Пиранья. Против воров 2

Александр Бушков

Пиранья против воров-2

Не остывать ни на минуту,

Не застывать…

Вы знаете, как время люто?

Но где вам знать…

Полина Кондаурова

Все действующие лица романа вымышлены, любое сходство не более, чем случайность.

Александр Бушков

Часть первая

Он где-то здесь

Глава первая

В путь, в путь, кончен день забав…

Нельзя сказать, что Мазур за последние годы изучил Шантарск в совершенстве, но все же он неплохо знал этот длиннющий и узкий, как анаконда, город, выгнувшийся по берегам могучей реки довольно-таки живописно. И потому, когда машина (такое впечатление, решительно) свернула влево, стала подниматься вверх по узкой асфальтированной дороге, где два самобеглых экипажа если и смогли бы разъехаться, то с большим трудом, он уже смог сделать кое-какие выводы. Понять, отчего молчаливая беленькая Катя несколько раз сворачивала с одного из длиннющих проспектов, пронизывавших город почти насквозь, зачем петляла по скучным, неинтересным боковым улочкам. Проверялась касаемо хвоста, теперь это было совершенно ясно. И такового, очень похоже, сзади не оказалось.

Машина с некоторой натугой, но все так же целеустремленно катила вверх по узкой дороге, еловые лапы и березовые ветки то и дело звонко чиркали по кузову. Из гордости Мазур не задал ни единого вопроса – и сейчас опять-таки помалкивал.

Катя внезапно затормозила, не выключая мотора, звонко вытянула ручник и, кинув на Мазура беглый взгляд, распорядилась довольно безразличным тоном, за которым, тем не менее, читался прямой приказ:

– Пересядьте за руль, пожалуйста.

– Это зачем? – проворчал Мазур, все-таки не удержавшись от абсолютно бессмысленной в данной ситуации реплики. Ясно уже давно, что до некоего определенного момента ему не собирались давать никаких разъяснений.

Вот только этот момент, похоже, наступил. Бросив на него беглый взгляд, не лишенный некоторого оттенка эмоций в виде легкого лукавства, Катя пояснила:

– Так поближе к жизненной правде. Кавалер за рулем, а девочка, как ей и положено, рядом…

– Логично, – проворчал Мазур, вышел, обошел «девятку» спереди, уселся за руль, переключил передачу и, уже нажимая на газ, лихо снял машину с ручника.

Он уже знал, куда его завезли, – знаменитый шантарский заповедник: примыкавшие к городской окраине массивы дикой тайги, экзотические скалы под собственными именами, орды малость шизанутых камнелазов болтаются привычными тропками и кушают водку в своих легендарных избах, если повезет, можно узреть дикого марала, а то и медведя. В некоторых смыслах – идеальное место для того, чтобы избавиться от нежелательного субъекта. Пустить в затылок пулю из чего-нибудь компактно-бесшумного, сбросить бренные останки под какой-нибудь скальный обрыв – и при доле везения для убивца его жертву долгонько не найдут, а то и вовсе никогда. Учитывая, что под белоснежной Катиной футболочкой, на поясе слева, имеет место пребывать в кобуре нечто компактное, а быть может и бесшумное… Нет, это уже паранойя, мания преследования или другая какая фобия. Вряд ли его дела плохи настолько. Нет вообще доказательств, что они плохи…

– Логично, – повторил Мазур, легонько поворачивая руль в соответствии с плавными изгибами дороги. – Богатый старый пень везет девочку, дабы потискать на фоне экзотических пейзажей…

– Вот именно, вы очень быстро все схватываете…

– Я адмирал, мне положено, – сказал Мазур угрюмо. – Интересно, а как далеко мы можем зайти в рамках правдоподобия?

– Перебьетесь, – отрезала она с улыбочкой. – Не требует ситуация полной правдоподобности…

– А жаль, – сказал Мазур.

– Ну, это кому как…

– И это логично, – сказал Мазур. – Милая Катерина, а вы и в самом деле прапорщик или – не совсем?

Девица бросила на него чуточку удивленный взгляд:

– Вы же, господин адмирал, вроде бы сугубый профессионал, а такие вопросы задаете…

– Родная моя, – сказал Мазур проникновенно. – Знали б вы, как порой надоедает быть сугубым профессионалом, как хочется задавать идиотские вопросы. Это вы, молодые, еще досыта не наигрались… И вообще, кто сказал, что мы с вами сейчас в профессиональной ситуации?

– Кирилл Степанович… – протянула она укоризненно. – В жизни не поверю, что вы решили, будто мы с вами по грибочки идиллически собрались…

– И правильно сделаете… – пробормотал под нос Мазур, усердно манипулируя рулем. – Долго нам еще?

– Сейчас будут ворота, покажете пропуск, он в бардачке…

Мазур кивнул, легонько притоптал газ – подъем стал круче.

Ну конечно, что-то да должно было произойти… Коли его не беспокоили целую неделю, точнее, семь с половиной дней, если не считать тот, когда с адмиралом Нечаевым (чтоб ему, как выражался классик, на том свету провалиться на мосту) случилась крупная неприятность. В гостиничный номер приехали, вызванные звонком Мазура, те, кому и надлежало являться в подобных случаях, потом, уже на базе, он старательно написал рапорт, скрупулезно придерживаясь своей версии событий, – и на неделю очутился в подвешенном состоянии. Так было велено столицей – сидеть и ждать у Шантарского моря погоды. То есть это ему так сказали, а на деле где-то в отдалении могли сверкать молнии и грохотать громы, касавшиеся его самым непосредственным образом, могли родиться планы и решения, не сулившие К. С. Мазуру ничего хорошего, – но об этом, как водится, не узнаешь до самого последнего момента, когда начальство решит долбануть тебя по темечку жареным петухом. Но поди узнай это до наступления рокового часа…

Что интересно, от него так и не потребовали в дополнение к рапорту написать обо всем случившемся подробно – а это могло означать одно: именно таковы инструкции столицы. Мазур мог и ошибиться, но коли его до сих пор не вызвали в Россию, значит, именно сюда для производства должного расследования собирался нагрянуть кто-то облеченный властью, не исключено, сам Лаврик. Тоже логично – в чем-то…

И вот сегодня – грянуло. Эта милая Катенька, судя по эмблемам на кителе нового образца служившая на ниве военной связи, вдруг заявилась к Мазуру в отведенное ему на базе помещение и с самым спокойным, даже непроницаемым выражением на смазливой мордашке произнесла несколько фраз, из коих неопровержимо явствовало, что никакая она не связистка, а подчиненная адмирала Самарина, для узкого круга – Лаврика, и в соответствии с приказом непосредственного начальства имеет честь предложить автомобильную прогулку, причем с соблюдением цивильной формы одежды.

Бывают ситуации, когда даже адмиралы не задают вопросов прапорщикам, и уж тем более не обсуждают переданные последними приказы. Как говорится, попала собака в колесо…

В самом деле, поперек дороги возвышался основательный забор с железными воротами. Мазур притормозил и посигналил. Из дощатого домика слева, за воротами, не спеша вышел босой субъект в камуфляжных брюках, застиранной тельняшке и определенно форменной фуражке. Кокарда, правда, Мазуру была незнакома – что делать, в последние годы поменялись чуть ли не все до единой эмблемы, от почтальонских до железнодорожных. Да и погон нового образца развелось столько, что смотришь-смотришь, но так и не поймешь: то ли румынский полковник, то ли отечественный таможенник в гораздо менее авантажном звании… Распалась связь времен, уныло выражаясь вслед за классиком.

Босоногий страж ворот не спеша вышел в калитку, приблизился к машине и обозрел прилаженный у лобового стекла пропуск, вслед за чем с тем же непроницаемым видом воззрился на Катю, на Мазура, снова на Катю и в заключение – опять на пропуск. Определенно чтобы показать, что индивидуум он независимый и облеченный кое-какими полномочиями, поскреб редкую бороденку с таким видом, словно определил уже, что пропуск злодейски подделан и пора высвистывать на подмогу залегший в кустах спецназ лесничества (ничего удивительного, при нынешнем повальном увлечении спецназами таковым, того и гляди, и лесники с рыбоохраной обзаведутся). Мазур, в свою очередь, уставился на него с философской угрюмостью во взоре.

Дуэль взглядов продолжалась не особенно долго – очень быстро бородатому надоело валять ваньку, он подошел к воротам и с лязгом откинул засов, – но распахивать их не стал, посчитав это, должно быть, ниже своего достоинства. Молча удалился в домик.

Мазур, человек не гордый, в два счета управился со створками, провел машину и снова захлопнул ворота. Сел за руль и, не дожидаясь распоряжений, поехал вверх по дороге, – поскольку каких-либо других маневров выполнить было решительно невозможно.

– Слева будет прогалинка, – сказала Катя. – Там и остановимся.

– Эта?

– Ага.

Мазур свернул влево, съехал с асфальта и заглушил мотор. Сказал:

– Судя по некоторым наблюдениям, не было за нами хвоста?

– Вот именно, – ответила Катя. – Мелочь, а приятно… Пойдемте.

Она первой стала неспешно подниматься по бледно-желтой, кое-где покрытой вылезшими на поверхность корнями сосен земле, за многие годы утоптанной тысячами ног до полной бесплодности. Впереди вздымались высоченные серые скалы, этакие слоистые параллелепипеды вроде исполинских кирпичей, из-за своей диковинной формы показавшиеся на какой-то миг творением человеческих рук, а то и залетных инопланетян, что, разумеется, было полной чепухой. Стояла покойная солнечная тишина, птиц почти не было слышно.

– И что дальше? – спросил Мазур, когда они оказались в двух шагах от высоченной скалы.

– Будем ждать, – пожала плечами Катя, безмятежно усаживаясь в своих светлых брючках на бурый ствол поваленной сосны. – Начальство не опаздывает, а задерживается…

– Самарин? – напрямик спросил Мазур.

– Вы такой проницательный, Кирилл Степанович, я буквально очарована…

Она сидела, опираясь обеими руками на ствол, откинувшись назад, демонстрируя великолепную грудь под белой футболкой и улыбчиво щурясь, – новое поколение, молодой кадр. Отношение к новому поколению у Мазура было сложное, на одном полюсе, что греха таить, типичнейшее старческое брюзжанье, на другом – пожалуй что, превосходство матерого волка. Но в одном можно быть уверенным: те, кто прошел школу Лаврика, глотку перережут при надобности без всяких сантиментов. Кому угодно. Пусть даже ножик будет держать в руке этакое вот сексапильное создание с безмятежной улыбкой.

И все же… Кое-какие основания для оптимизма имелись. И базировались они не на каких-то там убаюкивающих надеждах, а на точном анализе ситуации и на том еще, что Лаврика он как-никак успел изучить за двадцать с лишним лет…

Да и беленькая Катерина вовсе не выглядела хотя бы самую чуточку зажатой – а ведь в ожидании определенных мрачных ситуаций даже человек поопытнее ее держится так, что опытный глаз обязательно ухватит некие нюансы…

– По-моему, вы на меня уставились с ярко выраженным сексуальным интересом, – протянула Катя, щурясь под солнцем.

Мазур усмехнулся:

– Даже если так и обстоит, неужели вы рассчитывали меня смутить подобной репликой, милая Катерина? Старого циничного морского волка?

– Ну, а все-таки?

– Это самоутверждение, а? – спросил Мазур. – Приятно ощущать себя объектом сексуальных вожделений старого циничного адмирала, нет?

– А почему бы и нет?

– Моя дорогая, вы очаровательны, – сказал Мазур. – Более того, вы откровенно сексапильны. Но я сейчас, право слово, думаю не о том, что на вас нет бюстгальтера, а о другом совсем. О зависти. Я вам откровенно завидую, вашему поколению, – вы, счастливцы, понятия не имеете о том, что такое парткомы, месткомы и женсоветы. И о том, насколько порой могли напаскудить…

– Да уж, – отозвалась девчонка с явственно читавшимся превосходством. – Бог избавил…

– А вот этого не надо, – сказал Мазур задушевно. – Этих вот ноточек превосходства. У нас, между прочим, было одно нешуточное преимущество: за спиной у нас простиралась могучая империя, которую, что греха таить, откровенно боялся весь глобус…

«Старею, – подумал он. – Точно, старею. Коли уж начал распинаться о былом величии империи… которую, между прочим, ухитрились просрать, в том числе и мы, а как иначе? Что-то мы сделали не так, знать бы только, где и когда…»

На его счастье, мирный разговор оборвался по весомейшим причинам: послышалось натужное ворчанье отечественного мотора, рядом с их белым «Жигулем» остановилась бежевая «Волга» не самого последнего образца, и оттуда вылез вице-адмирал Самарин собственной персоной, соответственно жаркой погоде одетый легко, с некоторым спортивным уклоном, весь в белом, подобно герою известного анекдота. Уверенно направился к ним вверх по склону – не бегом, конечно, но достаточно быстро. Судя по энергичной походке, один из асов морской контрразведки, умнейший человек, матерый убивец и гений деловой безжалостности отнюдь не торопился выходить в тираж. Удобный случай порассуждать о неких насквозь мистических закономерностях, согласно коим дольше всех живут (и дольше сохраняют бодрость) как раз те хомо сапиенсы, трудами коих изрядное количество братьев по разуму переселилось преждевременно в мир иной: конструкторы-оружейники, маршалы и генералы, вояки с личными кладбищами…

Мазур встал с бурого ствола, легонько подобрался – как ни успокаивай себя логично-оптимистическими рассуждениями, а с Лавриком никогда неизвестно заранее…

– Ну, здорово, что ли, – сказал Самарин нейтральным, в общем, тоном, протягивая ему руку. – Хорошо живется в Шантарске отпускным адмиралам, я гляжу: солнышко светит, птички чирикают, девочки очаровательные сопутствуют… Катюша, солнышко мое, ты посмотри тут, пока старики погуляют…

– Все чисто, Константин Кимович, – браво отозвалась она.

– Сам знаю, – отмахнулся Лаврик, цепко ухватив Мазура под локоть. – Однако ж поглядывай…

Мазур задумчиво косился на спутника: Лаврик, словно было мало ему легкомысленной цивильной одежонки, носил еще очки в дешевой оправе и щеголял реденькой бороденкой. И то, и другое придавало ему классический вид растяпы-интеллигента, доведенного всеми реформами до тихой депрессии. Маскарад сей, надо полагать, неспроста – Лаврик наш по пустякам не станет столь радикально менять облик, дело тут не в примитивной маскировке…

Они завернули за скалу, там обнаружился узкий извилистый проход меж заслонивших небо каменных столбов. Лаврик уверенно вел его все дальше и дальше, пока они не оказались на краю высокого крутого обрыва. Далеко под ними раскинулось зеленое море тайги, то самое, песенное, над которым вздымалась исполинская серая скала, чертовски напоминавшая формой человеческую голову.

– Что-то ты вполне бодренький, – хмыкнул Лаврик. – А не боишься, что мы, злыдни особистские, тебя шлепнем на этом самом месте и туда вон спустим? Ищи потом хоть по всему глобусу…

– Да ладно тебе, – сказал Мазур с наигранной легкостью. – Я тебя знаю давно. И не припомню что-то, чтобы ты людей убивал в декорациях, где присутствует хоть капелюшечка романтики, как здесь вот…

– Скверно, скверно… – усмехнулся Лаврик. – Выходит, меня тоже в некоторых отношениях можно просчитывать?

– А как же, – сказал Мазур. – Ты у нас, извини, все же не господь бог и не дьявол. Помню, как ты за меня крепенько брался…

– Нехорошо быть таким злопамятным, – ханжеским тоном посетовал Лаврик. – Лет пять уж прошло…

– Ну, я не злопамятен, – пожал плечами Мазур. – Просто… Если уж ты за кого-то берешься всерьез, объект из самых прагматических побуждений всегда зажат со всех сторон, чтобы ни дернуться не мог, ни пискнуть: волки твои с пушками вокруг, стены родные, а если дело на ландшафте происходит, так ты сначала все до одной конечности бедняге свяжешь. Нет, замысли ты про меня что-то, не стал бы сюда тащить, на этот обрывчик, где, скажу тебе откровенно, шансы у обоих равные. Может, я тебя вперед успею в пропасть-то отправить…

– Я тебя тоже люблю, Кириллушка, – задушевно сказал Лаврик. – Ну, что тут скажешь… Не по твою я душу, успокойся. Хотя нельзя напрочь исключить каверзных вопросиков… – Вдыхая полной грудью, он смотрел в пространство, на зеленые вершины сопок. – Благодать господня, право слово… Ты знаешь, генерал Асади умер. На той самой своей подмосковной фазенде. Вышел утречком в садик, тут, должно быть, сердце и сжало, он и посунулся носом в грядку… Нашли уже холодного.

– А ему не помогли, часом? – фыркнул Мазур.

– Брось, – серьезно сказал Самарин. – Эль-Бахлак нынче – насквозь некошерно. Совершенно забытая древняя история. Да и не знал он никаких ж утких секретов, как все они… Помнишь?

Мазур, конечно, помнил многое – но оно было слишком далекое, устоявшееся. Как на пирсе, в пожарах и грохоте, помаленьку затухал бой, как захлебывались пушки последнего прикрывавшего их эсминца, как перебегали черные фигурки и неуклюже крутились на ограниченном пространстве сгоряча залетевшие в гавань броневики, как майор Юсеф отправился гордо умирать и ухитрился проделать это эффектно, как сорванную взрывом башню «Саладина» швырнуло прямо на Мазура и казалось, что это и есть полный звиздец…

А кончилось все – благолепием. Советской военно-морской базы там не стало, но и американской не получилось по причине полного изменения геополитической обстановки, и на берегу залива понастроили отелей, и все давно забыли, что в паре миль на норд-ост от залива, где глубина, лежат на дне две крохотные проржавевшие подлодки, – а вот черепа боевых пловцов наверняка уже растворила морская вода…

– Причины, я уверен, самые прозаические, – сказал Лаврик задумчиво. – Была годовщина ихней славной революции, перепил с горя, мотор и отказал. Вообще-то, они были славные ребята…

– Уж это точно, – сказал Мазур медленно. – Чистой воды идеалисты. Я ни тогда, ни потом не встречал такой концентрации идеалистов на квадратном метре. Ну и, конечно, как всякие идеалисты, они просрали и провалили все, что только могли… Но, знаешь… То ли это ностальгия, то ли они и в самом деле были славные ребята – и Асади, и Касем, и Юсеф…

– Кто ж спорит, – сказал Лаврик. – А Лейла была славная девочка, правда? Вот это и есть одна из немногих эль-бахлаковских загадок, которую я так и не решил… Переспал ты с ней все-таки или как?

– Давай не будем теребить мертвых, – сказал Мазур серьезно.

– Хотел бы, но не получается, – сказал Лаврик. – Я ведь сюда за тем и приехал, чтобы потеребить кое-каких мертвецов… Да, вот именно, Эль-Бахлак… Там ведь была еще одна загадочка, если ты помнишь. Как погибла твоя жена.

– Ну, какая же это загадка, – сказал Мазур, на миг охваченный неприятным, смертным холодком. – Это всем было известно. Джип попал в засаду, он же был с военными номерами…

– Ага, ага, – сказал Лаврик рассеянно. – Но я-то не об этом…

Мазур не почувствовал ни тревоги, ни страха, ни каких-либо других эмоций – и это тоже устоялось по причине давности. «Ерунда, – подумал он холодно, отстраненно. – Лаврик и не думает копать, просто-напросто нервы мотает. Ну, мы тоже на это способны…»

– Ну да, загадок там хватало, – произнес он с расстановочкой, в тон собеседнику. – Взять хотя бы тот случай, когда погиб генерал-майор Кумшаев…

– Это ж не загадка. Партизаны, засада…

– Ага, ага… – сказал Мазур, усердно копируя его интонацию. – Но я-то не об этом…

Он замолчал, и молчал долго. Пока Лаврик не произнес гораздо громче, осклабясь:

– Ну ладно, что нам Эль-Бахлак, двадцать лет отстучало… И аллах с ними со всеми… Давай-ка лучше поговорим серьезно о свежих покойничках. О Нечаеве, например. Я успел вдумчиво изучить все бумаги. Ты всегда умел составлять толковые рапорты – вся суть как на ладони, четко и ясно. Наш адмирал запутался в грязных связях с бандюками и «черными антикварами» настолько, что решил уйти из жизни посредством прицельного выстрела в висок. Совершенно как в старые времена, подобно господам офицерам славного императорского флота. Приятно видеть, что оживают старые традиции… А ты, значит, оказался невольным свидетелем, перед которым он исповедался…

– Ты здесь видишь что-то необычное? – небрежно спросил Мазур.

– Я? Помилуй бог, с чего бы? Вполне понятная мотивация, дело тут даже не в расстроенных чувствах, а в том, что из рук уплывал такой куш… Ты даже и не представляешь, какой куш. Нечаев по приземленности своей здорово занизил прибыль. Рисунок Леонардо стоил бы в Европах не два-три лимона баксов, а малость поболее. Уже в этом году подобный этюд продали за одиннадцать. Лимонов, я имею в виду. Баксов… Вот и застрелился, не вынесла душа поэта… Красиво так застрелился…

– Да, – сказал Мазур. – А что?

– Да ничего особенного, – хмыкнул Лаврик. – Знаешь, что самое смешное? Что все складывается прямо-таки идеально. Вот если бы он оказался гораздо более толстокожим и остался в живых, обязательно выскользнул бы из рук, как угорь. Нам совершенно не за что было б ухватиться. А так… У покойника порой есть одно ценнейшее качество – он не в состоянии ни запутывать следствие, ни препятствовать таковому… А где его дочка, кстати?

– Не знаю, – сказал Мазур. – Упорхнула с каким-то хахалем. В поезде познакомились.

– Вот, значит, какую линию поведения вы избрали, друг мой…

– Ты о чем? – как мог беззаботнее спросил Мазур.

– Обо всей этой истории. О том, что тут творилось и творится. Кирилл, я похож на идиота?

– Не особенно, – искренне сказал Мазур.

– Вот именно, дорогой мой, вот именно… – Лаврик говорил тихо и размеренно. – Кирилл, у меня нет времени ни на долгие партии, ни на коварные подходы. По моему глубочайшему убеждению, ты поступил в точности так, как тот судья у Сименона – не солгал, но и не сказал всей правды. Пребывание твое в этом милом городе проходило отнюдь не так мирно и благостно, как ты об этом писал в рапорте. С тобой здесь что-то произошло. Достаточно крупное и серьезное. Я тебя четверть века знаю, а потому могу уверенно сказать, что ты и из этой передряги как-то выкарабкался – и, чует мое сердце, по своему всегдашнему обыкновению набросал жмуриков там и сям… Да, у меня нет точных доказательств – одни лишь обрывки, смутные слухи… но это след. А как я умею топать по следу, ты имеешь, тешу себя надеждой, некоторое представление. Ты пойми, не в человеческих силах – и не в твоем положении – в сжатый срок слепить убедительную легенду, которая выдержит мою проверку. Ты у нас не Штирлиц, ох, не Штирлиц… Не по плечу тебе эта задача. Если я пойду по следу, рано или поздно докопаюсь до правды. Вот только ты к тому времени будешь бултыхаться по уши в дерьме… Так что давай уж играй в сознанку.

– Касаемо чего? – пожал плечами Мазур, стараясь сохранить самое непроницаемое выражение лица. – Да, вот, по теме… Помнишь, что случилось лет двадцать пять назад возле Ахатинских островов? Там тоже была одна насквозь естественная смерть…

– Да черт возьми! – в сердцах выпалил Лаврик. – Ты что, вбил себе в голову… Кирилл, меня совершенно не волнует, что ты шлепнул Нечаева. И хрен с ним, откровенно говоря. Да не жеманься ты и целочку из себя не строй. Я уверен на сто процентов, что он не стрелялся, что это ты его шлепнул. Но я не собираюсь никому это доказывать, понятно тебе? Эта сторона дела меня не интересует. Нисколечко. Нечаев получил то, что заслуживал… а уличить тебя в его убийстве, поверь старому цинику, – задача нереальная. Меня, повторяю, не эта сторона дела интересует.

– А которая? – безразличным тоном спросил Мазур.

– Совсем даже другая. Видишь ли, у всей этой здешней истории – с «черными археологами», с бандюками, с чередой смертей – есть еще один аспект. Тебе совершенно неизвестный. И примчался я сюда инкогнито как раз для того, чтобы этот аспект вскрыть, аки консервную банку. В чем мне необходима твоя помощь, откровенность и самое тесное сотрудничество. Веришь ты или нет, но так оно все и обстоит. Слово офицера. Согласись, я этим словом как-то не особенно злоупотреблял, а?

– Пожалуй, – вынужден был признать Мазур.

– Не «пожалуй», а «точно». Повторяю, у меня нет времени играть с тобой партии. Давай будем предельными циниками. Либо ты мне выложишь свою здешнюю одиссею, как на исповеди… либо я сам рано или поздно до всего докопаюсь, но для тебя, сам понимаешь, второй вариант связан с серьезнейшими неприятностями. Как говаривали в старину, его карьер безвозвратно погиб… Ясно? Не нужен мне Нечаев, черт с ним! Мне нужна, жизненно необходима твоя настоящая история. Ты же не в безвоздушном пространстве действовал, кто-то тебя видел, запомнил, опознать может… – Он придвинулся к Мазуру вплотную и жестко продолжал: – Пойми ты, дурачина, дело настолько серьезное… И нет у меня другого выхода. Равно как и человеческих чувств. Я забуду, что ты меня вытащил на себе в семьдесят восьмом, – начисто забуду, напрочь, я сейчас не человек, а собака на следу… Не на твоем, мать твою, не на твоем, так что не дергайся!

– Что случилось? – тихо спросил Мазур.

– Расскажу, – сказал Лаврик, все так же стоя к нему вплотную, лоб в лоб. – Обязательно расскажу… поскольку ты, обормот этакий, мне будешь нужен, и отнюдь не в качестве подследственного. Но сначала ты передо мной вывернешься до донышка. Я должен знать все, что с тобой происходило с тех пор, как ты приехал в этот город. Все, что здесь было. Пятый, десятый раз повторяю – черт с ним, с Нечаевым, меня он не интересует… Давай, излагай. У тебя попросту нет выбора. Или договоримся, или назад ты поедешь в наручниках.

– Ого, – сказал Мазур. – А мотивация?

– Будет, – совсем тихо сказал Лаврик. – Непременно будет. Ты же меня знаешь, ты меня сто лет знаешь. Сроду не блефовал, согласись, не было у меня такой привычки… Ну, хватит. У меня нет времени, а у тебя нет выбора. Дать тебе минуту на размышление, как в кино? – Он демонстративно поднял к глазам запястье с часами, высвободив их из-под манжета белой легкой курточки (под которой Мазур давненько уже зафиксировал опытным взором кобуру с пушкой). – Оно тебе надо?

– Фрукт ты, конечно, еще тот… – задумчиво произнес Мазур.

– Работа такая, – моментально откликнулся Лаврик. – Но слово свое держу, сам знаешь. Я тебе обрисовал оба варианта, или-или… Что выбираешь?

– Фрукт ты, конечно, еще тот… – повторил Мазур. – Но вот ведь какая петрушка – ты и в самом деле всегда играл честно…

– Рад услышать, что ты это признаешь… – натянуто ухмыльнулся Лаврик. – Ну, валяй, валяй! У тебя, конечно, есть и третий вариант – шлепнуть меня прямо сейчас, соврать что-нибудь моим ребяткам и сделать ноги… но это настолько идиотский вариант, что мы его и обсуждать не будем. Ну? Вы сошли с поезда в славном граде Шантарске…

– Вот тут ты промахнулся, – устало усмехнулся Мазур. – Началось все не доезжая Шантарска…

Он рассказывал подробно и сухо, профессионально отсекая те детали и подробности, что были совершенно излишними – с его собственной точки зрения, конечно, логично было бы ждать наводящих вопросов и уточнений, но Лаврик, что удивительно, ни разу не открыл рта, молча слушал, и только…

– Вот и все, пожалуй, – сказал Мазур, подумав.

– Ах ты хитрюга, – осклабился Лаврик. – Хитрован. Для того, чтобы прикрыть твою задницу после самосуда над бедолагой Нечаевым, дядя Лаврик тебе вполне годился, а что касаемо твоей печальной одиссеи – тут означенный Лаврик перебьется…

– Унизительно было чуточку, – честно признался Мазур. – Давненько уж меня так беззастенчиво не использовали.

– Понятно, – кивнул Лаврик. – И ты, обормот, всерьез решил, что удастся такую опупею утаить… Удручаете вы меня, господа офицеры. Четверть века вам внушаешь, что особый отдел для вас – отец родной, матушка ласковая, брат молочный и первый друг, а у вас в одно ухо влетает, в другое вылетает… Удручительно, право. Или – удручающе, как правильно?

– А хрен его знает, – сказал Мазур.

Лаврик извлек из внутреннего кармана черный очешник, а из него – свое знаменитое пенсне с простыми стеклышками, за которое и получил свою кличку еще в те времена, когда лично Л.И. Брежнев не проявлял ни малейших признаков старческого маразма, а империя казалась несокрушимой и вечной. К этому нехитрому оптическому устройству успели притерпеться настолько, что оно уже лет двадцать как не вызывало насмешек, – мало ли какие безобидные пунктики бывают у людей…

Сноровисто и привычно нацепив легендарную пенсню на нос, Лаврик какое-то время разглядывал Мазура вооруженным глазом, потом спросил:

– Есть что-нибудь странное в том, как я держусь?

– Ты не задал ни единого вопроса, – моментально ответил Мазур. – А это на тебя категорически не похоже.

– Рефлексы прежние, оценка происходящего адекватна… – хмыкнул Лаврик. – А молчал я оттого, что мне был интересен сугубо твой взгляд на происходящее. Не замутненный посторонним вмешательством в виде реплик и наводящих вопросов. Ясно?

– Чего уж яснее, – сказал Мазур, ощутив знакомый, мимолетный и тягостный нахлыв тоскливого уныния, как всегда бывало перед акцией. – Определение «мой взгляд», да еще прозвучавшее из твоих именно уст свидетельствует, что есть и другие взгляды на происходящее. Отсюда, в свою очередь, вытекает: у этой игры несколько уровней, и я только один-единственный прошел… Так?

– Люблю я тебя, обормота, – сказал Лаврик почти даже растроганно. – И не за то люблю, что ты меня тогда вытащил на горбу – я, ежели помнишь, за этот акт милосердия с тобой сполна расквитался, когда тебя вытаскивал в стране говорящих обезьян… Люблю я тебя за работящие мозги… Быть может, ты мне сэкономишь время и сам на следующую ступенечку шагнешь без моей подсказки? А?

Мазур бросил на него быстрый взгляд. И протянул:

– Черт тебя побери… Здесь что, и в самом деле на каком-то из участков вплелась чужая разведка?

– Умница ты моя, – жестко усмехнулся Лаврик. – В десяточку… Вот именно, Кирилл. Чужее не бывает. Это ведь прямо-таки закон природы: там, где возникают натоптанные контрабандные тропочки через границу, по которым в обе стороны тащат то и это, рано или поздно замаячит серьезная разведслужба, причем вовсе не факт, что – сопредельная… – Его голос на миг дрогнул от неприкрытого азарта. – Слушай, бывают же чудеса на свете… Может, ты во время своих медленных и быстрых танцев со здешними бандюками и ценителями искусства где-нибудь да встречал эту вот девочку? Ты не торопись, хорошенечко присмотрись, подумай…

Мазур взял у него цветную фотографию и внимательно разглядывал. Довольно симпатичная девушка восточного облика, с длинными черными волосами и чуточку раскосыми глазами была снята где-то на улице – она стояла вполоборота к объективу, куда-то внимательно глядя, правой рукой придерживая перекинутый через плечо ремешок яркой сумочки. Красивенькая такая, спортивного вида и, отчего-то чуется, с характером. У Мазура осталось впечатление, хотя и не было на снимке каких-то знакомых ориентиров, что фотография сделана в Шантарске: должно быть, все из-за ее белой маечки, какие тут продавались на каждом углу, по слухам, здесь же и запатентованные. Во всю длину маечки в три краски изображена унылая физиономия г-на Чубайса с черной мишенью на лбу, а понизу крупная надпись: «А ты бы промахнулся?» Кто-то из шантарских бизнесменов четко уловил требования текущего момента и внес коррективы в летнюю моду. Черный это юмор или нет, один бог ведает, но Мазур сам видел, что майки расходились, как пиво в жаркий день…

– Нет, – сказал он уверенно. – Голову даю на отсечение, нигде с ней не пересекались. А что, должны были?

– Могли. Ежели теоретически, – сказал Лаврик. – Этнос с ходу не просекаешь?

– По снимку гораздо труднее, чем в натуре… – сказал Мазур. – Я бы обтекаемо определил: Юго-Восточная Азия… А?

– Почти, – сказал Лаврик. – Япона мать. Точнее, япона дочка. А если совсем точно, коренная американочка с тремя четвертями японской крови. Русским владеет прекрасно, а благодаря облику может себя выдавать за российскую азиаточку, что, по некоторым данным, и проделывает. В здешних местах азиаточками никого не удивишь, тем более что на эту легенду можно прекрасно списать мелкие погрешности в произношении. Никакой это не американский акцент, а это наша буряточка именно так по-русски и говорит…

Мазур не спросил его, откуда Лаврик все это знает и какая сорока на хвосте принесла, – если тебе не сказали прямо, задавать подобные вопросы категорически не принято. Достаточно знать, что именно так все и обстоит.

Он задал другой вопрос, который в данной ситуации, в общем, не возбранялся:

– Лэнгли, РУМО или другой какой гадюшник?

– Прекрасная погода сегодня, не правда ли?

– Понял, – сказал Мазур. – Значит, она здесь?

– Ну да, – буднично ответил Лаврик. – Тебе такие штучки знакомы, и снимал, и ставил… Полюбуйся. Вид а натюрель – и в замаскированном варианте…

Мазур бросил на два подсунутых Лавриком снимка довольно беглый взгляд – он и в самом деле прекрасно знал, для чего предназначена черная штука заковыристой формы. Вот тут она в натуральном виде, а тут замаскирована под крупный камень…

– Ну, разумеется, – сказал он, возвращая снимки. – Агрегат для дистанционного съема информации с электронных устройств самого разного назначения. «Ар-эйч-сорок»?

– Почти. Модернизированный вариант. Техника, как известно, не стоит на месте… Две этаких закладки наши службы сняли. Однако есть стойкие подозрения, что этим наша малышка не ограничилась. Давненько обосновалась в Шантарской губернии, еще во времена Бориса-Китикэта. И прижилась она, как ты уже, быть может, допер, среди «черных археологов». Китаяночку из себя лепит.

– Понятно, – сказал Мазур. – Эти агрегатики идут кружным путем, через Монголию?

– Ага. Кружные пути иногда – самые надежные…

– Ну, а зачем ты мне все это рассказываешь?

Лаврик сморщился, словно одним махом нечаянно откусил аж пол-лимона:

– Вот этого не надо… Ну что ты девочку из себя строишь? Все ты прекрасно понял, ангел мой. В условиях, когда наши ушибленные перестройкой службы подрастеряли прежний размах и могущество, кадры вроде тебя на вес золота – столь великолепно вросшие в ситуацию. Согласись, ты в этом гадюшнике прекрасно освоился, всех основных фигурантов знаешь, все ходы-выходы… Зачем мне кого-то вводить в операцию, чтобы начинал с нуля и азов, если у меня есть ты? И не надо с идиотской физиономией переспрашивать, приказ это или нет. Это приказ, разумеется. Сам понимаешь, когда перед нами поставлена столь серьезная задача, никому и в голову не придет ворошить всякие скучные истории вроде самочинного суда офицерской чести над некоторыми скурвившимися адмиралами. Усек?

– Чего ж там не усечь, – угрюмо сказал Мазур. – Взял ты меня за глотку…

– Ну, я ж не из врожденного садизма, – хохотнул Лаврик. – Работа такая, сударь. В общем, эту раскосенькую ляльку мы должны найти и взять. К сожалению, ситуация усугублена… Очень усугублена. Может, тебе и этот аспект не разжевывать? Поскрипи мозгами, а?

Мазур был профессионалом, и некоторые вещи выходили у него автоматически – логические размышления в том числе. Когда была поставлена ясная и конкретная задача, когда инстинкты сработали, как взрыватель мины… Он понял вдруг, почему Лаврик назначил свиданку именно здесь – в самой что ни на есть неприкрыто романтической обстановке, среди красочной тайги и диких скал. Это Лаврик-то, избегавший в работе и тени романтики, как черт ладана…

Вот и сейчас не имелось и намека на романтику. Просто-напросто в таком вот месте они были на сто процентов избавлены и от слежки, и от сверхчутких микрофонов, работающих на большом расстоянии. Но это означало…

– Так-так-так… – сказал Мазур. – На базе что, крот?

– Не знаю кто, но ручаюсь, что кто-то есть, – ответил Лаврик, ни секунды не промедлив. – И не просто на базе, а у нас. Понял? – В его превратившемся в застывшую маску лице не было ничего человеческого – он был в работе. – Катерине я доверяю по одной-единственной причине: я сам ее сюда перевел уже после того, как вышел на след. Остальным я пока что предпочитаю не доверять, хотя и знаю, что все семеро кротами оказаться не могут. Один, максимум двое. Но пока что…

– Понимаю, – кивнул Мазур. – Катька на базе не засвечена, как ваш кадр?

– Вроде бы нет пока. Связисточка и связисточка… каковая, учти на будущее, примитивно и беззастенчиво крутит роман с отпускным адмиралом, сиречь с тобой. Старый и пошлый трюк, но ведь с завидным постоянством срабатывает… Итак, крот существует. Не просто на базе, а у нас. Наши скудные кадры насчитывают трех кабинетчиков и четверых волкодавов. Кто из них крот, пока неведомо.

– Нечаев… – сказал Мазур осторожно.

– Увы, нет, – быстро ответил Лаврик. – Цинично-то говоря, он меня ох как устроил бы в роли главного крота, одно дело – какой-нибудь старлей или кап-три[1] и совсем другое, ежели мне, грешному, удалось бы изобличить в шпионаже не кого-нибудь, а целого вице-адмирала, да вдобавок из главного штаба. – Он мечтательно прищурился. – Ах, как это было бы кошерно… Но, увы, шпионской компры я на него так и не раскопал. Покойный был чересчур трусоват, чтобы лезть в Пеньковские или Поляковы. Бывает такая человеческая разновидность, ты сам не раз сталкивался, – в шпионы ни за что не полезет не из-за высоких моральных качеств, а из примитивной трусости. Что бы там демократы ни ныли, а славная шестьдесят четвертая статья в старые времена мно-огих потенциалов на поводке держала, вечная ей память… Максимум на что хватало нашего Нечаева – это на известные тебе шалости с «черными антикварами» и того же колера археологами. Но вот подельничек его, такое у меня сложилось впечатление, был совсем другого полета пташка… а впрочем, почему «был»? Есть он, сука, есть…

– Ага, – сказал Мазур. – Имеешь в виду, он исправно мочил всех, кто мешал нечаевским бизнесам, но в то же время…

Лаврик пожал плечами:

– Знаешь, я крепко подозреваю, с определенного момента он уже работал исключительно на настоящего хозяина. Вряд ли Нечаев стал бы ему заказывать собственную сестричку, каковая, строго говоря, и была мотором всего дела. Просто с какого-то момента цепочку начали чистить от всего лишнего. И, не исключено, будут чистку продолжать – что я, цинично рассуждая, могу только приветствовать, ибо чем активнее наш крот работает, тем больше шансы его сгрести за первичные половые признаки… Или вторичные? Ну, в общем, за яйцы. Ты мне отдай фотографии шпионской техники, а тот снимочек, на котором лялька, оставь себе, пригодится в скором времени…

– Ну, спасибо, – сказал Мазур. – Удружил…

– А что поделать, милый? – развел Лаврик руками с видом крайнего простодушия. – Это ж не старые времена, когда я в подобной ситуации мог себе высвистеть на подмогу целую роту в форме и в статском, когда при одном намеке на такую вот ситуацию отваливали, что душа ни попросит, вплоть до спутников… Сам знаешь, какие нынче унылые времена, какая нищета давит. И еще один нюансик… Крот-то окопался у нас. Именно у нас. И ежели историю успешно размотают сухопутчики или чекисты, сам понимаешь, как это будет унизительно для славного флота российского, какая плюха для репутации, какое пятно на белоснежной парадке… Все в гнусный клубок сплелось: и государственная безопасность, и интересы касты…

– Сам вижу, – уныло сказал Мазур.

– Тем лучше. Вот и работай по-стахановски. Никто лучше тебя не знает здешнюю обстановку и всех фигурантов. Наша Гейша…

– Кто? – не сразу догадался Мазур. – А-а…

– Ну да. Нужно же было ее как-то обозначать согласно заведенному порядку. Нехай будет Гейша. Среди родных пенатов она, стервочка, зашифрована как Хризантема, а у нас нехай будет Гейша, это гораздо короче… В общем, среди тех, кто причастен к «черным раскопкам» – да и среди тех, кто о них просто осведомлен, – должен быть, обязан быть кто-то, кто нашу Гейшу знает. С кем-то она да контактировала, кто-то ее вводил, кто-то с ней и посейчас сотрудничает. Выяснить кто – твоя задача. Пройди по всей цепи, от господина Гвоздя до лесбиюшки Танечки. Потряси Ларису.

– Трудненько будет, – задумчиво отозвался Мазур. – Она сейчас в крайне специфической ситуации…

– Милый, – отрешенно и жестко сказал Лаврик. – Кого, на хрен, заботит, что там трудно, что там легко? Тебе Родина в очередной раз приказывает ежа убить голой сракой, так что не ной и не выпендривайся…

– Есть, – угрюмо и тихо прорычал Мазур.

– Вот так-то лучше, – оскалился Лаврик. – Легенда понятна – у тебя еще целых две недели отпуска, вот ты и жуируешь беззаботно, закадрив прапорщика Катеньку, девицу без ярко выраженного облико морале. Катюша – все твои наличные вооруженные силы, опора и подмога. Чем богат… Она девочка шустрая, не беспокойся, ее хорошо поднатаскали, сам догадываешься где.


1

Капитан третьего ранга

– Верю, – сказал Мазур. – А жмурики у нее на счету есть? У меня, сам понимаешь, не праздный интерес, нужно же знать, что за напарницу бог послал…

– Да я понимаю, – кивнул Лаврик. – Увы, увы… Хорошая девочка, перспективная, но своего личного кладбища пока еще не открыла. Ничего, все еще впереди у молодого поколения, особенно когда оно работает под чутким руководством таких старых хамов, как мы с тобой… – Он помолчал и вдруг совершенно другим, неделовым тоном спросил: – Вот, кстати, тебе с твоего погоста никто не снился?

– Да нет пока, – пожал плечами Мазур, хмыкнул: – Опа! А тебе что, были визиты?

– Да ну, с чего ты взял? – досадливо поморщился Лаврик. – Просто… Мы тут давеча с Крамером посидели за литром, так вот ему, ты знаешь, впервые в жизни один крестничек приснился… Не старость ли это, а?

– Черт его знает, – сказал Мазур. – Вообще-то, если порассуждать отвлеченно… Мне тут кажется отчего-то, что первые симптомчики старости – это когда начинаешь всерьез задумываться, какой тебе смертью помереть. И все чаще думаешь, что хорошо бы помереть не в белой постельке, а чтоб влетело тебе в лоб девять граммов на бегу… – Он замолчал, внимательно присмотрелся к Лаврику, шагнул к нему, взял легонько двумя пальцами за отворот легкой курточки и ухмыльнулся: – Лаврик?

– Чего? – мрачно отозвался тот.

– У тебя по роже прошел этакий унылый промельк, – сказал Мазур уверенно. – Думал уже, а? Ну, не жмись…

Полуотвернувшись, Лаврик какое-то время молчал, кривя губы и усиленно изображая на лице полное душевное спокойствие. Потом нехотя процедил:

– Ну и что? Подумывал. Бес его там разберет, первые ли это звоночки старости, но, согласись, гораздо приятнее было бы загнуться внезапно, словив на перебежке сколько-то железных граммов, нежели отдавать концы в пошлой дряхлости, среди хнычущих внуков и очерствевших медиков… Ну что, пошли?

Он резко отвернулся и первым направился в узкий проход среди высоченных скал.

Пожав плечами, Мазур зашагал следом, сунув руки в карманы и громко мурлыча под нос:

  • Hej, jabluszko, dokad toczysz sie?
  • Jesli trafisz w Czeka, to nie wrocisz stad!
  • Hej, jabluszko, potoczylo sie.
  • W czerezwyczajce zagubilo sie!

– Что это опять такое? – не оборачиваясь, осведомился Лаврик.

– Очередной перл коллекции, – усмехнулся Мазур ему в спину. – На мове отдаленных предков, сиречь панове ляхов. Всего-то – «Эх, яблочко, куды котишься, в губчека, соответственно, попадешь, не воротишься…»

Они вышли на прогалину-склон, где дожидавшаяся начальство Катя все так же сидела на буром стволе поваленной сосны в свободной, отнюдь не напряженной позе.

Увидев их, не спеша встала, отряхнула светлые брючки.

– Итак, звезда моя… – сказал Лаврик совсем даже мирным, домашним тоном. – Военный совет в Филях успешно завершен. Поступаешь в полное распоряжение господина контр-адмирала, душою и телом… впрочем, последнее доводить до логического конца только при обоюдном согласии, я тебя, упаси боже, не принуждаю…

– Охальник вы, Константин Кимович, – нейтральным тоном сообщила белокурая девушка Катя, не носившая бюстгальтера, зато носившая потаенно взаправдашний пистолет.

– Глупости, Катерина, – прищурился Лаврик. – Всего-то сублимирую пошлыми шутками тягостную напряженность ситуации и ту полную неизвестность, что между нами простерлась. Охальник у нас – эвон кто. – Он похлопал Мазура по плечу. – Это он, отечественный наш терминатор, всех иностранных шпионок, с которыми нелегкая судьба сводила, в койку так и укладывал, мы все от зависти, бывало, на стену лезли. Они ж, шпионки, главным образом очаровательные и сексапильные, вроде тебя, Катерина, работа у них такая…

– Да нет, – серьезно сказал Мазур. – Главным образом, они меня укладывали, как им по работе и полагалось… – Он оглядел Катю с ног до головы, усмехнулся. – Ну что же, армия у меня небольшая, но на первый взгляд производит самое приятное впечатление, хотя и ощущается явный уклон в феминизм…

– Ничего, – столь же серьезно сказал Лаврик. – Я тебе еще подкину сподвижника мужского пола. Есть тут один опер… Бывший.

– Наш?

– Нет, милицейский. Пытался в свое время накрутить хвост на кулак кое-кому из «черных археологов», но его, как это не только в кино бывает, так эффективно вывели из игры, дерьмом обдавши, что в три секунды из мундира вылетел. Легко догадаться, любви он к нашим друзьям не питает ни малейшей – а человек, надо тебе сказать, мстительный.

– Это хорошо, – кивнул Мазур. – Мстительные люди порою жизненно необходимы… Как у вас, кстати, с этим, Катя?

– Катерина еще слишком молодая, – сказал Лаврик. – Мстительность тогда хороша, когда ее люди в зрелые годы оттачивают, – чтобы холодная была, рассудочная… Пошли, что ли?

Сунув руки в карманы легкой курточки, он первым стал спускаться по утоптанной до каменной твердости светло-желтой земле, напевая почти беззаботно:

  • В путь, в путь, кончен день забав,
  • Пришла пора.
  • Целься в грудь, маленький зуав,
  • И кричи «Ура!»

Глава вторая

Высокое искусство дипломатии с наганом под полой

Мазур, подтормаживая то и дело, без ненужной лихости съехал по крутому и извилистому спуску, повернул вправо, остановился перед знакомыми высокими воротами, украшенными продолговатой черной телекамерой. Буквально через несколько секунд они неспешно распахнулись без всякого участия человеческих рук.

Он провел машину внутрь, остановился метрах в трех от ворот, как и надлежало воспитанному гостю здешних мест. Заглушил мотор, вылез, выжидательно остановился у дверцы.

Тишина. По бетонированной дорожке вдоль стены прохаживался молодой человек с овчаркой на поводке, старательно притворяясь, будто никакого такого Мазура и не видит вовсе. От самого большого особняка по выложенной фигурной плиткой дорожке уже торопился его вылитый брат-близнец, только этот был без овчарки. Он кивнул и, встав вполоборота так, чтобы не загораживать Мазуру дорогу, вежливо сказал:

– Вас ждут, господин адмирал.

Столь же галантерейно кивнув, Мазур направился знакомой дорогой – вестибюль с двумя выжидательно замершими на диване мордоворотами при галстуках и оттопыренных пиджаках, широкая лестница на третий этаж, сверкающая приемная, куколка-секретарша.

