на нее – в конце концов, могла произойти и накладка. Девица, все так же лучезарно ему улыбаясь, предложила:

– Давайте познакомимся?

– Меня зовут Ансельм, – сказал Мазур.

Она непринужденно сообщила:

– А меня – Виктория-Гортензия-Сибилла.

Никакой ошибки, таким образом, быть не могло – чересчур уж невероятное совпадение получилось бы, теория вероятности категорически против. Бросив на стол банкнот, Мазур поднялся и неторопливо пошел следом за ней ко входу в один из помянутых домов.

Вестибюль оказался идеально чистым и вполне респектабельным – хотя, по точной информации, заведение это по своей потаенной сути являлось не более чем «нумерами на час». Портье – тоже вполне пристойного облика – не моргнув глазом, принял от Мазура соответствующую денежку, не внося новоприбывших ни в какие регистрационные книги, после чего откинулся на спинку стула и то ли задремал по-настоящему, то ли мастерски притворился.

Они поднялись на второй этаж, девушка отперла дверь и пропустила Мазура вперед, в скудно обставленный номер. Тщательно заперев дверь, уже не глядя на Мазура, с деловитым видом направилась в дальний угол, к высоченному платяному шкафу, помнившему, должно быть, последнего французского императора, распахнула дверцу и сделала приглашающий жест.

Мазур двинулся в указанном направлении.

– Слева, – сказала девушка, – и – от себя.

Там, внутри, не имелось никаких полок и вешалок. Пошарив слева, Мазур быстро нашел примерно на той высоте, где обычно располагается дверная ручка, узкое углубление, вложил туда пальцы и сильно нажал от себя.

Задняя стенка шкафа легко подалась внутрь, и Мазур вошел в примыкающее помещение – такой же безликий, скудно меблированный гостиничный номер. Разница заключалась лишь в том, что здесь стояли письменный стол и парочка стульев – и уж, разумеется, в том еще, что за столом, девственно чистым, украшенным лишь массивной пепельницей, восседал адмирал Самарин по кличке Лаврик, глядя на Мазура с беззаботной ухмылкой.

– Явился, наемник мировой буржуазии? – сказал он дружелюбно. – Ну, как оно? Как себя чувствуешь, на старости лет переквалифицировавшись в рэкетмена, а также терминатора на службе у олигархов?

– Погано, – сказал Мазур, присаживаясь. – Сам бы попробовал… Вот уж действительно, угораздило на старости лет…

– Не ной, старче, – безмятежно сказал Лаврик. – Бывало и хуже. Помнится мне, кто-то давно тому трудился и вовсе вышибалой в латиноамериканском борделе…

– В силу крайней необходимости и безвыходности, – сказал Мазур. – Всего-то несколько недель, уточняю. А в этой поганой личине, которую вы на меня напялили, пришлось добросовестно обитать год. Целый год, Лаврик. Прекрасно зная, что собственная квартира набита ч у ж и м и микрофонами, которые даже постельные дела с женой пишут. Ну, и все прочее – от инсценировок до реальных плевков в лицо от старых друзей, пытавшихся наставить начинающего рэкетмена на путь истинный…

– Фигуральные плевки-то были.

– От этого не легче, – сказал Мазур. – Все равно ощущения премерзкие.

– Хреново?

– А ты думал? Тебя бы на мое место…

– Ну, что поделать, что поделать, – сказал Лаврик, не особо пытаясь и скрыть, что сочувствие в его голосе исключительно дежурное, напускное. – Есть такое волшебное слово – «интересы дела». Не мне тебе объяснять. Ежели родина требует, чтобы ты стал гиппопотамом, изволь сесть в пруд по самые ноздри, хрюкать и добросовестно жрать водоросли… Тебе, между прочим, крупно повезло. Год изображал всего-то навсего оборотня в погонах, на старости лет подавшегося за неправедной денежкой. А если б тебе родина велела квалифицированно голубых пассивно соблазнять?

– Типун тебе на язык… – сказал Маур без всякой злости.

– Время у нас есть. Если хочешь поплакаться мне в жилетку, валяй. Пару минут я твое нытье выдержу.

– Поди ты, – сказал Мазур, – не дождешься…

– Прекрасно, – сказал Лаврик. – Тогда держи стакан и поговорим о деле.

– А здесь…

– Совершенно безопасно, – сказал Лаврик. – Когда это я устраивал хазы в небезопасных местах? Все это здание, вместе с девками, уборщицами, унитазами и лампочками куплено на корню. Новыми русскими, которые просто-напросто пере-купили процветающий бордель, – тем самым достигнута восхитительная легальность и респектабельность. Наркотиков тут нет, а значит власти закрывают глаза и ни о каком двойном дне не подозревают… В старые времена лучшей крышей для резидентуры была какая-нибудь фирмочка по продаже пылесосов с аборигенами в числе владельцев. А теперь, согласно гримасам эпохи – контролируемый русскими бордельчик… Ну что? Дела у тебя, я вижу, идут прекрасно.

– Не совсем, – сказал Мазур. – До меня тут старый знакомый докопался…

Выслушав его, Лаврик некоторое время сидел, уставясь в потолок, потом заключил:

– Ничего страшного, в общем. С чем-то похожим тебе все равно в Африке пришлось бы столкнуться. Главное, не расслабляйся и помни, что мы с тобой бессмертны… В Африку, значит, завтра?

– Ну да, – сказал Мазур. – Слушай, у меня никаких сомнений: если президента всерьез собрались в а л и т ь, то для этого нет места лучше Киримайо. Сам должен прекрасно помнить, что это за развалины, полностью их прочесать невозможно, контролировать – тоже. А мы, Олеся говорила, полетим прямиком в Киримайо, где вскоре ожидается и президент…

– А в чем проблема? – пожал плечами Лаврик. – Можно подумать, тебе в новинку что свергать обезьянских президентов, что спасать… Подумаешь, Киримайо…

– Собственно говоря, не в том дело… – сказал Мазур с некоторой нерешительностью. – Если президента и в самом деле намерены замочить в Киримайо, я постараюсь дать им по рогам… Не в том дело, Лаврик… Игра в о о б щ е стоит свеч? Я добросовестно лез из кожи целый год. Лицедействовал, врастал в чужую шкуру, оборотнем прикидывался… Ладно. О н и клюнули, как ты и предвидел. Они меня з а т я н у л и и взяли на работу… И что? А все в конечном итоге свелось к тому, что мне предстоит выполнять роль цербера при купленном с потрохами обезьянском президенте… Хочешь сказать, ради э т о г о все и затеяно? Если по каким-то неведомым высшим соображениям необходимо сохранить именно этого президента, все можно было провернуть проще, без затянувшейся на год клоунады…

– Да нет, милый, – сказал Лаврик тихо и серьезно.

За четверть века Мазур его прекрасно изучил. Знал именно это выражение лица. Когда оно обозначалось, речь непременно шла о какой-то крупномасштабнейшей гадости – и никакой мелочевки, по мелочам Лаврик не работал отроду…

– Ладно, не буду тебя мучить, – сказал Лаврик словно бы устало. – В конце концов, ты у нас кадр проверенный, жизнью битый, сверхсекретными подписками опутанный… Разумеется, дело вовсе не в президенте. В чем-то другом. И мы пока что не знаем, в чем. Это чистейшая правда, Кирилл, так и обстоит… Отступим назад на год. Когда ты, к немалому удивлению своему, узнал, что иные авторы боевиков и прыткие журналисты, сами того не ведая, оказались правы. И в самом деле существует Белая Бригада – суперзасекреченное подразделение спецов из разных контор, занятое суперважными делами… Тебе сделали предложение, и ты, обдумав и взвесив, его принял…

– Я помню, – не без сарказма сказал Мазур.

– Вот и ладненько… Год назад наши с м е ж н и к и из братской конторы принесли в клювике интереснейшую весть: образовалась некая олигархическая группировка, которая некоторое время со всем прилежанием подыскивает для себя человека, обладающего набором определенных качеств. Во-первых, это должен быть опытный спецназовец, волкодав и супермен, во-вторых, что гораздо более важно, он должен быть по-настоящему п о р я д о ч н ы м человеком. Именно что порядочным. Высокоморальным, надежным, не умеющим и не способным предавать и вести двойную игру… Второму обстоятельству придавалось гораздо больше значения, чем первому. С к у р в и в ш и х с я спецов немало гуляет по просторам бывшей империи. А вот по-настоящему порядочных – мало. Требовался субъект с минимальнейшими грешками на совести. А именно такого найти трудновато. В нашем богоспасаемом отечестве золотой середины как-то не знают. Обычно профессионал, уйдя в ч е р н ы е приработки, становится сволочью законченной. А если тянет лямку на прежний манер, то с негодованием отвергнет все попытки его завербовать. Задачка перед нашими клиентами стояла весьма даже нелегкая – но они старательно, с привлечением всех своих немаленьких возможностей из кожи вон лезли. Вынь да подай им такого, чтобы и запачкался малость, и остался при этом человеком сугубо положительным… Ну, дальше ты и сам знаешь – мы им тебя подсунули, они и клюнули… Но! – он поднял палец. – Подобная фигура – малость припачканный ангел – совершенно не годится для использования ее в качестве примитивного телохранителя черномазого президента. Для этого достаточно тех самых скурвившихся спецов, которые дело все же знают туго… Отсюда и следует недвусмысленный вывод: здесь что-то другое. Мы не знаем пока, что именно. Но за всем этим кроется нечто большее, чем забота о президенте… Ты согласен?

– Пожалуй, – сказал Мазур. – Логично, убедительно… но доказательства-то где?

– Боишься, пустышку тянем?

– Боюсь, – сказал Мазур. – В старые времена как-то не обидно было получить пулю в спину на службе Родине, а теперь… Если меня завтра пристукнут в олигархических разборках, что люди скажут? Старею я, Лаврик, о душе начал думать…

– Стареть будешь потом, – сказал Лаврик, – когда дела кончатся. А пока что изволь быть молодым и прытким… Вы хочете доказательств? Их есть у меня… Точнее говоря, есть одно-единственное доказательство. Зато такое, что пальчики оближешь… Речь идет о твоих добрых знакомых – олигархе Михаиле Петровиче и наемной труженице Олесе. Ты согласен с таким их определением?

– Естественно, – сказал Мазур.

– А на самом деле – чушь собачья, – сказал Лаврик со знакомым охотничьим азартом на лице. – Твой Михаил Петрович как раз и есть не олигарх, а ш е с т е р к а. Хорошо оплачиваемая, но шестерка. На самом-то деле и «Майбах» был не его, а хозяйский, и дорогущий телефончик ему на день выдали в качестве реквизита, как и все прочее… А вот твоя очаровательная знакомая, Олеся Владимировна Богданчук, как раз и е с т ь натуральнейший олигарх в юбке. Владелец заводов, газет, пароходов. X о з я й к а, а вовсе не наемный референт, каким прикидывается. Информация достовернейшая, и никаких ошибок тут быть не может. Интересно, верно?

– Еще бы, – сказал Мазур, чувствуя, как моментально улетучивается хандра, и хмельной охотничий азарт передается и ему, – страшно интересно…

– В Ньянгаталу она с компаньонами и в самом деле вложила чертову уйму денег. Без сомнения, им жизненно необходим н ы н е ш н и й президент, и они принимают все меры к его охране, защите и общему благоденствию. Но при этом совершенно не нужен тот маскарад, который они с тобой устроили, меняясь местами. И совсем не обязательно лезть вон из кожи, подыскивая положительного и высокоморального волкодава. Если сводить все к банальной охране с в о е г о президента, происходящее объяснения не имеет. Но тем не менее события так и разворачиваются, как мы с тобой наблюдаем. Значит? Есть еще какая-то сверхзадача, отнюдь не исчерпывающаяся бережением президента… Согласен?

– Согласен, – сказал Мазур, пребывая в некоторой задумчивости и нешуточном удивлении. – И никакой ошибки?

– Да брось ты. Все перепроверено. Это она – п е р с о н а покруче иных европейских корольков. И коли уж такая персона старательно л е п и т перед простягой Мазуром пролетария умственного труда на службе у олигархов, речь идет о чем-то чертовски серьезном… Никакой пустышки, Кирилл. Мы все же вышли на что-то, стоившее всех усилий. Вот только не знаем пока, на что. Президента они в состоянии прикрыть и без тебя. Этого черта на вилле «Фортеция» они способны были вывести из игры и без тебя. Ох, чует мое сердце, не настал еще твой звездный час… – Лаврик цинично ухмыльнулся: – Челюсть нижнюю подбери. Вид у тебя все же ошарашенный, а тебе и впредь с ней нужно держаться так, словно и не подозреваешь, кто она такая… Вот кстати. Она тебе глазки не строит?

