Пиранья. Против воров

Александр Бушков

Пиранья против воров

Жизнь – это выбор наименьшего из зол. И не более того.

К. С. Мазур. Из зрелых размышлений.

Воевать – значит учиться.

Мао Цзедун

Памяти моего доброго знакомого М.А., которому удача не изменяла на неправильной стороне улицы, но однажды подвела на правильной…

Александр Бушков

Часть первая

Терминатор поневоле

Глава первая

Как странствуют адмиралы

Пейзажи за окном вагона, какими бы они ни были красивыми и приятными для глаза, успели уже окончательно надоесть – любая тайга в свете ясного солнца, любые живописные буераки, долины, реки, сопки и все такое прочее, безусловно, напрочь осточертеет, если созерцать эту чертову нетронутую природу аж несколько дней. Душа поневоле просит, вот чудо, пыльного асфальта, растрескавшегося бетона, автомобильного мельтешения с чадной бензиновой вонью и даже, быть может, толкотни в автобусах. Поскольку все перечисленное, если вдумчиво проанализировать, будет знаменовать собой конец затянувшегося путешествия. Как ни покромсали бывший Советский Союз его бывшие республики, рванувшиеся на свободу, словно тараканы из коробки, все эти дурные перемены ухитрились не затронуть одного-единственного – ширины. В ширину нынешняя независимая Россия осталась такой же. Или почти такой, почти той же самой, как в его случае. От града Питера до града Шантарска поезд тащится, преодолевая абсолютно те же расстояния, что и в старые, осужденные демократической общественностью времена. Ровно столько же верст – а вот времени уходит гораздо больше, нежели при коммунистах – потому что на рельсы порою высыпают остервеневшие бюджетники, давненько не видевшие родную зарплату и оттого не придумавшие ничего лучшего, кроме как побуянить на Великой Сибирской магистрали. А то для разнообразия невзгод рыжий энергетический вампир отдает приказ обесточить очередной перегон…

Впрочем, им везло. С отключением железной дороги они так и не столкнулись – зато наслушались о нем немало. Если в старые времена, до исторического материализма, путники стращали друг друга разбойниками и драконами, то теперь роль дорожного ужастика, пугалочки для странников прочно утвердилась за Чубайсом, Великим и Ужасным, выполнявшим, пожалуй что, в нынешнем массовом сознании стародавнюю роль языческого божка-грозовика. В самом деле, было много общего. Мало кто видел этого самого рыжего, зато достоверно было известно, что, пребывая в своем таинственном отдалении, он в любой миг может дернуть любой рубильник и устроить кирдык…

Что до бюджетников, то они обозначились на пути один раз, еще за пределами Шантарской губернии – да и то, не вставшие грозно на путях непреодолимой стеной, а оттесненные к зданию вокзальчика доблестными силами правопорядка, так что никакой задержки и не было…

– Что там такое завлекательное, господин адмирал? – раздался за спиной ленивый и разнеженный голосок Светы. – Неужто нимфы лесные маячат? Если так, возревную.

– Инопланетяне, – сказал Мазур, подавив тяжелый вздох, не оборачиваясь. – Пролетели и сгинули. Жду, вдруг опять появятся.

– Ну и что это даст?

– А хрен его знает, – сказал Мазур в раздумье.

– Хрен? – нежный девичий голосок приобрел дразнящие нотки на манер завлекающего мурлыканья. – Вообще-то интересная логическая цепочка начинает выстраиваться… Сказать ее целиком, или современные адмиралы должны и так быть сообразительными?

– Да чего уж там целиком, – проворчал Мазур, с удовольствием подставляя голую грудь струе прохладного воздуха, проникшей в приоткрытое окно. Окно, конечно, согласно незыблемой железнодорожной традиции было изначально заперто на века, но К. С. Мазур, на совесть ученый многим хитрым ремеслам, и не с такими запорами справлялся в странствиях своих вокруг глобуса. Он и тут не оплошал. Он и с девушкой, надо надеяться, не особенно и оплошал, судя по ее довольному тону. Избавиться бы еще от тягостного ощущения, будто очередная красотка, оказавшаяся в твоей постели – последняя, уж точно последняя, а дальше хрен вам, товарищ адмирал, а не амурные похождения… Вот только как избавишься, если этот комплекс преследует уже добрых несколько лет, и с ним ничего не может поделать даже крупнейший специалист по неведомым большей части человечества заскокам, доктор Лымарь?

– Избушка, избушка, – промурлыкала Света, – оборотись, светик мой, к лесу задом, ко мне передом… А то твоя могучая спина каким-то неведомым образом выражает нешуточные душевные терзания.

– Ерунда.

– Ничего не ерунда. Выражает. Спина у тебя философская, исполненная глубокого внутреннего подтекста… Я ведь не дура, а?

– Да нет, – честно сказал он. – Чего-чего, а глупости за тобой что-то не замечаю…

– Вот видишь. А потому у меня, серьезно, создается впечатление, будто ты откровенно маешься сложными душевными телодвижениями, как русские классики заповедали. Интересно, это еще откуда? Ты ж у нас профессиональный убивец с личным кладбищем, я, честное слово, думала, что у тебя и емоций-то никаких быть не должно…

– Это я старею, – хмуро сказал Мазур.

– Да брось ты, – фыркнула она. – Нашелся дедушка, меня иные накачанные молодцы так не устряпывали… Эй, а у тебя спина покраснела!

– Врешь.

– Ну и вру. Так интереснее. Кирилл, кончай ты, в самом деле. Смешно. Я же не пионерочка, которую старый педофил развратил коварно. Я – современная молодая женщина с некоторым сексуальным опытом…

– Я заметил, знаешь ли…

– Так в чем же дело? Ладно бы у тебя начались старческие недомогания, а то, насколько мне отсюда видно, дело обстоит как раз наоборот… Ну, повернись!

Мазур повернулся, загоняя тягостные раздумья куда-то в темные глубины подсознания, на абиссаль. Когда на узкой вагонной койке лежит красивая молодая блондинка, маняще, продуманно прикрывшись куцей простынкой, да вдобавок еще поощряет к любым действиям, какие только тебе придут в голову, мысли любого нормального мужика становятся незатейливыми и скудными, концентрируясь ниже ватерлинии.

А посему вскоре на узкой койке, под стукоток колес и покачивание вагона продолжалось то, что началось позавчера, где-то на Урале, а может, и близ Тюмени, он не помнил точно. Вроде бы и не позавчера, а суток двое назад… но какая, к черту, разница? Если уж влип, так влип…

Потом, когда сигаретный дымок уплывал в приоткрытое окно, а опытные женские пальцы лениво баловали все там же, пониже ватерлинии, к Мазуру неведомо в который раз вернулись слабые угрызения совести: хорош надежный спутник и защитник, очень уж вольно трактовавший обязанности телохранителя…

За стенкой, в соседнем купе, все так же орал пущенный на полную громкость магнитофон с очередной порцией якобы блатной лирики, и ничего тут было не поделать, поскольку стоял белый день, и до законного часа, после коего запрещается нарушать покой соседей, еще чертова уйма времени. Слышно было, как с грохотом упала бутылка, определенно пустая – эти два обормота, с самого начала Мазуру не понравившиеся, взялись предаваться нехитрым радостям жизни, едва сев в поезд. Что ж, каждый волен развлекаться на свой манер… У самого рыльце в пушку. Телохранитель и защитник, япона мать…

И самое печальное – что Мазур влез в это дело отнюдь не из каких-то там дружеских чувств. С Нечаевым они отроду не были ни друзьями, ни приятелями, да и знакомы-то года три, с тех пор, как Мазура занесло в адмиралы…

Они даже были в одном звании, у каждого на погонах по одной-единственной «мохнатой» звезде. Правда, была принципиальнейшая разница, понятная только посвященным. Нечаев в главном штабе был с в о й, давнишний его обитатель, прижившийся и прочно обустроившийся там еще в те времена, когда Мазур с одним просветом на погонах (звезд, правда, имелось уже четыре) мотался по глобусу и где с превеликим шумом, где совершенно даже бесшумно выполнял от сих и до сих задания, способные привести особо нервных интеллигентов в состояние стойкой шизофрении. Нечаев был ш т а б н о й – а ведь широко известно в узких кругах, что в этом случае обычная табель о рангах действовать перестает, иной мичман весит малость поболее, нежели парочка каперангов… Особенно когда речь идет о Главном штабе ВМФ, том самом волшебном замке, где на полочках в стеклянных банках аккуратненькими рядами хранятся бессмертные души всех, кто носит форму черного цвета.

П р я м ы м начальством Мазура он не был – но от Нечаева многое зависело, он в волшебном замке имел в е с. А Мазуру с некоторых пор (со времен нечаянного адмиральства, что уж там) пришлось осваивать совершенно новые правила поведения, вникать в иную систему отношений – как говорится, попала собака в колесо…

Вот именно – пищи, но беги. Слишком многое изменилось за последние три года. На многострадальном российском троне не было больше Большого Папы, а тот, извините за выражение, олигарх, чью беспутную доченьку Мазур спасал за тридевять земель отсюда из крупных неприятностей, давненько уже отсиживался в безопасном отдалении, за пределами Отечества, проиграв в каких-то там хитрых комбинациях и потому, как водится, объявивший себя патентованнейшим политэмигрантом…

А поскольку именно ему Мазур был обязан адмиральством, то, по закону подлости, жизнь означенного Мазура легонько осложнилась. Широкой огласки эта история не получила, но слушок пошел, сплетенки поползли – особенно если учесть, что в тех местах, куда пришлось трудоустроить новоявленного адмирала, многие восприняли пришельца, мягко скажем, негостеприимно, ибо он своим вторжением нарушил устоявшиеся расклады, а то и похоронил чьи-то надежды. Ну, дело обычное, так обстояло во все времена под любыми широ-тами…

Одним словом, Мазуру жилось неуютно. Из прежнего мира его выдернули, как репку из грядки, а в новом он приживался плохо. И потому, стараясь действовать без спешки и суетливости, пытался окольными дорожками вернуться из тихих коридоров Главного штаба на старое место, пусть и не в прежнем качестве. А ведь и на старом месте службы его неожиданный взлет в адмиралы кого-то ущемил, а кого-то и разозлил… Ситуация, как легко догадаться, щекотливейшая.

И вот наконец забрезжило что-то, постепенно превратилось из зыбкой перспективы в реальный шанс… Это вполне реально – вновь оказаться среди тех, с кем провел бо2льшую и лучшую часть жизни. Конечно, комбинация в несколько ходов, конечно, долгий зондаж и деликатное прощупывание…

И тут появляется контр-адмирал Нечаев – с невыносимо удрученным видом, с первого взгляда ясно, находящийся в полном расстройстве чувств. Боже упаси, он вовсе не просит оказать ему услугу – он всего лишь мягко и ненавязчиво ищет моральной поддержки, в нешуточных хлопотах пребывая…

Как стало модно выражаться в последнее время на заокеанский манер, у него проблема. Проблему зовут Света, ей двадцать три года, и она – родная и единственная доченька господина адмирала. Кровиночка, лапушка, комсомолка, спортсменка, отличница… Мазур ее допрежь в глаза не видел, но краем уха слышал от кого-то – искусствовед, на полгодика сходила замуж, недавно развелась, недурна, умна, вольных нравов…

Света умирает от желания навестить тетушку, родную сестру Нечаева, мирно проживающую в граде Шантарске, откуда и сам адмирал родом. Навестить родовое гнездо, вообще развеяться, благо лето. Финансовых загвоздок в осуществлении этого нехитрого плана нет, зато есть медицинские – не может Света летать самолетами, что-то там то ли со средним ухом, то ли с сосудами головного мозга. Категорически противопоказаны проблеме-Свете аэропланы. Исключительно поездом, как встарь, когда не было еще никаких аэропланов, а те, что имелись, летали от ворот до забора, не далее.

Особо следует уточнить: на дворе у нас ныне – независимая Россия на шестнадцатом году перестройки, а этот печальный факт развернутых объяснений не требует. Если вкратце, не те у нас нынче времена, чтобы красивая молодая женщина, хрупкий питерский искусствовед, в одиночку пересекала по чугунке российские просторы, пусть даже и в комфортабельном СВ. Тут вам и скорбные бюджетники на рельсах, и поездное ворье, пускающее по ночам газ в купе, и пьяное хамье, и представители особенно озабоченных сексуально племен, путешествующие, как правило, стаями… да, а самое-то главное едва не забыли: над всем этим беспределом – зловредный Рыжий с когтистой лапой на рубильнике…

Такие дела. Упаси боже, Нечаев не настаивает, он вообще не формулирует четко членораздельных просьб. Он всего-навсего рассыпает деликатные намеки, которые его собеседник непременно должен понять совершенно правильно…

Беседа затягивается, и понемногу намеков становится чересчур уж много, пусть они мимолетны и невесомы, но из них без труда можно сложить картинку. У Мазура все равно начинается отпуск, и одинок наш Мазур, как перст, ни семьи, ни дома, и делать ему абсолютно нечего, кроме как вульгарно тянуть коньячок и делать заходы в сторону доступного женского пола – но кто сказал, что этим нельзя заниматься и в Шантарске? Если подумать, никакой особенной разницы. Даже наоборот: места курортные, пейзажи прекрасны, отели удобны, спиртное качественное и недорогое, а доступный женский пол красив. Излишне добавлять, что все мыслимые расходы будут возмещены, более того, оплачены заранее с «походом». Адмирал Нечаев дипломатически тонок, обходителен и застенчив, он вьется вокруг Мазура, как гусар-соблазнитель возле наивной уездной красоточки, ему крайне неудобно, но он в отчаянном положении…

А главное – от него многое зависит. ОЧЕНЬ МНОГОЕ. Если он поддержит Мазуровы осторожные маневры – дело кончится гораздо быстрее и выгорит непременно. А если он обидится – может и понаставить на пути нехилых шлагбаумов.

Вот об э т о й стороне дела – ни намека. Но он знает, что Мазур знает. Джентльмены понимают друг друга без слов…

В общем, в конце концов высокие договаривающиеся стороны в своем ненаписанном коммюнике приходят к тому простому выводу, что адмирал адмиралу – друг, товарищ и брат. И еще через двое суток одетый в штатское отпускник, контр-адмирал Мазур спускается на лифте, выходит из подъезда и садится в машину Нечаева, где знакомится с молодой блондинкой, и она настолько в его вкусе, что зубы сводит.

И они катят на восток, встречь солнцу, в купе СВ. Очень скоро выясняется, что вверенная его попечению кровиночка весьма даже умна и общаться с ней интересно. А потом начинает исподволь складываться впечатление, что эта вполне взрослая красоточка жаждет еще более тесного общения. Остатки высокой морали и былого кодекса строителя коммунизма, травленного замполитами, школенного особыми отделами, в семи щелоках стиранного партсобраниями, поначалу дают о себе знать – и Мазур упорно пытается себя убедить, что принимает желаемое за действительное: в самом деле, зачем этой стильной красотке разменявший полтинник морской волк?

Но постепенно становится невозможно себя убеждать, будто ему все мерещится – Света идет к поставленной цели отнюдь даже не вульгарно, но чертовски целеустремленно. Не понять ее правильно способен лишь импотент либо голубой, а Мазур ни тот и ни этот, хотя первое, увы, когда-нибудь да предстоит.

Символический халатик, взгляды, рафинированные пошлости вслух, в такой упаковке, что пошлостями вовсе и не выглядят…

Ну, и в конце концов – происходит. Что греха таить, к обоюдному удовольствию. После чего путешествие переходит на качественно иной уровень, или как там еще выразиться. Гармония тела налицо, но вот с гармонией духа обстоит далеко не так благополучно – если молодая дама игрива, легкомысленна и спокойна, то господин контр-адмирал К. С. Мазур чувствует себя скверно. Можно бы даже сказать, «не в своей тарелке», но он терпеть не может этого выражения, поскольку оно возникло в старые времена исключительно из-за ошибки невежды-переводчика, слабо знавшего французский и спутавшего два схожих слова: «тарелку» и «плохое самочувствие»…

Нельзя сказать, что он лишился сна и покоя, никак нельзя. Не настолько он субтилен душой и тонок нервами. Но все равно, на душе чувствительно поскребывали кошки. С дочками сослуживцев он в одной постели еще не оказывался – и потому в этой нестандартной ситуации никак не мог подвести свои чувства и эмоции к некоему знаменателю, к четкой определенности…

– Ты опять напряженный, – сказала Света лениво, но на сей раз без всяких игривых подначек. – Чувствуется. Вот не ожидала такого забавного сочетания – убивец с мятущейся душой… Вы там все такие?

– А черт его знает, – сказал Мазур. – Другое поколение, наверно. Это плохо?

– Не знаю, честно… – Она пошевелилась, чтобы дать ему побольше места на диванчике, хотя и мягком, но узком. – Я очень надеюсь, ты не вздумаешь, доставив меня в Шантарск, тут же оттуда улетучиться? У тебя же все равно отпуск, прекрасно проведем время…

– Я тебе и в Шантарске буду нужен? – спросил он спокойно.

– Ох, как это прозвучало… – Она тихонько рассмеялась. – Вроде бы невозмутимо, по-суперменски, и в то же время с затаенным страхом. В поезде, мол, сойдет и это, а в миллионном Шантарске тучами гуляют молодые загорелые кобели? Ох, до чего ты у меня закомплексованный…

– Проклятые годы, – сказал Мазур. – Сие – суровая реальность. Любопытно, какие будут у тебя комплексы, когда доживешь до моих лет…

– Бр-р! – Она непритворно содрогнулась. – Смени пластинку. Это для мужика полтинник – не годы, а женщине, если она не дура, подумать страшно… Особенно если любимая мамочка обладает, пардон, габаритами 90 – 90 – 90…

– Ну, это все от тебя зависит… – сказал Мазур. – Вовсе не обязательно становиться точной копией…

– Я буду очень стараться, – сказала она серьезно. – Вообще-то надежды есть. Сиятельная маман в жизни не слыхивала о диетах и шейпингах – дите той эпохи, когда благополучные офицерские жены и знать не знали, что тело можно с т р о и т ь… А потом страшно удивлялись, отчего это мужья их бросают.

– Ну, твои же не разбежались…

– Потому что сиятельный папа до колик боялся… как это у вас называлось? Оргвыводы?

– Ага. Партийные взыскания и прочие прелести…

– Вот именно. Потому и не бросил свою кубышечку, хотя тянуло ужасно, я-то знаю… В общем, из кожи буду лезть, чтобы не стать маменькиным клоном. Пока вроде бы нет почвы для опасений, верно? – Она грациозным жестом согнула в колене и медленно выпрямила безукоризненную голую ногу с сине-зеленой татуировкой на лодыжке: копия известной картинки из какого-то манускрипта, века шестнадцатого, обвившийся вокруг якоря дельфин, похожий скорее на злобного монстра.

– Верно, – искренне признался Мазур.

Он давно уже уловил, что его последняя женщина отзывалась о дражайших родителях без особой любви. Дело тут, вероятнее всего, не в черствости характера или каких-то семейных сварах. Тот самый квартирный вопрос, что, согласно классику, испортил всех. Нынешний искусствовед с голоду, быть может, и не умрет, но на отдельное гнездышко вряд ли заработает. А нынешний адмирал – уже не тот ферзь, каким был в советские времена. Отдельное гнездышко любимому чаду, пусть и единственному, вряд ли в состоянии обеспечить. Тяжко девке в ее годы и с ее живым характером жить при родителях, отсюда и напряги…

– Хочешь шокирующую идею? Не шальную, а именно – шокирующую.

– Ну-ну, – сказал Мазур.

– Как насчет того, чтобы жениться на беззащитной совращенной девушке, господин военный?

– Ты серьезно?

– Я серьезно, знаешь ли, – сказала Света, и в самом деле смотревшая на него с некоторой напряженностью в сером взоре. – Давай поженимся?

Как и большинство мужчин, наверное, Мазур был приведен этим неожиданным предложением в нечто среднее меж обалдением и пробуждением мощного инстинкта, повелевавшего немедленно сигануть в окно. Жаль только, что в щель, откуда била приятная прохлада, не протиснулся бы и супертренированный «морской дьявол» – то, что поезд мчится на приличной скорости, как раз ерунда, учены, знаете ли, падать…

– Интересная у тебя физиономия, – сказала Света, вновь без малейшей шутливости в голосе. – Кирилл, я серьезно. Я за два дня кое-что взвесила…

– Понятно, – сказал Мазур. – Прагматизм, поколение nеxt. Все просчитано, как на компьютере…

– А почему бы и нет? Ты уж отнесись к этому серьезно. Милый, тебе не приходило в голову, что в твои, уж прости, годы пора и спокойно подумать о браке по расчету? Об уютном очаге и всем таком прочем? Тяжеловато случайными связями перебиваться, не правда ли?

– Ну… – пробурчал Мазур, искренне желая оказаться сейчас в каком-нибудь рвотном и безопасном местечке: ну, например, в президентском дворце черного генералиссимуса Олигвенти, когда там громыхал путч, и по всем пяти этажам захлебывались «калаши».

– Я тебя ошарашила?

– Не особенно. Трудно меня ошарашить, знаешь ли…

– Но ты веришь, что я серьезно?

– Пожалуй… – кивнул Мазур, глянув в ее красивое напряженное личико. – Это не экспромт…

– Вот именно. Давай просчитаем все вдумчиво. Тебе со мной хорошо – надеюсь, не станешь это нахально отрицать? Вот видишь. Да и меня от тебя не тошнит, отнюдь. Нормальный мужик, та самая каменная стена, положительный, без особых заскоков, я о тебе много хорошего слышала… До импотенции еще ох как далеко – а вот холостяцкое бытие, могу голову прозакладывать, осточертело несказанно. Но кандидатур-то у тебя и нет… Верно? Вот и проистекает отсюда логический вывод: зачем дергаться в бесплодных поисках, если есть я? Симпатичная, очень надеюсь, горячая и, что немаловажно, вроде бы далеко не дура… В конце-то концов, что плохого в расчете? Давненько считается, что такие браки самые крепкие и есть… К тому же я с в о я. Из к а с т ы. Офицеру без умной и деятельной половинки никак нельзя, адмиралу тем более. Неужели не знаком со старой армейской мудростью?

– Да знаком…

– То-то. Между прочим, неизвестно еще, сумел бы папочка доползти до нынешнего креслица без помощи дражайшей супруги. Хотя и лопала шоколад тоннами, и путала Рубенса с рубероидом – но здорово умела подпирать, двигать и стимулировать… Слышал, поди, краем уха?

– Так, доносилось кое-что… – сказал Мазур.

– Вот видишь. Тебе нужен уютный очаг. А мне, признаюсь честно – спокойное будущее за крепкой спиной. Поэтому можешь не бояться, что я устрою какие-нибудь в з б р ы к и или глупости…

«Когда имеешь дело с подобной умницей, следует формулировать как-то иначе, – подумал Мазур. – Все будет устроено так, что в случае чего стареющий муженек ничего и не узнает, ни тени подозрения не возникнет… Но ведь что-то в этом есть…»

– А ведь ты задумался, – сказала Света. – Это хорошо… Привыкни к этой идее, прокрути ее как следует… Чем плохо? Рассудочный, рационалистичный союз двух неглупых людей, которые смогут оказаться друг другу полезными… Есть в этом зерно, ты не согласен?

– Согласен, – сказал он медленно. – Вот только как все это будет смотреться лет через двадцать? Я же тебя старше настолько…

– А вот это уже – второстепенные проблемы…

– Твоими бы устами… – сказал Мазур в задумчивости.

– Что с тобой? Напрягся вдруг…

– Вспомнил просто, – сказал он еще медленнее. – У меня уже была однажды… адмиральская дочка.

– Да-а? И, судя по тону, все кончилось как-то печально? Она тебя бросила, бедненький?

– Нет, – сказал Мазур. – Все было не так банально, и посложнее, и пострашнее…

– Расскажи.

– Не стоит, очень уж давно все это было, тебя и на свете не имелось вовсе…

Верно говорят, что память о молодых годах с бегом лет лишь обостряется. Он видел явственно, словно все случилось вчера, видел – как играет мириадами искорок под солнцем море, как крупнокалиберные пули дырявят стены каюты, вновь слышал, как ревет вошедший в пике французский штурмовик. Вот только лица той адмиральской дочки никак не удавалось вспомнить – нечто размытое, саднящее, неуловимое…

– Ничего, – сказала Света, кончиками пальцев погладив его щеку. – Снаряд в одну воронку дважды не попадает, а?

– Увы, попадает, – со вздохом сказал Мазур. – Редко, правда, при вовсе уж фантастической плотности огня…

– Вот видишь. Ну, так что же? Я тебе делаю предложение по всей форме. Только не надо, бога ради, вести себя, как скромная барышня – глазки опускать, бормотать, что все это так неожиданно. Ты же битый жизнью мужик, привык думать р е з к о… Ты, главное, не отказывайся с маху, просто скажи, что в этом есть рациональное зерно…

– Не смею отрицать, – сказал Мазур серьезно.

– И что же?

– Не гони лошадей, – сказал Мазур задумчиво. – К неожиданным предложениям нужно привыкать…

«А почему бы и нет?» – подумал он, сидя в изголовье узкого диванчика, держа руку на гладком женском плече. Быть может, и нет в этом особенного цинизма, а есть лишь здоровый расчет? И красива, и неглупа, энергична, хозяйственна, даже в купе ухитрилась о б у с т р о и т ь с я. Годочки-то бегут, проклятые, а холостяцкая жизнь и в самом деле тягостно-уныла… Прадеды с дедами были не глупее нас, поколениями женились по расчету – и ведь жили не так уж и плохо… Наберись смелости и признайся себе, что с т а р е е ш ь, что на шестой десяток пошел, что тебе иногда по-настоящему страшно оставаться о д н о м у…

– Забавно… – сказал он. – Странно…

– Ты, главное, думай, думай… – сказала Света, приподнявшись на локте, тоже явственно напряженная. – Привыкай к идее и взвешивай…

– Взвешиваю, – сказал он серьезно.

– И ведь есть в этом толк? – прищурилась она. – Если взвесить трезво и логично?

– Безусловно, – протянул Мазур.

– Надеюсь, ущемленного мужского самолюбия тут нет ни капли?

– Вот чего нет, того нет…

– Правда?

– Ну конечно, – сказал Мазур. – В конце-то концов… Если женщина тебе первая нечто противоестественное предлагает, ее и послать подальше не грех – а вот ежели она на себе жениться предлагает, то дело это вполне житейское… Можешь честно ответить?

– На какой вопрос?

– Затея чисто твоя или папочка руку приложил?

Света искренне рассмеялась:

– Ну ты и придумал… Господину адмиралу, сиречь папочке, это и в страшном сне привидеться не могло. Очень уж крепко он впитал кое-какие новомодные веянья. У него давненько другое на уме: как бы меня сочетать с каким-нибудь новорусским отпрыском, молодым банкирчиком, одним словом, типичным представителем нового дворянства. Нашел в прошлом году одного такого – спасибочки, намаялась, повторять эксперимент не тянет… Пришлось самой призадуматься о будущем.

– Значит, папочке не понравится? – усмехнулся Мазур.

– А вот это его цеплять не должно, – решительно ответила Света. – Никуда не денется. Ты, конечно, человек старомодной закваски, тебе и в голову не придет к тестю подъезжать с челобитными… а вот я, дитя эпохи, другое дело. Могу без малейших терзаний грохнуть кулачком по папочкиному столу и в голос потребовать, чтобы порадел родному зятю… Ну что ты морщишься? Се ля ви.

– Ума палата… – покачал головой Мазур.

– А как ты думал? Жена тебе достанется умная и предприимчивая, не сомневайся.

– Говоришь таким тоном, словно все решено и сговорено…

– А я женщина, мне по глазам читать положено. Сначала ты, не удивительно, ошеломлен был несказанно, потом понемногу начал привыкать к этой идее, а когда проникнешься ей как следует и обдумаешь все не единожды, окончательно созреешь… Я чувствую. И то сказать, разве тебе предлагают осетрину второй свежести? – Она грациозно спрыгнула с диванчика и встала посередине тесного купе в позе боттичеллиевской Венеры. – Какова? А вдобавок еще и умница…

Глава вторая

Я наклонюсь над краем бездны

– Накинь на себя что-нибудь, умница, – сказал Мазур понуро. – Охолонуть дай моей старческой плоти…

– Слушаю и повинуюсь, о мой повелитель, – она накинула короткое джинсовое платьице, небрежно его застегнула через пуговицу, села рядом и пытливо всмотрелась: – Кирилл, что ты надулся? Все будет прекрасно…

– Да я и не сомневаюсь, – сказал Мазур вяло. – Это я так, о своем задумался…

Он и в самом деле думал сейчас о своем. Поезд ощутимо замедлял ход, за окном потянулись неказистые деревенские домишки, серые покосившиеся заплоты, лохматые псы неизвестной породы валялись у калиток, стояла задумчивая корова, повесив безрогую башку. До Шантарска оставалась всего-то сотня километров или чуть поболее….

Откровенно говоря, Мазур не любил Шантарска. И оттого, что здесь пять лет назад погибла Ольга, и оттого, что здесь не раз приходилось р а б о т а т ь – или, что немногим веселее, именно отсюда отправляться на работу, а работа не то чтобы встала поперек души, но… С возрастом в душе накапливается некая тоскливая безнадежность, начинает казаться, что все было зря – зря резали друг друга боевые пловцы у Ахатинских островов и на рейде Эль-Бахлака, зря метались по здешней тайге лихие волкодавы, поливая друг друга из автоматов и пришпиливая врага к соснам метко брошенными тесаками, зря на противоположном бочке глобуса, в достопамятной республике Санта-Кроче азартно играли со смертью горячие латиноамериканские парни и девчонки при посильном участии российских офицеров… Какая разница, чем все кончалось, если огромная и необъятная планета будет точно так же нестись в пространстве и без них? Был один еврей, так он сказал, что все проходит…

Колеса скрипели и пищали – поезд тормозил у крохотного вокзальчика в нелепо разбросанной на большом пространстве, ничем не примечательной деревушке, славной лишь тем, что именно ей некогда посвятил парочку желчных фраз в знаменитых путевых заметках сам Антон Павлович Чехов, аллах его ведает, почему. Послышалось жестяное шипение репродуктора, сообщившего о прибытии поезда на второй путь (для прапорщиков – на третью и четвертую рельсы), а потом о том, что стоянка продлится пятнадцать минут…

– Что-то ты захандрил, – сказала Света, критически его обозрев. – Ладно, времени достаточно, пойду тебе пива куплю. Бутылочного, местного. Пакет мне брось… Спасибо.

– Застегнись как следует, – машинально сказал Мазур.

– Слушаюсь, адмирал! – Она проворно пробежалась пальцами по незастегнутым пуговицам. – Вы ведь из собственников, а?

– Ага, – сказал Мазур без улыбки. – Я жуткий собственник в лучших традициях «Домостроя», ты это учитывай, коли уж решила мне предложение делать…

– А ты думаешь, я не учла? – фыркнула Света.

Она сунула ноги в легкие босоножки, подхватила со столика свое кожаное портмоне, послала Мазуру смеющийся взгляд и вышла в коридор. Мазур все так же сидел у окна, подперев десницей голову. Он видел, как Света летящей походкой пересекла неширокий пыльный перрон. Вслед ей оглядывались – и это, вот чудо, доставило Мазуру удовлетворение, то самое чувство собственника приятно взыграло. Она свернула налево, за вокзальчик, скрылась из виду.

Глянув на часы, Мазур принял решение. Забывать о своих прямых обязанностях телохранителя и сберегателя было, пожалуй что, рановато. Захолустные вокзальчики – это, знаете ли, не консерватория… Он быстренько натянул тренировочный костюм, рывком вбил ноги в босоножки, в секунду, прикосновением локтя, проверил, на месте ли бумажник в кармане адидасовских портков. Вышел в коридор.

Дверь соседнего купе была распахнута настежь, мало того, оба обормота торчали у окна, закупорив проход – сытенькие, пьяненькие, веселенькие, громогласно общаясь с помощью полудюжины нехитрых словес и нецензурного довеска.

– Во, кстати! – Тот, что был пониже и потолще, при виде Мазура как-то очень уж нехорошо оживился, загородил дорогу, благоухая алкоголем. – Слышь, старый, базар есть. Ты внучку свою к нам в гости отпусти, когда поезд поедет. Мы ей Шопена вслух почитаем, полное собрание стихотворений. А я тебе за это десять баксов дам. Они зелененькие, к пенсии приварок…

Он с размаху попытался влепить Мазуру в ладонь скомканную зеленую бумажку, но, разумеется, промахнулся – поскольку Мазур в последний миг неуловимым движением отвел руку, всего-то на пару сантиметров, и бритый колобок едва не упал, когда его конечность наткнулась на пустое пространство. Обострять ситуацию не хотелось, да и настоятельной нужды не было, и Мазур вежливо сказал, глядя через его голову на второго, что выглядел потрезвее:

– Разрешите пройти…

В следующий миг он понял, что крепко ошибался насчет второго – тот, качнувшись, отпихнув локтем колобка, все еще тупо таращившегося на собственный кулак с мятыми баксами, сграбастал Мазура за ворот и, старательно выпячивая нижнюю челюсть, процедил:

– Ты что, старче, русского языка не понимаешь? Когда девочка вернется, или к нам ее отправишь, или из вашего купе на часок испаришься. Ты не бойся, мы люди приличные, поиграем и назад отдадим. Понял, или очко порвать без наркоза?

– Разрешите пройти? – вежливо повторил Мазур.

– Ты что, баран совдеповский? – грозно-ласково вопросил высокий. – Нарываешься? Или десятки мало? Хрен с тобой, бери сотню и не менжуйся – от спуска в рот ни одна еще не забеременела…

Второй, качавшийся рядом, откликнулся молодецким ржанием.