Гвоздь поднялся из-за стола, чуть раскинув руки, самым непринужденным тоном произнес:

– Ну что ж, как говорится, гора с горой… Садитесь, дорогой мой Кирилл Степанович. Пить будете что-нибудь? Тут еще все бутыли остались, что в прошлый раз для вас были приготовлены с учетом привычек…

– Нет, спасибо, – сказал Мазур, усаживаясь. – За рулем я нынче, а номера у меня на машине без всякого подтекста, не то что в вашем хозяйстве…

– Да глупости какие! Звякните, решим в два счета…

– Да нет, – сказал Мазур. – Совершенно не тянет пить в это время дня, уж не обессудьте…

– Вольному воля… – Гвоздь смотрел на него выжидательно, с легкой улыбкой. – Все мы люди, Степаныч, все человеки, так что не буду тянуть кота за хвост и перейду к делу. Неужели стряслось что-то? Каюсь, сгораю от любопытства, никак не могу взять в толк, зачем я вам понадобился. Как ни ломал голову, не могу понять. Не настолько же вы пошлый субъект, чтобы задним числом денег просить, после того, как с гордым видом отказались от всякого презренного металла? Хотя, если считаете, что вам полагается, бога ради, вы мне одолжение сделали нехилое…

– Да нет, ничего подобного.

– А, ну да, – сказал Гвоздь, хитро поблескивая глазами. – У вас же осталась на руках одна картинка, завалященькая на вид, но в благополучных Европах вам за нее дадут без особых торгов целый чемодан баксов…

– Вынужден вас разочаровать, Фомич, – усмехнулся Мазур. – Сдал я сию картинку как вещественное доказательство. Воспитание такое, что поделать. Как ни ломал голову, не придумал, зачем мне целый чемодан баксов.

– Серьезно, сдали?

– Я ж говорю, воспитание такое… – пожал плечами Мазур. – А вы, значит, уже в курсе насчет картинок?

– И лошадок тоже, – кивнул Гвоздь. – Это называется – не было у бабы хлопот… Приходится теперь возле Томки держать постоянно полдюжины лбов, потому что сдавать куда-нибудь в банковскую ячейку она своих коняшек никак не хочет… Итак, презренный металл отпадает. Что ж еще? Если б вы на меня обиделись настолько, что решили бы на тот свет отправить, вряд ли стали бы культурно звонить и о встрече договариваться, а?

– Да уж… – сказал Мазур, глядя на лежавший между ними журнал с глянцевыми страницами, цветными фотографиями. – Все было бы прозаичнее и незаметнее…

– Тогда? Я вас умоляю, не томите душу!

– Я к вам пришел не по собственному желанию, Фомич, – сказал Мазур нейтральным тоном. – В данный момент ваш покорный слуга – нечто среднее между парламентером и послом…

– Ого, – сказал Гвоздь быстро, и в глазах у него на миг мелькнула холодная осторожность. – Парламентеры – они, Степаныч, насколько я помню, главным образом на войне бывают…

– Я же говорю – то ли парламентер, то ли посол, – сказал Мазур без улыбки. – Речь вовсе не обязательно должна идти о войне…

– Интересно. Это какая же должна быть персона, ежели она в качестве парламентера адмирала использует?

– Адмирал – еще не господь бог, – сказал Мазур. – Над любым адмиралом начальство есть…

– Понятно. И что ж от меня начальство хочет?

– Дипломатия лишняя ни к чему? – усмехнулся Мазур.

– Да ну ее к лешему…

– Тем лучше, – сказал Мазур. – Ежели брать быка за рога… Мне нужно незамедлительно допросить Лару. Надеюсь, она не под свежим асфальтом обитает где-нибудь на окраине?

– Да нет, какой там асфальт, – щерясь, сказал Гвоздь. – Слишком просто было бы и слишком для сучки легко. Что я ей обещал, тем и занята в поте лица, украшает своей персоною один тихий бордельчик без вывески. На проспект ее выпускать – это я так, для красного словца. Не стоило ей свободу давать, умна, паршивка, поди угадай, как она свободой на проспекте распорядится…

– Тем лучше, – сказал Мазур. – Тихий бордельчик – в принципе, идеальное место для беседы по душам…

– Зачем? – спросил Гвоздь тихо, не сводя с него холодных глаз.

– А если не объяснять, Фомич? – спросил Мазур с простецкой улыбкой. – К чему вам чужие мрачные секреты, не имеющие, честное слово, никакого отношения к вашей, гм, основной деятельности?

– Пуганая ворона куста боится, – сказал Гвоздь. – Не люблю я вокруг себя ничего непонятного. А ты мне предлагаешь явную непонятку… Перебор, адмирал, извини. Ты уж будь любезен, откровеннее…

– Хорошо, – сказал Мазур, извлекая фотографию. – Не приходилось ли вам, Фомич, лицезреть где-нибудь в натуре вот эту красоточку? Здесь, в Шантарске, я имею в виду?

Гвоздь какое-то время разглядывал снимок с непроницаемым выражением лица. Что на самом деле творилось у него в мозгу, узнал он Гейшу или нет, Мазур не мог определить – Шерлок Холмс из него был никудышный, особенно когда речь шла о Гвозде, получившем нехилую жизненную закалку.

– Черт его знает… – сказал Гвоздь, подвинув снимок к Мазуру. – И врать не хочу, и порадовать нечем. Может, и видел где-нибудь… но уж, безусловно, не знаком. Жизнь не сводила. А она – кто?

– Да так, пустячок, – сказал Мазур. – То ли разведчица, то ли шпионка, дело вкуса, какой именно термин выбрать. Впрочем… Я – человек старой закваски, каюсь. Привык, что наши – всегда разведчики. А ихние – всегда шпионы. Так что, с моей консервативной точки зрения, пожалуй что – шпионка…

– Ух ты! Настоящая?

– В том-то и соль, – кивнул Мазур. – Я серьезно, Фомич. Не буду рассказывать, чем она в нашей губернии, мышка-вострушка, занимается, вам это совершенно ни к чему, право. Но она – здесь. Никаких сомнений. И працует она где-то в той самой системе, которую до недавнего времени изволила возглавлять ваша супруга. Снует по каналу, через который на ту сторону идет «черный антиквариат».

– Ларка знает?

– Вот это мне и хотелось бы установить, – сказал Мазур. – Пока что – гадать не берусь. Может, да, а может, и нет. Скорее всего, нет. Так частенько случается, это не романисты выдумали, – когда разведка примазывается к нелегальным каналам, идущим через границу. И, как правило, мало кто из господ контрабандистов знает подлинное лицо иных своих сообщничков.

– Хочешь откровенно, Степаныч? – спросил Гвоздь. – Меня эти ваши шпионские дела нисколько не занимают и не прельщают. – Он мимолетно усмехнулся. – Я, знаешь ли, твой ровесничек, а потому – тоже старой закваски. Когда все шпионские дела проходили по такой статье, от которой следовало бежать, как черт от ладана… Ну, с тех пор много воды утекло, кодекс помягчел, по крайней мере, в шпионской его части, но все равно… Не хочется мне лезть во все это. Я – справный мужик, понимаешь? У меня изба, хозяйство, скотина в хлеву мычит, хлеба колосятся и все такое… Не хочу я лезть в чужие игры…

– Иными словами, не болтать мне с Ларой по душам?

– Степаныч… – досадливо поморщился Гвоздь. – Оно мне надо? Это ж означает, что с вами, как ни крути, придется в какие-то отношения вступать – именно так это и называется, уж ты не лукавь… Один бог ведает, что вы там из Ларки выдоите и с кем потом информашками поделитесь…

– А моего слова мало? – поднял бровь Мазур.

– Степаныч! – проникновенно сказал Гвоздь, картинно приложив руки к груди. – Тебя я уже изучил от и до. Будь это чисто твоя игра, я бы твоему слову верил, без колебаний, сам бы тебя к этой стерве отнес и свечку бы подержал, возникни такая надобность. Но ты ж не от себя самого пришел. За тобой – орда начальничков, масса совершенно неизвестного мне народа… Можешь ты мне дать гарантию, что это куда-то на сторону не унырнет?

– Не могу, – подумав, признался Мазур.

– Вот видишь… Извини, но…

– Фомич, – сказал Мазур тихо и чуть ли не с грустью. – Давай еще раз все обдумаем… Ты не подумай, бога ради, что я тебе угрожаю, я ж понимаю, как тебя жизнь била, как ты привык на угрозы плевать с высокой колокольни… Я просто хочу тебе ситуацию обрисовать детальнейше. И без угроз, и без недомолвок. Повторяю, я ж не сам пришел, Фомич, не по своему капризу. Меня контора послала. А у конторы этой есть испокон веков только два состояния – в отношении своем к внешнему миру и всем населяющим его индивидам: она либо равнодушна, либо смертельно опасна. И только так, третьего не дано, понимаешь? Я не поэт, за метафорами не гонюсь, но если бы мне поручили придумать образ, я бы изобразил нечто вроде дракона с компьютером в бронированной башке… Контора, конечно, не та, что лет двадцать назад, чешуя пообсыпалась, задняя левая лапа хромает и все такое прочее, – но жив дракон, и компьютер в башке исправно жужжит и щелкает… И нет ни морали, ни законов, ни лирики. Есть одна железная необходимость. Если приказано достичь конкретного результата – будь уверен, результат выдерут с мясом и с кровью. Нет словечек вроде «не получилось» и «жалко»… Уж я-то знаю, я в этой системе живу всю свою сознательную жизнь, лет тридцать с гаком, как только форменку надел… отдельные хомо сапиенсы еще могут рассуждать, жалость испытывать, учитывать чины-ранги-положения, а вот система ни жалости, ни колебаний не знает. Прет гусеницами по головам… Я не угрожаю, Фомич, я просто толкую, как битый жизнью с битым жизнью…

Он встал, подошел к окну и, заложив руки за спину, смотрел во двор – чтобы дать собеседнику хоть какую-то иллюзию свободы выбора. Никогда не стоит перегибать палку, особенно когда речь идет о субъекте с весьма специфическими понятиями о собственном достоинстве…

– Храбрый ты человек, Степаныч, – бесстрастным, жестяным тоном произнес у него за спиной Гвоздь. – Наезжаешь этак вот – и не боишься затылочком ко мне поворачиваться…

Не оборачиваясь, Мазур ответил спокойно:

– Ну, я ж не держу тебя за мелкого фраера, Фомич. Все ты понимаешь. Разруби ты меня хоть на двести кусков – дело-то не во мне, грешном, а в той самой системе, что не умеет гусеницы на задний ход переключать. И не наезжаю я на тебя, честное слово. Мне в жизни пришлось совершить столько… вещей, которые можно со спокойной совестью называть и наездами, что отнюдь не горю желанием лишний раз бежать в атаку с оголтелым воплем «Ур-ря!». У меня – приказ, у меня – начальство, у меня – система, которая третьего состояния не знает, хоть ты лоб себе разбей…

– Эх, Степаныч… – сказал Гвоздь. – Ну не тем ты занимаешься, не тем… Цены б тебе не было на сходняках и терках. Далеко не всякий может так изячно наехать, как ты только что. И главное, с тебя персонально взятки гладки. Оказался товарищ Гвоздь тупым и несговорчивым – дядя Мазур тут и ни при чем, ручки у него перед покойным чисты, это все система виновата…

– Не я эту жизнь на грешной земле выдумал, – сказал Мазур негромко. – И не я ей законы писал… то же самое ты о себе сказать можешь, правда, Фомич?

– Пожалуй что, – сказал Гвоздь. – Надо же, как оно все совпадает в цвет, что у вас, что у нас… Или я буду иметь дело со своим в доску Степанычем, совестливым и обаятельным, или сменит его незнамо какой отморозок с тремя ножами в зубах, с которым и говорить-то нельзя… А в общем, что бутылкой об кирпич, что кирпичом по бутылке.

Мазур удивленно оглянулся на него, сделал непроизвольное движение, вновь посмотрел вниз, во двор.

– Что такое опять? – Гвоздь несколькими мягкими кошачьими шагами преодолел разделявшее их расстояние.

Там, внизу, в сопровождении немолодой особы в строгом деловом костюме, вприпрыжку шагал по дорожке тот самый малыш, трехлетний кареглазик.

– Да понимаешь… – досадливо сказал Гвоздь, продолжал быстро, нарочито грубо: – Короед-то при чем? Он-то привык, что – папа… Может, и получится из парня толк? И вообще, еще неизвестно на сто процентов… Генетика твоя, как-никак – продажная девка заокеанского империализма, так что… Ладно, давай о деле. – Он крепко взял Мазура за локоть, решительно повел к столу. – Подумаешь, дите, ничего интересного… В общем, ты меня уболтал, Степаныч. В конце-то концов, вы – не милиция, так что особенного позора вроде бы и не усматривается… Посодействую родной контрразведке, что уж там. На том свете все равно ни единого греха не снимут, но жить на старости лет будет немного спокойнее…

Он невольно бросил взгляд за окно, где гулял пацанчик, который по всем законам генетики никак не мог оказаться его родным сыном.

«Я догадываюсь, кажется, – подумал Мазур. – Понимаю, отчего ты позволил себе так размякнуть душою. Боишься остаться один, совсем один…»

И тут же вспомнил, что он-то как раз и ухитрился остаться совершенно один на нашем тесном глобусе…

– Помнишь Бычу? – спросил Гвоздь. – Он парнишка толковый, я его с тобой и отправлю к Ларке. Только смотри, одно железное условие: товар не портить. Пусть подольше сохраняет товарный вид, ей еще там пахать и пахать…

– Заметано, – сказал Мазур. – Чисто словесный допрос, какие там излишества… Фомич, ты, точно, так и не пересекался нигде с этой девицей, которая мне позарез нужна?

– Да говорю же! – выпалил Гвоздь.

Физиономия у него была честнейшая, взгляд – младенчески чист. И все же, все же… У Мазура были подозрения, что ему, мягко скажем, сказали неправдочку. Он не был, конечно, Шерлоком Холмсом, но в движениях человеческих, в пресловутой вазомоторике разбирался отлично. И у него создалось впечатление, что, с невинным лицом открещиваясь от всякого знакомства с Гейшей, Гвоздь тем не менее сделал некие почти незаметные движения, находившиеся в противоречии со словами.

И еще этот журнал – многоцветный, глянцевый… С огромными снимками тяжеленных золотых причиндалов, украшавших некогда скифских вождей. Золото из кургана, раскопанного примерно там, где промышляли насчет древностей Ларочкины подельщики. Ничего удивительного – курганов в тех местах столько, что хватит на всех и еще останется…

Одним словом, подозрения у Мазура были. Но он и так достиг поставленной цели, остальное можно и отложить на потом…

Глава третья

Миша, ты сегодня идешь в гости к Маше…

На узкой короткой дороге, упиравшейся в красно-белый шлагбаум поперек солидных кирпичных столбов, «Волга» Бычи внезапно обошла Мазуров «жигуль», первой подлетела к шлагбауму и требовательно мявкнула сигналом. Шлагбаум моментально задрался вверх. Мазур медленно въехал во двор вслед за «Волгой».

Судя по виду, в прежние времена здесь располагалось учреждение того же профиля, то бишь малокультурного досуга, – и предназначено оно когда-то было для власть тогда имущих. Двухэтажное здание из хорошего кирпича, окруженное небольшим садом, парочка подсобок, тоже построенных с душой, кирпичных, своя котельная… Точно, некогда в этом оазисе отмякали натруженной душою партийцы и социально близкий к ним элемент…

– Оставайтесь-ка вы в машине, красавица, – сказал Мазур задумчиво. – Тут как-никак гнездо порока…

– Вы серьезно? – прищурилась Катя. – А как же я делового опыта наберусь?

– Да ладно, я пошутил, – торопливо сказал Мазур, ощущая все же некую старомодную неловкость.

Таково уж было воспитание, увы, – циничной стороной жизни во времена его молодости занимались на этой работе исключительно мужики… или его попросту судьба не сводила тогда с терминаторами женского пола? А ведь должны были быть…

Быча целеустремленно двинулся первым к невысокому крыльцу. Мазур поспешил следом. Катя старательно от него не отставала.

В небольшом вестибюле, исполненном пошлой роскоши, с кожаного диванчика встал верзила при галстуке и оттопыренном слева пиджаке, присмотрелся, благодушно кивнул и вновь уселся, уткнувшись в толстый журнал с цветной обложкой в четыре краски, на каковой красовалась белокурая девица, из одежды имевшая на себе лишь колечко в пупке.

– На второй этаж, Кирилл Степаныч, – предупредительно показал Быча. – На первом тут сауны и все такое прочее, а на втором, окромя кабинетов, контора и расположена…

Мазур прислушался – слева доносился плеск воды, чье-то азартное уханье и музыка определенно ближневосточного происхождения. Он вопросительно дернул в ту сторону подбородком. Быча понял, осклабился:

– Ага, работает, паршивка, со всем прилежанием… Сейчас и посмотрите.

На втором этаже Мазур со спутницей вслед за провожатым свернули налево, зашли в обширную комнату, где на полукруглом столе размещалось с полдюжины белых телемониторов, и перед ними восседал пухлощекий толстяк лет тридцати пяти с узенькой, тщательно подстриженной бородкой, при полосатом галстуке.

– Вот, Кирилл Степаныч, – сказал Быча. – Этот перец у нас тут за директора. Погоняло – Телепузик. И оттого, что целый день сидит перед этими вот ящиками, и потому, что в самом деле каждый день по телеку «Телепузиков» смотрит, эстет…

– Так они ж прикольные, – сказал толстяк без малейшего смущения. – Здорово, Быча, здравствуйте вам. – Он поклонился Мазуру. – Что, телку попежить приехали? А мне потом можно будет попользоваться? – Он вылез из-за стола, обошел вокруг Кати, словно вокруг столба, и, не удержавшись, обстоятельно погладил ее по приятной попке, обтянутой легкими брючками.

Быча в совершеннейшем ужасе дернулся было к нему, чтобы в темпе внести ясность, но Мазур, удержав его жестом, спокойно сказал Кате:

– Вас, по-моему, оскорбили, звезда моя. Ваши действия? Я о легкой демонстрации.

Его спутница, до того замершая стойким оловянным солдатиком, воспрянула на глазах. В мгновение ока сгребла толстое запястье Телепузика насквозь знакомым Мазуру «двойным катетом», слегка повернула – отчего толстяк с воем присел на корточки – и, глядя на незадачливого ухажера сверху вниз, с непроницаемым лицом сквозь зубы сообщила:

– Доверну на пару сантиметров – кость хрустнет напополам. Ты все понял, козел, или тебе яйца собственные в жопу запихать?

Толстяк издал вой уже иной тональности, определенно означавший, что он все понял и ужасно сожалеет. Мазур вынужден был признать, что молодые кадры охулки на руку не кладут, и подготовочка их находится в должной кондиции.

– Отставить, – распорядился он. – Товарищ кается и ужасно сожалеет.

Катя послушно разжала пальцы. Облегченно вздохнув, Быча рявкнул:

– Сядь на место, ур-род, и впредь думай сначала! Он правда больше не будет, девушка…

– А я уже поняла, – безмятежно сказала Катя.

– Ну, где тут у вас порнографию кажут? – спросил Мазур, видя, что все устаканилось и незнакомые люди перезнакомились друг с другом.

– А вот, второй монитор… – показал Быча. – Давайте я вам покрупнее сделаю…

Мазур обошел стол, посмотрел на экран. Нужно сказать, явленная его взору порнография была качественная – пузатый, черный, как грач, кавказский человек средних лет, примостив блондинку на бильярдный стол, обрабатывал ее со всем усердием, так что ее, бедняжечку, мотало, словно мочало на колу из забытой считалочки. Второй, очевидно, выбившийся из сил, сидел в кресле неподалеку и то ли громко комментировал на своем непонятном наречии все происходящее, то ли давал кунаку дельные советы, в которых тот и не особенно нуждался.

Лару Мазур узнал моментально – но в душе у него, понятно, не ворохнулось ничего, хотя бы отдаленно напоминавшее жалость или сочувствие. Испытывать подобные чувства к женщине, всерьез и хладнокровно собиравшейся тебя прикончить, было бы, господа офицеры, форменным извращением…

Катя, преспокойно наблюдавшая за нехитрым зрелищем из-за плеча Мазура, громко поинтересовалась:

– А они знают, что там камеры?

Быча вопросительно покосился на Мазура.

– Секретов нет, – кивнул тот. – Это у меня молодая смена, опыт перенимает, так что разрешаю без дипломатии…

– Конечно, не знают, – сказал Быча. – Ну и что? Не отцы родные и не браточки, в конце-то концов. Мало ли когда пригодится. Да и Папа велел ееную работу отснимать со всем усердием. Мы тут по его руководящему указанию альбомчик конструируем, самый такой пикант. Типа дембельского, хотя ей до дембеля еще пахать и пахать…

– Понятно, – кивнула Катя. – Вот так и сыплются люди, похожие на генеральных прокуроров, когда отправляются побарахтаться с девками, похожими на блядей…

– Скоро они угомонятся? – спросил Мазур.

– Телепузик? – требовательно вопросил Быча.

– Через десять минут время кончается, – уже насквозь подобострастно доложил Телепузик. – Если захотят продлить – гнать?

– А ты как думал? – пожал плечами Быча. – Конечно, гнать. Нам тут не бабки срубать, как-никак. У нас функция важнее – воспитательной работой занимаемся… – Он осекся, выжидательно косясь на Мазура.

– Ничего, сокол мой, – благодушно кивнул тот. – Можете себя в выражениях не стеснять. Я человек мстительный, между нами говоря, а это очаровательное создание и передо мной здорово виновато… Есть тут тихая комнатка, где мы с ней потом сможем по душам поговорить?

– А как же!

– Только чтоб там никаких микрофонов не было, не говоря уж про объективы, – сказал Мазур твердо. – А то в гроб живыми загоню…

– Кирилл Степанович! – истово прижал руки к груди Быча. – Да за кого вы меня держите? Все будет в лучшем виде, как Папа и велел!

Он проворно проводил их в комнатку двумя дверями далее – там разместились несколько мягких кресел, диванчик и небольшой холодильник нежно-зеленого цвета. Судя по обстановке, комната была предназначена не для эротических шалостей, а для чинных переговоров деловых людей.

Без стеснения добыв из холодильника пару банок безалкогольного прохладительного, Мазур протянул одну Кате, жестом отправил Бычу за дверь и поудобнее устроился в кресле, придвинув заодно пепельницу поближе.

– Я вижу, вы тут в авторитете, командир, – сказала Катя тоном примерной девочки.

– А как же, – спокойно сказал Мазур. – Горбом авторитет зарабатывал, знаешь ли… Ну, как впечатления от порнушки?

– Не хотелось бы мне на ее место, – искренне сказала Катя. – Мне сдается, она на сотрудничество пойдет… да что там – кинется с задорным визгом и половецкими плясками. Чтобы отсюда вырваться.

– Ты знаешь, стажер, у меня в точности то же самое впечатление, – сказал Мазур. – В ее положении не то что с визгом кинешься на шею избавителю – от избытка чувств…

Он замолчал – дверь без стука открылась, и появилась Лара, босиком, в коротеньком белом халатике на манер докторского, обтянувшем голое тело, как кожура – сосиску. Мазур уставился на нее не без любопытства.

Она была столь же беззастенчиво хороша – и волосы струились золотой волной, и глазищи светились прежней синевой, как ни всматривался Мазур, не смог углядеть пресловутой печати порока. Она вовсе не казалась ни осунувшейся, ни угнетенной – иными словами, изо всех сил притворялась беззаботной. Мазур ее достаточно знал, чтобы оценить нешуточную силу воли и ум. Хотя на душе, несомненно, кошки скребут, как у любой на ее месте, – чересчур уж больно и высоко было падать, из князей да в грязь…

Преспокойно глядя на него, Лара осведомилась:

– С чего начать прикажете? Мне ложитьcя или как? Девушка участвует или она только смотреть будет?

– Сядь, – сказал Мазур. – Поговорим серьезно.

Лара опустилась в ближайшее кресло, непринужденно закинула ногу на ногу, проворно расстегнула пуговицы и распахнула куцый халатик, открыв взорам великолепное тело. Наматывая на указательный палец локон, как ни в чем не бывало улыбнулась Мазуру:

– А ведь ты меня, котик, по-прежнему хочешь, даже теперь. Вон как брюки топырятся. Давай начнем с минета по старой памяти, только непременно в резинке. И тебе приятно, и девушка заодно поучится, а то вдруг она квалифицированно сосать не умеет… Ну?

Все это было произнесено самым непринужденным тоном, со светской улыбкой. «Ага, – подумал Мазур, – это, надо полагать, и есть выбранная линия защиты от грубой и похабной реальности, нечто вроде клише „Принцесса в лапах пиратов“ Нет, но великолепно держится, стервочка…»

Он оглянулся на напарницу чуточку растерянно – никому бы в этом не признался вслух, но сейчас он искренне не представлял, как переломить ситуацию в свою пользу и придать беседе должное направление. Мужику бы он с ходу въехал по зубам, что всегда способствует откровенности, но что прикажете делать с этой стервой? Тут решаться надо, подготавливать себя внутренне – даже прекрасно помня, какую она ему участь готовила.

Катя, поймав его взгляд, не колебалась ни секунды – гибко взмыла из кресла, подошла к Ларе и неожиданно залепила ей столь смачную и оглушительную пощечину, что Мазур на миг оторопел. Потом с тем же безразличным выражением на смазливом личике громко, раздельно скомандовала:

– Застегнись, сучка, и сядь нормально, пока я тебе козью морду не захерачила…

Лара, с багровеющим на щеке отпечатком пятерни, кинула на нее исполненный бессильной злости взгляд, но, к некоторому удивлению Мазура, послушно застегнулась и уселась, как школьница в классе. Вернувшись на свое место, Катя тем же бесстрастным тоном посоветовала:

– Будешь ерепениться или запираться, вибратор горчицей намажу и загоню на всю длину, не доверяя мужикам столь ответственное дело. Усекла, прошмандовка?

Мазур окончательно убедился, что именно этот тон напарницы и обещанные ею манипуляции произвели на Лару нужное впечатление. Приходилось признать, что молодые кадры, точно, не ударят в грязь лицом. Клиентка моментально доведена до нужной кондиции – а вот ему с его кое-какими старомодными взглядами пришлось бы потрудиться гораздо дольше…

Он решительно встал, пересел поближе к Ларе и примирительным тоном сказал:

– Сама виновата. У нас серьезное дело, а ты тут строишь из себя незнамо что… Не будем тянуть кота за хвост, а? Короче, так, если мы договоримся, я тебя отсюда выдерну в три секунды. И насовсем.

– Великолепно, – с нотками строптивости отозвалась Лара. – И что для этого нужно сделать? Чует мое сердце, обычным минетом тут не отделаешься, планы и потребности у тебя, как всегда, самые грандиозные…

– Ну, не настолько уж, – пожал плечами Мазур. Вытащил фотографию Гейши и поднес к глазам Лары. – Меня чертовски интересует эта милая девушка.

– В плане?

– Не в сексуальном, отнюдь, – сказал Мазур.

– А в каком?

– Давай не будем, – сказал Мазур. – Я, между прочим, говорю совершенно серьезно. Если договоримся, уедешь с нами прямо сейчас. Золотых гор не обещаю, сама понимаешь, но от всего этого, – он сделал неопределенный жест, – избавим напрочь и окончательно.

– А не врешь? – прищурилась Лара.

– Я, знаешь ли, при исполнении служебных обязанностей, – сказал Мазур елико мог убедительнее. – А каковы у меня обязанности, тебе прекрасно известно… Вот эта симпатичная девушка появилась в Шантарске довольно давно – и, что характерно, стала своей как раз в тех кругах, где ты до недавнего времени успешно строила свой маленький бизнес. Я о «черной археологии». Не могла ты с ней не пересекаться, – убежденно сказал он, блефуя с самым уверенным выражением лица. – Короче, расскажи мне все, что о ней знаешь… или хотя бы кратенькое резюме. И мы уедем отсюда все вместе.

– В жизни ее не видела, – отрезала Лара. – Так что не посетуйте, ничем помочь не могу…

– А пару раз по чавке? – громко поинтересовалась Катя с самым многообещающим выражением лица.

И приподнялась, многозначительно разминая запястья. Лара, чуть подавшись назад, не сводя с нее ненавидящего взгляда, торопливо сказала:

– Только подойди, паскуда! Глаза выцарапаю, а уж орать буду так, что весь квартал сбежится…

Не похоже было, чтобы эти угрозы произвели на Катю особое впечатление, она встала с самыми недвусмысленными намерениями, но Мазур проворно остановил ее повелительным жестом. Ситуация была щекотливая. Гвоздю он обещал не портить товар, и слово приходилось держать, иначе шантарский дон мог и обидеться, после чего дальнейшее доброе сотрудничество с ним будет невозможно. А Гвоздь еще понадобится, такое впечатление…

– Лара, – сказал Мазур насколько мог убедительнее. – Какого черта? Ты что, не поняла? Мы тебя заберем отсюда. Насовсем. Контора тебя прикроет. С твоим суровым супругом я как-нибудь договорюсь. Посмотри. – Он вновь поднял фотокарточку к ее лицу. – Встречались когда-нибудь?

Он смотрел Ларе в глаза – не понимал, что именно в них видит, но это выражение ему категорически не нравилось. Все летело к черту, не получилось беседы, ничего не получилось… вот только почему?

– Лара…

– Пошел ты на хер, адмирал, – произнесла она с совершенно спокойным лицом. – Вот тебе и весь сказ. И вообще, мне работать надо, а не с тобой балабонить…

Она поднялась как ни в чем не бывало, одернула халатик и направилась к двери, легонько, без всякого вызова покачивая бедрами. Мазур ошарашенно смотрел ей вслед, пока за ней не захлопнулась светло-коричневая дверь из натуральной сосны.

Смяв незажженную сигарету, Мазур швырнул ее на пол и рявкнул:

– Но ведь это неправильно!

– Полностью с вами согласна, командир, – спокойно отозвалась Катя. – Насквозь неправильно. Люди в ее положении так себя не ведут. Даже если она и в самом деле не встречалась с Гейшей, могла бы, при ее-то уме, с ходу сочинить убедительное вранье, чтобы вырваться отсюда к чертовой матери, а там будет видно… Я правильно рассуждаю? Вы-то ее лучше знаете?

– Все правильно, – сказал Мазур сердито. – Именно так ей и следовало поступить – либо расколоться, либо повесить нам лапшу на уши… Черт, но я же ее и в самом деле немного изучил… Никак не может быть, чтобы ей здесь нравилось…

– Подслушки боялась? – вслух предположила Катя и тут же ответила сама себе. – Нет, не то, не то… Сумела бы в этом случае нам как-то дать понять… Может, у нее попросту крыша поехала? И ей теперь все по барабану?

– Не похоже, – сказал Мазур. – Нет, я ни черта не понимаю… С ее характером, в ее положении, на ее месте естественнейшим, первым побуждением было бы вырваться из этого борделя… Я же видел, какая у нее была рожа, когда ее трахал пузан, – словно лимон жевала… Нет уж, не усматривается тут ни внезапно проснувшейся нимфомании, ни съехавшей крыши… Пошли.

Он распахнул дверь, вышел в коридор и решительно направился в кабинет здешнего директора. Тот воззрился на него со всем уважением, опасливо косясь на появившуюся тут же Катю (которая, надо полагать, произвела на Телепузика неизгладимое впечатление). Быча так и сидел на прежнем месте. Вежливо спросил:

– Ну как, Кирилл Степанович, довольны?

Мазур придвинул к себе ближайший стул, уселся и закурил.

– Вот что, ребятки, – сказал он, стараясь не выказывать перед этими двумя замешательства. – Давайте-ка самую малость поиграем в вопросы и ответы… Главным образом с вами, господин Телепузик, вы ведь тут постоянно сидите? То-то… Как по-вашему, нравится здесь… нашей общей знакомой?

Телепузик откровенно прыснул:

– Вот уж ни черта! Поубивала бы нас к чертовой матери, будь такая возможность…

– Это точно, – поддержал Быча. – Денежки за свободу поначалу сулила, потом перестала…

– И много? – с интересом спросил Мазур.

– Штук по полсотни баксов каждому.

– А ведь у нее найдутся в заначке такие денежки…

– Это точно, – кивнул Быча.

– Что ж не соблазнились? – хмыкнул Мазур.

– Не стоят эти баксы того, чтоб потом от Папы бегать по всей России, – убежденно сказал Быча. – Ох, не стоят…

– Логично, – кивнул Мазур. – Значит, потом перестала… Ну, а нет ли у вас впечатления, орлы, что у нее крыша поехала?

– Вот это вряд ли, – подумав, заверил Быча. – Не похоже что-то. Скорее уж планы строит, хотя и не понимаю я, какие в ее положении могут быть планы. Все предусмотрено, как Папа и велел. Хрен она отсюда выберется, пока не поступит иных распоряжений. Телепузик у нас, конечно, не терминатор – но тут, кроме орла в вестибюле, постоянно еще парочка ребят с трещотками, так что нахрапом не возьмешь… Замочки все кодовые, как на подбор, на окнах решеточки…

– А сами вы ее, часом, не пользуете, орелики? – спросил Мазур напрямик. – Да вы не мнитесь. Папа не обидится, а я – тем более…

– Ну, вообще-то… – признался Быча с налетом смущения. – Как бы и это… Когда ее только сюда привезли, пробовала по старой памяти выежовываться, ну, мы ее и поддрессировали малость, как обычно, – постучали легонько по организму да пропустили хором, чтобы получше поняла свое нынешнее положение. Ничего, утихомирилась. Ну, и потом бывало. Папа ж не запрещал, а станок добрый… Между прочим, Кирилл Степаныч, если есть такое желание, вы только намекните, мы ее мигом разложим по стойке «смирно». Папа ведь распорядился прямо, что жизнь она должна вести насквозь блядскую, а вот детали его не интересуют… А?

– Да нет, спасибо, – вежливо мотнул головой Мазур. – Как-нибудь в другой раз, пожалуй… Вы мне лучше подробно расскажите о здешнем механизме. Ежу понятно, что кого попало вы с улицы не пускаете… Каким макаром идет отбор клиентов?

– А это уж мы постарались, – не без самодовольства сообщил Телепузик. – Связались тут с одной эскортной лавочкой, из тех, что поприличнее – постоянная клиентура, чистая публика и все такое… Папа нам поставил довольно простую задачу: побольше черномазых попротивнее, побольше групповушки – и чтобы при этом не было ни огласки, ни проколов. Ну, мы творчески поразмыслили и связались с этой самой «Анжеликой». Они нам главным образом клиентуру и поставляют. Проблем пока не было, все пучком. Раза четыре ее в город вывозили, по заказам, опять-таки от постоянных клиентов. Вообще-то, обычно секьюрити, когда привозят телок на хату, сваливают до условленного часа, но наши ребятки, сами понимаете, под дверью все это время бдят, чтобы чего не выкинула… За неделю ее человек сорок пропустило, не считая нас.

– Ну, а личности клиентов вы как-то фиксируете? – спросил Мазур.

– А зачем? – искренне удивился Телепузик. – У нас таких инструкций не было, к чему? Главное, как сказал Папа, чтобы она, стерва, нахлебалась полной ложкой и в три горла… При чем тут личность клиента?

– Ну, а кто крышует «Анжелику»?

– Антоха Ковбой. Только он тут не при делах, его номер десятый. Как Папа решил, так дело и движется. Хай себе крышует что «Анжелику», что «Маркизу»…

– Понятно, – сказал Мазур. – Ну что же, не буду вам более докучать, соколы, всего наилучшего…

– Всего наилучшего, Кирилл Степаныч, – отозвался Быча при почтительном молчании Телепузика. – Если что, вы только звякните…

Произнесено это было без всякого подобострастия, но с глубоко затаенной опаской – парень, несмотря на некоторую убогость лексикона и невысокое положение в системе, был все же отнюдь не дураком. Мазур оказался ему откровенно непонятен – а ко всему непонятному, тут Мазур был с молодым бандюком полностью согласен, как раз и следует относиться с долей опаски…

Катя шагала рядом, не отставая, судя по сосредоточенному личику, погруженная в деловые раздумья. Мазур сел за руль, выехал за шлагбаум и, медленно двигаясь по неширокой пустой улице, сказал почти бесстрастно:

– И думать даже не стоит, что у нее, стервы, крыша поехала от сексуальных переживаний. Будь на ее месте какая-нибудь домашняя девочка, воспитанная старомодными родителями в викторианском духе и с мужиками знакомая только теоретически, я бы еще допустил… Но тут… Я ее немного знаю. Во-первых, острейший ум, во-вторых, моралями себя не отягощала. Преспокойно ложилась под лесбиянку, когда эта лесбиянка ей была позарез нужна… А коли женщина рассматривает свою… свое… – Он фыркнул, смущенно мотнул головой. – В общем, как инструмент для решения проблем, то ее и пребывание в борделе душевного здоровья не лишит. Есть у меня версия…

– У меня тоже, – сказала Катя.

Мазур аккуратно притер машину к обочине, возле длинного ряда однообразных, зелено-ржавых гаражных дверей, достал из бар-дачка блокнот и выдрал два листочка.

– Подожди. Напиши свою версию кратенько и отдай мне, а я тебе свою напишу…

– А зачем этак-то?

– Хочу изучить способ мышления молодого поколения, – признался Мазур.

– А что, сермяга! – сказала Катя. – Мне тоже не помешает старшее поколение изучению подвергнуть…

Они обменялись сложенными вчетверо листками. Развернув полученный, пробежав взглядом аккуратную строчку, одну-единственную, Мазур громко хохотнул:

– Нет, надо же… Если привлечь флотский лексикончик, то мысли наши идут параллельными курсами, нет в данном вопросе разногласий меж поколениями, даже текстуально совпадает…

Он прочел вслух Катину фразу, дословно повторявшую то, что написал он сам:

– «У нее есть кто-то на стороне»…

– Это единственное объяснение, если отсечь нимфоманию и шизу, – сказала Катя твердо.

– Ага, – кивнул Мазур. – Так ведет себя человек, который уже на кого-то крепко надеется – и гораздо сильнее, чем на нас, столь неожиданно свалившихся на голову. Кто-то, кому она верит. В конце концов, у нее остались немаленькие денежки в заначке, остались связи, сообщники по налаженным бизнесам… Черт, быть может, она с нашим неизвестным убивцем была связана напрямую, сама, а не через Хлынова… Какую они там цифирку называли? Мужиков сорок ее уже попользовало? Это означает сорок контактов с посторонними.

– И еще, – добавила Катя нерешительно. – Ее, вполне возможно, и не обыскивали, когда загнали трудиться на бордельной ниве, – к чему, собственно? Нынешние мобильники бывают и очень махонькие… Вот только кто?

– Аллах его ведает, – честно признался Мазур. – Нам бы людей, нам бы технику… Но все равно, есть о чем доложить начальству, а это, любой военный согласится, уже кое-что. Хуже нет представать пред грозны очи начальства пустым. Правда, для меня Самарин – начальство временное…

– Зато для меня постоянное, – сказала Катя.

– Сочувствую, – кивнул Мазур. – Под его началом постоянно служить – это уж никак не медок ложкой наворачивать…

Он бросил на соседку мимолетный взгляд и побыстрее отвернулся.

– Вы ведь свою мысль не закончили, Кирилл Степанович, – преспокойно сообщила Катя. – А я ее телепатнула. «При одном-единственном исключении», а?

– Н-ну… – промямлил Мазур, не глядя на шуструю девчонку.

– Я правильно угадала?

– Н-ну, около того…

– Я с ним не сплю, – безмятежно сказала Катя. – Коли уж вы его сто лет знаете, то согласитесь: будь все наоборот, он и любовнице бы спуску не дал, если бы она от него зависела по службе…

– Уж это точно, – с чувством сказал Мазур. – Хлебнул я от него пару раз горюшка, но тем не менее уважаю за некоторые черты характера… Если уж у нас пошел столь фривольный разговор, милая моя радистка Кэт, то интересно бы знать: а не пытался ли…

– А вот этого я вам не скажу. Терпеть не могу сплетничать о начальстве. Есть в этом что-то лакейское, вам не кажется?

– Пожалуй… – сказал Мазур, откровенно ее разглядывая.

– А вам ведь интересно…

– Н-ну…

– И более того, – сказала Катя, улыбаясь той мимолетной, легкой, ведьминской улыбочкой, которую женщины, ей-же-ей, осваивают еще в колыбели. – Вы не просто обывательский интерес тешите, вы еще и цепочку выстраиваете, а? На косвенных прокачиваете, не свободна ли я. Вы правда хотите со мной переспать?

Мысленно произнеся про себя несколько энергичных слов, Мазур усмехнулся:

– А если я цинично кивну?

– Бога ради, что тут такого? – пожала плечиками Катя. – У меня с месяц никого не было, под мужика хочется так, что зубы ноют… Ну что, киваете?

– М-да, – сказал Мазур. – Однако ж, молодое поколение…

– А что, лет двадцать назад вам девушки исключительно поцелуи в щечку позволяли?

– Ну, я бы не сказал…

– Вот видите. – На ее губах вновь появилась неуловимая ведьминская улыбочка. – Кирилл Степанович, есть аспекты, которые легко просчитать. Весь Балтфлот знает, что славный адмирал Мазур западает на натуральных блондинок, спасу нет. Правда, локоны у них обычно длиннее. – Она мимолетно коснулась кончиками пальцев своих светлых волос, постриженных чуть ниже ушей. – Но это не столь уж существенно, правда?

– Не свистите, радистка Кэт, – сказал Мазур уверенно. – Так уж и весь Балтфлот… Да он в массе своей и не слыхивал про скромного и незаметного Кы Сы Мазура… Это вы сплетенку какую-то, широко известную в узких кругах, подхватили, так что не пытайтесь меня оконфузить…

– Я и не пытаюсь, – сказала Катя серьезно. – Я вас и в самом деле, простите, изучаю. Как представителя старшего поколения. Вы ведь меня тоже, да? Вот видите… Это вечный процесс, нет?

– Пожалуй, – подумав, согласился Мазур. – Я в ваши годы усиленно пытался просечь стариков, но не скажу, что достиг особенных успехов. По моему твердому убеждению, поколениям друг друга так и не понять до конца. Я до сих пор не могу проломиться во внутренний мир ребят из какого-нибудь ОСНАЗа – а они, будучи наставничками, тоже не вполне нас понимали…

– А вот интересно, как они вас наставляли?

– Согласно классикам, – сказал Мазур, чуть подумав. – Бросали нас в огонь и с бесстрастным научным любопытством смотрели, сгорим мы или нет. Ну, большей частью мы не сгорали… интересно, как это обстоит сейчас?

– Да точно так же, я думаю, – ответила Катя. – С одним существенным недостатком: у нас нет вашего размаха. Глобус скукожился… Обидно. А вы красиво увели разговор на высокие материи от моих легкомысленных реплик, Кирилл Степанович…

Мазур повернулся к ней и довольно долго смотрел в светло-карие глаза – в меру ехидные, в меру умные и, надо признать, красивые. Приятная была девочка, слов нет, но…

– Интересно, что вас от меня отвращает? – словно вновь прочитав его мысли, поинтересовалась клятая напарница. – Неужели прямота в современном стиле?

– Ум, прелесть моя, – сказал Мазур серьезно. – Терпеть не могу у себя в постели острых умом женщин, не вяжется оно как-то…

– Так вы ж не ум имеете в виду, – сказала Катя. – Вы сложности подразумеваете. Боитесь, что умная женщина будет вам некие сложности создавать… А?

– Быть может… – должен был признать Мазур.

– В жизни не создавала мужчинам сложностей, так что если вы только этого боитесь…

– Катерина, – сказал Мазур. – Вокруг шляется необозримое число молодых усатеньких лейтенантов вкупе с капитанами…

– А ну их, – браво отмахнулась Катя. – Сверстник пошел какой-то не такой – самодовольный и эгоистичный. Только и думает, как самому кончить, без оглядки на мои желания, повелителя изображать начинает после первого же раза. А старшему поколению, как просвещали более опытные подруги, свойствен шарм и обхождение… Я вас, часом, не шокирую?

– Эх, милая моя натуральная блондинка… – искренне усмехнулся Мазур. – Сконфузить меня ненадолго вы можете. А вот шокировать… Боюсь, шокировать меня уже ничем невозможно. Зачерствел… Можно, я отвечу на ваш легкий цинизм своим? Как вы с такими-то взглядами на стариков-шармеров избегнули амора с господином Самариным? Он, между прочим, тоже порою склонен западать на блондинок. И не говорите мне, что он не делал попыток, я-то его сто лет знаю…

– А вот представьте, не делал, – сказала Катя. – Должно быть, по той простой причине, что мы с ним работали в условиях, где решительно не было подходящего для амора местечка… Зато сейчас оно имеется, так что пользуйтесь случаем, пока не передумала…

Мазур стойко выдержал ее взгляд и спокойно изрек:

– Спасибо, непременно.

– Позвольте считать это решительным объяснением, господин адмирал?

– Позволяю, – рассеянно, легкомысленно сказал Мазур, включая зажигание.

Не настолько уж он был шокирован ее прямотой, чтобы потерять самообладание, – в конце-то концов, за последние четверть века в его жизни хватало молодых особ, предлагавшихся столь же раскованно и независимо, еще до наступления эры феминизма. Было время привыкнуть…

– И вот еще какой нюанс… – сказал он с интересом. – Катенька, вы, я заметил, с ба-альшой охотой врезали ей по физиономии. С нескрываемым удовлетворением, я бы выразился… Вряд ли это латентный садизм – человек с подобными качествами не прошел бы кое-какие тесты… Тогда в чем подоплека?

– Ну, это просто, – сказала Катя. – Терпеть не могу таких вот холеных сучек. Все у нее было, столько, что другим хватит на три жизни, – а ей хотелось больше и больше, пусть даже шагать пришлось бы по трупам… Вы правы, я ей с большим удовольствием вмазала… но это же не садизм, верно?

– Ну конечно, – сказал Мазур. – Это, пожалуй, старая добрая классовая ненависть, я думаю… Совсем другое дело.

* * *

…Когда дверь тихонько приоткрылась без всякого предварительного стука, валявшийся на застеленной постели Мазур особенно и не удивился, а, точности ради, не удивился вообще – ясно было, что все так и кончится нынче же вечером, и дело тут не в раскованности молодого поколения: уж если женщина что-то твердо задумала, она это непременно осуществит, какой бы исторический период ни стоял на дворе и какими бы ни были декорации для морали и светских приличий…

Он воздержался от реплик, ограничившись тем, что поднялся с постели: невместно господам флотским офицерам принимать даму лежа, пусть даже дама тоже носит погоны и гораздо младше по званию.

Преспокойно вошла самостоятельная и целеустремленная девушка Катя, в коротком летнем балахончике, тщательно повернула круглую головку замка, потом, заложив руки за спину, прислонилась к стене рядом с дверью в весьма грациозной позе.

– Ага, – сказал Мазур. – Это, как я понимаю, завлекательная прелюдия?

– Вы совершенно правы, господин адмирал, – с уверенной женской улыбкой ответила представительница молодого поколения. – Но очень краткая… Я не знаю ваших привычек, как вам больше нравится… Мне самой все снять или вы разденете?

– Иди сюда, – сказал Мазур. – По дороге решим.

– Вас не коробит упадок нравов, порожденный последним десятилетием? – поинтересовалась она, сбрасывая босоножки и приближаясь бесшумным танцующим шагом.

– Что-то мне плохо верится, что был упадок… – фыркнул Мазур.

Он не кривил душой и в самом деле был искренне уверен, что все разговоры насчет упадка нравов при смене поколений и эпох – чушь редкостная, все было, как было испокон веков… Неспешно раздевая девушку, он ощутил нечто вроде прилива законной гордости – положительно, до старости далековато, если такая девушка сама… Правда, ему тут же пришло в голову, что этот приступ гордости как раз и может означать приближение преклонных лет (молодым-то и в башку не приходило гордиться…), но действие уже само собой переместилось в горизонталь постели, и забивать голову посторонними мыслями более не стоило – судя по деловитой настойчивости Катиных пальчиков, она и в самом деле провела последний месяц в самом пошлом воздержании, и долгие увертюры ее никак не прельщали. Медленное бережное проникновение, короткий удовлетворенный стон, напрягшееся в ответном движении женское тело, привычно принявшее мужскую тяжесть, – и никакого такого конфликта поколений, поскольку движения и неосторожные стоны стары, как мир…

– Не надо так стараться, – защекотал ему ухо прерывающийся шепот. – Не надо мне ничего доказывать, и так хорошо, ох…

«Далеко до дряхлости, далеко», – пару раз повторил про себя Мазур, как заклинание, замедляя ритм, ощущая, как она все более расслабляется, угадав момент, закончил сильным толчком, прилег рядом, щека к щеке, и удовлетворенно слушал ее тяжелое прерывистое дыхание.

Это и называется маленькими солдатскими радостями. Красивая, довольная тобой девушка в объятиях, в тумбочке есть бутылка, и никто пока что не стоит над душой с очередной войнушкой, все, слава богу, живы и – тишина, тишина…

Катя тихонько спросила на ухо:

– Если я скажу, господин адмирал, что вы были неподражаемы, это ведь будет грубая лесть?