– Легонько.

– Вот и завали ее, на хрен, без особых церемоний. Авось и появится кое-какая ясность. Если она решит, что ты, простяга, поплыл, может и обозначить задачу…

– Есть, босс…

– Я серьезно, между прочим, – хмуро сказал Лаврик. Грустно улыбнулся. – Между прочим, я в этом плане всегда тебе завидовал. Вечно оборачивалось так, что ты не только морды бьешь и ножи метаешь, но еще и красоток в темном уголке прижимаешь, причем всякий раз как-то так оборачивается, что это идет на пользу делу и претензии тебе высказывать трудно. А дядя Лаврик где-то в сторонке уныло ведает безопасностью…

– Да ну, чему тут завидовать, – сказал Мазур. – Добрая половина из этих красоток всерьез собиралась меня прикончить, и тут уж важно было не пропустить момента.

– Исторической точности ради нужно добавить, что порой не ты сам справлялся, а вовремя возникал, как чертик из коробочки, дядя Лаврик… Ежели вспомнить очаровательную Мэй Лань, то еще неизвестно, кто кого пристукнул бы там, на палубе – ты ее, или наоборот. Будешь спорить?

– Не буду, – сказал Мазур. – Настроения нет.

– Ну-ну… А вот в Африке меня, учти, не будет. Так что ты уж там постарайся не словить свинца в организм.

– Постараюсь, – сказал Мазур. – Мы вам не что-либо где, а где-либо как…

Глава тринадцатая

В Африке акулы,

в Африке гориллы…

«…в Африке большие злые крокодилы…» – повторял про себя Мазур, шагая вслед за майором вдоль высокой темно-коричневой стены, сложенной из плоских, огромных камней. Дурацкие стишки, конечно. В Африке – как и на всех прочих континентах, кроме разве что Антарктиды – самое опасное животное как раз человек. И бояться его порой нужно больше, чем безобидных, в общем, горилл и не особенно опасных, если знать их повадки и охотничью манеру, крокодилов…

Майор резко свернул вправо, Мазур последовал его примеру, и они быстрым шагом отошли метров на двести от древнего города. Остановились на краю круглого склона. Вид отсюда открывался великолепный. Обрыв тянулся не менее километра, постепенно переходя в зеленую равнину, справа были горы и слева горы, а впереди, еще километрах в полутора, текла извилистая речушка, рощицы кудрявых деревьев и заросли кустарника окружали з а в е д е н и е – десятка три домов, старательно стилизованных под классические хижины здешних племен (оборудованные внутри всеми возможными удобствами и обставленные не хуже номера в европейском дорогом отеле). Круглые дома, высокие конусообразные крыши, покрытые пластиковой имитацией широких листьев… С такого расстояния никаких следов цивилизации и не усмотришь. Можно подумать, самая настоящая деревня то ли балубе, то ли фусу. Накатанные джипами колеи, вертолетная площадка…

– Посмотрите наверх, – сказал майор.

Вообще-то он держался хотя и чуточку натянуто, но все же довольно вежливо, если Мазур и вызывал у него определенную неприязнь, старался этого не выдать. Понять его, в принципе, можно: будь Мазур на его месте, командиром роты спецназа, оцепившей развалины в преддверии визита президента, и заявись к нему этакий вот, совершенно незнакомый столичный хлыщ, консультант хренов из президентской службы безопасности, да еще с кожей другого, не к о р е н н о г о цвета – Мазур, ручаться можно, чувствовал бы себя как минимум неуютно. Подобные визиты могут привести к мысли, что тебе, хотя ты и особо проверенный командир роты, все же не доверяют до конца, сомневаются в твоих профессиональных качествах, раз из столицы нагрянул контролер…

А потому Мазур старался держаться предельно корректно и вежливо, без единого намека на то, что он наделен полномочиями проверять и контролировать. Хотя те бумаги, которыми его снабдили и которые майор, разумеется, проштудировал усердно, именно этот смысл и заключали…

– Мы здесь десантировались три дня назад, – сказал майор тем же ровным тоном, на безукоризненном английском. – С того момента Киримайо полностью взят под контроль. Город тщательно обыскали, он сразу же был оцеплен. Видите часовых наверху?

Мазур всмотрелся. Наверху, на гребне стены и плоских крышах зданий и в самом деле маячили в бдительных позах люди с автоматическими винтовками. Со своего места он мог насчитать не менее десяти, но наверняка их там было гораздо больше.

– Круглосуточные патрули, – продолжал майор. – Ночью мы их удваиваем. У нас есть четыре прибора ночного видения, снабженные к тому же детекторами.

– Движения или тепловыми?

– Тепловыми. Любое перемещение достаточно крупного по массе объекта не пройдет незамеченным.

Медленно продвигаясь к городу, они прошли мимо часового – он выглядел орлом, стоял, как на старом советском плакате «Граница на замке», расставив ноги, держа перед собой английскую автоматическую винтовку, не отводя глаз от равнины. Крепкий верзила с племенными насечками на щеках – их, насколько Мазур помнил, делают в двенадцатилетнем возрасте, когда мальчика официально посвящают в мужчину.

У самого майора таких насечек не было. Мазур спросил:

– У вас в роте много фусу?

– Примерно три четверти личного состава, – четко ответил майор. Поднял брови: – Вы в этом разбираетесь?

– Давненько, – сказал Мазур. – Я тут не впервые.

Майор поторопился добавить:

– Все эти трайбалистские штучки – в далеком прошлом. Всякий гражданин республики пользуется дарованными ему конституцией правами независимо от племенного происхождения. С пережитками мы боремся всерьез…

– Вы в Англии учились? – спросил Мазур.

– В Сандхерсте.

– Неплохо… – сказал Мазур тем же нейтральным тоном. – А можно узнать, вы из деревни или из города?

– Я – городской, из Кисунаяре.

Отец – работник министерства транспорта… А почему вы спрашиваете?

– Горожане посреди дикой природы порой чувствуют себя далеко не так х в а т к о, как деревенские…

– А вы, простите? – поинтересовался майор с хорошо скрытой иронией.

– Горожанин, – со вздохом признался Мазур. – Но меня кое-чему учили долго и старательно, да и опыт есть…

– Представьте себе, у меня тоже. Англичане дают спецназу отличную подготовку…

– Не сомневаюсь, – серьезно сказал Мазур.

Самое смешное, он чувствовал себя в некоторых вопросах гораздо компетентнее этого подтянутого вояки в безупречном мундире, пахнущего хорошим дезодорантом, хорошей туалетной водой, хорошим трубочным табаком. Горожанин, причем потомственный. И старые племенные обычаи для него, ручаться можно, не более чем пережиток колонизаторского прошлого, символ отсталости, с которым следует бороться. И вряд ли майор хорошо знает н ю а н с ы, с которыми Мазур-то как раз знаком гораздо лучше – поскольку двадцать лет назад никакой такой борьбы с «трайбализмом» еще не велось…

Три четверти личного состава роты – из фусу. А фусу – единственное племя, где люди с раннего детства привыкли испытывать мистический, суеверный, прямо-таки панический страх перед древним, заброшенным городом Киримайо, Королевским Краалем. Так уж повелось последние полторы сотни лет: с тех пор, как именно здесь был убит знаменитый король Бачака, убит заговорщиками как раз из племени фусу, и колдуны ньерале (родного племени короля) тогда же по всем правилам, после долгих и сложных обрядов населили развалины Киримайо полчищем злых демонов, специализирующихся исключительно на том, чтобы вредить фусу…

Совершенно неважно, есть эти демоны на самом деле или нет. Главное, полторы сотни лет фусу в это в е р и л и. И обходили Киримайо десятой дорогой. Эти бравые спецназовцы, конечно, парни в какой-то степени современные, их отлично вымуштровали… но в глубине души они все же остаются не абстрактными «гражданами республики», а ф у с у. Вековые суеверия – вещь специфическая и цепкая, особенно в Африке. И потому есть сильные подозрения, что фусу обыскивали развалины… ну, скажем, чуточку н е б р е ж н о. Не лезли в самые потаенные уголки каменного лабиринта (проконтролировать их трудненько), проявляли меньше рвения, чем следовало бы. И так далее. Мазур двадцать лет назад вплотную сталкивался с похожим – пусть и в других местах, по другому поводу. Так что имел все основания подозревать: некто вполне м о г пробраться в развалины еще до того, как нагрянула десантура. Тренированный человек, запасшийся кое-какой едой и питьем, способен просидеть в укрытии тихонько, как мышка, гораздо дольше, чем трое суток. Прецедентов несчитано. А президентом, как показывает вдумчивое изучение вопроса, занимаются отнюдь не растяпы, укрывшиеся в сопредельном государстве…

Мазур на месте окопавшихся по ту сторону границы, возникни перед ним схожая задача, так бы и поступил: пробрался бы в развалины заранее и просидел там на положении «ни гугу», сколько потребуется, хоть пару недель. В конце концов, Киримайо – единственное удобное место на десять миль вокруг, откуда можно шарахнуть по президенту из снайперской винтовки, а то и зенитной ракетой по снижающемуся вертолету. Нет, тут же поправил он себя, ракетой – ненадежно. Вертолет может оказаться приманкой, в которой вовсе не найдется аппетитного кусочка сыра, то есть президента Кавулу. Для пущей надежности нужно в и д е т ь мишень, убедиться, что никакой ошибки нет. Если покушение все же готовится, то о н и уже здесь, где-то в глубинах каменного лабиринта, и у них снайперские винтовки…

И майору доверять н е л ь з я. Никакого компромата на него нет. Просто-напросто в таких делах н и к о м у нельзя доверять, кроме себя самого: уж о себе-то Мазур совершенно точно знает, что не замешан в готовящемся покушении на президента. А вот касаемо в с е х остальных он того же сказать не может…

– Видите, земля просела? – майор показал рукой. – Мы там обнаружили подземный ход – давным-давно осыпавшийся в нескольких местах, но все равно для надежности заложили заряды и обрушили его на всем протяжении.

– Один-единственный ход?

– Других не выявлено, – сказал майор. – Мы изучили все вокруг, из столицы прилетали геологи с соответствующими приборами… Ход был один-единственный.

А вот те хрен, совершенно недипломатично подумал Мазур. Они нашли к о р о т к и й, проложенный в грунте, – хотя есть еще один, гораздо длиннее, сотни лет назад (когда короли жизней своих подданных не считали) нечеловеческими усилиями пробитый в скале, от тех вон виднеющихся вдали скальных отрогов. Он более мили в длину – древние короли, подготавливая себе возможные пути для бегства на случай непредвиденных житейских обстоятельств, были крайне предусмотрительны. Вполне возможно, и он кое-где осыпался, учитывая, сколько здесь было землетрясений, – но он существует, и майор, похоже, ничегошеньки о нем не знает. Двадцать лет прошло с тех пор, как здесь гонялись за партизанами, как раз и воспользовавшимися этим ходом. Двадцать лет сюда никто особо не захаживал, кроме туристов, а им демонстрировали в первую очередь живописные развалины, а не скучный подземный лаз. Так что направление поиска определено…

– Когда прибудет президент, мои парни разместятся у всех о п а с н ы х окон и бойниц, выходящих на поселок, – сказал майор. – Таковых насчитывается сорок шесть. Людей достаточно. Будут и резервные группы. Надеюсь, вы убедились, что п р о р е х в нашем кордоне не существует? Я, правда, не знаю, в какой именно области вы специализируетесь…

Это, конечно, опять-таки была затаенная ирония. Притворившись, будто ничего не заметил, Мазур сказал спокойно:

– Я? Как бы вам сказать… Общая безопасность, тайные агенты и все такое прочее…

– Понятно, – сказал майор, не моргнув глазом. – Значит, вы не военный?

– Да где там, – сказал Мазур, – совершенно штатская служба.

Краешком глаза он видел, как на лице майора появилось ожидаемое выражение – потаенное сознание превосходства спецназовца в погонах над штатской шушерой из президентской охранки. Ну и ладненько, пусть кем угодно считает, лишь бы правды не знал…

– У вас будут еще какие-то пожелания? – светским тоном полюбопытствовал майор.

– Да нет, пожалуй, – сказал Мазур. – Я увидел все, что хотел, не собираюсь вас и далее отрывать от дела…

– Быть может, хотите осмотреть город?

– Это еще зачем? – спросил Мазур с искренним удивлением.

– Ну, я не знаю… Для контроля.

– Нет, спасибо, – сказал Мазур. – Совершенно не представляю, что там можно проконтролировать… После усилий роты спецназа.