– Руки уберите, – сказал Мазур с бесстрастностью английского джентльмена.

Все это время он краем глаза поглядывал в окно – Света так и не показалась пока. Ясно уже было, что разойтись миром не получится – и он напрягся, вовремя перехватил за запястье взметнувшуюся в направлении его физиономии руку, крутанул не самый сложный прием, высвободил ворот и, молниеносно нанеся пару жестоких ударов по сытому организму, головой вперед забросил нахала в купе, так что тот врезался лбом в собственный магнитофон, после чего сполз на пол и успокоился там на какое-то время. В темпе закрепляя успех, Мазур припечатал колобку от всей души, затолкнул туда же, встал в дверях и некоторое время с нехорошим выражением лица стоял в дверях, оценивая состояние случайных клиентов. Все было нормально, оба сидели на полу, охали и шипели сквозь зубы, но бросаться в бой что-то не спешили. Начинали соображать, что жизнь чуточку более сложна, чем им, обормотам, поначалу казалось без всяких на то оснований.

– Вот так и сидеть, бакланы позорные, – сказал Мазур веско, с расстановочкой. – Будете дергаться – порву, как Тузик грелку…

– Да понятно, чего там… – пропыхтел колобок. – Ошибочка вышла, простите великодушно… Мы-то…

Не дослушав, Мазур шумно задвинул дверь и побыстрее направился в тамбур. Спрыгнув на перрон, уверенно пошел в ту сторону, где скрылась Света. Свернул налево.

Полдюжины ларьков со скудным ассортиментом ярких пакетиков, баночек и пачек – тот же нехитрый набор, что и по всей стране. Светки нигде не видно. С десяток аборигенов обоего пола возле автобусной остановки, синий жигуленок, пара-тройка мятых алкашей, примостившихся там и сям… Что за черт?

Размашисто шагая, он направился к вокзальчику. Огляделся от входа – нет, никаких закоулков или закутков, внутри вокзальчик являл собою одно-единственное помещение, открытое взору, кассы, несколько скамеек, людей почти нет… Да что такое? Куда она могла подеваться?

Быстрыми шагами вернулся на перрон. Нет, с другой стороны обойти вокзал она не могла, там попросту не было прохода – забор из высоченных бетонных плит…

И ведь ни на миг не терял перрон из виду, даже когда учил этих хамов хорошим манерам! Впервые ворохнулось беспокойство.

Почти над головой захрипел репродуктор:

– Скорый поезд Санкт-Петербург – Владивосток отправляется со второго пути…

Совсем хреново. В тамбурах вагонов уже маячили проводницы, кто-то опоздавший, балансируя двумя чемоданами, галопом несся к поезду, вот уже лязгнула сцепка…

Мазур побежал, с ходу вскочил на верхнюю ступеньку, кинулся по коридору мимо ошарашенно взиравшей на него проводницы. Дверь их купе по-прежнему была закрыта, Мазур рывком откатил ее – пусто… Заглянул к соседушкам – они уже оклемались, уныло сидели у столика, откупоривая очередную бутылку. Зыркнули на него недоумевающе-зло. Не вдаваясь в разъяснения, Мазур грохнул дверью, в два прыжка оказался в тамбуре. Под ногами громко стукнуло, поезд дернулся…

– Вы девушку не видели? – быстро спросил Мазур. – Которая со мной ехала?

– Не видела я никого… Мужчина! Вы чего…

Совсем невежливо отодвинув ее, уже склонившуюся было, чтобы поднять лесенку, Мазур ногами вперед прыгнул из тронувшегося поезда. Присел на полусогнутые ноги, тут же выпрямился. Успел еще расслышать удивленное оханье проводницы – а в следующий миг ускорявший ход поезд пронес ее мимо Мазура, колеса стучали все бойчей, двери вагонов уже закрыты, вот и последний проплыл мимо…

Мазур остался на пустом перроне. Он знал, что поступил совершенно правильно: Светка никак не могла оказаться в вагоне незаметно для него, он глаз не спускал с перрона, там один-единственный проход, подняться в вагон через другую дверь девушка опять-таки не могла: их вагон соседствует с почтовым, через него постороннему не пройти… Она о с т а л а с ь! Но за каким чертом?!

Спокойно, одернул он себя. Спокойно… В конце-то концов, вокруг – белый день. И самая что ни на есть сонная провинция, не то что военных действий, но даже паршивенького локального конфликта не имеет место быть… Сто верст от Шантарска. Должно же быть какое-то разумное объяснение… Не кошмарный сон и не фильм ужасов – мирная захолустная реальность…

Вот, даже доподлинный милиционер прохаживается, он и раньше тут был, Мазур его мельком видел, когда вышел из вагона…

Он потянул сигареты из нагрудного кармана, щелкнул зажигалкой. Глубоко затянулся. Дал себе срок – подождать спокойно, вдруг да появится, мало ли что в жизни случается, могло примитивно схватить живот, и вместо киоска с пивом Светка оказалась в привокзальном сортирчике…

Докурил сигарету – умышленно скупыми, с п о к о й н ы м и затяжками. Прошел десяток метров и выкинул окурок в обшарпанную урну. Светка не появлялась. А вот беспокойство крепло… В жизни такого случаться не должно, только в кино. Впрочем, последняя мысль ни малейшего утешения не принесла. Очень уж часто с ним случалось такое, что добропорядочные граждане привыкли видеть исключительно в кино…

Минут пять он убил, болтаясь по крохотному зальчику и расспрашивая всех подряд – перехватил даже выходившую из женского туалета тетку и осведомился, нет ли там, в покинутом ею заведении девушки в джинсовом платье, светловолосой. Тетка вытаращилась на него изумленно, но поклялась, что никого, подходившего бы под описание, в сортире не наблюдалось.

Милиционер на перроне? А чем он может помочь? Коли уж бродит себе спокойно, исполненный смертельной скуки, вряд ли был недавно свидетелем чего-то криминального…

Ему становилось все беспокойнее – но он держался, взял себя в руки. Вышел на крохотную привокзальную площадь с чахлым газончиком посередине, обложенным битым кирпичом. Нет, и здесь царила та же сонная, покойная тишина. Все, кто имелся в пределах досягаемости, выглядели мирно, ничто в их поведении не давало оснований подозревать, что они с четверть часа назад стали невольными свидетелями неких криминальных сложностей…

В голове у него бессмысленно вертелись обрывки неведомо чьих стихов, неизвестно почему привязавшихся именно в этот миг: «…я наклонюсь над краем бездны, и вдруг пойму, сломясь, в тоске, что все на свете – только песня на неизвестном языке…»

Стоп, стоп, стоп! К чему этот сюрреализм? Не произошло ровным счетом ничего н е з д е ш н е г о, потустороннего, чудесного и фантастического. Все происшедшее должно иметь самое житейское и примитивное объяснение. Всего-навсего заштатная деревенька с зачуханным вокзальчиком. Ни войны, ни шпионов, ни торговцев органами или ловцов белых рабынь. Не те места. Криминал здесь сводится ко взломанным ларькам и анаше в кульках из газетной бумаги, в самом крайнем случае – пальба из обрезов на танцульках или ограбление сберкассы с ломом наперевес… Спокойнее, ясно? Объяснение будет самым примитивным, возможно, непроходимо скучным…

Стоя на низенькой ступеньке, он огляделся еще раз, со всей возможной сноровкой. Подошел наконец автобус, дребезжащий облупленный ветеран советской автомобильной промышленности, люди лезли в него, сталкиваясь чемоданами и сумками – но, как и следовало ожидать, Светки среди них не имелось. Вон те кусты, справа… Затошнило, отошла подальше из воспитанности…

Он кинулся туда, в просвет меж двумя корявыми кустами желтой акации. Крохотный скверик, метров десяти в длину и столько же в ширину, за ним – стена из тех же бетонных плит. Тихо и пусто, только под скамейкой дрыхнет какой-то индивидуум, босой, в задравшейся синей майке, похожий на Светку не более, чем Мазур – на королеву английскую. След – ложный.

Что дальше? Тот мужик в синем жигуленке, определенно местный таксист? Или сначала – ларьки? Покупателей тут не так уж много, Светку мог кто-то и запомнить… Точно. Нужно, не мешкая, проверить, потому что других направлений для поиска попросту нет, и…

Его тронули за локоть, и незнакомый мужской голос позвал настойчиво:

– Эй, земеля!

Глава третья

Жил-был покойник

Мазур обернулся, как ужаленный. Перед ним стоял невысокий, лысоватый мужичок, одетый с исконно славянской, исконно провинциальной простотой: расшлепанные сандалеты на босу ногу, тренировочные штаны с пузырями на коленях, пыльный суконный пиджачишко поверх майки. И недельная щетина, конечно, куда ж без нее такому вот индивидууму… И отчаянный запах сивухи на метр окрест.

– Ну? – нетерпеливо спросил Мазур.

Мужичонка, оглядевшись, поманил его за киоски:

– Слышь, отойдем…

– Ну? – повторил Мазур неприветливо. – Какие дела? – Бросив по сторонам столь же сторожкий взгляд, абориген подсунулся к нему вплотную:

– Эй, ты не девку, часом, ищешь? Белобрысая такая, вся из себя охерительная, в джинсе?

Мазур мгновенно ожил, как волк, почуявший овечий запашок. Сам наклонился к мужичку, так, что они едва не соприкасались лбами:

– Ты ее видел, мужик?

Ну понятно, что видел, иначе как бы смог описать с такой, в общем, точностью? Абориген, сморщившись в гримасе, которую полагал неимоверно хитрой, прошептал:

– Ты уж сначала на поправление души… Полдюжинки…

Решение Мазур принял мгновенно. Ухватив аборигена за пыльный суконный локоть, чтобы, чего доброго, не растаял в теплом безветренном воздухе, потащил к ближайшему киоску. Наугад вытащил из бумажника купюру, сунул в крохотное окошечко и потребовал шесть бутылок пива, безразлично какого, лишь бы это были поллитровки. Сунув сдачу в нагрудный карман, сгреб бутылки в охапку и, не оглядываясь – т е п е р ь – т о мужик никуда не денется – первым направился в крохотный скверик, к скамейке, под которой так и дрых индивидуум в майке.

– Ну? – спросил он, рядочком выстроив бутылки с живительной влагой на земле. Тип в майке явно не способен был не только кого-то подслушивать, но и вообще осознавать реальность, так что его-то опасаться не приходилось.

– Так сначала…

– Хрен тебе, – сказал Мазур, усаживаясь на краешек скамейки и призывно покачивая бутылкой в воздухе. Он все еще не мог исключать, что новый знакомый попросту пытается похмелиться на халяву. – Сначала изреки хоть что-то ценное…

– Ее Гошка в машину заманил…

Не особенно раздумывая, Мазур сноровисто сорвал пробку с бутылки с помощью другой, сунул в торопливо протянутую руку:

– Соси быстренько. И колись, мужик, колись!

Присевши рядом, незнакомец браво высосал полбутылки, оторвал горлышко от губ, с выражением неописуемого блаженства на небритой роже закатил глаза, наслаждаясь благостными ощущениями в опохмельном организме. Мазур, как любой русский человек, прекрасно понимавший что к чему, подсунул ему зажженную сигарету, поторопил:

– Давай-давай! Что за Гошка и как все получилось? Кто такой?

– Гошка? Мент сучий. Неправильный мент, чтоб ему загреметь на обычную зону… – Он допил остаток и бережно поставил пустой сосуд рядом со своим растоптанным сандалетом. – Он так, козел, пару раз в неделю развлекается. Высмотрит подходящую, покажет корочку обложкой, не распахивая – мол, сотрудник, прошу в машину, вас в отделение необходимо доставить… А по дороге подкинет куда-нибудь в кармашек целлофанку с наркотой и начинает стращать: дескать, сейчас протокол залепит по всей форме и срок впалит, так, что мало не покажется… Сечешь? Ну, а потом начинает: ежели она ему со всем старанием даст, то и он бумаги писать не будет… Я ж видел, как он твою девку за локоток – и в тачку, я в метре сидел…

– Мать твою… – сказал Мазур зло. – Как он не запоролся с такими фокусами?

– А вот… Умеет кадры выбирать – такие, что дадут слабинку, пужанутся, да и согласятся, и заявлять потом не будут. Тут сейчас дачниц полно, бичевки снуют… Твоя пиво покупала, вот он и решил… На блядь походила, надо думать…

– Цыц, – сказал Мазур сквозь зубы. – Ты у меня сейчас сам на блядь похож будешь…

– А я чего? Я говорю, как обстоит… Его пока что за жопу не взяли, умеет человек устраиваться…

– Не брали, так сейчас возьмут… – сказал Мазур, быстренько распечатывая вторую бутылку. – Дальше!

– А что – дальше? Мы-то, местные, знаем его привычки… Если бикса так себе, он ей по-быстрому за щеку ввалит в машине и выпихнет к чертовой матери. А ежели товарный вид… Твоя очень даже ничего, он ее, надо полагать, к себе на хату попер… Обстоятельно пообщаться, не спеша и с фантазиями…

– Где живет, знаешь?

– А то. У нас, зёма, деревня… На одном конце пернешь, а на другом поморщатся…

– Пошли, – поднялся Мазур.

– Эй! Ты человек приезжий и приличный, от всего отмажешься, а мне, таракану, потом головы не сносить… Я тебе рассказал, а ты уж сам шустри… Мне в такое дело никак не годится влезать, за мной много чего найдется…

Мазур не колебался и не медлил. Он вмиг разбил пустую бутылку об полную, сграбастал левой соседа по лавочке за горло, а получившейся «розочкой» помаячил перед глазами:

– Успокойся, голуба. Сидеть тебе не придется, потому что я тебя раньше прикончу, не отходя от кассы… Ты взвесь все, милый, взвесь все быстренько и оцени… Ну?

Он чуточку ослабил хватку и отвел «розочку». Алконавт, щупая шею, просипел:

– Так бы сразу и сказал, демон… Что ж ты без наколок, такой ловкий? Должны бы быть…

Решившись, Мазур сунул ему в лицо удостоверение с четко выписанным званием. Усмехнулся одними губами:

– Я, знаешь ли, наоборот…

– Сюрпризов с утра полна жопа… – обреченно пропыхтел мужик. – Ишь ты, адмирал… А «контр» – это чего? Контрразведка, что ли?

– Именно, – нетерпеливо сказал Мазур, отнюдь не пылая желанием читать этому идиоту лекцию о воинских званиях. – Понял теперь, что я с ним сделаю, да и с тобой, ежели…

– Чего там непонятного…

– Где он живет? Быстро!

– На Садовой…

– Возьми бутылки, – распорядился Мазур, вставая. – Можешь хлестать по дороге, черт с тобой… Там синяя машинешка… Это, часом, не такси?

– Ну да, но-о… Степа приезжих бомбит…

– Вот и отлично, – сказал Мазур, подхватывая его под локоть. – Живенько, в темпе двинули!

Мордастый Степа взялся их вести без всякого удивления, как только Мазур, чтобы убедить его в своей полной кредитоспособности, помахал перед носом сотенной. Ехали молча – пропойца, чьего имени Мазур так и не узнал пока, активно сосал пиво, а водила с вопросами не лез.

Машина остановилась возле серой обшарпанной пятиэтажки с гаражами и сарайчиками во дворе. Хрущевок этих насчитывалось три штуки, они стояли на краю огромного пустыря, на другом конце коего виднелись древние частные домишки. Мазур быстренько вылез, вытащил своего гида и сунул Степе деньги, торопливо сказал:

– Не уезжай, мы быстренько… Подожди.

– А чего ж, – пробубнил Степа, выключая зажигание и поудобнее располагаясь на сиденье. – Хозяин – барин, так что мы завсегда готовы, как пионеры старорежимные…

Мазур почти втащил спутника в подъезд. Тот взобрался на площадку первого этажа, но дальше идти отказался, встал с видом заупрямившегося ишака, трагическим шепотом поведал:

– Не-е, я туда не пойду, ни при каком раскладе…

– Поздно, друг мой, поздно целку корчить… – сказал Мазур, тоже шепотом. – Ты в этом деле уже по уши. Если сбежишь, из-под земли вытащу и все равно посажу, как дедка репку… Только сначала твоего Гошу за решеткой приземлю… Ну?

– О-ох, связался… Пошли…

Они на цыпочках двинулись вверх. Мазур старательно прислушивался, но в подъезде стояла полная тишина – ни воплей о помощи, ни подозрительных шумов. Не доходя нескольких ступенек до площадки третьего этажа, спутник Мазура вновь остановился, с отчаянными гримасами тыча в сторону одной из дверей. Что ж, свою задачу он, в общем, выполнил…

– Стой здесь и не вздумай смыться! – прошипел Мазур, одним прыжком преодолел ступеньки, склонился к двери, прислушиваясь.

Никаких вроде бы подозрительных шумов, но колебаться просто некогда… Молниеносно приняв решение, он сбежал вниз, к своему незадачливому проводнику – и неуловимым взмахом руки привел его в состояние стойкого беспамятства, этак на четверть часика. Чтобы не сбежал ненароком, ведь понадобится…

Нажал черную кнопку и не отпускал. В квартире затрещала бесконечная трель. Продолжалось это добрых полминуты, наконец внутри послышались уверенные, тяжелые шаги, и дверь без всяких вопросов распахнули.

На пороге стоял здоровенный детина со спокойной и наглой физиономией местного царька и божка, почесывал голое пузо и смотрел на Мазура со столь ленивым выражением, что руки сами зачесались. Из одежды на нем имелись лишь форменные брюки, застегнутые только на верхнюю пуговицу.

– Ну, че те, хмырь? – осведомился он с полным спокойствием.

– Девушка где? – спросил Мазур, не теряя времени.

– Где ей быть? Там. – Он кивнул куда-то в глубь квартиры. – Минет сглотнула, а теперь морально ко второй серии готовится… А тебе какое дело? Сутенер, что ль?

Мазур отработанным движением припечатал его к стене, освободив себе дорогу, захлопнул дверь, кинулся в квартиру. Так, большая комната, проходная, никого… Толкнул от себя вторую дверь. Мордастый хозяин так и остался в прихожей, что-то недовольно бубнил вслед, судя по тону, нимало не обеспокоенный и уж никак не пристыженный. Так…

Тахта, стол, два стула… Никого! Как же…

Что-то молниеносно выбросилось к самому его лицу из-за двери – вроде бы человеческая рука с предметом в ней, туманная струя ударила в лицо, перехватывая дыхание потоком резко пахнущей химии, выключив сознание…

…Когда он понял, что вновь воспринимает окружающий мир всеми органами чувств без изъятия, что лежит, уткнувшись носом в пыльные доски пола, торопиться не стал. Как подсказывал богатый жизненный опыт, в подобной ситуации гораздо выгоднее будет не показывать пока что неведомому противнику, что ты очухался. А потому он лежал в прежней позе, чувствуя шумок в голове – и неприятные ощущения в желудке, во всем теле, лежал, максимально расслабившись, как и полагается человеку, вырубленному какой-то химической дрянью.

И окончательно убедился, что один в комнате, что никого рядом нет, что стоит полная тишина. Сгруппировавшись, заученным рывком перекатился, вскочил на ноги, это у него вышло почти что идеально, если не считать поганой вялости в теле.

Держа боевую стойку, огляделся. Комната пуста, никто уже не стоит за дверью. Так, карманы штанов вывернуты, болтаются мятыми тряпочками… На полу разбросано содержимое нагрудного кармана – пара купюр, мелочь, сигареты с зажигалкой… А вот бумажника нигде не видно – хреново-с…

В голове шумело, поташнивало. Собравшись, превозмогая пакостные ощущения в организме, он бомбой влетел в большую комнату, встал посередине.

Ни единой живой души. А вот мертвая наличествует…

Тот, что открывал ему дверь, ничком лежал почти посередине комнаты, и под левой лопаткой, прямо напротив сердца, торчала рукоять глубоко всаженного штык-ножа – старинного какого-то, металлическая крестовина потемнела от времени, темное дерево накладок обшарпано и поцарапано, одного винта, верхнего, не хватает…

Крови не было, как и следовало ждать в таком вот случае. Тот же богатый жизненный опыт моментально подсказал, что ни о какой инсценировке и речи быть не может – перед Мазуром лежал самый взаправдашний мертвец, которого сделали таковым совсем недавно, посредством старомодного, но надежного штык-ножа, вроде бы, на первый взгляд, вермахтовского. Присев на корточки и проделав знакомые манипуляции, Мазур убедился, что все произошло не далее чем четверть часа назад – следовательно, примерно столько он и провалялся без сознания… и что же теперь, боже ты мой?!

Он уже не сомневался: ни о каких случайностях и совпадениях и речи быть не может. Такие вот ситуации называются грамотно поставленной ловушкой, и никак иначе. Другого объяснения попросту нет. И выкарабкиваться нужно в темпе…

Мазур пробежал к двери, вмиг справился с замком, осторожно высунул голову на площадку. Тишина. Его провожатого и след простыл – а глянув на улицу сквозь запыленное стекло на площадке, он убедился, что и Степа исчез вместе с машиной. Так, что же теперь…

Теперь, теперь, теперь… Самое главное теперь – ни на миг не поддаться панике. Не метаться, не дергаться, ни секунды не отдать хаосу, панике, растерянности. Примем как должное, что все происшедшее – изощренная ловушка, задуманная и поставленная весьма талантливыми людьми. Надежно выстроенная цепочка: похищение – свидетель – капкан… По всем канонам именно теперь в квартиру должна ввалиться орда служителей правопорядка – скорее всего, и впрямь не посвященных в подноготную, вызванных звонком бдительной бабушки из дома напротив… ну, или из соседней квартиры, ведь напротив никаких домов нет… стоп-стоп-стоп, ты опять отвлекаешься на пустяки, нужно сконцентрироваться, зрить в корень и бить в десятку…

Соберись, мать твою!

Глава четвертая

Охотник и дичь

Он по-прежнему стоял на площадке у приоткрытой двери, чутко, по-звериному прислушиваясь к тишине. Возможно ли сейчас абсолютно правильно – или хотя бы п о ч т и правильно – угадать, что задумали неведомые авторы?

Безусловно, не ограбление – тут все иначе… Компрометация? Зачем и кто? Чужая разведка? Слабо, слабо, дохлая версия… Кто, в конце концов, знал, что Светка именно в этом медвежьем углу побежит за пивом? Вариант чужой разведки гораздо более сочетается с миллионным городом Шантарском, предоставляющим неизмеримо больше возможностей в этом плане…

Некий недруг? Опять-таки вздор, версия вилами по воде писана. Все снова упирается в некую з ы б к о с т ь происшедшего: ну кто мог предвидеть, что Светка вдруг…

Какой-то капкан, поставленный не конкретно на контр-адмирала Мазура, а и на некоего п у т н и к а? Капкан, привязанный к конкретной географической точке, кропотливо продуманная ловушка – но точного адресата не имеющая. На кого бог пошлет…

Ну-ка, ну-ка… Выстраиваем с ходу версию: неведомые подонки хотели залучить в свои сети какого-нибудь богатенького Буратину, ибо именно такой и должен ехать в комфортабельном СВ в компании очаровательной блондинки. Погоня, труп… Теперь из денежного лоха можно безбоязненно и безболезненно выдоить приличную сумму, угрожая в случае отказа обвинить в убийстве…

Быть может, оттого и не спешат к дому машины с мигалками, что никто не торопится их вызывать? Обнаружив удостоверение на имя контр-адмирала, поняли, что лопухнулись – и благоразумно залегли на дно, выкинув документы в какую-нибудь урну… Почему бы и нет? Вот только что ждет Светку при таком повороте дел, и где она теперь? Только бы не…

Мысленно выругав себя, Мазур метнулся в квартиру, оторвал один из карманов и тщательно протер им рукоятку штык-ножа. На всякий случай. Эти ушлые ребятки могли, пока он валялся в насквозь бессознательном состоянии, наставить его отпечатков на оружии, сколько их поганой душеньке угодно…

Столь же усердно протерев замок, забрал сигареты и вышел из квартиры. Встал на площадке между третьим и четвертым этажами. Вот теперь все правоохранительные органы мира не смогли бы его связать с той квартирой и с трупом: да что вы, граждане начальники, я просто мимо проходил, пописать остановился…

А если у н и х есть «свидетели»? Если его пальчики нашлепаны в квартире где-то еще? Что ж, если так, то отыскать отпечатки невозможно, не говоря уж о том, чтобы их уничтожить…

Тишина. Полная тишина. Все сильнее верится, что поймать его возле трупа никто и не стремился, что не в этом задача и цель… В чем же тогда? Поди пойми…

Итак, ваши действия, адмирал?

Милиция? Представляю себе провинциальных пинкертонов… Нет, не стоит торопиться. Военная комендатура? Это гораздо реальнее, деревушка хотя и убога, хотя и охаяна некогда Чеховым, но все же носит гордое звание районного центра, а это подразумевает наличие военкомата, где непременно должен отыскаться хотя бы один человек, представляющий кое-какие хитрые отделы… Даже в наши безумные времена военная связь работает, в общем, исправно, не так уж трудно будет дозвониться до Шантарска – а там, слава богу, имеются некие серьезные конторы и, что важнее, служащие там люди прекрасно Мазура знают…

Искать Светку бесполезно. Тут вам не Голливуд. Только в голливудском фильме герой, пометавшись пяток минут по улицам незнакомой деревеньки, шестым чувством отыскал бы подвал, где злодеи держат белокурую героиню, связанную по рукам и ногам, усаженную на бочку с порохом, окруженную дрессированными каракуртами. В реальной жизни такие подвиги человеку не по плечу. Особенно если трезво и холодно напомнить себе, что нет ни малейшего следа, ничего, что хоть отдаленно напоминало бы след…

Итак? День будний, и до конца рабочего дня еще далеко. Ни оставаясь на месте, ни бестолково тычась наугад, Светке не поможешь – себе, между прочим, тоже… Так что следует без промедления двигаться выбранным курсом…

Он вернулся в квартиру. Торопливо затолкал в нагрудный карман свои разбросанные немудрящие пожитки. С сожалением покосился на лежавшую тут же кобуру с пистолетом, несомненно принадлежавшим покойному (похоже, тот и впрямь был милиционером: бушлат форменный на вешалке, жетон валяется, вон и фуражка…), – нет, не стоит усугублять и без того поганое свое положение. Пистолет ничем сейчас не поможет, а вот если попадешься с ним… Жетон – это гораздо полезнее, жетон можно было примитивно найти на улице, попробуйте доказать, что тут был умысел…

Без колебаний он сунул жетон себе в карман. Собрался уже уходить, но решил, ведомый привычкой, осмотреть тело еще раз. Без малейшей брезгливости – насмотрелись-с – перевернул коченеющий труп на спину. Тихонько присвистнул: ага, вот оно в чем дело…

Прямо напротив солнечного сплетения виднелась в т о р а я ножевая рана – если нет в этом деле определенного опыта, если не приглядываться привычным глазом, то и не заметишь. Ну да, его еще ударили в солнечное сплетение каким-то узким лезвием, ничуть не напоминающим штык-нож. И э т о т удар, поспорить можно, как раз и был п е р в ы м. А тесак в спину – это уже, несомненно, потом… И первого ножа нигде не видно. Попробуйте угадать с трех раз, чьи отпечатки на нем сейчас наличествуют? То-то и оно. Ни капли крови – разлилась внутри, конечно…

А это у нас что? Так-так-так…

Липовый алкаш, актер хренов, во многом наврал, тут и гадать нечего, но в чем-то не мог не придерживаться реальности. Будь этот Гоша или его сообщники пешком, ни за что не выгорело бы у них. Есть у покойничка машина, есть! Иначе зачем эта вот связка ключей?

Зажав ключи в ладони, Мазур решительно вышел из квартиры и сбежал вниз. Остановился у подъезда. Нигде, куда достигал взор, не маячили машины с мигалками, а также кто-либо, хоть отдаленно похожий на служителя закона при исполнении. Что подтверждает… Стоп, ничего еще это не подтверждает, полагать можно все, что угодно…

Будем думать. Вот эти гаражи, числом одиннадцать, принадлежат жителям пятиэтажек, несомненно – других поблизости попросту нет. Одиннадцать, многовато. Но в одном из них непременно должна отыскаться машина покойничка – ключи-то были у него в кармане, вряд ли он держит тачку где-то за километр отсюда. На колесах будет гораздо проще: пока пешком находишься, приставая к аборигенам с выяснениями насчет военкомата…

Воровато оглянувшись на дома, он подошел к первому же гаражу, попробовал ключи. Нет, не подходят. Второй… Третий… Никого пока что поблизости…

– Эй, мужик, а ты чего тут ищешь-то? – послышался за спиной незнакомый голос, пока скорее любопытный, чем встревоженный.

Мазур обернулся. Увидел разглядывавшего его аборигена, в трениках и майке, державшего пластиковое ведерко с мусором. И, не теряя ни секунды, не тушуясь, произнес небрежно:

– Да понимаешь, Гошину машину надо вывести, а я не знаю, который гараж. Я сам из РОВД, не сомневайся, земеля… – и он протянул недрогнувшую руку, демонстрируя мужичку жетон. – Ключи мы у него взяли, а который гараж, никто не знает…

Он зорко следил за реакцией собеседника, готовый при малейших тревожных признаках обездвижить его и быстренько покинуть район. Но тот, похоже, по провинциальной своей неискушенности ничего плохого не заподозрил, расплылся в понимающей улыбке:

– Ага, опять нажрался…

– Ну да, – сказал Мазур. – Привезти надо бычка, а никто в смене не знает, который гараж…

Версия была шита белейшими нитками: что же, сам «сослуживец» добирался сюда пешочком через всю деревню? Но абориген, судя по всему, то ли не владел дедуктивным методом, то ли не видел причин таковой применять. Он попросту махнул рукой:

– Вон тот, пятый. Весело вы там живете, мужики…

Отвернулся и продолжил путь к мусорному баку. Не теряя времени, Мазур подошел к указанному гаражу, в два счета отпер верхний замок, а потом столь же легко – нижний. Распахнул некрашеные ворота. Внутри стояла белая «шестерка», которую Мазур вмиг завел, выехал из гаража, тщательно прикрыл двери, вновь запер их на оба замка и сел за руль, нахально помахав возвращавшемуся в дом аборигену. Тот хмыкнул, вертя головой.

Мазур выжал сцепление, выехал на дорогу, притормозил, гадая, в каком направлении двинуться. Черт, и спросить не у кого… Вон кто-то в его направлении едет…

Не выключая мотора, поставив только рычаг на нейтралку, он вылез, оставив дверцу распахнутой – мало ли, подвоха сейчас следует ждать с любой стороны и от кого угодно… Присмотрелся к идущей в его сторону машине – нет, на милицейскую не похожа, простая белая «Волга», а за ней – синий высокий джип…

Он сделал шаг в сторону дороги, поднял руку. «Волга» мгновенно мигнула поворотником, прижалась к обочине. Джип проскочил мимо, остановился поодаль. За рулем «Волги» сидел плотный мужичок, по виду примерно ровесник Мазура, и никого с ним в машине больше не было.

– Не подскажете, как к военкомату проехать? – спросил Мазур нейтральным, непринужденным тоном.

Выключив зажигание, водитель с непроницаемым лицом вылез наружу – двигаясь медленно, уверенно. Остановился в двух шагах – высокий, с покатыми плечами борца и совершенно лысой головой (очень похоже, не от бритья, а от природы). В распахнутом вороте светлой летней рубашечки виднелась густо-синяя, обширная татуировка, верхушки церковных куполов. И на пальцах выколото с полдюжины загадочных знаков на манер перстней.

Угрозы от него вроде бы не исходило, наоборот, он скалился предельно дружелюбно, что к его словно вытесанной из дерева, не самой приятной физиономии не очень и подходило. Краем глаза Мазур отметил, что джип стоит на том же месте, едва слышно урча мотором.

Он не встревожился, но был начеку. Правда, сразу видно было, что при лысом нет никакого оружия…

– А вот интересно, зачем вам военкомат, Кирилл Степанович? – спросил могучий лысый мужик, кажется, с неподдельным интересом. – Ну чего вы там забыли? Пистолетик не стали забирать из хаты? Умно, умно…

– Ну, и что все это должно означать? – спросил Мазур почти мгновенно.

Он ни черта еще не понимал, но не требовалось семи пядей во лбу, чтобы понять: уж если первый случайный встречный знает его по имени-отчеству… То никакой это не с л у ч а й н ы й встречный.

Инициативу перехватить невозможно, непонятно, кто все это затеял и зачем – но растерянности не должно быть ни малейшей, и колебаний тоже…

– А черт его знает, что все это должно означать, – сказал лысый, улыбаясь со столь радостным и простецким видом, словно они с Мазуром были родными братьями, разлученными во младенчестве и до сего приятного момента. – Откуда ж я знаю, зачем вы ментенка ножиком зарезали в его собственной квартире? Мент, между нами говоря, был поганый, насквозь неправильный, жаднющий и почти неуправляемый, но это ж не повод… Хорошо еще, не оскудела землица бдительными обывателями – и ножик ваш со следами пальчиков прибрали, и запомнили вас глаз-алмазом…

– Где девушка? – спросил Мазур, не свода с него тяжелого взгляда.

– Неточны вы в терминах, Кирилл Степаныч, – сокрушенно сказал лысый. – Ну какая ж это девушка, ежели вы над ней так долго и вдумчиво работали во всех позициях?

– Не цепляйтесь к словам. Где?

– Я вам все скажу. С полным нашим удовольствием. Только вы уж сначала, господин адмирал, прочно себе в голову вбейте: не надо на меня бросаться и бить по хилому моему организму, идет? Никому вы этим нисколечко не поможете, напортите только. Нам с вами нужно потолковать серьезно и спокойно… Договорились?