– И брехня, – тихонько сказал Мазур. – Нету на свете неподражаемых. Чего ни коснись…

– Ну хорошо, мне просто было хорошо… – сообщила она и надолго замолчала.

Потом деликатно придвинулась поближе, прильнула к его плечу. Мазур испытал нешуточное облегчение, видя, что все и до сих пор идет прекрасно. Переспать с женщиной – дело нехитрое. Гораздо труднее угадать такую, чтобы потом вела себя правильно. Бывают, знаете ли, крайности – и когда удовлетворенная дама тут же начинает строить далеко идущие планы, предельно романтичные и неимоверно лирические, что нормального мужика лишь напрягает. И, так сказать, наоборот, когда дама романтических планов не строит, не вопрошает надрывно, что же теперь с ними обоими будет после того, как эта ночь связала их мистическими узами, – зато ударяется в излишнюю фамильярность, тормошит вовсе уж вольно, игриво сюсюкает…

Он начинал думать, что с Катей ему повезло, – она словно бы подстраивалась к нему, осторожно и ненавязчиво. Насколько была прежде остра на язычок и раскованна, настолько теперь стала воплощением осторожной чуткости.

– А вы довольны?

– Пожалуй, пора и на «ты» перейти, – сказал Мазур.

– Мне трудно вот так сразу перестроиться, – серьезно сказала она. – Вы все-таки адмирал. Мало ли что вам в голову придет…

– А это, случаем, не комплексы, а? – усмехнулся Мазур в темноте.

– Не знаю… – призналась Катя. – Вряд ли. Просто все время кажется, что вы обо мне будете думать какую-нибудь чушь…

– А конкретно?

– Не знаю, честное слово…

– Эх, молодое поколение… – фыркнул Мазур. – Я-то полагал, вы и не ведаете, что такое рефлексии…

– Выходит, ведаем…

Мазур чувствовал по тону, что она улыбается, и спросил с неподдельным интересом:

– Катенька, уж прости обормота за любопытство, но, честное слово, не могу удержаться… Каким ветром тебя занесло в наши-то ряды? Странный выбор для милой девушки…

– А это вы виноваты.

– Кто это – «мы»?

– Не «мы», а конкретно вы. Вы шли впереди всех, вы мне тогда казались самым красивым и бравым…

Приподнявшись на локте, Мазур щелкнул выключателем лампы на тумбочке, склонился над девушкой и внимательно на нее смотрел, тщетно напрягая тренированную память.

– Интересно, – сказал он озадаченно. – Ох, как интересно… Это звучит так, словно бы непременно должны были где-то встречаться… Вот только где?

Катя улыбнулась:

– Вы не старайтесь так, все равно не вспомните. Воды с тех пор утекло много… Репино, восемьдесят третий год, дача. Вы веселой такой гурьбой вошли в калитку, сначала показалось, что вас очень много, целая рота, потом только стало ясно, что – всего-то человек пять. Черные мундиры, белые фуражки, ордена звенят и колышутся…

Мазур медленно закрыл рот и спросил:

– У меня очень глупая физиономия?

– Не особенно, – заверила Катя. – Удивленная, конечно, чуточку, но что ж тут поделать… Любой бы на вашем месте…

Больше подсказок ему не требовалось. Получив нужные зацепки, память заработала, как компьютер. Ну конечно, Репино, восемьдесят третий. За весь этот год он лишь однажды бывал в Репино – и именно тогда, когда их веселая бандочка вернулась с очередной работы, с очередной неизвестной для подавляющего большинства землян войнушки. Ну да, конечно же, они шумели и веселились так, что казалось со стороны, будто их и впрямь целая рота, хоть и было-то их всего пятеро. Были основания для веселья, чего уж там, – они тогда ни одного человека не потеряли, а порученное им выполнили в лучшем виде. И ордена получили, а как же, было за что. И ведь точно, первое, что они увидели во дворе, – это дерево, где на суку вниз головой, цепляясь согнутыми в коленках ногами, болтался и испускал жизнерадостные вопли девчоныш лет семи, этакая Пеппи Длинныйчулок… Но ведь это…

«Вот так влип», – подумал он в некоторой растерянности.

Рядом с ним лежала родная племянница Генки Лымаря, дочка его сестры. Та самая подросшая сорвиголова. В этом факте не было ничего криминального или порочащего, но все равно…

– Вспомнили? – поинтересовалась Катя с затаенной улыбкой. – Ага, она самая. Я всегда была сорванцом, здесь, наверное, точка отсчета и прячется. Одно к другому, шестеренка за шестеренку – и кончилось именно так… А вы, честное слово, были чем-то вроде катализатора. Я в вас была просто-таки влюблена, вы мне тогда казались образцом супермена…

– А родной дядя? – усмехнулся Мазур.

– Вот дядя отчего-то суперменом вовсе не казался – моряк и моряк, один из многих. Наверное, в вас было что-то такое…

– Я тебя умоляю, перестань, – сказал Мазур. – Иначе приобрету совершенно мне несвойственную манию величия.

– Нет, правда, – упрямо сказала Катя. – Вы шагали этак… знаете ли, фертом-мушкетером. Хоть я и висела вверх ногами, но все равно именно такое впечатление осталось. А может, это и был сигнал из будущего? Если учесть, что прошлое и будущее – один поток? Не знаю. Только это и был толчок… А все остальное к нему только приложилось.

Мазур слышал краем уха, что она была на флоте, но полагал, что речь идет о чем-то вроде настоящей телефонистки или, при лучшем раскладе, техника-лейтенанта. Вот это сюрприз…

– Но ведь это ничего не меняет, правда? – настороженно спросила Катя.

– Ничего, – твердо сказал Мазур. – Хорошо мне с тобой, признаюсь честно…

Глава четвертая

Вороны в высоких хоромах

– Ты что лыбишься? – спросил Лаврик без особого раздражения.

– Анекдот вспомнил, – ответил Мазур. – По теме. «Хрен его знает, кто он такой, но за шофера у него сам Брежнев сидел». Рассказать кому, что ты у нас шоферил, когда на дело ехали…

– Ты этого района не знаешь, – как ни в чем не бывало сказал Лаврик. – А мы люди не гордые, мы и за баранкой посидеть можем, руки не отсохнут и жопа не натрудится…

Он тоже был не в самом плохом настроении, вполне возможно, по делу получились какие-то интересные результаты или просто ощутимое движение вперед (хотя, конечно же, Лаврик не простирал свою благосклонность настолько, чтобы посвящать Мазура в детали, по своему обыкновению прятал в рукаве не только тузов, но и карты поплоше).

Бывший опер Гена сидел на заднем сиденье и помалкивал – помоложе Мазура лет на десять, но с большими залысинами, спокойный такой, невысокий крепыш.

Полуобернувшись к нему, Мазур спросил уже вполне серьезно:

– Мы не успели толком поговорить… Вас неумолимое торжество закона привлекает или личные обиды на первом плане?

– Трудно сказать, – честно ответил Гена. – Может, и личные. Он ведь не просто со статьи соскользнул – меня тогда в бочку с дерьмом окунули да вдобавок на темечко даванули, чтобы с головой нырнул. Кому приятно? Я так понимаю, посадить его вы не посадите – не тот расклад и не та контора…

– Уж не посетуйте, – сказал Самарин. – Но так оно и обстоит….

– Ладно, что поделать… Зато я совершенно точно уверен, что в дерьмо он у вас нырнет с головушкой…

– Правильно понимаете, – усмехнулся Лаврик. – Есть у нас с Кириллом привычка макать всякую дешевку с маковкой в дерьмо…

– А можно его, как бы сказать, легонько… – с неприкрытой надеждой осведомился бывший опер.

– По сусалам? – догадливо подхватил Лаврик. – Понимаю ваши чувства, друг мой, но вынужден категорически запретить. Вы и так рискуете, идя в квартиру. Нажмет потайную кнопочку вызова вневедомственной охраны или запишет разговор на пленочку – и оба вы окажетесь в пикантной ситуации. А впрочем… Не думаю, что он сейчас способен на осмысленное коварство. Он остался один, без покровителей и влиятельных сообщников. По сути, все, на кого он работал, либо отправились в мир иной, либо угодили в нешуточные хлопоты. Он сейчас должен забиться в уголок и бояться всего на свете, как алкаш после многодневного запоя… Но все равно избегайте, други, осужденных передовым общественным мнением методов. Самое большее, что вы можете себе позволить, – деликатненько попятить в сторону, если не захочет пускать в квартиру, или там по ушам въехать тем способом, что следов не оставляет…

– Так это ж совсем другое дело, – обрадованно сказал Гена. – Ему хватит… Константин Кимович, вы не волнуйтесь, я и не собираюсь зверствовать. Хочется просто, чтобы сел наконец на парашу…

Лаврик обменялся с Мазуром быстрым взглядом. Мазур его прекрасно понял. Бедняга экс-опер, ручаться можно, и не представлял, что в их задачу вовсе не входило усадить почтенного профессора на плохо сколоченные нары. Программа-минимум была значительно проще: герр профессор мог кое-что знать о раскосенькой Гейше… Но сообщать Гене такие тонкости после того, как он долго делился с ними копившимися некогда на профессора оперативными разработками, было бы, мягко говоря, неучтиво. Да и о такой скучной вещи, как государственная тайна, следовало помнить. Будь опер не бывшим, а настоящим, его все равно не посвятили бы в иные секреты. Но вот взять его с собой пришлось, тут уж ничего не поделаешь – как-никак помог кое в чем, мог и далее оказаться полезным. Такой вот филантропический прагматизм…

Лаврик остановил машину у соседнего дома, выключил мотор и окинул окрестности тем цепким, все подмечающим взглядом, который Мазур прекрасно помнил по парочке совместных операций.

– Думаешь, он придет? – спросил Мазур нейтральным тоном.

– А мало ли…

– Вы про того супермена, что всех их мочит? – спросил Гена.

– Интересно, Геннадий, отчего вам пришла в голову мысль о существовании кого-то подобного? – бархатным голосочком осведомился Лаврик.

– Я тут всю жизнь живу, Константин Кимович, – охотно ответил Гена. – И знакомых на «земле» осталась хренова туча. Один словцо обронит, другой проговорится… Ясно, что в последнее время завелся некий супермен со своим интересом, который ситуацию активно гнет в свою неизвестную пользу. Слишком много «висяков», к тому же в четко очерченном круге. Кто-то очередной передел устраивает. Кто-то с торонний.

«Неплохо, – оценил Мазур. – Этот несуетливый крепыш, должно быть, и в самом деле был в свое время толковым опером. Он все правильно проанализировал – ну, а то, что о Гейше понятия не имел, нимало его достоинств не умаляет. Его просто-напросто никогда не учили ловить шпионов, да и не заставляли это делать…»

– У меня есть идея, Кирилл, – сообщил Лаврик. – При нынешнем кадровом дефиците не будет ли разумно загрести нашего друга Геннадия в армейские ряды, благо он офицер запаса, – и пристроить в сугубо специфическую шарашку…

– Это к вам, что ли, Константин Кимович?

– А хотя бы…

– Не пойдет, – решительно сказал Гена. – Поздновато что-то строить опять государственную карьеру. Грязь достопамятная засохла и отвалилась, прижился я в заводских секьюрити, на большее как-то и не тянет, чтобы снова – в стройные, отягощенные формой ряды…

– Вольному воля, – как ни в чем не бывало сказал Лаврик.

Однако Мазур-то его знал, насколько вообще можно было знать не самого простого человека Самарина. И видел сейчас по той самой мимолетной улыбке, которую непосвященные считали беззаботной, а люди знающие поголовно определяли как гнусную – пройдет не так уж много времени, и Лаврик найдет способ зашанхаить[2] приглянувшегося ему человечка, даже сейчас, когда о прежнем величии и могуществе конторы оставалось только вспоминать с тоской…

К машине медленно приближалась молодая парочка – оба в белых брюках и легких футболочках, симпатичная такая влюбленная парочка, державшаяся так скромно, что вряд ли могла бы дать повод для осуждения даже злобным старушкам на скамеечке, привыкшим руководствоваться в оценке молодежного облико морале критериями века этак тринадцатого, когда приличная девушка сидела взаперти в тереме, а приличный юноша лет до тридцати рубал каких-нибудь злых татаровей и лишь потом узнавал от убеленных сединами старцев, что на свете существуют и другие радости…

Симпатичная такая влюбленная парочка, не замечавшая ничего вокруг себя, окромя друг друга, – некая девушка по имени Катя и некий молодой человек, коего Мазур так и не знал по имени, но прекрасно помнил, что именно он привез тогда Лаврика в заповедник…

Они безмятежно прошли мимо, подав парочку условных сигналов, – но, разумеется, ни одна живая душа, кроме них двоих, не поняла, что это именно условные сигналы…

Судя по этим незаметным жестам, профессор был дома один, и молодые люди не усмотрели пока что наружного наблюдения за домом.

И все равно Мазур внимательнейшим образом окинул взглядом окрестности – профессионально хватко, незаметно. Он высматривал не хвостов (все равно не обладал для того достаточной квалификацией) – просто-напросто определял возможные точки, откуда их могли бы в три секунды нашпиговать свинцом, да еще и беспрепятственно скрыться после этой недолгой забавы.

Увы, подобных точек имелось прямо-таки несметное количество – поблизости имеет место быть не достроенная строителями девятиэтажка и два однотипных ей дома, уже заселенных. Чердаки, крыши, окна, проходные дворы, лоджии и подвальные окна… Ну, а что прикажете делать? Остается двигаться к намеченной цели, хоть ты тресни…

– Ну, с богом, соколы, – негромко сказал Лаврик и тоже выбрался из машины. – Я тут поброжу вокруг, и если что – звякну…

Пропустив вперед Гену и дав ему отойти на несколько шагов, Мазур совсем уж шепотом поинтересовался:

– Думаешь, он сюда нагрянет?

– Я ж оптимист, – грустно ответил Лаврик. – А следовательно, верю в худшее…

– Поговорим потом, а?

– Бога ради, – спокойно сказал Лаврик.

– Кое-чего я до сих пор не понимаю… А я ведь тебе как-никак не мичман…

– Потом, потом, – кивнул Самарин. – Иди, а то Гена оглядывается уже…

Недовольно покрутив головой, Мазур побыстрее направился к подъезду. Он никак не мог отделаться от стойкого ощущения, что не одного Гену Лаврик играет втемную…

Вслед за Геной он поднялся на третий этаж по широкой чистой лестнице – домик был не из пролетарских, что стало ясно еще снаружи при первом взгляде на него. Гена позвонил, а Мазур тем временем стоял так, чтобы его не видно было в глазок.

Дверь распахнули удивительно быстро, без всякой опаски, словно хозяин ждал кого-то и вдобавок обладал незамутненной совестью, позволявшей ему открывать гостям без малейшей опаски. Это несколько противоречило нарисованному Геной образу.

Мазур услышал совсем рядом спокойный, даже невозмутимый баритон:


2

Старинное морское жаргонное словечко, означавшее насильственную вербовку на корабль подпоенного матроса. Некогда этот процесс имел широкое распространение именно в шанхайских портовых кабаках

– Геннадий Иваныч, какими судьбами! Не иначе как рассказал кто-то, что в наш подъезд привратник требуется? Ну что же, если хотите, я вам протекцию окажу, честное слово. Зарплатка неплохая, опять же чаевые…

Дальше слушать это было и скучно, и некогда. Мазур одним резким движением отделился от стены, легонько посторонил Гену и в следующий миг оказался в прихожей, ногой легонько пнув дверь, а рукой припечатав хозяина к стене. Гена вошел следом, аккуратно притворил дверь, и замок автоматически защелкнулся.

– Да как вы… – успел вякнуть хозяин.

Мазур, не тратя времени и закрепляя первый успех, сграбастал его за ворот роскошного пушистого халата, пнул под коленный сгиб и головой вперед отправил в гостиную. Вошел следом.

Н-да, залетели вороны в высокие хоромы… Все вокруг наглядно свидетельствовало, что хозяина квартиры не коснулась печальная судьба российских интеллигентов, на свой хребет выпустивших из бутылки джинна тех реформ, что какой-то чмокающий шизик без всякого на то основания поименовал «рыночными». Безукоризненно лоснилась дорогая мебель, ноги тонули в пушистом ковре. И повсюду, куда ни глянь, взгляд натыкался на нечто антикварное – картины в массивных рамах, фарфор на полированных полочках, шеренги небольших бронзовых статуэток, застекленные витринки с какими-то непонятными предметами темного цвета. Загадочные звери, то ли наконечники стрел, то ли кинжалы…

– Вот оно, – сказал Гена, ткнув пальцем в одну из таких витринок. – Этим штукам бы в музее красоваться… Господин профессор их, разумеется, обменял у бичей на бутылку, так что никакой статьи и не припаяешь…

– Да уж, – ядовито отозвался хозяин, полноватый тип лет шестидесяти с аккуратно подстриженной седой бородкой. – Помнится, у вас, любезный, эти паяльные работы пшиком кончились, как ни пыжились.

Он обеими руками пригладил волосы, растрепавшиеся во время полета головой вперед, запахнул халат. Смотрел на ворвавшихся зло, но без особого страха.

Мазур с интересом спросил:

– Интересно, а почему вы так спокойны, милейший? К вам вдруг ворвалась без приглашения парочка хамов вроде нас… Вообще-то, в таких случаях возмущаться положено, а то и бояться. Вон сколько у вас ценных безделушек… А вдруг мы – грабители?

Профессор, цепко таращась на него, ухмыльнулся:

– Да что вы, милейший… Вот этого субъекта, – он небрежным кивком указал на Гену, – я уже немного изучил. Классический образчик честного советского идиота. Маловероятно, что свяжется с лихими налетчиками. Значит, и вы… не из этих. Чем обязан?

Он не то чтобы был спокоен – более того, лучился самодовольством. Казался человеком, стопроцентно спокойным за свою спину, – словно за плечами у него грозной глыбой высился танк с полным боекомплектом. Или выстроилась шеренга увешанных оружием людей. Все это несколько не совпадало с тем психологическим портретом, что Гена нарисовал получасом ранее, – трусоват, подловат, из тех, кто при малейшей угрозе налаженному благосостоянию, особенно подпольному противозаконному бизнесу, склонен впадать в легкие истерики…

Это было неправильно. Мазур мельком подумал, что уже сталкивался совсем недавно со схожей спокойной уверенностью, неизвестно чем питаемой, – когда говорил с Ларой. Тенденция, однако…

– Чем обязан, судари мои? – невозмутимо спросил профессор.

«Ну да, конечно, – подумал Мазур. – Чтобы охарактеризовать ситуацию должным образом, даже нет нужды прибегать к наработкам, сочиненным психологами в погонах, потому что все гораздо проще: именно так, весело и нагло, выежовывается шпендик, которого рослая шпана выпускает вперед для затравки и провокации. В детстве насмотрелся, как многие.»

– По-моему вы, Николай Вениаминович, на сей раз влипли вполне качественно, – со злорадством сообщил Гена, глядя, как Мазур сует под нос хозяину свое удостоверение. – Хорошенько прочитали, что там написано? Контр-адмирал, чтоб вы знали, генерал-майору соответствует. Скажу вам по секрету: когда к прохвосту вроде вас для следственно-оперативных действий генерал приезжает, дела обернулись совсем хреново. Пятнадцать лет погоны носил, но в жизни не припомню, чтобы колоть жульманов генералы заявлялись. Да и полковник на моей памяти один-единственный раз приезжал самолично. Я вас поздравляю, дела ваши хреновые…

Хозяин начал было улыбаться все с тем же господским превосходством, но Мазур, не теряя времени, шагнул вперед и обеими руками вмазал ему по ушам – так, чтобы и боль была адская, и следов потом не осталось. Завершив композицию безжалостным тычком большого пальца в нужную точку организма, подхватил наладившегося было рухнуть на ковер профессора, закинул его в широкое мягкое кресло и навис над ним, держа перед самым носом фотографию Гейши:

– Узнаешь, подонок толстый? В глаза мне смотри, в глаза! Душу выну, тварь, и яйца оборву, как малину с куста!

– Да при чем тут эта… – плаксиво протянул профессор, еще не доведенный до нужной кондиции, но уже явно засомневавшийся в своей безопасности.

«Ага, – отметил Мазур. – А реплика-то показывает, что наш ученый человек девочку узнал…»

– Не твое собачье дело, кто тут при чем, – напористо продолжал Мазур. – Она в городе?

– Вроде бы… Не знаю… – Ненавидяще уставясь на него снизу вверх, профессор вдруг взвизгнул: – Вы ответите!

– Кирилл Степанович, вы ему еще пару раз по ушам… – предложил Гена, наблюдавший эту сцену с нескрываемой сатисфакцией.

– Нет времени возиться… – отмахнулся Мазур. Взял двумя пальцами профессора за шею пониже подбородка и сделал чуточку больно. – Ну вот что, герр профессор… Мой спутник совершенно прав: когда к субъекту вроде вас заявляется генерал, то дело у него серьезное. И последствий он не особенно боится. Вы меня еще участковым пугните, чего доброго, чтобы я описался…

– Как вы смеете… и при чем тут армия…

– Точности ради, флот, – поправил Мазур спокойно. – Очень даже при чем… Меня совершенно не интересуют те гробокопатели, кого вы не первый год вдумчиво консультируете, за что имеете жирный процент. Черт с ним пока что, с вашим процентом… Знаете, чем плохи такие забавы, профессор? Да тем, что рано или поздно к уголовному народу начинает примазываться совсем другой, гораздо более опасный и серьезный. В данном случае – тот, что на казенном языке именуется длинно: разведслужба иностранного государства… Усекли? Вот именно… Эта милая молодая дама как раз оттуда. А это уже совсем другая статья уголовного кодекса, совсем другое обращение с подозреваемым. Знаете, чем реакционная военщина в данном случае отличается от милиции в худшую сторону? Милиция при самом скверном для вас раскладе всего-навсего настучит вам по почкам или запихнет в камеру к невоспитанным уркам. А я вас пристукну прямо на месте, если и дальше будете вилять, как пьяный сперматозоид в заднице у гомосека…

Он извлек из-под куртки «Вектор» и звонко лязгнул затвором. «Вектор», внучек «Стечкина», и так-то не был фитюлькой, а с глушителем и вовсе напоминал пресловутый марсианский бластер, производя на неопытных людей неизгладимое впечатление. Конечно, в стволе не было патрона, обоймы вообще не было, она покоилась у Мазура во внутреннем кармане, – но, судя по превратившимся в иллюминаторы глазам профессора, он не заметил эти тонкости. Ему стало очень неуютно – как любому, кому тычут под нижнюю челюсть дулом громадного пистоля…

– Совесть у меня будет чиста, – грозно, задушевно произнес Мазур. – Во-первых, насколько я знаю, пользы для отечественной и мировой науки от вас маловато, вы давненько на другом зациклились. Во-вторых, коли уж вы из разряда насквозь криминальных субъектов, на деликатное обхождение рассчитывать нечего. Ну подумайте сами, кто узнает, что это именно я вас шлепнул? Сердце мне вещует, что Гена не побежит меня сдавать…

– Уж это точно, – недобро подтвердил Гена. – Пусть получит, паскуда, что заслужил…

– Видите? – хмыкнул Мазур. – Судя по той уверенности, с какой вы поначалу держались, вы уже нашли нового хозяина на место прекрасной Лары. Оттого и наглели… Но вот в чем загвоздочка, любезный: ваши новые покровители – далеко, а я-то – ближе некуда. И пристукну вас, честное слово, без всяких колебаний. Я, уж не сочтите за похвальбу, людей начал убивать так давно, что они мне ни разу по ночам не снились… Когда долго этим занимаешься, они никогда не снятся…

И он прижал глушитель покрепче, добавляя профессору самых неприятных ощущений. Присмотрелся, чуть отвел дуло:

– Вы мне что-то хотите сказать?

– Так вы из-за нее…

– Я же сказал, – кивнул Мазур. – Меня нисколечко не интересуют те ваши делишки, что находятся в ведении бывшей рабоче-крестьянской милиции. Мне нужна эта девка. И ничего больше. Она вам что – дочка? Внучка? Или вы настолько увлеклись, что помимо чистого криминала еще и с чужой разведкой завязались?

– Господи, да ничего подобного! – стоном вырвалось у профессора. – Я и думать не мог…

– Вы ее знаете?

– Ну да…

– Судьба сводила?

– Ага…

– Ну вот, видите, – усмехнулся Мазур. – У нас уже завязывается вполне конструктивный разговор… Вы поняли, надеюсь, главные тезисы моей краткой речи? Если вы ее сдадите, можете и дальше предаваться неправедным деяниям. Накроет вас милиция или нет, мне по большому счету безразлично. Я пришел за ней. И только. Либо мы в кратчайшие сроки найдем компромисс, либо… Вы ведь не единственный, кто может меня на нее вывести. Понимаете? Так что быстренько постарайтесь стать мне полезным, настолько полезным, чтобы я захотел…

Он замолчал. Послышалась мелодичная трель звонка, и почти в то же самое время закурлыкала миниатюрная рация в нагрудном кармане летней куртки Мазура.

Глава пятая

Столпотворение

Он не колебался ни секунды. Бросил Гене:

– Присмотри за клиентом!

И направился в прихожую, на ходу извлекая рацию.

– Валькирия вошла в подъезд! – послышался почти спокойный голос Лаврика. – Понял?

– Ага, – ответил Мазур. – И я знаю, к кому… Все!

Он сунул рацию в карман и резко распахнул дверь. Белокурая валькирия Танечка, державшая правую руку за спиной, так и не успела толком удивиться – Мазур в два счета сграбастал ее, подсек, кинул мимо себя в прихожую, на лету вырвав из тонких девичьих пальчиков плохо сочетавшийся с таковыми металлический предмет, точнее говоря, наган вполне исправного вида.

– Надо же, как далеко эмансипация зашла… – проворчал он, закрутив Танечке руку за спину и заталкивая ее в гостиную. – К вам гостья, профессор, и очаровательная. А вот это было у нее в руке. – Он продемонстрировал наган. – Насколько я могу определить, вещичка заряжена и продырявить организм способна в два счета… Интересно, чем вы эту милую девочку обидели? Просто так девицы с наганами в квартиры к профессорам не врываются, даже современные раскованные… У нее должны быть веские причины… А?

На лице профессора появилась нескрываемая досада.

– Опять… – протянул он с величайшим неудовольствием. – Я же уже говорил этой паршивой лесбиянке…

Танечка, фыркнув, как разъяренная кошка, рванулась было к нему, но из захвата Мазура, ясное дело, освободиться не смогла – и с придушенным воплем скрючилась. Мазур хотел отодвинуть ее в сторону, чтобы не путалась под ногами…

Все произошло настолько быстро, что он не сразу и понял.

Неведомая сила – словно бы мощный разряд электрического тока – прямо-таки подбросила профессора в мягком кожаном кресле, и он тут же запрокинулся, уронив руки, с небольшой и на первый взгляд вроде бы даже несерьезной дырочкой посреди лба, а в следующий миг Гена, стоявший посреди обширной богатой комнаты, нелепо дернулся и, подламываясь в коленках, стал оседать с жуткой красной ямой на месте левого глаза – и что-то с явственным характерным стуком ударило в стену, и еще раз, уже ближе к Мазуру…

Он прыгнул спиной вперед, в прихожую, увлекая за собой девушку, успев отметить привычным взглядом три аккуратных дырочки в высоком оконном стекле. Прижался к стене, разжав пальцы, выпустил наган, проворно извлек пистолет и ухитрился одной рукой загнать обойму, а потом и оттянуть затвор…

Танечка оцепенела от ужаса. Моментально рассудив, что вреда от нее особенного не будет, Мазур оттолкнул ее к входной двери – она упала, да так и осталась сидеть в углу на корточках. Держа пистолет стволом вверх, он осторожно выглянул из своего укрытия.

Стояла тяжелая тишина, только рация в кармане исходила пронзительным курлыканьем. Те двое, в комнате, не шевелились, и Мазур уже знал, что с ними кончено. Можно даже примерно прикинуть, где засел снайпер, – на чердаке девятиэтажки напротив. Шторы, болван, идиот, нужно было задернуть шторы… но кто же ожидал такой наглости? Средь бела дня, почти в центре города… впрочем, насколько можно судить, это не наглость, а точный расчет профессионала: если дура у него с глушителем (а так оно и есть), никто на улице не обратил пока что особенного внимания на происходящее. В одном из окон неожиданно появилось несколько дырочек – вот и все, если не приглядываться снаружи специально, то и не заметишь…

Что же, мы ему наступили чувствительно на любимую мозоль? Очень похоже, иначе не разбушевался бы так. А вообще, пора сматываться.

Пользуясь передышкой в ходе боевых действий, он выхватил из кармана рацию и нажал кнопку.

– Что у вас там творится? – крикнул Лаврик.

– Ничего особенного.

– В стекле дырки…

– Вот именно, – сказал Мазур. – Я выбираюсь с той стороны, давай в темпе подъезжай… Живо!

Не теряя времени, он сунул рацию в карман, подхватил Танечку и вывалился с ней на лестничную площадку, успев на ходу подбросить ногой наган в воздух и поймать его на лету. Быстренько протер носовым платком дверную ручку – а больше он своих отпечатков нигде не оставлял, так что беспокоиться не стоило…

Опаньки!

В обширном вестибюле – где, слава богу, не имелось никакого такого консьержа, видимо, только-только собрались завести, вон и стол для него поставили, а нанять не успели – он нос к носу столкнулся с двумя широкоплечими мальчиками. Одним из них был старый знакомец Быча, другого Мазур не знал, но это, несомненно, был валет из той же колоды…

Они уставились даже не на Мазура – на Танечку, начавшую уже было приходить в себя. Она слабо трепыхалась, но до осмысленного сопротивления было еще далеко, и слава богу, а то еще и с ней извольте возиться…

– С дороги, орлы, – быстро сказал Мазур. – Я спешу.

– Да я тебе, фраер… – грозно пообещал незнакомый, но, получив от Бычи локтем в пузо, притих.

– Кирилл Степаныч, – сказал Быча примирительно. – Понимаете, какое дело… Папа нас послал за этой соской, мы ее давненько искали… И возвращаться без нее нет никакой возможности…

– А придется, – спокойно сказал Мазур. – Самому нужна, так что ничего не попишешь…

– Но ведь…

– Я тебе ясно объяснил? – уже сердито сказал Мазур. – Самому нужна. Так и доложи Папе. Я ему объясню, что вы нисколечко не виноваты, он поймет, уж он-то знает, что так просто у меня добычу из коготков не выдерешь…

Произнося это, он пятился к высокому окну, выходившему на другую сторону дома. Быча стоял, опустив руки, с видом грустной покорности судьбе, но его напарник, явно считавший Мазура некой очередной разновидностью фраера ушастого, энергично полез под пиджак…

Мазур, разумеется, опередил. Выхватил свою бандуру и, держа их на прицеле, посоветовал:

– Быча, объясни этому детенышу, что дергаться не стоит, не тот случай… Ну?

Пока Быча, ухватив непонятливого напарника за грудки, что-то энергично ему толковал, Мазур с превеликим грохотом – увы, не получилось бы беззвучно – вышиб ногой стекло, подождал, пока обрушится на улицу отчаянно звенящий водопад осколков, вытолкнул Танечку и выскочил следом.

«Волга», залетев на тротуар, остановилась рядом, Лаврик, перегнувшись назад, торопливо распахнул заднюю дверцу, куда Мазур вмиг и забросил свою добычу, а потом запрыгнул сам. Самарин рванул с места на приличной скорости, пренебрегая правилами уличного движения.

– Что, обоих? – спросил он, сосредоточенно вертя баранку.

– Ага, – сказал Мазур. – Талантливый, сволочь, ничего не поделаешь. И наглый, как танк… Твои там остались?

– Ну да. Только вряд ли они что-то смогут…

«Уж это точно, – подумал Мазур. – Тот наверняка уже покинул чердак. Он, без сомнения, был одет вполне прилично и ничем не привлекал внимания. Современные снайперские винтовки легко и быстро разбираются на детали, которые умещаются в самом обыкновенном дипломате… В доме не менее шести подъездов. Катя с напарником не смогли бы блокировать их все…»

– Руки уберите! – дернулась Танечка.

– Молчать, – сказал Мазур и, превозмогая сопротивление, все же обшарил с ног до головы, убедившись, что второго ствола у нее нет. – Лучше расскажите, красавица, зачем это вы явились пугать наганом почтенного члена общества? Целого профессора?

– Гандон он, а не почтенный член общества, – огрызнулась девица.

– Охотно верю, – сказал Мазур. – Покойник был и в самом деле далек от добропорядочности… но вот зачем вы пришли тыкать в него стволом? Бога ради, Танюша, я не осуждаю ваш порыв нисколечко, мне просто интересно знать, зачем…

– Кто вы такой, в конце-то концов?

– Сыграем с девочкой в открытую? – спросил Мазур, уставясь в затылок Лаврика. И, принимая молчание за согласие, преспокойно раскрыл перед ней удостоверение. – Оно настоящее, милая Татьяна. Мы с моим другом занимаемся ужасно приземленным и скучным делом – ловлей шпионов. Это совсем не так увлекательно и романтично, как показывают в кино, – однако, согласен, довольно опасно… Вы ведь видели, что случилось с теми двумя бедолагами…

Она нешуточно передернулась. Не похоже было, что настроена на долгое и упорное сопротивление, – очень уж растерянной выглядела, такое впечатление, одинокой, оказавшейся в этаком безвоздушном пространстве…

Чтобы закрепить свои догадки, Мазур спросил:

– Остались одна, Танечка? Все вдруг куда-то пропали: кого пристукнули безжалостно, кто растворился в нетях… Верно? – И, уже видя по ее лицу, что движется в нужном направлении, продолжал гораздо увереннее: – Ну, вот видите?.. Знаете, что необходимо человеку в вашем положении? Срочно обзавестись надежными и сильными друзьями. Иначе, чует мое сердце, и ваш скальп пополнит коллекцию этого парня. Того самого, что на ваших глазах столь мастерски положил двух человек за две секунды… Интуиция мне подсказывает, что вы его тоже интересуете…

– Я-то с какой стати? – сварливо бросила она.

Мазур подсунул ей фотографию:

– Узнаете знакомую? Узнали-узнали, у вас нечто характерное в глазах мелькнуло… Ладно, я вас пока о ней не спрашиваю… Речь о другом. Согласны с нами дружить?

– А смысл? – бросила она строптиво: успела немного оклематься, надо полагать.

– Но это же ясно, – пожал плечами Мазур. – Вы будете с нами предельно откровенны, а мы вас защитим от всех возможных неприятностей. У нас есть одно ценное качество, которое в данный момент не может вас не привлекать. Мы – не милиция. Нас совершенно не интересует, какие вы там курганы потрошите и как поступаете с находками. Наши интересы лежат в другой области и касаются исключительно живых, в первую очередь – вот этой милой девушки.

– Вы что, хотите сказать, она…

– Зачем вы, простите на грубом слове, приперлись к профессору? – ответил вопросом Мазур.

Поколебавшись, Танечка все же ответила тоном, позволявшим решить, что кое-какие выводы для себя из ситуации она уже сделала:

– Чтобы он сказал, где Лара… Она исчезла…

– А вы без нее жить не можете… – хмыкнул Мазур.

– Послушайте, вы! – Она вскинулась, но тут же печально ссутулилась на сиденье и, не глядя на Мазура, сказала: – Я ее люблю, понятно вам…

– Что ж тут непонятного? – хмыкнул Мазур. – Вот где, черт побери, нашло приют постоянство, как выразился некогда благородный Атос по другому поводу… Ладно. Меня совершенно не волнует, кого вы любите и с кем предпочитаете спать… Дело ваше. Более того, хотя это и идет вразрез с некоторыми моими взглядами, в данный конкретный момент меня до визга радует, что у вас с Ларой именно такие отношения…

– Почему? – настороженно спросила она. – С чего вдруг? У вас же на морде во-от такими буквами написано, что вы натурал, а нас презираете…

– Милая, я еще и прагматик, – сказал Мазур. – Отношения эти дают простор для примитивной, но эффективной комбинации. Вы нам – содействие, а мы вам – Ларочку, черт с вами, пользуйтесь…

– А почему я должна вам верить? – угрюмо осведомилась она.

– А потому, что нет у вас другого выбора, – сказал Мазур. – Фраза шаблонная, затертая, но удивительно точно отражает положение дел. Вы остались совершенно одна, вас, судя по всему, после последних пертурбаций вышибли на обочину… В одиночку вы ее не найдете, а если и найдете, не выручите. Более того, можете отправиться вслед за профессором и незабвенным господином Задуреевым. Очень даже свободно. Вы ему определенно мешаете – потому что знаете ту, на фотографии, а он рубит хвосты…

– Вы знаете, где она?

– Знаю, – кивнул Мазур.

– Где?

– Э нет, так не пойдет… Почему вы явились расспрашивать о ней именно профессора? Он знал?

– Вполне мог знать, – сердито бросила Танечка.

– Из чего сие следует?

– Вы у нас и в самом деле мудрый, как змей, – сердито бросила девушка. – Они меня и правда бортанули. Я в свое время наладила кое-какие канальчики, так что смогла быстро узнать… Понимаете, какая-то сволочь нас с Ларой засняла на видео и прокрутила пленку ее козлу…

– Случается, – безразличным тоном сказал Мазур, вовсе не собираясь, разумеется, сообщать, что сам этой сволочью и является.

– Вот… Лару он куда-то спрятал и заставил заниматься… – Ее передернуло. – Все сразу рухнуло. Лара в неприятностях. Вальку Хлынова убили… Дело осталось без защиты. Сразу же нашлись желающие… Прибрали почти все к рукам…

– Гвоздь? – спросил Мазур небрежно.

– Нет, он лопухнулся… Антоша Ковбой, знаете такого?

– Встречались, – кратко ответил Мазур.

– Ну вот… Профессор практически моментально кинулся к нему под крылышко, дешевка…

– Ну что же вы так, Танюша, – сказал Мазур укоризненно, чтобы посильнее ее разозлить и привести в состояние, когда не особенно и смотришь за словами. – При чем тут дешевка? Человек просто-напросто устраивал жизнь в изменившихся обстоятельствах…

– Скотина пузатая…

«Кое-что проясняется, – подумал Мазур. – Выстраивается цепочка. Ковбой оказался неожиданно прытким, прибрал к рукам осиротевшее хозяйство, а папа Гвоздь, спохватившись, сам возжелал заграбастать профессора, послал ребят…»

– Где Лара? – настойчиво повторила Танечка.

– В уютном, но весьма аморальном местечке, – сказал Мазур. – Я вам непременно помогу с вашей симпатией воссоединиться, но сначала извольте ответить на некоторые вопросы…

– А если я вам ультиматум предъявлю? Сначала помогите мне вытащить Лару, а уж потом…

– Не пойдет, – решительно сказал Мазур. – Я вам нужен больше, чем вы мне, понятно? У вас нет других заступников, кроме нас, и, если начнете таковых искать, можете жестоко напороться… А вот у меня есть и другие люди, которые смогут ответить на те же самые вопросы. Вы просто-напросто первой попались мне на глаза, и только. Так что мы с вами далеко не в равном положении…

Она была неглупа и, Мазур видел, свое положение понимала отлично.

– Ну? – спросил он непреклонно.

– Что вы хотите знать?

– Кто эта девица на снимке?

– Далась она вам… – устало протянула Танечка. – Это Вера Сулужекова, археолог из Улан-Удэ. Она с нами давно работала… Не менее года… Какая из нее шпионка, смех один…

– Ну да, конечно, – усмехнулся Мазур. – Шпион завсегда одет в плащ с поднятым воротником и темные очки, постоянно озирается, посыпает следы табаком и спрашивает всех встречных, как ему пройти к секретному объекту номер такой-то… Ладно, это лирика. Значит, она была с вами в деле?

– Да, она с друзьями обеспечивала…

– Канал? На ту сторону?

Танечка, полуотвернувшись, кивнула. Лаврик, должно быть, испытывал сейчас некое подобие оргазма – палец о палец не ударив, сидел себе за баранкой, пока старина Мазур выбивал информацию из перспективной клиентки…

– И где она сейчас? – спросил Мазур.

– Я не знаю.

– Таня… – подпустил он металла в голос.

– Да поймите вы, я в самом деле не знаю! – вскинулась белокурая валькирия. – Говорю вам, все переметнулись к Ковбою! Мы должны были работать с новым курганом, но тут как раз грянули все эти… сюрпризы… я так и не узнала, где он… Где-то в тайге, у монгольской границы. Они все там, и Вера тоже.

– Лара знает, где именно?

– Должна знать. Этот козел наверняка ее и загнал в такие… условия, чтобы дознаться. Он как раз собирается наехать на Ковбоя…

– Значит, они все в тайге? И Вера?

– Ну, говорю же вам…

– Притормози, – сказал Мазур Лаврику. – Местечко тихое, поговорим…

Лаврик остановил машину, выдернул ключ зажигания из замка. Танечка настороженно косилась на Мазура.

– Бросьте, – усмехнулся он. – Не будем мы вас убивать, вы нам еще пригодитесь, очаровательная…

И вылез из машины следом за Лавриком.

– А если я убегу? – ехидно поинтересовалась Танечка.

– Да ради бога, – сказал Мазур с ухмылочкой. – На все четыре стороны скатертью дорога. И попадете либо к Гвоздю, либо к Ковбою – а уж они, в отличие от нас, с вами церемониться не будут…

– Я понимаю, – сказала она, глядя в пол.

– Вот и прекрасно, – сказал Мазур. – Посидите пока, а мы немного прогуляемся…

Они отошли метров на двадцать, к закрытому без объяснения причин газетному киоску.

– Ну, ты у меня молоток… – ухмыльнулся Лаврик. – Отлично сработано. Гену только жалко, не повезло мужику…

– Он что-то знал про Гейшу, – убежденно сказал Мазур.

– Думаешь?

– Я просто успел прокрутить все в голове. Мы все трое были на линии огня. Но меня он оставил. Я, конечно, не профессионал в твоей области, но у меня есть шальная версия. Поделиться?

– Изволь, – спокойно сказал Лаврик.

– Этот козел, точно, наш, – сказал Мазур. – С базы. Потому он и не стал палить в меня. Знает, что это бессмысленно. Всех не перестреляешь, на мое место придет другой, и только. А вот те сторонние, что знали о Гейше, – другое дело. Во-первых, они сторонние, за них не будет мстить контора. Во-вторых, они – как раз и есть свидетели. Чем меньше их останется, тем слабее улики против Гейши.

– Почему же версия – шальная? – процедил Лаврик. – Вполне здравая. Растешь на глазах.

– Слушай…

– Ну?

– Может, я чего-то не понимаю, однако… Если он – наш, ты его все-таки можешь подловить. Я понимаю, людей у тебя маловато, возможности не прежние, но все равно – не так уж трудно установить, кто из наших отлучался с базы, когда происходили все эти… умертвия. А?

– Кирилл, – сказал Лаврик с загадочной усмешечкой. – Ты у нас – неподражаемый диверсант, снимаю шляпу… Ты прекрасно умеешь резать и взрывать… Но, бога ради, не давай ты советы касаемо дел, которых не понимаешь…

– Я не даю советы, – сердито сказал Мазур. – Я просто хочу эту суку взять за яйца.

– А я, значит, не хочу? – фыркнул Лаврик. – Я намереваюсь его наградить почетной медалью для лучшего иностранного шпиона десятилетия? Не дергайся, Кирилл. Машина работает. Займись-ка лучше насущными делами…

Мазур оглянулся на машину.

– Да нет, я с ней сам докончу, – сказал Лаврик. – Тебе Гвоздь выпадает, надо ему доходчиво объяснить кое-какие прописные истины…

Глава шестая

Старые волки, молодые волки

Мазур точно рассчитал дистанцию – и вразвалочку подошел к передней машине как раз в тот самый момент, когда Гвоздь был от нее в двух шагах. Двое телохранителей, среагировав с похвальной быстротой, дернулись было в его сторону, но Гвоздь, чья реакция оказалась еще быстрее, остановил их резким жестом. Пару секунд разглядывал Мазура с непонятной улыбочкой, потом, подойдя вплотную, произнес тихо:

– Интересные дела, Степаныч… Мы ж с тобой вроде бы и не договаривались на это место и на это время… Неужели хвоста за мной пустили, ваши благородия?

– Если уж употреблять старинную титулатуру, то – ваши превосходительства, – усмехнулся в тон Мазур. – Это просто совпадение, Фомич. Шагаю это я себе на променад, вдруг тебя увидел. И тут же вспомнил, что нужно серьезно поговорить…

– Ну, садись тогда. – Гвоздь распахнул перед ним заднюю дверцу.

– Серьезно поговорить, – сказал Мазур с нажимом на первое слово.

Гвоздь думал не более пары-тройки секунд. С непроницаемым лицом нагнулся к передней дверце:

– Паша, к ребятам пересядь, я сам поведу…

Шофер, дисциплинированно не задавая вопросов, пересел к охранникам. Гвоздь кивнул Мазуру на переднее сиденье, обошел «Волгу» спереди, устроился за рулем и, пропустив дребезжащий маршрутный автобус, влился в поток. Мазур видел в зеркальце, что вторая машина висит на хвосте, как ей и положено.

– Маршрутники эти – страшное дело, – сообщил Гвоздь, как ни в чем не бывало. – Слышали краем уха, что есть какие-то такие правила, но толком ничего не знают. Какие тут авторитеты, номера и понятия! Они, козлы, в погоне за рубликом и самого президента стопчут, если на дороге попадется. У вас в столицах они такие же дурные?

– Да нет, поумнее, – сказал Мазур ему в тон, столь же безмятежно.

– Когда-то, лет двадцать назад, «Волгу» страшно хотелось, спасу не было, – столь же непринужденно продолжал Гвоздь. – Тогда «Волга», да еще в экспортном исполнении – это было что-то…

– А ты хорошо шоферишь, Фомич, – сказал Мазур, по-прежнему не выказывая ни малейших признаков нетерпения. – Где навострился?

– А на лесовозе, – ответил Гвоздь. – В незабвенной Коми АССР… ты, часом, не помнишь, как она нынче зовется? Все переименовали к чертовой матери…

– Не помню, – сказал Мазур. – Фомич, я тут давеча, в подъезде дома одного профессора, столкнулся с твоими ребятками… Быча и еще один, незнакомый…

Гвоздь бросил на него быстрый взгляд:

– Степаныч, а ты что, в претензии? Они ж на тебя и не пробовали наезжать, дали спокойно уйти и девочку не помешали утащить… По-любому тебе на них сердиться поводов нет…

– Я и не говорю, что сержусь или в претензии, – сказал Мазур. – Однако, уж прости, Фомич, но ситуация выглядит, с моей точки зрения, таким вот печальным образом: ребята явно пришли не сами по себе, а выполняя твой приказ… чего они и не скрывали, кстати. Вот и выходит, что ты начал играть на моем поле. В мою игру ты зашел, Фомич, так что извини за навязчивость… Кого они должны были прихватить – девочку или профессора? У меня такое осталось впечатление, что за профессором они шли. Девочка скрывалась, вряд ли вы ее проследили… а вот профессор, наоборот, сидел на месте и ни от кого не бегал…

– Степаныч, – задушевно сказал Гвоздь. – Человек ты мой дорогой, ну в чем я перед тобой провинился, что ты на меня смотришь волком? Обижать тебя ничем не обижали. Я тебе по гроб жизни обязан, ты ж мне жизнь спас самым героическим образом, грудью богатырской заслонил, из черного пистолета паля, Нечая разоблачил, суку, который ссучился, детство наше босоногое предал, дружбу старую…

Мазур вздохнул:

– Фомич… Ну к чему эти байки? Ты ведь меня уже узнал чуточку. Неужели всерьез полагаешь, что сможешь уболтать?

– Тебя уболтаешь…

– Тогда?

– Степаныч… Ну в конце-то концов, означенный профессор – не твоя безраздельная собственность, верно? Зачем он тебе вообще нужен? Ты ведь не мент, твоя специальность – внешний супостат…

– Вот именно, – сказал Мазур. – Хорошо помнишь, что я тебе говорил насчет одной милой девочки азиатского облика?

– Хочешь честно? Плохо я верю в шпионов, поскольку ни разу в жизни их не видел. Может, и нет никакой шпионки?

– Есть, Фомич, – сказал Мазур. – Есть, к сожалению. Ты ведь, сдается мне, знаешь, что приключилось с профессором? Думается мне, что твои ребята, пытаясь обрести хотя бы синицу в руках, влезли-таки к нему в квартиру… А?

– Ну предположим, предположим… Бедолага…

– Только есть тут одна маленькая загвоздочка, – продолжал Мазур сухо. – Быча мне проговорился, что шли они не за профессором, а как раз за девочкой Таней, без которой ты им возвращаться не велел категорически…

– С-сопля… – процедил сквозь зубы Гвоздь.