Он повернулся, махнул своему водителю. Майор возвышался рядом, здоровенный, непроницаемый, уверенный в себе, выдрессированный на совесть британскими спецами, которые, Мазур был полностью согласен, свой хлеб ели не зря. Безукоризненный пятнистый комбинезон, алый берет с затейливой эмблемой, на правом рукаве – золотая нашивка (голова льва, держащего в пасти кинжал), на левом – серебристая (уже не кинжал, а настоящий меч экзотической формы, з д е ш н и й, в окружении листьев, аналогичных европейским лаврам и дубовых). Хочется верить, знаток своего дела. Хочется верить, в заговоре против президента не замешан. И все равно этот эбеновый красавчик уже допустил существенный прокол, о чем не подозревает…

Подкатил предоставленный в полное распоряжение Мазура «лендровер», он запрыгнул на переднее сиденье, дружески кивнул майору. Тот лихо отдал честь и замер в позе монумента, заложив за спину руки со стеком – ну конечно, у британцев нахватался…

Машина покатила той самой колеей, по которой они и приехали. Вскоре Мазур оглянулся. Гора Сонгала величаво вздымалась к ярко-синему небу, равнодушная к человеческой суете, и на ее вершине темнел древний, полуразрушенный город-крепость Киримайо – творение забытого сумасшедшего короля, приказавшего отгрохать эту махину без малейшей военно-стратегической надобности: просто вожжа под хвост попала, захотелось, шоб було. Насколько Мазур помнил здешнюю историю еще со с т а р ы х времен, Киримайо большую часть времени так и стоял необитаемым. Король Бачака после победы над французами решил устроить там свою резиденцию (самодержец, приказавший отгрохать Киримайо, был, конечно, полным шизофреником, но его мастера строили всерьез и на века), но евроремонт начать не успел – там его и прикончили заговорщики во главе с двумя родными королевскими братьями, которым тоже хотелось в монархи. Самое время предаться философским размышлениям о бренности бытия и тому подобной ерунде – но это было совершенно не в стиле Мазура. Последнее, чем бы он в этой жизни занялся, даже пребывая в дикой скуке, – это стал бы предаваться философским размышлениям…

Слева, над горами, появился красно-белый изящный самолетик, снизился и стал заходить на посадку. То ли гости съезжались на дачу, то ли прибыла очередная группа агентов, которых и так набилось в поселок предостаточно.

Мазур покосился на водителя. Лейтенант Мбопа, ветеран президентской охранки, умело вертел баранку. Лет на десять постарше Мазура, совершенно лысый, за правым ухом начинается жуткий зигзагообразный шрам, уходящий под ворот рубашки, – похоже, много лет назад шпику пришлось испытать нечто похуже, чем удар бутылкой в пьяной драке. Интересно, он до сих пор ходит в лейтенантах оттого, что невезучий, или, наоборот, слишком умный? Есть такая категория неглупых людей, стремящаяся не побольше звезд нахватать, а благополучно дотянуть до пенсии в малых чинах, поскольку с м е л к и х и спроса меньше, и выжить им легче в пору шумных политических пертурбаций…

– Мбопа, – сказал Мазур.

– Да, б в а н а?

– Бросьте вы лепить из себя дурачка-боя времен белых колонизаторов, – сказал Мазур. – Вы мне этим «бваной» мозги уже прокапали…

– Как хотите, сэр. Некоторым белым даже сегодня нравится, когда их так называют, по-старому…

– Только не мне.

– Учту, сэр. Можно спросить… Вы, как я понимаю, специалист в чем-то серьезном… Что думаете о тех? – он, не отрывая глаз от дороги, показал большим пальцем через плечо, на Киримайо. – Как вам майор?

– По-моему, профессионал, – сказал Мазур. – А вам он как?

– Слишком молодой… и чересчур городской… – протянул Мбопа с крайне кислым выражением лица.

– Не доверяете?

– Не доверяю.

– А мне?

– И вам, говоря по совести, не доверяю, сэр, – признался Мбопа. – Доверяю только себе – потому что совершенно точно знаю: уж я-то покушения на президента не планирую…

Мазур, не стесняясь, захохотал в полный голос. Отсмеявшись, пояснил:

– Старина, юмор в том, что я думаю точно так же… Понятно, почему у вас вызываю недоверие я – белый, чужак… А почему майор?

– Сопляк, – сказал Мбопа. – Не понимает, что такое Киримайо.

– А вы что, верите рассказам о демонах, обитающих там во множестве? Вы же не фусу, у вас нет знаков…

– Я – дагоба. У нас с в о и демоны, в которых верят люди. А в демонов Киримайо пусть верят фусу. Я не о том. Есть старая пословица: «полно тайн, как Киримайо»… Этот сопляк обрушил никому не нужный, давным-давно засыпанный подземный ход, который и так завален. А ведь где-то в скалах есть второй…

– Знаю, – сказал Мазур.

Вот тут Мбопа лишился обычной невозмутимости, даже непроизвольно нажал на тормоз, справившись с удивлением и вновь поддав газку, спросил:

– Это еще откуда?

Хрен с ней, с секретностью, подумал Мазур. Все равно, когда шла работа над в н е д р е н и е м, кое-какие былые маршруты стали достоянием узкого круга олигархической общественности, а там и круги по воде пошли…

– Я тут был двадцать лет назад, старина, – сказал он небрежно.

– Так-так-так… – протянул Мбопа. – То-то не могу отделаться от глупого впечатления, что видел вас, точно видел, но вы были гораздо моложе… Все сходится – русский, двадцать лет назад, здешние бои…

– Так-так-так… – в тон ему протянул Мазур. – А вы что делали в таком случае двадцать лет назад?

Мбопа ухмыльнулся:

– Лейтенантом служил. В политической полиции. В подразделении по охране дворца фельдмаршала.

Все сходится, мысленно прикинул Мазур. Двадцать лет назад мы, помимо о с н о в н о г о дела, частенько вставали на охрану дворца. А глаз у него верный, и хватка не ослабла. Точно, из у м н ы х. Не сосчитать, сколько министров, генералов и полковников за эти двадцать лет лишились кто голов, кто места в жизни – а сержанты и лейтенанты, как правило, тихонечко стояли себе на прежних постах все эти годы – поскольку всякой власти генералы нужны с в о и, а вот нижних чинов при любом режиме не особенно и ч и с т я т…

– Забавно было бы, окажись, что я вас тоже помню, – сказал Мазур. – Но, увы…

– Ничего странного, сэр. Адмиралы не запоминают лейтенантов.

– Зато лейтенантам жить проще, а?

– В некоторой степени, сэр…

– Интересный вопрос у меня на языке вертится, – сказал Мазур. – Вы мне не верите по обязанности или в с е р ь е з? Был бы очень признателен, если бы вы ответили максимально честно. Нам с вами еще работать и работать бок о бок…

– Я бы сказал, по обязанности, сэр. Перед вылетом сюда я получил от начальства особые инструкции касаемо вас. Меня предупредили, что вас попытаются здесь убить, и я обязан, вдобавок ко всему, приложить максимум усилий по обеспечению вашей безопасности. Такие приказы заставляют относиться к человеку с некоторым доверием…

– Приятно слышать, – сказал Мазур. – И то, что вы мне все же доверяете чуточку, и то, что у меня есть телохранитель.

– Вас и в самом деле кто-то попытается убить?

– Боюсь, что да, – сказал Мазур. – Может быть, даже вы… не делайте столь обиженного лица, старина. Вы же умный человек и прекрасно понимаете, что в такой ситуации ждешь удара с любой стороны…

– Я не обижаюсь, сэр, вполне уместные мысли для человека в вашем положении… Но я и в самом деле собираюсь вас охранять со всем усердием. Осмелюсь внести предложение. Мне кажется, я должен по ночам наблюдать за вашим бунгало. Если кто-то здесь и в самом деле настроен вас прикончить, надежнее всего это предпринять ночью – последняя ночь перед визитом президента, самый удобный момент… Не обязательно стрелять или резать. Можно попросту подбросить змею. Милях в двадцати отсюда, в лесах у Ндване водится чертовски ядовитая и скверная на характер порода. Попав в жилище, ни за что не уползет – не успокоится, пока не перекусает предварительно всех, кто там находится…

Мазур передернулся вполне искренне – в его богатой на приключения жизни ядовитых змей все же под подушку не подбрасывали. Ни единого разочка. Поганая смерть, если вдуматься – подползет бесшумно этакое склизкое, холодное, жиганет зубом…

– Дельная мысль, – сказал Мазур. – Если это вам не доставит лишних хлопот, я бы попросил не караулить дом, а посидеть ночью в н у т р и. Потому что меня ночью не будет. Я, понимаете ли, собираюсь навестить даму…

Мбопа бросил на него быстрый, хитрый взгляд:

– Ну, если уж вы тот, про кого я думаю, вы не даму собираетесь навещать… А впрочем, не мое дело. Вы распорядились – я выполнил…

Он сбросил скорость: «лендровер» въехал на территорию поселка. Глянув в сторону самого большого домика, президентского, Мазур особого многолюдства там не увидел – ну, они же не полные дураки, чтобы картинно торчать у всех на виду в темных очках и с трещотками наперевес, они давным-давно засели и в резиденции, и в тех четырех домишках, что чертовски у д о б н о ее окружают, – при нужде, высунув стволы вон в те замаскированные бойницы, можно отстреливаться долго и успешно. Никто этого не говорил вслух, но изнутри там наверняка все бронировано на совесть, африканские президенты – народ предусмотрительный, горьким опытом наученный, особенно в таких вот местах…

– А про главного егеря что вы скажете? – спросил Мазур. – Мне с ним сейчас нужно будет побеседовать, хочу знать мнение м е с т н о г о. Догадываюсь, вы и ему по обязанности не доверяете. Ну, а кроме этого?

– Как вам сказать, сэр… Вообще-то, он уж лет десять как за это теплое местечко з а ц е п и л с я. Еще до того, как нынешний президент стал президентом. Но это ни о чем еще не говорит. Ничего вам про него не скажу, ни плохого, ни хорошего. Вроде бы ч и с т, всю сознательную жизнь провел в Африке… хотя родом он не отсюда, из Кении. Родители, насколько я помню из досье, были фермерами, а сынок, стало быть, предпочел бродить по Африке: где-то в армии служил, где-то охотился, где-то занимался туристическим бизнесом. А потом в Ньянгатале осел. Кто его знает…

– Кирилл!

Раньше, чем Мазур успел повернуть голову, Мбопа предупредительно затормозил. Распахнув невысокую дверцу, Мазур спрыгнул на землю, подошел к Олесе, стоявшей у входа в бунгало. В белоснежных шортах и синей маечке, с распущенными волосами, смотрелась она весьма и весьма. Кем бы ни была на самом деле. Так что иные распоряжения начальства можно выполнять не просто из чувства долга, а с превеликим удовольствием…

– Что вы так смотрите?

– Простите за жуткую банальность, но вы очаровательны, – сказал Мазур. – Не хватает Кинг-Конга. Он бы вас сгреб, а я бы, соответственно, спас со всем усердием…

Она выдержала его взгляд со спокойствием опытной женщины, привыкшей к восторгам, осадам и прочему. Тихо сказала:

– Мне, конечно, чертовски приятно, что на меня, измочаленную бизнесом усталую старушку, т а к смотрят супермены, но сначала о деле, уж не посетуйте… Вы, как я понимаю, из Киримайо?

– Ну да, – сказал Мазур.

– Впечатления, мысли по поводу, соображения?

– Все есть, – сказал Мазур. – Всего понемножку. Прямо сейчас устроим военный совет? Мне еще нужно было заскочить к главному егерю…

– Ну, время терпит. Сразу после него заходите ко мне, без церемоний и без стука. Я никого не жду, поговорим обстоятельно, а то время поджимает…

– Есть, – сказал Мазур.

Повернулся, запрыгнул в машину. Мбопа плавно взял с места. «Лендровер» свернул вправо, обогнул президентскую резиденцию, еще немного попетляв меж домиками, затормозил у стоявшего, можно сказать, на самой околице деревни, рядом с таким же джипом, только помощнее и поновее. В отличие от остальных бунгало, здесь рядом со входом красовалась начищенная медная табличка, на которой старомодным шрифтом было выведено по-английски: «Роберт Каллем, главный егерь заповедника Киримайо».

Собственно говоря, к посту, который этот субъект занимал, по мнению Мазура, гораздо больше подходило бы прозаическое «Директор», но, как известно, у каждой Марфушки свои игрушки. Обстановка романтичного, затерянного в диких просторах охотничьего приюта требует, надо полагать, соответствующей терминологии. VIP-клиентам, прибывшим отдохнуть от деловой суеты, гораздо больше нравится общаться с главным егерем, нежели с директором или менеджером… Ну, в конце концов, за свои немаленькие деньги имеют право.