– Допустим, – сказал Мазур. – Девушка где?

– А вот туда гляньте. – Лысый показал пальцем за его спину, сунул в рот два пальца и мастерски свистнул.

Мазур обернулся (краешком глаза, впрочем, бдительно фиксируя лысого на предмет возможных сюрпризов). Тонированное стекло задней дверцы поползло вниз, и внутри Мазур увидел Светку, зажатую меж двумя незнакомыми, плечистыми. На ее лице даже не успели появиться какие-то чувства и эмоции – лысый вновь свистнул Соловьем-разбойником, стекло проворно поползло вверх, закрыв от посторонних взглядов сидящих внутри, джип лихо развернулся на узкой немощеной дороге, промчался мимо, как болид и вскоре исчез из виду.

– Ну что, Кирилл Степаныч? – спросил лысый спокойно. – Давайте итоги подбивать? Дыра эта, деревушка задрипанная, для вас – самое неподходящее место. Поскольку вы здесь устукали ножичком мента со всеми вытекающими отсюда последствиями… И ножик есть с отпечатками, и свидетели, зрившие, как вы туда входили… Вы, конечно, человек серьезный, целый адмирал, и за спиной у вас кой-кто отыщется… но вы себе представьте, сколько времени утечет и сколько нервов спалится, прежде чем добьетесь хоть какой-то справедливости. Не говоря уж о том, что девочка ваша растворилась в неизвестной дали, где с ней могут сотворить все, что угодно, а вы и помешать не сможете… – Он смотрел грустно и выжидательно.

– Кто вы такой?

– Человек божий, обшит кожей, – сказал лысый. – Зовут меня, чтоб вы знали, Семен Петрович, а погоняло у меня – Котовский. Погоняло это, если выражаться неблагородно – попросту кликуха. Из-за этого вот. – Он непринужденно погладил лысину. – Смолоду волосья вылезли, вот и удостоился… Я не шпион, вы не бойтесь. Я по другой части… И со шпионами испокон веков не общался. Даже песня есть такая: «…совецкая малина врагу сказала „нет“…» Я, Кирилл Степаныч, из этой, говоря откровенно… из братвы. Слышали про такую прослойку российского общества?

– Доводилось, – сухо сказал Мазур.

– Ну, конечно, слухом земля полнится… Ну вот, господин адмирал… Вы не Зоя Космодемьянская, а я не гестапо, чтоб вас долго мучить… Некогда в игрушки играть. Я вам скажу кратко, то бишь без туза в рукаве… Хочет с вами в Шантарске поговорить один человек. Большой человек, авторитетный. Надобны вы ему, вот ведь какой расклад…

– Зачем?

– Мое дело – маленькое, – развел руками лысый с видом глубочайшего прискорбия. – Дисциплина, понимаете ли… Мое дело – вас в гости пригласить. А переговоры вести не уполномочены-с. Субординация. Только повторяю вам еще раз: никакие мы не иностранные шпиёны, сроду по этим статьям не хаживали. Вот по другим – что греха таить, хожено-перехожено… Маленький я человек, хоть и ростом большой. Мне было сказано: Котовский, езжай в глухомань, там сделай то-то и то-то, а потом пригласи адмирала в гости… Чтобы вы там и побеседовали о больших делах с большим человеком. Я вам, честное слово, излагаю все так, как оно и обстоит. Вы военный, понимать должны…

– А если…

– Ой! – поморщился Котовский. – Ну не делайте вы в мою сторону столь угрожающих движений… Я понимаю, у вас это на автомате получается… но зачем же? Вы меня можете молотить хоть до завтрашнего дня, но ничего этим не добьетесь. Что я вам такого могу выдать? Где девушка? Я вам и так скажу: везут ее в город Шантарск, по неизвестному мне самому адресу. Тупичок… Я, правда, не знаю, куда ее намерены на постой определить. Мы люди не бедные, хватает недвижимости, разбросанной там и сям… В милицию меня, грешного, сдадите? А с каким, позвольте спросить, обвинением? Машины с девочкой и след простыл. Да и вцепятся они в первую очередь в вас – тут и покойничек, и ножичек, и свидетели… Давайте без глупостей, ладно? Вы – человек, по слухам, чертовски серьезный, так уж дурочку не порите… Давайте, как взрослые люди, без щенячьей суеты…

– Давайте, – сказал Мазур угрюмо.

У этого типа не было никакого оружия, Мазур в сжатые сроки мог бы привести его в бессознательное состояние, и с тем же успехом убить. Но вот дальше-то что? Догонять на трофейной «Волге» неведомо в каком направлении канувший джип? Нет, лысый прав, на э т о й стадии любые силовые акции ничего не дадут…

Он умел мгновенно принимать решения и в ситуациях гораздо более головоломных. И потому, отвернувшись от собеседника, шагнул к «Волге», опустился на сиденье рядом с водительским. Думать, рассуждать и анализировать было пока что рано. Задача состояла из сплошных неизвестных…

«Волга» взяла с места чересчур уж ровно и приемисто. Кинув влево беглый взгляд, Мазур тут же понял причину: рычаг передач ничуть не походил на стандартный, коробка оказалась автоматической.

– Вот то-то, – перехватив его взгляд, сказал Котовский. – П а п а у нас умный. Ни к чему народишко дразнить звероподобными «мерзюками», когда можно взять кузов от «волжанки» и напихать туда массу прибамбасов…

– Зачем я понадобился вашему П а п е? – спросил Мазур спокойно.

– Сам расскажет, мы люди масенькие… Говорю же вам, субординация типа армейской…

– Интересно, – произнес Мазур задумчиво. – Люди вы, судя по всему, серьезные и опытные… Что же тогда играете в нехорошие игры с к о н т о р а м и? Она ж обидеться может, контора, за подобное обращение с ее адмиралами, разнести все вдребезги и пополам…

Котовский покосился на него и сказал тихо и серьезно, без тени прежнего паясничанья:

– Да понимаете ли, Кирилл Степаныч, бывают такие ситуации… Когда прижмет настолько, что всякое самосохранение отшибает напрочь…

Глава пятая

Нанимал хозяин батрака

Дорога до Шантарска, добрая сотня километров то посреди скучных степных раздолий, то посреди тайги, не заняла и часа. Один Аллах ведает, сколько у лысого накопилось за грешной душой грехов и недостатков, но одно несомненное достоинство у двойника легендарного командарма все же нашлось: он водил машину классно. В дороге они не разговаривали, но молчание напряженным отчего-то не казалось – скорее уж деловым. Мазур так до сих пор и не пытался хоть что-то прокачивать и анализировать. При столь скупой исходной информации углубляться в бесплодные теории и возведенные на песке версии не только глупо, но и вредно для дела. Он попытался лишь продумать, как они могли на него выйти, – но и тут бродил в потемках. Или в тумане. Одно ясно: их должны были вести еще из Питера. И задумано все как минимум не раньше того момента, когда они поднялись в поезд. Предполагать, что некто опознал Мазура в поезде и замыслил все там, на ходу, было бы форменным идиотством. Нет, следок тянулся из града Петрова, и никак иначе. Итак, братва… Мафия. Ну что же, случалось сталкиваться с мафией и в ее латиноамериканской, и в азиатской разновидности, после чего ряды таковой изрядно редели, и позади все горело, а впереди все разбегалось… Нет, теперь все иначе. Тогда его не держали на коротком поводке посредством заложника, вот ведь какая загвоздка…

– Ну что, господин морской адмирал? – спросил Котовский, чуть притормаживая близ поста ГИБДД. – Не хочешь подойти к тому вон щеглу в сером и пожаловаться, что лысый дядька забижает? Девку, мол, уволок, покойника подсунул…

Они уже ехали восточной окраиной Шантарска, которую Мазур смутно помнил по прошлым приездам.

– К чему паясничать? – сказал он хмуро. – Ты человек вроде бы серьезный…

– У каждого свой пунктик, – беззлобно ответил лысый. – Жизнь у меня была тяжелая, большей частью без всякого юмора, вот и тянет позубоскалить, пока сверху не каплет, а снизу не припекает… А ты всегда такой молчун?

Мазур усмехнулся:

– Ты же сам сказал, что твой номер – девятый, и о д е л а х будет толковать Папа… Что же мне с тобой воду в ступе толочь?

– Эй, ты это брось! – Котовский, при всей своей толстокожести, был задет. – Я тебе, чтоб ты знал, не шестерка. Просто у меня сейчас, учено выражаясь, полномочий нет.

– Вот я и говорю…

– Ты не танцуй, не танцуй, – поморщился лысый. – И со мной не ссорься. Нам еще вместе работать, так что не обостряй…

– Интересно, – сказал Мазур, на сей раз без тени задиристости. – Это над чем же нам вместе работать? Банк будем брать, или как?

Котовский расхохотался – искренне, самозабвенно.

– Господи ты боже мой, – сказал он наконец, смахнув несуществующую слезинку. – Ну и адмирал нынче пошел дремучий, будто в тайге произрастал на манер Маугли… Газеты нужно читать, Степаныч. Во-первых, банки грабит шелупонь, шпана начинающая, лишенная мудрого руководства. Мудрые люди банки нынче не грабят, а учреждают. Выгода такая, что и не сравнить со старомодными гоп-стопами… Во-вторых, банки ты грабить все равно не умеешь, а потому и нет резона такому спецу, как ты, незнакомое дело поручать.

– Интересно, – задумчиво сказал Мазур. – Спец, говоришь… А вы с твоим Папой меня ни с кем не путаете, часом? Может, вам кто-то другой был нужен, но в суматохе обознались?

– Тебя спутаешь… – проворчал Котовский, покосившись на него, такое впечатление, с уважением. – Такого вот штучного душегуба…

– Разговор становится еще интереснее, – сказал Мазур. – Вам что, понадобилось кого-то прикончить? В моем заведении калымить на стороне категорически не принято.

– А для собственного удовольствия поработать?

– Что-то не пойму я ваших намеков, дяденька. Я человек юный и неопытный…

– Целка нашлась, – проворчал лысый. – Мы с тобой, Степаныч, из того народа, у которого целка есть только в жопе, так что не строй ты из себя дурачка, слушать противно… Хочешь сказать, что никогда в жизни не случалось на стороне… ну, не калымить, но работать? Потому что жизнь так заставляла и карта так ложилась… В самом деле, не случалось?

Тон у него был уверенным и многозначительным. Ни малейшего оттенка зубоскальства. Поневоле хотелось верить: лысый и его таинственный шеф знали о Мазуре нечто такое, чего сторонним людям знать не полагалось. А ситуация таковая определялась коротким, емким и неприятным словцом: у т е ч к а… Вот только где и на каком уровне? Беда в том, что уровней немало…

– Так что же, я букву правильно угадал? – спросил Мазур. – Решили, что я вам кого-то пришью?

– Лексикончик у тебя не адмиральский…

– Я в адмиралах без году неделя, – сказал Мазур. – А допрежь того был человек простой, вроде тебя вот… Люблю называть вещи своими именами. Итак?

– Кто ж его знает… – пробурчал лысый. – Иногда жизнь наша так оборачивается, что никогда не знаешь, надо ли будет кого-то пришить…

– Философствуешь или виляешь?

– Все вместе, адмирал, все вместе…

Машина промчалась по плавно изгибавшейся дороге посреди леса, потом справа и слева мелькнули немногочисленные дома, потом начался крутой и извилистый спуск, а дорога сузилась так, что два автомобиля едва могли разъехаться, потом словно отдернули занавес – слева распахнулась обширная равнина, где среди зеленой тайги стояли кучками и по отдельности высокие особняки, большей частью из красного кирпича, а за ними текла широкая медленная Шантара, и на том берегу вздымались лесистые горы.

«Волга» повернула вправо, на гладкий асфальт.

– Ну вот и приехали, – сказал лысый удовлетворенно. – Это, чтоб ты знал, и есть наш маленький кремль…

Он повернул к высокому, длиннющему краснокирпичному забору, за которым, Мазур успел рассмотреть еще на спуске, стояло не менее десятка домов.

– А что же зубцов кремлевских не видно? – спросил он ехидно.

– Папе поначалу предлагали, – серьезно ответил Котовский. – Только он решил, что не стоит так дешево выпендриваться. Не в зубцах сила, и не в башенках с ходиками…

Слева над воротами Мазур сразу углядел телекамеру. Ворота уже распахивались – как стало ясно секундой позже, без всякого участия человеческих рук. Лысый повернул вправо, остановил машину у небольшого двухэтажного коттеджика, выключил мотор и пригласил:

– Прошу пожаловать, ваше степенство, господин адмирал…

Мазур вылез. Вокруг стояла тишина, имело место полное безлюдье – только по бетонированной дорожке вдоль стены прохаживался рослый молодой человек с овчаркой на поводке…

– Сюда, – показал Котовский на крыльцо.

В небольшой вестибюль выходили три совершенно одинаковых двери, кажется, из натурального дерева. Котовский похлопал по вычурной ручке ближайшей:

– Там ванная, помойся с дороги и накинь что-нибудь поприличнее, размерчик вроде бы твой. Старое бросай где попало, холуи подберут. Бритва, все остальное – на зеркале.

– А это обязательно? – хмуро спросил Мазур.

– Степаныч, ты к приличным людям в гости попал, – сказал лысый непререкаемым тоном. – Нужно выглядеть, как культурному человеку и полагается, а сейчас ты на бича похож…

За дверью и в самом деле оказалась ванная, большая, но без каких-то особых чудес техники. Бреясь перед овальным зеркалом, Мазур подумал, что один-единственный ответ он отыскал уже сейчас.

Иностранной разведкой тут и не пахнет. Даже при нынешнем российском бардаке трудно ожидать, что зарубежные супостаты совьют столь основательное шпионское гнездышко, раскинувшееся на добром десятке гектаров…

– Вот теперь другое дело, – одобрительно сказал лысый, терпеливо дожидавшийся в вестибюле. – В костюмчике, при галстуке, ботиночки со скрипом… Вполне соответствуешь. Пошли?

Они вышли из домика и направились по выложенной фигурной плиткой дорожке к самому большому особняку. Навстречу попался еще один плечистый молодой человек с оттопыренной полой пиджака – он прохаживался по параллельной дорожке, делая вид, будто и не заметил их вовсе.

– Безопасность на грани фантастики? – спросил Мазур.

– Жизнь заставляет. Завистливых людишек развелось столько, что и не протолкнуться, и каждый, паскуда, активно завидует.

Мазур приостановился и показал на далекий склон горы, густо поросший лесом:

– А во-он там у вас нет таких вот мальчиков или, скажем, минного поля?

– Да нет, – насторожился лысый. – А что?

– Садись, Вовочка, двойка, – с садистским сладострастием сказал Мазур. – Я вас поздравляю, ребята – позицию вы выбрали удобнейшую. Если на тех вон склонах засядут завистливые парнишки с охапкой гранатометов и некоторым навыком в обращении с военной техникой – вам тут будет примерно так же весело, как мышам во включенной духовке…

Лысый даже остановился, сбившись с уверенного шага:

– Ты это всерьез?

– Абсолютно, – сказал Мазур. – Всю свою сознательную жизнь тем на хлеб и зарабатывал, что п р и к и д ы в а ю такие вот вещи…

– Нет, правда?

– Тьфу ты! – с досадой сказал Мазур. – Серьезный человек именно с этих склонов вас раскурочит, как бог черепаху. Гранатомет, хорошая снайперская винтовка… даже не обязательно снайперская. Если ты мне раздобудешь исправную винтовочку образца Первой мировой, берусь в два счета перещелкать всех этих ваших верзил, что павлинами по двору гуляют без всяких бронежилетов… Давай на спор, а?

– Иди ты… – проворчал лысый, инстинктивно отодвинувшись. – Кто ж знал… Строилось-то в свое время по простому принципу: чтобы подальше от большой дороги, чтоб стена повыше… – Он глянул на Мазура и дружелюбно осклабился. – Вот видишь, какой ты полезный. Не успел во двор зайти, как сказал свое веское слово… Не-ет, Папа правильный прикуп сделал…

Они вошли в вестибюль, где на диване напротив входа сидели очередные верзилы – ужасно похожая друг на друга парочка, при галстуках и оттопыренных пиджаках. Завидев Котовского, они проворно встали и едва ли не вытянулись в добросовестной попытке скопировать армейскую стойку «смирно» – но Мазур наметанным глазом кадрового военного определил, что эти двое армейские ряды своим присутствием вряд ли когда-нибудь украшали: есть масса нюансов, понимающему человеку бьющих в глаза мгновенно…

Котовский уверенно направился вверх по широкой лестнице. На третьем этаже предупредительно распахнул перед спутником дверь, и они оказались в самой что ни на есть настоящей приемной, где имелась целая батарея канцелярских причиндалов вроде факсов, компьютеров и еще каких-то устройств, а также красивенькая по-кукольному секретарша, встретившая их отработанной улыбкой.

– Ты посиди пока, – распорядился лысый, кивнув Мазуру на кресло, а сам, обменявшись с куклой взглядами, скрылся за второй дверью.

Мазур уселся. Белобрысая куколка снова занялась какими-то бумажками, не то чтобы игнорируя Мазура, но определенно относясь к нему как к неизбежной детали происходящего, когда отнюдь не полагается лезть с вопросами и вообще обращать внимание. Все в соответствии с классиками: если пришел человек, значит, так надо, а если не надо – мигнут кому другому, но не этой ляльке…

Появился Котовский, кивнул на дверь:

– Прошу пожаловать!

Сам он остался снаружи. Кабинет, выдержанный в темных тонах, был не таким уж большим, у стола, стоявшего перпендикулярно к хозяйскому, Мазур насчитал всего-то четыре стула. Не похоже, чтобы здесь проводили особенно многолюдные совещания.

Хозяин кабинета вежливо встал и непринужденным жестом показал на стул:

– Устраивайтесь, Кирилл Степанович, чувствуйте себя, как дома. – Он подошел к стене и открыл дверцу, за которой оказался бар с зеркальными стенками. – Я думаю, выпьете немножко? Коньяк – «Плиска» и «Хеннесси», виски – «Тичер», водка – «Столичная», вино – красное болгарское… Я ничего не пропустил?

Мазур медленно усаживался, чуткий и настороженный, как зверь лесной. Хозяин кабинета слишком уж хорошо знал его вкусы – какое, к черту, совпадение… Утечка, утечка и еще раз утечка, и не на уровне дежурного мичмана…

– Давайте «Плиску», – сказал он спокойно, придвигая к себе бронзовую массивную пепельницу, украшенную тремя обезьянками в классической композиции «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу».

Он в упор, не скрываясь, разглядывал хозяина. Примерно одних лет с Мазуром, в движениях практически спокоен, лицо то ли худое, то ли кажется таковым, лысины нет, шатен, глаза близко посаженные, светло-синие… Голову можно прозакладывать, что прежде они никогда не встречались. Не из слабых мужичок – в плане прежде всего отнюдь не физическом, хотя и мышцей крепок…

– Прошу. – Хозяин подал ему бокал. – Без всяких этих буржуйских содовых, конечно? Давайте знакомиться, Кирилл Степанович. Меня зовут Николай Фомич. Я здесь главный. Имею в виду не только эту симпатичную усадьбу, но и вообще, как бы это сказать… – Он сделал обеими руками плавный жест. – У властей есть свой главный, у милиции, у пожарных… и так далее. А я, знаете ли, в с в о е й сфере… Пахан я здесь, простите за вульгарность. Сейчас употребляются разные другие словеса… но стоит ли зря воздух сотрясать? С м о т р ю я за этими краями. Вам пояснить?

– Да нет, – сказал Мазур. – Газетки почитываем. Можно ли будет осведомиться, как ваше уважаемое погоняло?

– Гвоздь, – с милой, светской улыбкой ответил хозяин без заминки. – Изволили слышать?

– Не приходилось как-то, простите великодушно.

– Ну, что поделать. У каждого своя тусовка… Я и сам не ожидал, что наши дорожки этаким вот образом пересекутся. – Он не вернулся на свое место, уселся на стул напротив Мазура. – Итак? Крепенько меня, грешного, возненавидели, а?

Он улыбался как ни в чем не бывало, держа у губ бокал, но глаза были холодные, умные и совершенно не отягощенные какими бы то ни было человеческими чувствами.

– Ненависть и прочее – это все эмоции, – подумав, ответил Мазур. – Я всю жизнь старался избегать ненужной лирики… Любви я к вам питать не могу, это, надеюсь, ясно?

– Ну, что поделать… Не любите, дело хозяйское. Вы и не пробуете возмущаться, я вижу…

– А какой смысл? – усмехнулся Мазур.

– Правильно, никакого смысла… – Гвоздь наконец отпил глоток, и немаленький. Он не был так уж спокоен, как старался изобразить. – Хотите, объясню, почему л ю б о е возмущение следует исключить? Окончательно и бесповоротно? Потому что вы – не интеллигент со скрипочкой. Вы, пользуясь старинным словом, матерый живорез. И не всегда вытряхивали душу из человека исключительно по приказу начальства… Я о вас много знаю, представьте. Времена нынче такие, можно собрать информацию о ком угодно, это лет пятнадцать назад я бы со страху помер при одной мысли о том, чтобы в своих целях использовать такого, как вы. А нынче многое изменилось… Так вот. Помните такого человечка по кличке Крест? Вы с ним сталкивались лет шесть назад, в нашей милой губернии.

– Предположим, – осторожно сказал Мазур.

– Значит, помните… Вы тогда попали в… трудные жизненные обстоятельства. И заключили с означенным Крестом полюбовную сделку. Он вам уговорился помочь, а вы – ему. И пристукнули вы с ним на пару тройку криминальных элементов, забрали у них неограненные алмазики, которые честно поделили… Кстати, что вы со своей-то долей тогда сделали?

– Выкинул в реку, – со злорадством сказал Мазур.

Гвоздь поднял брови:

– Ну да? Впрочем, хозяин – барин. А совесть вас не мучила потом?

– Представьте себе, нет, – резко сказал Мазур.

– Ага, и я знаю, почему. Те ребятки не в библиотеку шли, не на симфонический концерт, высокой пробы уголовнички, сидевшие на шее у советского… тьфу, черт, российского общества. Алмазы кравшие у родной страны. А потому их как-то и можно было пришить к чертовой матери без всяких внутренних колебаний. И потом… Потом кто-то очень качественно л и к в и д н у л хозяина некоей таежной заимки, который, вот совпадение, сделал вам очень много пакостей… Бога ради, я не спрашиваю, кто… У меня мысли идут в другом направлении. Коли уж вы, Кирилл Степанович, порою живете не по закону, а по п о н я т и я м, ну в точности, как мы, то нельзя возмущаться, если однажды кто-то с вами сыграет не по кодексам, а по тем же понятиям… Закон джунглей. Вы сами по нему живете…

– Я, по-моему, возмущения не высказывал ни в устной, ни в письменной форме, – сказал Мазур. – Давайте поконкретнее.

– Извольте. Сначала, уж не обессудьте, прикинем р а с к л а д. Прокачаем, что будет, если вы откажетесь на меня работать или сработаете плохо. Девочка ваша в полном комфорте и безопасности. Мы же не шпанка, мы люди серьезные, пальцем ее пока что никто не тронет и слова грубого не скажет. Лично контролирую. Ну, а если… – Он сделал скорбную физиономию. – Если вы откажетесь или провалите дело, как-то само собой получится, что найдут ее мертвой на той квартирке, и на ноже будут ваши пальчики, и будет там разбросана масса ваших вещичек, в том числе и с отпечатками… Мотивировка? Да вот вам прекрасная мотивировка… – Он сдвинул в сторону черную папку и ловко, словно карты сдавал, веером кинул перед Мазуром пачку цветных фотографий. – Вон как вы ее, лапочку, в купе охаживаете: и так, и сяк, туды-сюды… Улавливаете? Это банальная, совсем не редкая история: стареющий мужик и ветреная девочка… В нашем с вами возрасте случаются заскоки. Вы к ней в о с п ы л а л и, а она, поиграв чуток в любовь, послала вас к чертовой матери. Вы за ножик сгоряча – и покроили девочку в куски. Бога ради, простите за коварство, я не садист и не маньяк, просто жизнь заставляет – как вас в свое время она заставила с Крестом на мокрое дело идти… Одним словом, окажетесь вы в дерьме по самые уши. И даже если каким-то чудом выкрутитесь, то папаша ейный вас в покое ни за что не оставит, самосудом голову скрутит, не говоря уж о погубленной карьере… Он-то будет твердо уверен, что все именно так и обстояло, как любой на его месте… Вы обдумайте все и согласитесь, что ловушка подготовлена хорошая.

– Я и не собираюсь обдумывать, – сказал Мазур. – И так ясно, что блефом тут не пахнет…

– Уж безусловно. Я по натуре человек не злой. Но когда вопрос стоит именно таким образом – мне живым остаться или этой милой девочке – я, уж простите, себя, любимого, выбираю…

– Вам что, нужно кого-нибудь убить? – напрямую спросил Мазур.

– Ну что вы… Это мелко. В э т о м плане на вас свет клином не сошелся, уж простите на грубом слове. В наше время убивцев предостаточно, и весьма опытных. Ради такого пустяка, как заказуха, не стал бы я огород городить, спеца вроде вас в ловушку заманивать… Кирилл Степанович, вы понимаете, что нет у вас никакого выбора?

– Понимаю, – сказал Мазур, глядя в сторону.

– Вот и отлично. Теперь – о пряниках. Если все пройдет гладко, я вас вовсе не собираюсь убивать. Нет необходимости. Все равно вы правды не найдете из-за отсутствия твердых доказательств. Ну, кто докажет, что вас силком умыкнули и взаперти держали? Это вы тоже должны понимать…

– Понимаю, – сказал Мазур.

– Вот и отлично. Итак, если все кончится благополучно, вы, как в голливудском фильме, можете уйти на все четыре стороны с красавицей в обнимку, а то и с потяжелевшим карманом – всякий труд должен оплачиваться… Верите вы мне или нет, но з р я я в жизни никого не убил. Вам ведь тоже потом как-то не в цвет будет распространяться о том, как на местного пахана работали во глубине сибирских руд…

– И все-таки, что за работу вы мне сватаете?

– Да ту же самую, которой вы столько лет занимаетесь… – Он инстинктивно оглянулся на дверь, склонился к Мазуру: – У меня в последнее время крупные неприятности, Кирилл Степанович. За два месяца п о л о ж и л и четырех моих людей – не самых незаменимых, но и не шестерок. Все четверо, как на подбор, были главным образом по л е г а л ь н о й части. Мы ведь давно уже денежку добываем не примитивным гоп-стопом и даже не рэкетом, да будет вам известно. Мы теперь, как в детских стишках писалось, владельцы заводов, газет, пароходов… Так вот, за два месяца – четыре трупа. И – ни малейших следов, ни единой ниточки. Ну, дело, конечно, не в том, что милиция в тупике. На то она и милиция, чтобы при грамотно проведенной заказухе в тупик упираться, аллах с ней… Что гораздо важнее, м о и ребята, как ни рыли землю, не отыскали ни малейшего следочка. Ни ма-лей-ше-го! – с расстановкой повторил он, помахивая пальцем. – Вы, конечно, плохо ориентируетесь в н а ш и х порядках, а потому поверьте мне на слово: т а к быть не должно. Все, что произошло – неправильно. Так дела не делаются. Обязательно должно случиться одно из двух: либо отыщутся следы, либо а в т о р жмуриков обязан объявиться и передать свои претензии, хотя бы через третьих лиц. Это, если хотите, закон природы. Но ничего подобного не произошло. Четыре трупа, один за другим – и ничего! Ни малейшего намека. Ни тени претензии или попытки дипломатично высказать свои пожелания… Т а к не бывает! – повторил он яростно. – Так не должно быть.

– Однако ж случилось! – усмехнулся Мазур. – У вас у самого есть версии?

Какое-то время стояло тяжелое, напряженное молчание. Потом Гвоздь, в свою очередь, глядя в сторону, признался:

– Ни единой. То есть, ясно, конечно, что за меня взялся кто-то умелый, опытный и беззастенчивый… но ради чего? Я бы понял, вызови меня кто-нибудь на… переговоры, изложи свои требования, сделай предъяву по всем правилам… Но ведь нет ничего подобного! У меня, да будет вам известно, две параллельные… разведслужбы. Одной, практически легальной, заправляет бывший мент. Не из дураков. Вторая – насквозь неформальная, ведает ею товарищ Котовский, с которым вы уже знакомы. Так вот, ни одна из этих контор, работая независимо друг от друга, не нашла следов.

Мазур осторожно сказал:

– А если нам предположить, что кто-то из двух вышеназванных господ, как бы это деликатно выразиться…

– Ссучился? – охотно подхватил Гвоздь. – Ну, ничего необычного – сплошь и рядом выясняется, что вражина окопался в р я д а х. Что гадит не внешний враг, а внутренний. Однако в данном случае – простите, не верю. Чтобы одновременно ссучились о б а, взаимно друг друга контролирующие, живущие, как кошка с собакой… Нет, не верю. Не оттого, что доверяю людям, а из голой прагматики – сговориться они решительно неспособны, если один скурвится, другой непременно это вычислит… Но пока что твердых доказательств нет. Ничего нет. Тупик, туман… Мы все проверили, перепроверили, закинули сети, просветили этот город, как рентгеном… Ничего. За пределами города – те же успехи, то есть никаких. Конечно, есть конкуренты и соперники, куда же без них… Но и против них – ни малейших улик.

– Но кто-то же действует? – спросил Мазур, самую малость з а р а з и в ш и й с я загадкой.

– Кто-то действует. Самое поганое, что непонятно – кто.

– И при чем же здесь я?

– То есть, как это – при чем? – откровенно удивился Гвоздь. – Вы, Кирилл Степанович – профессионал высочайшего класса, это даже я понимаю, человек темный и отроду в армии не служивший. Вы в вашей к о н т о р е четверть века трудитесь, на всех континентах отметились, кроме разве что Антарктиды, и при этом живехоньки, не убиты, орденами обвешаны, в адмиралы вышли… Вам и карты в руки. Коли уж мои ребятки мышей не ловят. Сроку вам дается две недели.

– Почему именно такой срок?

– Через две недели придется подписывать один симпатичный контракт, – ответил Гвоздь охотно. – В рамках самого что ни на есть легального бизнеса. Дело назначено на седьмое июля, а вот что мне вчера сбросили на электронную почту… вы не удивляйтесь, поневоле приходится шагать в ногу с веком, все прибамбасы у нас есть…

Мазур взял протянутый лист бумаги, негромко прочитал вслух:

– «Кто тебе сказал, сволочь, что до седьмого июля ты доживешь?» Интересно, откуда отправлено?

– Из местного Интернет-кафе, – моментально ответил Гвоздь. – Так что проследить невозможно. Пришел человек, постучал по клавишам, и растворился в безвестности, и никто его, конечно же, не вздумал запоминать…

– Но это ведь след, – сказал Мазур. – Те, кому контракт не по вкусу… вернее, не по вкусу то, что именно вам он достался…

– Да кто же спорит, что это след? – хмыкнул Гвоздь. – Но я же вам объясняю: следов нет. Мне просто н е к о м у предъявлять претензии. У нас порой скрупулезнее, чем в суде, приходится обвинения доказывать. З р я обвинить – это, знаете ли, чревато… В общем, карты вам в руки. – Он хлопнул ладонью по папке. – Я тут распорядился приготовить вам кое-какие документы: полное описание всех четырех… случаев, перечень кое-каких соперников и конкурентов, изложение их возможностей… Ну, изучите на досуге, в спокойной обстановке. Поселю я вас, разумеется, в усадьбе, вам покажут квартирку. Все в полном вашем распоряжении, от холодильника до горничной. Дело к вечеру, вот на сон грядущий и займитесь бумагами…

– Послушайте! – сказал Мазур насколько мог убедительно. – В одном пункте вы крупно ошибаетесь… Я – не разведчик, понимаете? Мне почти не приходилось заниматься розыском, следствием и тому подобной детективной дедукцией. Я – боевик, ясно вам? Спецназ. Это означает, что я умею убивать, взрывать, ставить мины, снимать мины, проникать на объекты и защищать их от проникновения… Я – военный, а не следователь. Я попросту не умею, и потому…

– Кирилл Степанович! – прервал Гвоздь непререкаемым тоном. – Давайте без этих… танцев. Считайте, что я всего этого не слышал. Задача поставлена четко и недвусмысленно: у вас есть две недели, чтобы отыскать того, кто все это затеял. Дальнейшее – не ваша забота, вы-то можете убираться на все четыре стороны… Понятно? Больше никаких дискуссий. Либо вы беретесь за работу, либо события разворачиваются по тому прискорбному варианту, который я вам в начале разговора обрисовал. И – шутки в сторону. Может быть, я чего-то не понимаю, но что такое ваша контора, какие дела вы там крутили четверть века, просекаю отлично. Мне о вас самым подробным образом рассказали те, кто прекрасно вас знает… Как, по-вашему, мы заранее о вас знали? Нет уж, я прекрасно понимаю, что за подарок мне судьба послала…

– Но давайте все же…

– Господин адмирал! – В голосе собеседника появился металл. – Я, кажется, все подробно изложил? Берите папку, идите и работайте. Быть может, вы свою собственную шкуру и в грош не ставите, но девочку вашу, мне сердце подсказывает, постараетесь вытащить… – и он сделал гримасу, которая, надо полагать, означала теплую, ободряющую улыбку: – Кирилл Степанович, стыдно! Вы же – твердый профессионал, что ж шарахаетесь от простого дела, как глупая пятиклассница от минета? За работу, за работу! Как у нас говорят: раньше сядешь – раньше выйдешь!

Мазур понимал, что протестовать бесполезно, что никакие объяснения в расчет приняты не будут – да и не дадут их высказать. Э т о т путь заканчивался тупиком. Как ни унизительно, но приходилось пока что плыть по течению… А как прикажете поступить, если ваш собеседник глух к логике и даже фактам?