– Ты его не ругай, ладно? – великодушно сказал Мазур. – Он у тебя мальчик умный и старательный, а что передо мной чуточку подрастерялся, это еще не смертный грех, передо мной, не сочти за похвальбу, и не такие терялись… Фомич…

– Аюшки?

– Бросил бы ты это дело…

– Это которое?

– Курганы, – сказал Мазур. – Точнее, зарытое в оных золотишко. Я ведь помню, что за журнальчик у тебя на столе лежал во время последней нашей беседы… Я тебя убедительно прошу: не изображай ты такого недоумения. Я и так все знаю…

– Все? – усмехнулся Гвоздь. – А сколько от нас лету до города Кейптауна?

– Фомич… – поморщился Мазур. – Ты ж серьезный человек, не надо меня разочаровывать… Давай, я за тебя все сам обскажу, лады? Ты узнал про бизнес, который за твоей спиной наладила Лара. И по размышлении решил к нему подключиться, то есть, точнее говоря, загрести под себя. Дело житейское, я тебя не упрекаю – по какому такому праву? – но в том-то и вся беда, что вокруг этого вдруг ставшего бесхозным бизнеса закрутились нешуточные страсти…

– Ты про Антоху, что ли, Степаныч? – пренебрежительно усмехнулся Гвоздь. – Ковбоя я порву, если доведется, как Тузик грелку. Калибром не вышел, сучонок…

– Да при чем тут Ковбой, – терпеливо сказал Мазур. – Ковбой – сявка, я с тобой совершенно согласен… Дело в других. Шпионаж – дело серьезное. Это в кино шпионы друг в друга палят на каждом шагу, в жизни обстоит не так жутко… но если уж решат, что человека следует убрать по тем или иным причинам, его непременно уберут. Каким бы крутым он ни был. Это для Шантарска ты крутой, а кое-какая забугорная контора десяток таких, как ты, смахнет, словно пешку с доски…

– Подавятся, – процедил Гвоздь, умело работая баранкой. – Зубки поломают…

Мазур смятенно подумал, что его собеседник, похоже, и в самом деле не осознает всей серьезности ситуации. Скорее всего, оттого, что шпионские дела лежат чересчур уж далеко за пределами его непростого жизненного опыта. Как растолковать бедуину, что белый медведь – существо опаснейшее? В генетической памяти бедуина нет страха перед белыми медведями – как нет у чукчи опаски перед ядовитыми змеями, коих на Чукотке не водится…

– Степаныч, – сказал Гвоздь уже без прежнего шутовства. – Чего ты от меня хочешь, собственно?

– Чтобы ты мне рассказал подробно и обстоятельно все, что знаешь о курганах, о гробокопателях… и о той симпатяжке, чью фотографию я тебе показывал. Ты ее знаешь, Фомич, определенно знаешь… или, по крайней мере, что-то о ней слышал…

– Не бери на пушку.

– Знаешь, – повторил Мазур уверенно, хотя на самом деле и не был в этом так уверен. – В общем, мне нужно знать все, что ты знаешь о «черных археологах».

– А Ларка что же, не стала колоться?

– То-то и оно, что не стала, – сказал Мазур. – Что, удивился? Вот и я удивился поначалу, а потом начал анализировать… От кого-то она уже ждет помощи, кто-то ей пообещал немало – иначе не послала бы она меня к чертовой матери… Может быть, это Ковбой. А может, фигура посерьезнее – наш таинственный друг, тот самый, что доставил тебе недавно кучу неприятностей. На твоем месте я бы его всерьез опасался. Серьезно. Я сегодня впервые видел, как он работает. Это профессионал, Фомич. Натасканный солидной государственной конторой…

Гвоздь притормозил – навстречу им вприпрыжку бежал гаишник, махая полосатой палкой. Опустив стекло. Гвоздь перебросился с ним парой слов, выругался сквозь зубы и развернул машину:

– Придется нижней дорогой ехать.

– Что там? – спросил Мазур.

– Какой-то придурок завалил грузовик поперек дороги. Балдой, ясное дело. Завалил и смылся, так что дорогу запечатало надолго.

Оглянувшись, Мазур рассмотрел за крутым поворотом лесной дороги уголок зеленого кузова и легковушку в милицейской раскраске. Гвоздь уверенно взлетел на параллельную верхнюю дорогу, мимо бензоколонки, свернул налево. Машина с охраной прилежно летела следом, повторяя все их маневры.

– В общем, ты попал в группу риска, таково мое твердое убеждение, – сказал Мазур. – В ту группу, которую начали отстреливать. Наш профессор – яркий пример. В общем… Я понимаю, что человек ты твердый, что так просто тебя не испугать, но пойми ты, Фомич: я не пугаю, я искренне тебя предостеречь хочу. По всем раскладкам, ты – очередной кандидат. Если ты глубоко влез в эти дела с курганным золотом… а ты, сдается мне, влез.

Машина летела вниз по широкой дороге, несколькими плавными изгибами вившейся среди высоких откосов, поросших наверху густым сосняком, Мазуру становилось все тревожнее. Что-то в окружающем – мирном, солнечном, летнем – было неправильно, и он не понимал, что…

– Я где-то читал, что опасность придает остроту жизни, – хмыкнул Гвоздь. – Опасность – она, Степаныч, повсюду. Тот придурок на грузовике мог его не просто поперек дороги завалить, а в нас нежданно-негаданно воткнуться, вот и…

«Дорога!» – мелькнуло в мозгу у Мазура. Из города на берег Шантары, к усадьбе Гвоздя вели две дороги… но теперь, из-за того грузовика, одна надолго стала непроезжей, и это можно повернуть и по-другому: теперь заведомо известно, по какой из двух дорог Гвоздь будет возвращаться…

– Фомич! – быстро, резко сказал он. – Разворачивайся! Поехали назад! Кому говорю, балда?! Потом все объясню!

– Да ладно тебе…

Гвоздь содрогнулся, коротко и жутко, его голос вдруг оборвался неразборчивым хрипом – и Мазур видел уже, что в лобовом стекле зияет аккуратная круглая дырочка с парой змеящихся от нее длинных трещин, а у Гвоздя прямо посреди лба зияет столь же аккуратное черное отверстие, разъясняющее понимающему человеку ситуацию с полувзгляда.

Потом смотреть стало некогда – Гвоздь рухнул лицом на руль, машину повело влево, вынесло на встречную полосу, и от нее, крутанув отчаянный маневр, едва сумел увернуться встречный «жигуль»…

Широкая дорога и откосы по обе стороны прямо-таки кружились вокруг неуправляемой машины. Что было силы крутанув руль, Мазур успел в последний момент увести ее вправо, чтобы не вмазалась в откос, а мигом позже разминулся еще с одной встречной, взвывшей сигналом так, что мурашки по спине пробежали. Вслепую тыча ногой, Мазур никак не мог освободить педаль газа от подошвы Гвоздя, конвульсивно вдавившей ее до упора, и никак не мог достать тормоз. Не колеблясь, рванул рычаг передач – черт с ней, с автоматической коробкой, хрена ли ее жалеть…

Где-то под седалищем гулко скрежетнуло, заблокированные колеса скребли по асфальту, сжигая покрышки, окажись за рулем водитель похуже, машину непременно перевернуло бы, и она долго кувыркалась бы, как бог пошлет. Но Мазура в свое время неплохо обучили управляться со всем, что ездило по земле, – и он, манипулируя рулем, изогнувшись в немыслимой позе, давя на тормоз прямо через туфлю Гвоздя, добился-таки своего – вывел «Волгу» на обочину, пролетел по ней в туче сухой пыли, а там и остановился.

Чисто автоматически он выхватил пистолет, еще выскакивая из машины, встал так, чтобы «Волга» защищала его от возможных выстрелов с откоса, густо поросшего высоким сосняком, – он успел сообразить, откуда стреляли, а как же иначе, такие вещи он умел. Но понимал уже, что стрелять в него не будут: появись у того, кто стрелял из-за сосен, такое намерение, он уже в первые секунды достал бы Мазура вторым выстрелом. Судя по всему, некто был на это способен – неплохо учен, сволочь…

«Волга» охраны, визжа тормозами, обошла боком стоявшую на обочине машину с покойником, встала впереди. Трое выскочили из трех дверок, на ходу выхватывая оружие – они видели позу Мазура и отреагировали соответственно. Целились в ту же сторону, но тянулись секунды, и они уже начали соображать, что палить вроде бы не в кого…

Стояла тишина. Ни единой посторонней машины. Дорога была накрыта густой вечерней тенью, солнце уже давненько опустилось за сопки, и Мазур поймал себя на том, что испытывает нечто похожее на сожаление и боль, – Гвоздь был дикий зверь, но зверь отнюдь не шакальей породы, и в чем-то они с Мазуром, как уже высказывалось вслух прежде, были друг на друга чертовски похожи, честное слово…

«Вот так», – сказал себе Мазур, медленно пряча пистолет в «горизонталку». В очередной раз подтвердилась старая, как мир, истина – нельзя считать себя самым крутым и недооценивать опасность…

– Папа… – растерянно, тихонько сказал тот из троицы, что стоял к машине ближе всех.

Мазур видел по его лицу, что шок у парня нешуточный, – ну да, конечно. Гвоздь казался этому обормоту бессмертным и неуязвимым, но эти качества присущи лишь Смерти, а с людьми бывает наоборот, и слухи про исключения из правил очень уж недостоверны для человека, привыкшего работать с информацией профессионально. «Теперь и за ним пришла та, что приходит за всеми людьми», – как повторял вслед за безымянными авторами «Тысячи и одной ночи» давным-давно погибший майор Юсеф…

А те трое так и стояли бессмысленными статуями, таращась на мертвого предводителя, и вряд ли кому-то из них сейчас могло прийти в голову, что он видит и собственный конец…

Мазур спохватился. Здесь он ничего не мог уже поправить и переиграть, а вот в другом месте…

Он подошел к «Волге» охраны, мельком глянул на приборную доску – ключ, разумеется, был в замке зажигания. Уселся за руль и в две секунды развернул «Волгу» на пустой широкой дороге.

– Кирилл Степаныч! – отчаянно возопил охранник, несомненно, страстно желавший, чтобы старый и опытный дядя Мазур принял на себя все тягостные хлопоты.

– Некогда! – рявкнул Мазур. – Нужно срочно…

Он намеренно и оборвал на этой многозначительной ноте, чтобы не терять времени. Конечно, они и не пытались его остановить, не опамятовались еще.

* * *

…Он старался не нарушать правила очень уж нагло, но везде, где только мог, подрезал, проскакивал на желтый, вылетал на встречную. Чертовски хотелось ошибиться, решить, что он гонит в уютный окраинный бордельчик зря, что Гвоздем все и ограничится… но холодная логика профессионала подсказывала: пошла усердная зачистка, бесстрастно и хватко рубятся концы, и вполне можно опоздать…

Еще издали, завидев красно-белый шлагбаум поперек солидных кирпичных столбов, он начал отчаянно сигналить: так, что шлагбаум взлетел вверх, что твоя птичка. Лихо затормозив, Мазур влетел в привратницкую, рявкнул с порога:

– Все спокойно?

Охранник, тот самый, что в прошлый раз встречал их с Бычей, подтянулся и прилежно отрапортовал:

– Никаких происшествий не было!

– Приезжал кто-нибудь в последние полчаса?

– Ни единой живой души… Только с час назад заехал клиент к нашей… к Ларке, короче.

– Пушка у тебя есть? – спросил Мазур. – Отлично. Занять глухую оборону, никого не впускать. Ни своих, ни чужих, понятно? – И, чтобы избежать лишних объяснений, добавил: – Папа приказал, усек? Кто бы ни стал ломиться, пушку в лоб, клади мордой на асфальт… Живого клади, орел, ясно?

Выскочил на улицу, огляделся словно волк, пытающийся понять: не притаились ли поблизости эти чертовы двуногие со своими гремящими палками. Тишина и благолепие вроде бы, оазис, как уже говорилось…

– Зажги свет на территории! – крикнул Мазур в распахнутую дверь. – Совсем темно уже…

И размашистыми шагами направился к невысокому крыльцу. Он был на полпути, когда холодным ртутным светом вспыхнули уличные фонари.

Верзила в роскошном вестибюле опять-таки был тот же самый, завидев Мазура, кивнул, как своему.

– Кто в здании? – быстро спросил Мазур.

– Телепузик и Ларка с клиентом, – преспокойно отрапортовал привратник. – А что?

– Запри входную дверь, – распорядился Мазур непререкаемым тоном. – Пушку наготове. Кто бы ни ломился, не пускать.

– А что случилось? – Судя по благодушной роже, до этого орелика еще не дошла серьезность ситуации, да оно и понятно, откуда ему проникнуться, в здешнем уюте сидючи и не видевши мертвого босса?

– Папу убили.

– Чего-о? Шутите?

– Ага! – рявкнул Мазур, давая выход эмоциям. – С другого конца города ехал, чтобы с тобой пошутить, всю жизнь мечтал! Дверь запри! И пушку под рукой держи! – Он сделал над собой некоторое усилие, смог даже улыбнуться. – Потому что, не исключено, всех нас тут сейчас будут убивать. Мочить, если тебе так понятнее…

Слева, из сауны, не доносилось никаких таких особенных звуков – то ли там отдыхали от трудов праведных, то ли клиент на сей раз попался скромный, не стремившийся в интимной жизни к лишней огласке. Прыгая через две ступеньки, Мазур поднялся на второй этаж, в комнату с телевизорами. Телепузик, разумеется, торчал у монитора, всецело поглощенный зрелищем.

– Вуайеризмом маемся помаленьку? – спросил Мазур.

Телепузик неохотно отвлекся:

– Да ну… Вуайеризм – это когда вживую подглядывают, а ежели по ящику, то получается всего-навсего просмотр порнухи… Вы по какой надобности?

– По неотложной, – сказал Мазур. – Процесс, я так понимаю, идет?

– Ага. Во – фантазер…

Зайдя за стойку, Мазур глянул на экран, покрутил головой. Очередной клиент и впрямь оказался субъектом с нездоровой фантазией – даже на взгляд видавшего виды мужика, позиция, в которую он установил Лару, была, мягко говоря, затейливой.

– А? – хихикнул толстяк. – Кама с утра и кама с вечера… А вообще, надо потом попробовать…

– Долго ему еще елозить? – нетерпеливо спросил Мазур, с поджатыми губами косясь на экран и гадая, как же можно получать удовольствие в такой позе.

– Вот-вот время выйдет… Минут десять осталось.

– Это чересчур, – задумчиво сказал Мазур. – Нет у нас столько времени, чует моя душа… Иди живенько и вышиби его к чертовой матери, придумай что-нибудь…

– Но ведь…

– Я кому сказал? – грозно прикрикнул Мазур.

Телепузик, после известных событий питавший к нему нешуточное уважение, замешанное, понятно, на страхе, начал приподниматься, что-то обиженно бурча под нос.

В следующий миг Мазур ослеп.

Темнота была непроницаемой и абсолютной. На короткое время он растерялся, но тут же пришел в норму, услышав оханье Телепузика:

– Бля, надо же… Свет вырубило…

Все моментально встало на свои места. Никаких катаклизмов не произошло, и с глазами ничегошеньки не случилось – просто-напросто вырубился свет…

Просто-напросто?! Что-то не верилось в данный момент в любые совпадения…

Шторы на окнах были плотными, надежными. Так что различить что-то в наступившем мраке могла бы разве что сова или человек, снабженный прибором ночного видения. Ничего подобного у Мазура в заначке не имелось, не Джеймс Бонд, чай, и он слепо таращился в темноту…

И упал за стойку, затаил дыхание отнюдь не потому, что увидел шевеление у двери, – попросту отреагировал на легонький скрип петель по многолетней привычке бороться за свою жизнь с напряжением всех человеческих сил…

Щелкнул характерный хлопок – и рядом с Мазуром грянулось об пол тяжелое тело.

Несколько секунд конечности еще конвульсивно постукивали по линолеуму, потом все стихло. Телепузик больше не шевелился, и Мазур понимал, что с ним покончено. С одного выстрела наповал, в кромешной тьме – такое могло означать только одно: стрелявший не сверхъестественное существо и не сова, у него всего лишь с собой «ночной глаз», и не обязательно навороченный, тут достаточно отечественной «Ящерицы»…

Медленно-медленно, не производя ни малейшего шороха, Мазур согнул руку, отстегнул большим пальцем кнопку «горизонталки» и вытянул пистолет. Замер, обратившись в слух, бесшумно дыша. При всем его опыте шансы были хреновые – он не видел ни зги, а противник, наоборот, владел ситуацией. Невесело…

Глаза начали самую-самую малость различать оттенки и отливы в темноте, легче от этого не стало, но комната больше не казалась внутренностью наглухо закупоренной бочки. Слух, слух, сейчас нет ничего важнее слуха…

Легонький, едва различимый стук затворенной двери. В самом деле ушел или это ловушка?

Тщательно прикинув все расстояния и возможные варианты перемещений чужого, Мазур протянул свободную руку, стащил с ноги покойника туфлю и точным броском запустил в сторону двери – и тут же перекатился на открытое пространство из-под защиты стойки-стола, направив пистолет в сторону двери.

Тишина. Ни единого звука – хотя любой, самый тренированный человек обязательно отреагировал бы, пусть даже легким движением. А человек с прибором ночного видения давным-давно пальнул бы в оказавшегося на открытом месте Мазура…

Точно, ушел… Ощущая противную липкую испарину по всему телу, Мазур не без некоторого насилия над собой поднялся на ноги, метнулся к двери, смутно различавшейся впереди.

Положил руку на круглую ручку, осторожненько, насколько мог бесшумнее приоткрыл дверь. За ней была уже не темнота, а нечто посветлее – слабый сумрак. Ну да, высокое окно в торцевой стене, не прикрытое шторами… По сравнению с комнатой коридор прямо-таки залит ослепительным сиянием…

Мазур уже не сомневался, что с обоими охранниками – и тем, что у ворот, и на первом этаже – уже покончено, должно быть, они с тем разминулись – Мазур появился аккурат в тот самый момент, когда некто прямиком направился в подсобное строеньице, чтобы обеспечить себе темноту во всем здании…

Внизу хлопнула дверь. Уже достигший лестничной клетки Мазур шустро отпрянул, прижался к стене. Снизу послышался громкий, взволнованный голос Лары:

– Молодец, я так ждала… Нужно уходить побыстрее… Одежда…

Едва слышный хлопок. Звук падения тела. Мазур на миг прикрыл глаза, хмыкнул про себя: дура, какая дура, в самом деле поверила, что ее сообщник явился принцем на белом коне спасать прекрасную принцессу из лап злых гномов… Идиотка, цели у него были другие, гораздо более утилитарные – избавиться от лишних свидетелей, от всех, кто знал хоть что-то о Гейше, только-то и делов…

Стук захлопнувшейся входной двери… и странное шипение внизу. Хорошо, что Мазур все еще стоял с закрытыми глазами – белая слепящая вспышка ударила даже сквозь прижмуренные веки, треск и растущее шипение, весь первый этаж залит ослепительным сиянием – сволочь, мало ему было просто раствориться в вечерних сумерках, он еще напоследок швырнул что-то зажигательное, судя по тому, как там полыхнуло, чертовски эффективное, отнюдь не примитивный «молотовский коктейль»…

Пора было из всего этого выпутываться. Мазур, уже не особенно боясь себя демаскировать – некто все равно смылся из здания, – пробежал к высокому окну и что есть силы саданул в стекло локтем.

Оно не поддалось. Ах, вот какие стеклышки вы у себя завели…

Мазур отпрянул в сторону, больше не пытаясь расколотить стекло пистолетом или ногой. Хватило того, что едва не расшиб локоть – он бил на совесть, и, если стекло выдержало, значит, не стоит и пытаться…

Он бегом вернулся в комнату с телевизорами, уже довольно прилично освещенную сполохами разгоравшегося внизу пожара. Раздернул шторы – решетки, черт, решетки… Добротные такие, укрепленные снаружи…

Слава богу, стекла были обыкновенные – они с грохотом разлетелись, когда Мазур вмазал по окну первым попавшимся под руку стулом. И тут же отскочил, чтобы не получить пулю снизу. Нет, никого вроде бы не видно, двор пуст, насколько удается разглядеть… Внизу полыхает на совесть, вовсю тянет противным чадом горелой синтетики, если задержишься здесь, задохнешься к чертовой матери. Нужно решаться. В конце-то концов, он мог бы убить Мазура там, на дороге… стоп, но он же может не знать, что тут именно Мазур, решит, что остался еще один свидетель…

Да нет, глупости, свидетель – чего? Тот сделал свое дело, выполнил все, ради чего пришел. Вряд ли он считает, что в здании остался кто-то для него опасный…

Успокаивая себя тем, что на сто процентов предсказывает логику и поступки противника, Мазур решился. Схватил телевизор, с натугой пронес его пару метров и что есть сил шарахнул им об решетку.

Решетка заскрипела, но выдержала – только внизу справа что-то, такое впечатление, подалось. Мазур ударил еще раз и еще в то место, где почувствовал слабинку.

Ага, подалась! Правый нижний угол отошел – а вот импортный телевизор, не выдержав подобного использования его в качестве тарана, развалился у Мазура в руках, кинескоп, бахнувшись об пол, разлетелся с ужасным шумом, способным поднять на ноги всех жителей близлежащих домов. Не теряя времени, Мазур подхватил со стола второй ящик, богатырски размахнулся и запустил им в окно.

Решетка отошла еще сильнее. В комнату ползли струи вонючей гари, глотку резало не на шутку, глаза щипало. Пора было торопиться. Уцепившись обеими руками за держатель для штор – к счастью, на совесть закрепленный – Мазур ударил обеими ногами, бил до тех пор, пока решетка не отошла настолько, что в образовавшуюся щель можно было пролезть.

Ну, выручай, господи… Мазур прыгнул ногами вперед, упал, но тут же умело откатился в сторону по широкому газону, лег с пистолетом в руке, пытаясь высмотреть поблизости шевеление, чьи-то перемещения…

Ничего. Залитый отблесками пожара двор был пуст. Над головой Мазура со звоном лопнуло стекло на первом этаже, и стало ясно, что делать здесь более нечего.

В две перебежки он достиг «Волги», прыгнул за руль – все еще живой, целый и невредимый. Развернул машину и вылетел в ворота, вышибив капотом шлагбаум. Едва разминулся с огромной, отчаянно завывавшей пожарной машиной и прибавил газу.

Он уже понимал, с кем свела судьба, – молодой волк был учен на совесть, не сделал до сих пор ни одной ошибки, в каждом случае добивался своего… интересно, почему он не прихлопнул-таки Мазура, хотя имел к тому все возможности?

Да потому, что убийство Кы Сы Мазура не принесло бы нашему невидимке ни малейшей выгоды, только и всего. А вот охотников могло ожесточить и придать охоте совершенно нежелательный для сообщника Гейши размах. Даже при нынешнем бардаке и диком смещении ориентиров и понятий контр-адмирал известного ведомства – не та фигура, которую можно хлопнуть безнаказанно. Наш некто, есть такое подозрение, большой прагматик. Боже, как хочется достать эту суку, аж зубы ломит…

Глава седьмая

Дракон бессмертен, господа…

Кафе именовалось нейтрально и где-то даже лирически: «Хай лайф» (причем изображено это было не иностранными литерами, а самыми что ни на есть отечественными буквицами). Пожав плечами, Мазур распахнул дверь, пропуская даму вперед, как и положено воспитанному джентльмену.

Слева, в небольшом зальчике, стоял с десяток столиков, отнюдь не грязных и не пыльных, но все равно отчего-то сразу создавалось впечатление, что последние клиенты за них присаживались этак с год назад. От столиков так и веяло застарелым сиротством, долгим одиночеством… примитивной декорацией, использовавшейся раз в сто лет.

Справа, за невысокой, не особенно длинной стойкой бара, как и положено в приличных заведениях, помещался бармен при белой рубашке и черной бабочке – вот только по росту и устрашающей комплекции он скорее напоминал дублера Кинг-Конга, только что вылезшего из синтетической шкуры.

Судя по его недовольному взгляду, его отнюдь не волновали ни клиенты, ни выручка. Вовсе даже наоборот: уставившись на них без малейшего радушия, бармен проворчал:

– Закрыто у нас…

– Спецобслуживание? – понятливо спросил Мазур.

– Типа того.

– Совсем хорошо, – сказал Мазур. – Спец, через черточку обслуживание… Поскольку я – спец, вот ты меня и обслужишь…

– Дядя, гуляй отсюда на улицу, – наставительно посоветовал верзила, мастерски играя угрожающими интонациями. – Закрыты мы, ясно? Повар запил, официантки поголовно в декрете…

– Это хорошо, друг мой, что у вас есть несомненное чувство юмора, хотя и весьма специфическое, на мой взгляд… – протянул Мазур. – А вот эти симпатичные бутылки у вас за спиной… неужели декорация?

– Ага, – сказал бармен. – Для виду. Повар все выжрал, вот чаю и набуровили для приличия…

– Повар ваш – сущий монстр, право… – сказал Мазур. – Ладно, мы сюда не жрать пришли. Ковбой мне надобен.

– Какой еще ковбой? – весьма натурально изумился бармен. – Это вам, дяденька, в кино надо. Тут недалеко, два квартала. Может, и крутят чего про ковбоев…

А он, между прочим, был не дурак. Это Мазур отметил очень быстро. Сообразил, должно быть, что надоедливый визитер что-то не похож на случайно забредшего… Обе его руки были на виду – значит, кнопочку он нажал ногой…

Дверь в глубине зальчика распахнулась, и оттуда проворно выскочил второй индивидуум, не менее рослый, но одетый без всякого буржуйского шика вроде бабочек и белоснежных рубах – в прозаических джинсах и футболке, здорово оттопыренной с правой стороны.

– Ну? – спросил он бармена, не теряя времени.

– Странный какой-то хмырь, – проинформировал бармен.

– Ребята, – проникновенно сказал Мазур. – Как я вам благодарен… Давно уже в мою сущность не проникали столь молниеносно и не характеризовали ее так лапидарно…

– Чего-о? – обиделся вновь прибывший. – За «пидарно» ты мне сейчас ответишь…

– Этот – твой, – сказал Мазур, кивая на него Кате.

И, не теряя времени, уже успев просчитать пируэты, оперся руками на стойку, молниеносно взмыл над ней, как следует оттолкнувшись от пола, заплел ногами бычью шею бармена и в два счета опрокинул его на пол. Для пущего вразумления добавив ребром ладони по чувствительной точке организма, оглянулся.

Там все обстояло, как в лучших домах – пистолет второго верзилы валялся на полу, сам он стоял на коленях с заведенной за спину рукой, а Катя, грамотно выкрутив его запястье, негромко объясняла:

– То не досточки, а косточки хрустят… Чуть дернешься – и треснет рученька пополам…

Вразумленный притих, не дергался больше, но, ежась от боли, взвыл:

– Что за наезд, козлы? Предъявите, как люди!

– Ну, это мы запросто… – сказал Мазур.

Достал пистолет, поднял бармена за воротник жалобно затрещавшей рубахи и, вытащив наручники, моментально сковал запястье со щиколоткой. Перебросил Кате вторую пару наручников, коими снабдил хозяйственный Лаврик. Катя проворно привела своего пленника в то же самое положение, подталкивая согнутого в три погибели, отправила к стойке, где он и успокоился рядом с барменом.

– Порядок, – сказал Мазур. – Ты их постереги пока.

Заперев изнутри на засов входную дверь, не убирая пистолета, направился в ту часть, где располагались служебные помещения. Кафе было переделано то ли из советской пельменной, то ли небольшого магазинчика тех же времен, располагавшегося на первом этаже старой пятиэтажки, а потому помещеньице было небольшое: короткий коридор с двумя дверями слева и одной справа. Легонько пнув те, что слева, и убедившись, что они заперты, Мазур направился к той, что справа. Рванул дверь на себя и вошел без излишней суеты.

Как и следовало ожидать, кабинетик был небольшой, но обставленный с пошлой роскошью. Антоша свет Ковбой вскочил из-за стола с физиономией злой и удивленной, но, узрев в руке Мазура то самое подобие марсианского бластера, благоразумно воздержался от резких движений. Зло щурясь, процедил:

– Та-ак… И до меня добрались?

– А ты думал? – сказал Мазур. – Пушечку достань из левого внутреннего кармана и мне перебрось. Ну? – Он левой рукой поймал на лету брошенный «Макаров», небрежно отбросил его в угол, подальше, кивнул. – Ну вот, теперь можешь сесть… Между прочим, пистолет во внутреннем кармане лучше носить дулом вверх, так его выхватить проще – одним пальцем за скобу зацепил, и все дела… Ты учти на будущее, чадо.

– Учту, – мрачно пообещал Антоша. – Ребята мои где?

– Живехоньки, не беспокойся, – заверил Мазур. – Я же не садист, Антоша, я старый, усталый человек. А старость, да будет тебе известно, проявляется в том, что устаешь убивать, разве что по особой надобности… Тебе объяснить, кто я такой?

– Не надо, – сказал Ковбой, буравя его взглядом исподлобья – не столько испуганным, сколь настороженным. – Сам знаю. Московский адмирал из какой-то хитрой спецуры, верно? Ну, что скажешь? Хорошо вы меня с Гвоздем кинули. Кирила питерский, а… Чего на меня наезжаете-то? Вроде дорогу не переходил…

– Это тебе только так кажется, сокол, – сказал Мазур, садясь. – Я тут намедни просматривал твое досье. И кое-какое впечатление себе составил. Срочная в десантуре, сержант с пригоршней значков, на дембель пошел аккурат в девяносто первом, так что тут тебе подфартило, лиха не хлебнул…

– Не хлебнул? – усмехнулся Ковбой. – Это как посмотреть. В Карабахе помиротворствовал… Не доводилось видеть, как отрезанными бошками в футбол играют?

– Ковбой ты Ковбой… – сказал Мазур устало. – Если разбираться, кому из нас сколько и чего доводилось видеть… Ладно. Вернемся к твоей незатейливой биографии. Только ты обосновался на гражданке, как начались, не к ночи будь помянуты, все эти события, что свалились нам на голову после исторического, мать его за ногу, августа девяносто первого… И решил ты, сокол, что лучше стричь, чем быть стриженым…

– Осуждаете?

– Да нет, почему, – сказал Мазур. – Я как-никак не господь бог и даже не его заместитель по тылу… Каждый сам выбирает, чем ему заниматься и по какой дорожке топать. Слушай, Ковбой… А какого хера ты себе такую кличку выбрал? Ведь «ковбой» в буквальном переводе с американского означает всего-навсего «коровий парень», то бишь пастух. Это только в кино ковбои шлялись дни напролет с пушками на поясе, а в реальной жизни они только тем и занимались, что скот пасли: жопа в мозолях, спина в мыле, в пивнушку раз в месяц и вырвешься…

– Да вот, прилипло как-то, – сказал Ковбой, все это время пытливо разглядывавший Мазура. – Вы, герр адмирал, за тем и пришли, чтобы о погонялах потолковать? Давайте без лишнего пустозвонства, а? Говорите, чего надо…

– Храбрец, а? – хмыкнул Мазур.

– Да напугать-то всякого, пожалуй, можно, – рассудительно сказал Ковбой. – Нужно только слабинку найти… Вы до моей пока что не дошли… а ведь и у вас своя где-то есть, правда?

– Наверняка, – задумчиво признался Мазур. – Ну, ты прав, к чему нам толочь воду в ступе… Слышал про печальный конец Гвоздя, имевший место быть вчера вечером?

– Шутите? Такое моментально разносится… Это не вы ли его, а?

– Пальцем в небо, соколик, – сказал Мазур. – Он мне нужен был живой, верно тебе говорю… Но если уж вышло так, что шлепнули и его, и Ларису… ага, и Ларису, – сказал он, усмехнувшись. – Судя по тому, как у тебя брови взлетели, про нее ты еще не слышал, я так понимаю… В общем, их шлепнули, и у меня остался только ты… Уж прости, но ты, как у вас говорится, качественно попал под раздачу, и я не намерен отступать, я не умею отступать, когда у меня имеется четкий и недвусмысленный приказ…

– Не стращайте, – угрюмо сказал Ковбой. – Дело говорите.

– Ну, давай о деле, – сказал Мазур. – Приятно потолковать с умным человеком… Дела, Антоша, обстоят следующим печальным образом: в те самые черноархеологические цепочки, о которых ты просто не мог не слышать, вполне даже закономерно вплелась, как писали раньше в газетах, одна иностранная разведслужба. Не будем уточнять которая, но скажу тебе сразу: не из последних. Крутая разведслужба, серьезная… Ну, ты же понимаешь: там, где через границу идет любая, пусть поначалу самая безобидная контрабанда, рано или поздно появляются гораздо более вредные субъекты: наркоторговцы, шпионы… Резон прост: к чему долго и кропотливо строить с нуля собственную тропу, если можно воспользоваться уже имеющейся? Гораздо меньше уйдет трудов и денег, да и прикрытие неплохое: какое-то время никто ничего и не заподозрит… Разведслужба эта, буду с тобой опять-таки откровенен, давно и усердно ставит в вашей губернии кое-какие устройства для съема информации. Ты не мог не слышать хотя бы краем уха о таких штуках.

– Доводилось. Типа – стоит себе на опушке поганый пенек, а на самом деле он радиоперехватом занимается?

– В точку, – сказал Мазур. – Вот что значит – сержант десанта, это, знаешь ли, себя показывает…

– Вы комплименты для девок приберегите, – настороженно сказал Ковбой. – Я ж не полный дурак… Вы же меня повязать хотите этакими гостайнами? Нет?

– Ну разумеется, – сказал Мазур с самой что ни на есть невинной и доброжелательной улыбкой. – Я тебя уже повязал, Ковбой. Как только открыл рот. Едва ты услышал про господ иностранных шпионов, автоматически попал в одно из тех заведений, где вход бесплатный, зато выход стоит мешок денег… Если хочешь меня как следует выругать, не стесняйся, я понимаю, дело житейское… Я даже не обижусь.

– Подите вы, – проворчал Ковбой. – Толку-то зря матюгаться?

– Ну, ты даже умнее, чем мне поначалу казалось, – серьезно сказал Мазур. – Честное слово, это не комплимент, а констатация факта. И поверь уж на слово: я тебе не дезу толкаю, говорю чистую правду. В конце концов, что ты за цаца, чтобы адмирал к тебе подкатывал дезу толкать… Все так и есть… к сожалению для большинства тех из действующих лиц, кто имел несчастье оказаться причастным к археологическим делам. Почти все – на том свете. Гвоздь, Лара, еще несколько… Сказать, кто следующий, или сам догадаешься? И не надо про собственную крутизну. Гвоздь, откровенно говоря, был малость покруче – но получил свои девять граммов как нечего делать.

– Почему?

– Пока не знаю, – сказал Мазур. – Эти нюансы мы пока что не просекли. Вполне возможно, наши иностранные друзья здесь, в губернии, свою задачу выполнили. Может быть, они перебазируются куда-то в другое место. Может быть, они выводят агентуру из игры, возвращают – и хотят напоследок почистить ряды лишних свидетелей. В любом случае они чистят место. Сдается мне… Знаешь, почему ты жив до сих пор? Потому что не успел еще встать на ту тропинку, только подбираешься к ней, поскольку золотишка захотелось. Но как только ты сунешь нос чуточку дальше…

– Что, о моем здоровье заботитесь?

– Да ничуточки, – усмехнулся Мазур. – Просто… Ты мне пока что нужен. А потому должен оставаться в добром здравии. Разумеется, это цинично, прагматично насквозь, но ты мне, прости, не сват, не брат и не сослуживец. Так что речь может идти исключительно о взаимовыгодной сделке. Будешь со мной работать, останешься жив и здоров. Нет… Ну что же, мы и без тебя придем к нужному результату, хотя для этого, честно скажу, потребуется гораздо больше времени и трудов… Но вот тебя при этаком раскладе непременно шлепнут. Не мы, конечно. Другие. Здесь работает нехилый волк – тот, кто все последние умертвия оформил. Я бы с превеликим наслаждением перерезал ему глотку – но не могу его не уважать с точки зрения профессионала. Хваткий, проворный, не допустил пока что ни малейшей ошибки, сволочь… Вчера я, по секрету признаюсь, выдирался из ловушки, в которой по его милости оказался, и, знаешь, до конца не был уверен, что не словлю пулю. А ведь я четверть века людей режу. Но даже мне было неуютно… А уж тебя, извини, он сделает, как два пальца…

– Конкретно, – пробурчал Ковбой.

– Изволь. – Мазур плавным движением, чтобы не нервировать собеседника, запустил руку во внутренний карман и достал цветную фотографию. – Знакома тебе эта милая девица?

– Что, это и есть…

– Ага, – сказал Мазур. – Ну, ты же грамотный парень. Это только в кино шпионы – отвратные на рожу, дерганые… В жизни они как раз наоборот, обаятельные и компанейские… Видел ее когда-нибудь?

– Да вроде нет…

– Антоша…

– Говорю, не видел! Где она вообще есть?

– Где-то вблизи раскопок, – сказал Мазур. – То ли еще здесь, в городе, то ли уже в тайге. Вероятнее всего – второе. Мы тут ненароком встретили Танечку из магазина «Радость» – только не говори, будто не знаешь такую, все равно не поверю, – пригласили в гости и порасспросили как следует.

– Все крашеные ноготки, поди, пассатижами поободрали?

– Антоша… – с мягкой укоризной сказал Мазур. – Ну зачем ты мне повторяешь измышления буржуазной пропаганды и отечественной демократуры? Осуждены подобные методы давным-давно… ведь, в конце-то концов, есть средства, гораздо более эффективные и гуманные, нежели ржавые пассатижи… Но мы и их не применяли. Все гораздо проще. Девочка далеко не дура. Она поняла, что вдруг в одночасье осталась на белом свете без друзей и крепкого мужского плеча…

– На хрен ей мужское плечо? – цинично усмехнулся Ковбой. – Ей как раз женские подавай…

– Ну, я же в переносном смысле, – терпеливо сказал Мазур. – Что ты к словам цепляешься? В общем, дошло до нее, что ей нужна защита, которую не смогут предоставить ни зубная паста, ни прокладки с крылышками. И она была откровенна. Правда – я и тут с тобой откровенен – она знала не особенно много. Придется тебе ее показания пополнять. Мне нужно, чтобы ты ответил на все мои вопросы касаемо того кургана, что «черные археологи» копают сейчас неподалеку от монгольской границы. Хребет Монгурах. Тот самый курганчик, к которому ты воспылал. И уже успел предпринять кое-какие шаги… только я не знаю – какие. Но ты мне сейчас обо всем расскажешь, как на исповеди.

– А моя выгода? – быстро спросил Ковбой. – Может, как-нибудь поменяемся? Вы мне – свободу рук касаемо раскопа, а я вам – содействие?

– Эх, Антоша… – сказал Мазур. – Наобещать-то можно много, а вот что до выполнения… В понятие «свобода рук», я так понимаю, ты вкладываешь содействие в овладении и вывозе?

– Допустим…

– Аппетит у тебя… – сказал Мазур. – Извини, но служба на такое, с позволения сказать, сотрудничество никогда не пойдет. Очень уж вонючая была бы сделочка. Да и гораздо рациональнее приставить тебе нож к горлу, нежели помогать нарушать законы независимой России… Ладно, – жестко сказал Мазур. – Я тебе могу обещать одно. Мы не будем тебе мешать. В конце-то концов, это не наша функция – заботиться о сдаче государству найденных кладов. Ясно? Тебе не будут мешать, сможешь выкопать золотишко и увезти, пока мы заняты своими делами, – твое счастье. Если нет… Ну, не повезло тебе, что тут скажешь… И это максимум того, что я могу для тебя сделать. Пока мы будем поглощены своими заботами, используй момент…

– Перспективочка-то не особенно радостная…

– А ты оцени откровенность, – сказал Мазур. – Я ведь мог тебе, не краснея и не моргнув глазом, пообещать золотые горы. Заверить, что мы тебе лично грузовички подгоним с трезвыми грузчиками в смокингах и белых перчатках… А потом обмануть. Но я с тобой предельно честно играю, Антоша. Что могу, то и обещаю. Сумеешь проскользнуть, пока дверь открыта, – твое счастье. Ну, что думаешь?

– Вообще-то, вы меня еще в угол не загнали, если разобраться…

– Загнали, Антоша, загнали, – сказал Мазур скучным тоном. – Если поразмыслишь, согласишься с такой постановкой вопроса. Это у покойного Гвоздя опыт был хотя и богатейший, но насквозь специфический, здорово односторонний. Некоторых вещей он не мог оценивать во всей их полноте и сложности. Ты – совсем другое дело. Ты побывал в рядах, и не в стройбате – в десантуре… Армия и ее спецслужбы – это, Антоша, жутко. Это дракон, большой и страшный, и если дракон получает приказ, он не умеет ни жалеть, ни отступать. Согласен, сейчас не советские времена, Россия давненько уже сидит голой жопой в дерьме, но это не меняет сути. Дракон бессмертен. Он был, есть и будет. Ты знаешь, я за тобой все это время довольно внимательно наблюдал. Ты молодец. Даже не пробовал танцевать, с пушкой на меня кидаться, хотя у тебя в столе наверняка есть вторая пушечка, ты несколько раз поглядывал на стол так, что сомнений у меня не осталось… А?

– Был бы ты один… – мечтательно протянул Ковбой. – Но за тобой же хренова туча волков…

– Вот видишь, как благотворно действует на людей армия, – сказал Мазур чуть ли не умиленно. – Прививает объективный взгляд на мир и его сложности… Учит соразмерять свои силы с окружающей реальностью… А наши либеральчики слюной исходят в нападках на армейские порядки… Молодец, Антоша. В десятку. Дело даже не в том, что за мной – туча волков… Ты ж – десантура. Значит, должен иметь некоторое представление о том, что такое спецназ. Сила наша в том, что мы стоим вне всех и всяческих законов. На нас не распространяются никакие Женевские и прочие конвенции, против нас все средства хороши, как против взбесившейся собаки… Сплошь и рядом, когда нам вытаскивают кишки и мотают их на плетень, жаловаться некому – ни участковому, ни правозащитникам, ни ООН. Но у этого положения есть и привлекательная, оборотная сторона. Нас как бы нет, мы не связаны ни моралью, ни законами… Понимаешь, что это значит для индивидуума, которым мы займемся? У него нет ни шансов, ни будущего, вообще ни хрена… Оно тебе надо?

– Ребята мои живы? – угрюмо спросил Ковбой.

– Да за кого ж ты нас держишь? – искренне возмутился Мазур. – Я же не зверь… Они там оба лежат за стойкой, малость обиженные, но целые и невредимые… Антоша, хватит толочь воду в ступе. У меня мало времени, над душой стоит начальство, результатов требует. Шило у него в жопе, у начальства…

Ковбой понурился за сверкающей полировкой стола, задумчиво таращась на свои внушительные кулаки. Мазур наблюдал за ним без особой тревоги. Он уже видел, что клиент дозрел. Что ни говори, а хорошая все-таки школа – армия…

– Это что же выходит? – угрюмо спросил Ковбой. – Остается мне на ваше слово полагаться?

– А выбор у тебя есть? – мягко спросил Мазур. – По-моему, извини, ни черта выбора и нету… Ты обдумай еще раз, прикинь. Повторяю: нам пока что не до твоего золота. У нас другие задачи. Используй момент… – И, чтобы не создавать у собеседника ощущения полной безнадежности, подневольности, сказал почти весело: – Брось, мне отчего-то кажется, что парень ты везучий… Так ты правда не видел эту красотку?

– Не доводилось. Может, что про нее и слышал, только не знал, что это о ней речь идет…

– Резонно, – кивнул Мазур. – Ну, так насколько ты продвинулся в наложении рученек на раскоп?

Ковбой поднял на него глаза, ухарски махнул рукой:

– Ну, раз пошла такая пьянка… Чья девка, можете сказать?

– Американцы, – сказал Мазур.

– ЦРУ?

– Не обязательно. У них чуть ли не два десятка спецслужб – только далеко не все светятся…

– Американцы – это фирма… – задумчиво сказал Ковбой. – Это по нонешним временам – крутая фирма…

– Круче всех – только яйца… – хмыкнул Мазур. – Ну?

– Я на раскоп пока что рученек не накладывал, – сказал Ковбой тоном, показавшим, что он как нельзя лучше готов к конструктивному диалогу. – Руки наложил Гвоздь. Когда Ларка… засыпалась, он ее крепенько взял за глотку. Я точно знаю. Есть канальчик…

– Конкретнее?

– В общем, он перед ней поставил вопрос ребром: либо сдаст своих археологов, либо опустится на самое дно. Ну, вы ведь понимаете? Сейчас она в более-менее комфортных условиях работает… работала, я имею в виду. Уютный бордель, резинки проверены электроникой, клиент не прет косяком. А ведь могла и оказаться в каком-нибудь притончике, где ее с утра до вечера без всяких резинок трахали бы во все дырки узбеки с базара…

– Понимаю, – серьезно сказал Мазур. – В самом деле, выбор тут был и было чего опасаться… Ну и?

– Она, конечно, сдала свое хозяйство. Гвоздь – мужик умный… был. Он не стал туда выбрасывать десант, взвод орангутанов с пулеметами. К чему, собственно? Попросту взял за хобот ихнего главного… Есть такой доцент, который всем заправляет на раскопе, Ларкино доверенное лицо, номер первый после нее. Ну, и потолковал с ним по душам. Объяснил ситуацию. Доцент, не будь дураком, в темпе перевербовался, видел же, что на Ларку теперь надежды мало, а жопа-то собственная ближе к телу, она ведь своя, не у дяденьки… Думаю, для него и нет особой разницы, на кого в данный исторический момент пахать, лишь бы и дальше капал процентик и можно было не бюджетный жалкий рублик жамкать, а икорку на булку столовой ложкой мазать…

– Доцент – настоящий?

– А то! – усмехнулся Ковбой. – Кандидат, до сих пор в институте пашет, труды имеет. Разрешение на раскопки у него, правда, насквозь липовое, но кто там в той глуши будет выяснять? Если кому и взбредет в голову такое желание, есть средства рот залепить – зелененькие такие, как крокодил Гена, с рожами американских президентов… Система налажена, они ж третий год так развлекаются, с десяток курганов уже ломанули. Одним словом, все осталось по-прежнему: лагерь на том же месте, нанятые китаезы верхний слой снимают по-стахановски, доцент со своими ребятками ждет, когда можно будет работать уже по-ученому, лопаточками и кисточками… кстати, со дня на день доберутся до могилы или как там она у них именуется. Все, словом, по-старому – только теперь в лагере при доценте пара ребят от Гвоздя, и кто они такие, никто, кроме него, не знает. Да и плевать им, по большому-то счету, что хозяин вдруг поменялся. Главное, процент капает… Выкопают все под метелочку, погрузят – и сделают ручкой окружающим пейзажам.

– Ну, а ты?

– Я-то? – усмехнулся Ковбой не без гордости. – А я подумал, что ни к чему мне порох изобретать и Америку открывать. Пока Гвоздь колол доцента, взял я за жопку его, так сказать, заместителя. Вам детали интересны? Как мы его убеждали?

– Никоим образом, – сказал Мазур.

– Ну, тем лучше, время сэкономим… Да вы не смотрите на меня так, мы ему паяльник в зад не пихали и яйца в дверь не вставляли. На кой хер? Просто обрисовали ему, как культурному человеку, все плюсы и минусы изменившейся обстановки… а он, поразмыслив, выбрал плюсы, а не минусы.

– Перевербовался?

– И быстренько, – хохотнул Ковбой. – В конце-то концов… Я ж на перспективу работаю, к чему уродовать клиента? Хрен с ним, пусть гребет свой процентик, лишь бы работал честно. Словом, сейчас на раскопе есть засланный казачок от Гвоздя и есть – от меня. И когда все будет трудолюбиво упаковано, даст он мне сигнальчик, а я уж постараюсь, чтобы грузовичок пришел совсем не туда, куда Гвоздь планировал. Так оно дешевле и проще. Места глухие, закон – тайга, медведь за прокурора… Говорю же, пара дней осталась, они до могилы вот-вот доберутся… Гвоздь собирался сразу отправить грузовичок в Китай по налаженному каналу… может, и я так же сделаю. Канал, заверяют, вполне надежный, китаезам нет смысла нас обманывать, они ж тоже на долгосрочную перспективу настроены. Есть у них там такая девка… тоже то ли кандидат, то ли доцент. Вера Сулужекова, вроде бы из Улан-Удэ.

– Ты с ней встречался? – спросил Мазур, постаравшись сохранить непроницаемое лицо и заранее зная ответ.

– Нет пока, – сказал Ковбой. – Она ж у них как челнок – то на ту сторону, то на эту. Потом потолкуем.