– Вас подождать? – спросил Мбопа.

– Да нет, я пешком дойду, – сказал Мазур. – Раскатывать на машине по этой крохотной деревушке – это, по-моему, совершенно излишняя помпа… Вы, главное, с темнотой не забудьте занять пост в моем скромном жилище.

– Конечно, сэр.

– И если нагрянет кто-то… незваный, – сказал Мазур, – то непременно постарайтесь не убивать его, а взять живым. В наших играх пленный нужен, как воздух.

– Разумеется, сэр… Всего наилучшего.

Подойдя к двери, Мазур громко постучал – и, услышав изнутри приглашение войти, без церемоний ему последовал.

И оказался в царстве экзотики. Глаза поневоле разбежались. Прямо напротив двери на стене помещалась огромная носорожья башка, взиравшая на пришельца свирепо и тупо. По обе ее стороны красовались львиные головы, белые черепа, судя по отсутствию рогов и негуманным клыкам, принадлежавшие отнюдь не травоядным, головы антилоп с разнообразнейшими рогами, то длинными и прямыми, то причудливо закрученными. В углу, на лакированной деревянной подставке, стоял крокодил нешуточных размеров. И еще много было всякого: череп буйвола, стойка с разнообразными ружьями, старыми и вполне современными, африканские мечи и пучки ассегаев на стенах, причудливые, прямо-таки марсианские резные маски из темного дерева. Большие фотографии на стенах, статуэтка слона на высокой подставке…

Хозяин, восседавший аккурат под носорожьей башкой, поднялся навстречу Мазуру, вышел из-за стола, подошел и крепко пожал руку, жизнерадостно восклицая:

– Обратите внимание: ничего ч у ж о г о! Я имею в виду, все добыто собственноручно, из этих вот ружей! Вы, значит, и будете этот загадочный русский, который станет караулить президента?

– Он самый, – сказал Мазур. – Мазур моя фамилия.

– А имя у вас есть?

– Кирилл.

– Очень приятно, – сказал хозяин экзотического кабинета. – А меня зовут Роберт, Роберт Каллем. Собственно, майор Каллем… Вы, говорят, тоже военный?

– Точнее, моряк, – сказал Мазур.

– А по званию кто будете?

– Адмирал, – сказал Мазур с некоторым смущением – как-то неловко было титуловаться этим званием перед хозяином, выше майора не прыгнувшим.

– Идите вы! Серьезно?

Выговор у него был самый что ни на есть простонародный – типичнейший кокни, лондонский коренной житель из низов, пробившийся своим горбом…

Вот именно. Выговор. Мазур, разумеется, сохранил полнейшее хладнокровие, но после первых же фраз хозяина в голове у него, как встарь, заработал нерассуждающий механизм. Тот самый, что на уровне инстинкта подмечал несообразности и вытекающую отсюда ложь…

– Серьезно, – сказал Мазур. – У нас в России вот уже триста лет как завелись адмиралы…

– Мир переворачивается, – сказал майор добродушно. – Русский адмирал в службе безопасности президента… Ваших тут лет двадцать не бывало, с тех пор, как пристукнули Олонго. Сам я в то время тут еще не обосновался, но наслушался, как же… – Он спохватился: – Садитесь, сэр, что же мы торчим посреди комнаты? Виски?

– Пожалуй, – сказал Мазур, усаживаясь.

Майор распахнул дверцу резного ящика, скрывавшего холодильник, зазвенел стаканами, кубиками льда. Уселся на свое место и с нескрываемым удовольствием сделал добрый глоток. Лет ему было около семидесяти, но человек, сразу видно, м о т о р н ы й – сухой, жилистый, стриженный почти наголо, с классическими британскими усиками щеточкой, отнюдь не развалина, способный еще наверняка вмазать противнику по зубам как следует.

– Нуте-с?

– Простите? – сказал Мазур.

– Ну, я так понял, вы сюда приехали в качестве грозного ревизора? Обозревать, как тут обстоит с безопасностью в преддверии визита, распекать, контролировать и метать молнии?

– Пожалуй, – сказал Мазур. – Хотя я себя не считаю громовержцем с необозримыми полномочиями. Просто… мне поручили все здесь еще раз проверить. Беспокоятся, знаете ли.

– Вздор, – веско сказал главный егерь. – Я в ваши дела не лезу, не специалист, но поверьте на слово: здесь – самое безопасное местечко для президента, у которого есть враги. Лес вокруг набит охраной, в Киримайо засела целая рота, здесь, в поселке, полно шпиков… Не подберешься.

– Да, у меня тоже создалось такое впечатление… – сказал Мазур.

– Вот и отлично. Можете успокоиться и отдохнуть. У нас тут премило, в общем. Запасы виски неоскудимые. А если вас интересуют эти… легкомысленные, в куцых юбчонках, то их сюда уже забросили целый вертолет – з д е ш н и е тащатся от европейских блондинок. Впрочем, если вы в Африке человек новый и хотите экзотики – и это организуем.

– Благодарю, – сказал Мазур, – как-нибудь потом.

– Вы пейте, пейте, виски отличное. Знаете, что самое приятное? Мне нет нужды испытывать перед вами трепет и лихорадочно копаться в памяти, нет ли за мной каких упущений. Безопасность – не моя сфера, слава богу. Я больше по части охоты, увеселений и общей налаженности отдыха. По этой части у вас есть вопросы?

– Никаких, – сказал Мазур.

– Вот и прекрасно. Ваше здоровье!

– Вы разрешите? – сказал Мазур, сделав широкий жест рукой с высоким стаканом.

– Да пожалуйста, адмирал! Любопытствуйте, сколько душе угодно. Мне это только польстит – летопись, так сказать, многолетних странствий…

Не спеша пройдясь мимо стойки с ружьями – отличные экземпляры там попадались, – Мазур перешел к фотографиям. Главным образом охотничьи сцены – люди с ружьями, белые и черные, возле трофеев, рогатых, клыкастых, зубастых. Ага, даже слон… Вот тут хозяин лет на двадцать моложе…

Медленно, стараясь, чтобы все выглядело совершенно естественно – чинный осмотр домашнего музея новичком, а как же – Мазур добрался до фотографии, которую заприметил практически мгновенно. И убедился, что никакой ошибки быть не может. Это именно тот, о ком он сразу и подумал: лысоватый улыбающийся человек в тропической форме со странными эмблемами на погонах – меч, многолучевая звезда и шпала. Ну, это не эмблемы вообще-то, это знаки различия конголезского майора…

– Ваш родственник? – спросил он, оборачиваясь. – Вроде бы есть нечто общее.

– Да нет, – безмятежно сказал майор. – Это один парень из Танзании, я там служил, когда она была еще Танганьикой…

И точно, на соседнем снимке главный егерь и лысоватый, в одинаковой форме, стояли рядом с джипом на фоне густого леса. Судя по безмятежным улыбкам, настроение у них было превосходное. Нет, но какова наглость, подумал Мазур. Правда, сорок лет прошло…

Вернувшись за стол, он проформы ради задал парочку вопросов об общей обстановке, предстоящем сафари и тому подобном – и решительно встал. Майор с разочарованным видом воззрился было на едва початую бутылку, но Мазур, значительно сдвинув брови, помянул служебные обязанности, не терпящие отлагательств, поставил стакан и распрощался прежде, чем майор успел предложить в рамках гостеприимства что-нибудь еще.

Отойдя от домика на достаточное расстояние, он покрутил головой: сюрприз, однако… Разумеется, это ни о чем еще не говорит, мало ли какая биография может быть у человека, но все же, все же… Опыт подсказывает: как только замаячат на горизонте р я ж е н ы е, жди беды…

Глава четырнадцатая

Романтические африканские ночи

Стучаться он не стал, как и просили. Распахнул бесшумную дверь, вошел в крошечный холл – и остановился, перед занавесом из тоненьких палочек, игравшим роль двери. Явственно доносились д в а голоса, у Олеси, вопреки ее заверениям, кто-то был в гостях, а значит, следовало задержаться и оценить обстановку. Мало ли какие свои олигархические секреты они там перетирают, еще испортишь все, ввалившись… В конце концов, дверь открывается бесшумно, и смыться незамеченным никогда не поздно…

Второй голос, впрочем, тоже оказался женским.

– Олеська, ну что ты, как девочка…

– Сказала же я тебе…

– Нет, серьезно, в жизни все надо попробовать… А ты в этой маечке вся из себя такая, что…

– Пусти.

– А если не пущу?

– Пусти, говорю!

– А если мы шортики снять попробуем?

Послышалась шумная возня, Олеся вскрикнула с непритворной злостью в голосе, и Мазур, сообразив, что на деловую беседу это как-то не очень похоже, решил все же ввалиться неуклюжей деревенщиной. И ввалился, не раздумывая.

Открывшаяся его взору картина, в общем, на фоне нынешней свободы нравов ничего сногсшибательного собой не представляла – Олеся барахталась на диване в объятиях какой-то девицы, чьи намерения, сразу видно, были самыми серьезными и в данный момент были всецело направлены на то, чтобы сдернуть белоснежные шорты с добычи, чему та решительно противилась.

Гулко откашлявшись в кулак, Мазур пробасил:

– Простите, если не вовремя, но мы, кажется, договорились на это время…

Девица повернула к нему раздраженное, смазливое личико – брюнетка, коротко стриженная, в джинсах и черной майке, этакая спортивная, крепенькая девка. Вроде бы совершенно незнакомая, но внутри у Мазура щелкнуло и заработало запоминающее устройство – не мог отделаться от впечатления, что где-то уже видел эту физиономию…

Воспользовавшись моментом, Олеся извернулась и выскользнула, торопливо одернула легкомысленную маечку, поправила волосы. Особо разъяренной она не выглядела, но по ее лицу Мазур видел, что нагрянул как раз вовремя.

Черноволосая девица выпрямилась, окинула Мазура презрительным взглядом, фыркнула и с независимым видом прошествовала к двери, бросив через плечо:

– Олеська, мы еще поговорим…

И вот тут-то, когда она проходила мимо, Мазур ее узнал – эти глаза, мимолетный взгляд исподлобья, поворот головы…

Это о н а попалась тогда на лестнице, когда они поднимались в квартиру Удава, – безобидная юная дамочка с пекинесом на поводке… которая, как вскоре же выяснилось совершенно точно, никогда в том доме не жила. И, хотя точных доказательств не имелось, качая на косвенных, легко сделать вывод, что некому было п о л о ж и т ь бедолагу Удава, кроме этой паршивки. Ну что же, возьмем на заметку. Значит, и она тут, в игре… Интересно, означает это нечто о с о б о е, или девка попросту занимает отведенное ей в штатном расписании место?

Громыхнула бесшумная дверь. Чуть порозовев и не глядя на Мазура, Олеся пояснила:

– Это наша девочка, из безопасности. Хорошая девочка, тренированная, полезная, да вот беда, бисексуальная. Надо ж было, чтобы она ко мне воспылала… Отвязаться не могу.

Ну да, подумал Мазур не без злорадства, она ж явно тоже не подозревает о вашей истинной роли, мадам, принимает за мелкую сошку, вот и оборзела…

Олеся продолжала не без смущения:

– Вообще-то я женщина современная, но такие эксперименты отчего-то нисколечко не привлекают.

Она так деланно изображала смущение и непорочность, так играла глазами, что Мазур, во исполнение инструкций, решил не церемониться, подошел вплотную и бухнул:

– А какие привлекают?

Олеся вскинула на него глаза:

– И ты туда же?

Но прозвучало это довольно беспомощно, особенно в сочетании с обращением на «ты», впервые за все время их знакомства. А посему, мысленно повторив любимое присловье про наглость, сестру таланта, Мазур обнял ее покрепче, притянул и сообщил на ухо с великолепно сыгранной задушевной откровенностью:

– Ну ничего я не могу с собой поделать, на тебя глядя…

Она не вырывалась, и на поцелуй ответила, и маечки лишилась без всяких протестов, а там и остального, и на диване обосновалась без возражений – и во всем дальнейшем принимала самое активное участие очень даже раскованно.

Через часок, когда в комнате уже было темно, – как обычно случается в этих районах Африки, темнота прямо-таки обрушилась, словно где-то повернули выключатель – вспыхнули огоньки сигарет, поплыл дымок, и уютно устроившаяся в объятиях Мазура дама спросила с ленивым интересом:

– Значит, вот так моряки и совращают бедных неопытных блондинок?