– Хорошо, – сказал он, вставая и придвигая к себе черную папку. – Но я ничего не могу гарантировать…

– А придется, Кирилл Степанович, – мягко сказал Гвоздь. – Как в том пошлом анекдоте. А придется. Потому что нет у нас с вами других вариантов, кроме тех двух…

Глава шестая

Как гибнут люди в Шантарске

Пузатая бутылка французской минеральной воды бесшумно опустилась на столик рядом с его локтем.

– Благодарю, – сказал Мазур, не поднимая глаз от бумаг.

– Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

– Вы только распорядитесь… – и узкая ладошка мимолетно коснулась его щеки. – Всецело к вашим услугам…

– Шагай, прелестное дитя, – сказал Мазур. – Свободна пока.

Очаровательная горничная по имени Ксюша тихонечко хмыкнула и танцующей походочкой прошествовала к выходу – Мазур поневоле проводил ее взглядом, поскольку черное платьице в обтяжку ножек не скрывало нисколько, а достоинства фигурки подчеркивало максимально. Увы, однозначные мужские рефлексы – понятие неистребимое. Даже в столь пиковой ситуации…

Он налил полстакана слабо шипевшей минералки, залпом выпил. В который раз взял с колен четыре фотографии, держа их, словно игральные карты.

Четыре физиономии, три мужских и одна женская, не отмеченные ни печатью порочных наклонностей, ни теми патологическими чертами, о которых столько распространялся старина Ломброзо, относительно коего до сих пор неизвестно: был ли он шарлатаном или провидцем… Обычные, где-то даже приятные деловые люди…

Которых прикончили одного за другим – красиво прикончили, можно бы выразиться, с профессиональным цинизмом. Хватко, дерзко, не оставив следов.

Номер Первый. Выстрел в основание черепа, один-единственный, на лестнице в роскошном новорусском доме. Пистолет остался на месте, а вот стрелявший буквальным образом растворился в воздухе, ухитрившись не привлечь ничьего внимания.

Номер Второй. Снова пистолет с глушителем – другой, правда, марки. Клиент получил пулю в висок, сидя во дворе за рулем собственной машины. Стрелявший бросил пистолет в машину и столь же бесследно растворился. Вероятнее всего, была разыграна нехитрая, но действенная интермедия вроде: «Господин хороший, не подскажете, как пройти…» Фразу можно и не договаривать, если видишь, что о б ъ е к т размяк, успокоился, добросовестно наморщил лоб и открыл рот, чтобы вежливо ответить на вежливо заданный вопрос…

Личной охраны не было ни у того, ни у другого – ну да, надо полагать, ребятки считали, что принадлежность их к определенной стае защищает лучше любого панциря и любых бодигардов. Вот вам и доказали, что это вовсе не так…

Номер Третий. Третья. Миловидная дама средних лет, чем-то неуловимо похожая на райкомовскую активистку советских времен. Вот у нее телохранитель, он же шофер, был – но он ничем не смог помочь, когда его подопечная, подойдя к машине, вдруг дернулась и парой секунд позже завалилась с аккуратной дырочкой во лбу. Недостроенный дом напротив, винтовка валяется на куче битого кирпича под оконным проемом, стройка выходит на одну из центральных улиц, где пешеходов – тьма-тьмущая…

Номер Четвертый. Самое, пожалуй, нахальное устранение из всех. Н е к т о вошел в служебный кабинет покойного (респектабельная и легальная адвокатская контора, ни приемной, ни секретарши), располагавшийся в конце длинного коридора, выстрелил в лоб, бросил ствол на пол и благополучно удалился незамеченным. Вот вам и минусы о п р о щ е н и я, демонстративной благонадежности – ему бы, жмурику, приемную завести с металлодетектором и парой мордоворотов… нет. Гвоздь же говорил, что раньше ничего подобного не случалось, все разборки и эти их «предъявы» проходили совершенно иначе, вот они и расслабились душою и телом, жирком заплыли, уверенные, что они в этом городе полные хозяева… А потом появился кто-то, восхотевший их в этом разубедить…

Он снял телефонную трубку, набрал три цифры и кратко сообщил:

– Я закончил с бумагами.

– Соображения есть? – спросил Гвоздь.

– Есть кой-какие…

– Сейчас приду, максимум минут через десять…

Однако деликатный стук в дверь раздался буквально минуты через две – что было, в общем, не удивительно. Мазур крикнул, чтобы входили, а сам тем временем старательно собрал в стопочку бумажные листы с описаниями мастерски произведенных умертвий, а также схемами некоторых хитрых раскладов легального бизнеса. И списками кое-каких субъектов, коим очень даже не нравилось грядущее подписание контракта – точнее, даже не оно, а то, что их собственных автографов там не имелось. Мазур уже понимал, что залетел высоко – в те недоступные для бульварной журналистики слои атмосферы, где величаво парили бизнесмены и авторитеты, причудливо сплетаясь так, что понять разницу меж первыми и вторыми было решительно невозможно. Пожалуй, Гвоздь был прав – Мазура вовсе не обязательно убивать за то, что оказался посвящен во все эти тайны. Ни одна газета не возьмет, подобные секреты выплывают на свет божий в одном-единственном случае – если их с о л ь е т кто-то из п а р я щ и х…

– Здравствуйте.

Он еще сначала подметил что-то не то – шаги были гораздо легче мужских. А сейчас, услышав женский голос, поднял глаза, торопливо встал, как и подобало воспитанному морскому офицеру в присутствии дамы.

Особенно такой красавицы. Нежное и печальное лицо мадонны со старинных гениальных полотен, волна светлых волос (положительно натуральных), синие глазищи, ровный загар. Фигурка… ножки… короткое платье, напоминавшее сметанный на живую нитку кусок дешевенькой ткани, а потому, надо полагать, умопомрачительно дорогое…

– Значит, это вы – генерал из Москвы? – спросило обворожительное видение. – Можно, я сяду?

Мазур молча кивнул. Он пребывал в столь восторженном замешательстве, что едва не ляпнул: «Да хоть ложитесь», но в последний миг опомнился, конечно. При всем его богатом опыте, женщина, молодая и очаровательная, холеная и недоступная, вызывала острый прилив самых примитивных побуждений. Бывают такие на нашу голову…

– Значит, это вы – генерал из Москвы? – повторила она, севши напротив.

Мазур кивнул, решив не вдаваться в излишние подробности. В конце-то концов, он в некотором смысле был генералом, и почти что из Москвы…

– Как вы думаете, все обойдется? – продолжала незнакомка с той же печалью вселенской в синих глазищах.

– Обойдется, конечно, – браво ответил Мазур, поскольку ударить в грязь лицом перед такой женщиной было невозможно. – Вы, простите, если я не ошибаюсь…

– Я – Колина жена. – Она кивнула. – Он мне почти ничего не говорит, поскольку это дело, изволите ли видеть, не женское… Но я же не дура, если я красивая, это еще не значит, что я дура… И у меня есть свои соображения…

– Интересно было бы послушать, – сказал Мазур.

Он и в самом деле так думал. Дураку ясно, что эта холеная и безукоризненная красавица в мужниных делах не участвует, у нее, несомненно, банальная функция очаровательной игрушки – но женщины, если они не круглые дуры, могут что-то подметить, запомнить, связать воедино с помощью своей загадочной логики те фактики, на которые мужик и внимания не обратит…

– Правда? Коля надо мной смеется, но я-то знаю… – Она бросила на дверь быстрый взгляд. – Здесь не совсем удобно… Вы бы не могли, будучи в городе, ко мне зайти?

– Куда, простите?

– Вот. – Она извлекла из крохотной сумочки визитную карточку и протянула ему. – Тут все написано, я первую половину дня обычно там провожу…

В дверь постучали. Красавица поднялась и направилась к двери, напоследок бросив Мазуру:

– Вы только не думайте, что я сошла с ума…

Он торопливо кивнул, глядя ей в спину – что ж, она и в самом деле не сказала пока что ничего, позволявшего бы думать, что с мозгами у нее не все гладко… Обеспокоена – ну, безусловно, как любой на ее месте…

Она разминулась с мужем молча, тихо прикрыла за собой дверь. Встретив взгляд Гвоздя, Мазур пожал плечами:

– Такой вот неожиданный визит состоялся…

– Ну да, я ей говорил… – пожал плечами Гвоздь, усаживаясь напротив. – Надо ж было успокоить, она у меня отнюдь не дура, в г л а в н ы е дела не лезет, но считает, что мужнины хлопоты должна разделять, декабристка… – В его тоне сквозило горделивое хвастовство собственника.

Вполне даже уместное – хозяин такой женщины имеет право на завистливое восхищение ближних…

– Она у вас кто, если не секрет? – спросил Мазур.

– Искусствовед, – опять-таки с ноткой гордости ответил Гвоздь. – Я ей купил махонький такой художественный салон, чтоб забавлялась, чтоб была видимость дела. И занятие есть, и не ноет, что ее в четырех стенах заперли…

– У нее есть постоянная охрана?

– А как же. И у нее, и у пацана. А что?

– Вы и она главным образом здесь живете?

– Ну да. В городе, само собой, есть хатка, но это так, для случайного ночлега. Здесь, сами понимаете, приятнее во всех смыслах… – Он повторил: – А что?

– Я все это внимательно просмотрел, – медленно сказал Мазур, кивнув на аккуратную стопочку листов. – Даже не знаю, то ли вас поздравлять, то ли наоборот… Во всех четырех случаях – хорошо поставленные, профессиональные ликвидации.

– Кто бы сомневался… Работает спец. Это, мне говорят с обеих сторон, не простая «торпеда». Попахивает хорошей выучкой в кое-каких государственных заведениях, а?

– Да уж безусловно, – сказал Мазур. – Вы, часом, никого такого не выгоняли с волчьим билетом? Так, чтобы потом обиделся? Может, у кого-то, кого вы невзначай обидели, есть… ну, не знаю: брат, сват, жених, муж, дедушка, бабушка, прошедшие спецподготовку?

– Чего нет, того нет, – решительно сказал Гвоздь. – Эти варианты мы сразу проверили. Полный ноль. Можете в этом направлении даже и не работать.

– Ну что ж… – сказал Мазур. – Да, вот что еще… Этих четырех можно назвать к л ю ч е в ы м и? Невосполнимыми потерями?

– Вряд ли, – почти сразу же ответил Гвоздь. – Людишки были, конечно, нужные, верные и толковые… но, по большому счету, без любого из них в отдельности и всех четырех сразу обойтись можно. Мир не перевернется и доходы резко не упадут. Ну, разумеется, нам все же создали определенные неудобства: пришлось ломать голову, кого назначать на освободившуюся вакансию, потом посвящать в дела… Но чтобы «ключевые», «невосполнимые»… Нет.

– Понятно, – сказал Мазур. – Значит, ваши конкуренты, поименованные в этом вот списочке, ежели захотели бы нанести вам р е а л ь н ы й, большой ущерб, били бы по другим фигурам?

– Уж это непременно. Есть с десяток людей, которые как раз и стали бы невосполнимыми потерями. Ключевые, по вашей терминологии.

– Что же у нас с вами получается… – задумчиво протянул Мазур. – Эти четыре убийства… Для ваших конкурентов – чересчур мелко, а для какой-нибудь шпаны, подрастающего поколения волчат – чересчур профессионально… А?

– А ведь, пожалуй, вы точно обозначили, – сказал Гвоздь, на глазах оживившись. – Что значит – профессионал… Все правильно. Для волчат – чересчур профессионально, у всех, кто тут пытается мне подышать в затылок, не найдется такого спеца… Но, с другой стороны… Конкуренты могли бы все это устроить в одном-единственном случае: чтобы потом мягко и ненавязчиво намекнуть. Не теряя времени, обозначить те стежки, где я начал им на любимые мозоли наступать… Формулу-то вы хорошую придумали, но ведь получается тупик. Я и без вас чувствую, что это – кто-то третий.

– Ну, дайте мне время… – сказал Мазур. – Пока что я совершенно уверен в одном. Лично вас никто не пытается убрать. У вас ведь в усадьбе вашей нет никаких подземных ходов, а?

– Да нет.

– Ну вот, а что касаемо крытых переходов – я и сам видел, что не сыщется ни единого… И вы, и жена постоянно ходите по двору, то бишь по открытому пространству. Если бы наш Некто хотел убрать вас или ее, он давно бы это сделал. – Мазур подошел к окну и для наглядности показал рукой. – До того вон, заросшего симпатичной густой тайгой, склона – не более полутора километров, а то и чуточку меньше. Профессионал давным-давно д е р н у л бы вас… или кого-то другого из снайперской винтовки, вовсе не обязательно самой лучшей. Тот, кто с д е л а л ваших четырех сотрудничков, смог бы без особого труда провернуть и это. И потом… Насколько я понял, вверх, в город, ведут только две дороги?

– Ага.

– И поехать в город, и вернуться из города можно только по ним… – рассуждал вслух Мазур. – Одна пошире, другая совсем узкая, и тайга к обеим подступает практически вплотную… Вас настолько легко шлепнуть на любой из дорог…

– Ну уж, простите! Бдим-с! И машинешка есть бронированная, и руки у охраны не пустые…

– Я чисто теоретически рассуждаю, – сказал Мазур. – А, с точки зрения теории, шлепнуть вас на любой из дорог не просто, а очень просто. Броня, в конце концов, кое от чего не спасает совершенно, а руки у нападающих обычно тоже не пустые… Ладно, я отвлекся. К чему я вас подвожу? Да к тому, что на в а ш у жизнь и здоровье наш невидимка пока что не посягает. Хотел бы, давно посягнул бы. С помощью такой же винтовочки, как та, из которой положил вашу банковскую даму.

– Да я и сам, знаете, о чем-то похожем думал, – сказал Гвоздь. – Правда, не брал в расчет тот косогор, тут вы правильно подметили. И к Томке пока что п о д х о д о в не было…

– Кто это?

– Дочка, – сказал Гвоздь, на лице которого вдруг прорезалось нечто вполне человеческое. – Сошелся я с одной в самом начале перестройки… Ну, вскоре снова сел… как оказалось, в последний раз. Она умерла три года назад. Баба была с характером, там, знаете, получился чистый роман типа: ах, вот ты кто, а вовсе не честный инженер? Знать тебя не знаю, уголовная твоя рожа! – Он уставился куда-то вдаль, произнес отрешенно: – С характером была баба… Ну вот… В общем, три года назад я Томку подобрал под крыло. Сложный был процесс – девка опять-таки с характером, вся в маму, привыкла думать, что папка-летчик двадцать лет назад навернулся с вертолетом в щепки… А тут – нате вам, живой папка, и к тому ж не кто-нибудь, а господин Гвоздь… Скажу по совести, родственные отношения до сих пор строятся непросто. Ну ничего, квартирку я ей сделал, денежки брать привыкла…

– Взрослая, я так понимаю?

– Да, в общем… Двадцать два. Универ заканчивает, сейчас в тайге с археологами… и это-то меня начало напрягать. Они на границе с Монголией, а там нынче что-то близкое к полному бардаку – через границу в обе стороны шастают все, кому не лень, потому что нет никакой границы, тайга одна. Наши у монголов тырят скот… и это, между прочим, оформилось в серьезный бизнес с цепочкой на полстраны… попутно гуляет контрабанда, места не самые тихие… Как по-вашему, стоит ее оттуда забрать? Особенно в свете н а ш и х печальных дел?

– Пожалуй, – кивнул Мазур. – Если что – готовый заложник.

– Я пошлю Котовского. Завтра вечером будет готов самолет…

– У вас и самолет есть? – усмехнулся Мазур.

– Да так себе, самолетишко, – хмыкнул Гвоздь. – Всего-то Як-40, не «боинг» же. Мы, напоминаю, бизнесмены легальные и не последние, нужно же соответствовать. Да и удобно. И вот что… Завтра вечером вы тоже полетите с Котовским. Ничего особенно сложного – возьмете Томку и привезете сюда. Если будет брыкаться – хватайте за косу и силком…

– Почему я?

Гвоздь какое-то время смотрел на него цепко, с непонятным выражением. Потом неспешно сказал:

– Открою вам один маленький секрет… Никому я сейчас не доверяю на все сто. Ни Котовскому, ни Вальке Хлынову – это который бывший мент, а сейчас, так сказать, у меня министром внутренних дел… Вам такое состояние, часом, не знакомо – когда нет никаких улик, но на всякий случай никому не веришь?

– Знакомо, увы, – печально усмехнулся Мазур. – Случалось в жизни всякое… Завтра вечером, говорите? Ну что ж, в моем положении остается каблуками щелкать… Но вот завтра поутру я, уж не отговаривайте, обязательно должен буду поехать в город. Нужно осмотреться на месте, и потом… Потом, мне же нужно будет Светланиной тетке соврать нечто убедительное. Она ж нас сегодня ждала…

– Знаю, – кивнул Гвоздь, усмехнувшись. – Операцию готовили тщательно, так что и про почтенную тетушку хорошо известно. Ну как же, как же, Нечаева Анна Всеволодовна, интеллигентнейшая дама, в институте искусств преподает… Ларка моя, между прочим, у нее училась – мир тесен, а городок наш – одна большая деревня… Вы ей прямо сейчас позвоните, у вас же телефончик выход на город имеет, если «девятку» нажать. Успокойте даму, соврите что-нибудь, а завтра… Знаете что? Вот вам отличная версия. Подопечная ваша познакомилась в поезде с каким-то обормотом и по молодому делу зависла с ним где-то в Шантарске. Вполне убедительно, а? Она ж вполне совершеннолетняя, вы права не имели ее за подол оттаскивать. А потом мы эту версию разовьем, добавим убедительных деталей… Как вам?

– Не бог весть что, – поморщился Мазур. – Но что ж делать-то…

– И вот что еще, Кирилл Степанович, – сказал Гвоздь тихо, убедительно, с тем же нехорошим металлом в голосе. – Взаперти я вас держать не могу, вы ж должны в город выезжать, осматривать, что потребуется, людей расспрашивать… Нельзя вас сажать на цепуру, как тогда Ихтиандра посадили… Но я вас очень прошу: вы уж без г л у п о с т е й. Лады? Даже если кинетесь к здешним вашим с о с л у ж и в ц а м, ничем вам это не поможет и девочку вашу не спасет. В миллионном городе человека найти ох как трудно – ежели его прячут те, кто имеет в этом деле опыт. Вот вы себе представьте: если добропорядочному человеку поступит на пейджер просьба от какой-то Ляли купить пельменей к ужину, то сразу и не догадаешься, что это приказ некоей узнице ножичком по горлу полоснуть… Уловили?

– Уловил, – сердито сказал Мазур. – Лишь бы вы только на пустом месте не сшили дела…

– Ну, насчет этого – не извольте беспокоиться. Есть опыт. А помимо опыта – есть людишки там и сям. И ежели они, не дай бог, доложат, что те органы, в коих они трудятся, занялись жалобой некоего адмирала… Не надо, душевно вас прошу. Давайте играть честно. Вы для меня поработаете, а я вас, честное слово, не обижу. Уговор?

– Уговор, – пробурчал Мазур.

– Да, как вам Ксюша, юбочка из плюша?

– Ничего, – сказал Мазур.

– Пользуйтесь, не стесняйтесь. – Гвоздь панибратски хлопнул его по колену. – Девочка свою задачу знает, банкет оплачен… Все веселее жить, господин адмирал, на нашей грешной земле…

Мазур решился:

– Есть еще один нюанс… Ваша жена уверяет, что у нее есть какие-то свои соображения по поводу… происходящего. Интересно, какие будут на сей счет инструкции?

Гвоздь ненадолго задумался. Хмыкнул, пожал плечами:

– Ну, что тут… Ну, поговорите, выслушайте со значительным видом. Скажите, что заинтересовались, что обязательно учтете ее соображения… Авось успокоится. Ей тоже нелегко. Ладно, отдыхайте, и чтоб вам завтра ударно работалось…

Он упруго выпрямился, кивнул Мазуру и вышел. Почти сразу же, словно получив команду, вошла Ксюша с подносом, бесшумно опустила его на стол и сообщила с мимолетной улыбкой:

– Ужинать подано.

Вслед за тем привычным движением сбросила через голову черное платьице, оставшись в красном купальнике в обтяжечку. Теми же заученными движениями скинула туфельки, присела на широкий мягкий подлокотник его кресла и промурлыкала на ухо:

– Вы как предпочитаете, чтобы девушка себя вела – разнузданно или застенчиво?

– А инструкции у тебя какие? – спросил Мазур.

– А простые – как захотите, так и делать…

– Ксюша, – тоскливо сказал Мазур. – А ежели я гей?

– А почему ж тогда у вас брюки колом? – фыркнула Ксюша.

Ох уж эти мужские рефлексы… Мазур легонько злился на себя, но как-то по обязанности.

Вопреки его ожиданиям, Ксюша не предприняла никаких действий, ни разнузданных, ни застенчивых. Она попросту перегнулась через его колени, взяла со стола авторучку, чистый листок бумаги и, замерев в довольно неудобной позе, принялась что-то энергично черкать. Закончив, показала листок Мазуру, одновременно приложив пальчик к губам.

Он прочитал про себя: «В первую очередь – магазин „Радость“». Вопросительно поднял глаза. Ксюша, отведя палец от губ, послала ему определенно предостерегающий взгляд, и громко сказала:

– Это уж не мое дело, господин генерал, мы люди исполнительные, что нам приказано, выполняем четко…

Подожгла листок, кинула его в пепельницу и тщательно следила, чтобы догорел – а потом размяла пепел авторучкой. Ничегошеньки не понимавший Мазур запомнил сообщение дословно, но от расспросов воздержался. Во-первых, она определенно намекала на подслушку, а во-вторых, могла и сама не знать подробностей. Что велели, то и передала. Вот только кто велел и зачем? Кабы знать… Две недели – иногда этого ужасно мало, а иногда и чертовски много…

– Я купальник сниму? – прошептала Ксюша на ухо. – Такая жара…

– Снимай, – сказал Мазур без выражения.

Глава седьмая

Ехал рыцарь воевать

Разбудила его Ксюша – уже при полной униформе, в безупречном платье и кружевном передничке, как в лучших домах Лондона. Мазур и не слышал, как она ушла, выспался, несмотря на все сюрпризы, прекрасно. На сей раз девчонка была – само прилежание, никакого намека на эротику. Поставила на стол поднос с завтраком и тут же испарилась.

Зато заявился Котовский – через миг после энергичного стука. Его сопровождал незнакомый мужик лет сорока, без особых примет, этакий весь из себя обыкновенный.

– Жрешь? – жизнерадостно заорал Котовский, плюхаясь в кресло. – Дело хорошее, утречко надо с пайки начинать… Знакомься давай: это вот его светлость Валентин Петрович Хлынов, начальник секретной службы, усек? Работаем, так сказать, бок о бок, в тесном и дружеском согласии, хотя, скажу тебе откровенно, Степаныч, этого мента бывшего по понятиям поиметь полагается рачком или там с доминошками во рту, а не лясы с ним точить…

– Имелка не отпадет? – хмуро поинтересовался Хлынов, тоже садясь и ставя на пол небольшую сумку.

– Валек, я ж шуткую! – развел Котовский ручищами с видом крайнего простодушия. – Человек я простой, воспитанием не обремененный, по приютам я с детства скитался, не имел я родного угла… – пропел он с надрывом, ухмыляясь и гримасничая, но глаза оставались жесткими, злыми. – Коли уж Папа тебе оказал высокое доверие, мне, сирому, только и остается, что хвост поджать. Да и очко на зоне хорошо, от дефициту других щелок, на воле меня твой шоколадный глаз не возбуждает, я уж себе как-нибудь девочку сыму…

Мазур задумчиво смотрел на них. Вряд ли перед ним ломали комедию, и так было ясно, что отношения меж этими двоими далеки от братских и даже приятельских. Гвоздь человек умный – эти двое в жизни не сговорятся, следить будут друг за дружкой не по приказу босса, а по велению сердца…

– Кирилл Степанович, – сказал Хлынов с бесстрастностью аглицкого лорда, шумно раздергивая молнию на сумке. – Вот тут – все необходимое снаряжение. Документы – паспорт, права, корочки лицензированного охранника, дающие право… – Не договорив, он выложил на кресло «Макаров» в темно-коричневой кобуре. – Агентство здесь обозначенное – всецело наше. При малейших недоразумениях или непонятках, звоните туда немедленно – и получите любую помощь. Мобильник. Пейджер. Деньги. Телефонные номера, куда можно звонить помимо агентства – мало ли какая нужда возникнет… Будут вопросы?

– Да нет пока что, – проворчал Мазур, разглядывая документы. – Значит, я теперь – Иванов Кирилл Степанович? Спасибо, что хоть имя-отчество родное оставили…

– Так проще, – сказал Хлынов. – Чтобы не привыкать долго и мучительно к какому-нибудь Анемподисту Федоровичу… Документы вполне надежные. Любая неприятность будет улажена. Только вы уж на рожон не лезьте, пожалуйста…

– Это как? – спросил Мазур.

– Ну, мало ли…

– Исчерпывающе, – пожал плечами Мазур. – Ладно, учту… Вот что, господин Хлынов… У вас есть собственная версия происходящего? Или хотя бы наметки таковой?

Хлынов молчал чуть ли не добрую минуту. Потом с превеликой неохотой ответствовал:

– К сожалению, нет. Такое впечатление, что вмешался какой-то новый, неучтенный фактор.

– Говоря проще, сидишь в жопе, – жизнерадостно уточнил лысый.

Хлынов резко развернулся к нему:

– А вы, любезный, можете какими-то блестящими достижениями на этот счет похвастаться? Или как?

– Ну чего ты сразу в душу с сапогами… – пробурчал Котовский с некоторым смущением. – Согласен, чего там – неучтенная какая-то паскуда… Ничего, пусть нам его Степаныч вычислит, а уж я у него на спине фестончики вырежу…

– Я вам еще нужен, Кирилл Степанович? – хладнокровно осведомился Хлынов.

– Пожалуй, нет пока, – сказал Мазур.

– Тогда я, с вашего разрешения, удаляюсь.

– Петух ставленный, – сказал Котовский, едва за его коллегой захлопнулась дверь.

– Не любишь ты его, а? – хмыкнул Мазур.

– Мент есть мент, Степаныч. Поглядел бы я на тебя, если б ты с мое за колючкой погостил… Папа говорит, тебе в город понадобилось?

– Работать надо, – сказал Мазур. – Отвезешь?

– О чем базар. Может, тебе персональные колеса выделить?

– Это потом, – сказал Мазур. Покачал на ладони кобуру. – Патроны хоть боевые?

– Обижаешь, Степаныч, Папа с тобой честно играет. Ты уж его не подведи, родненький. Он у нас человек простой – за хорошую работу и платит хорошо, а вот ежели напортачишь или на измену тебя пробьет – я о тебе заранее рыдаю горючими слезищами…

– Учту, милый, – сказал Мазур. – У тебя что, собственных соображений и в самом деле нет?

Лысый верзила поерзал в мягком кресле, шумно причмокнул, с деланно бодрой улыбкой пожал плечами:

– Папа достает, теперь ты взялся…

– Друг ты мой единственный, – задушевно сказал Мазур. – Ты меня убедил. Я хочу сработать хорошо. А потому давай серьезно к делу подходить.

– Да понимаю я…

– Тогда?

– Полная непонятка, – сказал Котовский серьезно и зло. – Я в этом городе, чтоб ты знал, живу давненько, чуть ли не с младенчества – ну, понятно, с перерывами на экскурсии по холодным краям… И будь это в моих способностях, в моем опыте, я бы давно этого гада вывел на свет, держа за яйца… Но вот не получается, хоть ты меня зарежь. Отсюда проистекает, что искать надо где-то в другом месте. Для того именно тебя, хороший мой, и позвали.

– Циничный вопрос, – сказал Мазур. – Мог бы этот ваш Хлынов выйти на закоперщиков, но промолчать? По всяким причинам…

– Да нет, шалишь, – без раздумий откликнулся Котовский. – Я бы непременно узнал. Системка отлажена, знаешь ли… Хоть я его терпеть ненавижу, мента ссученного, но могу тебе сказать авторитетно: божусь за пидараса, что и он ни черта не раскопал…

– Ну что ж, веселые дела… – сказал Мазур, вертя в руках свое, изволите ли видеть, снаряжение. – Поехали?

Он затянул узел галстука, накинул пиджак поверх кобуры, и оба вышли во двор. Там стояла столь же благолепная тишина, наблюдалось прежнее безлюдье, только широкоплечий организм с овчаркой на поводке прилежно прохаживался вдоль кирпичного забора. Овчарка была та же самая, вчерашняя, а вот детинушка – другой, ранее не виденный.

Котовский, глянув в ту сторону, ускорил шаг, пробормотав:

– Собак не переношу, чтоб их… Знал бы ты, что это такое, когда эти твари за тобой чешут в побеге…

– Знаю, – кратко сказал Мазур.

Он и в самом деле это прекрасно знал, он многое мог бы лысому блатарю порассказать – как бывает, когда по твоим следам спешит не лагерный конвой, а тщательно выученный державой спецназ, не хуже собак умеющий читать малейший следочек в жесткой африканской траве, тут же и собаки… Конечно, тут же, для надежности, если напрячь слух, можно разобрать азартный скулеж и рявканье, и преследователи не лопухи, чтобы ловиться на поставленную наспех примитивную растяжку, а самое паршивое, самое поганое – что у них есть рация, и в небе скоро могут оказаться вертолеты, а до желтых унылых гор еще слишком далеко…

Он остановился, вежливо кивнул. Очаровательная Лара, мадонна из роскошного поместья, столь же дружески ему кивнула, придерживая дверку белой машины. Рядом с ней стоял пацанчик лет трех, симпатичный кареглазик, таращившийся на окружающее, как и следовало ожидать, с наивной простотой несмышленыша. Мазур мельком подумал, что э т о дите, уж конечно, будет знать о ходках и колючке чисто теоретически – а там, глядишь, и окончит себе какой-нибудь Кембридж, чем черт не шутит…

– П а п и н? – тихонько спросил он, когда белая машина, плавно и бесшумно проплыв мимо них, выехала за ворота.

– А то чей же? – Котовский распахнул дверцу знакомой «Волги». – Хороша лялечка?

– Хороша, – искренне сказал Мазур.

Зеленые ворота распахнулись перед их машиной. С места дав газу, Котовский протянул:

– В жизни всегда есть место романтике… Знаешь, как Папа ее в свое время снял? Да как в кино. Едет это он себе в ливень, а на обочине девочка мокнет, зонтик, дуреха, не захватила… Ну, Папа у нас жентельмен, да и девочка хороша… Словом, тормозит он свой мерсюк – мы тогда еще на мерсюках рассекали – включает обаяние на полную катушку – порядочные девочки мерсюков, знаешь ли, опасаются – довозит красоточку чинно-благородно до ее родного подъезда… И западает. Тянулось это долго, артачилась девочка, представь себе: подарки не брала, замуж не соглашалась… Бывают же такие, а? Остались еще по углам бывшей необъятной…

– Он ей, конечно, не стал объяснять, кто он по жизни такой? – усмехнулся Мазур.

– Да уж конечно. К чему еще больше пугать? Коммерсант и есть коммерсант. Потом-то разобралась, конечно, но к тому времени она уже в законных числилась, и животик рос… Ничего, перенесла. Как-никак в двадцать первом веке живем. Да и Папа умеет убедительно поговорить за жизнь. Мало ли кто в молодости в пиратах плавал. – Котовский тяжко вздохнул: – А знаешь, что самое пикантное? В тот день Папа мог в мерсюк и не сесть, и ехал бы в нем я один – и уж не позволил бы такой лялечке под ливнем мокнуть… Я ж его и убедил тогда, брось, говорю, Папа, дела до завтра подождать могут, не горит, поедем лучше проветримся, ливень, мол, хлыщет, а мы – внутри, в тепле и уюте, коньячок посасываем…

– Жалеешь?

– Жалею, – признался лысый. – Ты ж ее сам видел, идеальная жена, точно тебе говорю. В наши годы пора бы и очаг обустраивать…

– А Томка что из себя представляет? – спросил Мазур.

– Томка? Девка как девка. Обыкновенная. По-моему, до сих пор не привыкла к иным жизненным переменам. Неловко ей, сам прикинь. Сначала – полная безотцовщина, с мамой-бюджетницей в хрущевке, потом вдруг, как чертик из коробочки, объявляется Папа, да какой… Ничего, привыкнет. Папа к пятидесяти сентиментальным стал, как все мы, грешные, квартирку ей купил в «дворянском гнезде», денежку сыплет на лопате. Томка лошадей любит, так он ей собрался собственную коняшку подарить… Ты, кстати, в курсе, что нам с тобой за ней завтра лететь?

– В курсе.

– И правильно Папа раскинул, по-моему. Лучше, чтобы была под рукой и под присмотром, а то, не ровен час…

– Ага, в заложницы кто возьмет, – усмехнулся Мазур. – У вас в Шантарске случается, а?

– Степаныч… – убедительно сказал лысый. – Ну что ты, как дите малое? Такова се ля ви. Ты – человек опытный, профессионал, крутанешь это дело, как орешек, щелкнешь, и отпустят твою лапочку, зуб даю… Еще и денег дадут. Папа свое слово держит. Ты уж, главное, постарайся…

– Далеко еще? – спросил Мазур.

– А вот уже и приехали почти…

* * *

…Мазур вовсе не прикидывался, не имитировал бурную деятельность, когда в течение двух последующих часов осматривал все четыре т о ч к и. Сухое, казенное описание, пусть даже сделанное профессионалом – это одно, а самоличный осмотр места происшествия – совсем другое. Кто-то может и назвать это мистикой, но при таких вот осмотрах вполне можно п о н я т ь убийцу. Догадаться, хотя бы примерно, что он из себя представляет.