«Не врет, – подумал Мазур. – Он и в самом деле не подозревает, что Вера и Гейша – одно и то же лицо. Потому и жив до сих пор, десантник хренов…»

– Ну хорошо, – сказал он удовлетворенно. – Сейчас мы с тобой пройдемся по деталям и подробностям, а потом вместе подумаем, как смоделировать будущее так, чтобы для обоих получилась максимальная польза…

* * *

…Примерно через полчаса он вышел из кабинетика Ковбоя и вразвалочку направился по коридору, мурлыкая под нос старую, еще времен финской войны, незатейливую армейскую песенку:

  • Чтоб меткость и сноровку
  • Иметь в бою,
  • Храни, боец, винтовку,
  • Как жизнь свою…

А может, это была и не песенка, а лозунг с агитплаката, он не помнил точно. И черт с ним, главное, к цели он продвинулся прямо-таки здорово. Не следовало расслабляться и уж тем более почивать на лаврах, но все же это была маленькая победа…

Катя, беззаботно болтая ногой, положив рядом пистолет, сидела на стойке, глядя сверху вниз на скрючившихся в неудобной позе верзил, они, в общем, сидели смирненько, только иногда злым шепотом фантазировали вслух, что они учинят, когда Катя попадет к ним в лапы, – правда, особой оригинальностью эти бесплодные мечтания не отличались.

– Вы что тут расселись, декаденты? – наигранно удивился Мазур.

Склонился над ними и в два счета, без помощи ключа освободил от наручников, используя простейшие подручные средства. После чего заботливо убрал казенное имущество в карман и предосторожности ради отступил на шаг.

– Вставайте, вставайте, все в порядке, мы с Ковбоем договорились, так что возвращайтесь на рабочие места…

Глава восьмая

Умение кидать гаечку

Когда вертолет лесной охраны оторвался от грешной земли, окруженный упругим ветром, тяжело воспарил в сизый рассвет и, чуть опустив нос, с могучим лопотаньем винта целеустремленно унесся навстречу розовой полосочке восхода, Мазур, как множество раз уже случалось в бурном прошлом, попытался утешить себя нехитрой истиной: это не навсегда. Это – на время, любая операция, независимо от ее исхода, – не навсегда. Навсегда бывает только смерть, а это, как ни крути, совсем другое дело, потому что покойник уже ни в чем не участвует…

В ушах еще стояло тарахтенье вертолетного движка – часовой перелет на винтокрылом агрегате к приятным впечатлениям ни за что не отнесешь. Очень уж прочно вертолет ассоциировался у Мазура с работой и проистекающими из нее неприятностями и хлопотами, ни разу в жизни не случалось отправляться на вертушке по каким-нибудь мирным надобностям…

Он без нужды поправил ремень автомата, окинул взором свое немногочисленное воинство, зараженное присутствием двойника, как раковой опухолью. Воинство, стоя в позе «вольно», ждало приказов отца-командира. То есть четверо спецназовцев из местного центра и Катя с рацией на спине стояли выжидательно, несуетливо, как и положено имеющим представление о дисциплине людям в погонах. Зато Лаврик, как и полагалось стороннему интеллигенту, высокопробному шпаку до мозга костей, вертелся, как карась на сковородке, сунув руки в карманы и глуповато ухмыляясь во весь рот.

Как ни присматривался Мазур, вынужден был признать, что старый знакомый, сподвижник (а временами, увы, и персональный палач) безукоризнен в исполнении очередной роли. Новехонький камуфляж, хотя и подходивший по размеру, сидел, как на корове седло, пушистая бороденка вызывающе топорщилась, являя собой сущее надругательство над воинской дисциплиной (черт-те сколько лет унеслось с тех пор, как борода дозволялась в РККА), а уж этот восторженно-глуповатый вид… Мазур поневоле ощутил нечто вроде мимолетного умиления: старые кадры, изволите ли видеть, свое дело знали и комедь ломали так, что актерам следовало бы сдохнуть от зависти…

«Вряд ли наш крот Лаврика расшифровал, – пронеслось в голове у Мазура. – Никак не может этого быть. Против нас сейчас работают сухопутчики, цивильные, а так уж сложилось, что досье на нас на всех копятся главным образом в морской разведке по ту сторону Атлантики. Обмен информацией меж конторами, конечно, имеет место, но, как и повсюду, являет собою очень уж громоздкий и сложный процесс, так что… Или нет? Или Лаврик ошибается и кому-то из этих заранее известно?»

Он смотрел на свое воинство в непритворной задумчивости, старательно обегая взглядом Катю – из-за всей сложности и противоречивости чувств, вызванных ее присутствием. Четверо самых обыкновенных спецназовцев как на подбор, не старше тридцати пяти, с безупречным послужным списком и отличными характеристиками. Мужики как мужики. Вот только один из них, в чем уже не имеется никаких сомнений, и есть казачок засланный, падло ссученное, предатель, тварь… И в то же время – ювелир, мастер, волчара, от которого Мазур в той гостиничке-борделе, что греха таить, едва успел увернуться. Прогрессор из новых, бля… А если их двое? Может же их оказаться двое? Хотя Лаврик во всеоружии своего жизненного опыта и уверяет, будто лишь один из четырех… Гадай не гадай, все равно не вычислишь сейчас, в данную конкретную минуту. Зато в другом можно быть уверенным – уж на базе-то точно есть второй, он сидит себе за столом, паскуда, у него тоже отличный послужной список, не подкопаешься…

Бессмысленно ломать голову, пытаясь вычислить. Над другим стоит задуматься: какая у кротов задача. Имеют ли они сейчас некое поручение? Или им велено выполнять свои обязанности как ни в чем не бывало? Плохо верится что-то, даже посредственный аналитик моментально сопоставит два факта: что где-то возле границы обретается Гейша и что в том же самом направлении вдруг ни с того ни с сего двинулась группа спецназа. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два… Да, но ведь нужно еще снестись, доложить во всех деталях, нужно, чтобы где-то далеко отсюда оценили новость и приняли решение, а на все это нужно время… Удалось опередить или противник готов?

Мазур повернул голову – Лаврик приближался к нему, все так же глуповато ухмыляясь, с медвежьей грацией кабинетного интеллигента, впервые в жизни оказавшегося в тайге, да еще в высоких армейских ботинках. Остановившись в двух шагах, Лаврик громко, нахально осведомился:

– Кирилл Степанович, а что, мне какого-нибудь пистолета так-таки и не полагается? Вон, даже у девушки кобура…

Жлоб, так его и растак. Мало ему тех двух пушек, что под одеждой упрятаны, одна кобура под бушлатом, вторая на ноге, на щиколотке… Но ничего тут не попишешь, приходилось усердно поддерживать игру, и Мазур недовольным тоном старого служаки, без всякого энтузиазма воспринимавшего этакий вот штатский довесок к группе профессионалов, ответил громко:

– Во-первых, это не девушка, а радист с воинским званием… Во-вторых… Вы пистолет когда-нибудь в руках держали?

– Не приходилось что-то…

– Вот именно, – проворчал Мазур. – Давайте-ка сразу внесем ясность. Кирилл Степанович остался дома. Пока мы болтаемся по этим живописным местам, я для вас – либо товарищ контр-адмирал, либо товарищ командир, усекли? Чтобы расставить все по местам, давайте-ка определимся раз и навсегда…

Он взял Лаврика под локоть и повел его в сторонку с видом непреклонным и чуточку брезгливым. Лаврик послушно семенил рядом. Когда они отдалились достаточно, заговорил первым, спросил шепотом:

– Ты что на Катьку так таращишься? С этакой романтической жалостью? Ни к чему чуйства разводить на задании.

– Я просто не пойму, зачем нам девушка в рейде…

– Не девушка, а военнослужащий радист, как ты сам только что вслух констатировал, – сказал Лаврик. – Ишь, жалельщик… Нечего было ее трахать, коли уж на то пошло. На каждую юбку кидаешься, орел ты наш…

Мазур угрюмо промолчал. Не оправдываться же было: «Не виноват я, она сама пришла…» Положим, именно так и обстояло, но этакое оправдание унизительно для мужской и офицерской чести, каковые понятия, впрочем, неразделимы…

– В общем, ты мне изволь работать без всяких чуйств, – сказал Лаврик непреклонно.

– А я и намерен, – сказал Мазур. – На душе только пасмурно…

– Ничего, переживешь.

– Переживу, – согласился Мазур. – Слушай, ты уверен, что он – один? Что их не двое?

– Процентов на восемьдесят, – сказал Лаврик, не раздумывая. – Ну и что? Живем по прежнему принципу: держимся так, словно весь мир идет на нас войной. В Катьке я могу быть уверенным, потому что это мой кадр. В тебе – тоже. А вот во всем остальном и во всех остальных… Для надежности поостережемся. Пошли?

Они возвратились к остальным – Мазур с довольным видом отца-командира, вразумившего-таки растяпистого штафирку, Лаврик – с унылым и пристыженным видом истого интеллигента, столкнувшегося с холодной непреклонностью милитаристской машины. Бросив беглый взгляд на свою команду, Мазур распорядился:

– Двинулись.

С картой он не сверялся и хитрый приборчик «джи-пи-эс» не доставал – и без того прекрасно помнил как предписанный маршрут, так и заочно знакомую местность. И уж конечно, прекрасно помнил полученный приказ, не отличавшийся какой-то особенной сложностью. Через четыре с лишним километра будет распадок, а в распадке – старенькая охотничья избушка. Обосновавшись там, следует выйти на связь с центром и в случае подтверждения первоначального приказа так в избушке и оставаться, ожидая связного. Вот и все инструкции, не блещущие особенной сложностью.

Одно немаловажное дополнение: еще до того, как капитан второго ранга Чеботарь, неприметный служака тайной войны, эти нехитрые инструкции озвучил, Лаврик предупредил настрого: любые приказы, исходящие не от него, Мазур может со спокойной совестью проигнорировать, руководствуясь исключительно собственными думами и насущными потребностями…

Такая вот ситуация, нельзя сказать, чтобы особенно оригинальная. Кто-нибудь помоложе стал бы непременно задаваться вопросами: почему это нельзя направиться прямо к раскопу? Какого черта нужно торчать в избушке, теряя время на сеансы радиосвязи? Что такого ценного может сообщить связной, и на кой черт он вообще нужен?

Однако Мазур всю свою сознательную жизнь, фигурально выражаясь, прошагавший строем, давно привык не ломать голову над такими вот загадками бытия. Приказы принимаешь такими, какие они есть, и точка. Выполняешь их… или не выполняешь, имея другой приказ, отданный заранее. В любом случае вопросы типа «почему?» и «зачем?» тебя волновать не должны. Потому что – перпендикуляр…

…Плохо только, что действительность, как ей и полагается, сплошь и рядом заставляет отказываться от устоявшихся привычек.

Мазур, достав все-таки карту, стоял на склоне так, чтобы его не было видно снизу. Распадок, открывшийся взору, в точности походил на свое изображение: крутой спуск по гребню, этакому бутылочному горлышку, внизу, на ровном месте, не особенно и живописно протекает ручеек, стиснутое двумя косыми склонами пространство не столь уж и обширно, вдали виднеется та самая избушка, невеликое строеньице из потемневших от времени бревен, с двускатной крышей и застекленными оконцами…

Всего и делов – спуститься по склону, прошагав метров триста, войти в распадок, до избушки еще с полкилометра… Всего делов.

Вот только он не мог себя заставить сдвинуться с этого самого места. То, что он чувствовал, было слишком неуловимым, чтобы оформиться в слова, – тот самый инстинкт зверя, что, надобно вам знать, и кой-кому из людей свойствен. Из тех людей, что сделали ремеслом убийство себе подобных…

Поколебавшись, он все же помахал Лаврику, подзывая к себе. В конце-то концов, мало ли о чем командир может советоваться со штатским довеском именно в этот момент, подчиненных такие вещи не должны касаться вообще…

– Ну и? – тихонько спросил Лаврик. – Почему стоим?

– Потому что я не могу кинуть гаечку, – ответил Мазур.

– То есть?

– Классику помнишь? Зона, гаечки бросают перед собой… Так вот: не могу я кинуть гаечку, в точности как герой романа…

– А если без лирики?

– Если без лирики… – повторил Мазур. – Если без лирики, то давненько я не видывал столь великолепных ловушек. Идеальное место для толковой засады. Стрелки могут располагаться вон там и там… Когда группа втянется в распадок…

Он покосился на собеседника, плохо представляя, чего же ожидает. Но Лаврик, что характерно, выглядел не просто спокойным – довольным. А это уводило мысли в строго определенном…

– Ты что, – совсем уж тихо спросил Мазур, – тоже предполагаешь…

– Ни хрена я не предполагаю, – ответил Лаврик мгновенно. – Я просто доверяюсь твоему богатому и бесценному опыту… ну, и своему гораздо более скромному тоже. Не хочешь кидать гайку – не кидай. Усек?

– Да чего уж, – удовлетворенно вздохнул Мазур. – Пускать всех или как…

– А в одиночку ты уже и не можешь? – прищурился Лаврик. – Постарел? Сходи один, а мы с радисткой Кэт приглядим за ребятками на случай… неожиданностей.

Кивнув, Мазур размашистыми шагами направился назад, к своим орлам-орлицам, в настороженных позах стоявших там, где их застиг жест отца-командира. Коротко распорядился:

– Привал. Ждите вон там. Я скоро вернусь. Что бы ни происходило, не вмешиваться.

Как и следовало ожидать, никто не задал ему ни единого вопроса и не попросил уточнений. Хорошо все-таки иметь дело с военными людьми – они и не ожидают, что командир им что-то объяснит, а тот, кто сейчас сгорает от желания все же задавать вопросы и просить уточнений, сделать этого не в состоянии, поскольку не может выйти из роли…

Передвинув поудобнее свою бесшумную трещотку, Мазур уверенно направился в чащобу. Оказавшись среди деревьев, резко сменил направление и двинулся к заранее намеченной точке – бесшумный, как призрак, но гораздо более опасный. Не было никаких особенных эмоций и чувств, он делал то, что и прежде, а точные географические координаты (то бишь раскинувшаяся вокруг любимая Отчизна) были, как всякий раз, несущественной подробностью, не имевшей ровным счетом никакого влияния на ход событий.

Правда, было на сей раз еще кое-что… Он не хотел об этом думать, но вынужден был помнить.

Если засада все же обнаружится, это означает, что о их визите сюда враг знал заранее. Отсюда вытекает вовсе уж незатейливое умозаключение: кто-то из причастных к их отправке – еще одна ссученная тварь, а поскольку причастных можно пересчитать по пальцам одной руки, выбор невелик, господа, выбор невелик… И не стоит по этому поводу скорбно заламывать руки, не стоит сокрушаться мысленно о падении нравов. Как ни цинично звучит, дело житейское. Ихние немаловажные персоны работают на нас, а поскольку природа не терпит пустот, то процесс этот – обоюдоострый. Даже в старые, полузабытые советские времена среди подлых иноземных шпионов оказывались и полковники, и генералы, так что не стоит ни сокрушаться, ни ужасаться подобно благонамеренной старой деве, впервые в жизни раскрывшей порнографический журнал. Бывает, что уж тут. И еще не факт, в конце-то концов…

Итак? Профессионал – а против нас играют профессионалы, люди чужого государства – вряд ли поставит перед собой задачу захватить кого-то из группы в плен ради пресловутого экстренного потрошения. Речь может идти только о ликвидации тех, кто опасно много знает, – и Мазура, и, очень может быть, оборотня, одного из четверки. Он тоже чересчур уж много знает и, в отличие от загадочной Гейши, является не более чем местным, вербованным туземцем, а это подразумевает совсем другое отношение, совсем другой финал. Очень уж много наш оборотень наворотил, с точки зрения холодного профессионализма, пора принять меры, уменьшить количество опасных свидетелей до необходимого минимума…

Отсюда закономерно вытекает следующий вопрос: каким образом?

Ответов не так уж много, варианты небогаты. Либо дать группе спуститься в распадок и порезать ее огнем на поражение. Либо проделать то же самое, когда все войдут в избушку. Либо… Ага, есть еще и третий вариант, тоже не самый глупый, – а вот четвертого и всех последующих, безусловно, нет…

Он двигался быстро и целеустремленно, все время оставаясь бесшумным невидимкой. Сначала прикинул, где, с точки зрения профи, могут разместиться стрелки при первом варианте, – и, наметив с полдюжины точек, выбрал с учетом этого маршрут по склону.

Шел «челноком», спускаясь все ниже и ниже. Пользуясь расхожим штампом, обратился в зрение и слух – но что поделать, если именно так и обстояло… Чужому регулярному спецназу здесь взяться неоткуда; если засада есть, состоит она, вероятнее всего, из типичных представителей местного криминала – но и эти наверняка хорошо знают тайгу, значит, как встарь, жизнь опять-таки зависит от зрения и слуха… От мастерства. А тебе уже не тридцать и не сорок, что характерно…

Вот только жить хочется даже сильнее, нежели в беззаботной почти юности, – долго живешь, привык уже, как выражались классики, хорошо представляешь, сколько всего теряешь с жизнью, и…

Он замер, глаза нехорошо сузились, кончики пальцев коснулись рукояти ножа, подвешенного на груди слева, почти над сердцем.

Ага. Вот он, комитет по встрече гостей.

Впереди, метрах в сорока, пошевелился некий предмет, своими очертаниями никак не ассоциировавшийся ни с фауной, ни с флорой, а исключительно с той тварью, что отчего-то именуется по-научному гомо сапиенс.

Человек, как и следовало ожидать, располагался на склоне спиной к Мазуру, лицом к распадку, он довольно грамотно выбрал позицию – за огромным выворотнем, корявыми корнями поваленного толстенного кедра. Вот только… Над ним стояло прозрачно-сизое облачко.

Мазура невольно передернуло от брезгливой досады: курить в засаде?! Прекрасно зная, что с минуты на минуту появится дичь?! Точно, тут и не пахнет какими бы то ни было конторами с угрюмой приставкой «спец»: цивильная шпана, и никак иначе…

Замерев, он довольно долго наблюдал за устроившимся в засаде субъектом и в конце концов убедился, что тот пребывает в полном и совершеннейшем одиночестве, если не считать пристроенного рядом старого доброго ручного пулемета, «Дегтярева» образца сорок четвертого года, давным-давно снятого с вооружения, но от того не потерявшего ни убойности, ни надежности. Отличная машинка, хотя и отсюда видно, воронение изрядно вытерлось, а приклад выщерблен и поцарапан. Все равно самая подходящая штука для того, чтобы резануть из засады по невеликой группе незваных пришельцев…

Ну что же, ситуация выглядела знакомо и где-то даже примитивно – ясен расклад, ясны собственные действия…

Выждав еще немного, чтобы продумать и рассчитать все до конца, Мазур бесшумно двинулся вперед, перемещаясь от ствола к стволу. Беззаботно щебетали пташки, мир состоял из напряженной тишины, пахнущей смолой и таежной свежестью…

Ну вот и все.

В прыжке Мазур сбил незнакомца в мох, перехватил ему глотку так, чтобы исключить любое нарушение тишины, а для пущей убедительности приблизил к глазам лезвие ножа, легонько провел острием по горлу. Шепотом сказал:

– Молчать, падло. Глотку раскрою. Что глаза пучишь, леших никогда не видел? Живу я тут…

Присмотрелся. В его крепких и отнюдь не дружеских объятиях оказался невысокий сухопарый мужичок, примерно ровесник, с обветренным, дубленым лицом деревенского жителя, сроду не маявшегося ни интеллигентными комплексами, ни особенной сентиментальностью. Корявые пальцы украшены не менее чем полудюжиной бледно-синих наколок в виде перстней – ага, сиделец с приличным стажем…

– Молчать, – сказал Мазур тем же наработанным шепотом, тихим, но внятным. – На мои вопросы отвечать кратко и тихо-тихо, иначе… Кровь пущу, как из хряка. Все ясно? Если ясно, мигни.

Пленник, зло скалясь, опустил веки.

– Вот и ладушки, – сказал Мазур. – Здешний житель?

– Ну, – тихонечко отозвался пленник.

– Чем промышляем в этой жизни?

Молчание. Мазур провел острием по горлу – легонечко, так, чтобы саднило, чтобы боль ощущалась, спокойно повторил:

– Чем промышляешь, сволочь?

– Травку жнем, – сообщил пленник. – Ну, и возим…

– Понятно, – сказал Мазур. – А пулемет зачем? Травку косить?

– Ну, это…

– Нас ждешь?

– Кто тебя знает, может, и вас… Слышь, мужик, мы люди маленькие, нам приказано…

– Вот совпадение, – сказал Мазур, осклабясь. – Я тоже человек маленький, и мне тоже приказано… Конкретно? Избушку пасете?

– Ну…

– А что должны сделать, когда мы туда войдем?

Пленник замялся, сверкая глазами.

– Слушай, ты, выкидыш, – сказал Мазур неприязненно. – Я тебе не мент и не прокурор и вовсе не обязан твою милость арестовывать по всем правилам. Перехвачу глотку от уха до уха да здесь и брошу. Даже держать не буду, сам сдохнешь… Ну?

Собеседник нехотя протянул:

– Наше дело маленькое. Вызвал Резаный, приказал… Мы и пошли.

– Босс ваш местный?

– Ну. Сказал, что утром на вертолете прилетите… вы.

– Кто именно?

– Он не говорил, а я не спрашивал, – огрызнулся пленник. – Нам без надобности знать, кто вы там – туристы или мусора… Сказано было, что прилетит несколько рыл. Пойдут в избушку. Когда там бахнет, нужно подчистить, если кто-то останется снаружи живой. И все дела. Наше дело маленькое. Раз велено обеспечить покой и тишину…

– Сколько тут еще народу?

– Двое. По ту сторону распадка. С «Калашниковыми».

– Надо же, как вы тут, в глуши, обожаете трещотки… – проворчал Мазур.

– Жизнь такая. Глухомань.

– Ага, простой и бесхитростный народ, дети гор… – понятливо кивнул Мазур. – Ну вот что… Если ты мне свистишь, из живого ремней нарежу, коли все пойдет не так… Повторяю вопрос: сколько тут еще вас, жнецов?

– Говорю, двое, на той стороне… Дело такое, что многолюдство как бы и ни к чему…

– Пожалуй, – вынужден был согласиться Мазур. – А что должно в избушке бахнуть?

– Понятия не имею. Не наше дело. Сказано было ясно и четко: как только в избе рванет, выскакивать и подчищать… если будет такая надобность. Вот тебе и вся правда, хоть режь меня… Соврешь тебе, шустрому… Себе дороже.

– И тут ты прав, – сказал Мазур. – Врать мне нельзя, боком выйдет.

– Эй, давай как-то договариваться, что ли…

– Пожалуй, – кивнул Мазур.

И, не изменившись в лице, недрогнувшей рукой сделал легкое, почти неуловимое движение. Всего-то переместил в пространстве лезвие ножа сантиметров на десять, что для его собеседника имело самые печальные последствия.

Ну, а что прикажете делать? Устраивать комедию с пленным, который, откровенно говоря, ни с какого боку им в этой ситуации не нужен? Женевскую конвенцию соблюдать с гуманным обхождением и трехразовым питанием?

Мазур, хозяйственно прихватив пулемет, отступил прежним маршрутом, не оглядываясь и не ощущая ни тени эмоций. Если сокрушаться по всем, кто пытался его убить, если смотреть на них как на живых людей с богатым внутренним миром и неповторимой душою – превратишься из нормального волкодава черт-те во что. Жизнь наша проще и грубее – либо ты, либо тебя, а вот третьего допускать никак нельзя. Опередил, и точка…

Группа дисциплинированно ждала его на прежнем месте. В ответ на немой вопрос в глазах Мазур сказал, не теряя времени даром:

– Впереди засада, вот ведь какая штука, дамы и господа. А потому – слушать внимательно, если что-то непонятно, переспрашивать тут же без ложной стыдливости…

* * *

…Прежней волчьей цепочкой они вышли к намеченному Мазуром месту – к той точке на склоне, откуда отлично просматривалась невеликая избушка. Стояла прежняя тишина, нарушаемая лишь беззаботным щебетом и цоканьем разнообразной таежной мелочи, летающей и бегающей по ветвям. Отсюда, разумеется, никак не удавалось рассмотреть остальных двух, притаившихся на противоположном склоне, – но Мазур и не собирался гоняться за ними по всему лесу, сами высунутся, голубчики, когда…

У него зародилась еще одна нехорошая догадка. Пуганая ворона куста боится, и все же… Давно подмечено: лучше переборщить в доведенной до абсурда бдительности, чем, боясь показаться смешным, пропустить плюху. Боязнь показаться смешным – как раз то чувство, которое на задании следует решительно исключить с самого начала. Чтобы не последовать в край Счастливой охоты за теми, кто этим нехитрым правилом пренебрег, вот взять хотя бы Васеньку Атланта, всем Васенька был хорош, волчара и профи, а вот поди ж ты, не проверил коровью лепешку, лежавшую в неправильном месте, то ли побрезговал, то ли побоялся смешки за спиной услышать. Меж тем мина, под лепешкой спрятанная, как раз на таких вот и была рассчитана – брезгливых, смешков боявшихся. И ладно бы одного Васеньку по африканским чахлым кустам разметало в виде неудобосказуемых ошметков – с ним вместе еще троих прихватило, Васеньке вверенных, на его профессионализм полагавшихся…

Одним словом, он не боялся показаться смешным. Когда Катя уже готова была включить рацию, перехватил ее руку, решительно снял широкую лямку с девичьего плеча и непререкаемым тоном распорядился:

– Поставь сюда.

И указал на поваленный ствол в зеленой коросте старого мха, косо перегородивший склон. Катя, к его удовольствию, повиновалась без малейших дискуссий.

– Всем залечь, – распорядился Мазур. – Товарищ научный консультант, это вас тоже касается! Ну, сеанс…

Поневоле вдыхая прелый запах полусгнившего ствола, он слушал, как Катя кратко докладывает все, что следовало: мол, прибыли, расположились в указанном месте, сиречь в избушке, в соответствии с инструкцией ждем дальнейших указаний…

– Принято, – обернулась она к Мазуру с серьезным и сосредоточенным лицом. – Рация на приеме…

Чуть приподнявшись, Мазур ловким движением сорвал у нее с головы черные наушники, схватив за плечо, повалил в мох, а сам рассчитанным движением сильным толчком отправил рацию за дерево, слышно было, как она кувыркается вниз по склону… Наплевать, если он ошибся, ничего с ящиком не сделается от этих кувырков, он и не на такие…

Близкий взрыв залепил уши тягучим воздухом, словно пробками. Щекой, лицом, всем телом залегший за поваленным стволом Мазур ощутил сотрясение замшелого дерева – это в него шлепнула взрывная волна, когда рвануло то, что поначалу считалось просто рацией, не более чем рацией… И практически одновременно – второй взрыв, несказанно более мощный, гораздо дальше, внизу, в распадке, на месте незатейливого охотничьего приюта…

Он нарочно устроился так, чтобы видеть нужные лица. И был, пожалуй что, удовлетворен…

Но не было пока что времени думать над этим. Он вскочил, пригибаясь, кинулся вниз по склону, предварительно подав тем четверым недвусмысленный приказ посредством нехитрого действа.

Там, внизу, в распадке, двое в камуфляжных бушлатах осторожно приближались к месту, где пару минут назад стояла избушка, а теперь громоздилась лишь куча непонятных обломков. Они шли медленно-медленно, выставив автоматы, явно опасаясь нового взрыва, а еще, конечно же, озадаченные тем, что так и не увидели, как дичь входит в избушку, но избушка тем не менее рванула…

Мазура эти пешки нисколечко не интересовали в качестве «языков», а пленных брать, как уже отмечалось, было бы в высшей степени глупо, поэтому он, застыв лицом, отдал короткий приказ:

– Огонь!

Справа и слева от него приглушенно заработали бесшумки, и те двое, не успев заорать, не успев толком удивиться, повалились наземь – как десятки других до них, на других континентах, под другими созвездиями…

– Вадик, Миша, – быстро распорядился Мазур. – Зачистить там все… В темпе!

Двое двинулись вниз по склону. Мазур подождал еще немного – на случай, если покойничек соврал и там были еще и другие, если ребят понадобится прикрыть. Нет, тишина…

В сопровождении оставшейся двойки он двинулся вверх по склону. Без особой злости подумал: вот и пришли кранты господину капитану второго ранга В.П. Чеботарю, вот и пришел ему полный и окончательный амбец. Никто другой просто не мог бы все это устроить, заминировать избушку и засунуть в рацию компактный, но мощный заряд из хитрых спецназовских арсеналов. Значит, Чеботарь. Ну, а сигнал мог послать стопроцентно свой, ни о чем таком и не подозревающий радист Центра – старший по званию просто-напросто приказал ему отправить сигнал на такой-то частоте, не посвящая, разумеется, в детали и последствия. Случалось подобное, знаем…

Ну что же. Пока не зашевелится цепочка, пока не выяснят судьбу бесславно погибшей троицы местных уркаганов, пока у Чеботаря не зашевелятся подозрения – не убежденность еще, просто подозрения! – группа может считаться мертвехонькой, что в данной ситуации только на руку. Ах, как много можно наворотить, пока тебя считают мертвым, какие горы свернуть, господа мои…

И еще одно накрепко отложилось у него в памяти – физиономия спецназовца Вадика, опытного служаки, немногословного и несуетливого, как и его друзья.

Очень примечательным было выражение, непроизвольно возникшее на сей физиономии. Гораздо больше, нежели вполне естественного изумления, было непроизвольной, неприкрытой, неконтролируемой обиды.

Рано пока что делать заключения и утверждать со стопроцентной надежностью, но эта обида… Ну разумеется, наш крот никак не предполагал и думать не мог, что хозяева решили надежности ради списать в убытки и его. А следовало бы подумать раньше, соколик мой, следовало бы. Пора бы знать, что слишком много знающие пешки, вербованные подметки, обречены. Особенно в таких вот делах. И разнесло бы тебя в клочки вместе с нами со всеми, и надежнейшим образом были бы обрублены кое-какие концы…

Когда они собрались все вместе, Мазур, поочередно обведя их взглядом, сказал без особых эмоций:

– Ну что же, такие дела… Очень советую не ломать над всем происшедшим голову – не до того. Все тут люди взрослые, имеют кое-какое представление о сложностях жизни. Уходим по маршруту, нам, если помните, работать и работать… – Он сурово уставился на Лаврика. – Вопросы, товарищ научный консультант?

– Да нет, какие тут вопросы… – испуганно и растерянно пробормотал бородатый интеллигент.

– Вот и отлично, – сказал Мазур. – Шагом марш…

Часть вторая

Она где-то там

Глава первая

У человека было четыре тени…

Знаете ли вы сибирскую ночь? О, вы не знаете сибирской ночи!

А в общем, картина довольно близка к чеканным строкам классика, кокетства ради притворявшегося пасечником. Месяц, пожалуй, и в самом деле глядит с середины неба, необъятный небесный свод… ну да, раздался, раздвинулся еще необъятнее. Земля вся в серебряном свете, и чудный воздух и прозрачно-душен, и полон неги, и движет океан благоуханий – в данном конкретном случае речь идет, безусловно, об устойчивом амбре специфических китайских приправ, коими тянет от стоящих в отдалении двух огромных армейских палаток, где обитают безропотные жители Поднебесной империи, усердно выполняющие на раскопе роль чернорабочих.

И что там дальше? Ага, недвижно, вдохновенно стали леса, полные мрака, и кинули огромную тень от себя. Девственные чащи пугливо протянули свои корни в ключевой холод, весь ландшафт спит, сыплется величественный гром сибирской рыси, орущей где-то вдали, и чудится, что и месяц заслушался его посреди неба.

«А главное – на душе, – сказал себе Мазур, наизусть помнивший заученные в школе великие строки. – Насчет души Микола Василич попал в самую точку. Как про нас писано. А на душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений стройно возникают в ее глубине. Точно, про нас. Именно такие чувства, светлые и поэтические, рождаются в душе, когда сидишь таежной ночью, прижав к уху миниатюрный наушник, и подслушиваешь приватные разговоры сидящих за бутылочкой господ военных, понятия не имеющих, что к ним в палатку хитрюга Лаврик еще по светлому времени определил крохотный микрофон… Да еще предаешься этому пошлому занятию в компании своей последней женщины, которая в настоящий момент и не женщина вовсе, а боевая единица контрразведки соответствующего рода войск…»

Вообще-то, ничего особенно уж похабного или шокирующего там, в тесной палатке, не произносилось – так, обычный треп армейцев со стажем, господ спецназовцев, конечно же, контрабандой протащивших некоторое количество водки и на это задание. Согласно устойчивой традиции, против которой любые уставы бессильны, ибо в чем-то изначально расходятся с потребностями жизни…

Отцу-командиру, то бишь Мазуру, особенно косточки и не перемывали – поскольку мало о нем слышали, в основном знакомы были с туманными слухами (а это означало, увы, что неумолимый бег времени берет свое, поколения сменяются, и живые, функционирующие еще волкодавы уже помимо воли становятся мифами «раньшего времени»…).

Кате не повезло гораздо больше – ей, как и Мазуру, пришлось с каменным выражением лица выслушать подробное и обстоятельное обсуждение своих, если можно так выразиться, технических характеристик. Равным образом и нескольких версий, с точки зрения четверки, объяснявших ее присутствие в засекреченной экспедиции. Все версии в конце концов сводились к одному-единственному варианту, не самым лучшим образом характеризовавшему как молодую радистку, так и залетного адмирала. Впрочем, косточки им перемывали без особых эмоций, с грустной завистью мелких армейских винтиков, прекрасно знающих, что тенденции таковой столько же лет, сколько и самим регулярным армиям: взять хотя бы походно-полевых гетер фельдмаршала Македонского…

Мазуру, порой горько вздыхавшему про себя, ежившемуся от тягостного неудобства, пришло в голову, наконец, что это, в принципе, прекрасно. Если никто не подозревает об истинной сути, если все четверо уверены, что стареющий ловелас в адмиральских погонах совместил приятное с полезным, прихватив в качестве радистки именно легкомысленную подружку, – значит, затея Лаврика себя оправдывает и маскировка идеальна. И слава богу…

Как и подобает людям с опытом, о задании четверо вообще не упоминали ни словом, следуя мудрой армейской установке: нет смысла гадать, зачем тебя пригнали в конкретную географическую точку, поскольку ничего эта болтовня не изменит. Когда всезнающее начальство сочтет нужным, разъяснит подробно. По той же причине вовсе не обсуждались ни утренние взрывы, ни личности субъектов, коих пришлось оформить.

«Интересно, кто? – в который уж раз задавал себе Мазур нехитрый вопрос. – Вадим или… Очень уж характерная у него была физиономия, когда рвануло, – пожалуй, все-таки несказанное удивление… а именно эта разновидность эмоций в данной ситуации выглядит весьма даже подозрительно. Удивиться может только тот, кто живет с двойным дном и обнаружил вдруг, что его потаенные хозяева хладнокровнейшим образом собирались списать и его в неизбежные издержки производства. Или все эти рассуждения – чушь собачья?»

Лагерь простирался перед ними, как на ладони. Четыре фасонных импортных палатки, где обитали белые люди – сиречь дипломированные «черные археологи», два присланных Гвоздем орелика и троица девиц, выполнявших, как уже стало ясно, совершенно конкретные функции, не имевшие ничего общего с историческими изысканиями. Еще один импортный шатерчик, в отдалении, – там помещался крохотный японский генератор, снабжавший лагерь электричеством без малейшего посредства Чубайса. Палатка спецназовцев, палатка Лаврика с Мазуром, персональное Катино обиталище. Еще два огромных шатра из выцветшего брезента, куда мог свободно въехать ГАЗ-66, – китайская резервация. Левее – заброшенная кошара с провалившейся крышей и выбитыми окошками… И, наконец, главное, вокруг чего все и вертелось. Раскоп.

Узкоглазые гастарбайтеры из южных краев постарались на славу – холм они практически срыли и углубились метра на два пониже уровня тайги (не говорить же об «уровне моря» здесь, посреди Евразии?). Вот-вот должно начаться самое интересное – узкоглазых, так и не понявших ни черта, отправят восвояси, и золотишко начнут со всем возможным тщанием извлекать из земли лишь посвященные. Интересно, здесь и в самом деле таится пара пудов желтого металла? Почему бы и нет, если вспомнить кое-какие недавние находки в этих же местах, – как попавшие в руки государства, так и проплывшие мимо закромов Родины.

Поселок пребывал в безмятежном покое. Доносившиеся от импортных палаток звуки неопровержимо свидетельствовали, что там безмятежно употребляют спиртные напитки и безотказных девиц – без особого гвалта, впрочем, где-то даже интеллигентно. Что происходило в палатке спецназа, уже известно. Там, где обитали китайцы, тоже имела место отлаженная вечерняя жизнь – как уже подмечено, плыли непривычные ароматы чужестранных приправ и едва слышно доносились экзотические напевы, заунывные и насквозь непонятные. Палатка Лаврика оставалась темной – ничего удивительного, если учитывать, что ее хозяин сейчас занимал позицию на другом конце лагеря. Раскоп чернел почти идеальным прямоугольником, с двух сторон окаймленный столь же идеальными валами вынутой земли, – чертовы китайцы по своему обыкновению и здесь оформили примитивные землеройные работы таким образом, словно участвовали в каком-нибудь международном конкурсе дизайнеров. Выглядела полуразрытая гробница невероятно буднично, духи усопших не шастали вокруг, и мать-природа вопреки иным жутким байкам не протестовала против нарушения векового покоя гробницы чем-нибудь вроде грозы с ливнем. Романтики во всем окружающем не было ни на ломаный грош – и слава богу. Мазур давно уже открыл для себя: как только вокруг обнаруживается нечто, хотя бы отдаленно смахивающее на романтику, жизненные сложности сплетаются в такой поганый клубок, что хоть святых вон выноси, только успевай поворачиваться, чтобы не прилетело вдруг с самой неожиданной стороны…

Он покосился на Катю, сидевшую в удобной позе, со свисающим из правого уха тонюсеньким черным проводком. Как всегда случается с красивыми девушками ночною порой, ее лицо в лунном свете казалось невероятно прекрасным и загадочным, что вызывало у Мазура лишь унылую, устоявшуюся тоску. Он был слишком старым и опытным, чтобы терзаться, как пацан, – на душе попросту было пакостно. Женщины не должны участвовать в этих играх, и все тут. Вот только в жизни сплошь и рядом получается наоборот…

В наушниках звучал препохабный, но по-настоящему смешной анекдот про двух ворон и Красную Шапочку. Мазур автоматически ухмыльнулся при финальной фразе.

Лагерь был безмятежен. Появление гостей не встревожило никого из заинтересованных лиц. Мазур перетолковал наедине с главными действующими лицами. Тот, что работал на Гвоздя (равно как и двое надсмотрщиков, присланные покойным), услышав пароль, принял Мазура если и не радушно, то, по крайней мере, философски подчиняясь неизбежному. Троица эта, разумеется, и знать не могла, что один из приближенных покойного крестного Папы был взят в обработку, после чего поделился с Лавриком как этим самым паролем, так и кое-какими иными секретами.

Точно так же обстояло с тем котом ученым, которого не так давно вербанул Антоша Ковбой, – он не особенно и обрадовался появлению непрошеных визитеров, но куда ему переть против рожна? Так что ситуация сложилась надежная и незатейливая: каждая из двух заинтересованных в кладе сторон полагала, что шантарские боссы ради вящего контроля прислали новых надсмотрщиков, только-то и всего…

Увы, с Гейшей обстояло не так благостно. С ней никак не обстояло, поскольку два дня назад она как отправилась к недалекой монгольской границе в сопровождении двух санчопансов, так и не вернулась пока что. И господа гробокопатели каждый по отдельности заверяли Мазура, что они и понятия не имеют, как расценивать ее отсутствие, стоит ли тревожиться или нет. По их словам, она и раньше исчезала дней на несколько, решая дела с партнерами по ту сторону границы, так что совершенно неизвестно, что тут и думать. Возвращается она все равно без всяких предварительных уведомлений, и остается лишь ждать…

Одним словом, полнейшая неизвестность. Которой обычно сопутствуют тоскливые подозрения: а вдруг все рухнуло, вдруг ее каким-то образом предупредили, все раскрыто, и они заявились сюда напрасно, птичка упорхнула…

– Катерина, – тихонько сказал Мазур, пользуясь паузой в беседе подслушиваемых.

– А?

– Это ведь еще не факт, что наш что-то предпримет?

– Конечно, не факт, – произнесла она так же тихо, не поворачиваясь к Мазуру и не меняя позы. – Но на его месте ты бы после тех взрывов начал бы дергаться, нет? Узнавши, что хозяева, скоты этакие, преспокойно хотели тебя прикончить вместе с прочими?

– Пожалуй, – сказал Мазур. – Подходящий момент для выяснения отношений, пожалуй… пожалуй… Если…

– Те! – Она решительно подняла палец.

Мазур моментально умолк, как говорится, обратился в слух.

– Ты куда это?

– Коля, нам ведь не запрещали уходить из расположения…

– Да нет, в общем…

– Ну, тогда – без идиотских вопросов. Вы меня только прикройте, если вдруг нагрянет его высокопревосходительство господин адмирал. Сочините что-нибудь убедительное. Типа, понос нечаянно нагрянул. И засел я где-то под ближним деревцем. Вряд ли нагрянет командир, но все же…

– Хрен он нагрянет, – сказал кто-то убежденно. – Ручаться можно, его высокопревосходительство сейчас радистку Кэт натягивает по самые помидоры со всем усердием.

– Циник вы, господин штабс-капитан…

– Не циник, а реалист. По достоверным данным, она к нему в каюту еще на базе шмыгала вечерней порой. Азбуку Морзе подзубрить, надо полагать. А уж тут, на лоне тайги, сам бог велел…

Мазур, скрипнув зубами, произнес про себя нечто матерное в адрес циников-реалистов. И слушал дальше, с разгоравшимся охотничьим азартом: это куда же наш дражайший Вадим собрался посреди ночи, какие такие дела подвернулись?

Должно быть, те же мысли пришли в голову и тем, в палатке. «Реалист» легкомысленным тоном протянул:

– А ведь ты, Вадимчик, чтоб я так жил, на блудоход собрался. Вы только посмотрите на эту честную, открытую физиономию, обуреваемую порочными страстями…

– Точно, физиономия многозначительная.

– Колись, плейбой…

– Проницательные вы ребята, спасу нет, – послышался ровный голос капитана Вадима, исполненный этакой затаенной гордости собственным проворством. – Каюсь… Успел за день и перемигнуться, и клинья подбить.

– Это к которой?

– Секрет фирмы, Геночка, уж прости. Мужики, ну, вы, если что, прикроете?

– Мы-то прикроем, дело святое… Вот только как насчет того, чтобы состав команды в этом матче немножечко расширить? Присматривался я ко всем троим, и создалось у меня впечатление, что все трое – бляди законченные…

– Поглядим по ситуации, – серьезно заверил Вадим. – Честно, сделаю все от меня зависящее. Но ты ж, Гена, сам понимаешь: свой бы успех поначалу закрепить…

– Резонно. Ты куда ее, неужели в чащобу?

– Зачем? Овчарня поблизости. Самое место.

– Тоже резонно… Ладно, прикроем. Но ты смотри там, эгоизмом не особенно майся. О друзьях не забывай.

– Непременно. Ну, я пошел?

– Валяй, проказник. Покажите ей, что такое гвардия, благородный Румата, и про боевых товарищей, главное, не забывайте…

Мазур переглянулся с Катей, чувствуя, как охотничий азарт поневоле разгорается, растекается по жилочкам специфической жаркой волной. Вот оно, а? Довольно убедительный повод для внезапной отлучки, кто в такой ситуации пойдет следом за сослуживцем, кто заподозрит неладное? Все жизненно и убедительно: бравый офицер ухитрился даже в этих нелегких условиях снять девочку…

У него не было никакой возможности связаться с Лавриком, засевшим где-то по ту сторону лагеря, – но тот сейчас точно так же сидит с крохотным аппаратиком в ухе, следовательно, никак не может лопухнуться. Нужно отдать Самарину должное: хотя он порой и бывал в отношении Мазура гадом ползучим, по долгу службы, но за четверть века знакомства не припомнить что-то, чтобы Лаврик хоть однажды лопухнулся…

Они прекрасно видели появившегося из палатки человека. Конечно же, при нем не было автомата – трещотки так и остались в рюкзаках, куда их заховали перед тем, как войти в лагерь. Пистолет и нож наверняка под бушлатом, но это не особенно и осложняет задачу, черта ли нам в пистолетах и ножах, всякие видывали. Лишь бы у него не было среди оставшейся троицы подстраховки, лишь бы он был один такой, сволочь… А в том, что это именно он, и нет уже сомнений, какие там сомнения, к лешему…

Еще миг – и он уже выхватил из-под расстегнутого бушлата пистолет с глушителем, взял на прицел возникшую метрах в трех от него меж двумя стволами фигуру, но Катя быстренько положила ему ладонь на запястье, и он опустил оружие.

Фигура голосом Лаврика поинтересовалась быстрым шепотком:

– Все слышали?

– Обижаете, ваше степенство, – пожал плечами Мазур. – Что, все в ажуре?

– Не кажи гоп… Совпадения всегда возможны… Ага!

Из палатки появился предприимчивый искатель любовных приключений – он пока что считался таковым за отсутствием доказательств обратного. В наушнике в ухе у Мазура четко прозвучало:

– Мужики, вы, я надеюсь, следом не пойдете? Засветите…

– Обижаете, синьор Ромео. Можете шествовать к предмету вашему, мы люди деликатные…

– Ну, мало ли что, вдруг пошутить решите.

– Какие шутки в столь серьезном деле? Шагай, счастливчик, и не забудь, ежели что…

Чья-то рука, появившись изнутри, тщательно задернула полог. Помедлив пару секунд, Вадим решительно двинулся в сторону. Обогнул палатку, двигаясь совершенно бесшумно – школа, школа, этого у него не отнимешь, – вновь сторожко остановился, явно проверяя, не двинется ли все же следом кто-то из оставшихся в палатке циничных шутников.

– Главное – живехоньким… – прошептал рядом Лаврик. – Не факт еще, но главное – живехоньким…

В наушнике у Мазура явственно послышался голос, принадлежавший явно доценту-старшому:

– Здорово, мужики, гостей принимаете?

Судя по голосу, здешний начальник был уже изрядно поддамши, и тут же раздался громкий стеклянный звяк: несомненно, это доцент стукнул друг о дружку бутылки, которые держал в руках. Тут же послышался второй голос, капитана Гены:

– А чего же и не принять представителя трудовой интеллигенции? Смычка меж армией и народом – вещь полезная…

– Ну их к черту! – нетерпеливо шепнул Лаврик. – Двинулись!

По его примеру Мазур решительно выдернул из уха проводок и опустил его в нагрудный карман. Все было, в принципе, ясно. Не самым бесхитростным субъектом был пан доцент, не первый год подвизавшийся на многотрудной ниве подпольного кладоискательства, – пароль паролем, посланцы посланцами, но он, хитрован, скорее всего решил наладить и неформальные контакты с нежданными гостями. Авось сболтнут что по пьянке. Поступок вполне логичный… и для Мазура с Лавриком совершенно несущественный, ибо трое оставшихся в палатке орлов и после ведра спиртного лишнего не выболтают…

Рассредоточившись, они двинулись вперед. Вадим вошел в чащобу и бесшумно скользил меж деревьев, он ни разу не оглянулся ради проверки. Но это ни о чем еще не говорило – нужно было превзойти самих себя, напрячь все умение, чтобы выиграть у этого волчары. Бегло вспоминая все, что этот типчик наворотил в Шантарске, к нему следовало отнестись со всем уважением…

Он бесшумно шагал меж деревьев, сопровождаемый четырьмя тенями. Одна была своя, природная, невесомая и нематериальная, а три других – живыми и вполне плотскими, правда, столь же тихими и проворными, как первая, черная и плоская…

Вскоре не осталось никаких сомнений, что засланный казачок целеустремленно движется к кошаре, выглядевшей в серебристом лунном свете опять-таки насквозь неромантично. Ну все, скрылся внутри, теперь началось самое трудное: незамеченными пересечь открытое пространство, пусть и невеликое…

Скупой жест Лаврика – и три тени с разных сторон скользнули к длинному строению с выбитыми окошками и провалившейся кое-где крышей. Момент был самый пикантный: если объект все же заметил слежку, то может встретить огнем, предположим, они тоже не дети и под пулю так просто не подвернутся, но ситуация станет насквозь непредсказуемой…

Обошлось. Мазур достиг стены, прижался к ней рядом с оконным проемом, выбрав место так, чтобы не оказаться напротив широких горизонтальных щелей меж трухлявыми досками. Спутников он не видел, но знал, где они расположились, – все было заранее обговорено перед броском посредством скупых, но выразительных жестов.

Со своего места он прекрасно слышал, как Вадим передвигается внутри, – без всякой опаски, не поднимая лишнего шума, но и не стараясь передвигаться на цыпочках. Судя по этим звукам, капитан по-прежнему считал, что находится в гордом одиночестве. Что это он там? Ага, похоже, что-то подтаскивает, чтобы усесться повольготней, – ящик, кажется.