Мазур хмыкнул:

– Ну, вообще-то у меня создалось впечатление, что блондинка не особенно и сопротивлялась…

– Я тоже не железная… Знаешь, смешно, конечно, нам не по семнадцать лет, но все равно, ты мне сразу понравился…

– Еще бы, – сказал Мазур, – я основательный, положительный, а также, признаюсь тебе по секрету, регулярно стираю носки и умею чинить утюги…

Олеся засмеялась, потершись щекой о его плечо. Мамочки мои, подумал Мазур с ноткой растроганности – невеликой, впрочем, – вот и романтика обозначилась. Вот и началось, без сомнения, выстраивание теплых человеческих отношений: обаяшка-пролетарочка на службе у олигархов потянулась к надежному мужскому плечу положительного матросика. Лаврик, конечно, профессионально циничен до мозга костей, но он эту ситуацию в точности предсказал… Интересно, зачем я им все-таки нужен? Как ни ломаешь голову, не в силах угадать ситуацию, когда для грязных дел – ну не бывает у них чистых! – требуется человек, с одной стороны, чуточку вросший в рыночные отношения, но с другой, обязанный обладать немалым зарядом старомодной морали… Любопытство пробирает не только профессиональное…

– Ты знаешь, – сказала она доверительно, – иногда мне, без дураков, хочется вот так покорно к мужскому плечу прижаться… Тяжело все время быть железной, все эти дела крутить…

Хорошо работает, подумал Мазур. Качественно. Вряд ли ей кто-то сочиняет тексты, сама не промах. Справедливо выразился мудрый Шекспир в том смысле, что женщины есть порожденье крокодилов…

– Вот и давай дружить, – сказал он соответствующим тоном. – Ты не против?

– Да нисколечко…

– Подожди, – сказал Мазур, – ты ж про срочные дела говорила…

Она засмеялась:

– А это я тебя заманивала, если ты не понял. Кто ж знал, что первой припрется озабоченная Анечка… Что до дел, то у тебя, я так понимаю, все нормально?

– Можно и так сказать.

– То есть?

– Ну, с Киримайо я еще поработаю, – сказал Мазур, – нынче же ночью. Я не зря все эти причиндалы заказывал, которые тебе секретности ради пришлось в своем багаже переть… Тут появилась другая зацепочка, может быть, интересная. Главный егерь.

– А что с ним?

– Может быть, все это ерунда, но интересная, безусловно, ерунда, – сказал Мазур. – Никакой он не британский майор в отставке. Точнее, может быть, и майор, черт его знает, может, и британский… но сам он никакой не англичанин. Он немец.

Олеся приподнялась на локте, ее голос звенел прежней деловой холодностью:

– Ты серьезно?

– Абсолютно, – сказал Мазур. – Меня в свое время, знаешь ли, крепенько учили определять национальность человека по его выговору. Долгие объяснения тебе ни к чему, этого просто не расскажешь за пару минут. Так что поверь уж специалисту. Он немец. Хотя и старательно лепит из себя британца. Великобританский английский он, конечно, изучил неплохо, но определенно уже в зрелом возрасте…

– Ошибиться ты не мог? – спросила Олеся уже деловито, без тени недавней разнеженности.

– Не сочти за высокие слова, – сказал Мазур, – но у меня порой жизнь зависела от того, п р о п у щ у я такие вещи или сразу определю. Он немец. Разумеется, это еще ни о чем не говорит. Мало ли какие зигзаги человеческая судьба выписывает. Можно подыскать кучу убедительных вариантов, каждый из которых вполне мог произойти в жизни. Но я человек недоверчивый. И в первую очередь ищу нехороший умысел. Вообще-то… – он подумал: – Вообще-то, если где и имеет смысл выдавать себя за англичанина, то именно здесь, в Ньянгатале. В бывших британских колониях такой фокус ни за что не прошел бы: уж там-то полно н а с т о я щ и х англичан, которые рано или поздно начнут что-то соображать и задумываться. А Ньянгатала была п о р т у г а л ь с к о й колонией. Англичан тут всегда было мало, да и сейчас не густо, да и теперь по пальцам можно сосчитать. Индийцы не в счет, их-то как раз много, но они в данном случае не эксперты… Английский здесь начали изучать широко лет двадцать назад, причем а м е р и к а н с к и й английский – сюда полезли в первую очередь янкесы. Так что… Он все правильно рассчитал. З д е с ь, в глуши, в Ньянгатале, можно долгонько лепить из себя британского майора…

– А на самом деле он кто?

Мазур усмехнулся:

– Милая, ну я ж не волшебник… Тут уже нужна чисто канцелярская работа – покопаться в архивах, напрячь контрразведку, попытаться восстановить настоящую биографию. Завтра, к обеду, как раз прилетит нужный человечек, ты сама говорила. Вот с ним и потолкуем. Не нравится мне, что в преддверии президентского визита тут отирается м у т н ы й субъект. В любом случае, лучше перестраховаться, чем упустить вражину… Завтра обязательно займусь.

Он умышленно не стал упоминать про свой в т о р о й козырь, гораздо более интересный. Фальшивый майор торчит тут уже несколько лет, на нешуточной должности, фактически – полный хозяин всего движимого и недвижимого. Распрекрасным образом мог насовать в домики микрофонов. Они сейчас, естественно, говорят по-русски, майор его может и не знать – но, поскольку в игре имеются бывшие соотечественники, расслабляться нельзя…

– И что дальше? – спросила Олеся.

– Дальше? – сказал Мазур. – А дальше, прости, я вынужден тебя невежливо покинуть. У меня осталась одна-единственная ночь, эта, и тут уж не до лирики, даже когда речь идет о тебе…

* * *

…Пригибаясь, он пересек широкое пустое пространство, слабо высвеченное лунным сиянием, нырнул в заросли высокого колючего кустарника – хорошо еще, не такие уж густые, вполне проходимые для человека, обученного ночью шляться по самым разнообразным экзотическим уголкам.

Он был примерно на полпути меж Киримайо и охотничьим приютом – но Королевский Крааль оставался темным, никто там не сыграл тревогу, никто не палил по равнине из чего-нибудь автоматического и крупнокалиберного. На Мазуре был отличный комбинезон с капюшоном западноевропейского пошива: один слой пропускает внутрь влагу, как памперс, второй ее удерживает, так что и по2том не обливаешься, третий, самый важный, не пропускает наружу инфракрасное излучение, то бишь тепло человеческого тела – так что «ночные зыркалки», которыми оснащены засевшие в Киримайо спецназовцы, полностью бесполезны. А датчики движения они ни за что не стали бы применять: зверья тут полно, и травоядного, и хищного, пришлось бы палить по каждой гиене или антилопе…

Упомяни о черте… Правее и впереди, метрах примерно в двухстах, раздалось могучее, утробное рычание – царь зверей, мать его, приперся на водопой и предупреждал теперь всех заинтересованных лиц, что вышел по ночным делам.

Особого страха Мазур не испытывал – не впервые в Африке, как-никак. Разве что проверил большим пальцем, поставлен ли на стрельбу очередями отличный германский автомат с глушителем.

Не было столь уж очевидной опасности. Лев, в общем, не собирается ка-ак напрыгнуть на первое попавшееся живое существо и ка-ак разодрать на части… У него свои правила и повадки. На человека кинется в последнюю очередь, когда брюхо подведет вовсе уж чувствительно, – а ведь здесь полно травоядной дичи, то и дело сторожко проносившейся поперек выбранного Мазуром маршрута. И все равно, следовало обратиться в слух. Так уж в Африке принято – чем меньше шума вокруг, тем больше опасность. Тот же лев, решив напасть, вначале долго крадется следом, бесшумно бродит вокруг намеченной цели, изучая обстановку не хуже бравого спецназовца… Так что Мазур вертелся вокруг собственной оси, как антенна локатора, готовый рубануть очередью при малейшей опасности.

И делать это предстояло со всей осторожностью, почти балетной грацией, чтобы не зацепиться за колючки, пучками торчавшие на корявых ветках – внушительные шипы длиной чуть ли не в локоть. Не прогулка, в общем.

Кусты кончились, теперь вокруг торчали лишь редкие их островки. Мазур, еще раз оглянувшись со всем прилежанием, остановился на границе кустарников и обширной равнины, за которой темными громадами вздымались скалы. Пригнувшись, стоя на полусогнутых, изучал окружающее перед последним броском.

Бум-бум-бум! Мазур присел на корточки. Буквально метрах в пяти перед ним, сотрясая землю в неудержимом галопе, промчалась высоченная огромная туша: это носорог, задрав голову и хвост, ч е с а л по равнине, чем-то раздраженный или вспугнутый, пер, как взбесившийся паровоз. Сразу в нескольких местах возник дробный топот, звучавший гораздо тише, раздался отчаянный хруст веток – это улепетывала с дороги живность помельче, прекрасно соображавшая, что громила-носорог, этак вот разлетевшись, любого, кроме разве что слона, втопчет в землю и не заметит…

Когда стало потише, Мазур размеренным бегом припустил по равнине – и через четверть часа оказался в густой тени скал. В смысле безопасности стало чуточку полегче – теперь можно было не бояться внезапного нападения с л ю б о й стороны, он шел по расщелине, где направлений атаки было значительно меньше. Да и нечего делать среди нагромождений дикого камня ни хищникам, ни травоядным, редко они сюда забредают…

Память его не подвела – примерно там, где он и помнил, справа обнаружилась темная дыра в скале: пещера естественного происхождения, которую архитекторы в набедренных повязках, исправно выполнявшие волю безумного короля, приспособили для начала подземного хода.

Поставив автомат на предохранитель, Мазур привычно надел на голову прибор ночного видения. За двадцать лет технический прогресс в этой области шагнул вперед несказанно – никакого сравнения с прежними громоздкими бандурами, гнувшими голову к земле нешуточной тяжестью…

Скользнул в пещеру. В бледно-зеленоватом сиянии он отчетливо различал каждый камушек. Совершенно не похоже, чтобы здесь устроил логово какой-нибудь хищник – ни единой обглоданной косточки, ничего, что свидетельствовало бы о постоянном обитании зверя. Вот и ладненько… Не хватало еще сцепиться с какой-нибудь неразумной клыкастой тварью, не способной проникнуться здешними государственными интересами, но, несомненно, взявшейся бы защищать свою жилплощадь со всем пылом…

Пещера была длинная и относительно узкая. Пройдя метров сто, Мазур уперся в стену – вот только в стене зияло овальное отверстие повыше человеческого роста – старинные зодчие постарались на совесть, чтобы его величество, ежели, не дай бог, придется спасаться подземным ходом, не оцарапал макушку о дикий камень, шествовал со всем достоинством…

Вот теперь начиналось самое опасное: поскольку был шанс напороться на гомо сапиенс, у которого есть дурная привычка оставлять в подобных местах то растяжки, то датчики…

Мазур продвигался неспешно, старательно высматривая на стенах, на полу, на дугообразном потолке все, что могло относиться к делу человеческих рук. Ход был прямой, как луч лазера – интересно, как древние строители этого добились при несомненном отсутствии компаса? Ну, мало ли как можно извратиться, когда его величество требует: вынь да положь…

Пыли не было, неоткуда ей здесь взяться. Кое-где с потолка обрушились обломки скалы, следы землетрясений – но целиком ход нигде не завален. Аг-га…

Он заметил э т о издали – четко выделялось очертаниями на фоне дикого камня. Не спеша подобрался поближе. Понимающе покивал головой.

Один череп, два… Вон и третий. Груда человеческих костей, перемешанных с обрывками истлевшего тряпья, – когда-то это была одежда, в насквозь проржавевших предметах легко угадываются автоматы Калашникова. Ну да, разумеется, – невезучие боевички из тех, кому выпало отступать в арьергарде, когда ход все же обнаружили, пусть и поздно, пустились в погоню за отходившими…

Тронув носком ботинка ближайшую кость, Мазур присмотрелся, нагнулся, поднял круглый кусочек металла, насквозь проеденную окислением медь. Тем не менее, он легко догадался, что это за штука – кокарда одного из тогдашних национальных фронтов, рыскавших по лесам и всерьез намеревавшихся свергнуть президента, то бишь несменяемого отца нации фельдмаршала Олонго. Ну да, такую кокарду таскали боевички доктора Балонжи, главы одного из фронтов с самым пышным названием. Он, кстати, после свержения Олонго аж на четыре месяца завладел премьерским креслом – вот только потом бывшие соратнички принялись переделивать портфели с помощью минометов и броневиков, и премьерский бронированный лимузин, как выяснилось, оказался слабоват супротив очереди из автоматической пушки «Фокса»…

Самое примечательное – скелеты валялись не просто так, их былой покой был кем-то нарушен. Кто-то бесцеремонно сгреб костяки к стенам, чтобы не мешали проходу. А это уже наводило на некоторые размышления…

Откинув капюшон, вновь сняв автомат с предохранителя, Мазур сторожко крался дальше, прикидывая пройденное расстояние. Примерно три четверти пути одолел… мать твою!