Работа на пейзаже лишь подтвердила первые впечатления: вот именно, профессионал. При такой серии о везении, лихости и прочей лирике говорить не приходится. Всех четырех р а б о т а л неслабый спец – наверняка располагавший сообщниками, пусть и не в особенно большом количестве… а впрочем, нет. Не обязательно. Мазур вполне мог бы провернуть все четыре д е л а в одиночку – а он не единственный в стране, кто на это способен, и даже не сотый…

– Ну, и что скажешь, профессор? – с любопытством спросил Котовский, когда они уселись в машину.

– Все то же самое, – ответил Мазур задумчиво. – Тут постарался нехилый профессионал, и я бы на твоем месте обзавелся броником…

– Шутишь? – насторожился Котовский.

– Ничего подобного. Вы же сами так и не поняли принципа, по которому он щ е л к а е т. Кто поручится, что он не на тебя теперь нацелится? Пока одно ясно: б о с с ему не нужен. А вот за остальных ручаться не могу.

– Типун тебе на язык, – пробурчал лысый, ерзнув на сиденье. – Ну, куда теперь?

– В союз художников. Знаешь, где это?

– А вот представь себе! – хмыкнул лысый. – Знаю. У них там есть магазинчик, мы одному индивидууму на день рожденья покупали отличную картинку с голой бабой. С большим чувством и мастерством насобачено… А зачем тебе художники?

– Голубчик… – сказал Мазур. – Мне же предстоит с искренними глазами объяснять интеллигентной старой даме, почему ее любимая племянница так и не появилась… Ты же за меня это делать не будешь? Вот то-то и оно… Ждать меня не надо, я поболтаюсь по городу в одиночестве. Босс разрешил, имей в виду.

– Да знаю я, – сказал лысый настороженно. – Ты только смотри, Степаныч, дурочку не пори…

– Не стриги ушами, – сказал Мазур недовольно. – Черт с вами, играем по вашим правилам… Я не самоубийца, знаешь ли.

Глава восьмая

Обитель изящных искусств

Как и следовало ожидать, штаб-квартира шантарских художников являла собою не богемное обиталище с холстами на подрамниках, голыми натурщицами и грудами глины, а несколько комнаток сугубо канцелярского вида. Три из них оказались незаперты, но внутри никого не было, четвертая на замке, а в пятой помещалась замордованная жизнью дамочка неопределенных лет, с истеричным блеском в глазах и дымящимся окурком в уголке ненакрашенного рта. Она восседала над какой-то обширной ведомостью с видом Пушкина, заканчивавшего «Онегина». Нежданный визит Мазура ее отнюдь не обрадовал, она сухо проинформировала, что Анна Всеволодовна Нечаева вообще-то должна быть, но ее пока что нет, и когда появится, в точности неизвестно. После чего, сочтя, должно быть, свою миссию выполненной, с вдохновенным видом уткнулась в ведомость.

Мазур вышел в крохотный вестибюль. Там имелась еще одна дверь, куда он не заглядывал, но на ней красовалась табличка «Посторонним вход воспрещен. Служебное помещение» – и он, будучи вышколен армией, не стал дергать за ручку.

Вышел на улицу, постоял в раздумье, медленно завернул за угол, прикидывая, как бы убить время.

И остановился с размаху.

Там, за углом, он увидел невысокое крыльцо, настежь распахнутую дверь, ведущую в обширное помещение с картинами на стенах и какими-то стеклянными ящиками в глубине. А над дверью красовалась полукруглая вывеска, золотым по черному: «Магазин-салон „Радость“». Живопись, антиквариат, народные промыслы». Часы работы, выходные…

Он ощутил себя охотничьим псом на тропе, нюхнувшим свежий, г у с т о й запах дичины.

И тут же задребезжал пейджер. Мазур несколько неуклюже снял его с пояса, надавил кнопки – он почти не пользовался такими игрушками и плохо умел с ними обращаться.

По зеленоватому экранчику поползла надпись: «Этот самый магазин, этот самый…»

«Вот, значит, как…» – сказал себе Мазур, пытаясь сохранять полное хладнокровие. Не стал подниматься по ступенькам, достал сигарету и присел на лавочку, изо всех сил стараясь не озираться очень уж откровенно.

Чудес не бывает. В п о д о б н ы е совпадения что-то не верится. Тот, кто передал ему весточку через Ксюшу, явно не хотел, чтобы Мазур спутал этот магазинчик с какой-нибудь другой «Радостью» – название очень уж банальное, быть может, но в Шантарске не единственное. И просто обязан был сейчас за Мазуром наблюдать – только так и можно расценить нежданное послание.

Где о н может быть? Да где угодно… Мазур сидел лицом к тихой улочке, к трехэтажному универмагу. Перед ним и поблизости стояло не менее тридцати машин, и во многих сидели люди. И гуляющих на улице хватало – местечко было тихое, пешеходная зона, неподалеку сразу три уличных кафе, фонтан, неширокая протока Шантары, куда обыватели ходят купаться… Нет, вычислить наблюдателя не смог бы и Джеймс Бонд.

Друг это или враг? Если друг – то с каких щей? А если враг – то что у него на уме? Поди определи…

Докурив сигарету, Мазур аккуратно бросил бычок в урну, встал и не спеша поднялся по ступенькам. Обширное светлое помещение было увешано картинами от пола до потолка по всем четырем стенам, и на каждой приклеена аккуратная полосочка бумаги с ценой. В глубине зала – нечто вроде стеклянного прилавка. И ни единой живой души.

Мазур громко закашлялся в кулак. Никого. Пожав плечами, он подошел к прилавку, стараясь ступать как можно громче, то бишь сразу обозначая в себе честного человека, а не крадущегося мазурика. Присмотрелся. В стеклянной витрине лежали стопочками медные монетки, какие-то значки, мельхиоровые кухонные ножики и прочая дребедень. Рядом стоял обычный стол, а на нем – открытая книга с рукописными строчками, пивная бутылка, опустошенная почти досуха, и хвост вяленой рыбки неведомой породы.

Справа была еще одна дверь, чуточку приоткрытая. Там кто-то шумно передвигался и бормотал, вроде бы мужским голосом. Действуя по наитию, Мазур аккуратно приоткрыл дверь, вновь громко кашляя.

Комнатка была совсем маленькая. Бо2льшую ее часть занимали два застекленных шкафчика с гораздо более интересными предметами, нежели те, что обретались в большом зале – чугунная лошадь размером с кошку, несколько красивых фарфоровых статуэток, старинные книги в потрескавшихся рыжих переплетах, причудливые вилки, карманные часы, еще что-то… В углу помещались два мягких кресла, разделенные небольшим столиком. Одно было пустое, а в другом в расслабленной позе восседал крохотный щуплый мужичонка лет шестидесяти, со встрепанной бороденкой цвета перца с солью – морщинистый, мятый, весь какой-то взъерошенный и явно пребывавший в том благостном состоянии, когда человек, по меткому замечанию классиков, как начал с позапрошлого месяца, так по сию пору и не может остановиться. Ага, вот и водочка на столике, и вторая половина той вяленой рыбки, и стаканы…

– Здравствуйте, – сказал Мазур вежливо.

– Здорово, коли не шутишь, – сказал мужичонка, кивая головою в такт. – Ты с мыслью, мужик, или так, как-нибудь?

– Да как вам сказать… – дипломатично ответил Мазур. – Я смотрю, у вас тут антиквариат…

Он увидел над одним из шкафчиков картонную табличку с крупными буквами: «Из частной коллекции С. К. Задуреева». Подумав, продолжал:

– Да, пожалуй, что интересуюсь, знаете ли…

– О! – Помятый воздел указательный палец. – Ну тогда ты точно по нужному адресу, мужик… Купи лошадь! – Он вытянул трясущуюся ручонку в сторону чугунного четвероногого. – Только для тебя – восемьсот баксов! Натуральные Касли, там клеймуха есть… Ты ее переверни, лошадку, там клеймо внизу… Тыща восемьсот восемьдесят какой-то год, точно… От сердца отрываю! Другому бы за штуку продал, а тебе – восемьсот… Потому что я тебя сразу полюбил, как ты вошел, так я тебя и полюбил… В хорошем смысле, ты не думай… У тебя вон пейджер висит, и мобила – значит, и баксы есть… Берешь лошадь?

– Собственно говоря, в принципе и вообще… – осторожно произнес Мазур. – А хозяин не обидится?

– Какой хозяин?

– Здесь же написано… Частная коллекция…

Мужичонка прыснул, заплескав слюнями подбородок, с хитрым видом воздел указательный палец:

– Мужик, ты не сечешь проблему! Это я и есть – Задуреев Семен Климентьевич, чтоб ты знал!

– Что ж коллекцию-то распродаете? – участливо спросил Мазур. – Черная полоса?

Бородатый фыркнул еще энергичнее, затряс пальцем:

– Ну ты не врубаисси… Тс! Кругом налоговая! Понял, нет? Я тут ничем таким не торгую, это все частная коллекция, а коллекцию казать не возбраняется… Тс! Налоговая кругом! Зелененькие, маленькие, повсюду, и под столом тоже… А коллекцию – можно! Мужик, понял, нет? Это бизнес!

Утомившись от столь долгой лекции, он с размаху налил себе в ближайший стакан, выпил одним махом и, сморщившись, принялся посасывать кусок рыбы.

– Ах, вот оно что… – сказал Мазур. – В рассуждении, как бы сказать, негоции… Ну что же, это меняет дело. А не подскажете ли, когда будет Анна Всеволодовна Нечаева?

– Анька? Да будет, будет, куда денется… Водки хочешь? Нет, мужик, я тебя положительно полюбил…

– Нет, спасибо, я за рулем, – лихо соврал Мазур. И вновь ощутил себя охотничьей собакой, гончаком на тропе. Всего-то метрах в полутора от него стоял стол, даже на вид шаткий, рассохшийся, на нем громоздилась всякая всячина – пустые сигаретные пачки, визитные карточки, непонятные бумаги… и поверх всего этого лежали россыпью цветные поляроидные фотографии. Никого почти из изображенных на них людей Мазур не знал, но вот одна…

Снято, несомненно, в этой самой комнате. Шкафчик с лошадью на заднем плане, уголок вот этого самого кресла… Справа – господин Задуреев, вот удивительно, вполне трезвый, а слева – Номер Второй, живехонький, улыбается, не зная, что жить ему осталось всего ничего… Совсем незадолго до прискорбной кончины Номера Второго снимали – у обоих летний вид, легко одеты… «Это я удачно зашел», – подумал он холодно. За спиной у него энергично застучали каблучки. Задуреев, оживившись, рявкнул из кресла:

– Танька! Сходи за пузырем! Я лошадь продал!

Мазур неспешно обернулся. Перед ним стояла довольно высокая (и совершенно трезвая, в отличие от шефа) деваха, рослая, кровь с молоком, в коротком платьице и с великолепным бюстом сибирской Памелки Андерсон. Хмыкнув и критически обозрев бородатого, она вежливо спросила Мазура:

– Вам лошадь завернуть?

– Да вы понимаете… – растерянно сказал Мазур. – Мы еще только, собственно говоря, торгуемся…

– Понятно, – сказала сибирская валькирия, смерив бородатого вовсе уж уничтожающим взглядом. – Так продали или не продали, Семен Климентьевич?

– Щас продам! – заверил тот, колыхаясь. – Ты за пузырем пока сходи! Душа горит!

– Скоро она у вас, Семен Климентьевич, вообще синим пламенем сгорит, – без всякого почтения заявила русая валькирия, задрала носик, повернулась на каблучках и с достоинством удалилась в большой зал.

– Видал кадры? – горделиво вопросил Задуреев с таким видом, словно сам произвел на свет эту рослую красотку. – Слюнки, поди, текут? Ты не надейся, Татьяна Абрамовна у нас девушка моральная, ее баксами не уломаешь… Погоди пока, посмотри лошадь…

Он с горечью обозрел бутылку, где водки осталось на самом донышке, поднялся и, колыхаясь, как корабль в бурю, побрел в зал. Мазур, заложив руки за спину, осматривался. В зале во весь голос дискутировали:

– Танька, будь человеком, сгоняй за пузырем!

– Семен Климентьевич, второй месяц пошел…

– Тс! Еще по сто грамм – и бросаю! Видишь, мужик лошадь вот-вот купит, его уважить надо…

– Да шли бы вы…

– Танюха, ты неправа… Ну дай я тебя хоть поглажу платонически, это ж никак невозможно, чтобы такие ножки никто не гладил…

Послышалась возня, звук смачной оплеухи, а вслед за тем валькирия Таня громко, интеллигентным тоном, где-то даже светским, объяснила господину Задурееву, куда ему следует отправляться, и к которой матери. Кратко, непечатно, но убедительно.

Задуреев вернулся, усиленно растирая щеку и угрюмо ворча.

– А не выручить ли вас, Семен Климентьевич? – спросил Мазур, сноровисто извлекая полусотенную. – Я ж все понимаю, не зверь…

– Мужик! – возопил Задуреев. – Ты золотой мужик! Посиди тут, никуда не уходи, а я вернусь махом… и лошадь тебе продам…

Качаясь и кренясь, но все же держась вертикально, он быстро направился к выходу, зажав денежку в кулаке. Мазур понял, что вроде бы обрел моральное право тут находиться и далее. Он достал сигареты, присел к столу на шаткий обшарпанный стул и принялся разглядывать фотографии, притворяясь, будто скучает. Заглянула Таня, но ничего ему не сказала – очевидно, он выдержал некий экзамен на завсегдатая – только печально вздохнула:

– Опять под капельницу класть придется…

Мазур ханжески уставился в потолок. Она еще печальнее вздохнула, ушла в зал. Там, судя по шагам и голосам, наконец-то появились покупатели – а потому Мазур обнаглел настолько, что схватил всю пачку фотографий и быстренько ее перетасовал.

Большинство незнакомы… но вот снова – Номер Второй… а это, несомненно, Номер Первый, тоже живехонький, тоже довольный жизнью, со стопочкой в руке, в компании Задуреева… Интересно, ах как интересно… Это все-таки след… или нет?

Воровато оглянувшись, он придвинул к себе телефон и быстренько настучал номер.

Положительно, ему сегодня везло, и несказанно! Нужный человек оказался на месте, его быстренько позвали, и Мазур, тщательно подбирая слова, смог кое о чем договориться.

Повесив трубку, он ощутил столь острое желание немедленно оглушить себя спиртным, что едва не потянулся за остатками водки в бутылке – но все же передумал. Нет уж, ни капли пока что… Нужно еще подумать, как оторваться от вполне возможных хвостов, как сделать так, чтобы встреча прошла незамеченной…

Та дверь, на которой снаружи висела запрещавшая вход посторонним табличка, энергично распахнулась. Пожилая дама в строгом темном костюме, удостоив Мазура лишь мимолетного взгляда, прошла в зал с уверенностью человека, безусловно имеющего право вламываться таким вот образом в служебные помещения.

Мазур едва успел завершить движение руки, прятавшей во внутренний карман пиджака одну из фотографий, ту, где был заснят живехонький Номер Второй. Благо в россыпи имелась еще одна такая же. Судя по царящей здесь свободе нравов, точнее говоря, откровенному бардаку, вряд ли кто-то заметит вообще…

Он прислушался: валькирия Танечка в зале явственно произнесла:

– Вам, Анна Всеволодовна, звонили… – и добавила еще что-то, потише.

«Черт, надо было раньше догадаться, – подумал Мазур. – Задним числом соображая, приходится признать, что в этой суровой пожилой даме есть немало сходства с его превосходительством адмиралом Нечаевым: линия подбородка, глаза, еще что-то, неуловимое. Стоит согласиться также, что старшая сестричка, сиречь Анна свет Всеволодовна, выглядит гораздо более решительной и упрямой, чем ее младший братец, помянутый адмирал. Вот только в столичные адмиралы выбился именно братец, а дама осталась во глубине сибирских руд, хотя, если верить физиономистам, следовало бы наоборот. Ну, что поделать, женщин-адмиралов у нас пока что нет, и слава богу…»

Вскоре пожилая дама прошествовала в обратном направлении, на сей раз не уделив Мазуру внимания вовсе. Едва за ней закрылась дверь, он схватил мобильник, быстренько набрал номер и, едва Котовский откликнулся после второго сигнала, прошептал:

– Котовский, давай в темпе туда, где меня оставил! В магазин! И восемьсот баксов прихвати! Усек?

– До копеечки, – кратко сказал Котовский.

Мазур отключил телефон, поднялся, поправил галстук и вышел вслед за дамой.

Он отыскал ее в том самом кабинетике, что поначалу был заперт. Стоило ему деликатненько сунуть нос внутрь, дама насквозь неприязненным тоном отрезала:

– Здесь не магазин!

Судя по всему, ей частенько приходилось общаться с клиентами г-на Задуреева, и у нее выработался условный рефлекс…

– Анна Всеволодовна, простите великодушно, но я как раз к вам, – сказал Мазур. – Фамилия моя Мазур…

Нельзя сказать, что после этих слов Анна В. волшебным образом обернулась из бабы-яги доброй феей или хотя бы милой сказочной старушенцией из тех, что и накормят Ивана-дурака, и напоят, и спать уложат – но все же глаза ее прокурорские самую чуточку потеплели. Однако тон оставался, как выражались польские предки Мазуров, «шорстким»:

– Ах, вот как… Садитесь. Может быть, объясните наконец, что все эти сюрпризы означают? Света мне звонила сегодня…

Усилием воли Мазур заставил себя не удивиться. Впрочем… Ну разумеется, логично было бы ожидать, что о н и это позволят. К чему лишние хлопоты, беспокойство любящих родственников?

– А, ну да… – сказал он как мог равнодушнее. – Она вам хоть что-нибудь объяснила?

– Представьте себе, нет, – язвительно отрезала Анна В. – Протрещала скороговоркой по своему обыкновению, что у нее все прекрасно, что она обязательно появится, как только выберет время – а все остальное вы как раз и расскажете… Так что я слушаю.

Сокрушенно разведя руками, он принялся излагать заготовленную легенду – как во время их путешествия в вагоне обнаружился симпатичный молодой блондин, этакий роковой обольститель, как ветреная девушка Света сначала подолгу простаивала с ним в тамбуре, где они покуривали и зубоскалили, потом она стала надолго задерживаться в купе означенного блондина – сначала на часок-другой, а там и на ночь; как, наконец, на шантарском перроне Света открытым текстом заявила Мазуру, что намерена сначала погостить у своего нового друга, а уж потом, когда выдастся подходящее время, заключит в объятия любящую тетушку…

– Ну, что бы вы делали на моем месте? – развел он руками еще раз, добиваясь высшего накала сокрушенности. – Хватать за шиворот и силой оттаскивать от этого Ромео? Ей не шестнадцать годиков, в конце-то концов, взрослая женщина… Пришлось откланяться…

– И ни телефона, ни адреса, конечно, не оставила?

– Конечно, – удрученно сказал Мазур. – Вы не переживайте, парень вполне приличный, по-моему…

– По-вашему, – фыркнула пожилая леди. – Знаю я вашу пресловутую мужскую солидарность… Но вы, кажется, правы – не за шиворот же оттаскивать… Узнаю Светочку. В своем милом репертуаре. Она вам не рассказывала, отчего развелась с мужем?

– Случая не выпало, – пожал плечами Мазур.

– Из-за подобных романтических приключений, – сухо сообщила Анна В.

«Крепко же ты любишь родную племяшку, – подумал Мазур. – Коли уж столь щедро делишься подробностями ее интимной жизни с первым, по сути, встречным…»

Пожилая леди долго что-то ворчала насчет ветра в голове, пагубного влияния западной масс-культуры и общего упадка нравов, глядя на Мазура с таким видом, словно это он самый и устроил упадок нравов на всей территории от Финского залива до Чукотки. И заключила:

– Ну, что же теперь делать… Если позвонила, значит, ничего страшного с ней пока что не произошло. Спасибо вам за хлопоты.

Произнесено это было таким тоном, что Мазур моментально понял: аудиенция окончена. И, пробормотав напоследок что-то вежливое, с превеликим удовольствием вывалился за дверь. Все прошло даже глаже, чем он опасался…

Глава девятая

Конспирация по-шантарски

В комнатке с «частной коллекцией» уже вновь объявился Семен Задуреев, со счастливейшим видом скручивавший пробку с литровой водочной бутылки. Мазур с ходу проскочил комнату насквозь, вышел в зал, спустился по ступенькам. Неподалеку, меж двумя старыми тополями, уже стояла знакомая «Волга», и оттуда выглядывал Котовский.

– Деньги привез? – быстро спросил Мазур, подходя.

– А как же. Что там у тебя?

– Потом, потом… – отмахнулся Мазур, взял у него тоненькую пачку сложенных вдвое черно-зеленоватых бумажек и вернулся в комнату. Тщательно расправив бумажки, положил их перед Задуреевым: – Ну, Климентьич, ты меня уговорил…

– Берешь чугуняку?

– А как же, – сказал Мазур.

– Танька! – взревел бородатый. – Пакуй коняшку и денежки забери!

Появилась повеселевшая валькирия. Мазур придирчиво отметил, что бородатый передал ей только семь сотенных, а восьмую еще до того, как громогласно сообщить добрую весть, запрятал в недра помятого пиджака.

– Продал я лошадь! – гордо сообщил помощнице Задуреев. – Талант у меня к бизнесу поразительный… только ты, дуреха, не ценишь и отдаться никак не соберешься… – и ухитрился уклониться от очередной, отнюдь не шуточной оплеухи. – Мужик, не помню я, как тебя зовут, но ты – ценитель нешуточный, поверь моему богатому опыту… Пить будешь?

– Да нет, спешу, – сказал Мазур. – Я к тебе еще зайду, Климентьич?

– Да хоть каждый день! – возопил бородатый. – Особенно ежели с баксами. Я тебе еще раритетов продам, как знатоку и ценителю. У меня тут картина есть Айвазовского, сам Айвазовский писал… Даже с автографом!

– Непременно зайду, – пообещал Мазур. – Нет, спасибо, упаковывать не надо, я и так до машины донесу…

Он сгреб под мышку тяжеленную лошадь, держа ее удобства ради вверх ногами, за подставку, вышел на улицу, распахнул переднюю дверцу и плюхнулся рядом с Котовским, держа чугуняку на коленях. Придирчиво осмотрел приобретение: там и в самом деле значилось «Касли, 1889», но был ли это подлинник или мастерская подделка, Мазур не мог определить по своему невежеству в этом вопросе.

– Это ты за эту страшилу восемьсот баксов отдал? – изумился Котовский.

– Вот именно, – сказал Мазур, с пыхтеньем сваливая конягу себе под ноги, на пол машины. – Трогай потихонечку, остановишься где-нибудь неподалеку…

– Нет, точно?

– Говорю тебе, лошадь купил, – сказал Мазур. – Тебе что, денег жалко?

– Да мне-то что, не кровные, Папа велел в расходах не жаться… Только на хрена она тебе?

– Есть такой профессиональный термин, – сказал Мазур. – Оперативная необходимость.

– Слыхивал, как же, от следаков в былые времена…

– То-то. Контакты с нужными людьми денег требуют… К тому же к лошадке полагалось бесплатное приложение. – Он продемонстрировал похищенную фотографию. – Что об этом скажешь?

К его разочарованию, Котовский, едва окинув снимок беглым взглядом, пожал плечами:

– Ну и что? Ты бы меня сначала порасспросил… Точно, наш покойный, ныне спящий спокойно боевой товарищ покупал тут всякую ерунду. И толку от такого следа?

– И Номер Четвертый тоже?

– Да все четверо, если вдуматься, – сказал Котовский. – Никакой это не след. Я бы еще понял, если бы у них потом, после убийства, хаты грабанули… Но ведь не было ничего подобного, никаких даже попыток… Так что деньгу ты выкинул, Степаныч, очень на то похоже, зря. Капусты не жалко, но результатов-то нет…

– А если мне виднее? – убедительным тоном спросил Мазур, чтобы в экстренном порядке спасти лицо.

– Ну, тогда, конечно… – с сомнением покрутил головой лысый. – Что, можно ехать?

– Поехали. Задуреев что из себя представляет?

– Алкаш-самоучка, – сказал Котовский. – Из этих самых художников, в советские времена что-то там малевал, комбайнеров с пейзажами, а потом отхряпал у родной конторы пару комнаток и устроил там магазинчик. Местечко вроде хлебное, но ведь пропивает все, обормот… Ходят такие слухи, что он не сам по себе так раскрутился, а кто-то из ихней конторы помогает, какая-то деловая грымза.

«Уж не Анна ли свет Всеволодовна? – подумал Мазур. – Очень уж уверенно себя в магазинчике чувствует…»

– А в общем, толком и не знаю, – продолжал лысый. – Смысла не было это заведеньице брать под рентген. Наших тут немало бывает, пусть себе… Знаешь что? Чтобы была хоть какая-то отдача от сгинувших баксов, ты эту коняшку Томке подари. У нее в квартире такого добра навалом, как раз по теме. И получится, что Папины бабки в семью вернулись.

– Да бога ради… – сказал Мазур. – И вот что… Как на твой взгляд, за нами не следили нынче?

– Я как-то не особенно и присматривался, – чуть смущенно сказал Котовский. – А что, надо было? Я, в общем, не спец, да и нужды такой не возникало…

– Понятно, – не без ехидства сказал Мазур. – Хозяева города, какая уж там слежка? Вот о н и с вас спесь и сбили чуточку…

– Тоже мне, критик культа личности… – насупился Котовский. – Ты работай давай…

– А я и работаю, – сказал Мазур веско. – Поэтому останови-ка вот здесь. И можешь считать себя свободным. Я позвоню, если что…

Он замешался в поток прохожих и неторопливо пошел, куда глаза глядят. Перешел дорогу на зеленый сигнал светофора, рассеянно потоптался возле газетного киоска, потом, когда вновь вспыхнул зеленый, вернулся на ту сторону улицы, откуда только что ушел. Никто не повторил его маневр, так что слежки вроде бы не было – хотя уверенно сказать нельзя, он не был профессионалом в э т о м ремесле, зато прекрасно понимал, что настоящие профи способны на сущие чудеса.

И все же у него было несомненное преимущество – он как-никак был в о д я н ы м человеком, а гипотетические шпики – самыми что ни на есть сухопутными. И потому придуманная Мазуром уловка, несмотря на ее внешнюю замысловатость, должна была кончиться успешно…

Зайдя на высокое крыльцо какого-то магазина, он вынул телефон, краем глаза следя за прохожими. Показалось ему, или вон тот, в белой футболке, легонько сбился с шага, остановился у киоска? Черт, не определишь…

Он набрал номер. Столь же тщательно подбирая слова, в меру сил пользуясь иносказаниями, договорился обо всем окончательно. Настроение немного поднялось – теперь он был не один, он вышел на связь, вновь, так сказать, влился в ряды…

Таксист-частник, ручаться можно, был не подставной – никто на белом свете не мог знать, что Мазур выйдет именно к этому месту, а не решит, скажем, прошагать еще с полкилометра. Но, как ни смотрел Мазур в зеркальце заднего вида, никак не мог определить наличие либо отсутствие хвоста. При столь густом движении не вычислить преследователя – а просить таксиста совершать хитрые маневры не стоит, такие вещи запоминаются. Лучше уж полагаться на девочку-фортуну из старой песенки… И не думать о том, сколько дельных ребят отправилось в бездну с тех пор, как эта песенка впервые прозвучала под очень далекими широтами…

Он не был, конечно, профессионалом как в искусстве слежки, так и в мастерстве ухода от таковой – но зато немного изучил в свое время Шантарск, достаточно, чтобы проводить в жизнь свой план непринужденно и энергично, без малейшей заминки. Расплатившись с таксистом сполна, он вылез и направился вдоль серых пятиэтажек, над стометровым обрывом. Отсюда открывался великолепный вид на могучую Шантару и противоположный берег с его поросшими лесом сопками, но Мазур пришел сюда не любоваться пейзажами. Он шагал не быстро и не медленно, не спешил и не плелся. Хвоста вроде бы не наблюдалось – трудновато ему было бы скрываться на этой тихой окраине… стоп-стоп-стоп! А ведь это снова типчик в белой футболке… Ну, мать твою… А что прикажете делать? Пусть все идет, как задумано…

Стал спускаться с обрыва по узенькой крутой тропке, помахивая большим пластиковым пакетом с кое-какими мелочами, купленными по дороге. Городские шумы помаленьку стихали, вскоре они исчезли совершенно.

Мазур стоял в двух шагах от спокойной зеленоватой воды, на берегу медленно текущей Шантары. От реки тянуло сырой прохладой. До противоположного берега было всего-то километр с лишним – километр не самой приятной воды, не столь уж и теплой даже в июне, но все же не ледяной полярной…

Мысленно поежившись, он решился. Огляделся с ленивым видом. Наверху, на обрыве, маячила белая футболка. Ну что же, милый, будет тебе совершенно неожиданный сюрприз, не без изящества, стоит себя похвалить, задуманный…

Он быстренько принялся раздеваться. Утрамбовал одежду в большой пластиковый пакет, замотав предварительно кобуру с пистолетом в пиджак, а телефон с пейджером и часами – в брюки. Вложил пакет в другой, синей отечественной изолентой тщательно замотав его горловину так, чтобы внутрь не попало ни капли воды. Нет, выглядит прочным, получится… Хорошие пакеты делают буржуи, будем объективными…

Оставшись в одних плавках, он взял пакет в зубы и решительно вошел в воду, осторожненько переставляя ноги, чтобы не напороться на какую-нибудь ржавую хреновину. Когда вода достигла плеч, оттолкнулся обеими ступнями и поплыл – умело, расчетливо, не выкладываясь полностью, но и не экономясилы.

Оглянулся на обрыв – белой футболки там что-то не видно – ага, забеспокоился, милый, начал что-то соображать…

У Мазура были все шансы. Кратчайшее расстояние меж двумя точками – как известно, прямая. По прямой он и плыл. От берега до берега по воде – километр с лишком. А по суше от одной точки до другой – километров двадцать пять, не меньше. Таков уж град Шантарск, вытянутый в длину по обеим берегам реки. Даже если те, кто следил за ним, будут гнать, как сумасшедшие – все равно опоздают. Во-первых, сегодня на дорогах масса пробок. Во-вторых, на том берегу не во всяком месте и подъедешь на машине к воде, они же не знают точно, куда именно он нацелился – и вряд ли у них с собой какая-нибудь мощная оптика. Нет, им придется потратить очень уж много времени, чтобы отыскать его на правом берегу…

Он плыл, энергично работая руками. Вода, конечно, не подарок, довольно прохладная, а года не так уж чтобы юные – но нужно было выдержать, спасти Светку, как-то выкарабкаться из этой поганой истории, а потом еще отыскать ту сволочь, которая допустила утечку, и поговорить с ней по душам, если удастся…

– Эй, мужик! – раздался слева жизнерадостный вопль. – Ты шизанутый, или просто дурью маешься?

Мазур посмотрел в ту сторону. К нему подгребал абориген на резиновой лодочке, над бортами которой торчало штук пять коротких удилищ. Ничего не ответив, Мазур плыл в заранее избранном направлении, крепко зажав зубами угол пакета.

Лодочка не отставала, ее хозяин, лыбясь, таращился на Мазура и явно намеревался продолжить общение. От берега их отделяло метров двести.

– Эй, ты что, на тот берег собрался? Может, тебя спасти?

Мазур остановился, перевернулся на спину. Левой рукой вынул зажатую меж зубов булавку, прихваченную на случай внезапной судороги, поднял ее повыше и рявкнул:

– Плыви себе, куда плыл, а то проткну твой гондон надувной в десяти местах! Не мешай новому русскому ящик коньяку выигрывать, кому сказано!

Присмотревшись к сверкающей булавке и представив, должно быть, последствия громко высказанной угрозы, рыболов потерял интерес к странному пловцу. Заработал маленькими веслами, отплывая подальше, явственно пробурчал:

– Совсем стебанулась буржуазия, твердой земли ей мало, на воде пошли выежовываться…

Оставив без внимания это теплое напутствие, Мазур вновь зажал зубами и пакет, и булавку – между прочим, для этаких цирковых номеров ловкость нужна нешуточная – и вновь заработал конечностями так, словно спасался от легендарного морского змея.

Чем дальше, тем сильнее стало ощущаться, что ему не только не тридцать уже, но и не сорок, что годы, мать их так, свое берут исподтишка. Нет, он не ослабел и уж тем более не паниковал – хрен дождетесь! – однако все было гораздо труднее, чем лет пятнадцать назад, что все и н а ч е…

Главное – не измерять слишком часто взглядом расстояние, отделяющее тебя от заветного берега. Не вычислять, сколько уже проплыл и сколько еще осталось. Работать конечностями, как машина… машина…

По воде любой звук разносится далеко. Могучее тарахтенье наплывало справа, приближалось, силилось…

И ничего нельзя сделать! Куда ты денешься на большой воде от надвигающейся «Ракеты»? Остается лишь помахать рукой, надеясь, что заметят и обогнут…

Снизу, от воды «Ракета» казалась невероятно высокой, огромной. Но ее нос нацелен в сторону… слава богу, солнце светит рулевому в спину, а не в глаза…

Оглушительное тарахтенье величаво проплыло совсем рядом – и, перекрывая его, с кормы загромыхала великолепная матерная тирада, длиннейшая, экспрессивная, красочная, образная, сложносочиненная и непечатнейшая. Мелькнула тельняшка, обветренная физиономия, ядреный кулак – речной морячок долго еще махал рукой и крыл пловца на чем свет стоит.