Мазур вновь, неизвестно в который раз, испытал это давно знакомое, но всегда будоражившее кровь ощущение, не умещавшееся в слова, – звенящее по нервам чувство охотника, засевшего в двух шагах от ничего не подозревавшей дичи, спокойной, уверенной в себе, но уже наполовину проигравшей из-за того, что подпустила охотника на дистанцию меткого выстрела или уверенного броска…

А потом совсем рядом послышался негромкий голос:

– Орхидея, я Игрек, Орхидея, я Игрек…

Он повторял это снова и снова, держал паузы, торопливо выкурил сигарету – и вновь продолжал бесполезные заклинания, так и не получив ответа. Нельзя сказать, чтобы в его голосе зазвучало очень уж безнадежное отчаяние, но все даже чувствовалось по тону, каким одиноким он себя чувствует, – что, легко догадаться, у Мазура вызывало отнюдь не сочувствие, а веселое злорадство, как у любого понимающего человека на его месте. На хрен было продаваться… Да еще подмахивать клиенту столь активно…

А за стеной по-прежнему звучал голос, трудяга Игрек неустанно, старательно вызывал Орхидею. Безрезультатно. Вновь щелкнула зажигалка, послышалось ругательство сквозь зубы. Страдай, сучий потрох, страдай, пытался телепатическим путем внушить ему Мазур, наливайся помаленьку злостью, отрешись от окружающего, тогда тебя и брать будет легче… ага!

Из-за угла вынырнул Лаврик, в несколько секунд неимоверно ловко пробежав прямо-таки на карачках, так, чтобы его макушка ни разу не мелькнула над подоконниками, очутился рядом с Мазуром и с помощью тех же выразительных жестов обрисовал новый расклад.

Мазур кивнул, принял надлежащую позу. Лаврик тем же манером проворно скрылся за углом. Еще несколько секунд…

– Орхидея, я Игрек… – безнадежно взывал в эфирное пространство оказавшийся в трудной жизненной ситуации шпион.

Осторожно ощупав левой подоконник и убедившись, что опереться на него можно, Мазур рывком бросил тело внутрь, в полумрак, привычно ориентируясь по голосу. С другой стороны в узенькое окошко ногами вперед метнулась вторая фигура, и еще одна…

Мазур ударил чуть сильнее, чем требовалось, вспомнив все, что пришлось из-за этого поганца перенести, обрушился на сидящего, сбил на пол, заломил руку… Лаврик уже рвал у поваленного пушку из-за пазухи, а Катя на миг осветила его узким лучом фонарика, что помогло отыскать небольшую черную коробочку, откатившуюся в сторону. Мазур подхватил ее свободной рукой и упрятал поглубже в карман – на случай, если Орхидее вздумалось бы именно в этот момент отозваться. Черт ее знает, эту рацию – вдруг абонентка да и услышит шум борьбы, стерва?

Ну вот, все, кажется, было в порядке. Лаврик держал конечности, сначала верхние, а потом нижние, Мазур же сноровисто связывал пленника не какими-то там хитроумными путами из засекреченных арсеналов спецназа, а куском обычной бельевой веревки, довольно толстого синтетического канатика, который не порвет не то что человек, а, пожалуй, и усатый-полосатый тигр…

Покончив с хитрыми узлами, на ощупь проверил работу. Порядок, клиент упакован надежно, он только-только стал приходить в себя после качественного вырубающего удара, вряд ли успел бы осознать происшедшее и выполнить известный нехитрый финт с неимоверным напряжением всех мускулов, дабы потом освободиться от пут. Старый финт, но надежный, однажды давно помог самому Мазуру… но этот ничего такого не успел…

И Мазур, опять-таки в тысячный раз, ощутил тот блаженный миг секундного, но полнейшего расслабления, который ни с чем известным сравнить невозможно: ты просто осознаешь, что противник повязан, а вы все невредимы, и на миг тобою овладевает это неописуемое…

– Переверни сукина кота, – распорядился Лаврик. – Катерина, к окну на шухер… Покажи-ка рацию… – Он в полумраке взял у Мазура черную продолговатую коробочку, ловко выключил, хмыкнул: – Ну, не венец технической мысли, есть и посложнее, хотя и эта игрушка неплоха… А ведь наш друг очухался, господа и дамы. Положительно, очухался. – Он присел на корточки над лежащим, ухватив его за ворот, рывком переместил голову в полосу лунного света, косо падавшего в проем. – Ну что, дражайший мой господин Киревич? Может быть, возмутитесь в голос столь хамским обращением поганых смершевцев со славным капитаном армии российской, освобождения потребуете, а то и, чего доброго, сатисфакции? Ну, не стебите Муму, вы уже в полном сознании, так что нечего и придуриваться…

Пленник молчал.

– Ну да, ничего удивительного, – сообщил Лаврик Мазуру так, словно они были тут совершенно одни. – Психологический шок. Реакция на решительнейшее изменение как ситуации, так и собственного статуса. Из бравых офицеров в разоблаченные шпиены – такую плюху обмыслить надо.

– Что за чепуха… – голосом, в котором определенно присутствовала неуверенность, проговорил связанный.

– Боже, как банально… – поморщился Лаврик. – Что за пошлые штампы, капитан… – Он гибко опустился на корточки и ударил ребром ладони, умело и жестоко, так, чтобы не покалечить, но причинить долгую боль. – Что меня бесит, так это штампы… Впредь, сокол мой Вадим Сергеевич, открывайте рот исключительно затем, чтобы изречь нечто, начисто лишенное штампов. Ясно? И, я вас категорически прошу, тут же расстаньтесь с образом оскорбленной невинности. Я буду говорить, а вы думайте. Лихорадочно раскидывайте мозгами, пока имеете привилегию делать это исключительно в переносном смысле. А то и прямой смысл не за горами… В общем, так. Под наблюдением вы давно. Довольно давно. Все знает один лишь Господь Бог, конечно, но и ты, скотина, опять-таки не Господь. А значит, делаешь ошибки. Ты, скотина, тварь долбаная, действовал достаточно активно и долго. А это означает, что остались следы, свидетели, отпечатки пальцев, результаты хитрых проверок, свидетельские показания и прочие привлекательные мелочи. Что нам известно, ты знать не можешь. Следовательно, не успеешь за какие-то минуты слепить убедительные оправдания и говорящие в твою пользу версии, когда я начну тебя ловить на противоречиях и нестыковках. Ты же, гандон, не профессионально подготовленный разведчик, а завербованная сука, и не более того… Что твою участь усугубляет, а мою задачу, наоборот, облегчает… И еще. Сам понимаешь, тут не будет учтивого следака в галстуке, кондиционера и уголовно-процессуального кодекса, не говоря уж о сраных правозащитниках… Тут, милый, тайга. И я, вице-адмирал Самарин, по партийной кличке Лаврик… Сечешь? У меня нет никаких сомнений, что ты – это ты. Ближайший сподвижник лапочки по кличке Гейша. Совершивший в Шантарске кучу убийств и прочих антиобщественных поступков. А значит, церемониться я с тобой не буду. Вариантов только два. Либо ты запоешь сам, еще не будучи порванным в клочья, либо все равно выложишь то, что мне нужно, выплюнешь вместе с потрохами, но, сам понимаешь, то, что от тебя останется, никак нельзя будет перемещать в более цивилизованные районы страны. Говоря без дипломатии, придется добить и закопать прямо здесь, к чертовой матери. Хрен кто найдет. Мы трое люди не болтливые… – Он вновь присел на корточки и где-то даже ласково похлопал лежащего по щеке. – Это очень хорошо, что ты – спецназ. Сам знаешь, во всех деталях и подробностях, что я с тобой делать буду, ты не первый, из кого мне придется жилы тянуть, и не двадцатый даже…

Какое-то время стояла напряженная тишина. Потом Лаврик, зорко присмотревшись, выпрямился и сказал Мазуру с оттенком нешуточной обиды:

– Стареем мы, Кирилл, молодежь о нас уже и не слышала. У него штаны совершенно сухие. Не хочу хвастать, но была парочка случаев, когда, заслышав мое скромное имечко, клиенты в штаны мочились… При гораздо более благоприятных обстоятельствах.

– Сик транзит глория мунди, – угрюмо сказал Мазур. – Он обязательно намочит в штаны, а то и наложит… Можно, сначала я с ним чуточку поработаю? Кое-кого из тех, кого он убил, я никак не намерен ему прощать… Как насчет «крабика» или «щекотухи»? Только нужно рот ему заткнуть, а то весь лагерь перебудит. – Он говорил скучно, буднично, без малейшего наигрыша. – У меня есть спички и хороший перочинник, а подходящей щепы здесь сколько угодно, от любой доски можно настрогать… Чем же пасть заткнуть?

Лаврик огляделся.

– А вон какие-то тряпки… Сойдет, не барин.

– Вы блефуете, – шелестящим, быстрым шепотом проговорил пленник.

– Очаровательное заявление, – хмыкнул Лаврик. – Никаких воплей о нарушенных правах человека и странности происходящего, не говоря уж о дичайшем поклепе на честнейшего человека… Мы не блефуем, Вадим Сергеевич. Вас для того сюда и заманили, чтобы без помех порасспросить. В Шантарске пришлось бы соблюдать кое-какие законы, пусть и не в полном объеме, ну а здесь… Кто вас здесь-то искать будет? Думай, сокол, думай, – протянул он почти равнодушно. – Вышка нынче не присуждается. Будешь активно сотрудничать со следствием, появятся кое-какие шансы, сам понимаешь. А коли уж начнем рвать тебя всерьез, будет поздно… Извини за жуткую пошлость, но даю я тебе минуту, и не более того… – И он рывком поднял к глазам часы. – Отсчет пошел…

Мазур смотрел на лежащего, чье лицо даже в лунном свете казалось застывшей маской. С высоты своего богатейшего опыта он прямо-таки физически ощущал, как пленника окутывает тоскливая, тупая безнадежность, не оставляющая ни шансов, ни надежд. Безусловно, в чем-то Лаврик блефовал, откровенно и нагло, – но, как всегда бывает в таких вот случаях, допрашиваемый никак не мог знать, что им известно, а что нет, а значит, пребывал в заведомо невыгодной позиции…

– А как насчет гарантий? – спросил связанный новым голосом, в котором как раз и сквозила эта безнадежность.

– Ага, – фыркнул Лаврик. – На бумажке тебе подпишу и печатью заверю. Что за глупости, Вадик? Ты же не дурак, в конце-то концов… Ну какие тут могут быть писаные гарантии, в нашем-то положении? Вообще, расклад прост. Когда мы возьмем Гейшу, нам понадобится некто, кто многословно и доказательно станет ее закладывать. А на данный момент ты – самая подходящая кандидатура. Тут и прячется твой единственный шанс, твои гарантии… Сечешь? Ну что, меж нами уже возникла пылкая любовь и единение?

– …твою мать… – сквозь зубы процедил пленник.

Лаврик вновь опустился над ним на корточки.

– Давай договоримся сразу: это было последнее лирическое отступление, тебе дозволенное. В дальнейшем всякая лирика будет тут же пресекаться посредством квалифицированного битья по организму… Где Гейша, урод?

– На той стороне, в Монголии.

– По своим делам или по заморочкам этих гробокопателей?

– Мне таких тонкостей не докладывают, – огрызнулся пленник. – Может, так, может, и сяк…

– Логично, – сказал Лаврик. – Значит, ты в состоянии поддерживать с ней устойчивую связь посредством этой спутниковой штучки…

– Странно…

– Что – странно? – рявкнул Лаврик, склонившись над ним.

– Странно, что она не отозвалась. Передатчик так устроен, что вызов ни за что нельзя отключить, лампочка мигает в любом случае, автоматически включается…

– Ну, всякое возможно, – доверительно сказал Лаврик. – Может, она покакать села, а может, потрахаться с кем-то легла под кустик, отложив рацию в сторонку… масса вариантов, мало ли что… Ты лучше поведай, есть какая-нибудь точка рандеву? Явка? Заранее условленное место встречи? Без этого в таких делах просто нельзя, так что вилять не вздумай…

– Есть такое место… – безразличным тоном поведал пленник. – Километрах в трех от границы. Полуразрушенный храм, буддийский, кажется…

– Как романтично… – фыркнул Лаврик.

– Просто место очень удобное, в распадочке, чтобы обнаружить, надо подойти почти вплотную. И ручей поблизости. Мало того, в нем можно долго и удачно отстреливаться, строеньице сделано…

Мазур слушал, как он рассказывает ровным голосом, как дает пояснения Лаврику, развернувшему у него под носом при свете фонарика закатанную в пластик карту. Полдела сделано, а? Ну что же, клиент попался правильный – он так легко пошел на сотрудничество со следствием вовсе не потому, что труслив или слабоволен (в этом случае вообще не попал бы в спецназ), просто профессионал (пусть и не разведки, а спецназа) отлично умеет взвешивать шансы и оценивать ситуацию. Он слишком хорошо знал, что проиграл и шанса нет ни единого, и очень хорошо представлял, во что его превратят при запирательствах. Счастье еще, что он все же сухопутный, и флот тут ни при чем. Есть еще Чеботарь, но и он, строго говоря, моряк берегового плавания, так что гордость «морских дьяволов» не задета…

«Черт побери, но что же с ним делать дальше? – подумал Мазур. – Держать под домашним арестом в одной из палаток, пусть и в связанном виде? Ерунда какая, рискованно и чревато…»

Лаврик выпрямился. Одной рукой он прятал в карман сложенную карту, а в другой у него поблескивал небольшой прозрачный цилиндрик. Мазур не сразу сообразил, что это такое, а догадавшись, невольно поджал губы – вспомнил, как лет несколько назад, когда он сам попал под подозрение, Самарин и его угостил какой-то специфической химией, подавляющей волю, в чем так и не сознался никогда, прохвост…

– Опять за свое? – хмыкнул он.

– А ты думал? – безмятежно отозвался Лаврик, наклоняясь над лежащим. Пощупал пульс, оттянув веко, осмотрел глазное яблоко, медленно выпрямился. – Порядок. Здоровый лоб, без малейших изъянов, я его медкарту на базе как следует проштудировал… Ни хрена с ним не случится, проспит сутки-двое как миленький. Забросаем тряпьем, сюда и не ходит-то никто…

– А мы?

– А мы выдвинемся к этому самому романтичному храму завтра же утром.

– Я это себе представлял чуточку иначе, – задумчиво сказал Мазур. – Вызовем вертолет с подмогой…

– Когда надо будет, тогда и вызовем, – отрезал Лаврик. – Понял?

– Так точно, – сказал Мазур почти равнодушно.

А Катя вообще промолчала, подчиняясь дисциплине. Они отволокли тяжелое тело в дальний и самый темный угол, старательно забросали тряпьем и мусором давности этак двадцатилетней, позаботившись, чтобы мирно дрыхнувший пленник мог дышать.

Версия окончательно сформировалась у Мазура еще на обратном пути в лагерь. Если у Кати, в силу ее молодого возраста и не особенно долгого стажа, еще и оставались, быть может, какие-то идеалистические иллюзии, то он сам с таковыми расстался давным-давно, еще в те времена, когда она бегала в школьном передничке. Догадка была неутешительной, но, не исключено, правильной. Лаврик, профессионал сугубый, должен был иметь веские основания для такой вот конспирации. Вооруженные силы, конечно, за последние полтора десятка лет изрядно обнищали, что не обошло и всемогущие некогда спецуры, и все же, все же… Неужели не нашлось бы выделенной в их распоряжение вертушки и полудюжины хватких ребят для группы поддержки? Глупости, не все так уныло… Дракон еще в состоянии изрыгать пламя и ломать хвостом вековые дубы.

И если они оказались именно в таком вот положении, то версия незатейлива и жизненна: на Чеботаре все не замыкается. Есть еще кто-то, малость повыше. Его-то и стараются не вспугнуть раньше времени. Что ж, не стоит пенять на перестройку и реформы – подобное случалось и в благополучные советские времена, чего уж там…

Глава вторая

Сделка века

Близкая автоматная очередь, совсем близкая, заставила его мгновенно вскинуться, открыть глаза и протянуть руку к пистолету, с ночи положенному под спальный мешок так, чтобы оказался рядом при любом раскладе.

Вот только времени, чтобы сомкнуть пальцы на рукоятке, у него не оказалось, не дали ему времени…

В затылок уперлось что-то неприятно твердое, судя по ощущениям, имевшее очень малую площадь, и тут же, чтобы не было недоразумений и недомолвок, громкий, веселый голос сообщил:

– Это дуло. Не из форточки дуло, а автоматное дуло. Пальчики уберем от пушки, медленно-медленно, и ручки за шею закинем… Ну живо, живо, ты ж не хочешь, чтобы девочке твоей полмагазина в башку загнали?

Мазур медленно отвел пальцы от рубчатой рукоятки. Слева, где в своем спальнике лежала Катя, послышалась короткая возня, второй прикрикнул:

– Тихо лежи, соска! Руки на шею, я сказал!

На запястьях у Мазура звонко защелкнулись наручники, он лежал носом вниз, борясь с нахлынувшей злобой: нужно же было так глупо влипнуть в ситуацию, когда все варианты были просчитаны на сто кругов…

Он повернул голову – в чем ему не препятствовали, – увидел Катю, ее рассыпавшиеся волосы, сцепленные наручниками запястья, чьи-то ноги рядом, в камуфляжных портках и высоких армейских ботинках. Что творится вокруг, он не видел, но чувствовалось, что в палатке, кроме них, находятся еще человека три, как минимум.

– Лежать смирно! – рявкнул тот, что стоял над ним, плотнее вдавив в затылок дуло.

Послышался мерзкий скрип синтетики под ножом – ага, это они, чтобы застраховать себя от опасных случайностей, просто-напросто располосовали Мазуров спальный мешок в длину, и, судя по звукам, проделали то же с Катиным. В следующий миг какая-то сволочь принялась проворно опутывать щиколотки Мазура веревкой, затянула так, что ноги онемели.

– Надо же, – послышался сбоку наглый, веселый голос. – Духу у меня не хватает эти ножки связывать, их бы раздвинуть поширше да засадить чего-нибудь между…

– Вяжи узелки, вяжи, – решительно прервал третий голос, в отличие от первых двух, знакомый. – Перед людьми меня позоришь, в серьезном деле ведешь себя, как педофил какой… Вот так. Теперь переверни девочку на спинку да ейного хахаля в ту же позицию приведи…

Чьи-то грабки проворно перевернули Мазура на спину. Наручники больно врезались в шею, но он терпел. Вокруг, судя по тому, что он прекрасно видел внутренность палатки и людей над ним, уже стоял белый день.

В палатке и в самом деле было не повернуться. Кроме двух лежащих в нее втиснулись еще трое, в камуфляже, как путние сволочи, крепко вооруженные – у каждого трещотка на плече, из карманов торчат рукоятки пистолетов, ножи на поясе…

– Повоевать решил, Антоша? – громко осведомился Мазур, стараясь придать голосу полнейшую невозмутимость.

– А как же, Кирилл Степаныч, коли жизнь заставляет… – Антоша Ковбой, век бы его не видеть, безмятежно ухмылялся. Потом негромко распорядился: – Толян, свяжи-ка им обоим ручки еще и веревкой, а то, кто их знает, умельцев, вдруг они от браслеток хитрым макаром освобождаться умеют…

Один из его мордоворотов, сопя, присел над Мазуром на корточки и начал с него. Второй, со злым и напряженным лицом, держал лежащих под прицелом. Странно, но Мазур сейчас не ощущал ни малейшей злости, одну лишь безмерную досаду: такого оборота дела просто не могло приключиться, практически все варианты просчитаны заранее, и этого среди них нет… Что же произошло, и в чем они лопухнулись? Ну да, они не выставляли часовых – но этого и не требовалось, ночами регулярно бдил кто-то из людей Гвоздя, так что нужно было блюсти конспирацию и особо не выказывать, кто они такие есть. С э той стороны совесть чиста… но что же пошло наперекосяк?

– Вот обратите внимание, – совершенно безмятежно вопросил в пространство Ковбой. – Отчего это данная блондиночка в трусиках и тельняшке выглядит очень даже сексапильно, а этот вот мужик в трусах и тельняшке выглядит вахлак вахлаком?

– А это оттого, босс, что ориентация у тебя нормальная, – в тон ему ответил спутник. – Ляльке так и положено. Ну так что, мы ее будем раскладывать на этом самом спальничке или как?

Второй молчал, так и стоял с напряженной рожей, держа автомат довольно умело.

– Толян, за кого тебя люди примут? – с широкой улыбкой, без всякого неудовольствия хохотнул Ковбой. – За сексуально озабоченного? Неужели вы, друг мой, настолько испорчены, что будете трахать эту милую девочку, когда рядом лежит в упакованном виде ее, можно сказать, законный любовник?

– А чего б и нет? Пикантно, черт возьми… Представляешь, как он зубами скрипеть будет?

– Антоша, – сказал Мазур почти спокойно. – Это что, такой метод психологического воздействия?

– Конечно, Кирилл Степаныч.

– Дешево, а?

– Зато весьма наглядно, нет? – ухмыльнулся Ковбой. – Во избежание ложных надежд внесем ясность моментально: лагерь, Степаныч, в наших блудливых рученьках целиком и полностью.

– Я тут слышал, из автомата палили…

– Недолго ведь, совсем недолго… Был тут один-единственный субъект, который на сторону победителей ни за что не желал перейти. Вот его и списали в издержки… Короче, ваши обормоты валяются вповалку и долго еще не очухаются. Глотнули вчера ночью вместе с водочкой некой химической гадости…

«Доцент с бутылкой, – вспомнил Мазур, мысленно выругавшись. – Но как ему удалось…»

– Как удалось? – хохотнул Ковбой, словно прочитав его мысли. – Да просто-напросто у человечка была инструкция: пойти в гости с бутылкой. И обязательно пить самому. Он же не знал, что туда подмешано, вот и обошлось в лучшем виде… Ну, а интеллигента вашего с похабной бородкой и уговаривать не пришлось – он как увидел стволы, так и сел в уголочке, зубами постукивая и в штаны покакивая…

«Это шанс, – подумал Мазур. – Это единственный шанс. Или нет? Если Лаврика, обманутые его обликом, не связали и не обыскали… Это шанс».

– Я уже говорил, что вербанул тут кой-кого, – спокойно продолжал Ковбой, возвышаясь над Мазуром. – Помните? Я вам только не сказал, Кирилл Степаныч, что вербанул почти всех. Кроме того, разъединственного, который уже остывает помаленечку… Нынешний народец, знаете ли, крепко выучен насчет жизненной выгоды. Покойный наш дядя Гвоздь был человеком, внушающим уважение и страх, – но только при жизни. А когда он в одночасье помер, то здравомыслящие люди моментально сообразили: нужно искать нового покровителя. Так что с ними со всеми было совсем просто. Я и сам, признаться, не думал, что так гладко пройдет: один-единственный прокол… В общем, лагерь мой целиком и полностью. Ученые интеллигенты готовы служить не за страх, а за совесть, Сеня Дерганый, бывший Гвоздев верный пес, – аналогично. Китаезов никто не спрашивает, они как только узрели трещотки, моментально решили соблюдать полный нейтралитет. Такие дела. Рации у вас, как я уже убедился, с собой нет. А значит, вы у меня в руках, уж простите за банальность. Все трое. Хоть на котлеты вас пусти, хоть на сексуальные утехи… ну, насчет второго вы не особенно переживайте, это, ежели что, одной блондинки касается, мы ж не педики… А хороша киса, хороша, хоть и старается меня глазищами испепелить…

– Антоша, – сказал Мазур. – Я тебя умоляю, давай без дешевых примочек. Говори прямо: что тебе стукнуло в буйну голову, что ты от нас хочешь? Ты ж от нас чего-то хочешь, не просто решил напакостить… Что, золото? Решил не испытывать судьбу и не дожидаться, когда его окончательно откопают?

– Эх, Кирилл Степаныч… – печально вздохнул Ковбой. – Я к вам со всей душой, я вас держу за оч-чень серьезного человека, а вот вы, сразу видно, за шпанку мелкую меня держите… На вашем золотишке не сошелся клином белый свет. Есть вещи поинтереснее. Ребята, – сказал он непререкаемым командирским тоном, – идите проверьте там все, лагерь обойдите лишний раз, что ли. Чтоб вас около палатки и близко не было, ясно?

Два его мордоворота вышли без пререканий, хотя и сгорали от любопытства, сразу видно. Предусмотрительный Ковбой, однако, не спешил пускаться в откровения. Он прорезал ножом дырки в двух стенах палатки, посмотрел в них по очереди, обернулся к Мазуру:

– Порядок, смылись… – Он огляделся, придвинул рюкзак Мазура и преспокойно на него уселся. – Вот теперь и поговорить можно, как приличным людям… Кирилл Степаныч, не буду тянуть кота за хвост. Мне позарез необходима эта ваша американская сучка, Верочка мнимая. Ну да, я знаю, что в лагере ее нет, что она еще не вернулась, но это неважно… Где она, кстати?

– А я откуда знаю?

– Кое-что да знаете, – убежденно сказал Ковбой. – С вами было четверо ореликов, а сейчас их трое… Я, конечно, не гений тайной войны, но кое-что сопоставил в спокойной обстановке, информашки кое-какие проверил, поанализировал… Судя по тому, что известно, этот ваш четвертый, как его там, – ссученный. А? Вы его в походных условиях, надо полагать, допросили – и бритвой по горлу, мне так представляется… Вы все здесь, и вещи его здесь, а самого его нету… А? Кирилл Степаныч, я ж в десанте служил, в разведроте, видывал виды, секретики щупал и обонял… Я вам не уркаган Гвоздь… Чего-то вы из него непременно должны были выдоить. Где эта самая Вера?

– А черт ее знает, – сказал Мазур.

– Кирилл Степаныч, – мягко сказал Ковбой. – Вы меня не злите, ладно? Я верю, что вы – мужичина крутой… а вот у этой милой девочки ни вашего опыта, ни вашей твердости нету, и кожа у нее нежная, мне отсюда видно… ишь, как напряглась, красивая, хорошо держится, но молоденькая она еще, ей пострашней, чем вам…

– Короче, – хмуро сказал Мазур.

– Да ради бога. Вы, я надеюсь, не взяли себе в голову, что я тоже работаю на янкесов и намерен эту вашу Веру отсюда героически спасти?

– Вот уж во что я не верю… – искренне сказал Мазур. – Будь ты, сокол ясный, припутан, на тебя давненько бы вышли…

– Вот именно. Я не дурак с иностранными разведками связываться, мне и так хлопот хватает…

– Тогда как все это понимать? – спросил Мазур.

Ковбой встал, снова выглянул в оба рваных отверстия, потом для вящей надежности сходил к пологу и высунул голову из палатки. Вернувшись и усевшись, понизил голос:

– Идеи у меня наполеоновские, Кирилл Степаныч. И насквозь, мне кажется, реальные и достижимые. Вот так сидел я, сидел, думал я, думал – и пришла в голову идея замечательной сделки… Признаюсь вам, как родному: решил я взять вашу Верочку, упаковать в целлофан покрасивше и продать.

Мазур долго молчал, не веря ушам своим. Потом спросил ошарашенно, плохо веря услышанному:

– Кому?

– То есть как это – кому? – немного удивился Ковбой. – Не на Лубянку же! Продать ее, голубушку, ейным хозяевам, ЦРУ или откуда она там.

Мазур долго молчал, от удивления даже не чувствуя боли в придавленных собственной башкой руках и натертой наручниками шее. Потом спросил:

– Дитя мое, ты, часом, умом не повредился?

– Кирилл Степаныч, да что вы такое говорите?! – воскликнул Ковбой с некоторой обидой. – Скажете тоже… При чем тут повреждение ума? Где вы тут видите повреждение ума и в чем? Совершенно нормальная сделка. Продать эту паршивку ее хозяевам и получить за это хорошие бабки. И все тут. Другие наркотиками торгуют, человеческими органами, дрянью радиоактивной… Вы, уж простите, человек ранешний, затвердили одно: что шпионов можно только ловить на благо государства… А зачем, если разобраться творчески? Ну что будет, если ее поймает система? Ну выкачают из нее горстешку секретов, ну повесят кому-то пару медалек, ну посадят ее потом на зону… а то и вышлют, как Поупа, мы ж нынче люди гуманные… И всего делов. А так… Мы ее аккуратненько берем. И передаем в их долбаное ЦРУ ультиматум: господа хорошие, шпионы разлюбезные! Ежели хотите получить назад свою мартышку безо всякой огласки и привала, будьте ласковы отслюнить миллион баксов. – И он повторил мечтательно, обсасывая каждую букву, словно вкуснейший леденец: – Миллион долларов… Миллионер, Кирилл Степаныч. Мне ради лимона баксов еще сто лет придется горбатиться, а вам его вообще в жизни не видать, если не проникнетесь новым мышлением, которое я вам предлагаю… Ну где же тут повреждение ума? Согласен, идея сырая, во многом не проработанная. Я и не пытаюсь прыгнуть выше головы, казаться умнее, чем я есть. Для того вы мне и нужны: в качестве, так сказать, научного консультанта. Усекаете? Один я и правда, не справлюсь. А вот если вы мне поможете, с вашим-то жизненным опытом… Есть шанс, и немаленький.

– Мать твою, – смятенно сказал Мазур. – Как ты это себе представляешь, чадушко?

– А вот вы мне все и объясните в спокойной обстановке, – усмехнулся Ковбой. – Как это проделать, чтобы комар носа не подточил. Главное, мне так думается, – взять ее за жопу, а уж она сама потом расскажет, как с ее начальством побыстрее связаться… Ну, а насчет передачи денег – тут вам и карты в руки. Вы-то сможете так все организовать, чтобы они нас не опрокинули… Ну? Неужели думаете, что я умом подвинулся?

– Да нет, пожалуй, – задумчиво сказал Мазур. – Ладно, я погорячился. Сделка, сделка… А почему ты решил, что это все получится?

– Да получится! Они ж, янкесы, люди специфические, они своих гражданов спасать приучены. Что, им захочется скандальчик иметь? Русские поймали шпиена… Оно им надо? Выкупят, суки…

– За целый миллион?

– Может, и за два, – серьезно сказал Ковбой. – Насчет миллиона – это только предварительная прикидка. Может, запросим и два. Ваши десять процентов. Не хило? Вы столько в жизни не видели… – Он убрал улыбку с лица, словно погасил лампочку. – Согласен, все это – карточная игра, причем рискованная. Но ставки-то, ставки! А? У меня – люди, оружие, возможности. У вас – бесценный жизненный опыт. Да мы их сделаем, как козлов ставленных!

Как ни удивительно, но Мазур ощутил странное облегчение – он теперь твердо знал, что они не лопухнулись, не просмотрели… Они моделировали ситуацию согласно своему жизненному опыту, а его, как выяснилось, недостает. Чертов Ковбой прав: им с Лавриком и в голову не могло прийти, что изобличенным иностранным разведчиком можно вульгарно торговать, как картошкой на рынке, что за него можно запросить выкуп у какого-нибудь Лэнгли… В самом деле, новое поколение и новое мышление… Рыночная экономика, мать ее за ногу и об угол… Этого люди с ранешнего времени никак не могли предугадать, вообще не просчитывали такого оборота событий. Вот и попались тепленькими. Как же из этой ситуации-то выкарабкиваться?

– Антоша…

– Вы меня только отговаривать не вздумайте, Кирилл Степаныч, – напряженно усмехнулся Ковбой. – У вас на лице написано – сейчас начнете учить, как несмышленыша… Не стоит. Усекли? Согласен, идея дерзкая, но не такая уж нереальная. Если вы мне поможете. Будем работать на пару – у нас все получится. Вы не думайте, играть будем честно. Свои десять законных процентов получите, бля буду. А насчет того, чтобы все это замаскировать от вашего начальства и прочих заинтересованных лиц… Опять-таки вместе подумаем, как сделать, чтобы все думали, будто она заранее все просекла и сбежала…

– Наполеон ты у нас, право слово, – усмехнулся Мазур.

– Есть немного, – не без гордости сказал Ковбой. – В самом-то деле, кто сказал, что нельзя торговать шпионами? Я ж говорю, это даже безобиднее, чем загонять наркоту или почки для трансплантации. Экологически чистый бизнес, а?

Он не выказывал ни малейших признаков нетерпения, охотно подхватывал любые реплики на отвлеченные темы. А это плохо. Значит, не врет и в самом деле полностью контролирует лагерь вместе со всеми обитателями, и время его ничуточки не поджимает…

– Вы, главное, поймите, Кирилл Степаныч… – задушевно сказал Ковбой. – Это у меня не блажь такая, не прикол – это самое что ни на есть твердое намерение снять миллион зелеными, а лучше два. Понимаете? Ну, может, вы сразу скажете дяде Антоше, что согласны, и ударим по рукам? Десять процентов – это охренительная сумма бабок…

– А что, если я кивну, ты мне так вот сразу и поверишь?

– Да нет, конечно, – сказал Ковбой серьезно. – Нашли дурака… Если договоримся, у меня есть нехитрый планчик, как вас повязать, чтобы не смогли меня надурить или отбой сыграть… Нехитрый, зато надежный. Так что вы уж не пробуйте меня наколоть, душевно вас прошу.

– Что придумал?

– Ага, так все вам и выложи… Потом узнаете. Должен же я себя обезопасить?

– Ну а ежели я гордо откажусь? – спросил Мазур.

– Кирилл Степаныч, ну что вы дурочку ломаете? Я верю, что вы огни и воды прошли, на колу два раза в неделю сиживали, а жопа у вас такая дубленая, что заправлять в нее паяльник бесполезно заранее… – Он покосился на Катю. – Вы ход моих рассуждений понимаете, надеюсь? Понимаете, вон как зубьями скрежетнули… Эх, господин адмирал… Вы уж в годах, у вас эта вот любовь, может, самая что ни на есть последняя…

– Интересно, с чего ты взял, что это любовь? – спокойно осведомился Мазур.

– А вы за нее боитесь, – охотно пояснил Ковбой, скалясь. – Не за себя, за нее, у вас, когда на нее коситесь, лицо больное делается. Вам показать, как это в натуре будет происходить?

Он, насвистывая что-то незнакомое, проворно встал, наклонился над Катей, предусмотрительно держась так, чтобы не получить от нее ногами, мягким кошачьим движением выхватил из ножен длинный клинок.

– Кончай, – поморщился Мазур. – И так верю…

– Нет уж, адмирал, тут наглядность нужна…

Он зацепил тельняшку указательным пальцем, оттянул, примерился и аккуратно располосовал ее сверху донизу, распахнул половинки, косясь на Мазура с вызовом, провел обушком лезвия по телу девушки сверху донизу, спокойно пояснив:

– Это я в кино насмотрелся. Штампуха, конечно, банальность, но ведь впечатляет? А мы еще так вот сделаем… – и одним взмахом распорол трусики на бедре. – Ах, какие грудки, ах, какое тело… Что, совсем не жалко лялечку? Кирилл Степаныч, мы ж ее не просто трахать будем во все дырки, мы ее резать начнем, начиная с пальчиков и ушек, а кончая… Спохватитесь, да поздно будет. Я не садист, но ставки очень уж велики. А самое главное – в конце концов, если ничего не добьюсь от вас, все-таки сам попытаюсь это дело провернуть, в одиночку, пусть и без ваших ценных указаний. Конечно, будет труднее, я понимаю, но отступать никак невозможно. Пусть и без вас… Может, у меня ни черта и не выйдет, но вы с ней к тому времени надо мной посмеяться все равно не сможете, поскольку сдохнете самым мучительным образом… А я все равно буду работать самостоятельно. Трудновато будет, дураку ясно, но мы ведь на своей территории, спецназ свой хваленый янкесы против меня не пошлют и в органы письменно жаловаться не будут…

Глава третья

Старики-разбойники на тропе войны

Мазур про себя не мог не признать: самое смешное, обормот в чем-то прав, дельце может и выгореть, не столь уж безнадежное предприятие замыслил экс-сержант…

– А не боишься, что они тебе фальшивые баксы подсунут? – поинтересовался он.

Ковбой прямо-таки просиял:

– Ну уж насчет этой стороны дела… Кирилл Степаныч, уж с фальшивыми баксами разобраться – самое простое и незатейливое. Научены жизненным опытом, знаете ли… Стоп, стоп! Это как же вашу реплику понимать? Как медленный шажок в сторону душевного сотрудничества и компаньонства?

– Знаешь, я вот себе думаю… – медленно сказал Мазур. – А кто тебе мешает наобещать мне златые горы, а потом вместо упоительного дележа новеньких банкнот дать по башке кирпичом и закопать на какой-нибудь помойке?

– Ого! – осклабился Ковбой. – Вы, точно, прикидывать начинаете. Есть подвижки…

– Не кажи «гоп», – охладил его воодушевление Мазур. – Привычка такая, знаешь ли: просчитывать все возможные варианты, когда речь идет о серьезных делах, потому и жив до сих пор…

– Не берите в голову, – серьезно сказал Ковбой. – Я вам не какой-то там дешевый отморозок, я на эту губернию сесть хочу и очень долго справным хозяйством заправлять. – И он вновь ухмыльнулся во все сорок четыре безукоризненных зуба. – Слушайте расклад, господин адмирал… Я вас собираюсь честно облагодетельствовать законным вашим процентом даже не потому, что я такой душевный. Вы мне живой и дружески ко мне настроенный очень даже пригодитесь. Мало ли какие еще будут дела… Выйдете себе в отставочку, будем вместе подымать народное хозяйство губернии…

– Очень мило, – усмехнулся Мазур. – И как я потом объясню, откуда у меня образовалась скромненькая заначка в сто тысяч баксов?

– Дитенок вы еще, уж извините, – сказал Ковбой. – Такие проблемы тоже решаемые. При некотором опыте. Да что там далеко ходить, в два счета устроим вам выигрыш в казино, сорвете банк, как белый человек, и это еще не самый хороший из вариантов. Тут много как можно извернуться… Ну, так вы что, начали уже размышлять и взвешивать?

Краем глаза Мазур перехватил пристальный взгляд Кати из-за полузакрывших лицо разметавшихся волос. Боевая подруга (безусловно, превратившаяся в комок нервов, но отнюдь не сломленная) всматривалась в него как-то нехорошо – то ли с подозрением, то ли зло. В принципе, этого следовало ожидать, так что Мазур и не думал на нее сердиться: вот если бы они знали друг друга сто лет…

– Скрывать не стану – это заманчиво, – произнес Мазур расслабленно тихим, плывущим голосом. – Заманчиво, чего уж там…

– Ну еще бы! – подхватил Ковбой, приободрившись. – С одной стороны – куча баксов, а с другой – сначала над вашей девочкой по полной программе потешатся, пальчики по одному отрезать будут, а потом и из вас кишки вытянут… Притом, что ради первого варианта вам и предавать-то никого не придется, никаких идеалов в грязь не затаптывать… Еще бы не заманчиво! Кирилл Степаныч, может, не будем переливать из пустого в порожнее? Времени у меня навалом, но не в том дело. Надо как-то определяться. Вы ведь должны уметь решения принимать в темпе, быстро и качественно? Только, я вас умоляю, не берите себе в голову, будто удастся согласиться для вида, а потом наколоть. У меня все продумано, так что играть со мной в двойного агента не советую… Подстраховался на сто кругов.

– Догадываюсь, – сказал Мазур. – Не похож ты на любителя дешевых экспромтов…

– Вот то-то и оно.

– И не страшновато переть против системы?

– Так это ж не советские времена, – почти безмятежно сообщил Ковбой. – А так… Да что вы переживаете? Сами, поди, в курсе, сколько наши хомяки с большими звездами распродали на сторону казенного добра? А шпионка эта наша – это даже не казенное имущество. Это, если хотите, клад. Мы его нашли, нам и бабки стричь. Логично?

– Пожалуй.

– Кирилл Степаныч, – сказал Ковбой вкрадчиво. – Вы бы девочку поспрошали, а? Есть же у нее свое собственное мнение насчет этого предмета? Может, ей не хочется, чтобы ее хором трахали и ломтями резали ради смутных идеалов? Вон какая, картинка из «Плейбоя», право слово… Красавица, жить хочешь?

– С тобой что ли, отморозок хренов? Перебьешься, – бросила Катя почти спокойным тоном.

– Есть у девочки чувство юмора, чего уж там, – сказал Ковбой, нисколько не обидевшись. – А может, она просто-напросто не понимает пока, что все всерьез… Извините уж, адмирал, да ничего тут не поделаешь, нужно человека к реальности привязывать…

Он проворно поднялся, опустился на корточки так, чтобы и Мазура не упускать из виду, и от Кати не получить ногами, пусть и надежно связанными. С хищной ухмылочкой вытянул из ножен охотничий клинок, смахивавший на акулий плавник, примерился и кольнул острием. Катя невольно дернулась, на бедре выступила капелька крови, алая, набухающая.

– Хватит! – прикрикнул Мазур.

– Ну, если хороший человек просит… – Ковбой вновь уселся на Мазуров рюкзак. – И что? Времени у меня навалом, но сколько ж можно тянуть кота за хвост? Пора дело делать… Как, Кирилл Степаныч?

– Мне ж тебе, сукину коту, придется на слово верить… – протянул Мазур с хорошо отмеренной смесью сварливости и безнадежности.

– А у вас что, выбор есть? – Судя по сузившимся глазам Ковбоя, он должным образом отметил и эту сварливость, и безнадежность. – Я так понимаю, вы себя разумным человеком показываете? Правильно я понял?

– Ты только вот что имей в виду, – сказал Мазур, зло таращась на него исподлобья. – Я понимаю, ты что-то хитрое придумал, чтобы держать меня на коротком поводке… Но ведь не будешь же ты меня вот так и держась связанным? Имей в виду, если покажется, что ты уговор соблюдать не намерен…

– Обижаете, Кирилл Степаныч! – Ковбой даже прижал обе руки к сердцу. – Лишь бы вы не затаили подвоха, а я, верно вам говорю, честно играть собираюсь. Простите уж за цинизм, но лучше с сотней штук расстаться и иметь вас на своей стороне, чем остаться одному и против янкесов, и против наших. Когда будете в деле, вы не за страх, а за совесть будете на наше маленькое акционерное общество пахать… Ну что, всерьез начнем толковать? Уже чисто конкретно? Как компаньоны?

– Ты куда дел моего интеллигента? – осведомился Мазур.

– А куда его девать? Получил раз-два по шее и сидит у палатки, зубами со страху щелкает. А что?

– Тащи его сюда, – сказал Мазур. – Если уж, родной, базарить чисто конкретно, то в дело нужно брать не только мою девушку, но и моего интеллигента…

– А на хрена нам лишний рот?

– Антоша… – поморщился Мазур. – Я похож на человека, который на задание с собой таскает лишний рот? Ну вот, видишь… Помнишь, я еще в Шантарске тебе говорил про датчики, которые наша заокеанская красавица здесь расставляет?

– Ну…

– Так вот, наш интеллигент, несмотря на ублюдочную бороденку и трусость, тем не менее обладает и умом, и научными познаниями. Ты не таращи глаза так удивленно, с интеллигентами подобное случается, хоть и редко… Это отличный радиоэлектронщик, понятно тебе? Мало взять агентессу, нужно еще найти и датчики…

– Чего ж тут непонятного? – живо откликнулся Ковбой. – Их, я так понимаю, тоже продать можно?

– Кристально мыслишь, Антоша, золотая голова… – сказал Мазур. – Лично я не сумею эти датчики отыскать. И ты не сумеешь. А вот он сможет, располагая соответствующей аппаратурой…

– Понятно, – сказал Ковбой с видом умным и глубокомысленным. – То-то я голову ломаю, для чего вы с собой таскаете этого…

– Тащи его сюда, – сказал Мазур, стараясь говорить как можно спокойнее, безразличным тоном. – Говорю тебе, без него не обойдется.

– Да ради бога, – пожал плечами Ковбой и тут же встрепенулся: – Эй, эй! Только пусть не думает, что и ему отслюнится десять процентов. Между прочим, с куколкой я тоже не намерен делиться. Вы с ней все равно, считайте, одна семья, вот ваши проценты в семье и останутся. А интеллигенту хватит за глаза кусков десять, и не более того. Ну куда ему много? Интеллигент – человек духовный, ему грязные бумажки ни к чему в большом количестве…

– Да пожалуйста, – сказал Мазур ему в тон. – Он мне, в конце концов, не брат родной и, в отличие от девушки, не сексуальный партнер… Дело твое. Дашь десять, пусть будет десять. Между нами, мальчиками, для него и столько будет манной небесной… Но без него, как ни прикидывай, не обойтись. Так что волоки его сюда, и будем все вместе договариваться.

– Делов-то, – хмыкнул Ковбой. Встал и, отогнув полог, высунулся наружу. – Паша, бородатого сюда приволоки живенько, бегом, бегом, кому говорю!

Мазур перевел дыхание. Пока что все задуманное шло гладко.

Шансы невелики. Собственно говоря, у них есть единственный шанс…

Все за то, что Лаврика они не связали и, уж конечно, не обыскали, иначе Ковбой держался бы совершенно иначе. Ну, допустим, связали. Все равно это лучше, чем ничего. Трое, пусть даже связанных, спецов против одного в тесной палатке – тут, как говорится, возможны варианты. Это единственный шанс, и нельзя его не использовать. Потому что нет другого выхода. Подыгрывать Ковбою очень уж рискованно – он далеко не дурак, черт его маму ведает, что он там себе выдумал в качестве подстраховки. Не та ситуация, когда можно играть. Палец в рот положишь – всю голову откусят.

Снаружи послышалось энергичное топанье и окрик:

– Шагай, шагай, корявый!

В следующий миг полог распахнулся, и в палатку, ободренный то ли толчком, то ли пинком, влетел Лаврик. К неописуемой и тщательно скрытой радости Мазура, конечности его были совершенно свободны. И понятно почему. В его личине никто не усомнился. Лаврик, при похабной бороденке и очечках, выглядел сломленным, раздавленным, не венцом творения, а тварью дрожащей. Усугубляя это впечатление, он заискивающе улыбнулся:

– Чем могу…

– Примостись вон в уголке, – едва покосившись на него, холодно распорядился Ковбой. – Гарнитуров тут нет, на полу посидишь, не барин, – и повернулся к Мазуру. – Сердце мне вещует, что начать нам нужно, как цивилизованным людям и полагается…

Мазур прекрасно видел, как Лаврик взмыл с корточек. Столь бесшумно, целеустремленно и хватко, что показалось на миг, будто он раздвоился. Оттолкнулся левой ногой, в перевороте оперся на правую, поменяв траекторию и положение тела, ребром ладони припечатав Ковбоя так, что послышался сухой деревянный стук, перехватил обмякшее тело, перелетая через него, вырвал из ножен кинжал-плавник…

Как в доподлинные старые времена, когда они окаянствовали в далеких экзотических краях, – не подкачал, упырь старый…

Лезвие сверкнуло у Мазура меж щиколоток, единым махом перехватив веревки. На миг замерев в совершенно не свойственной человеку позе, Лаврик прислушался к происходящему за стенами палатки – то бишь к полному отсутствию чего-либо происходящего, – в два счета разделался с веревками на запястьях, потом над самым ухом у Мазура что-то мерзко скрежетнуло – это Лаврик, надо полагать, отпер наручники острием ножа. И, отвернувшись, занялся Катей.

Мазур тоже не терял ни секунды. Он выхватил из-под спальника свой пистолет, снял с предохранителя и, пользуясь имевшимися в распоряжении секундами, проворно запрыгнул в камуфляжные штаны. Воевать в одних трусах как-то неудобно и неловко – а вот обувью пока что можно и пренебречь…

– Вяжи сучонка, – шепотом, сквозь зубы распорядился Лаврик.

Мазур огляделся, увидел моток веревки, от которой как раз и отхватывали куски, чтобы спутать их с Катей. Моментально управился с бесчувственным Ковбоем, тяжеленным, тихонечко постанывавшим. Недолго думая, зажал ему пальцами нос и в распахнувшийся рот забил в виде кляпа собственные носки, первое, что попалось под руку, – садизм, конечно, но ничего другого в пределах видимости не имеется.