Он так и остановился с поднятой ногой, потом медленно-медленно отвел ее назад, отступил на шаг. Смотрел вниз так пристально, что в глазах защипало.

Ну да, конечно… Сантиметрах в десяти над скальным полом, таясь за камнями, набросанными так хаотично, чтобы сошло за следствие землетрясения, поперек дороги протянулась тонкая проволочка – натуральнейшая растяжка. Качественно все устроено – человек с факелом или электрическим фонарем, без прибора ночного видения, наверняка зацепил бы ее нижней конечностью на свое невезение. К чему там у нас сие присобачено? Ага, маленькая, кругленькая голландская осколочная граната, самое миниатюрное противопехотное средство – но, несмотря на размеры, весьма убойное. Придумано толково: незваный визитер, ненароком задев растяжку, ни за что не увернется в туннеле от снопа осколков. А звук разрыва будет не особенно и громким, подземный ход, толща камня его заглушат, наверху, в Киримайо, ничего и не услышат…

Мазур двинулся дальше – и через полсотни метров обнаружил еще одну растяжку с такой же гранаткой. Самого недавнего происхождения. Предусмотрительные ребята…

Потом ход кончился. Вверх уходила лестница, трудолюбиво высеченная в толще скалы теми же мастерами. Ширины достаточно, чтобы два человека спускались или поднимались бок о бок. Вот з д е с ь уже гораздо труднее было бы установить замаскированную растяжку – но Мазур, поднимаясь по широким ступенькам медленно-медленно, со скоростью флегматичной улитки, бдительности не ослабил – наоборот, удвоил. Поскольку начиналось самое трудное…

Когда до конца лестницы оставалось четыре ступеньки, он остановился вообще. Прижался к стене справа, держа автомат так, чтобы в любой момент, рухнув ничком, полить свинцом коридор. Замер, как статуя.

Теперь, без дураков, все зависело от пяти человеческих чувств – и того шестого, чье наличие современная наука отметает начисто, но специфический народец, не входя в дискуссии с учеными мужами, все же придерживается своего, особого мнения…

Секунды складывались в минуты, минуты накапливались, тянулись, текли – а Мазур все так же стоял, прильнув к стене, так неподвижно и беззвучно, словно стал частью скалы.

Там, за поворотом, в туннеле, ведущем в запутанные лабиринты Киримайо, кто-то определенно б ы л сейчас. Кто-то бдящий, неподвижный, в чьи обязанности как раз и входило стеречь подземный ход от таких, как Мазур. Он там б ы л, и точка! Мазур слышал даже не звуки – тихое о т р а ж е н и е звуков, тишайших, на пределе восприятия, когда часовой менял положение тела. Слышал о т р а ж е н и е его дыхания. И вдобавок ч у я л чужое присутствие тем самым не признанным наукой, зато признаваемым спецназом шестым чувством. Ага, вот этот звук происходит оттого, что рука поправила оружие, изменив положение автомата или винтовки. А этот – следствие того, что часовой то ли переступил с ноги на ногу, то ли немного переместился, на шаг-другой.

Там засел кто-то опытный, не новичок в подобных играх. Он умел затаиваться в засаде не хуже дикого зверя – но все же а б с о л ю т н о бесшумным и бесплотным стать не мог. Как-никак, о н и тут торчат не менее трех дней, за это время ни одна живая душа их не обнаружила, и в такой ситуации человек подсознательно расслабляется, самую чуточку, капелюшечку – это в человеческой природе, чего уж там…

Расширенными ноздрями Мазур втянул несомненный запах человеческого тела – можно сказать, о т г о л о с о к запаха. Но ошибиться невозможно. Свежий запах человеческого тела. Возможностей для личной гигиены тут никаких, да и одежду не сменишь, так что после трех суток неминуемо будешь попахивать. Хотя… наличествует едва уловимый запах и с к у с с т в е н н о г о происхождения – что-нибудь вроде салфеток с ароматической пропиткой, которые они с собой, конечно же, прихватили, как и Мазур сделал бы на их месте: чтобы не попахивать вовсе уж г у л к о.

Невероятно медленно, чертовски осторожно Мазур попятился, нашарил пяткой следующую ступеньку и принялся спускаться обратно в туннель с той же скоростью ленивой улитки. Не оставалось больше никаких недомолвок и неясностей – в Киримайо кто-то засел, и не было нужды гадать, зачем. То ли они отыскали потаенную комнату, ускользнувшую от внимания спецназа… нет, не похоже. Ротный достаточно умен и выучен, чтобы сразу применить простейший ход: поставить по человеку в каждом окне, а потом, если обнаружится п у с т о е, принять меры к поиску н е о х в а ч е н н о й комнаты. Гораздо более вероятен другой вариант: потайная комнатка есть, их в Киримайо хватает, но она глухая, без окон или хотя бы бойниц, однако человеку хваткому ничего не стоит в самый последний момент тихонечко проделать щель. Для опытного снайпера не нужен проем размером с полноценное окно.

Расклад ясен: если не принять срочных мер, жить президенту Кавулу осталось всего ничего, стоит ему выйти из вертолета, тут и придет катурадж, как выражались герои одного занятного фильма…

Ну, а Мазур-то здесь для чего? Так что не кажите «гоп», хлопцы, не перепрыгнувши…

Глава пятнадцатая

Экспонат несуществующего музея

Несмотря на волшебный комбинезон, пот лил с Мазура градом, когда он тем же маршрутом вернулся в деревню. Причины тут уже были чисто психологические, сказалось сумасшедшее напряжение. Ради любопытства следовало бы потом взвеситься – на таких вот недолгих вылазках, случается, теряешь пару килограммов живого веса, а уж нервных клеток сгорает безвозвратно столько, что лучше не прикидывать количество…

А самое грустное – рабочая ночь еще не кончилась. Смело можно сказать, что он на половине пути – если только подозрения не беспочвенны, и сейчас начнется веселуха…

К своему домику Мазур добирался едва ли не так же сторожко и медленно, как шел по туннелю. Зашел со стороны противоположного входу окна, где заранее ослабил крепление противомоскитной сетки. Положил свернутый комбинезон и автомат под стену, присел на корточки под окном, прислушался.

Залитая лунным светом деревенька была погружена в тишину, словно ни единой живой души тут не осталось. Только в отдалении слышались тихие шаги обходивших периметр часовых – проморгавших и уход Мазура, и его возвращение, за что их вряд ли следовало винить: ну не могли они выше головы прыгнуть, не с Мазуром им тягаться…

Он привычным движением проверил револьвер. На корточках передвинулся вправо, прижался к стене и, плавно подняв руку, негромко стукнул костяшками пальцев по стене. Замер, как статуя.

Ага! Совсем рядом с ним лежал бледный прямоугольник лунного света, п р о н и з а в ш е г о домик, – уходя, Мазур специально оставил шторы незадернутыми. Тот, кто подошел к окну, был, несомненно, человечком битым, он выглядывал осторожненько, прижавшись к стене рядом с оконным проемом, – но все же вынужден был малость высунуться, ровно настолько, чтобы чуточку изменилась лежавшая на земле полоса лунного света, левый ее край из безукоризненной прямой на несколько секунд превратился в ломаную линию. И, между прочим, судя по контуру этой линии, там стоял кто-то другой, не прилежный Мбопа…

Ну вот, и здесь не ошибся, констатировал Мазур с привычной уверенностью в себе. Ждут, паршивцы… или один паршивец? Ну, посмотрим, подержим за вымя…

Тщательно п р о с ч и т а в в голове каждое движение, заранее представив себе порядок перемещений и возможных действий, он напрягся, перенес тяжесть тела на правую ногу…

Дальнейшее произошло молниеносно. Сорвав правой рукой противомоскитную сетку, отшвырнув ее вправо от себя, Мазур «щучкой» нырнул в оконный проем, грамотно приземлился в темноте, тут же перекатился влево, крутнувшись на спине, совершил еще одно перемещение-пируэт – чтобы сбить противника с толку и выиграть секунду-другую.

Предосторожность была не лишняя – помянутый противник, торчавший у окна, с повальной быстротой ринулся в атаку, замахиваясь чем-то вроде короткой дубинки, а с другой стороны надвигался второй, далеко не так проворно и хватко. Лица человека с дубинкой было практически не различить в полумраке – значит, м е с т н ы й, а вот второй – белый…

Поскольку ни у одного из супостатов не было в руках ничего огнестрельного, Мазур позволил себе п о и г р а т ь – несколько секунд не атаковал, а хлестался с противником, чтобы составить о нем беглое, приблизительное впечатление. Судя по моментально проявившимся результатам, тип с дубинкой был молод, более-менее учен рукопашным единоборствам, верток… словом, из двоих он был наиболее опасным. Второй гораздо вяловатее, Мазур без особого труда переместился так, чтобы молодой закрыл от него напарника.

И, уже не церемонясь, отбил руку с дубинкой, нацелившейся на его черепушку, нанес пару-тройку жестоких ударов руками и ногами – убить не убьет, но вырубит надолго…

Молодой, выронив дубинку, звучно обрушился на пол, где, как предвиделось, вытянулся во всю длину и отключился, перестав являть собою какую бы то ни было опасность. Дальше было уже попроще. В бледном лунном свете блеснула полированная сталь ножа – но Мазур, без труда угодив носком ботинка по нужной костяшке запястья, моментально нож выбил. Упал на спину, в хорошем стиле рожденной в бразильских трущобах капоэйры захватил ногами талию противника, опрокинул его, сбил на пол, извернувшись, оказался сверху – классическая миссионерская позиция, ага – не особенно и сильно почествовал ребром ладони по шее.

Взмыв на ноги, быстренько задернул шторы на всех трех окнах и зажег ночник у постели. Вторжения извне он не боялся – достаточно долго наблюдал за своим жилищем со стороны, чтобы убедиться со всей уверенностью: никакой подмоги у этих нахалов снаружи не имеется, заявились оба-двое…

Света ночника хватило, чтобы внести в происходящее полную ясность. Хозяин дубинки оказался молодым крепким африканцем, а второй, хрипевший в двух шагах, – главным егерем. Ну, а где ж у нас… ага, вон мы где…

Мбопа обнаружился в дальнем углу – живехонький, с забитым в рот кляпом, связанный крайне надежно и обстоятельно. Завидев Мазура, он принялся отчаянно гримасничать, тщетно пытаясь вытолкать языком кляп и всем своим видом показывая, как он рад столь решительным переменам в ситуации.

– Тихо! – цыкнул Мазур яростным шепотом. – Полежи пока, растяпа… Не мешай работать. Кому говорю?

Мбопа чуточку унялся, биться и гримасничать перестал, но вращал глазами, как собака из сказки Андерсена. Неуютно и позорно ему было – как любому в его положении. Но чувства старого шпика Мазура как-то не особенно и волновали.

Оглядевшись, он усмотрел моток тонкой прочной веревки, от которой, никакого сомнения, и отрезали часть для упаковки старины Мбопы. Подобрав нож, – стандартный кинжал португальских парашютистов, надежный, но лет десять как замененный более современным образцом, – не мешкая, принялся за работу, бубня под нос старую американскую песенку:

– «Заходи, красотка, в гости!» – мухе говорил паук…

Песенка, кажется, была не американская, но какое это имело значение? С большим знанием дела Мазур быстренько спутал по рукам и ногам обоих агрессоров, не хуже, чем они сами спеленали Мбопу. Молодой все еще пребывал в беспамятстве, а «майор» отчаянно пытался отдышаться. Сопротивления он практически не оказал – в его преклонные годы уже не сможешь качественно махать конечностями…

Молодому Мазур забил в пасть кляп, использовав для этой цели одну из собственных маек, а егерю рот оставил свободным. Присел на пол с ним рядом, положив рядом револьвер и чутко прислушиваясь к тишине снаружи.

Мбопа замычал.

– Лежать, говорю! – безжалостно отмахнулся Мазур. Присмотрелся к пленнику и сказал уверенно: – Ну, все, все, кончайте притворяться, старина, вы вполне уже продышались, подыхать не собираетесь, к допросу готовы… Предупреждаю сразу: у меня мало времени, поэтому постарайтесь обойтись без пустого выражения эмоций в виде ругательств. Мне, собственно, чихать, что вы там обо мне думаете – ничего доброго, понятно, – но время, повторяю, поджимает… При любой попытке уклониться в лирику, не имеющую отношения к делу, бить буду так, чтобы ничего не повредить, но крайне болезненно… Все понятно?