«Ракета» удалялась против течения. Мазур мельком подумал, что по части затейливых матерных фиоритур пресноводная разумная фауна все же, безусловно, уступает морской. Это прибавило ему бодрости, он даже ухмыльнулся про себя, качаясь на поднятой «Ракетой» волне. До берега всего-то метров двести…

Левую ногу свело тупой судорогой в самый неподходящий момент – выучка выучкой, опыт опытом, а от этого никто не застрахован, когда бултыхается в прохладной сибирской речке, пусть даже на берегу стоит месяц июнь…

Не было особых причин терять самообладание. Он действовал механически – изогнувшись, уколол себя в мышцу, переждал временный паралич конечности. И рванулся к берегу со всей возможной боевой злостью.

А там и ноги ощутили илистое дно… Впереди был безлюдный берег, заваленный бревнами, – неподалеку располагалась какая-то лесопилка. Бревна, покосившийся казенный забор, длиннющий и некрашеный, и уж совсем далеко впереди – частные домишки…

Присев на замшелое, нагретое солнцем бревно, он позволил себе отдохнуть – аж минуту. Разодрал пакет, сбросил мокрые плавки, как следует растерся полотенцем и принялся одеваться.

Ноги все-таки остались влажными, и носки к ним липли, костюм малость помялся, но это были, в принципе, пустяки. Главное, он вновь стоял на твердой земле, и поблизости не имелось ни одного шпика…

И ни единого зрителя. Обошлось. То огибая, то перепрыгивая бревна, Мазур двинулся в глубь суши, что твой Колумб, забирая вправо. Как и следовало ожидать, прекрасно видимая с того берега церквушка, новенькая, краснокирпичная, оказалась не у самого берега, а улицы через две от него, но это уж были сущие пустяки. Главное, обошлось. Главное, добрался…

Выйдя к церквушке, он огляделся. Ага! Вот она, синяя «жига», вот она, знакомая физиономия за опущенным стеклом… Мазур прошел еще метров двадцать, открыл дверцу, плюхнулся на сиденье и с нескрываемой радостью сказал:

– Ну, здорово, кавторанг… Поехали отсюда быстренько. Ты покрутись где-нибудь, чтоб посмотреть, нет ли хвоста…

Михась преспокойно кивнул и включил зажигание. Он прошел ту же школу, не к ночи будь помянута, и потому любые жизненные сюрпризы воспринимал со спокойствием удава – по крайней мере, внешним.

Несколько минут они крутились по каким-то улицам, широким и узеньким, асфальтированным и немощеным. Мазур ощущал себя невыносимо благостно: он больше не был заплутавшимся одиночкой, «голым среди волков», его вновь вобрал, втянул, поглотил этот непонятный чужим могучий организм под названием Армия…

Плохо только, что эта благостная умиротворенность тут же, как ей и положено в данной ситуации, улетучилась. Потому что ничего ободряющего пока и не случилось, собственно. Он всего лишь отыскал своих, и только, и не более того…

– Все чисто, – сказал Михась уверенно.

– Ну тогда приткнись где-нибудь в глухом месте, – распорядился Мазур. – Поговорим. Времени у меня не то чтобы мало, но мне не следует исчезать из их поля зрения надолго…

Кивнув, старый сослуживец притер машину к обочине в хорошем месте – и безлюдно, и другим не мешает. Он не задал ни единого вопроса – лишь пытливо глянул на Мазура. Спокойный, несуетливый профессионал, привыкший относиться ко времени со всем возможным бережением и решпектом…

Пока Мазур рассказывал, он так и не задал ни единого вопроса – должно быть, не видел нужды. Хмурил лоб, то отводил глаза, то поднимал к потолку машины – что-то просчитывал про себя, в темпе анализировал…

– Вот такие дела, – сказал Мазур, пытаясь быть спокойным. – Нужно из всего этого как-то выпутываться…

– Это точно.

– Не разыгрывай ты Федю Сухова, очень тебя прошу…

– Я просто думаю, – мягко сказал Михась. – Ситуация, в самом деле, не то чтобы безнадежная, но весьма пакостная… Самое скверное, это не н а ш и клиенты, отнюдь не н а ш и, мы с ними не работали, у нас на них особой информации нет, не говоря уж о навыке…

– С м е ж н и к и, – сказал Мазур.

– Ну естественно, смежники… Их и придется тревожить. Вот тут начинаются загвоздочки… Никак нельзя дать делу официальный ход, правильно? То есть, ты никак не можешь явиться в какой-нибудь наш доблестный правоохренительный орган и настрочить заявление по всей форме… Гвоздь этот твой, конечно, сволочь, но просчитал он все грамотно. Поди найди тот ножичек, то бишь девушку… Что отсюда проистекает? Операцию на первом этапе придется крутить насквозь неформально, работать на личных контактах – чтобы ни единой бумажки, чтобы м е х а н и з м не включать. Поскольку в механизме у твоих новых знакомых есть такие колесики, что и на них вертятся…

– Уж это точно, – убежденно сказал Мазур.

– Папе, конечно, ни в коем случае пока не сообщаем?

– Вот именно, – сказал Мазур. – Он, как любой папа на его месте, от беспокойства начнет т е л о д в и ж е н и я делать – что автоматически ведет на каком-то этапе к неизбежным утечкам, вообще к ненужному многолюдству посвященных… Многолюдство «больших звезд» все равно никому не поможет… Сам знаешь.

– Ага. Даже если дюжину маршалов подпряжешь – только напортишь. Потому что результат зависит не от маршала, а от толкового опера… И к тому же, к тому же… У этой истории есть еще один, сам по себе поганенький аспектик…

– Давай уж открытым текстом, – сказал Мазур. – Ты профессионал, или уже где? Это зовется не «аспектик», а «сука». Пользуясь лексиконом моих новых знакомых, у нас в Питере завелся некий ссученный субъект, который нашу поездочку заложил еще до старта… Или тебя такое предположение коробит?

– Ни хрена меня не коробит, адмирал, – задумчиво сказал Михась. – На ЦРУ работали иные «большие звезды», что уж там касаемо наших отечественных бандюков… Вот то-то. Еще и п р о т е ч к а, о которой неизвестно, кто она и где она. Лаврика бы нам в компанию, он при всей своей стервозности здорово навострился щелкать такие дела… Взвалил ты на меня задачку…

– Вывернись из кожи, кавторанг, – сказал Мазур, с неудовольствием ощутив, что голос на миг предательски дрогнул. – Мы же к а с т а…

– Вот спасибо, что напомнил, – фыркнул Михась. – А я уж было забыл. В общем, так. Я, само собой, немедленно разверну бешеную подлую деятельность, как выражался герой какого-то мультика. Подумаю, с кем лучше всего поговорить, как напрячь смежников, как не допустить новой утечки, и все такое прочее… Запиши-ка мне твой телефончик и пейджерок. На всякий случай. Вряд ли этот наш н е к т о настолько могущественный, чтобы организовать прослушивание з д е с ь. Хотя, конечно, нужно какие-нибудь нехитрые коды разработать, не отходя от кассы, точки рандеву продумать… Поехали?

– Конечно, – сказал Мазур. – Что нам тут дальше-то стоять…

Машина выехала на потрескавшийся асфальт. Ничего еще не было решено, но Мазур чувствовал себя гораздо бодрее. Он оставался во власти некоей м а ш и н ы – беспринципной и безжалостной, как любой машине и положено, но вот-вот должна была заработать д р у г а я, порой еще более беспринципная и безжалостная, поскольку принадлежала не частным лицам, а государству. Так уж на этом свете повелось, что любое государство в сто раз беспринципнее и безжалостнее в некоторых делах, чем любой его отдельно взятый подданный, как бы он ни был, подданный этот, кровав, жесток и безжалостен…

– Знаешь, что мне пришло в голову? – бледно усмехнулся Михась. – У тебя целых две недели впереди… Может, проще будет не ломать голову, как их обезвредить с минимальным вредом для заложницы, а попросту найти того, кто их тут шлепает? И плюхнуть информацию на стол под твердые гарантии, настрого предупредив, чтобы не вздумали вилять? Почему бы и нет?

– Почему бы и нет? – механически повторил Мазур. – Тут ведь главное – не победить, а выручить девочку. По большому счету, черт с ними, пусть ими потом смежники занимаются… Могу заверить, что я не горю желанием…

Его мобильник вдруг мелодично закурлыкал, и Мазур, вздрогнув от неожиданности, подхватил его с колен.

– Адмирал, ты где гуляешь? – послышался голос Котовского. – Куда пропал?

– Да так, работаю помаленьку… – осторожно сказал Мазур.

– Отвлечься в данный момент можешь?

– Ну, вообще-то…

– Говори быстренько, куда за тобой тачку подогнать. – Котовский говорил быстро, без обычного зубоскальства.

– Ну, подумать надо… Туда, где расстались, а? Минут через… минут через двадцать.

– Быстрее можешь?

– Я, конечно, постараюсь, – сказал Мазур. – Но мне ж еще такси ловить, и я неблизко… Что там у тебя?

– У нас п я т ы й, – отчеканил лысый. – Ты понял? П я т ы й у нас. Хватай колеса и лети, я сам подъеду…

– Такие дела, – сказал Мазур в ответ на вопросительный взгляд Михася. – У них пятый жмурик, могу спорить, опять ни следов, ни улик…

Часть вторая

Дыхание загадочного востока

Глава первая

Гробокопатели

– А может, я бы ляльке помог кашку доварить? – с надеждой поинтересовался их шофер, широкоплечий парнишечка с кобурой под курткой.

– Сиди, – лениво сказал Котовский, вытянув ноги, насколько позволяли габариты джипа. – Кашевар нашелся, Хазанов из колинарного техникума… Вон, сейчас доцент выползет, без тебя поможет…

– Все равно без дела паримся…

– Сиди, озабоченный, – распорядился лысый уже пожестче. – Я кому сказал? Никакой дисциплины, перед столичным генералом неудобно… Степаныч, погоняй его от нечего делать строевым шагом повдоль и поперек поляны, а? Чтоб служба медом не казалась…

Шофер опасливо примолк. Мазур махнул рукой:

– Я в эти игрушки уже наигрался…

Все четыре дверцы могучего джипа были распахнуты, все стекла опущены. Они полулежали на откинутых сиденьях, время от времени брызгая вокруг себя какой-то аэрозольной отравой из большого красного баллончика – комары так и вились вокруг. Дело было вечером, делать было нечего… Ну, предположим, едва перевалило за полдень, но делать и в самом деле оказалось нечего – оставалось лишь ждать, когда «гробокопатели долбаные», по вескому определению Котовского, вернутся от стародавних могилок.

Тишина, солнышко и полнейшее отсутствие цивилизации – если не считать приметами таковой их черный «крузер» и полдюжины стареньких палаток, рядком выстроившихся уручейка. Со всех сторон живописно и первобытно зеленела тайга, возле сложенной из кирпичей печурки хлопотала загорелая девочка в шортиках и майке – это на нее заинтересованно таращился шофер, думая про себя нехитрые думы.

– Ты на меня не косись, чадушко, не косись, – проворчал Котовский. – Ну куда тебе к такой лялечке лезть? Она в институтах обучается, умные слова без ошибок пишет, а ты даже гондон на глобус не натянешь, потому что не знаешь, что оно такое – глобус. Охолонись.

– Тоже мне, – фыркнул шофер. – Думаешь, ученым блудень не по вкусу? Доцент вон за бока хватает…

– Так то доцент, – резонно заметил Котовский. – Он тут пахан, ему по понятиям положено. А ты – страдалец заезжий.

– Подумаешь. В Шантарске вон на «бляжьем проспекте» добрая половина таких вот, ученых… Точно знаю, сам снимал. Одна, с филфака, мне полезные вещи рассказала… Вот вы знаете, господин генерал, откуда пошло слово «минет»?

– А хрен его знает, – сказал Мазур. – Чукча не теоретик, чукча практик…

– Так вот, чтоб вы знали – от итальянцев. У итальянцев эта штука по-ихнему называлась «мьянетта», то бишь пиявка, я хорошо запомнил. Это только потом французы в «минет» перековеркали… Точно вам говорю.

– Видал, какие кадры, Степаныч? – растроганно спросил Котовский. – Вот тебе, умно выражаясь, бандюк новой формации, по-итальянски одно слово знает, и то похабное. Все лучше, чем ни хрена. Это мы, старики заслуженные, без всяких там итальянских языков у кума чалились… А ты по-итальянски знаешь?

– Необходимый минимум, – подумав, ответил Мазур. – Порасспросить насчет того, где командир, штаб или боеголовки, руки вверх скомандовать…

– А как – руки вверх?

– Мани ин альто, – сказал Мазур.

– Ничего, красиво, – подумав, заключил Котовский. – Это тебе не «грабки в гору» или там «конвой стреляет без предупреждения, ети вашу мать»… А насчет иероглифов как?

– Я же объяснял уже, – сказал Мазур.

– Да помню, помню… – он насупился. – Жмурику, конечно, все равно, но не хотел бы, чтоб над моей тыквой посмертно так издевались…

Он говорил о Номере Пятом – в случае с коим, как Мазур и предсказывал заранее, не отыскалось ни следов, ни улик, ни даже бдительной классической бабушки, которая, маясь бездельем, углядела бы в щелку покидающего место преступления варнака…

Номер Пятый, опять-таки не классический бандюк старой формации, а вполне респектабельный, весьма небесполезный менеджер из л е г а л ь н о й империи Гвоздя, отправился на тот свет неожиданно и молниеносно. События, насколько их удавалось с ходу реконструировать, выглядели незатейливо: кто-то (то ли один, то ли несколько) постучался в квартирку на окраине, каковую Номер Пятый снимал для юной симпатии. Ему сдуру открыли – кто именно, симпатия или Пятый, установить не представляется возможным. Два выстрела в сердце из бесшумного пистолета – по одному на человека. Пистолет, по установившейся традиции, брошен в квартире. Тать, сделав свое поганое дело, по той же традиции растворился в полной безвестности, не привлекши ничьего внимания.

Но перед тем, как исчезнуть, неизвестным и ненайденным в квартире лезвием аккуратненько отделил обоим головы и примостил их на столе, выведя на лбу у каждой кровушкой некий загадочный иероглиф, один и тот же у обоих. Зрелище не из приятных, как легко догадаться.

Об этом иероглифе речь сейчас и шла. Мазур вчера объяснил Гвоздю, что никакой это, собственно, не след – поскольку иероглиф без каких-либо конкретных привязок так и остается «вещью в себе». По-японски он может означать одно, по-китайски – другое, по-корейски, соответственно, третье, быть может, абсолютно противоположное…

– Может, Папа с какой-нибудь якудзой поссорился? – негромко спросил Мазур.

– Не похоже, – серьезно ответил Котовский. – Нет у нас в Шантарске никакой якудзы. Китайцы, что правда, просачиваются, и уже есть с ними мелкие трения, но не похоже что-то… Кто-то вполне мог сработать под азиатов, делов-то – в первом попавшемся словаре выбрал любую закорючку да изобразил без помех… Логично?

– Логично, – сказал Мазур.

– Китаезов-то мы размотаем по кустам… Тоже мне, конкуренты!

Мазур благоразумно промолчал – не стоило делиться своими соображениями на этот счет, а также некоторыми воспоминаниями, делами давно минувших лет. Лысый все равно бы не поверил, сколь серьезным противником может быть китаеза, и даже китаезочка… Он мимолетно вспомнил Мэй Лань, сучку очаровательную – ну что ж, прошло столько лет, что любые воспоминания были чистейшей ностальгией, и не более того… а впрочем, у него и тогда не было ни особой злости, ни ненависти. При чем тут злость и ненависть, если и ты, и тот, кто всерьез собрался тебя прикончить, прилежно выполняете свой долг? Совершенно ни при чем…

– Слушай, Котовский, – сказал Мазур. – Я тут подметил интересную особенность… У твоей «Волги» номер – «двести шесть», и на у с а д ь б е еще несколько машин с такими же цифирками, и у Папиной супруги те же «двести шесть», и даже у этого «крузера», хоть он и не шантарский, а вашего здешнего, как бы это сказать, представительства… Совпадение или как?

Скучавший шофер от души хохотнул.

– Да никакого совпадения, – сказал Котовский. – Это у Папы такое чувство юмора. Нужен был какой-то отличительный знак на тачки, вот Папа и придумал. Первая ходка у него была как раз по двести шестой, «хулиганка». Не без юмора, согласись. Сейчас, в новом кодексе, статья номер поменяла – но не помню, под каким она нынче значится, потому что мы люди серьезные и заматеревшие, в наши годы и в нашем положении «хулиганку» на себя вешать как-то и стыдно даже. Это вот этот пусть изучает… – Он кивнул на шофера. – А то ни одной ходки, стыд и срам…

– На хрен мне эти университеты… – пробурчал шофер.

– Я и говорю, – печально сказал Котовский. – Новая формация пошла, не знает, с какого конца редьку есть… Старшее поколение свой авторитет в ы г р ы з л о, а эти хотят все на блюдечке, и без единой ходки…

– А что, босс, есть причины на меня жаловаться? – хмыкнул шофер. – Вроде бы поводов не давал…

– От оно, – печально поведал лысый. – Слыхал, Степаныч? Я для него, изволишь видеть, «босс»… Нахватались… Смотри, при Папе не вякни, у него закалка старая, он этих «боссов» и «окэев» на дух не переносит… Мало ли что в кино кажут… Опаньки! Доцент выплыл, как лебедь белая на стремнину?! Писать пойдет или опять начнет ляльку за бока хватать? Спорнем от скуки на сотню баксов?

– Идет, – оживился шофер. – Ляльку хватать будет.

– Шиш, – отрезал Котовский. – Сначала – писать, помяни мое слово… Степаныч, разбей!

– Давай…

Крайняя палатка колыхалась при полном безветрии, словно под порывом шквала – это ее обитатель с превеликим трудом искал выход наружу. Какое-то время казалось даже, что он обрушит на себя выцветший брезентовый чум к чертовой матери. Но нет, ухитрился благополучно выползти на белый свет и даже встать на ноженьки…

– Ах ты, хороший мой, – ласково прокомментировал Котовский. – Эк тебя мотает, соколика… Колышет сегодня здорово, что правда, то правда…

«Доцент», низенький мужичишка с растрепанной бородой и огромным пузом, нависавшим над пестрыми широченными трусами, в конце концов установил себя на расставленных ногах, почесал обеими руками необъятное чрево, звучно икнул и по причудливой траектории побрел в тайгу, где, не теряя времени, примостился за ближайшим могучим кедром.

– Гони сто баксов, горюшко, – весело распорядился Котовский. – Эх ты, знаток человеческой природы… После пары ковшей браги любой озабоченный не к девке полезет, а водичку сначала сольет…

Шофер с убитым видом протянул ему денежку. Бородатый уже возвращался из-за кедра, временами сбиваясь с направления, но все же стойко держа курс на дымящую печурку.

Собственно говоря, это был не доцент, а целый профессор со звучной фамилией Буряковский, самый здесь главный, из-за которого они и маялись самым пошлым бездельем…

Как выяснилось по прибытии, свои обязанности здешнего главнокомандующего профессор исполнял весьма даже своеобразно: он завел в своей командирской палатке двадцатилитровый бидон браги, каковую и истреблял, не особенно оглядываясь на время суток, а руководствуясь лишь стремлением не дать себе засохнуть – в полном соответствии с телевизионными поучениями. Легко догадаться, что эти их археологические раскопки проходили как бы сами по себе, без всякого участия отца-командира. А потому он понятия не имел, на каком из трех участков сейчас находятся подчиненные ему гробокопатели. Поскольку участков имелось три, и разбросаны они были на паре сотен квадратных километров, самим разыскивать дочку Гвоздя не имело никакого смысла – попусту спалили бы горючее, колеся по неведомым стежкам…

Приходилось маяться бездельем и ждать, когда археологи вернутся к ужину. И надеяться, что бородатый профессор на сей раз оставит их в покое и общаться не полезет. Поначалу, когда они только появились, Буряковский, обрадовавшись новым лицам, сначала усердно пытался напоить их брагой, а потом битых полчаса повествовал о своей развесистой генеалогии, уходившей корнями в славные времена крестоносцев. По его версии, он происходил прямиком от доблестного польского рыцаря, кидавшегося в сечу на крестоносцев, как буря – за что славного пана и прозвали Бурей, а его последующие предки в ту пору, когда дворянство стало обзаводиться, кроме гербов, еще и фамилиями, начали писаться Буряковскими.

Мазур, предки коего обитали некогда в тех же самых местах, о которых столь живописно повествовал пьяный профессор, пришел к своей версии, которую благоразумно держал при себе. Поскольку «буря» по-польски «бужа», то все вышеизложенное, окажись оно правдой, привело бы к тому, что потомки доблестного рыцаря писались бы Бужаковскими. Зато «буряк», как известно – «свекла», а посему логично будет предположить, что почтенная фамилия профессора имела в основе этот самый овощ. Отсюда вытекало, что далекие его предки к шляхетству имели весьма отдаленное отношение и, скорее всего, пробавлялись выращиванием означенной огородной культуры…

Буряковский тем временем подобрался к смазливенькой поварихе, облапил ее по-медвежьи и принялся вольничать короткими ручонками так, что шофер завистливо застонал. Бедная студентка слабо отбивалась, пищала и ойкала – но когда распаленный профессор недвусмысленно попытался совлечь с нее шортики, начала сопротивляться по-настоящему, так что оба едва не рухнули на горячую плиту.

– Лизонька! Лизетта! – ухал профессор, распаленно колыша брюхом. – Откуда такая холодность, мон шер ами? Помнится, этой ночью вы, прелестница, были не в пример благосклоннее… Ну пойдем в вигвам, чаровница, а то хрен вы у меня сессию сдадите!

– Михал Андреич, люди смотрят! – в отчаянии воззвала жертва сексуальных домогательств на рабочем месте.

– Люди перебьются! – звучно возгласил Буряковский. – Никакие это не люди, а новые русские, судя по внешним факторам, а посему всяк истинный интеллигент обязан их игнорировать, как величину бесконечно малую, согласно энергоинформационности Вселенной… Лизетта, утеха очей моих! Ну пойдем ненадолго в вигвам!

– Может, ему в пятак заехать? – предложил шофер. – Определенно нас парафинит погаными словечками… Ни черта не понимаю, но нюхом чую, что парафинит… Пусть за базар ответит, пузо!

– Сиди, – приказал лысый, которого происходящее только развлекало. – Это он на своем наречии ботает, и не более того… Что, еще на соточку поспорим? Уманит он куклу в палатку на порево, или она отвертится?

– А вот хрен он ее уманит! – убежденно сказал шофер. – Разбейте, Кирилл Степаныч!

– Уманит, – возразил Котовский, стискивая его ладонь. – Куда она, бедолажная, денется, если ей еще кучу сессий сдавать? Проще уж ножки раздвинуть… Опа! Повлек, повлек, пузан хренов!

В самом деле, Буряковскому удалось-таки протащить свою жертву метра три, в сторону палатки. Однако она, решив, видимо, соблюдать в присутствии чужих визитеров минимум светских приличий, в конце концов вырвалась, громким злым шепотом сообщила:

– Да потерпите вы до ночи, Михал Андреич, в самом деле!

И припустила в тайгу, наверное, чтобы отсидеться там среди чащобы, пока профессор охолонет – только ноженьки загорелые замелькали. Оставшись в одиночестве и понимая, должно быть, что в его нынешнем состоянии догнать и пленить девчонку – предприятие безнадежное, Буряковский выругался громко и совершенно неинтеллигентно, шумно высморкался наземь и, подвернув трусы, направился к джипу.

– Соточку позвольте, – вежливо попросил шофер.

– На тебе назад твою соточку, – сокрушенно сказал Котовский. – Ладно, остались при своих… – Он спрыгнул на землю, размял ноги и с несказанной вежливостью осведомился: – Как проходят ученые занятия, господин профессор? Переворота в науке не ожидается?

– Какой тут переворот… – пробормотал Буряковский, громко икая и пошатываясь. – С подобными к-кадрами переворота в науке произвести невозможно. Никакой дисциплины. Каждая сопля позволяет себе вульгарно манкировать своими обязанностями и в грош не ставит авторитет научного руководителя… Лизетт! – громогласно воззвал он в сторону тайги, приложив ладони ко рту рупором.

Тайга безмолвствовала, как народ в известной трагедии.

– Вот видите, – грустно промолвил профессор, распространяя аромат доброй браги. – Какой тут переворот в науке…

– Ненаучные методы вы применяете, профессор, уж простите на худом слове, – ласково сказал Котовский. – Мы – люди темные, гимназий не кончали, однако совет всегда готовы высказать… Вы не пробовали объект ваших вожделений к дереву за ногу привязывать?

– Н-нет… – покачнулся Буряковский озадаченно.

– А вы попробуйте, профессор, попробуйте, – с непроницаемым лицом посоветовал Котовский. – Одним концом – к дереву, другим – за ногу, оченно способствует…

– А ведь правда! – просветленно гаркнул профессор. – Коллега, вы подали прекрасную идею! Данный эксперимент ограничивает способность объекта к неконтролируемому перемещению до минимума, сводя таковое до нулевой экспоненты…

– А я и говорю, – хладнокровно поддакнул Котовский. – Ясное дело, до самой что ни на есть нулевой экспоненты, любой академик с ходу согласится… Ну что, не нашли вы еще золотой шлем Александра Македонского? А то слышал я в Шантарске, что тут древние греки хаживали.

– Ч-чепуха! – воздел палец Буряковский. – Не было никаких таких древних греков! И никаких римлян не было… древних! Это все потом немцы придумали, чтобы оклеветать Ломоносова! Сейчас докажу!

Он припустил в палатку и скоренько вернулся с толстенной растрепанной книгой без обложки. Потеснив Мазура, вскарабкался на заднее сиденье джипа, наполнив машину ядреным ароматом браги, распахнул книгу, спохватился, что держит ее вверх ногами, вернул в нормальное положение и возгласил:

– Вот, слушайте, что пишет академик Хоменко! «Поскольку средний параллакс Юпитера никогда не выходит за созвездие скорпиона, отсюда недвусмысленно вытекает, что Новгородская летопись является позднейшей подделкой Якова Брюса…»

– Оно, конечно, – согласился Котовский. – Ежели параллакс, то тут уж никаких дискуссий… А не выпить ли нам за академика Хоменко?

Он достал из бардачка бутылку виски, большой пластмассовый стакан, и сноровисто набулькал такую дозу, что способна была в секунду уложить любого, находящегося в долгом запое.

Так оно и произошло – одним духом выхлебав чуть ли не треть бутылки, Буряковский посидел, таращась на них осоловело, потом стал клониться вправо и, навалившись на плечо Мазура, смежил глазыньки.

– Давай, Степаныч, отволокем ученого человека в его фигвам, – хохотнул лысый. – Чтоб под ногами не путался… Что смотришь, чадо? Ладно уж, сходи в тайгу, поищи девочку, да объясни ей приличными словами, что в ближайшие часа три ей уж точно в трусы никто не полезет. Смотри у меня, прилично себя веди!

Он выпрыгнул первым и помог Мазуру вытащить храпящего профессора, тяжеленного, как матерый морж. Подхватив бородатого под микитки, они отволокли красу и гордость археологии в палатку, где и бросили без особых церемоний на смятый спальник. Котовский заботливо прикрыл крышку на громадном бидоне с брагой и звучно накинул защелку:

– Выдохнется еще, а к спиртному относиться надо уважительно…

– Пал Федорыч! – заорал снаружи шофер. – Они, похоже, возвращаются, грузовик едет!

Глава вторая

Как блюлись заветы Чингисхана

Оба шустро вышли наружу. Из тайги опасливо возвращалась взъерошенная Лизетта – в обыденной жизни, надо полагать, просто Лизочка – а со стороны узкой дороги, рассекавшей чащобу, и в самом деле слышалось ворчанье мотора, причем автомобиль был явно не легковой.

– Какая у вас машина, Лиза? – спросил Мазур.

– Этот, как его… ГАЗ-66.

– Точно, – поддержал шофер. – Во-он «шестьдесят шестой» ползет. Лизочка, а не помочь ли вам на кухне? Я в армии был поваром первого разряда, генералов кормил в Генштабе, в самой засекреченной столовой…

Покосившись на Котовского и не встретив с его стороны особых возражений, он проворно удалился к печурке вслед за девушкой, на ходу вешая ей на уши какую-то лапшу. Она уже хихикала, девушка, понятное дело, а не лапша.

«Шестьдесят шестой» с выцветшим брезентовым тентом выехал на прогалину, остановился у дальней палатки, и оттуда стали выпрыгивать люди. Мазур подметил, что стекло в левой дверце разбито сразу бросавшимся в глаза образом – будто по нему от всей хулиганской души треснули чем-то тяжелым, и оно разлетелось почти целиком, только по краям рамы торчали разнокалиберные острые осколки.

Выпрыгнувший из кабины шофер бросился как раз к этому самому окну и уставился на него, яростно и беззвучно шевеля губами – с таким видом, словно загибал семиэтажную конструкцию.

Из кузова выпрыгивали «гробокопатели» – обоего пола, числом около десяти, и все какие-то понурые, удрученные, пыльным мешком из-за угла пришибленные, и это что-то не вполне походило на обычную рабочую усталость после душевной работы лопатой…

– Вон она, – тихонько сказал Котовский, подталкивая Мазура локтем. – Томка.

Мазур откровенно уставился в указанном направлении:

– Которая? В клетчатой рубашечке?

– Нет, у которой на майке лошадь…

Мазур присмотрелся. И ощутил легонькое разочарование: он отчего-то ждал, что увидит роковую красотку вроде Лары. Ничего подобного. Девица как девица, отнюдь не урод, но ровным счетом ничего особенного – молодая, крепенькая, коротко стриженая, обыкновенная. Из таких во времена юности Мазура обычно рекрутировались боевитые комсорги или заядлые спортсменки, не то чтобы мужеподобные, но лишенные некой неуловимой доли секс-эппила. Только глаза определенно от Гвоздя – такие же светло-синие, волевые…

Они так и не разошлись – стояли тесной кучкой, почти не разговаривали, и лица оставались удрученными, потерянными. Их шофер торчал у разбитого окна, зло курил, то и дело сплевывая под ноги. Громко бросил подошедшей к нему женщине, выглядевшей гораздо старше студентов:

– Пулеметик бы где взять…

Она, стиснув ладонями виски, охнула:

– Славик, хоть ты под ногами не путайся…

Ну, начальница, конечно, определил Мазур. То ли правая, то ли левая рука профессора Буряковского. Классический пример ученой дамы средних лет, с грехом пополам пережившей и перестройку, и все последующее: характерная легонькая истеричность на лице, суетливая развинченность движений…

Котовский браво шагнул к ней, издали улыбаясь:

– Галина Прокопьевна, как она, жизнь? Мы вот опять к вам нагрянули по срочной надобности…

Она вскинула на него глаза, трагическим тоном изрекла:

– Ох, простите, Павел Федорович, я вас и не заметила… Вы извините, у нас тут неприятности…

– Это с чего бы вдруг? – сияя золотыми зубами, пожал плечами лысый. – Места прекрасные, воздух чистейший… Кто посмел ученых людей обижать?

– Обезьяны здешние! – сказала она в сердцах. – Прости меня, Господи, за такие слова, но тут никакой интеллигент не выдержит…

– Сагайцы? – насторожился Котовский. – Что стряслось-то?

– Что-что… Приехали на раскоп целой бандой, верхом, с ружьями, у одного, по-моему, даже автомат был… С рожком такой, как в кино…

– А вы не преувеличиваете, хорошая моя? – спросил Котовский, оглянувшись на Мазура быстро и цепко.

– Очень похоже, а вы знаете, что не преувеличиваю… Автомат ведь очередью стреляет? Трах-тах-тах?

– Ага, – сказал Котовский. – Есть у него такая особенность.

– Вот видите. У них и автомат был.

– Это точно, – сказал рядом шофер, ни к кому в точности не обращаясь. – Натуральный «Калашников», хотя и старенький. Что я, в армии не служил?

– Интересные дела, – сказал Котовский. – И что?

– Ну, что… Разъезжали по полю и палили вверх, – вовсе уж надрывным тоном поведала Галина Прокопьевна, нервно похрустывая худыми пальцами. – Сначала издали, потом все ближе и ближе. В конце концов начали в нас целиться, орать разную похабщину… И насчет наших девочек, и насчет того, что нам следовало бы отсюда убраться, и побыстрее. С их древней независимой земли. Один, скотина, из ружья так выпалил, что пуля над головами пролетела. Ну, я распорядилась прекратить работу и возвращаться в лагерь. Так один на прощанье прикладом двинул по стеклу на полном галопе, джигит долбаный…

– Милицию надо, – угрюмо сказал шофер. – Только откуда ее тут возьмешь… Где старшой, интересно?

– Увы… – сказал Котовский. – В обнимочку с бадьей почивает.

– Послал бог начальничка…

Котовский, отведя Мазура в сторонку, скороговоркой сообщил:

– Пора отсюда линять, Степаныч. Берем Томку и линяем. Нехорошие дела. Совсем мне не глянется болтаться там, где эти чингисхановы внуки на тропу войны собрались…

– Боишься? – усмехнулся Мазур. – Стволов у нас до черта…

– Бояться не боюсь, а играть в индейцев решительно неохота, – честно признался лысый. – Видишь ли, Степаныч, тут – самая азиатская окраина государства. На пару сот километров вправо-влево и вокруг ни власти, ни писаных законов, ни, что гораздо печальнее – п о н я т и й. А это уже такой край, что дальше ехать некуда. Законченная Папуасия. С этими азиатами по понятиям толковать заранее бесполезно. Нравы у них совершенно первобытные: ни авторитетов не понимают, ни понятий, ни сложившегося уклада… Как тыщу лет назад. Творят, что хотят, совершенно не думая, что им за это может быть. Этакий своего рода беспредел. Хуже ничего нет, точно тебе говорю. Здесь такие бандочки что хотят, то и творят. Его ж потом еще найти надо… Вот по ту сторону, в Монголии, с ними разговаривать умеют. Ежели т а м такой вот джигит с нашей стороны на краже скота попадется, разговор короткий – бросят в яму и будут месяц на голову какать, пока с голоду не загнется, потому что кормить его никто не озаботится…

– Что, в двадцать первом веке? – спросил Мазур.