Поднял голову. Катя уже торопливо натягивала на себя камуфляж, и Мазуру понравилось выражение ее лица – никаких намеков на дамские истерики и вообще посторонние эмоции, наш старый упырь умеет подбирать кадры…

В общем, все в порядке. Те, что снаружи, ничего не должны заподозрить. Ковбой их предусмотрительно держал в отдалении и не велел навязывать свое общество, а дисциплинка у него, похоже, налажена. Ни черта, прорвемся… Благо оружие из палатки никто не уносил, вон оно, в полном комплекте и неприкосновенности…

Ковбой шевельнулся. Несколькими энергичными жестами Лаврик объяснил Кате задачу, и она, кивнув, расположилась с автоматом у входа. Мазур на миг расслабился, радуясь ее счастливому избавлению, но тут же прогнал эмоции, потому что расслабляться было рано, веселуха продолжалась…

Перевернув Ковбоя на спину, Лаврик непринужденно уселся ему на грудь, поигрывая ножом. Мазур стоял рядом, вполглаза наблюдая за входом в палатку и держа ушки на макушке. Вокруг, как он ни прислушивался, стояла благостная тишина, только на кухне, судя по звукам, та дебелая бабища возилась с посудой, – ее, конечно же, изменения жизни никак не коснулись, при любых переворотах и вообще смене власти, в огромной империи дело происходит или в небольшом лагере гробокопателей, обслуга вроде поварих, лакеев и прочих привратников как ни в чем не бывало остается на прежних местах, при прежних заботах, потому что жрать победителям хочется столь же часто и вкусно, как побежденным…

В глазах Ковбоя, Мазур видел со своего места, появилось вполне осмысленное выражение. Как и следовало ожидать, сытая физиономия первым делом перекосилась от ярости – вполне объяснимо в его положении, будем великодушны, – он дернулся, отчаянно пытаясь выпихнуть языком Мазуровы носки, не стоячие, конечно, но и не похожие на крахмальную манишку…

Лаврик точно рассчитанным движением вмазал ему по скуле тыльной стороной руки с ножом:

– Ты, жопа с ручкой! Лежать тихонечко, не дергать ни единой псевдоподией! Я кому сказал?!

И с отрешенной, вполне равнодушной физиономией выставил жутковатый ножище так, что Ковбой, дернувшись самую чуточку, непременно напоролся бы на кончик лезвия глазным яблоком. А поскольку пленник уже, как выражаются психиатры, был полностью ориентирован во времени и пространстве, то сговорчиво замер. И все равно Лаврик добавил для пущей надежности:

– Дернись у меня – и получится из тебя Лихо одноглазое… Ну, ты, сука, уяснил свое печальное положение? Во всей его трагической безнадежности? Если уяснил, моргни!

После секундного промедления Ковбой старательно зажмурился.

– Отрадно видеть, – хмыкнул Лаврик. – Лежи, сука, как эмбрион, и осознавай себе потихонечку, что я с тобой могу сделать, потрох сучий…

– Антоша, слушайся дяденьку, – тихо посоветовал Мазур. – Он людей убивал, когда ты еще в пионерском галстучке бегал и кошек мучил. Уловил? Тебя еще в проекте не было, когда мы с ним жмуриков штабелями клали…

Он немного перегнул палку ради красного словца и лишнего эффекта – насчет пионерского детства Ковбоя все правильно, хронология совпадает, но в те времена, когда Антоши еще не было в проекте, они с Лавриком были не более чем сопливыми курсантами. Ничего, кашу маслом не испортишь, как и шлюху – минетом…

– Слушай сюда, ублюдок, – непреклонно и сухо продолжал Лаврик. – Будешь меня слушаться, как бога, останешься живой. Если вздумаешь орать, я тебе глотку перехвачу от уха до уха… а твоих козлов мы все равно перещелкаем, как лежачих. Палатка полна стволов, и, что характерно, с глушаками… Так что твоя поганая жизнь меня не особо интересует. И тебе надо очень постараться, чтобы быть мне полезным, потому что бесполезных я буду примитивно мочить… Ну, ты все уяснил? Я сейчас выну, что там у тебя во рту напихано, а ты будешь молчать, как партизанка в гестапо или там Паша Бородин во граде Цюрихе… Ясно?

Судя по старательным гримасам Ковбоя, ему уже многое было ясно и жить ему хотелось отчаянно.

– Ну, попробуем… – процедил Лаврик, двумя пальцами вытянул из глотки Ковбоя импровизированный кляп, поморщился: – Поручик, вы носки меняете?

– Только на водку, – сказал Мазур. – Эх ты, Ковбой… Одно слово – сержант. Потерся пару годков в десантуре и решил, что ты теперь кум королю? С кем связался, выкидыш…

– Ты не плюйся, не плюйся, тварь, – ласково посоветовал Лаврик. – Тебе честь оказали, пасть заткнули не какими-то там носками, а доподлинными адмиральскими, будет что малым детушкам рассказывать, если, конечно, доживешь… – Он мгновенно сменил тон на резкий, не суливший ничего хорошего: – Жить хочешь?

– Ага… – просипел Ковбой шепотом. Перевел глаза на Мазура. – Это кто?

– Я ж говорю, убивец, – сказал Мазур вяло. – Почище моего. Оба мы с ним убивцы с раньшего времени, ты таких и не видывал, Антоша, несмотря на все твои блатные заморочки… Понял теперь, в чем разница между старыми кадрами и вами, сопляками? Ладно, некогда с тобой язык чесать… Ты, голубь, если жить хочешь, не обманывай и не виляй…

– Слышал, что старшие говорят? – сказал Лаврик, легонько щекоча могучую шею Ковбоя лезвием. – Сколько с тобой прикатило народу? Каюсь, я толком не рассмотрел, мне ж нельзя было из роли выходить, полагалось в уголок забиться и под себя писать…

– Четверо… И один здесь… Бывший гвоздевский…

– Не врешь?

– Да чтоб мне…

– Ладно, верю, – сказал Лаврик с хищной улыбочкой, напомнившей Мазуру молодые годы и экзотические далекие края. – Кладоискатели со степенями не в счет, а? У них оружия нет?

– На хрена им оружие, у них тут другие функции… Мужики… Вы, это… Я… Я ж по-честному хотел…

– Пятеро, – задумчиво сказал Лаврик, повернув голову к Мазуру. – Какие пошлости…

– Это точно, – сказал Мазур без всякой бравады. – Пошлости, что и говорить. Ну?

– Нет ни времени, ни условий играть в гуманизм, – сказал Лаврик бесстрастно. – Кино тут разводить про красных дьяволят, по одному в палатку заманивать…

Мазур его прекрасно понимал. Их было только трое, а задание, что характерно, до сих пор не выполнено, его еще только предстоит выполнять. И нет связи с центром, и в кошаре лежит связанный сучонок, за которым нужен глаз да глаз, а в палатке валяются трое отравленных какой-то дрянью… Какой уж тут гуманизм? Пленных при таком раскладе не предполагается изначально – разве что Ковбоя следует сохранить для родной юстиции…

Лаврик, перехватив его взгляд, проворно поднял скомканные влажные носки и вновь забил их в глотку Ковбою. Кивнул Кате:

– Присмотришь тут… Пошли?

– Я первым, – сказал Мазур. – Вон они, двое, слева…

– Ага. Поехали?

Мазур распахнул полог и… Нет, он и не думал вылетать из палатки обкуренным ягуаром, подобно ублюдочным персонажам заокеанских боевиков. Телодвижений и выстрелов должно быть ровно столько, сколько необходимо, суета и пальба очередями – признак вопиющего непрофессионализма…

Он просто вышел наружу под яркое сентябрьское солнышко. И пошел в сторону тех двоих обычной походочкой никуда не спешащего человека. Именно поэтому они поначалу и не встрепенулись – так и стояли, покуривая, с болтавшимися на плече автоматами. Все вокруг было залито солнечным светом, стояла покойная тишина. Мазур шагал, чувствуя сзади и левее присутствие Лаврика, отметив тренированным взглядом и огромный черный джип возле крайних палаток, и двоих верзил правее, стоявших спиной к нему над тем, что совсем недавно было живым, пусть и поганым человеком, – ну да, босс, надо полагать, именно им велел сховать где-нибудь жмурика, а им возиться неохота, время тянут… Где ж пятый?

Двое с автоматами наконец-то сообразили, что Мазур хотя и шагает в их сторону совершенно спокойно, мирно, но это все равно неправильно… Они стали поворачиваться – казалось, ужасно медленно, и выражение лиц менялось медленно, и руки тянулись к обычным армейским трещоткам плавно, словно в замедленном действии…

Мазур ударил от бедра двумя короткими очередями. За его спиной послышалась столь же скупая серия негромких хлопков – это Лаврик стрелял по тем, у машины. Все происходило буднично и просто, как много раз до того, и в этой обыденности была своя жуть, но Мазур к ней давно притерпелся. Короткие сотрясения автомата в руках, гильзы вылетают в траву – и население Земли уменьшилось еще на четыре единицы, но планета с полнейшим равнодушием к сему прискорбному факту прет себе в пространстве с дикой скоростью по прежней орбите…

Потом они бросились вперед, привычно и слаженно, чуть пригнувшись, старики-разбойники на тропе войны, наследившие на всех континентах, за исключением разве что Антарктиды, бросая по сторонам цепкие взгляды, обеспечив себе сектор обстрела на все триста шестьдесят градусов. Замерла у печки толстая повариха, уже рассмотревшая, что происходит в лагере, травка зеленеет, солнышко блестит… ага!

Пятый сам обозначил свое присутствие энергично, шумно и крайне идиотски – вылетел из-за палатки, попер напролом, как кабан сквозь камыши, лупя из автомата длиннющими очередями с полнейшим пренебрежением к стратегии, тактике и здравому смыслу. Вполне естественно, что этот танец с саблями под немелодичную музыку продолжался крайне недолго – старики-разбойники, волки битые, слаженно рухнули в высокую жесткую траву и по разу пальнули одиночными – профессионалы вообще предпочитают стрельбу одиночными, даже из автомата. После чего перестрелка прекратилась по причине полной ликвидации одной из воюющих сторон. Они еще полежали немного на всякий случай, зорко посматривая, не появится ли с неожиданной стороны еще один какой-нибудь чумовой лось.

Не дождавшись, встали. Скупыми жестами распределили меж собой все объекты, какие следовало проверить. Мазур направился к палатке своего немногочисленного воинства. Проходя мимо кухни, где повариха присела за печкой, держа за ручки огромную кастрюлю и нахлобучив ее себе на голову, приостановился, деликатно постучал по закопченному днищу согнутым указательным пальцем:

– Все, мамаша, войны больше не ожидается. Можете мирными делами заниматься…

Повариха, утробно пискнув, натянула кастрюлю поглубже на голову, не выказывая никакого желания возвращаться к мирному бытию, столь грубо прерванному кратковременными военными действиями. Пожав плечами, Мазур направился дальше. Уже метрах в трех от палатки, где помещались отравленные, расслышал громкий стон, потом полог отдернулся, высунулась всклокоченная голова. Ее обладатель показался весь, отполз на четвереньках метра на два и принялся шумно блевать. Закончив, очень грязно выругался слабым голосом.

С некоторым трудом Мазур все же опознал капитана Гену. Рожа у него опухла и побагровела, но состояние вояки особых опасений у Мазура не вызывало – жизненный опыт учит, что в преддверии смерти люди обычно не матерятся, тем более длинно и затейливо. Будет жить, никуда не денется…

Мазур переступил через лежащего, заглянул внутрь. Увиденное напоминало известное батальное полотно о разборке князя Игоря Святославича то ли с половцами, то ли с иными нехристями – внутри палатки помещалось еще двое вояк и доцент-камикадзе. Они тоже выглядели весьма предосудительно, однако, судя по шевелению и оханью, пока что не собирались покидать наш грешный мир. Выйдя наружу, Мазур присел на корточки перед лежащим и безжалостно поинтересовался:

– Ничего не хотите доложить старшему по званию, капитан?

К обуревавшим капитана страданиям добавился еще и жгучий стыд, превративший его опухшую физиономию в нечто вовсе уж монструозное. Однако Мазур, не поддаваясь глупой жалости, сказал холодно:

– Водку пьянствовать вредно… по крайней мере, чужую водку. Ладно, очухивайтесь пока, жертвы провокации, благо есть кому за вас потрудиться…

Размашистыми шагами достиг огромной армейской палатки и заглянул внутрь. Там смирнехонько сидели человек двадцать, глядя на него с тем самым пресловутым азиатским бесстрастием на раскосых и худых физиономиях, – в полном соответствии с канонами восточной философии пережидали непонятные им разборки белых людей. Впрочем, вряд ли эти обормоты имели какое-то понятие о философии: крестьяне на заработках, кто ж еще…

– По-русски кто-нибудь понимает? – громко спросил Мазур.

После затянувшегося молчания ради пущей лингвистической убедительности перекинул автомат из-за спины под мышку и рявкнул погромче:

– Я спросил: по-русски понимает кто?

На сей раз наметились некоторые подвижки: несколько голов, как по команде, повернулись в сторону субъекта неопределенного возраста – то ли двадцати годочков, то ли шестидесяти. Субъект сделал явно страдальческую гримасу, словно прятавшийся школьник, которого водящий застукал. К нему поворачивалось все больше голов – соплеменники, положительно, хотели сделать его крайним во всех этих пугающих непонятках. Подчиняясь неизбежности, субъект встал, поддернул грязные тренировочные штаны и неторопливо стал пробираться к Мазуру, остановился в двух шагах, низехонько поклонился и сообщил:

– Меня звать Фань, меня понимает русски, полковник.

– Бабушка твоя – полковник, – сказал Мазур беззлобно. – Я адмирал.

На лице узкоглазого отразилось искреннее непонимание:

– Адмирал – кто?

– Как генерал, только на море, – сказал Мазур. – Понял?

Понял, обормот – поклонился еще ниже, заверил:

– Меня понял, море, Владивостока… – и почти без ошибок запустил затейливую фразу, позволявшую судить, что он и в самом деле общался с господами российскими моряками.

– Это точно, – сказал Мазур. – Кто тут главный?

– Меня староста…

– Совсем отлично, – сказал Мазур. – Знаешь, что такое покойники? Это когда человек был живой, а потом стал дохлый…

– Меня понял…

– Гений, – сказал Мазур чуть ли не растроганно. – Там есть покойник. Взять лопаты и всех закопать. Быстро и качественно. Живо! – рявкнул он, исказившись в лице.

Он тоже не был знатоком восточной философии, но хорошо знал мало изменившиеся за тысячелетия классические восточные порядки: уклад тамошний всегда представлял собой пирамиду, где то и дело вышестоящие орут на нижестоящих, а то и палкой чествуют. И что бы там ни чирикали о правах человека, Восток – дело тонкое…

Судя по виду тщедушного старосты, услышав грозный рык пусть и неведомого, но определенно начальства, тот воспрянул духом, вмиг оказавшись в простой и насквозь понятной системе отношений. Тут же обернулся и, в свою очередь, визгливо заорал на своих нижестоящих, а те проворно вскочили и кинулись к выходу, едва не стоптав от усердия Мазура.

Тут все тоже было в порядке. Мазур направился к лагерю – как раз вовремя, чтобы столкнуться нос к носу с этим сукиным сыном, что сначала лег под Гвоздя, а потом проворно переметнулся к Ковбою. Господин кандидат исторических наук Никольский, толстый, романтически бородатый и ухоженный, выглядел несколько шокированным, но все же довольно бодрым. Он обнаглел настолько, что еще издали громко воскликнул, разведя руками:

– Ну надо же, сюрпризы, эти отморозки…

Мазур с ходу ткнул ему под ложечку прикладом автомата, а потом, не снижая темпа, нанес несколько ударов по организму так, чтобы причинить максимальную боль, но не повредить ничего жизненно важного, приговаривая:

– Это тебе за перестройку, это тебе за Гайдара, это тебе за демократические ценности, а это за то, что не предупредил, сука, хотя я тебе настрого велел…

– Ты что это там делаешь? – раздался за спиной голос Лаврика.

– Интеллигента бью, суку, – сказал Мазур, немного остыв и с сожалением оторвавшись от увлекательного занятия.

– Дело, конечно, хорошее, – сказал Лаврик. – Но нет у нас времени на развлечения. Пойдем пошепчемся?

Они отошли к лесу. Мазур оглянулся. Китайцы уже суетились, как бодрые муравьи: выкрикивая в такт какую-то свою ритмичную приговорку, вереницей волокли покойников куда-то за раскоп, следом поспешали другие, с лопатами, а сбоку бежал староста, весь из себя суетливый и деловой, беспрестанно подбадривая коллектив пронзительными воплями, в которых русскому уху моментально угадывалась знакомая матерщина, хотя речь, конечно, шла о простом созвучии: сунь в чай и вынь сухим…

– Ребятки, в общем, в норме, – сказал Лаврик. – Относительно, конечно. Им еще долго отлеживаться. Ну, все хорошо, что хорошо кончается, слава богу, этот сучий потрох убивать никого не планировал…

Мазур сказал почти беспомощно:

– Слушай, но никто же не мог предвидеть такого оборота событий… Торговать, понимаешь ли, шпионами. Пошлость какая…

– Стареем, – сказал Лаврик. – Не поспеваем за рыночным мышлением. Скажу тебе по секрету, я тоже такого в расчет не брал, мне и в голову не могло прийти… Мы к другим раскладам привыкли, двухцветным, как черно-белое кино… Ладно. Пора что-то решать. Можно, конечно, ждать у моря погоды, но в данном случае это не самый выигрышный вариант… Предлагаю, не теряя времени, выдвигаться к той явке. К заброшенному храму. Мы с тобой поедем, а Катюха останется на хозяйстве. Она справится, девка хваткая. Да и молния два раза в одно место не бьет… Машина есть, видал, какая зверюга? До места – всего-то километров тридцать. Домчим с ветерком. Как тебе идея?

– Я бы сказал, идея весьма неплоха, – медленно сказал Мазур. – Лучшее, что тут можно придумать, – засада в лагере и мобильная группа на маршруте. Вот только…

– Она справится, – твердо сказал Лаврик, глядя ему в глаза. – Ты уж давай без лирики, старый черт…

– Есть, – угрюмо сказал Мазур.

– Ну, тогда живенько! Собери все хозяйство, я жду у машины…

Мазур кинулся в палатку. Быстренько обулся, прихватил бушлат и весь свой арсенал, на выходе нос к носу столкнулся с Катей, тоже уже одетой по всей форме, добротно вооруженной и выглядевшей вполне бодро. Мазур решительно задержал ее:

– Катерина, есть тут одно незавершенное недоразумение… Когда мы лежали связанные и гнусно плененные, ты, сдается мне, все же допускала, что я могу с этим козлом договориться… А? Взгляд у тебя был специфический, подозрения в нем играли на всю катушку…

Девушка довольно стойко выдержала его взгляд, отведя глаза лишь на секунду. Непреклонно прищурилась:

– В конце концов, я тебя почти и не знаю. Мало ли что в жизни случается…

– Молодец, хвалю, – искренне сказал Мазур. – Вообще-то, так и надо, особенно когда в двух шагах лежит связанный живой пример измены в рядах…

На него повеяло прошлым, на миг прохватило насквозь, как ледяным ветром, давным-давно ушедшими в пыльные дебри архивов казусами, о которых большая часть человечества не то что забыла, а и вообще не знала. Море под солнцем, далекие Ахатинские острова и раскаленные пески, кривые улочки города Эль-Бахлака. Редко ли случается такое, что неизвестно, кому и верить? С нами, увы, чаще, чем с восхитительно мирными гражданами, сроду не попадавшими в такие переделки…

– Молодец, Катерина, – повторил Мазур. – Растешь на глазах…

А больше ни на что не было времени, уж тем более на лирику, и Мазур, стараясь за нее не тревожиться, стараясь выбросить из головы тревогу и тоску, поднял руку, щелкнул ее по носу, во весь рот ободряюще улыбнулся – и вывалился из палатки, вооруженный до зубов, готовый простреливать гривенники навскидку с сорока шагов и крушить левой пяткой вековые кедры, переть по чахлому следу, что твоя ищейка…

Хорошо еще, голова была пока что свободна от всяких чисто профессиональных расчетов, и можно было по-стариковски поворчать про себя: воистину, мир перевернулся, чистой воды массаракш, и еще сто раз массаракш, бля, – отставные сержанты на полном серьезе собираются торговать американскими разведчицами, а на рутинное, в общем, задание по отлову вышеупомянутой дамы (чертовски банальное мероприятие, чего уж там) отправляется группа, где даже завалящего полковника не имеется, одни адмиралы, числом двое… Точно, мир перевернулся…

Глава четвертая

Могила святого Мики

Еще издали, по их виду, Мазур определил, что они засекли господ адмиралов первыми. И ничего тут не было удивительного – шум мощного дизеля далеко слышен посреди первозданной природы, а вот встречные являли собою экологически чистый образец путешественников: никаких вонючих и шумных механизмов, только десяток лошадей, определенно монгольских, невысоконьких и лохматых, как кавказские овчарки. Шесть лошадей были основательно навьючены огромными тюками, брезентовыми, тщательно перевязанными темными веревками. И четверо верховых. Один так и оставался в седле, а остальные давно спешились.

– Обрати внимание… – сказал Лаврик бесстрастно, большим пальцем отведя предохранитель лежавшего на коленях автомата.

– Ну да, – сказал Мазур, переключив рычаг на нейтралку и потянув на себя рычажок двери так, чтобы при нужде моментально распахнуть ее пинком, отработанно вывалиться наружу и еще в полете послать пару очередей.

Компания была интернациональная: один сагаец и трое субъектов славянского облика. Что интересно, вооружены все поголовно: у троих карабины (причем у сагайца еще и кобура на поясе, по виду вроде бы для нагана), а у четвертого и вовсе «сорок седьмой» «Калаш», потертый, но выглядевший вполне ухоженным.

Сцена по-прежнему оставалась немой. Караванщики и сидевшие в машине разглядывали друг друга. Мазур видел, что встреченные ими путешественники все, как на подбор, в годах, люди пожившие и оттого степенные, никто не делал резких движений, но рученьки покоились в непосредственной близости от оружия. Узкая стежка, стиснутая двумя лесистыми склонами, не позволяла ни тем, ни другим взять в сторону. Мазур механически отметил, что до монгольской границы, ежели по прямой, было всего-то километра полтора. Быть может, караванщики оттуда и держали путь, не утруждая себя цивилизованными пошлостями вроде загранпаспортов и виз. А может, попросту браконьерничали. Здесь, в этих местах, автомат – вовсе не обязательно принадлежность криминалитета, это вам не мегаполис. А попросту необходимая в хозяйстве, как вилы, вещица. Из автомата и марала положить не в пример сподручнее, и лихих людей пугнуть можно так, что навек зарекутся…

Человек с автоматом наконец двинулся вперед, прошел метров пятнадцать по направлению к машине и остановился, сутулясь, – рослый, медведеобразный дядя в застиранном, опрятном камуфляже, с бледно-синими татуировками на тыльной стороне ладоней.

Пожалуй, это походило на приглашение к разговору. Мазур, обменявшись с Лавриком быстрым взглядом, распахнул дверцу и выпрыгнул наружу, так и не произнеся никаких банальностей типа «Прикрой меня», – он и так знал, что Лаврик не будет ни медитациями заниматься, ни декламировать про себя самозабвенно старофранцузских поэтов…

Автомат так и висел у него на плече стволом вниз – ну, что поделать, тут все так ходят, деталь национального костюма, и не более того… Медведеобразный дядя, конечно же, не мог не заметить, что за агрегат болтается у Мазура на плече, – но не изменил позы, не шелохнулся. Ага, вон оно в чем дело…

– Здорово, – сказал Мазур, остановившись в двух шагах, встав так, чтобы при необходимости иметь в виду укрывшегося на склоне, за деревьями.

– Здорово, коли не шутишь, – сказал дядя.

– Путешествуете?

– Ну…

– Какое совпадение, мы вот тоже… – сказал Мазур. – Как тут, если вообще? Спокойно?

– Да слава богу… – пожал могучими плечами собеседник с видом полного простодушия и спокойствия.

– Тоже неплохо, – сказал Мазур. – А чего это у тебя вон тот чудак за деревом прячется? – и, не отводя глаз от собеседника, дернул подбородком в том направлении.

– А пописать пошел, – объяснил тот. – На людях-то стесняется.

– Бывает… По делам, значит?

– Да вроде того.

– Вот и мы тоже, – сказал Мазур. – Вы, стало быть, туда?

– Ну…

– А мы – туда.

– Тоже занятие, – сказал дядя преспокойно.

Никто из его спутников не сделал попытки ввязаться в разговор, так и стояли в настороженной готовности. Хорошая, сыгранная команда, точнее, стая, ждущая сигнала вожака…

А сигнала-то и нет. Вожак неглуп. Мы ему определенно непонятны, и он, как многие умные люди, предпочитает с непонятным не связываться…

Краем глаза Мазур разглядывал тюки – что бы там ни было, это что-то напрочь лишено угловатых очертаний. Нечто мягкое, легко принимающее форму тары. Травка, а? Ну, в таких местах приличные люди незнакомым подобных вопросов не задают…

– Ну что, счастливого пути? – спросил Мазур дружелюбным тоном.

– И вам счастливенько, – отозвался дядя с автоматом.

Он бросил в сторону склона один короткий взгляд – и оттуда тут же проворно спустился пятый, с карабином на плече, демонстративно застегивая портки.

«Ага, – подумал Мазур. – Он высмотрел сверху, что мы одни, никого за собой не тащим, – и решил не связываться. Серьезные люди, не шпана…»

Он кивнул главарю, отвернулся и зашагал к машине, поневоле представляя собственную спину размером со стадион. Вся надежда была на Лаврика. Да нет, не должны, обойдется…

Обошлось. Когда он залезал в машину, загадочные караванщики дружно полезли в седла. Мазур перекинул рычаг, и черный джип медленно покатил мимо всадников и навьюченных лошадок.

– Пронесло, – вздохнул Лаврик. – Тебя тоже?

– Травка, а? – повторил Мазур вслух первоначальную догадку.

– Не обязательно. Мало ли что можно переть через границу… Серьезный народ, обстоятельный, на рожон не лезет. Сообразили, что мы на засаду правоохренителей не особенно и похожи.

– Ага, – сказал Мазур. – Люблю серьезных и…

Передок машины легонько сотрясло, словно что-то жесткое ударило снизу, джип катил дальше, но его трясло уже беспрестанно, капот подбрасывало… Выжав тормоз, Мазур перекинул рычаг и быстренько выскочил на безлюдную стежку. Лаврик вывалился с другой стороны, пригнулся на расставленных ногах, держа ствол автомата под безукоризненным углом в сорок пять градусов.

Светило солнышко, стояла тишина, и никого не было вокруг. Вот только зверообразный джип все сильнее, буквально на глазах, клонился капотом к земле – обе передние покрышки проседали, сплющивались под громкое и равномерное шипение уходящего воздуха.

Бормоча под нос матерные слова, Мазур направился назад по дороге, старательно всматриваясь в землю. Метров через двадцать он обнаружил искомое – старательно присыпанные землей широкие дощечки, усаженные внушительными гвоздями, мечта йога…

– Идиот старый, – громко сказал он сквозь зубы.

Быть может, и не стоило себя упрекать – «ежи» были отлично замаскированы на изрытой копытами тропе, если не знать заранее, ни за что не заметишь, кто ж мог подумать… Но все равно лопухнулись, идиоты…

– Ясна картина, – сказал подошедший Лаврик. – Машину они, конечно, услышали издали. И тут же сделали закладочку – на случай, если придется именно в этом направлении отступать… Не успели бы они смастерить эту штуку второпях при нашем приближении – заранее, конечно, запаслись. Не первый раз тут ездят, надо полагать, это мы, вахлаки, на чужую наезженную тропу вперлись, но кто ж знал…

– Ничего, – угрюмо сказал Мазур. – Осталось-то всего с километр, если напрямик; пешочком дойдем. Это нас бог наказал – поехали на дело, как баре, на черном джипе, с кондиционером и музыкой. Нам с тобой такая роскошь категорически противопоказана. Вот небесная канцелярия и восстановила социальную справедливость.

– Оно конечно, – задумчиво сказал Лаврик. – Если небесная канцелярия, то ничего тут не поделаешь… – Он оглядел Мазура. – Стой, ты что, так к ним и выходил? С гранатами?

– А что? – пожал плечами Мазур, бросив взгляд на пару гранат, по всем правилам подвешенных на клапане наружного кармана. – Здесь все так ходят, местная специфика… Пошли?

…Полуразрушенное строение оказалось спрятанным в распадке, словно горошина на дне берестяного туеска. Его можно было увидеть, лишь выйдя из-за любого из откосов.

Узенькая долина, широкий ручей, из которого там и сям торчали острые мокрые камни, – и на крутом пригорочке небольшое квадратное здание с многоярусной крышей. Поистине, идеальное место для удалившихся от бренного мира отшельников.

– Вот оно, – сказал Мазур. – Могила святого Мики, седьмая по счету и последняя на этой дороге… А ведь его, пожалуй что, в свое время из трехдюймовок прямой наводкой расстреливали?

– Очень похоже, – кивнул Лаврик.

Один снаряд в давние времена попал прямехонько в широкие двери, оставив рваный проем, еще парочка угодила в крышу, так что она наполовину обрушилась. Проломы выглядели не менее старыми, чем сам дацан, давным-давно заброшенный буддийский храм. Вне всякого сомнения, артиллерией здесь баловались лет восемьдесят назад, когда и тихую обитель затронули порожденные революцией жизненные пертурбации, – насколько помнил Мазур, сюда в свое время завернули отряды барона Унгерна, последнего авантюриста великой степи, славного настоящим размахом. Должно быть, здесь он с красными и собачился. Конечно, у кого именно были пушки, а кто оборонялся в дацане, сейчас сказать решительно невозможно по причине скудости исторических знаний. Может быть, и не Унгерн – тут в разное время гуляли еще китайские генералы-сепаратисты, цирики Сухэ-Батора, партизаны красные и белые, вообще непонятно кто – но все поголовно полагали артиллерию единственным средством убеждения…

– Стоп! – тихонько произнес Лаврик.

– А?

– Что-то там внутри шевельнулось, во-он в том окне…

– Ну, посмотрим… – щурясь, сказал Мазур.

– Ты – с той стороны…

– Ага…

Они рассредоточились, двинулись с разных сторон к унылым развалинам грязно-серого цвета – и вдруг залегли, не сговариваясь. Впереди захрустел щебень, в проеме бывшего входа показалась рослая фигура в грязном камуфляже – простоволосый, явственно пошатывавшийся мужчина. Что-то с ним было не в порядке – он шел к ручейку, качаясь, останавливаясь, припадая на правую ногу, то ли пьяный, то ли больной, то ли…

«Да нет, пожалуй что раненый, – подумал смотревший в бинокль Мазур. – Точно…»

Теперь он видел, что рваная пятнистая куртка надета на голое тело, а под ней торс обмотан какой-то грязно-белой тряпкой с многочисленными бурыми пятнами. И правая рука тоже. Человек – лет тридцати с чем-нибудь, славянин, заросший густой щетиной, – плелся к ручейку, морщась и кривя лицо, зажав в горсти мятую железную кружку. Опустился на колени у воды, зачерпнул, выпил залпом, еще одну…

Лаврик сделал многозначительный жест. Мазур кивнул и, привычно используя любые естественные укрытия, стал пробираться к дацану так, чтобы оказаться там раньше неведомого аборигена. Он видел, что Лаврик тоже двинулся вперед – бесшумно, целеустремленно.

Оказавшись возле высокого узенького окна, Мазур прислушался. Изнутри не доносилось ни единого звука. Тянуло прелью, пылью, нежилой, необитаемой разрухой.

Осторожно заглянул внутрь. На стене сохранился кусочек росписи – краски яркие, сочные, но понять, что там было изображено, уже решительно невозможно: какие-то широкие разноцветные линии, уголок затейливого узора… Внутри – ни перегородок, ни стен, одно большое помещение, в коем десятки лет хозяйничали атмосферические осадки, ветры и окрестное зверье. Пол покрыт сплошным слоем непонятной дряни, в уголке, под сохранившимся фрагментом крыши, подкладкой вверх лежит фуфайка защитного цвета, рядом – автомат, мятая пачка сигарет, вскрытая консервная банка с нетронутым содержимым…

Высмотрев все, что требовалось, Мазур одним бесшумным рывком перемахнул внутрь, не потревожив многолетних геологических отложений, достиг дверного проема и прижался к стене.

Он уже не сомневался, что здесь обитает один-единственный житель – тот, что наливался сейчас у ручейка студеной водичкой.

Из другого окна внутрь бесшумно приземлился Лаврик, встал по другую сторону проема.

Дальнейшее было совсем просто – когда здешний обитатель вошел, пошатываясь, тихо и беспрестанно постанывая сквозь зубы, они с двух сторон аккуратненько взяли его в «коробочку». Задача оказалась даже проще, чем предполагалось, – он был вялый и покорный, как набитая ватой кукла, Мазур едва сграбастал его за здоровую левую и подсек, а он и повалился лицом вниз, испустив жалобный стон. От него остро тянуло гноящимися ранами, слабостью, полным психологическим надломом.

Лаврик следил за окнами-дверями. Мазур, не теряя даром времени, перевернул пленного лицом вверх, осмотрел внимательнее. Судя по исхудавшему, пышущему жаром лицу, незнакомца била лихорадка – рана крепенько загноилась, температурка соответствующая, вон, даже жрать не может, в глотку не лезет…

Судя по всему, его здорово зацепило то ли россыпью мелких осколков, либо, что гораздо более вероятно, – картечным дуплетом, крупной дробью. Незнакомец, такое впечатление, родился в рубашке – кости не задеты, внутренности тоже, но загноилось качественно, грязь попала, медикаментов не имелось, да еще перевязка сделана не стерильным бинтом, а собственным ношеным бельишком…

Крепенько человеку досталось. И все равно Мазур не имел сейчас права маяться ненужным гуманизмом. Он старательно обшарил пленного на предмет наличия оружия, не обнаружив такового, чуть ослабил хватку, извлек нож и выразительно поводил им под носом калеченого. Тот уставился на него круглыми от боли, уже малость отливавшими сумасшествием глазами:

– Вы кто?

– А ты – кто? – спросил Мазур.

– Охотник…

– С автоматом? – фыркнул Мазур. – В двух шагах от границы? Дичь, я смотрю, тебе попалась двуногая и весьма склочная, вон как тебя разделала…

Приходилось идти ва-банк, не было времени играть в психологию и хитрые подходы. Он попросту приблизил лезвие к лицу лежащего и рявкнул:

– Где Гейша?

Тот явственно изменился в лице. И, вжимаясь затылком в покрывавшую пол сыпуче-гнилую дрянь, спросил:

– Вы кто?

Причем, что характерно, вовсе не стал уверять, будто никакой Гейши не знает, будто полагает, что гейши обитают исключительно в Японии, до которой отсюда далековато… Судя по мимике, Мазур был на верном пути.

– Мы-то? – усмехнулся Мазур. – Мы – люди военные, государственные, на службе находимся… Ты что-то не рад, я вижу?

– Только в присутствии адвоката… – прошелестел пленник.

– Ага, – сказал Мазур удовлетворенно. – Прекрасный оборот речи, позволяющий делать многозначительные выводы… Через границу бегаем, а? Культурно-исторические ценности злодейски на ту сторону переправляем?

– Ничего я вам без адвоката…

– Ты в кого такой дурень уродился? – почти ласково вопросил Мазур. – Ага, сейчас я тебе адвоката приведу. Они в этих краях табунами пасутся, только выйдешь за порог – а там одни адвокаты, сорок тысяч адвокатов… С компьютерами и факсами, уписяться можно… – Он пытливо присмотрелся к лежащему. – Хотя вид у тебя, дружище, и самый что ни на есть похабный, но угадывается обремененный некоторым образованием интеллигент, набивающий карманы краденым достоянием науки… Прав я? Сам вижу, что прав… Ты свое положение оценил? Места вокруг насквозь нецивилизованные, ты уже, обормот, гниешь качественно, а если я вдобавок возьмусь твой хилый организм ножичком уродовать, вообще загнешься… Какие тут адвокаты, ордера и вообще цивилизация? Некогда нам с тобой чикаться согласно уголовно-процессуальному кодексу… Соображаешь?

– В больницу… – прошептал лежащий.

– Мысль довольно здравая, – сказал Мазур. – Только чтобы заслужить вертолет и больницу с чистыми простынями, нужно очень постараться. Мы не звери, служба такая… Короче, урод. Или ты запоешь, как Шаляпин, или я из тебя ремней нарежу, а потом брошу здесь к чертовой матери, даже не закапывая, звери обгложут…

– Не надо… В больницу… – попросил пленный, которому было очень больно и очень страшно, дураку видно.

– Утром стулья, вечером деньги, – сказал Мазур, морщась от идущего из импровизированных повязок запашка. – Я тебя даже перевяжу собственноручно, медикаментами обработаю… Сначала – откровенный разговор, потом – гуманное обращение, вертолет и больница… А?

– Вы кто?

– Тьфу ты, – с досадой сказал Мазур. – Третий раз спрашиваешь, заладил… Спецслужба. На данный момент тебе этого хватит. Где Гейша, я тебя спрашиваю?

– Ну что ты с ним возишься? – спросил Лаврик недовольно. – Сними ты с него штаны и загони шомпол в жопу, кто нас будет шпынять за превышение полномочий? Некогда с ним возиться…

Он говорил скучным, будничным голосом, словно речь шла о сущих пустяках вроде штрафа за неправильный переход улицы, – и это, Мазур отметил, произвело на пленного нужное впечатление.

– Ну, хватит, – сказал Мазур твердо. – Я пока что добрый. А вон тот – злой. И если мы с тобой не договоримся по-хорошему, он из тебя фарш навертит. Тебе что, жить не хочется, дурья голова?

Судя по тому, как подернулись влагой глаза пленного, жить он хотел, и очень.

– Гейша на той стороне, – сказал он слабым голосом. – В Монголии.

– И когда она должна вернуться? – спросил воспрянувший духом Мазур.

Лежащий дернулся, издал какие-то странные звуки, нечто среднее меж кашлем и рыданиями. Мазур не сразу и догадался даже, что это смех. Ага, смех, вот именно…

– А вот хрен ее знает… – сказал раненый, лихорадочно блестя глазами, оскалясь. – Может, и совсем не вернется. Ее монголы зацапали…

– Это как?

– У них тут стоянка по ту сторону, недалеко от границы… Табуны гоняют… Позавчера какие-то обормоты сходили на ту сторону и угнали то ли коров, то ли коней… Тут многие этим промышляют… Монголы шляются на нашу сторону, а местные…

– Да знаю я про эти забавы, – нетерпеливо перебил Мазур. – Ты о деле давай…

– Монголы, понятно, обиделись. Рванули на нашу сторону, чтобы разобраться… Мы на них и напоролись… Объясниться не успели, они и не стали бы слушать толком, пальба началась моментально…

– Где-то я их понимаю, – кивнул Мазур. – В таких условиях особенно разбираться не станешь. Налетишь на первого, кто подвернется под руку, особенно если учесть, что приличные люди здесь как-то не ходят, а шляется всякая сволочь… Ну и?

– Ну и понеслось… Верку сграбастали. Толю тоже, утащили на ту сторону… Я положил одного, а потом они меня зацепили… Ушел тайгой… Думал, отлежусь и буду выбираться, только горит все, сил нет…

Мазур прямо-таки взвыл про себя от дурости происшедшего – шли серьезные игры могучих контор, рыскали по тайге шпионы, потаенно выдвигалась на их ловлю контрразведка, и надо ж было, чтобы в эти вполне цивилизованные комбинации вмешались примитивные степняки, разъяренные утратой буренушек-лошадушек…

– Я знаю, – продолжал раненый отрешенно. – У них стойбище совсем недалеко от границы, мы как-то вдалеке от него проходили, когда везли на ту сторону…

– Ну, давай уж, – ласково ободрил Мазур. – Чего уж там… Везли ценности из курганов?

– Да…

– И когда вы с соседями… столкнулись?

– Позавчера же, к вечеру…

– Ну, так… – сказал Мазур задумчиво. – И что, как они себя поведут? Будут сдавать хулиганов в свою узкоглазую милицию?

Раненый даже ухмыльнулся такой наивности человека из более-менее цивилизованных мест:

– Ага, хрена там… Тут порядки первобытные… Кинут в яму и голодом морить будут, пока не заморят…

В самом деле, Мазур слышал о чем-то похожем еще в Шантарске, во время инструктажа. Практически все здешние криминальные забавы протекали без вмешательства органов закона и правопорядка – тут не принято писать на обидчика заявления в инстанции, патриархальная обстановка не способствует, время, знаете ли, остановилось на весьма старомодных делениях…

– А ты, часом, не врешь? – спросил он проформы ради.

– Да чтоб мне… Все так и было. Их там точно в яму сунут, я здесь давненько, наслушался примеров…

– Видишь, как вредно заниматься контрабандой, – наставительно сказал Мазур. – Не шлялся бы через границу, не попал бы в крупные неприятности… Лежи, не дергайся…

Он, морщась и отворачивая лицо, срезал вонючую повязку, поймал на лету переброшенный Лавриком индивидуальный пакет и взялся за перевязку всерьез. Настроение самую чуточку поднялось – у них как-никак имелся толковый «язык», они напали наконец на след, они были не так уж далеко от желанной цели.

Цель, правда, волею рока оказалась по ту сторону границы, но границы, если вдумчиво разобраться, всегда были чем-то эфемерным, абстрактным, никогда прежде не существовавшим в природе, выдуманным родом человеческим для своих насквозь шкурных и эгоистических целей…

– Вот так, – сказал он удовлетворенно, затянув последний узелок и вытирая испачканные руки. – Не закатывай глаза, археолог хренов, жить будешь. Я тебе сейчас еще укольчик влеплю…

Отбросив опустевший шприц-тюбик, он встал, отошел в дальний конец развалины, к Лаврику. Тихонько спросил:

– Ну что?

– Тут надо обмозговать… – сказал старый боевой товарищ, теребя похабную бороденку.

– А что, долго нужно обмозговывать? – усмехнулся Мазур. – Или ты предлагаешь возвращаться в Шантарск и докладывать по инстанциям? Чтобы наш МИД связался с ихним МИДом, наша спецура – с ихней спецурой и так далее? Бюрократическая карусель, вороха бумаг, дипкурьеры, фельдъегери и прочая тягомотина?

– Что ты меня агитируешь? – недовольно отозвался Лаврик. – Можно подумать, мне самому охота возвращаться…

– Ну, а что мы тогда стоим? До границы – разок шагнуть…

– Анекдот помнишь? – проворчал Лаврик. – Не шагайте, барыня, так широко…

– Всего-то полдень, – сказал Мазур. – Уточним по карте, где там точно расположено это ихнее джайляу, – и вперед, благословясь. Хватит времени, чтобы выйти в точку и как следует понаблюдать за объектом. А в сумерках, аккуратненько…

– Аккуратненько… – ворчал Лаврик. – А в отчете потом так и писать – приняли решение пересечь монгольскую границу и захватить объект на сопредельной территории?

– Стареешь, – сказал Мазур. – Скверно влияет на человека долгое пребывание в начальственном кресле: начинаешь с уважением относиться к государственным границам, надо же, кто б мог подумать…

– Не тебе ведь отписываться, – огрызнулся Лаврик.

– Мне тебя учить? Какого хрена нам принимать решение пересечь границу? Мы с тобой искренне полагали, что находимся на родной территории, – а «джипиэску» нечаянно расшибли об дерево. Или ее у нас забрали ребята Ковбоя – и тоже разбили по невежеству своему. Гнались за неустановленными личностями монгольской вроде бы национальности, захватившими наш объект у нас под носом, сели им на хвост, взяли Гейшу и двинули восвояси. Кто ж знал, что мы, недотепы, оказывается, на монгольскую территорию углубились? Надо же, за границей побывали!

– Что ты меня уговариваешь, как целку? – бурчал Лаврик. – Можно подумать, я предлагаю возвращаться… Подожди ты минутку, дай мне с духом собраться. Отписываться я и без тебя умею. Сейчас, соберусь. Ты не начальник, тебе не понять. Сейчас, психологический барьер сломаю…

– Стареешь, – безжалостно сказал Мазур.

– Ну, положим, ты тоже не молодеешь что-то… А с этим как?

– А примитивно свяжем, – сказал Мазур, не раздумывая. – Веревки у нас немеряно. Ничего с ним не сделается, полежит в уголку… Ну?

– Вот именно, – сказал Лаврик задумчиво. – Ну откуда нам знать, что за горушкой – Монголия? Географии не обучались – зачем, коли на свете извозчики есть?

Глава пятая

Наш запоздалый ответ Чингисхану

Пожалуй, в своем будущем отчете им не пришлось бы особенно кривить душой и очень уж удаляться от реальности. Как и во многих других местах, граница меж Россией и Монголией попросту не просматривалась в качестве чего-то вещественного, грубого, зримого. Ее не было вообще. Даже в суровые советские времена в этих краях не имелось никаких таких архитектурных излишеств вроде колючей проволоки, погранзастав и контрольно-следовой полосы. Вольготно, далеко раскинувшиеся равнины, сопки, тайга, вот только по левую руку числилась Россия, а по правую, соответственно, Монголия. С пьяных глаз недолго и перепутать.

Понятно, что пересечь такую, с позволения выразиться, границу оказалось легче легкого – они даже не определили толком, в какой именно миг, в который именно шаг оказались за пределами родного и многострадального Отечества. Благо при абсолютно одинаковых по обе стороны границы пейзажах ностальгия по родине даже и не могла заявить о себе.

Прилежно поглядывая время от времени в небольшой, но мощный бинокль, отмечая на наблюдаемом объекте скудные и нечастые, насквозь скучнейшие изменения, Мазур думал, что о совершенном ими героическом деянии лучше промолчать даже в кругу людей посвященных. Чтобы не стать надолго мишенью для издевок. «Нет, ну надо же! – аристократически покрутят носами понимающие люди. – Степаныч-то у нас – орел сизокрылый! Монгольскую границу перешел, сокол! На своих на двоих! Степаныч, что ж ты скромничаешь, не останавливаешься на достигнутом? Ты бы еще что-нибудь не менее эпохальное отчебучил – бразильскую границу перешел со стороны Боливии, скажем, или мозамбикскую со стороны Малави. Или, коли такой матерый, и вовсе нарушил бы санмаринскую или там андоррскую – чего мелочиться, раз пошла такая пьянка?!»

Нет, потаенным переходом монгольской границы никак нельзя не то что хвастаться в определенных кругах, но даже упоминать о столь прискорбном факте…

Они умели ждать. Они это прекрасно умели. И потому пролежали на склоне часов примерно шесть, время от времени меняя точки наблюдения – и в интересах дела, и просто разнообразия ради. За это время успели изучить невеликое стойбище так, что позавидовал бы иной этнограф. Жаль только, бытие тут оказалось настолько немудреное, что с тоски можно сдохнуть…

Стойбище состояло из трех юрт – сооружений серьезных, продуманных, основательных. В одной обитал толстый монгол с двумя соотечественниками помоложе – судя по поведению, по ухваткам, какой-то микроскопический здешний хан. Царь и бог в этом именно кочевье. Во второй жила пожилая монголка, вместе с двумя молодухами хлопотавшая по хозяйству. Третья оставалась пустой – похоже, в ней пребывали пастухи, которые сейчас находились где-то в отдалении, исполняя свои прямые обязанности. Верховых лошадок у коновязи насчитывалось ровно шесть, по числу обитателей стойбища, – но мест там хватило бы еще на столько же.

А вот это уже что-то новенькое. Стальной конь, так сказать, идет на смену крестьянской лошадке… Вдали показался старый и расхлябанный УАЗ, уверенно покатил по равнине прямо к крайней юрте. Две худые собаки, мгновенно воспрянув от сонной одури, наперегонки кинулись к нему, яростно облаивая. Дверца тут же распахнулась, выпрыгнул довольно молодой монгол, в отличие от мужчин стойбища, без халата – этакий европеец, благодаря близости к передовой технике в лице этого самого раздолбанного «уазика» порвавший с кое-какими традициями. Сделав страшное лицо, он дико заорал на собак, и они от греха подальше припустили за юрты.

Неторопливо вышел «патриарх». Перебросились парой слов (судя по поведению, встретились старые знакомцы), отошли вправо. Там-то как раз и располагался главный объект интереса парочки нарушителей границы – яма шириной с обыкновенный колодец, прикрытая решеткой из грубо сколоченных и связанных толстенных сучьев. Яма, надо полагать, была довольно глубокая – даже в бинокль, меняя позицию, не удалось разглядеть тех, кто там содержался.

Каждое слово из неторопливой по-азиатски беседы прекрасно долетало до устроившихся в засаде. Но легче от этого не становилось – ни Мазур, ни Лаврик ни слова по-монгольски не знали, к вялому стыду своему. Что поделать, не выпадало в жизни ситуаций, требовавших бы знания монгольского, кто ж мог подумать…

«Патриарх», однако, отличался крайне выразительной жестикуляцией – судя по гордому мановению руки, он как раз поведал гостю о своих успехах на ниве борьбы со скотокрадством и продемонстрировал вещественный результат таковой. Молодой заинтересованно смотрел сквозь решетку, потом оба перекинулись парой слов с самыми что ни на есть похабными улыбками. «Патриарх» подошел к самому краю, распахнул халат, расстегнул штаны и принялся мочиться в яму – долго, основательно, сосредоточенно. Из ямы не донеслось ни единого звука протеста – похоже, пленники к такому обращению успели притерпеться. Получасом ранее Мазур с Лавриком отлично видели, как старуха мимоходом сбросила в яму оставшийся от кухонных хлопот мусор – именно что мимоходом, так равнодушно и привычно, словно унитазом пользовалась. Жизнь здесь, судя по всем наблюдениям, была средневеково простой – и с теми, в ком полагали скотокрадов, обращались незатейливо, не особенно и утруждая себя гуманизмом, а равно и прочими общечеловеческими ценностями. Что ж, была в этом некая суровая справедливость…

– Темнеет, – тихонько сказал Лаврик.