Он ждал все же, что «майор», ведомый естественным человеческим чувством, выматерится как следует, все же не послушает увещеваний – и приготовился нанести обещанный удар, достаточно болючий. Однако старикан лишь зло поджал губы, воздержавшись от влекущих возмездие пустых реплик. Чувствовалась старая школа выживания…

– Значит, понятно, – сказал Мазур. – Отлично. И мне время сэкономите, и собственное здоровьичко побережете, а оно в ваши годы вещь ценная… Ну что же, герр майор… Помощи вам ждать неоткуда, по вашей роже видно. Она у вас откровенно безнадежная. Исполнена тоскливого осознания проигрыша. Это хорошо. Потому что у меня нет времени вести с вами долгие и тонкие психологические поединки. Все будет обстоять проще и грубее. Либо ты, сволочь старая, будешь отвечать на все вопросы без запинки и обстоятельно, либо я к тебе применю пару эффективных штучек в стиле незабвенного Конго-Мюллера…

Он умышленно сделал паузу – и с довольным видом осклабился, узрев ожидаемую гримасу на лице пленника: несказанное удивление, почти что шок…

– Вот на этом ты, сволочь, и завалился, – сказал Мазур, все еще ухмыляясь. – На Конго-Мюллере. Обнаглел ты, надо сказать, до предела: держать на стене классическую, можно сказать, в анналах запечатленную фотографию Конго-Мюллера в погонах конголезского майора – да вдобавок и ту, где вы с ним стоите рядышком, как два голубка… Ну да, я понимаю. Конго-Мюллер давно помер, и еще допрежь того давненько выпал из активной р а б о т ы, люди уж и забывать начали эту рожу, мало кто помнит, что был такой прощелыга – бывший вермахтовец, в начале шестидесятых командовал бандой белых наемников в Конго, когда там убили Лумумбу и гражданская война раскрутилась на всю катушку… Охотно верю, что чересчур уж ничтожна была вероятность напороться на кого-то, помнящего старые времена… Ты м е н я недоучел, колбасник. Я, конечно, в те годы, когда вы с Мюллером бандитствовали в Конго, был пацаном, едва-едва в школу пошел – но потом-то, выбрав себе профессию, интересовался всем, что имело отношение к р е м е с л у. А эту классическую фотографию Мюллера я с детских лет помню. У нас о нем в свое время писали немало, даже книжка вышла, точнее печатный вариант того фильма, что сняли о Мюллере два хватких репортера… «Смеющийся человек», а? Ты этот фильм наверняка посмотрел, если уж вы с Конго-Мюллером были корешами… Вот так оно все и сплелось – то, что ты несомненный немец, то, что ты корешок покойного Мюллера… Стало быть, человек с п р о ш л ы м. С таким прошлым, за которое тебя можно з а ц е п и т ь, как рыбку на крючок… Ну вот, я тебе сказал достаточно. Твоя очередь. Разрешаю парочку чисто эмоциональных фраз – как ты был глуп, что недооценил мою скромную персону, и далее в таком роде… Но только парочку, не больше!

– Кто же знал… – с искренней горечью сказал «майор», смирнехонько лежа на ковре. – Я и подумать не мог, что припрется такой…

– Небесталанный, а? – подхватил Мазур. – Вот так оно и бывает, когда считаешь себя самым хитрым…

«Майор» огрызнулся:

– Ну, в конце-то концов, я столько лет отсиживался, не вызывая ни малейших подозрений… Вы могли и не нагрянуть, и все бы обошлось…

– Все равно, держать фото Мюллера на стене было ненужным вызовом, – наставительно сказал Мазур. – Не сто лет прошло, в конце-то концов… Итак, некоторую ясность мы внесли. Ты, обормот, классический белый наемник, судя по возрасту, начинавший еще в Конго во времена Лумумбы. Не буду от тебя требовать подтверждения этого факта, и так ясно. И чует моя недоверчивая, подозрительная душа, что в эту глушь ты забился неспроста. Имя и национальность менял неспроста. Наверняка твоя персона до сих пор числится в кое-каких списках на розыск, и кое-какие т я ж е л ы е приговоры еще не миновали срока давности… Верно?

«Майор» недовольно пробурчал:

– Вы же сами собирались обойтись без лирики… К чему все эти рассусоливания? Мало ли какие неприятности у человека случаются в жизни… Можно подумать, мне хотелось снова лезть во все эти сложности…

– Ага, – сказал Мазур, – я и тут был прав… Ты з а б и л с я в дальний уголок и собирался отсидеться до с а м о г о конца. Но потом кто-то пришел и напомнил тебе то же самое, что и я, причем, ручаться можно, в отличие от меня – с обстоятельным досье за пазухой… А?

«Майор» буркнул что-то непонятное, за версту отдававшее согласием. Откашлялся и сказал уже членораздельно:

– Вот именно. Думаете, я сам на старости лет полез бы в эти дела? В моем возрасте больше всего покоя хочется…

– Ты меня все равно не разжалобишь, морда, – сказал Мазур без тени сочувствия. – Так что не углубляй тему покоя и преклонных лет. Сам должен понимать, иногда все же приходится отвечать за все, что наколбасил. Знаешь, я порой всерьез начинаю верить, что Бог все же есть и не каждому подонку дает помереть спокойно… Может быть, ты тоже? Ну ладно, оставим в покое богословие, я в нем не силен, да и ты наверняка тоже…

Молодой напарник старого бандита завозился, уже осмысленно пытаясь если и не освободиться, то, по крайней мере, малость пошуметь. Подобрав нож с ковра, Мазур подошел, присел на корточки и, приложив отточенное до бритвенной остроты лезвие к горлу пленника, сказал веско:

– Будешь дрыгаться – я тебе глотку перехвачу вмиг, ясно? Ты мне не особенно и нужен, твой напарничек, чувствую, и без тебя расскажет все, что нужно. Так что лежи смирнехонько, как непорочная невеста в брачную ночь – и я, смотришь, тебя в живых оставлю… Уяснил?

Судя по тому, как этот экземпляр моментально притих, он все уяснил моментально и категорически.

– Вот и лежи, тварь, – ласково сказал Мазур. Вернулся к «майору», продолжал деловито: – Итак, без лирики… Мой разговор с дамой ты, конечно, подслушивал?

– Ну да, – сказал «майор». – Подслушку тут оборудовали еще восемь лет назад, когда шефом тайной полиции был Мутанга. Не столько в контрразведывательных целях, сколько по извращенности полковничьей натуры. Любил он подслушивать именитых гостей – как они дерут девок, о чем говорят, полагая, что посторонние их не слышат… Кое-где, в некоторых домиках и видеокамеры имеются тоже с тех времен. Мутанга был все же изрядным раздолбаем – ну какой профессионал будет использовать систему для собственного удовольствия? Потому и слетел. Система осталась. Пульт у меня, в задней комнатке, о системе в свое время и охранка не знала, я ж говорю, Мутанга исключительно для развлечения все устроил, любил посидеть ночью у меня в подсобке…

– Веселый был человек, – хмыкнул Мазур. – А в коттедже моей дамы камеры есть? Ну, что ты язык проглотил?

– Ну, есть…

– Ах ты, эксгибиционист старый, – ласково сказал Мазур. – Глаза проглядел, поди?

– Исключительно оттого, что мне поручили не выпускать вас из виду…

– А что потом поручили? Уволочь в бессознательном состоянии и передать сообщникам или попросту прикончить? Не закатывай глаза, я человек не мстительный, понимаю: ничего личного. И слово тебе даю: если будешь держаться со мной п р а в и л ь н о, жизнь гарантирую. Могу оказаться настолько благородным, что даже не сдам тебя официальным лицам, собственным агентом сделаю.

– А этот? – кивнул старик в сторону Мбопы, прислушивавшегося с живейшим интересом.

– С ним, думаю, удастся договориться, – сказал Мазур. – Он человек весьма даже неглупый, могу тебя заверить… Ну?

Избегая встречаться с Мазуром взглядом, «майор» сказал:

– Честно говоря, нам приказали попросту вас прикончить. Этот козел, что меня п о д м я л, вас отчего-то, такое впечатление, всерьез побаивается и хочет, не размениваясь на психологические игры, без церемоний убрать с доски, чтобы не путались под ногами, когда…

– Когда будут мочить президента?

– Ну, – неохотно согласился «майор», – а ведь он не из хлюпиков. Нужно было и мне с самого начала подумать, что к вам следует относиться крайне серьезно… Да, чего там – следовало вас прикончить без церемоний, а труп отволочь в заросли. К утру мало что осталось бы…

– Не дрожи ты так, – рассеянно сказал Мазур. – Я же сказал, что не злопамятен и не особенно мстителен… – Он достал нож и разрезал веревки на ногах старого прохвоста. – Вставай, прогуляемся… Да не трясись ты, олух! Не за деревню прогуляемся, а в твой дом…

Он насильно поднял старикана – все же опасавшегося, по всему видно, что его приглашают на последнюю и окончательную прогулку – подтолкнул к двери. Мбопа вновь забился, гримасничая с большой экспрессией.

– Ничего не поделать, лейтенант, – сказал Мазур. – Придется до утра потерпеть. Утром я вас непременно освобожу… и в лучшем виде охарактеризую начальству, а пока что, извините, придется поскучать. Пользуясь вашей же жизненной философией, ситуация столь тревожная и скользкая, что доверять никому нельзя…

Он проверил путы на молодом агрессоре, толкнул «майора» к двери. До егерской конторы они добрались без приключений, никем не замеченные по причине полного отсутствия праздных зевак.

– Показывай хозяйство, проныра старый, – распорядился Мазур.

Немец с тяжким вздохом распахнул неприметную дверь, помещавшуюся меж стойкой с ружьями и чучелом крокодила, зажег свет. Обнаружилась небольшая чистая комнатушка с солидных размеров пультом – два телеэкрана, ряды пронумерованных клавиш, разноцветных кнопок, тумблеры и прочая премудрость.

– Солидно, – сказал Мазур. – А теперь, старина, давай-ка снова свяжем твои блудливые ручонки – мало ли что… Садись в угол и старательно подсказывай…

Пощелкав тумблерами под руководством разоблаченного прохвоста, понажимав кнопки, Мазур не услышал и не увидел ровным счетом ничего интересного – либо домики стояли еще пустые, либо их обитатели дрыхли, в том числе и набившиеся в президентские апартаменты агенты. Коттедж Олеси он оставил напоследок – и решительно нажал нужные кнопочки.

Скрупулезным и обстоятельным затейником был покойный полковник Мутанга. Как и прочие камеры, установленная в домике Олеси оказалась снабженной причиндалами ночного видения. И Мазур, малость оторопевши, обнаружил в постели, где он совсем недавно освоился, обнявшуюся голенькую парочку одного пола, конкретнее говоря, Олесю с Анечкой, блаженно отдыхавшую после известных занятий. В душе у Мазура, ясен пень, ничего так и не ворохнулось, он лишь констатировал с философской грустью, что товарищ Шекспир, как всякий гений, был кругом прав…

Уловленный чутким микрофоном голос Олеси долетал до Мазура так ясно и четко, словно он прятался тут же за занавеской:

– Ну хватит… – отмахнулась она лениво. – Вымотала ты меня…

– Ага, а вдобавок этот старый хрен тебя вымотал…

– Ань, ну хватит… Не маленькая. Сама должна понимать, что есть еще и интересы дела…

Мазур прекрасно видел, как Аня приподнялась, нависла над партнершей, вроде бы ласково, но достаточно крепко взяла ее за горло под подбородком и протянула:

– Вот знать бы точно, что ты и сейчас за интересами дела не гонишься…

– Ну что ты… – промурлыкала Олеся так доверительно и открыто, что Мазур невольно сплюнул от злости. – Сама не видишь, что ты мне по-настоящему нравишься? Или не поняла, что ты первая у меня?