– В этих краях, Степаныч, век не двадцать первый, а вообще непонятно который. Подозреваю, никаких веков тут и нет – одна беспросветная азиатчина. Я ж говорю – самая беспредельная окраина державы, первобытные люди во всей красе… Я пойду с Томкой почирикаю, а ты тем временем заговори зубы Галине – мол, возникла у любящего папаши срочная необходимость в присутствии родимой доченьки… Наплети что-нибудь, ты же обаятельный… Галина, хоть и кандидат наук, в нынешней жизни разбирается еще хуже, чем я в буржуазной лженауке кибернетике. Полагает, что мы с Папой – шантарские бизнесмены и не более того. Ты уж ее не разубеждай, к чему советскому человеку в голову пихать лишние сложности? Он и так перестройкой ушиблен, будто поленом по тыкве. С ним надо, как с дитем неразумным…

– Пожалуй, – сказал Мазур озабоченно.

И направился следом за археологичкой, державшей путь прямехонько в палатку Буряковского. Вошел следом. Там, ясное дело, ничего не изменилось: бородатенький, живописно разметавшись пузом вверх, храпел с переливами и присвистом. С первого взгляда понятно, даже интеллигентке советской закваски, что будить его бесполезно.

– Это, знаете ли, надолго… – сказал Мазур тоном знатока.

– Сама знаю, – уныло огрызнулась она. – Научена долгим опытом общения… Что же теперь делать? Я боюсь, правда… Они же могут опять нагрянуть… Ни милиции, ни властей поблизости не доищешься. В первый раз со мной такое, а ведь сколько сезонов в поле отработала…

– По-моему, вам бы самое время свернуть лагерь и уехать, – сказал Мазур искренне. – Сдается мне, что шофер кругом прав: в таких ситуациях нужен пулемет. А пулемета у вас нет.

– Откуда?

– Вот то-то. Что вас сюда вообще принесло?

– Как вы не понимаете? Чагатайская культура, курганы хызырского периода, почти не изученные… – Она безнадежно махнула рукой. – Впрочем, вас ведь это наверняка, простите, не трогает, у вас интересы другие. Видела я вашу машину… Где вам понять, что такое для науки хызырский период…

Мазур мягко спросил:

– А вы, простите, знаете разницу меж литоралью и абиссалью[1]?

– Понятия не имею, – сказала она устало. – Говорю же, в ваших новорусских делах не разбираюсь совершенно – брокеры эти ваши, дилеры, литораль, абиссаль… – уныло уставилась она на Буряковского, которому было покойно, уютно и хорошо. – Нет, полная кататония. Все опять у меня на шее…

– Послушайте, – сказал Мазур. – По-моему, вам определенно следует собрать…

Он замолчал, когда снаружи раздался выстрел – одиночный сухой хлопок охотничьего ружья. Одним движением отдернув полог палатки, выскочил наружу.

И замер в напряженной позе.

Метрах в двух от его лица располагалось дуло. Принадлежало оно автомату АКМ (образцу устаревшему, но тем не менее надежному и убойному), каковой довольно уверенно держал невысокий раскосый субъект в потертых джинсах и зимнем армейском бушлате, надетом на синюю майку.

– Руки вверх сделай, нарядный, – расплывшись в дурной улыбке, распорядился сагаец.

Мазур медленно поднял руки – в такой позиции бросаться очертя голову на трещотку было бы самоубийством. Этот скот не выглядел ни пьяным, ни обкуренным, и автомат держал с известной сноровкой. Так что оставалось лишь тянуть время в надежде его выиграть…

– Давай туда! И ты тоже, мадама! – тип с автоматом слегка повел стволом.

Мазур окинул лагерь хватким профессиональным взглядом. Диспозиция не ахти: молодые «гробокопатели» и Котовский с ними, старательно держа руки над головой, сбились в кучку под прицелом двух охотничьих ружей и потертого мосинского карабина, только шофер джипа, чьего имени Мазур так и не узнал, оказался чуть в сторонке – и сейчас, оскалясь от ярости, надвигался на ближайшего сагайца с целеустремленностью бульдозера, приговаривая:

– Я тебе щас, обезьяна, жопу порву на немецкий крест, чтобы не выделывался…

Физиономия у него была решительная и глупая, его явно не колотили еще по темечку жизненные сложности, не клевал жареный петух, он слишком уж привык ощущать себя в Шантарске силой, которой ни одна сявка не посмеет сунуться поперек…

– Стоять! – заорал Мазур, видя, как субъект с карабином, развернувшись на полусогнутых, ощерился, положил палец на спуск.

Поздно. Выстрел ударил не так уж и громко. С видом величайшего изумления на лице пошатнулся, споткнулся, моментально сбившись с шага, медленно поднял руку, зажал левой ладонью опаленную дырку в черной футболке прямо против сердца – и, подламываясь в коленях, завалился навзничь. Упал. Раскинулся нелепо, как сплошь и рядом бывает с трупами. Раздался отчаянный девичий визг – и тут же затих, когда стрелявший повел карабином в сторону перепуганного табунка археологов, вмиг из вольного народа ставших пленниками непонятной злонамеренной силы.


1

Литораль – зона морского дна, затопляемая при приливе и осушаемая при отливе; абиссаль – глубины свыше 3 000 м.

– Пошел!

Мазур, не дожидаясь, когда поддадут прикладом, присоединился к остальным, медленно-медленно переместился так, чтобы встать рядом с Котовским. Тот зловеще набычился, сверля взглядом ближайшего конвоира, но стоял смирнехонько, справедливо рассудив, так же, как и Мазур, что в данный момент против рожна не попрешь. Одними губами прошептал:

– Не дергайся, авось прорвемся…

– Ага, – таким же шепотом ответил Мазур.

Он давно уже прикидывал холодно, четко, профессионально: итак, четверо… лошадей, надо полагать, привязали где-то в отдалении… это те же самые, что приехали к раскопу, сомнений нет… два охотничьих ружья, «Мосин» и АКМ… самое скверное, что патрона в стволе пригревшегося под мышкой «Макарова» нет… самый последний номер даже не у тех, что с ружьями, а у того, что с карабином – тем-то лишь на курки нажать, а хозяин карабина, олух, затвор не передернул, гильзу не выбросил, патрон не дослал… опаснее всего, понятно, автоматчик…

Как нередко случается в такие минуты, он прямо-таки физически ощущал эмоции и чувства – исходивший от бедолажных археологов липкий страх, нахальную безнаказанность, злую решимость этой четверки… Ерунда, бывало опаснее, гораздо опаснее… Всего-то и нужно, что точно рассчитать м о м е н т, дальше все пойдет по тому раскладу, что он сам навяжет… Нападающий обычно имеет четкий план, а вот тот, что обороняется, должен к нему подстраиваться, импровизировать на ходу, угадывать и в чем-то роковым образом ошибаться…

Справа от него Галина Прокопьевна вскрикнула с запалом митингового оратора:

– А почему, собственно…

И умолкла, кончился на этом весь ее запал. Незадачливый шофер, лежавший шагах в десяти мертвее мертвого, выглядел у б е д и т е л ь н о…

Тип с автоматом, весьма походивший на главаря, не удостоил ее и взгляда. Он медленно поводил головой, разглядывая кучку замерших перед ним людей, и невозможно было понять по этой азиатской физиономии, классически непроницаемой, какие чувства им в этот момент движут, нельзя было с ходу просчитать характер, первые наметки сделать… По слишком явной аналогии Мазур вспомнил свою эпопею в теплых южных морях, где плавали джонки и водились пираты – ну да, самым трудным в том деле как раз и было просчитать азиатов с их чертовыми непривычными рожами… Начиная от того кабатчика и кончая Мэй Лань – впрочем, с женщинами все обстоит иначе, хрен их поймешь, что азиатских, что европейских…

– Ну что? – громко, с расстановочкой произнес тип с автоматом. – Значит, говорите, белые люди из Европы? Умный люди, ученый люди – испидисси? А ты, лысый, наверное, профессор? В о л о с а от умствований повылезли? (Котовский шумно сглотнул слюну, пепеля его взглядом, но благоразумно промолчал.) Чего молчишь?

– Ага, профессор, – проговорил Котовский с видом грызущей удила лошади. – Академию превзошел, библию из рук не выпускал…

– Ух, какой ты цивилизованный! – расплылся в улыбке главарь. – Темному азиату рядом с тобой и стоять зазорно…

Он отнюдь не примитивен и не туп, уверился Мазур. Есть мозги в голове, и культурка присутствует. Впрочем… кто сказал, что людоеды из первобытного племени были тупицами и тугодумами? Наверняка и ум у них был острым, и интеллект – развитым. Просто они были д р у г и е. Они не видели ничего необычного или скверного в том, чтобы сожрать чужака в буквальном смысле слова – и уж вокруг э т о й исходной точки плясала вся их философия, весь их уклад…

– Ну что, европейцы? – громко продолжал атаман. – Пригорюнились? Чья это такая машинка блестящая? Нешто такие нынче интеллигентам выдают? Ну, молчите пока, разберемся…

Он, не поворачивая головы, громко отдал какой-то приказ на своем непонятном языке – и один из его людей, тот, что был с охотничьим ружьем, скрылся в палатке профессора. Очень быстро появился вновь, двигаясь спиной вперед, с натугой волоча за ноги храпевшего Буряковского. Ружье висело у него на плече. Мазур в несколько секунд прикинул расклад – нет, не подходит…

– Положи его в сторонке, – распорядился атаман на сей раз по-русски. – Умный люди, ученый люди, пусть поспит… – и добавил что-то непонятное.

Вновь скрывшись в палатке, его подчиненный на сей раз вышел с белым эмалированным ковшиком, до краев наполненным пахучей светло-коричневой брагой. Подал атаману со всем почтением. Тот, перехватив автомат одной рукой и по-прежнему наводя его на пленных, шумно отпил изрядную часть, вернул опустевший наполовину ковшик, отдуваясь, констатировал:

– Неплохо. Вы, русские, конечно, сброд последний, но вот брагу гнать умеете… Ну, продолжим наши игры? Вам кто разрешил, белые морды, шляться по древней сагайской земле? Я к кому обращаюсь? Уши заложило?

– Это экспедиция Шантарского университета… – пискнула Галина, и голос у нее вновь прервался.

– Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты! Ниверситет, надо же! Впору от радости плясать – осчастливили диких туземцев белые городские люди… Знаешь, в чем твоя везуха, вобла сушеная? – спросил он совершенно деловым тоном. – Да в том, что у нормального мужика на тебя в жизни не встанет, особенно когда тут столько кисок поприятнее… – видно было, что его немного разобрало от доброй профессорской браги, он щелчком пальцев подозвал джигита с ковшиком и осушил емкость до дна, что Мазура только порадовало.

Джигит с опустевшим ковшиком спросил что-то непонятное. Атаман ответил резко и определенно отрицательно. Даже не понимая ни слова, Мазур по направлению взглядов понял, в чем тут суть: доблестному воинству тоже хотелось остограмиться, но вождь им категорически запретил, что было с его стороны не так уж и глупо.

– Ну что, европеоиды, продолжим наши игры? – осклабился атаман. Он уже держал автомат не так настороженно, ствол склонился градусов под сорок пять к земле. – Вы что, так и не поняли, в чем ваши прегрешения? Ну что ж вы так, интеллигенты? Да в том, что вы приперлись на нашу исконную землю и принялись тут мало того, что гадить, так еще и осквернять могилы наших славных предков. Да за это надо ноги из жопы повыдергать, не рассуждая…

Ученая дура, Галина Прокопьевна, должно быть, на чистом автопилоте громко попыталась объяснить, что хызырские курганы никак не могут быть местом упокоения предков сагайцев, поскольку всему научному миру известно…

Что именно известно ученому миру, никто так и не узнал – атаман, рывком вздернув дуло автомата, пустил поверх голов короткую очередь, отчего кто пригнулся, кто присел, а кто и шлепнулся с визгом на пятую точку.

На этом научная дискуссия как-то сама собой прекратилась.

– Это ты у себя в университете этой ерундой мозги пудри таким же выдрам, – кратко резюмировал атаман. – А у нас в Азии люди простые и бесхитростные. Все знают, что тут могилы славных предков – и точка… Ты вообще, пенсне надень, мышь белая, когда стоишь перед потомком Чингисхана. В вашем поганом университете, я так понимаю, заветов Чингисхана не преподавали? Ну, будет вам практический урок. Заветы великого Чингисхана для данного случая просты и незатейливы: если на твою священную землю вторгся враг, ты его обязан победить, весь айран у него выпить, всех его женщин поиметь, все его добро себе забрать. Ты чего приготовилась на сосну лезть, вобла? Сказано же, к тебе пункт второй не относится. – Он обвел собравшихся недвусмысленным взглядом и поманил к себе многострадальную Лизочку, быть может, из-за того, что выделялась среди женского пола коротенькими шортиками. – Цып-цып-цып! А ну-ка, сюда, живенько! Сейчас устроим наглядную демонстрацию, чтобы дело пошло глаже… Я кому сказал! – рявкнул он с непритворной злостью и поднял автомат. – Тебя что, рядом с этой падалью положить?! – он кивнул на труп качка. – За мной не заржавеет…

Лизочка покорно потащилась к нему, спотыкаясь и тихонечко хныча. Среди женской части археологов послышалось тихое всхлипыванье.

«Плохо, когда у человека нет ничего, кроме дуры в руке и желания покуражиться на всю катушку, – подумал Мазур. – Сразу видно, что ни малейшего опыта обращения с пленными или заложниками у дурня нет. Так и оставил стоять всей толпой с поднятыми руками, не рассортировал по половому признаку, не связал, не обыскал… Видимо, все дело в том, что он давненько не получал сдачи. Пора учить жизни обормота…»

Он прикинул кое-какие возможные траектории, перемещения, маневры… Получалось вовсе даже не безнадежно.

Глава третья

Енота поймать нелегко, нелегко…

Ничего выдающегося не произошло – Мазур попросту шагнул вперед, спокойно, с ленивым видом, чтобы не спровоцировать резким движением автоматную очередь в упор или заряд от кого-то из обормотов с ружьями. Автоматное дуло, разумеется, дернулось в его сторону, но скорее уж с легким удивлением, если можно так выразиться. Мазур шел вперед небрежно, неспешно. Он уже составил себе некоторое представление об этом типе, взявшемся разыгрывать этакого монгольского полководца – и видел, что дурной истеричности в нем нет. Зато позерства хоть отбавляй, а это позволяет кое-что просчитывать…

– Эй! Стоять!

Мазур остановился, тщательно рассчитав дистанцию – она не годилась для броска, но все же была чертовски близка к необходимой. Взял за плечи остолбеневшую Лизавету, легонько переставил ее в сторону – она так и осталась на том месте – вполне доброжелательно улыбнулся атаману и с ходу спросил:

– А как насчет приличного выкупа и последующего мирного расставания, господин потомок Чингисхана?

– В смысле? – настороженно осведомился сагаец.

– Я тебе скажу откровенно, старик, – начал Мазур ленивым, внушительным тоном. – Мне вся эта кутерьма с пальбой и публичным траханьем моих сотрудников абсолютно ни к чему. Да и тебе, я думаю, приятнее было бы золотишком в кармане позванивать, чем комедию ломать…

Как бы там ни обстояло с азиатской загадочной непроницаемостью, Мазур явственно видел вспыхнувший в раскосых глазах деловой интерес. Он бил наверняка. Он кое-что читал об археологии и археологах. Сплошь и рядом – и не только в России, отнюдь – местное население твердо уверено, что интерес археологов к битым горшкам и ржавым гвоздям насквозь показной, а на самом деле они, хитрюги, прочитали в своих пыльных летописях о бесценном золотом кладе, каковой и выкапывают целеустремленно, маскируя подлинные цели болтовней о научном значении позеленевших бронзовых бляшек и просверленных раковинок. Ни во что люди не верят так яростно и убежденно, как в то, что их ближние скрывают от них золотишко…

– Ну, и как тебя понимать? – спросил атаман, сделав своим встрепенувшимся орлам знак оставаться на месте, что, безусловно, было добрым признаком.

– В самом прямом смысле, – сказал Мазур. – Ты тут что-то говорил насчет дани? Идея, в принципе, толковая. Я только, уж извини, не склонен отдавать тебе в с е. Это не бизнес, милый… а вот если ты будешь умным, то у нас может получиться долгий и очень даже взаимовыгодный бизнес… Как насчет д о л и? В обмен на долгое сотрудничество?

Физиономия атамана приобрела весьма примечательное выражение – он хотел в е р и т ь и опасался подвоха… Клюнул клиент, почти весело констатировал Мазур, повело клиента…

– Ты о чем? – спросил сагаец настороженно.

– О золоте, братишка, о золоте, – сказал Мазур. – Ты себе не задавал вопрос, что среди этих милых советских интеллигентов делают такие ребятки, как мы, на такой вот машинке? – Он кивнул в сторону черного «крузера», изрядно запылившегося на проселочных стежках, но выглядевшего по-прежнему авантажно. – Это все, понимаешь ли, мои люди. Они на меня работают. Твой человек выволок из палатки бедолагу профессора, – он кивнул в сторону Буряковского, благополучно дрыхнувшего под открытым небом, – но не догадался пошарить там как следует… Эй! – Он поднял ладонь, останавливая субъекта с ружьем, на автопилоте ринувшегося к палатке. – Чего ты дергаешься, пока я с твоим главным говорю… Так вот, то, что в палатке лежит – лишь небольшая часть того, что осталось в земле. Поэтому нам лучше бы договориться…

Атаман усмехнулся:

– А может, проще тебе пятки в костер сунуть? Чтобы сам все выдал, без всяких договоров…

– Братишка, ты, по-моему, человек умный, – сказал Мазур спокойно. – Пятки в костре – это, конечно, убедительно… только где у тебя при этом раскладе гарантии, что я тебя не обману? Что настоящее место покажу? И потом, меня ж искать будут, серьезные люди, рано или поздно у тебя неприятности начнутся… Может быть, и в самом деле проще договориться? Тебе – разумную долю, а нам – легальную прописку на твоей территории…

Больше всего он боялся, что ученая дама завопит сейчас от большого ума что-нибудь вроде: «Да что вы такое несете, товарищ?» – и этим, конечно, не совершит ничего непоправимого, но ситуация обострится и осложнится…

Нет, обошлось. Бедные гробокопатели настолько сомлели от страха, что вмешиваться не собирались…

– Ну, подумать надо… – сказал в конце концов атаман. – Вообще-то, я еще не видел ни крупицы золотишка…

– Ну вот и посмотри, – сказал Мазур самым естественным тоном. Запустив два пальца в нагрудный карман куртки жестом, который никак нельзя посчитать попыткой коварно выхватить оружие, шагнул вперед. Шаг, еще шаг… Атаман заинтересованно уставился на его показавшуюся из кармана руку…

В заученном прыжке Мазур ушел вправо, с линии огня, левой ногой подбил атамана под коленный сгиб, завалил на себя: прикрываясь его телом, отключив попутно одним жестоким ударом, выхватил автомат. Короткой очередью, все еще прикрываясь оседавшим телом, срезал типа с ружьем, прыгнул влево, в полете давя на спуск…

Он упал у м е л о, перекатился, вскочил на ноги. Второй с ружьем, настигнутый столь же короткой очередью, уже вытягивался на земле. Оставался третий, с карабином, оставленный на десерт по причине полной его боевой безвредности. Мазур вскочил, несколько секунд помедлил, давая тому возможность аж несколько раз надавить на спуск. И лишь потом, когда тот сообразил, что к чему, дернул затвор, аккуратно скосил его недлинной очередью в три патрона.

Перевел дыхание. Все, с кем он в темпе п о р а б о т а л, лежали неподвижно, трое жмуриков и один живой – а прочие так и стояли, изображая финальную сцену бессмертной пьесы «Ревизор». Следовало ковать железо, пока горячо, пока не начались сопли, вопли и интеллигентские дискуссии о природе вещей и явлений.

– Внимание! – громко сказал Мазур, держа автомат в опущенной руке. – Здесь нам больше делать нечего. Черт их знает, сколько их еще поблизости… Слушай мою команду: на сборы – ровно десять минут. Все пожитки – навалом в грузовик. Сами – туда же. Я сказал – десять минут! Кто замешкается, здесь и останется. – И он рявкнул так, что любой старорежимный старшина сверхсрочник удавился бы от зависти: – Я кому сказал, мать вашу? Выполнять! Шмотье в машину, десять минут на сборы!

Конечно, поначалу имела место некоторая толкотня – но Мазур, рыкнув еще грознее, кому поддал по мягкому месту прикладом автомата, кого просто подбодрил ненормативной лексикой, не делая скидок на пол и возраст. Дело наладилось, лишний раз доказывая, что армейские порядки порой незаменимы и в мирной гражданской жизни. Народец в хорошем темпе кинулся таскать пожитки из палаток к грузовику. Мазур стоял посреди этой суматохи, дирижируя энергичными жестами и рявканьем. Когда атаман заворочался с твердым намерением ожить, без раздумий успокоил его пинком в брюхо. Махнул повеселевшему Котовскому и, когда тот подошел, приказал:

– Давай Томку в нашу машину, быстренько!

Он не засекал время, но все равно осталось впечатление, что археологический народец сработал с опережением. Даже храпевшего Буряковского закинули в кузов так сноровисто, словно это был мешок с ватой.

– Отставить! – рявкнул Мазур, когда археологи растерянно затоптались возле опустевших палаток. – Нашли о чем думать… В кузов все и валяйте отсюда! До города, не оглядываясь! Там у них милиция есть, пожалуетесь… Бей по газам, орелик! – махнул он шоферу.

Грузовик, ревя и подпрыгивая на колдобинах, пролетел по широкой прогалине, выскочил на дорогу и припустил по ней так, что вмиг скрылся из виду. Мазур огляделся. Печурка так и дымила себе, от нее приятно пахло мясным супчиком.

– Придется как-то это дело замазывать… – сказал он, остывши.

– Замажем, Степаныч, – пообещал Котовский. – Есть у нас в городе подвязочки, все будет в ажуре… – Он покрутил головой. – А ты у нас проворный…

– Это называется – профессионализм, – сказал Мазур устало. – Что же с этим-то делать…

– Сейчас сделаем, – пообещал Котовский, осклабясь.

Он подобрал карабин, окончательно дослал патрон в ствол и выстрелил два раза, ловко и быстро передернув затвор.

Вмиг очнувшийся атаман взвыл, как та собака из анекдота – нечеловеческим голосом, задергался в пыли, суча ногами. Мазур констатировал, что обе нижних конечности у него прострелены качественно – но не испытывал ни жалости, ни неудобства. Он слишком долго прожил на неправильной стороне улицы, где разумная жестокость по отношению к врагу считается обычнейшим делом…

– Вот так оно будет справедливо, – сказал Котовский, хищно раздувая ноздри. – Ноженьки собственной рубашкой перевязать можно, где-то тут лошадки привязаны… Если очень захочет, до своего улуса доберется. А не доберется, такое уж у него невезение. Я ему благородно и великодушно давал шанс… У тебя, Степаныч, часом, нет моральных возражений или гуманных поправок?

– Да нет, – сказал Мазур угрюмо. – Вот только что нам с твоим парнишкой делать?

– Не в Шантарск же вести на лафете, – сказал Котовский устало. – Коли уж такая судьба у человека. Нет времени торжественные похороны устраивать с венками и речами. Погоди, я только у него ксиву заберу. В городе замажем потом…

* * *

…Он гнал джип по петлястым проселочным дорогам, нимало не жалея дорогущую машину. Мазур держался обеими руками – правой за скобу над головой, левой за панель – но все равно, мотало, как в бурю. На заднем сиденье подкидывало Томку, так и не проронившую за это время ни словечка. Пару раз Мазур видел в зеркало заднего вида ее физиономию – отрешенную, унылую. Ну, что поделать, некогда утирать слезки и гладить по голове…

– Тома, ты живая там? – громко спросил Котовский, отчаянно вертя руль вправо-влево.

– Живая, – насупленно отозвалась она. – Что там случилось? На голову свалились, как Шварценеггеры…

– А ведь вовремя свалились, Томочка? – хохотнул лысый. – Не слышу благодарностей…

– Спасибо, – буркнула она. – Так что случилось?

– Да ничего, честное слово. У папы взыграли отцовские чувства, этак резко, знаешь ли…

– Врете ведь.

– Гадом буду…

– Врете.

– Да ладно, – сказал Котовский. – Что ты, как прокурор… Ничего страшного не случилось. Просто тебе какое-то время надо побыть у папы на глазах и под присмотром, только-то и всего… Ты чего ерзаешь, Степаныч?

Мазур показал ему мобильник – во время прыжка с перекатом он приземлился аккурат тем боком, где в кармане был телефон, и крохотный импортный агрегат пришел в полную негодность.

– Наплевать, – фыркнул Котовский. – Нашел о чем жалеть… Новый подарим. Главное, красиво выкрутились. Я тебя, скажу чистую правдочку, зауважал. Прав был Папа, цены тебе нет – а ты еще, чудило, поначалу прибеднялся и отбрыкивался… Я тебе вот что скажу от всей души…

Он умолк, вцепился в руль. Машину вдруг дернуло, словно неведомая сила поддала ей в днище. Секундой позже джип повело вправо-влево-вправо – и лысый затормозил, шипя сквозь зубы и ругаясь шепотом. «Крузер» кое-как остановился, его трясло и подбрасывало так, словно покрышек уже не было, и машина ехала на ободах.

Приоткрыв дверь и высунувшись, Котовский выругался уже громко, выключил мотор и почему-то выхватил пистолет. Мазур, выглянув в свою дверь, реагировал не менее воинственно – перегнувшись, схватил с заднего сиденья автомат, короткий АКСУ, передернул затвор и рявкнул:

– Вон из машины!

Не дожидаясь реакции спутников, выскочил сам, распахнул заднюю дверцу и бесцеремонно выдернул Тому. Поставил рядом с собой на обочине, отвернулся, наведя автомат в поисках хоть какой-то цели. Подбежавший к нему Котовский вновь запустил матерную руладу.

Все четыре колеса спущены, покрышки успело изжевать. Они стояли на узкой дороге, с обеих сторон подступал лес, а позади, метрах в тридцати, из разметанной колесами земли торчало множество узких, наклонных клинышков-лезвий…

Не было особенных загадок. Мазур видел уже, что они попали в засаду. Кто-то опытный и умелый размотал поперек дороги нечто вроде «ежа» или «дикобраза», мастерски замаскировав землей – и все четыре покрышки вспороло мгновенно, переведя их в пехоту…

Он показал рукой. Лысый матернулся в знак того, что понял. Покосился на Мазура с таким видом, словно ждал команды…

Дальнейшее произошло совершенно беззвучно. Стояла тишина, зеленела тайга по обе стороны дороги – только у Котовского вдруг появилась во лбу аккуратная дырочка с темными краями, лицо его в единый миг неуловимо изменилось, и он, знакомо, расслабленно обрушиваясь, повалился навзничь под отчаянный Томин визг.

Мазур чувствовал себя голым посреди необозримой пустыни – их могли продырявить в десяти местах с десяти точек, а он все еще не видел меж окружающих деревьев ни малейшего шевеления, не мог определить, сколько их там…

Однако успел прикинуть траекторию выстрела, свалившего напарника – и выпустил в том направлении пару коротких очередей. В такой ситуации никогда не знаешь наверняка, заметили тебя в чащобе или нет – а потому неведомый стрелок на всякий случай малость притихнет…

Прошло несколько секунд, а Мазур все еще был жив, и его спутница тоже. Тогда он, подтолкнув девушку в спину, крикнул:

– Туда!

И кинулся за ней следом к ближайшему дереву, пригибаясь, временами пятясь спиной вперед, выпустив наугад в том направлении еще пару скупых очередей.

Тайга, как выразился бы восторженный поэт, хранила вековое молчание.

Уложив девушку в мох, пресекши первые попытки барахтаться и оглядываться, Мазур сидел, привалившись к нагретому солнцем, пахнущему смолой стволу, держа автомат наготове. Он не верил в дурацкие совпадения. Мало-мальски оживленного движения по таким вот захолустным стежкам попросту не бывает, когда они добирались по этой же дороге до лагеря археологов, не встретили ни единой живой души, ни единого транспортного средства, пусть даже деревенской телеги. Те, кто устроил засаду, действовали наверняка. Это их ждали. А следовательно, знали их маршрут заранее, и это несколько сужало поиск, можно даже сказать, чертовски сужало…

– Ну, а дальше-то что? – сдавленным шепотом поинтересовалась вжавшаяся в мох щекой Тома.

– Лежать в той же позиции… – распорядился Мазур страшным шепотом.

Он навострил уши, но не слышал ни единого звука, выдавшего бы присутствие человека. Никто так и не появился на дороге, где, чуть накренившись вправо, стоял «крузер», а рядом лежало тело Котовского. К ним могли подкрадываться с десяти разных сторон опытные спецы… а могли и раствориться в тайге, покинуть место засады, посчитав свою задачу выполненной… но неужели задача состояла исключительно в том, чтобы завалить лысого?

Как бы там ни было, в задачу неведомых нападавших не входило убивать ни Мазура, ни его спутницу – их за эти минуты могли нашпиговать свинцом от макушки до пяток при полной невозможности этому помешать… На бандитствующих аборигенов это никак не похоже, спецсредство вроде «ежа» отнюдь не в их стиле…

Наклонившись к девушке, он прошептал:

– Перебежками к тому вон дереву – и снова падай…

Перебежав следом за ней, оглядевшись, распорядился:

– Теперь к тому вон стволу, падай за ним…

Таким манером они переместились примерно на полкилометра в сторону от дороги. И остались при этом живехоньки, никто даже не попытался их подстрелить. Что отнюдь не означало, будто их оставили в покое – подготовленный человек, не новичок в чащобе, может долго красться параллельным курсом, оставаясь незамеченным даже для Мазура. Такова уж чащоба. Мазур был не настолько самонадеян, чтобы думать, будто он и есть самый крутой на свете. Творчески рассуждая, на этой веселой планете отыщется с полмиллиончика человек, не уступавших ему ни в чем – а то и поболее. Правда, очень малое число из них могло бы тут оказаться. Неведомый противник должен, во-первых, быть земляком – ну откуда тут, в тайге, «черные мамбы» или «зеленые береты»? – во-вторых, вряд ли принадлежит к г о с у д а р с т в е н н ы м структурам, что сужает круг поиска…

А пошли они в задницу, эти пустопорожние рассуждения! Ничего они не дают, по большому счету!

Следовало подумать о более насущных вещах – о географии, например. Собственно говоря, они забрались не в столь уж отдаленные дебри. Всего-то проехали километров семьдесят по автостраде, а потом километров двадцать тряслись по проселкам… и сейчас от автострады их отделяет по прямой, если вдумчиво прикинуть и вспомнить сто раз изученную карту… верст этак с десяток. Направление примерно известно. Сагайская столица, таким образом, не очень и далека… Хуже другое: он не только не знает примерной численности противника, но ни единого из них не видел в лицо, а значит, врагом может оказаться первый встречный, прикидывающийся мирным обывателем… И поди ты его выведи на чистую воду…

– И дальше? – тихонько поинтересовалась девушка.

Мазур мельком подумал: «Хорошо еще, что она не хнычет, не пытается красиво обомлеть, слез не льет… Все легче».

Он посмотрел на солнце, определяя направление, решительно сказал:

– А дальше мы двинемся во-он в том направлении. К дороге будем выходить. Только не пищи и слушайся меня, как Господа Бога – и все, глядишь, обойдется… Ну-ка, вставай и беги рысцой… В том вон направлении, курс на гору…

Глава четвертая

Вдова бравого подполковника

– И что теперь? – спросила Тома.

Мазур хмыкнул:

– Родная, а тебе не кажется, что ты этот нехитрый вопрос задаешь слишком часто?

– Но ведь насущный вопросик, а?

– Безусловно… – сказал Мазур со вздохом. – Однако все равно надоедает… Ладно, каков вопрос – таков ответ. Я пока что не знаю, что делать дальше. К трассе мы выбрались. До города не так уж и далеко, километров семь – десять. Пешком – долго и нерационально. Общественного транспорта, я так понимаю, на этом отрезке как-то не водится. Но попутки ловить опасно… Догадываешься, почему?

– Догадываюсь.

– Умница, – сказал Мазур. – Обожаю немногословных женщин с характером…

– Спасибочки.

– Не стоит благодарностей, кушайте на здоровье…

– Вот поесть бы не мешало.

– Где ж я тебе возьму? Терпи.

– Да терплю я…

– Совсем хорошо. Идеальным вариантом было бы пренебречь приличиями и внаглую захватить какую-нибудь машинешку.

– Однако…

– А у тебя есть лучший план? – спросил Мазур.

– Не-а…

– Вот то-то. При таком раскладе до города можно добраться за час, а то и быстрее…

Это еще не решало всех проблем. Он понятия не имел, где в городе находится квартира, в которой, ожидая их возвращения, обосновались люди Котовского. Правда, номер тамошнего телефона и двух мобильников прекрасно запомнил на всякий случай – но его собственное средство связи валялось далеко отсюда, абсолютно непригодное к работе и потому выброшенное без колебаний. Ну что ж, это не особенно прибавляет хлопот – должны же даже в этом сагайском городишке отыскаться какие-то телефоны?