– Ага.

– Пора бы?

– Пожалуй, – сказал Мазур. – Уходить будем к дацану, а? Монголы про него определенно не знают – иначе давно пришли бы туда и добили этого козла…

– Резон. Я полагаю, они, как всякие кочевники, спать с темнотой и ложатся.

– Даже если нет, какая разница?

– И тут резон, – сказал Лаврик. – На мой опыт, отходить нужно шумно. А? Вон та «Антилопа-Гну», скажем… Чего ей зря стоять! Ей вспыхнуть подобает – красивенько, эффектно, прибавляя шуму и переполоху…

– Понял, – сказал Мазур. – Учту.

– Справишься?

– А то…

Жаль, что это происходило с ними не в кино, а наяву. Только в голливудских фильмах машина красиво взрывается после одного-единственного выстрела по бензобаку. В жизни такого эффекта можно добиться лишь при соблюдении двух непременных условий: во-первых, в баке должно быть очень мало бензина и, соответственно, много бензиновых паров, а во-вторых, стрелять следует зажигательной пулей. Иначе и не получится ни черта – необходима если не пуля, то хотя бы приличная искра… Ладно, это мы обеспечим.

Одна из молодух – между прочим, довольно симпатичная, зараза, – проворно семеня, протащила в ханскую юрту дымящийся котел, тут же выскочила. «Патриарх» сделал недвусмысленный жест, бросил пару фраз – ясно было, что бабью велено ложиться спать и не путаться под ногами. У Мазура – с учетом тех самых патриархальных нравов – стали зарождаться некие догадки.

Ну вот, похоже, так и есть. Молодой с натугой сдвинул в сторону корявую решетку, а «хан», сняв с колышка у юрты черно-белый аркан, подошел к краю, ловко крутанул пару раз в воздухе волосяной петлей и закинул ее в яму. Заглянул вниз, удовлетворенно фыркнул, уперся в землю обеими ногами, потянул с натугой.

Вскоре над ямой показалась женская головка с темными растрепанными волосами, а там и вся девица целиком, прихваченная арканом под мышки. Умеет мужик работать с этой штукой, оценил Мазур. Он сам, впрочем, бросал лассо и почище…

Сняв с пленницы петлю, «хан» взял ее за шиворот – она была в джинсах и мятой темной рубашке, – оттащил на пару шагов в сторону и продемонстрировал молодому так, словно речь шла о новоприобретенной для хозяйства животине. Молодой что-то одобрительно изрек, и оба вновь заржали.

Мазур приник к биноклю. Гейшу он узнал моментально, хотя на снимке она выглядела ухоженной и беспечной, а здесь, вживую, казалась изрядно надломленной. Стояла, опустив руки, судя по отсутствию реакции на действия молодого, бесцеремонно пощупавшего ее, культурно говоря, бюст, уже успела убедиться, что тут с пленными бывает в случае активного протеста. Ей-же-ей, привели в божеский вид, не первый раз, поди, в юрту тягают, руссоисты… Мазур только сейчас заметил, что ноги у нее спутаны кожаным ремнем, позволявшим делать лишь крохотные шажки. И не ощутил особого сочувствия – шпион должен быть готов ко всевозможным превратностям судьбы, в том числе и к таким вот…

Ее подтолкнули к юрте, и она покорно двинулась в ту сторону. «Хан» что-то рявкнул, и из юрты выбрался один из молодых с карабином, привычно направился к колоде возле коновязи, уселся на нее, поставив пушку меж колен. «Ага, – отметил Мазур. – Часового на ночь выставляют, вполне понятная мера предосторожности в условиях, когда обитатели сопредельных держав то и дело шастают к соседям, чтобы спереть или угнать что-нибудь нужное в хозяйстве. Ну, этого мы разъясним в два счета, это вам не зеленый берет, ишь, как скучает, вряд ли в предыдущие ночи сюда заявлялся какой-нибудь агрессор…»

Второй молодец проворно принялся отвязывать лошадей, расседлывать. Они привычно побрели на равнину, лениво хватая зубами пучки травы.

– Порядок, – сказал Лаврик. – Вечерняя поверка и отбой. Ну что, будем работать? Чего кота за хвост тянуть…

– Пожалуй, – кивнул Мазур, не испытывая ровным счетом никаких эмоций.

Он бесшумно двинулся по склону к близкой равнине. Лаврика уже не было видно. Розовая полоска заката вдали погасла, на том месте осталась лишь бледная синева, а над ней подрагивали первые звезды, крупные, яркие. Как всякий раз почти, происходящее казалось ему сном – он скользил над землей, как грешный дух, невидимый для окружающего мира, держась так, чтобы юрта заслоняла его от часового. Внутри зажгли лампу, слышались негромкие голоса, кто-то зло прикрикнул.

Мазур переместился левее. Там, где на фоне звезд сидел часовой, вдруг возникло мгновенное шевеление, и часовой исчез – совершенно бесшумно, даже слабого стука от падения тела не было. «Ничуть не постарел наш упырь», – отметил Мазур машинально.

И проворно заполз под машину. Лежа на спине, извлек нож, на ощупь нашел бензопровод, тихонько пробил его кончиком клинка. Отодвинулся в сторону, чтобы его не задела резко пахнущая струя бензина, моментально потекшая на сухую землю. Ну вот, теперь и растяжку поставить можно…

Где-то рядом сонно заворочалась собака и тут же притихла – похоже, здешние кабысдохи активно реагировали лишь на внешнюю угрозу, а ко всему, что происходило внутри стойбища, относились наплевательски. Тем лучше…

Мазур на карачках выполз из-под машины, осторожно разматывая тоненький проводочек. Закрепил растяжку должным образом, тихо вдохнул полной грудью, примерился – и, отшвырнув полог, ворвался в юрту.

Внутри было довольно просторно и чисто, стояли какие-то сундуки. Войлочные коврики, лежанки, керосиновая лампа горит в уголке, на чем-то вроде круглого половичка стоит откупоренная бутылка водки, похлебка дымится в мисках – полная идиллия вкупе с релаксацией…

«Хан» сидел возле этого дастархана, а шофер как раз примащивался к Гейше, не утруждая себя особенными изысками а-ля «Кама-с-вечера»: попросту поставил ее на четвереньки, спустил с нее джинсы до колен, извлек собственный агрегат и готовился пустить его в дело.

Тут и адмирал Мазур завернул на огонек, извольте любить и жаловать…

Без преувеличения, его внезапное появление посреди этого уютного и патриархального бардачка произвело, выражаясь штампами, эффект разорвавшейся бомбы. «Хан» так и сидел, разинув рот, зажав бутылку в руке, шофер застыл в нелепой позе со спущенными до щиколоток портками, одна Гейша, расположенная к Мазуру… гм, спиной, изменения в декорациях попросту еще не заметила.

Не теряя времени, он метнулся к шоферу, мимоходом в секунду вырубил его, сверху вниз, ребром ладони припечатал по затылку вскинувшемуся молодому, лежавшему до того в углу с видом заинтересованного зрителя. И напоследок занялся «патриархом», с коим разделался столь же стремительно. Тихонько окликнул:

– Эй, долго будешь стоять? Штаны натяни!

Гейша, оставаясь в той же позиции, повернула к нему голову… и глаза у нее стали на пол-лица.

Мазур прекрасно понимал, какая это для нее неожиданность, а потому, не тратя времени на уговоры и ободрения, сорвал с пояса веревку и принялся сноровисто отрезать нужные куски, которыми вязал вырубленных по рукам и ногам.

Тем временем оклемавшаяся монгольская пленница вскочила-таки, судорожно натягивая джинсы. Мазур нагнулся и одним движением рассек спутывавший ее нижние конечности ремень. Высунувшись наружу, негромко свистнул.

Несколькими секундами позже в юрту ворвался Лаврик, с одного взгляда оценил обстановку, прикрикнул шепотом:

– Чего вы возитесь? Ноги в руки!

Гейша все еще столбом стояла посреди юрты с непонятным выражением лица – то ли в обморок падать собралась, то ли добросовестно пыталась проснуться. Не теряя времени, Мазур воспользовался самым испытанным средством: залепил ей оглушительную пощечину, схватил за руку и поволок наружу.

Пробегая мимо растяжки, наподдал под нее ногой. Неподалеку, под днищем машины, послышался резкий хлопок – сработал запал от гранаты, и тут же вспыхнул бензин, растекаясь из-под днища змеистыми пылающими ручейками. Этак и рванет скоро…

– Шевелись! – заорал Мазур ей в ухо, волоча за собой.

Под ноги ему кинулась собака, наконец-то сообразившая, что происходящее в стойбище далеко от нормального коловращения жизни. Отшвырнув ее пинком, Мазур кинулся вверх по склону, к темным деревьям, буквально гоня перед собой девушку, – она в довольно хорошем темпе чесала впереди, до сих пор не осознав во всей полноте происшедшее, но, очевидно, повинуясь зову природных инстинктов, советовавших в этой ситуации переставлять ноги как можно быстрее. Лаврик несся следом, сзади захлебывались истерическим лаем обе псины, но в погоню благоразумно не спешили, пронзительно заржала лошадь…

Бах! Бах! Бах!

Выстрелы из карабина – четвертый, пятый… Пауза. Мазур услышал лишь одну пулю, прожужжавшую слева, не так уж далеко. Наддал.

И тут позади взорвался «уазик», громко, качественно озарив всполохами равнину и опушку. Выстрелов больше не было, лишь раздавались истошные вопли, определенно женские. «Пожалуй, – мимолетно подумал Мазур, держа нужный темп дыхания, – все было проделано с должным изяществом, кто-нибудь может сработать и лучше, но тут уж чем богаты…»

– Эй!

Он не сразу сообразил, что к чему – а сообразив, кинулся назад. Гейша последовала за ним, держась возле самого бока, – ну да, для нее сейчас Мазур был единственным светом в окошке, не опамятовалась толком, стерва…

Лаврик сидел на земле, обеими руками задрав штанину на левой ноге. Они уже перевалили гребень, и заметить света в стойбище не могли, так что Мазур решился на пару секунд включить фонарик.

То, что он увидел, оптимизма не прибавляло – из ноги повыше щиколотки толчками выбивалась темная в электрическом свете кровь. Ну да, выстрелы…

– Сиди спокойно, – шепотом рявкнул Мазур, выхватив из набедренного кармана перевязочный пакет. – Что?

– Кость, кажется, – напряженным, звенящим голосом сказал Самарин. – Ступить не могу…

– Угораздило ж тебя… – ворчал Мазур, проворно накладывая тугую повязку. – Ну-ка, попробуй…

Опираясь на его плечо, Лаврик попробовал встать, осторожно выпрямился, прыгнул вперед на здоровой ноге, попробовал ступить на раненую… Взвыл сквозь зубы, изо всех сил стараясь стонать как можно тише. Прошептал:

– Точно, кость… Не могу…

– А на одной? – безжалостно спросил Мазур.

– Пытаюсь, пытаюсь… Кольни…

Сорвав с тюбика-шприца прозрачный колпачок, Мазур проворно вкатил ему обезболивающего, секунду подумав, выхватил второй тюбик и ввел дозу уже иного препарата, способного заставить человека какое-то время прытко передвигаться даже со сломанной ногой. Потом, конечно, Лаврика будет бить дикий отходняк, но нет другого выхода… Подтолкнул Гейшу поближе:

– Поддерживай его! Надо отсюда убираться побыстрее!

– Я не смогу… – протянула она жалобно. – Сил нет, почти не кормили.

Двумя пальцами извлекши из аптечки таблетку, Мазур сунул ей в рот, задрал голову, зажал нос. Она инстинктивно сглотнула. Ничего, сейчас будет ей прилив сил…

– Ну! Вперед!

Они двинулись в темную чащобу – в основном Лаврика поддерживала Гейша, временами помогал и Мазур, но он главным образом был занят тем, что бдительно прикрывал отход.

– С-сука… – сквозь зубы выдохнул Лаврик, пытавшийся шустро переставлять ноги, насколько это было возможно. – Это ж одна из баб, больше некому… Узнает кто, позору не оберешься…

– Значит, такое уж твое невезение, – хмыкнул Мазур. – Поймать ночью одну шальную пулю из пяти. Ничего, нам и помирать не в диковинку, кто ж знал, что у баб тоже есть в вигваме ружье… Ети ее…

«Стареем, – подумал он хмуро. – Хрен бы мы поймали шальную пулю, будь помоложе».

– Слушайте, – прерывающимся шепотом сказала Гейша, старательно подпирая Лаврика, мало напоминавшего пушинку. – Кто вы такие, собственно говоря?

«Ага, начала понемногу приходить в себя. А это плохо, до дацана километра три, не меньше…»

– Ускоренная помощь, – сказал Мазур. – Юные сурки-благодетели… Потом будете задавать вопросы, прелесть моя, а пока что – шагом марш…

Погони он не ждал – кому за ними гнаться, собственно? Монгольской погранохраны поблизости явно нет, да и не станет она ночью лезть без приказа на сопредельную территорию. Обитатели стойбища мало похожи на куперовских индейцев и тоже не кинутся по темени вдогонку за столь резким противником. Но если эта обормотка что-то нехорошее заподозрит и начнет брыкаться, ситуация, и без того невеселая, еще более осложнится…

– А все-таки?

«Плохо иметь дело с профессионалами, – подумал Мазур. – Очень уж быстро приходят в себя даже после нешуточных житейских передряг».

– Я же говорю, Вера, ускоренная помощь, – сказал он насколько мог беззаботнее. – Ваш спутник добрался до лагеря, и Никольский послал нас на выручку. Мы, как бы поделикатнее выразиться, из той же системки…

Она остановилась, повернулась к нему, в голосе звучало именно то, чего он опасался:

– Черт, я только сейчас… Почему же вы не забрали из ямы…

Лаврик отпустил ее плечо, схватился за ближайшее дерево и тихонько распорядился:

– Кирилл, кончай спектакль, чревато…

– Понял, – сказал Мазур.

И с разворота, не особенно сильно, но качественно заехал Гейше в солнечное сплетение.

Глава шестая

Компания была небольшая…

Ожесточенно работали пушки последнего оставшегося в порту эсминца, и броневики неуклюже крутились совсем близко, и даже сопливому лейтенанту ясно было, что позицию более не удержать, что пора отступать к кораблю. И чья-то рожа выдвинулась неизвестно откуда, исполненная гаденького азарта…

Его все же сморила зыбкая утренняя дрема. Броневики моментально растворились в невозвратном прошлом, но рожа осталась – это раненый, сволочь такая, подобрался к Мазуру и осторожненько, кончиками пальцев, пытался расстегнуть кобуру, но, не зная секрета застежки, лопухнулся, заставил чутко вскинуться…

Не особенно и изощряясь, Мазур попросту врезал ему носком высокого ботинка под дых, и тот отлетел, плюхнулся в мусор, на раненый бок, сдавленно взвыл.

– Ах ты ж, сука, – сказал Мазур, выпрямляясь. – Я на тебя для того тратил хорошие лекарства, чтобы ты за казенное оружие хватался?! Как волка ни корми…

Раненый лежал в нелепой позе и инстинктивно прикрывался блудливыми рученьками, резонно ожидая чего-нибудь вроде хорошего пинка.

– Ладно, тварь, живи… – устало усмехнулся Мазур, оглядываясь.

Подумал с печальной иронией, что ситуация как нельзя лучше подходит под старую польскую присказку. Компания была небольшая, но крайне респектабельная: пан директор, пан аптекарь, пьяный золотарь, две курвы и я…

Действительно, собравшееся в дацане общество было, мягко говоря, не обычным: один здоровый адмирал и один подраненный, одна иностранная разведчица, один гробокопатель…

Лаврик лежал в уголке на Мазуровом бушлате, прикрыв глаза, – у него сейчас было не самое веселое состояние, отходил от ударной дозы спецмедикаментов, этакой своеобразной ломки. Утро выдалось прохладное, да и от потери крови в таких случаях бьет нешуточный озноб. Ничего, это не смертельно, пусть даже задета кость, пусть им не по тридцать даже. Через полчасика вколоть ему очередную дозу, повязку сменить…

Мазур перевел взгляд на Гейшу. Долгожданная добыча сидела смирнехонько под оконным проемом, связанная надлежащим образом. Ночью, едва пересекши границу в обратном направлении, Мазур решил не рисковать: у него был на руках раненый, а эта стервочка в любой момент могла рвануть в тайгу, справедливо полагая, что полная неизвестность все же лучше плена, – и как ее потом ловить?!

А посему пришлось поступить незамысловато и жестоко: сунуть ей плюху под вздох, спутать веревкой так, чтобы едва могла шевелить ногами, и подталкивать, когда останавливалась, другой рукой поддерживая Лаврика. Так что возвращение к дацану обернулось той еще прогулочкой. На плече виснет раненый, в левой руке – конец веревки…

Добирались долго. Добрались. Погони не случилось – должно быть, освобожденные своими женщинами от пут обитатели стойбища справедливо рассудили, что не стоит кидаться очертя голову в ночь и полную неизвестность. Спасибо и на том…

Лаврик тихонечко застонал сквозь зубы. Мазур грустно усмехнулся: кроме физической боли старый волчара наверняка испытывал и нешуточные моральные терзания, как любой на его месте. Это и называется качественно лопухнуться: крайне легкомысленно поступил Самарин, не зачистив женскую юрту, а в результате получил, во-первых, совершенно шальную пулю, а во-вторых – от бабы. Что поделать, так оно в жизни и случается, примеры известны, и ничуть не легче оттого, что у тебя немало предшественников. Ладно, хоть живой остался, мог и в затылок огрести – но тем не менее удар по репутации ощутимый…

В старые времена, что ни говори, та самая мощь дракона хоть как-то страховала от наиболее глупых промахов. Выбирайся они на задание в старые времена, наверняка имели бы точную карту со всеми кропотливо помеченными стойбищами, полный список их обитателей с краткими анкетными данными (а при нужде – и компрой), психологические портреты всех, от «патриарха» до совсем молодых бабенок, склонных при нужде браво хвататься за карабин… Размах обеспечения был качественно иной – как и скрупулезность. Ладно, что уж теперь рвать душу… Могло быть и хуже.

Он покосился на Гейшу – девица вроде бы дремала в своем углу. Что интересно, за все время обратного пути к дацану она даже и не пробовала протестовать вслух и, в общем, особенно не барахталась. Была покорной, как овечка. И это-то Мазуру не нравилось более всего. Опытные, профессиональные разведчики так себя ведут в одном-единственном случае: если моментально приняли для себя какое-то решение и все дальнейшее поведение подстраивают под него. Какая там прострация и шок – приличный шпион вообще не должен знать таких слов.

– Кирилл, – послышался слабый голос Лаврика. – Водички дай.

Мазур торопливо подал ему флягу, поинтересовался:

– Как самочувствие?

– Хреново, но не безнадежно, – ответил Лаврик, бодрясь изо всех сил. – Нам помирать не в диковинку…

– Мужики, – проникновенно сказал раненый. – Ну что вы ко мне прицепились?

– Мы?! – поднял брови Мазур. – Да мы, наоборот, благодетели твои, добрые самаритяне, понимаешь ли. Медицинскую помощь тебе оказали, дефицитные лекарства тратили, хотя преспокойно могли бы бритвой по горлу полоснуть – и в колодец… Тебя как зовут-то, чудо в перьях?

Он уже составил себе некоторое представление об этом субъекте – и не особенно для того лестное. В ранениях Мазур разбирался и еще при перевязке определил, что обормота настиг заряд, посланный в спину, когда он драпал в тайгу. И это при том, что у него был при себе «Калашников» с полным магазином. Да уж, не великой храбрости типчик… Ствол был чистый, без нагара. Как он вообще автомат не потерял, драпая?

– Василий, – сказал раненый, поколебавшись.

– Ладно, даже если и врешь, нехай будет Василий, – сказал Мазур, подумав. – Надо же тебя как-то именовать… И ученая степень, поди, есть?

– Кандидат наук, – настороженно признался Василий.

– Исторических, поди?

– Ну.

– Понятно, – сказал Мазур. – И вместо того, чтобы работать на благо официальной науки, воровским образом, стало быть, тырим сокровища?

– Не мы, так…

– Понятно, – повторил Мазур. – Значит, есть и нечто вроде активной жизненной позиции. Дерьмовая, конечно, позиция, но все же с некоторой натяжкой позволяет считать тебя идейным…

– А вы, вообще-то, кто?

Мазур покосился на Лаврика: тот жадно смолил сигарету, бледный и осунувшийся. Поймав взгляд Мазура, опустил веки с самым что ни на есть многозначительным видом. Мазур понял.

– Мы, вообще-то, Васенька, люди узкой специализации, – сказал он, усмехаясь. – Шпионов ловим, проще говоря.

На физиономии Василия, столь же бледной и осунувшейся, как у Самарина, отразилось удивление, показавшееся Мазуру искренним.

– А я-то тут при чем?!

– То есть как это? – поднял брови Мазур с театральным удивлением. – Ты здесь очень даже при чем, в самую плепорцию… – Он, опять-таки после разрешающего кивка Лаврика, полез во внутренний карман, извлек удостоверение личности и продемонстрировал его собеседнику. – Ты не торопись, прочитай глазами как следует, на звание обрати особое внимание…

Василий изучал документ старательно и долго. Что интересно, на его лице изобразилось некоторое облегчение. Либо в нем погибал гениальный актер, либо он и в самом деле никоим образом не причислял себя к шпионам.

– Тьфу ты, – сказал он, лихорадочно блестя глазами. – А я-то решил – бандюки… Может, все и уладится? Я-то вам зачем? Я ведь вообще ни при чем, если рассудить. Вы меня на чем-нибудь противозаконном поймали? Видели, как я законы нарушал?

– А это? – Мазур показал большим пальцем за спину, где лежал автомат.

– А это я в тайге нашел. С полным нашим удовольствием сдал бы его правоохранительным органам, только где ж их тут сыщешь? И вообще, вы его у меня в руках видели?

Мазур пожал плечами: во всем, что говорил этот сукин кот, был свой резон, его не приловили на горячем, он пока что был чист…

– А в кобуру ко мне зачем лез? – поинтересовался Мазур.

– Из любопытства. Никогда таких пистолетов не видел. Где тут преступный умысел?

– Хорошо ты защищаешься, должен прямо сказать, – хмыкнул Мазур.

– А что, вы какие-то прорехи видите в такой системе защиты?

– Оклемался, Васенька, оклемался, – сказал Мазур без всякой злости. – Вот что делает с человеком квалифицированная медицинская помощь… Но есть тут, знаешь ли, один нюанс. Вот эта милая девушка, чтоб ты знал, как раз и есть разоблаченный иностранный разведчик, точнее, если следовать строгим правилам грамматики, разведчица. А это уже подразумевает совсем другую статью. И уж не посетуй, Васенька, но и с тебя мы теперь не слезем… – Он посмотрел в угол. – Девушка, вы все равно не спите и сознания не потеряли, боже упаси, у вас ресницы дрожат характерным образом… Не желаете ли принять участие в нашей интересной беседе?

Гейша открыла глаза. Взгляд у нее был спокойный, совершенно даже безмятежный, незамутненный, чистый. Мазур подумал: «А вы, красотка, еще опаснее, чем поначалу казалось. Только у очень хорошего разведчика могут быть столь незамутненные глаза. Ваш промах с монгольским пленом, великодушно рассуждая, – глупая случайность, от каких ни один профи не застрахован…»

– Чепуху какую-то вы говорите, – произнесла она ровным, опять-таки спокойным тоном. – Какие еще шпионы?

– Иностранные, – с милой улыбкой сказал Мазур.

– Мужики, вы с ума сошли. – У нее был искренний, честнейший голос, исполненный искреннего недоумения. – Я – археолог…

– Белый или черный?

– Не поняла…

– Да есть тут на вас интересные показания, – сказал Мазур. – Как вы через монгольскую границу таскали неправедным образом выкопанное золотишко и разные прочие древности…

– Глупости какие, – поморщилась Гейша. – Давайте уж тогда по всем правилам: в присутствии адвоката, с соблюдением конституционных прав… Кто вы вообще такие, чтобы меня допрашивать?

– Ну, я и вам покажу документики, – сказал Мазур, направляясь к ней. – Мы люди не гордые, что нам стоит…

– Ну и что? – пожала она плечами, внимательно изучив удостоверение. – Где тут полномочия нападать на людей и допрашивать?

– Полномочия там и впрямь не обозначены, – слабым, но решительным тоном произнес Лаврик. – Вот только… Недавно арестован один чудак, обитавший на улице Самаркандской, так вот, этот чудак дает интереснейшие показания. Касаемо своей работы в качестве хозяина явочной квартиры, помогавшего вам перевозить некие технические устройства, компактные и хитроумные… Много интересного он о вас рассказывает… И это лишь один маленький эпизодик – я же не буду вам сейчас выкладывать на стол все козыри. Нет уж, вы, пожалуйста, поломайте голову, гадая, что же нам известно, на чем вы качественно влипли…

– Бред какой-то, – ответила она, вздернув подбородок. – В жизни не слышала про такую улицу…

– А между прочим, мисс Сэмсон, Вадим-то повязан и сейчас опять-таки дает оч-чень интересные показания… И до Чеботаря уже добрались…

Ага! Мазур отметил, что ее взгляд стал чуточку напряженнее, что-то в нем промельком полыхнуло…

– Какая-какая мисс?

– Мисс Джинни Сэмсон, полевой агент, – почти равнодушным тоном продолжал Лаврик. – Мне, честно говоря, не хочется сейчас подробно излагать ваше жизнеописание, послужной список, детали операции «Хризантема», по вашему псевдониму поименованной… Вы лучше вспомните о существовании такой разновидности разведчиков, как двойные агенты, то бишь кроты. И как вы голову ни ломайте, все равно сейчас не вычислите, кто вас сдал со всеми потрохами. Главное, влипли качественно… Кроты – вещь полезная, вы ж сами понимаете, что мы никогда не выловим всех ваших, а вы, соответственно, всех наших.

– Мужики! – послышался прямо-таки панический возглас Василия. – Я тут ни при чем, верно вам говорю… Я к этой сучке не имею никакого отношения, то есть я только…

Мазур одним прыжком оказался возле него, навис с угрожающим видом:

– Ты только ценности через границу таскал, ага? Контрабандой пробавлялся, и не более того? Шкуру спущу, интеллигент хренов, если будешь запираться!

– Я… Это…

Он отшатнулся, вжимаясь затылком в осклизлый мусор, – как всякий, у кого перед глазами оказалось лезвие не самого безобидного на вид ножа. Мазур, пощекотав острием его заросший подбородок, с неприкрытой угрозой посоветовал:

– Лучше бы тебе, тварь, чистосердечно покаяться. Мы же с тебя теперь не слезем, гнида этакая, сам понимаешь. Какие тут, к лешему, прокуроры? Я тебя, если понадобится, в клочья изрежу! Я тебе и прокурор, и следствие, и все остальное! – И недвусмысленно занес ногу над перевязанным боком: – Пну сейчас – ребра хрустнут… Выкручивайся срочно из этой истории, сучонок, и, если будешь правдочку петь, я тебе кой-какое снисхождение окажу…

Он уже видел по налитым слепым ужасом глазам, что дело пошло, клиент дозревает, – точно, не великого мужества субъект, и в передрягах этаких явно не бывал…

– Ну, ты понял, что выбора у тебя нет ни хрена? – дожимал Мазур, поигрывая смертоубийственным ножиком. – Пристукну, тварь, при попытке к бегству. А то и просто ноги прострелю к херам и брошу здесь подыхать… Думаешь, пожалею?

– Не надо!

– Тогда колись, сволочь, колись! – рявкнул Мазур, посверкивая средством убеждения. – Некогда мне тут с тобой возиться! Тебе, паскудник, надо очень постараться, чтобы взяли тебя в вертолет, а не кинули к чертовой матери загибаться…

– Подождите! Я ж никакой не шпион…

– Вот ты мне это и докажи! – наседал Мазур.

– Подождите… Сейчас… Она ж могла и здесь что-нибудь такое свое оставить…

Краем глаза уловив, как еще сильнее напряглась Гейша, Мазур сообразил, что, сам того не ведая, напоролся на некий след. И, не теряя времени, прикрикнул:

– Где это – здесь? Ну?

– Сейчас, сейчас…

Он проворно пополз на четвереньках в угол, охая от боли в боку, но не останавливаясь. Бормотал на ходу:

– Пропади оно все, если такой расклад…

Мазур неторопливо шагал следом с ножом в опущенной руке, каковой еще раз продемонстрировал с угрожающим видом, когда сердечный друг Василий чуточку сбился с темпа.

– Вот сейчас, ага…

Здоровой рукой Василий принялся разбрасывать толстый слой мусора в углу, то и дело оглядываясь на Мазура в приливе самого что ни на есть верноподданнического усердия. Сделав равнодушную физиономию, Мазур громко сказал:

– Ах, ну да… Тайничок… (А что там еще могло быть, кроме тайника? Тут семи пядей во лбу не нужно быть…) Тот самый… Ну, ничего, сам раскапывай…

– Пидер… – прямо-таки с лютейшей злобой вырвалось у Гейши.

– А вот так оно обычно и бывает, – невозмутимо констатировал Лаврик, приподнявшись и присматриваясь. – Вот вам, мисс Дженнифер, оборотная сторона тесной дружбы с местной уголовщиной. Рьяно сотрудничают, но при провале на них никак нельзя полагаться – зачем им-то по шпионским статьям проходить? Он не первый и не последний, кто вас продавать будет со всем старанием…

Она сидела, прижавшись к стене, зло сжав губы. «Ага, – цинично подумал Мазур, – вот и влипла, стервочка, там, внизу, что-то есть интересное, вон как напряглась…»

– Отползи, – отстранил он Василия. – С одной рукой будешь долго ковыряться…

И сам принялся за дело, сгребая мусор обеими ногами, краешком глаза косясь на Василия, чтобы не выкинул какого-нибудь фортеля. Под мусором обнаружился относительно новый брезент, никак не способный здесь заваляться со старых времен, а под брезентом – аккуратный люк, сколоченный опять-таки из довольно новых досок. Отвалив его, Мазур обнаружил черный проем и уходящую вниз узкую лесенку. Ну да, под всяким приличным храмом отыщутся подземелья – мало ли что понадобится прятать…

Посветил фонариком и принялся осторожно спускаться, проверяя пяткой каждую ступеньку. Нет, никаких сюрпризов, кладка весьма даже добротная, для себя старались монахи, не для чужого дяденьки.

Он оказался в низком помещеньице со сводчатой крышей. Не спеша, методично водил лучом фонаря. Окованный железом патронный ящик старого образца, кожаные сумки…

Мазур пнул лежащую ближе всех в выпуклый, полуистлевший бок. Кожа лопнула, и в луче фонаря блеснули желтые кружочки со старорежимными двуглавыми орлами, профилем последнего, самого никчемного, пожалуй, самодержца всероссийского… Еще какие-то свертки, в плотной бумаге и сургучных печатях…

Он наклонился, подцепил пригоршней золотые монеты и ссыпал их в наколенный карман. Еще раз прилежно осветил подвал. Шагнул вправо, к стене.

А вот эта штука выглядела вполне даже современно – чемодан из черного пластика с закругленными углами… Первым побуждением было тут же откинуть защелки, но Мазур благоразумно с этим желанием справился: как знать, что тут могут таиться за сюрпризы, рванет что-нибудь компактное, и будут твои кишки на низком сводчатом потолке. Наверху послышался окрик:

– Стоять!

Мазур в три секунды взлетел по ступенькам, готовый к самому худшему, но там все уже уладилось без его квалифицированной помощи: Лаврик, обеими руками сжимая пистолет, держал Василия под прицелом, а тот стоял с таким видом, словно он тут и ни при чем…

– Хулиганим? – спросил Мазур почти весело.

– К автомату попробовал подобраться, сволочь, бочком-бочком… – сказал Лаврик, ощерясь.

– Васенька, – задушевно сказал Мазур. – Я тебя прощаю на первый раз, но если ты еще раз попробуешь пакость какую-нибудь устроить – задавлю без жалости…

– А я, я ничего…

– Вот и сиди, – сказал Мазур, продемонстрировав Лаврику монеты и чемодан. – Ну, золотишко, ясно, дореволюционное… Васюта, ты где ж его свистнул?

– Все здесь и лежало… Мы нашли документы в запасниках. Один из атаманов казну схоронил, когда их здесь прижали чоновцы с пушкой… Потом как-то так получилось, что не вернулся никто…

– Ну, это, конечно, увлекательно, – сказал Мазур. – А вот этот симпатичный чемоданчик, уж конечно, не осужденные судом истории атаманы оставили? Вид у него больно уж современный…

– А этого я вообще не видел, – истово сказал Василий с таким видом, словно и хотел перекреститься для убедительности, но не умел толком. – Эта стерва, видимо…

– Ну, мы сейчас и посмотрим… – сказал Мазур, усаживаясь рядом с Гейшей. – Сейчас мы его и откроем. Если там какой-нибудь нехороший сюрприз типа взрывчатки, то на кусочки разметает нас обоих, и получится почти по классику: они жили бурно и недолго и умерли в один день. Моя дорогая мисс, у вас ведь есть японские предки? Вы, часом, не хотите ли гордо отправиться на тот свет в моем обществе? Как и положено правнучке самураев?

Нет, не похоже. Она косилась затравленно и зло, но, судя по реакции, ничего взрывчатого в чемодане не было. После вполне понятного секундного колебания Мазур энергично дернул застежки.

Ну конечно, это никак не походило на барахлишко атамана времен гражданской, а вот на хозяйство запасливого разведчика как нельзя более смахивало: компактные электронные блоки в прозрачной упаковке, в продуманных ячейках из пенопласта.

Мазур двумя пальцами выдернул один, повертел. Никакой маркировки, не говоря уж о логотипах страны-изготовителя. Классический набор шпиона.

– Ваше, мисс? – спросил он весело.

– Первый раз вижу, – вздернула она подбородок.

– Вот как, вот как… – задумчиво произнес Мазур, запихивая вещичку назад в гнездо. – Я дурно воспитан, таким уж уродился, – и отчего-то не верю даме на слово… Ваше, чего уж там…

– Мужики, – проникновенно сказал Василий. – Там золота пудика два – и червонцы, и соверены, и марки… Две шкатулки с ювелиркой и камешками – грабили, наверное, на пути все, что подвернется и кого удастся… Давайте поделим, а? Каждому столько придется… Вы же не за этим пришли. Что же, государству сдавать в расчете на положенный процент? Вы что, миллионеры? Наслышаны, сколько вам платят, – грошики… А, мужики? Вам ведь она нужна, а никакое не золото… Поделим и разбежимся. Вы и без меня ее расколете, вы ее уже колете, не зря же поминали такие подробности… Я не шпион, мужики, я по сравнению с ней – безобидный кладоискатель… А?

– Посмотрите, друг мой, – сказал Мазур, оборачиваясь к Лаврику. – На физиономии данного бедолаги написаны все неприглядные симптомы золотой лихорадки…

– Почему бы и нет? – вдруг спросила Гейша. – Представьте, что вы меня так и не нашли. Вам даже необязательно делиться с этим кретином, – она небрежно мотнула подбородком в сторону Василия. – Для двоих – вполне приличная сумма. Не разойтись ли нам в разные стороны?

– Да ну, что вы, – осклабился Мазур. – Как я могу отпустить милую, беззащитную девушку бродить в одиночестве по здешним диким местам? Не дай бог, еще какая-нибудь беда приключится, опять в лапы к каким-нибудь хамам попадете…

– Знаете, я рискну, – сказала она серьезно. – Оставьте мне автомат этого идиота, и я рискну…

– Говорю же, не получится, – сказал Мазур, ухмыляясь вовсе уж цинично, глядя, как в глазах у нее тускнет надежда. – Как офицеры и джентльмены, не можем вам позволить странствовать в одиночестве по этой глуши. Мы вас непременно доставим в более цивилизованные места, заботой окружим…

– Подумайте, – не унималась она. – Вам хватит на всю оставшуюся жизнь…

– Меня по-другому воспитывали, – серьезно сказал Мазур. – И поздно уже переучиваться…

Он звонко захлопнул чемодан, аккуратно поставил его в уголке и взглянул на Лаврика, ожидая инструкций, – самое время выработать дальнейшую диспозицию.

– Спутай этого, чтобы не взбрыкнул, – сказал Лаврик.

– С превеликим удовольствием, – сказал Мазур, извлекая столь необходимый в хозяйстве моток веревки. – Да не дергайся ты, Васюта, сам подумай: если бы я хотел тебя пристукнуть, на кой черт мне тебя связывать? Спокойно сиди, кому говорю, а то как двину, на ученую степень не посмотрю…

– Идиоты… – шипел Василий, пока Мазур его спутывал с большим знанием дела. – Всем хватило бы…

– Ну, извини уж, – сказал Мазур. – Такие уж мы с моим другом старорежимные идиоты. Стареем, о душе надо подумать… Ну, посиди смирненько в уголке. Или тебя поближе к девушке посадить, чтобы было не так скучно? Нет, чует мое сердце, что вы друг друга покусаете, как две барбоски…

Он поднял охнувшего Лаврика, осторожно, крепко поддерживая, повел к выходу. Лаврик старательно прыгал на одной ноге, изредка шипя сквозь зубы.

Снаружи безмятежно светило солнышко, синело небо, тишина стояла благостная: живи – не хочу…

Устроив Лаврика на подходящем камне, Мазур понизил голос до шепота:

– Ну, командуй, твое высокопревосходительство. У нас не так уж много вариантов, вообще-то… Рации, жалко, нет… Ничего, если тряхну старыми костями, до лагеря доберусь часа за три… – Он замолчал и честно уточнил: – Или за четыре, нам уже не двадцать пять…

– Нет, – сказал Лаврик.

– То есть?

Лаврик смотрел ему в лицо отрешенно, щурясь от боли.

– Их там уже нет, – сказал он тихонько. – Сразу после нашего отъезда они должны были включить маячок и вызвать вертолет. Не тот, на котором мы сюда летели. Другой.

– Тьфу ты, – сказал Мазур. – Очередная комбинация, а?

– Ага, – кивнул Лаврик. – Комбинация. К чему тебе лишние подробности? Ты человек понимающий, знаешь, что с лишними подробностями жить тяжелее… В общем, Чеботарем все не исчерпывается.

– А я подозревал, знаешь ли, – сказал Мазур устало. – Хар-роший такой крот, в богатой шубе, матерущий…

– Ну ты ж у нас умный мужик…

– Молчу, молчу, – покладисто сказал Мазур. – Каждый знает ровно столько, сколько ему необходимо… Ну, а что же делать-то? Ты совершенно нетранспортабелен, я не могу топать к цивилизованным местам, одновременно подгоняя эту стерву и волоча тебя. Сам ведь понимаешь? А на вертушку нам рассчитывать нечего, я так понимаю? Перемудрили вы что-то с комбинациями.

– Ничего подобного, – сказал Лаврик строптиво. – Вполне нормальные комбинации. Кто мог предвидеть…

– Что ты лопухнешься…

– Что я лопухнусь, – честно повторил Лаврик. – Ну что ж теперь делать, сколько ни бей себя ушами по щекам… Доставил я тебе удовольствие, а? Свалял грандиозного дурака…

– Брось, – великодушно сказал Мазур. – Давай-ка лучше обсудим наши немногочисленные варианты…

– А вариант у нас один, – сказал Лаврик, щурясь на солнце. – Коли уж я весь из себя нетранспортабелен…

Воцарилось короткое молчание.

– Та-ак… – сказал Мазур наконец. – Что же, я тебя должен тут бросить?

– Приходится, – сказал Лаврик. – Ты живехонек и здоровехонех и эта паршивка – тоже. Карта, компас, «джипиэска» – все есть. Тебе с ней пройти-то всего километров сорок до обитаемых мест, до ближайшего райцентра. Там и трасса недалеко. А по ней до сагайской столицы – всего-то сто с лишним километров. Ты и похлеще видывал виды, такой рейд для тебя – семечки. Машину раздобудешь где-нибудь, наймешь, угонишь в крайнем случае… мне тебя учить? При благоприятном раскладе это у тебя отнимет сутки-двое. Уж столько-то я продержусь, при том, что есть и медикаменты, и жратва, и даже ручей под боком…

– И все же это как-то… – сказал Мазур с некоторым сомнением. – А если на тебя выйдет еще кто-то, о ком мы не знаем? Опамятовавшиеся монголы вернутся?

– У тебя есть другие варианты?

– Нету, – честно признался Мазур. – Ни одного…

– Ну вот, – жестко сказал Лаврик. – Что нам, дешевое кино тут устраивать? С затрепанными пафосными фразами образца киностудии имени Довженко? Мы с тобой, дорогой мой, хищники, нам сантименты ни к чему, нам дело делать надо. Я продержусь. Бывало и хуже, сам знаешь. Кирилл, у меня в прицеле жирный и матерущий крот, какого давненько не было, так что мой собственный комфорт меня сейчас волновать не должен нисколечко. Долго мы еще будем языком балабонить? Приказ ясен?

– Так точно, – сказал Мазур, хмурясь. – Ну, а в сагайской столице-то что? В ближайший военкомат бежать?

– Ну зачем… – усмехнулся Лаврик. – Там есть канал. Телефончик и пароли я тебе дам. Бдят на этом телефоне круглосуточно. Всего-то и проблем – добраться в столице до ближайшего телефона и звякнуть…

– Ты уверен, что в лагере уже никого нет? – спросил Мазур.

– Стопроцентно. Мои приказы, сам знаешь, скрупулезно выполняются… Они уже улетели. Говорю тебе, комбинация несколько сложна, да что там, запутанна, но без нее никак не обойтись… Ну ладно, – криво усмехнулся он. – Ты человек свой… Мы с тобой покойнички, ясно? Милейший Вадик, сволочь такая, ухитрился нас прикончить. А это обеспечивает до известного момента и в известных комбинациях должный оперативный простор. Мы с тобой свежие покойнички, а Гейша растворилась на таежных просторах. Ну, тебя еще долго уговаривать? Приказа не слышал?

– Я же сказал – есть, – угрюмо ответил Мазур, протягивая руку. – Давай, бабой подстреленный, опирайся на мое могучее плечо…

На душе у него было мерзко – но Самарин, если холодно разобраться, был кругом прав. Тащить его на себе и одновременно стеречь Гейшу – совершенно невыполнимая задача. Есть оружие, еда, вода и лекарства… В принципе, вполне реально обернуться за пару суток, если не щадить Гейшу. Ну, а уж себя-то он никоим образом щадить не будет, нет такой привычки ни у него, ни у Лаврика. Все правильно – хищники, что уж там…

– Возьмешь у меня свитер в рюкзаке, – сказал Самарин, старательно прыгая рядом на одной ноге. – Эта паршивка в одной рубашечке, она и так всю ночь зубами простучала, не дай бог занедужит…

– Доволоку, – сказал Мазур сквозь зубы. – Доволоку…

Он устроил Самарина на прежнем месте, пошарил в его рюкзаке, извлек толстый бежевый свитер. Подошел к Гейше, на ходу доставая нож, рассек веревки. Сунул свитер ей в руки:

– Надевай. Ну?

Она после секундного колебания натянула свитер, уставилась на него с прежней выжидательной злобой:

– И что дальше?

– А дальше мы пойдем ножками, – сказал Мазур. – Тут недалеко. Ты у нас девушка тренированная, по тайге ходить умеешь…

– Я не поняла, это что, шутка?

– Какие там шутки, – сказал Мазур. – Шевелись…

Взял карту, компас и черную коробочку «Джи-пи-эс», разложил все по карманам и направился к выходу из храма, невежливо подталкивая Гейшу перед собой. Чуть поразмыслив, остановил за шиворот, завернул ей руки за спину и привычно уже связал их. Бросил недружелюбно:

– Ничего, шагать это тебе не помешает… Двигай!

– Эй, вы куда? – недоумевающе вскрикнул Василий. – А я-то как же? Куда это вы пешком собрались?

– Говорю же, недалеко, – сказал Мазур. – Ничего, этот вот дядька за тобой присмотрит. У него это замечательно получается… – Он подошел к Лаврику, присел на корточки и сказал тихонько: – Смотри, старый черт, не вздумай тут вульгарно загнуться без всякой пользы для прогрессивного человечества…

– Не дождешься, – сказал Лаврик, упрямо щурясь.

«Да нет, – оценил Мазур, пытливо присмотревшись к человеку, с которым его столько лет связывали сложные и запутанные отношения. – Духом наш волчара не пал. Ситуация поганенькая, но это – с точки зрения обыкновенных людей, а у нас бывало и гораздо хреновее…»

– Ты, в общем, смотри тут… – сказал он и, не оглядываясь, вышел из храма.

Гейша так и стояла со связанными руками, выжидательно косясь на него. Мазур неторопливо привел себя в походный порядок – убрал гранаты во внутренние карманы, чтобы не пугать каких-нибудь случайных мирных встречных (должны же тут хоть иногда ходить самые обыкновенные, мирные путники?!), перевесил автомат под бушлат. Ну, нож на поясе – сущие пустяки для здешних мест…

– Пойдемте, мисс? – спросил он как ни в чем не бывало.

– Куда? – спросила она неприязненно.

– А во-он туда, – показал Мазур. – Всего-то пара часов ходьбы, вы у нас девушка спортивная, справитесь…

– И там?

– А там сядем на вертолет и отправимся в более цивилизованные места. Такие уж нам выпали правила игры.

Гейша разглядывала его внимательно и пытливо, несомненно, прокручивая сейчас в голове догадки, версии и комбинации, наверняка, как легко догадаться, все до единой сводившиеся к одному, примитивному побуждению: как бы от него, гада такого, избавиться окончательно и насовсем?!

– Ну, двинулись? – спросил он как ни в чем не бывало.

– А если я никуда не пойду? – поинтересовалась она с некоторым вызовом.

Мазур подошел к ней вплотную и рывком задрал голову, взяв за подбородок:

– Не дури. Ты же профессионал, а?

– По-моему, я ни в чем таком не признавалась…

– Ну, это детали, – усмехнулся Мазур. – Давай молчаливо сойдемся на том, что мы оба профессионалы… Как ты ни изображай святую невинность, я уверен, у тебя есть некоторое представление о российском спецназе. Соображаешь примерно, что это такое? Не могли тебя не учить толковые спецы… Так вот, у меня есть приказ – довести тебя в назначенное место. А я привык выполнять приказы, независимо от их сложности. Давненько служу, привык… Ну так вот: я вовсе не обязан доводить тебя в полной сохранности. Если придется пойти на некоторую потерю товарного вида, пусть уж. Если понадобится, я тебя буду трахать во все дырки почище тех монголов. Если понадобится, буду легонько уродовать – так, чтобы это не повлияло на твою способность к передвижению – ноготки и все такое прочее… Не прими за похвальбу, я тебя умоляю, но у меня на счету столько покойников и столько качественно допрошенных экземпляров, что душой я немножко зачерствел… Ясно? Если уж играешь в такие игры, будь готова ко всему…

– Скотина… – сказала она тихо, глядя с восхитительной такой бессильной ненавистью.

– Ну, ты тоже не в Армии спасения служишь… – сказал Мазур. – Итак?

Она дернула плечом, резко высвободилась, зашагала вперед с видом гордой и непреклонной графини, угодившей в лапы презренного работорговца. Мазур усмехнулся ей вслед: ну что же, поняла, кажется, что шутить с ней не будут, и на многие километры в округе нет ни гуманности, ни закона, ни порядка…

И пошел следом, готовый к неожиданностям вроде мастерского удара ногой в пах из самого невероятного положения.

Она вдруг бросила на него через плечо быстрый и определенно хитрый взгляд:

– У меня сложилось впечатление, что у вас что-то пошло наперекосяк. Иначе мы с вами не пустились бы пешком по тайге. Иначе вы не оставили бы вашего напарника.

– Откровенность за откровенность, – сказал Мазур. – Просто-напросто мы лишились рации – между прочим, именно когда спасали вас от потомков Чингисхана. Вот и весь секрет. А доставить вас следует незамедлительно, с вами горят желанием побеседовать очень серьезные люди…

– Да что вы? – прищурилась она. – А мне отчего-то упорно кажется, что ваши проблемы гораздо сложнее…

– Да ради бога, пусть вам кажется все, что угодно, – довольно натурально рассмеялся Мазур. – Оставляю за вами это право. Вот только убедительно вас прошу – никаких фокусов. Женщина тут не выживет, если в одиночку будет носиться по тайге со связанными руками…

«Да, а вот как она себя поведет, когда начнутся более-менее населенные места? – угрюмо подумал он. – Что у нее может быть в заначке, какая хитрость?»

– Значит, мы с вами никак не договоримся? – спросила она.

– Ну, отчего же, – сказал Мазур. – Если будете резво шевелить ножками и не станете от меня убегать, все ноготки у вас останутся целыми… Это ли не договор? Шагайте, шагайте…