Ах ты, стервочка, не без циничного уважения констатировал Мазур. Ты и эту паршивку хочешь намеками на неподдельное чувство или хотя бы искреннюю симпатию повязать, как меня давеча. И она тоже тебе зачем-то страшно нужна? Надо полагать. Значит, такой у тебя творческий метод – ч у й с т в а м и вяжешь, на лирику бьешь… А впрочем, какая мне разница? Мне важно свою задачу выполнить, доискаться наконец, что вы там мутите…

– Верить-то верю…

– Вот и отлично. Отпусти, больно. Иди сюда…

И понеслись звуки, сгодившиеся бы в качестве сопровождения к стандартному порнофильму, – каковые все же берут начало из реальной жизни. Мазур сердито щелкнул клавишей, экран погас. Из своего угла подал голос «майор»:

– Если мне позволено будет высказать свои соображения… Дама ваша, друг мой, мне по степени опасности напоминает гремучую змею…

– Сам знаю, – рассеянно ответил Мазур. Встал, присел на корточки рядом с напрягшимся пленником и сказал: – Ну вот и пришло время поговорить о г л а в н о м, старина… Поскольку какая-то гнида вас вербанула, чтобы задействовать в серьезных делах, поскольку вы в этой деревушке, как ни крути, занимаете один из ключевых постов, я и мысли не допускаю, что вам ничего неизвестно про завтрашнее покушение на президента. И про тех, что уже три дня сидят в потаенном уголке в Киримайо… Эк как отшатнулись… Был я там, в Королевском Краале. Только что. Открою маленький секрет: я тут уже бывал двадцать лет назад, когда происходили наверняка известные вам бурные события. Так что мне все известно про подземный ход, тот, что начинается в скалах, я точно знаю, что снайперы уже на позиции… Но я не всеведущий Господь, и мне нужны и кое-какие подробности. Которые вы просто обязаны знать… Сами будете колоться, или испробовать на вас пару неаппетитных штучек в стиле незабвенного Конго-Мюллера? Я не гуманист, старина, я столько повидал в этой жизни, что кишки из вас вытяну без малейших угрызений совести… Ну? Вы же уже в преклонных годах, майн герр, а значит особенно цените жизнь и пыток наверняка боитесь не на шутку…

– А где гарантии, что…

– Не будьте дитем, – поморщился Мазур. – Не буду же я вам писать на бумажке гарантии… которыми мне, кстати, никто не помешает подтереться потом. Рискуйте, дружище, рискуйте. Зыбкий шанс у вас есть… а вот выбора нет никакого. И не делайте столь трагического лица, вы же не юный студент консерватории, волею рокового случая оказавшийся замешанным в жестокие игры безжалостных авантюристов. Вы – человек с весьма специфическим прошлым, не будь его у вас за спиной, не влипли бы в сегодняшние хлопоты. Так что придется рисковать и всерьез поверить, что вы мне будете еще нужны… Все. Уговоры кончились. Говорить будете?

Нетрудно было сообразить, что тяжкий вздох немца означает согласие.

Глава шестнадцатая

Королевский Крааль

Сколько раз он вот так, обратившись в камень, долгими часами ждал момента, когда все придет в бешеное движение и завершится за считанные секунды? Да кто бы помнил и считал…

Если верить часам, он простоял, прижавшись к стене туннеля, не так уж долго, минут сорок. А казалось, как обычно бывает, – несколько часов.

Вокруг уже не было непроницаемого мрака, так что можно не пользоваться прибором. Пробивавшегося сверху света хватало, чтобы в сероватом полумраке различать ступени, стены туннеля и невооруженным глазом. Скала была твердая, ступени нимало не выщербились, не искрошились.

Часовой все это время был за поворотом, Мазур его не просто чуял, а порой слышал явственно – с ж и л с я этот обормот за трое с лишним суток с Королевским Краалем, почувствовал себя здесь, как дома. Он не шумел, конечно, – но и производил уже гораздо больше звуков, чем, скажем, летучая мышь. Прохаживался, судя по звукам, на довольно тесной площадке, пописал в уголке, отставив оружие (приклад тихонько скрипнул о камень).

В уравнении оставалась еще изрядная куча неизвестных. Не было уверенности, что старый прохвост Гейнц (именно так его вроде бы кликали в отрочестве, если и тут не соврал) говорил правду. Нельзя было исключать, что среди парашютистов, занявших Киримайо, не отыщется сообщников. И так далее. Но ничего тут не поделаешь, придется действовать…

Поскольку время торопит. Кто-нибудь мог уже обнаружить трех трудолюбиво связанных Мазуром субъектов, отчего последствия опять-таки могут выйти непредсказуемыми: быть может, у Гейнца есть и другие сообщники… или контролирующие его, про которых он и знать не может. Да мало ли какие неожиданности могут выскочить в самый последний момент?

Так что тянуть не стоило. Пора.

Бесшумным движением перекинув автомат за спину, Мазур в последний раз прикинул все, прокрутил в уме п а р т и т у р у (что за помещение за поворотом, он не знал, а значит, следовало просчитать сразу несколько вариантов), напрягся.

И наступил тот поганый миг, когда ничего уже нельзя переиграть и отступать поздно, остается лишь переть вперед, и ничего не изменишь, даже если бы и захотел…

Бой!

Он передвинулся влево и в ы м а х н у л из-за поворота, оказавшись, и точно, в небольшом помещеньице: три стены сложены из крупных плоских камней, четвертая – дикая скала. Света достаточно, чтобы разглядеть оторопело уставившегося на него человека: средних лет, коротко стрижен, при автомате и ноже на поясе, в просторном комбинезоне темного цвета, под колер стен Киримайо…

Оторопь незнакомца длилась долю секунды – и Мазур в полной мере ею воспользовался, налетел, навалился. Задача осложнялась еще и тем, что действовать стоило как можно тише, не расходясь в полную силу…

Рванув часового в сторону – чтобы его автомат не стукнул громко, боже упаси, о скалу, – Мазур аккуратненько подбил его ногу, выкрутил руку, точным ударом над ухом малость оглушил. Держа на весу, свободной рукой снял с плеча автомат и аккуратненько поставил к стене. С о в е р ш е н н о беззвучно проделать все это, конечно же, не удалось, но произошло все достаточно тихо.

Так-так… С полдюжины ступенек ведут наверх, там уже нет камня, сплошь рукотворная каменная кладка, узкий коридор поворачивает налево…

Вынув нож из металлических ножен, Мазур приблизил лезвие к горлу пленного, приложил, чтобы почувствовал холодок бритвенной заточки, чтобы лезвие самую малость распластало верхний слой кожи, и горлышко стало п е ч ь. Шепотом проговорил на ухо:

– Приехали, корешок, – произнесено это было по-русски. – Если меня понимаешь, зажмурь левый глаз…

Почти сразу же левый глаз медленно защурился. Усмехнувшись, Мазур продолжал:

– Ножик у твоей глотки. Вариантов два. Если ты идейный, можешь заорать. Я тебе, конечно, тут же перехвачу глотку, но разок ты успеешь вякнуть, может, достаточно громко, чтобы тебя услышали… Потом сдохнешь, кровушкой захлебнешься. Ну, а если ты тут из-за бабок, а не ради идеи и жить хочешь всерьез, снова левый глазик зажмурь…

Тут же стало ясно, что о высоких идеях не может быть и речи – что, в общем, было ясно с самого начала, но никогда не вредно лишний раз убедиться.

– Сколько там еще людей? – спросил Мазур. – Медленно моргни, по разу на человека…

Раз… Два… Выходило, что Гейнц не врал. Посмотрим… Мазур нанес короткий, жестокий удар рукоятью ножа в то же место над ухом – на сей раз так, чтобы отключить надолго. Бережно устроил обмякшее тело на холодном камне, проворно связал, заткнул рот заранее подготовленным кляпом. Выпрямился, прислушался к тишине – и, держа автомат на изготовку, стал подниматься по ступенькам, бесшумный, как помянутый нетопырь.

Стало светлее, еще светлее… Попросту – вперед!

Он ворвался в комнатушку размером примерно пять на пять. Свет проникал сквозь щели в каменной стене, а один камень был вынут и лежал тут же. Кроме камня, тут имелось нечто гораздо более интересное и опасное – два человека в таких же комбинезонах под цвет окружающих стен, а также громоздкое длинное р у ж ж о на высоких сошках – но им-то следовало заняться в самую последнюю очередь…

Ребятки были прыткие, моментально развернулись в его сторону от щели, один уже держал руку за пазухой – и Мазур, решив, что лишний гуманизм тут попросту неуместен, сходу, с порога всадил в него короткую, на три патрона очередь, отшвырнул ногой, бросаясь на второго.

Последовала парочка достаточно серьезных блоков и один мастерский удар, который мог и свалить менее подготовленного человека – но блоки Мазур проломил, от удара ушел и, в свою очередь, в м а з а л от души. Не мешкая, спутал пленника, забил кляп. Несколько секунд стоял, опустив руки, чувствуя, как с т е к а е т сумасшедшее напряжение. Вот так оно и случается, ребята, – сама а к ц и я занимает секунды, но, чтобы она закончилась победой, нужны еще выучка, знания и бесценный жизненный опыт… Чем-то напоминаешь бомбу, существующую ради одной-единственной великолепной в с п ы ш к и…

Вот теперь можно оглядеться спокойно, никуда более не торопясь, не ожидая ни подвоха, ни удара в спину. Оснастились они неплохо: в распахнутых сумках видны жестяные банки с питьевой водой, пищевые рационы, этакие брикетики из прозрачного пластика: пачки тех самых салфеток с пропиткой. В уголке даже приютились два больших прозрачных контейнера с прекрасно видимым неприглядным содержимым – ага, недурно придумали, приволокли и надежно закрывающиеся емкости для дерьма, чтобы запашок не пошел по старинной системе вентиляции…

Автоматы, гранаты, бинокли, ножи… Большой джентльменский набор. Но главное – р у ж ж о. Четырнадцатимиллиметровая дура российского производства, разработка буквально последних лет, с оптическим прицелом – идеальное оружие для задуманной операции: на расстоянии в две с лишним мили башка у м и ш е н и разлетелась бы, как тыковка…

Так, что тут у нас… Выхода из комнатушки не видно… то есть таковым, по предварительным наблюдениям, должна служить вон та каменная плита, подходящая по размеру. Наверняка есть какой-то скрытый, примитивный механизм, и наверняка за прошедшие столетия он пришел в негодность, но это уже никого не колышет. С той стороны, ясен пень, стена кажется сплошной. Ничего удивительного, что местная десантура лопухнулась… как и Михалыч двадцать лет назад. Выходит, двадцать лет назад драпавшие отсюда боевики все же ухитрились привести механизм в движение – но нет смысла, экспериментировать, т а к и е детали уже совершенно неинтересны.

Как обычно с ним случалось в подобных ситуациях, Мазур не чувствовал ни торжества, ни радости – одну невероятную усталость, прямо-таки пригибавшую к каменному полу.

Какое-то время он провел в нешуточной тревоге – стоило допустить, что поблизости все же затаилась вторая, подстраховывающая группа, становится не по себе. Он понимал, что это совершенно нереально – ну нет второго столь же надежного места, нет, немец клялся! – но все равно, ощущения были не из приятных…

…Его выход из пещеры напоминал финальные сцены из какого-то старого фильма, то ли «Операции Ы», то ли «Тихих зорь». Двое связанных по рукам пленников, соединенных веревкой, как скалолазы, понуро брели впереди, уже устав материться, угрожать и предлагать за большие деньги к ним присоединиться. Следом шагал Мазур с автоматом на изготовку, порой без всякой жалости отвешивая полновесные пинки, когда соотечественники – соотечественники, хвостом их по голове… – начинали особенно уж ерепениться.

Из ущелья он, оказалось, вышел со своими двуногими трофеями в самый подходящий момент. Нарочно так не подгадаешь. На окраине деревни как раз опускались четыре вертолета. На таком расстоянии Мазур не мог определить, какой из них президентский, но это не имело никакого значения.

Все вдруг пришло в движение, стоило им отойти от скал и продвинуться по равнине метров на сто. Должно быть, вся окрестная местность, как и следовало ожидать, была под прицелом не одного зоркого бинокля. От Королевского Крааля, отчаянно пыля, напролом, без дороги рвануло сразу четыре джипа, и от деревни мчалась парочка набитых людьми в камуфляже открытых вездеходов, мало того, один из вертолетов, самый маленький, уже совсем было приземлившийся сле-дом за остальными, прямо-таки п р ы ж к о м взметнулся в синеву и, кренясь, помчался над кустарником в сторону Мазура с его добычей. Все вдруг стали невероятно бдительными и энергичными: дармоеды, лопухи, тыловая гусятина, охранка хренова…

Нимало не смутившись оттого, что оказался эпицентром всеобщего переполоха, Мазур прикрикнул:

– Шагай шибче, ублюдки!

И чувствительно поддал ботинком по мягкому месту замыкающему. Тот, тихо ругнувшись, пепеля ненавидящим взглядом, прибавил шагу, бормоча что-то насчет того, что и Мазур не вечен, не все коту масленица, повадился кувшин по воду ходить… И прочую неуместную в серьезных делах лирику.

Неслись джипы, оставляя вздымавшиеся к небу хвосты пыли. Совсем близко был вертолет, грозно ощерившийся двумя шестиствольными пулеметами. Мазур устало шагал, нимало не тронутый всей этой суетой, в данный исторический момент смешной, нелепой и неуместной.

И вместо того чтобы предаваться радостным мыслям триумфатора, не без раздражения и уныния думал о том, что к неведомой г л а в н о й цели он пока что не продвинулся ни на шаг, и это, как ни крути, не есть здорово…