Они сидели на склоне, возле могучего кедра, невидимые с трассы. Зато сами прекрасно видели сверху любую проезжавшую машину. Проторчав тут около часу, Мазур прикинул примерный график движения: за все время он узрел то ли двадцать пять, то ли двадцать шесть самобеглых экипажей, большинство из них составляли лесовозы и грузовики, пустые и порожние. Примерно одна машина в две минуты, если вычислить средние арифметическое – но появлялись они из-за поворота совершенно неожиданно, так что лишь по шуму мотора можно было приблизительно прикинуть, что там к ним приближается. Искать другой наблюдательный пункт не было смысла – такое впечатление, что вся трасса состоит из поворотов и загогулин, вьющихся среди чащобы…

Был, правда, один плюс: ни одна из машин не двигалась подозрительно медленно, ни один из пассажиров не таращился по сторонам, все до одной пролетали быстро, насколько позволял потрескавшийся асфальт. Пока что, полное впечатление, на трассе их не искали.

Вот с этого самого места вступаешь на скользкий путь гаданий и гипотез. Итак, примем как должное, что нападавшие з н а л и, кого хотят перехватить. Что дальше? Отвязались они, или все еще следуют по пятам в отдалении? Если отвязались, то с о в с е м или нет? Что же, единственной их целью было прикончить лысого? Плохо верится в такой вот вариант. Надежнее было бы устроить подлянку в городе…

Вот именно. Поступим по шаблону – попытаемся поставить себя на их место. Предположим, Мазур им нужен живой – или Томка. Или оба вместе. Предположим, они потому так и вели себя, что не хотели лишних случайностей, перестрелки, в которой результат заранее предугадать невозможно: шальные пули и все такое…

Они могли прикончить обоих, как цыплят – точно так же, как убили лысого. Не прикончили. Город, город… Если они знали маршрут, могут знать и остальное – что в аэропорту стоит наготове самолет, что где-то на квартире сидят двое доверенных людей Котовского…

А если эти самые доверенные люди… Если, сунувшись на ту квартиру, сам положишь голову под топор?

Нет уж, увольте. В подобной ситуации лучше перебдить, чем недобдить… В конце концов, из здешнего аэропорта летают в Шантарск и обычные рейсы, деньги есть, документы…

– У тебя паспорт где?

– Тут. – Она коснулась выцветшей брезентовой курточки. – В кармане. Мы ж самолетом сюда летели, как без паспорта…

– Уже лучше, – сказал Мазур. – Как самолеты в Шантарск летают, не вспомнишь с ходу?

– Даже и пытаться не буду, – сварливо откликнулась она. – Потому что понятия не имею. Из Шантарска – раз в день, поздним вечером, это я помню…

– Логично предположить, что и в Шантарск – каждый день, ранним утром… – протянул Мазур, размышляя вслух. – Но это еще не однозначно. Что ж, надежда умирает последней… У тебя, часом, нет в городе хороших знакомых, где можно перекантоваться?

– Ну… Только одна знакомая, и не скажешь, что особенно хорошая… Мы у нее прикупали кое-какой антиквариат…

– Интересуешься?

– Только тем, что связано с лошадьми.

– Ах да, я и забыл, – сказал Мазур. – Ты ж у нас лошадница… А «мы» – это кто?

– Есть один художник… Собственно, он давно уже не художник, а коммерсант… У него магазин в Шантарске…

– Случайно, не «Радость»?

Она удивленно воззрилась на Мазура:

– А вы откуда знаете?

– Ты и не представляешь, как тесен мир, – пожал плечами Мазур. – Могу спорить, что зовут этого художника-коммерсанта Сема Задуреев?

– Ага. Он тут нашел одну старушку, божьего одуванчика, и у нее были интересные вещи… Два месяца назад я с ним сюда прилетала… Одному все это было не утащить…

– Ага, – сказал Мазур. – Старушка жива еще?

– Кто ее знает. Говорю же, два месяца назад… А со старухами за это время много чего может произойти…

– Логично. Адрес помнишь?

– Ага. И телефон тоже.

– Ах, так у бабули и телефон есть? – удовлетворенно сказал Мазур. – Совсем хорошо. Вот у нас и появилась четкая, конкретная цель… Бабуля живет с дедулей или с внуками?

– Нет, совершенно одна. Дед умер в прошлом году, вот она и распродает все. Сам он не позволял, держал, как память. Он с войны столько всякого натащил…

– С которой?

– С Отечественной. Из Германии.

– А, ну да, – кивнул Мазур. – Перли оттуда все, что по душе пришлось, чего уж там. И кого-то осуждать язык не поворачивается. Во-первых, не мы одни перли, а все остальные тоже, особенно янкесы, во-вторых, за все, что они нам устроили, следовало бы всю Германию до последнего ночного горшка вывезти, что бы там ни пищали о реституции прекраснодушные интеллигенты… Ты что у нее купила-то?

– Несколько картинок с лошадьми. Бронзовых лошадок. И саблю – поскольку сабля была кавалерийская.

– Ну что ж, – сказал Мазур. – У каждого свой бзик… А вообще, твоя бабуля – идеальное укрытие. У кого можно отсидеться, оставшись совершенно незамеченными, так это у таких вот бабуль. Как думаешь, если свалимся к ней и попросимся на ночлег, пустит?

– Да она вроде бы ничего… Лишь бы не померла… Слушайте, Котовский же говорил, что в аэропорту – отцовский самолет…

– Давай-ка об отцовском самолете временно забудем, – сказал Мазур.

– Что, друг другу не доверяете? Измена в рядах?

– А ты быстро соображаешь, – хмыкнул Мазур. – Ну ладно, коли мы с тобой – связанные одной цепью… Как по-твоему, этот… сюрприз на дороге был случайностью? Наугад они в той глуши удочку забросили?

– Если подумать, не похоже…

– То-то. Где-то – у т е ч к а. Или, выражаясь твоим высоким штилем, измена в рядах. Так что благоразумнее будет слегка усложнить маршрут. Нормальные пираты всегда идут в обход…

Она тяжко вздохнула:

– Жила же нормальной безотцовщиной, бедненько, но спокойно. Объявился вдруг папочка, и пошла замысловатая жизнь…

– А что, ты сопротивлялась? – с интересом спросил Мазур. – Папу видеть не желала, деньги евонные рвала и в окошко клочки спускала, подарки во дворе принародно жгла?

– Да нет… Как-то глупо было бы…

– Вот видишь.

– Это я так, ною… Хоть вы-то можете сказать, в чем там дело? С Котовским я не всегда и знала, как держаться – разрисован, как картинная галерея… А на вас что-то наколок не видно, и говорите чуточку иначе…

Мазур вздохнул про себя. Не было смысла рассказывать ей что-то хотя бы отдаленно похожее на правду. Все равно не поверит, да еще, чего доброго, запсихует, и справляйся с неюпотом…

– Я, знаешь ли, узкий специалист, – сказал он. – Меня просили тебя привезти, аккуратно вынуть из возможных неприятностей, я и стараюсь. А детали мне, поверь, не только не нужны, но и неинтересны.

– Ничего себе узкий специалист… Вы ж их нашинковали, как ту капусту…

Мазур спокойно спросил:

– А что, было бы лучше, если бы ваших мальчиков перестреляли, а девочек разложили голой попой на холодной траве? И потом, можно ручаться, все равно перестреляли бы. Тайга все спишет…

– Да нет, я понимаю… Но что же дальше-то?

– Рискнуть придется, вот что, – сказал Мазур. – Когда услышу подходящий шум мотора, я тебе махну. Выбегаешь на дорогу и плюхаешься на обочине в картинной позе… я шучу, понятно. Очень уж картинной позы не нужно. Просто лежи, как убитая. Доброй души человек обязательно остановится.

– А злой?

– А злой непременно притормозит, – сказал Мазур. – Чтобы утолить пошлое любопытство. Остальное, как легко догадаться – мое дело. Уяснила?

– Ага. Вы опять начнете…

– Да ты за кого меня принимаешь, прелестное дитя? – устало сказал Мазур. – В жизни не ш и н к о в а л посторонних людей. Я с ним просто душевно поговорю, и он одолжит машину. А если и передумает попозже, устыдится столь широкого душевного благородства… это ничего не изменит. Пока он будет искать, кому бы пожаловаться, мы уже будем в городе… ага! Ну-ка, живо!

Судя по звуку, к повороту приближалось нечто, напоминавшее то ли уазик, то ли что-то социально близкое. Томка проворно сбежала по склону и аккуратненько улеглась на обочине, картинно отбросив руку – этакий умирающий лебедь в провинциальном исполнении. Мазур спустился пониже, приготовил автомат, прижался к дереву и на скорую руку взмолился Господу Богу, чтобы это была не набитая милиционерами машина и не везущий бригаду доярок похмельный деревенский шоферюга – крестьяне народ незамысловатый и малопривычный к городским обычаям, при виде мужика с автоматом могут и не испугаться, визг поднять, с кулаками накинуться… Это горожане приучены голубым экраном, что при виде злого террориста с трещоткой следует немедленно носом в пыль бухаться, а в доброй половине российских деревень и телевизор-то не кажет…

Старомодный уазик-фургон грязно-болотного цвета, явно списанное армейское имущество – вот только номера, слава аллаху, не армейские… Мазур напрягся. В полном соответствии с его нехитрыми расчетами, уазик остановился, ревматически скрипя остатками тормозных колодок. Распахнулись обе дверцы, и на дорогу вылезли два типичнейших русских мужичка средних лет, одетые затрапезно и явно поддавшие. Громко перекликаясь в совершеннейшем удивлении, они двинулись к лежащей.

Мазур появился на сцене обыденно, без затей и дурных эффектов. Он попросту вышел из-за ствола, заглянул мимоходом в машину, убедившись, что никого там больше нет, лишь какие-то ящики и мешки, навел на них автомат и громко скомандовал:

– Стоять, оба!

Они обернулись с исказившимися рожами.

– Нет, ребята, – сказал Мазур. – Я – не белая горячка, я на самом деле… Стоять смирно!

Он не подавал Томке никаких команд, но она и сама с похвальной быстротой сообразила, как себя вести, вскочила и кинулась в машину, так и стоявшую с работающим двигателем.

– Извините, земляки, ничего не поделаешь, – сказал Мазур, отступая к кабине, держа их на прицеле. – Машина нужна позарез…

– Эй, эй!

– Я кому сказал – не дергаться! – нахмурился Мазур. – Стоять, алконавты! Телевизор слушаете? Я и есть беглый рецидивист Ванька Корявый, про которого три дня талдычат…

Он был уже в шаге от дверцы, когда один из мужиков кинулся наперерез с отчаянным лицом самоубийцы:

– Мать твою за ногу, водку отдай! Бери машину, хрен с тобой, только водку отдай!

– Сейчас, посмотрю… – Мазур обошел машину, заглянул в боковую дверцу и сразу углядел причину, побудившую аборигена к столь яростной отваге.

Среди пыльных мешков угловатых очертаний и ящиков с какими-то деталями стоял ящик, в коем поблескивали не менее десятка поллитровок. Было за что грудью лезть на автомат, судари мои…

Дружелюбно оскалившись, Мазур крикнул:

– Да вы что, земляне, я ж не зверь!

Поднатужившись, он подхватил ящик левой рукой, со звоном опустил на обочину и побыстрее уселся за руль. Ветхий уазик прыгнул вперед, мимо аборигенов, которые и не глянули ему вслед, устремившись к заветному сокровищу.

– Полный порядок, – сказал Мазур. – Сейчас начнут горе заливать. Где уж тут погоню организовывать…

* * *

…Он сидел в старинном, годов шестидесятых, мягком кресле, устало глядя на противоположную стену. В соседней комнате о чем-то шушукалась с хозяйкой Томка. За окном начинало темнеть, и дела пока что шли прекрасно…

Дела шли прекрасно. Они без приключений добрались до города – вот только автомат пришлось выбросить в придорожные кусты километра за два от запомнившегося Мазуру поста ГИБДД – где изрядно поколесили по окраинным улицам, прежде чем Томка отыскала нужную улицу и нужный дом. И бабушка оказалась живой и здоровой, склерозом не страдала, Томку прекрасно помнила, и даже на ночлег пустить согласилась. Мазур в два счета выяснил с ее телефона, что завтра утром есть самолет в Шантарск – полдела, считайте, сделано. Уазик остался за два дома отсюда, загнанный в тупичок меж гаражами и бетонной стеной местной котельной – в качестве резерва на всякий пожарный, если только за ночь его не разберет на части местная шпана…

Он подошел к окну, одним пальцем слегка отогнув занавеску, выглянул во двор. Пока что ничего подозрительного, да и с чего бы вдруг? Пустырь, заброшенная новостройка, судя по некоторым приметам, прозябавшая без малейшего вмешательства человеческих рук не год и не два…

Глупости. Кто догадается искать их з д е с ь? Разве что бабуля тоже работает на врага, и сейчас, мимоходом ушмыгнув в туалет, достанет японскую рацию, вызовет мордоворотов с бесшумными пистолетами и усыпляющим газом… Вздор.

Он вернулся в кресло, лениво уставясь на стену. Походило на то, что бородатый Задуреев еще не облегчил бабусю окончательно – две фарфоровых вазы на серванте за версту попахивали стариной, как и парочка пейзажей, один с узенькой речкой и каким-то н е н а ш и м лесочком, чересчур аккуратным и прилизанным для российского, другой с горными вершинами, на фоне коих шагали два опять-таки насквозь ненашенских охотника в гетрах, куцых курточках и шляпах на манер тирольских. А в общем, картины были приятными для глаза. Не то что третья – даже не картина, собственно, а набросок то ли чернилами, то ли тушью, изображавший голову неприятного мужика, оскалившегося, как зверь лесной, разинувшего рот то ли в крике, то ли в рычании прямо-таки до отведенных природой пределов и даже сверх того. Нарисовано, похоже, уверенной рукой, но все равно, эта харя – не то зрелище, какое стоит обозревать на сон грядущий.

Справа, замыкая шеренгу картин, помещалась большая фотография, явно переснятая когда-то с маленького черно-белого снимка и увеличенная: подполковник, ухмыляясь во весь рот, держа в уголке рта незажженную папиросу, стоял на фоне длинного и приземистого особняка с высокими окнами и башенками на крыше – опять-таки ненашенского, с рядочком аккуратно подстриженных деревьев у парадного входа. Подполковник выглядел возмутительно молодо, лет двадцати пяти, в его годы Мазур был старлеем – ну, понятно, другие времена, другая война…

– Это он в Восточной Пруссии фотографировался, – сказала вернувшаяся старушка. – Какое-то баронское поместье, они там стояли в конце войны… Вася оттуда много чего привез, вот картины остались, вазы… Вы не интересуетесь?

– Да нет, – сказал Мазур. – Не интересуюсь как-то.

– Тома вот забрала лошадок, они хоть и неуклюжие какие-то, а ей нравится… А вазы никто не берет. И этого страхолюда… – Она с явным неодобрением покосилась на орущего мужика. – Чем он Васе приглянулся, понять не могу, и никогда не понимала. Другие, поумнее, иголки чемоданами везли, камешки для зажигалок, а мой, как дите малое, что понравилось, то и прихватил…

«Мало ли какие заскоки бывают у людей на войне, – подумал Мазур. – Судя по снимку, мужик был л е г к и й, бесшабашный, логичнее было бы ожидать, что наберет полотен с обнаженными нимфами и прочими фавнами, а он, подивитесь, люди добрые, каких-то бронзовых коняшек пер из Восточной Пруссии в Сибирь, хрупкий фарфор, скучные немецкие пейзажики, эту рожу… Видимо, был не барахольщик по натуре – что его глазу приятно, то и швырял в кузов…»

Старушка, надо полагать, истомившаяся от одиночества и недостатка благодарных слушателей, рассказывала что-то еще – как она познакомилась с бравым служакой в сорок шестом, как поженились… Мазур слушал вполуха, рассеянно поддакивал.

Услышав во дворе шум мотора, словно бы небрежно подошел к окну, выглянул в щелочку. Угловатый джип темного цвета вкатился на пустырь деловито и целеустремленно, хлопнула правая дверца, вышедший человек – на вид ничем особенным не примечательный – сделал пару шагов, остановился у капота и стал оглядываться. Мазур так и не понял сначала, в чем опасная несуразица. Только через добрую минуту сообразил.

Передний номер на машине был тот же самый, что у брошенного в тайге «крузера» – «двести шесть» и то же самое сочетание букв. Т а к и х совпадений попросту не бывает – потому что две последних цифры шантарские, «двадцать четыре», а здесь номера кончаются на «семнадцать». Какие, к черту, совпадения, это их собственный номер и есть, с «крузера» снятый. Что ж, понятная уловка – прицепить чужие номера на машину, в которой отправился на какое-то темное дело…

Некогда было рассуждать. Пользуясь тем, что старушка на миг отвернулась, он шумно накрутил номер, закрыв от хозяйки телефон спиной, придавил рычажки ладонью и заговорил в немую трубку:

– Здравствуйте, Зина… Вернулся? Ну надо же… Сергей? А я думал, нет тебя в городе, не стал Зинке навязываться, нашел, где переночевать… Ага, ага… А удобно? Нет, точно, удобно? Ну да, какие дела…

Аккуратно положил трубку, повернулся к хозяйке, разведя руками:

– Нина Николаевна, извините уж, что побеспокоили… Я-то думал, ночевать негде, а друг, оказывается, дома, если не поедем к нему, долго не простит… – повернувшись к ней спиной, он громко сказал вошедшей в комнату Тамаре: – Сергей, оказывается, дома, зовет и в гости, и ночевать. Надо ехать…

Он корчил девушке убедительные гримасы, страшно вращая глазами, отчаянно надеясь, что она сообразит на лету – прежде показывала себя умницей…

Кажется, поняла, хвала небесам! Чуточку ненатурально изумилась:

– Ну, надо же… Конечно, надо ехать, ведь обидится…

Мазур плохо помнил, как они вывалились из квартиры, что-то толкуя удивившейся старушке – голова уже была занята совершенно другим. Едва хозяйка захлопнула дверь, он потянул девушку за руку на площадку этажом выше. К счастью, в подъезде горела одна-единственная лампочка на пять этажей, и это было как нельзя более на руку…

Отодвинул Тому в самый темный угол, приложив ей палец к губам, прислушался. Достал пистолет, дослал патрон в ствол и замер.

Вовремя – снизу уже слышались уверенные шаги. Двое. Не обменявшись ни словом, поднялись к двери вдовы подполковника и, не колеблясь, позвонили.

Звук распахнувшейся двери, голос старушки:

– Вы забыли что-то… ой, вам кого?

– Тихо, Нина Николаевна! – уверенный, незнакомый голос. – К вам сейчас приходил мужчина с девушкой Тамарой?

– Да, но они ушли только что…

Резкое шипение, короткая возня. Осторожно высунувший голову с верхней площадки Мазур видел, как оба кинулись в квартиру, небрежно переступив через лежащую в прихожей хозяйку.

И очень быстро, минуты не прошло, вылетели назад, загромыхали вниз по лестнице, стукнув входной дверью, опрометью пронеслись по пустырю, запрыгнули в джип, и он тут же сорвался с места.

Мазур в три прыжка очутился внизу, присел на карточки над старушкой – нет, дышит, только в воздухе стоит резкий запашок. Дурманящее что-то…

Он пробежал в квартиру, быстренько накрутил «ноль три» и, едва на том конце отозвался ленивый голос, рявкнул:

– Говорит Орлов из уголовного розыска! Немедленно машину на Куйбышева, сорок три-пятнадцать. Старушку газом траванули… Каким-каким! Не знаю, каким, отравляющим! Живо мне, а то нам тут рассусоливать некогда! Старушка при смерти! Лично потом проконтролирую сколько ехали! Майор Ястребов моя фамилия!

Бросив трубку, выскочил из квартиры, окликнул:

– Эй, берем ноги в руки!

Из подъезда он вышел со всеми предосторожностями – но джипа там, разумеется, уже не было, как и засады. Держа руку с пистолетом в кармане куртки, недолго думая, распорядился:

– Возвращаемся к машине, быстренько! К черту, надо ехать в аэропорт прямо сейчас! Там они, чует мое сердце, ни хрена не сделают, побоятся… А недоразумения, буде возникнут, постараемся разрешить…

«Гвоздь вытащит из любого недоразумения, – подумал он холодно. – Лишь бы на людях оказаться, на свету…»

– Послушайте, – сказала поспешавшая за ним Тома. – Получается, они заранее знали, где нас искать…

– Т е б я, радость моя, – хмыкнул Мазур. – Тебя. Я про этот адрес и эту бабушку узнал от тебя два часа назад…

Даже если на его одежду прицепили какой-нибудь хитрый микрофончик с маковое зерно – будем брать в расчет и столь экзотическую версию, несмотря на присущие ей технические сложности – и посредством оного узнали бы из их разговора о бабушке… В э т о м случае засада ждала бы Мазура с девчонкой в квартире. Опередить их ничего не стоило на таком-то джипе. Нет, тут другое.

– У тебя нет других знакомых в этом милом городе, кроме старухи? – спросил он.

– Я ж говорила уже. Нет… Слушайте… Это значит…

– А я что говорю? – хмыкнул Мазур, нашаривая в другом кармане ключи от уазика. – Кто-то з а р а н е е знал, что нет у тебя других контактов здесь, кроме бабули… Это и в самом деле интересно…

«И чертовски сужает круг подозреваемых», – добавил он про себя, чтобы не отягощать девчонку криминальными сложностями жизни. Ох как сужает…

Навстречу им пронеслась «скорая», сирена не выла, но синий маячок энергично разбрасывал вспышки. Убедившись, что она свернула к только что покинутому ими подъезду, Мазур облегченно вздохнул. Посторонние люди, затянутые шуточками судьбы в чужие жестокие игры, страдать не должны…

Глава пятая

Красавица и чудовище

– И дальше? – бесстрастно спросил Гвоздь.

– До аэропорта мы добрались благополучно, – сказал Мазур, допивая очередную чашку кофе. – Там все было в порядке – нашли номер в гостинице, дождались утра, вылетели в Шантарск…

– В аэропорту слежки не было?

– По-моему, нет, – сказал Мазур решительно.

Не стоило говорить, что мастерскую, квалифицированную слежку он мог и не заметить – иначе вновь началась бы сказочка про белого бычка, Мазур вновь безуспешно доказывал бы, что он спецслужбист, а не боевик, а Гвоздь снова отмахивался бы от сей очевидной истины, вслух объявляя ее притворством…

– С-суки… – сказал Гвоздь тихо. – Это уже не менеджеры в ярких галстучках… Они мне правую руку обрубили, честное слово… Банкиров и менеджеров, даже талантливых, покупать можно, по большому счету, вагонами, а вот старого кореша не купишь…

Какое-то время стояло напряженное молчание. Кажется, Гвоздя неожиданная смерть верного сподвижника зацепила всерьез. Чтобы соблюсти светские приличия, Мазур отвел глаза, встал, прошелся по комнате, обширной гостиной.

Все здесь прямо-таки вопило об увлечениях молодой хозяйки: седло в углу, целая коллекция старых подков на черной лакированной доске, лошади, лошади, лошади во всех видах: фарфоровые, бронзовые, чугунные (в том числе и прямо-таки неотличимая от той, которую Мазуру всучил господин Задуреев). И картины, конечно – от парочки безусловно старых до современных, судя по датам.

Вон те четыре лошадки из потемневшей бронзы, величиной с некрупную кошку каждая – надо полагать, и есть те, которых упертый подполковник вез через всю необъятную Россию из баронского поместья. Пожалуй, только к ним и подходит меткое определение старушки – неуклюжие. Все остальные – другие. Стройные, пропорциональные, красивые, а эта четверка, вереницей выстроившаяся за стеклом темного серванта, и в самом деле выглядит как-то неуклюже, корявенько, словно отливший их мастер то ли плохо разбирался в конской анатомии, то ли ваял нетленку со страшного похмелья. Ножки коротковаты, пропорции подгуляли, шеи посажены как-то не так – даже Мазур, не великий спец в лошадях, это понимал.

Другое дело – две небольших картины с лошадьми, нарисованные в той же технике и том же стиле, что орущий страхолюд в квартире вдовы. Вот э т и изображены мастерски, уверенным штрихом. Подписи художника что-то не видно, но, кто бы он ни был, коней, такое впечатление, видывал гораздо чаще, чем незадачливый скульптор. Было в этих этюдах что-то неуловимо знакомое, но Мазур так и не додумался, что же.

– У вас есть соображения? – раздался за спиной голос Гвоздя – уже бесстрастный, холодный.

– Пока нет, – честно признался Мазур. – Информации маловато.

– Плохо, Кирилл Степанович, плохо… Два дня уже прошло, а толку – чуть…

– Я стараюсь, – хмуро сказал Мазур. – Согласитесь, не бездельничаю, а? Девочку я, по крайней мере, вытащил…

– Благодарю, – серьезно сказал Гвоздь. – Но остается г л а в н о е. Двенадцать дней у вас осталось… у нас с вами.

– Кто будет вместо Котовского? Сами понимаете, мне нужна поддержка и с э т о й стороны.

– Вот над этим я как раз сейчас и думаю, – признался Гвоздь. – Кем именно заменить. К вечеру выяснится… Знаете, из вашего рассказа – кстати, толкового, хвалю – я делаю вывод, что т е, кто бы они ни были, вовсе не собирались убивать ни вас, ни Томку.

– А вот тут открывается простор для дискуссий, – сказал Мазур. – Возможно, они вовсе не собирались проявлять излишнюю гуманность по отношению к нам о б о и м. Им нужен был кто-то один – и настолько, что на всякий случай они бережнейшим образом относились к обоим, чтобы, не дай бог, ненароком не зацепить свое сокровище… И чем больше я думаю, тем укрепляюсь в мысли, что им нужна была Тамара, а не я. Кто я такой, они могли вообще не знать… Резонно?

– Резонно.

– Вот видите. Можно неудобный вопрос? Как бы вы себя повели, если бы ее кто-нибудь похитил и начал вас шантажировать? Я не из пустого любопытства интересуюсь – просчитываю версии и варианты…

Гвоздь напряженно молчал, опустив глаза, его лицо казалось сейчас вовсе уж худым, обтянутым кожей черепом.

– Хотите правду? – глухо спросил он. – Я не могу сейчас, пока все это – чистейшей воды теория, ответить конкретно. Не знаю… На меня т а к и м вот образом еще никогда не давили…

– Ага, – сказал Мазур. – А значит, и запускать такой ф о к у с было бы рискованно. Коли неизвестны ваши реакции на подобный поворот событий.

– Вы сами себе противоречите. Только что говорили, что о б ъ е к т о м была Томка…

– Возможно, тут и есть противоречия, – сказал Мазур. – Ну, а что прикажете делать, если я пока что топчусь на месте? В глухом тупике…

На самом деле он не ощущал себя в тупике. Брезжили кое-какие идеи и соображения – но такова уж эта игра, что козыри следует приберечь для собственного употребления…

– Кстати, о тупиках. Ларка рвется с вами поговорить о чем-то немаловажном. Дело ваше, используйте любую возможность… но, повторяю, в Ларкины «откровения» я не верю нисколечко. Где о н а могла бы что-то полезное выкопать? Но вы все равно езжайте к ней, поговорите, успокойте…

– Обязательно, – кивнул Мазур. – Прямо отсюда, а?

Следовало использовать любую возможность вырваться на вольный воздух – потому что через несколько часов Михась должен был выйти на связь, чем черт не шутит, вдруг да и удалось что-то накопать…

– Да, вот еще… – сказал Мазур, кивнув наплотно прикрытую дверь в соседнюю комнату, где дисциплинированно отсиживалась Тома. – К ней нужно бы приставить добрую охрану…

– Я и сам догадываюсь, – фыркнул Гвоздь. – Там, внизу, уже сидит в машине пара-тройка толковых мальчиков… Хотя… Домик этот сам по себе – нехилая крепость. Две трети жильцов – с в о и, а остальные – чиновные и сановные, охрана отличная, проколов пока что не было.

– Если мне понадобится побеседовать с ихним главным, устроите?

– Да без малейших вопросов. А зачем?

– Сам не знаю, – пожал плечами Мазур. – Иногда полезно копить и копить информацию, наваливать кучу, чтобы потом, тщательно все это просеяв… Кстати, мне нужна машина. Нынче же. Как говорится, к подъезду. Котовского нет, преемника вы ему пока что не назначили, а в общественном транспорте мне как-то неуютно…

– И правильно, – кивнул Гвоздь. – Я сейчас распоряжусь. Подгонят к подъезду что-нибудь незаметное, но надежное…

Он вынул один из своих мобильников, набрал номер и начал неторопливый разговор, явно шифрованный. Мазур отвернулся к телевизору, сделал звук чуть погромче – на экране возникла картинка здешних криминальных новостей. Сейчас, в его положении, была какая-то грустная пикантность в лицезрении того, что непосвященные телевизионщики полагали с е р ь е з н ы м и криминальными сенсациями…

Ага. Сенсация не ошеломительная, но, безусловно, печальная. Милицейские машины, люди в форме, короткий кусок черной полиэтиленовой пленки, из-под которого чуть ли не на всю длину видны обнаженные женские ножки, по которым и елозит с медлительным садизмом объектив. Спеша порадовать сограждан очередной чернухой, до которой он, вот счастье-то, первым дорвался, юный репортерчик с наигранным ужасом вещает в камеру: судя по всему, в городе объявился очередной маньяк, бедная студентка безжалостно убита, лицо изуродовано до полной неузнаваемости, все пальцы на руках отрезаны, а вокруг шеи обмотан дешевенький мужской галстук в полосочку… Печально. Вот только по азартно-горделивой рожице юнца видно, что его эта смерть нисколечко не трогает, а восхищает в первую очередь собственная оборотистость: первым примчался, щенок дешевый, первым в прямой эфир вякнул…

– Готово, – сказал Гвоздь, глядя на экран через его плечо. – Что там за пакость?

– Очередной маньяк, – сказал Мазур угрюмо. – Студентка, все пальцы отрезаны…

– Вешать бы на площади… Так вот, ребята сейчас подгонят «волжанку», пользуйтесь. Езжайте к Ларке. А я буду звонить в аэропорт, нужно самолет отозвать…

– Подождите, – сказал Мазур.

– Думаете…

– Да ничего я не думаю. Просто… Всегда лучше подержать противника в неведении. Сообщите им, что мы с Тамарой – еще в городе, когда объявимся – неизвестно. Пусть дожидаются, до упора. – Он посмотрел собеседнику в глаза. – Николай Фомич, господин Гвоздь, давайте рассуждать, как взрослые люди… У вас где-то определенно утечка. Очень уж невероятное совпадение стряслось – только вы решили привезти Тамару, как тут же на нас в тайге налетели… Верите вы в такие совпадения?

– Не особенно, – неохотно признался Гвоздь.

– Вот видите. Если о н и нас и в самом деле потеряли после того, как мы ушли от старушки, пусть думают, что мы там и отсиживаемся…

* * *

…Судя по солидному возрасту кирпичной пятиэтажки, в былые времена в этом помещении, занимавшем примерно четверть первого этажа, располагалось что-то вроде столовой или обыкновенного магазинчика, где упрямо и привычно топтал друг друга в длинной очереди за колбасой многотерпеливый сибирский люд. Потом появились новые хозяева, заменили советские стеклянные стены импортными тонированными, облагородили крылечко хорошим кирпичом и панелями под мрамор, приладили изящные кованые перила и повесили красивую вывеску «Картинная галерея „Сибирия-Арт“» – и у очаровательной женщины Ларисы, ухоженной игрушечки г-на Гвоздя, появилась своя собственная игрушка, позволяющая и от сытого, но скучного домашнего затворничества избавиться, и чувствовать себя как бы при деле, в отличие от прочих клуш в брильянтах, забросивших свои дипломы в пыльный угол…

«Волгу» он оставил метрах в двухстах отсюда и в маленький храм искусств шел пешком. Поднялся по ступенькам, бережно отворил дверь из матового стекла. Над головой мелодично блямкнул колокольчик.

В большом зале продуманно размещены картины и скульптуры – светло-серые стены и постаменты, хитроумные подсветки, витрина с надписью, гласящей, что данные ювелирные изделия являются эксклюзивными. Не пожалел денежек г-н Гвоздь, сразу видно… А вот зрителей-покупателей что-то не наблюдается, тишина полная. Ну, ведь не ради вульгарной прибыли затеяно…

Симпатичная серьезная девочка, одетая подобающе строго – ни мини-юбки, ни вульгарного выреза – шагнула ему навстречу и с ослепительной улыбкой поинтересовалась:

– Вас интересует что-то конкретное?

– Пожалуй, – сказал Мазур ей в тон, с подобающей светскостью. – Лариса Игоревна назначила мне встречу…

– Прошу сюда.

Мазур открыл указанную дверь в глубине зала – и оказался в довольно большой комнате, где п р о д у м а н н о расположились двое индивидуумов в костюмах и галстуках, каждый с характерной опухолью под левой подмышкой расстегнутого пиджака. Ладонь того, что восседал у стола, как-то очень уж многозначительно касалась торца столешницы – спорить можно, при нажатии кнопки там тут же откидывается д о с т о ч к а, а за ней покоится какая-нибудь неплохая трещотка для ближнего боя. Ну что ж, очаровательная игрушка под надежной охраной…

Они таращились на Мазура не то чтобы враждебно – попросту как на живой объект, который может потребоваться в любой миг перевести в качественно иную категорию. А коли так, то и эмоции тратить на возможного жмурика как-то нерационально…

Мазур посмотрел на них равнодушно, как на мебель, поднял бровь, искренне надеясь, что это у него получилось светски.

– Порядок, – сказал второму тот, что держал лапу на столешнице. – Это генерал, про него указание было… Проходите.

– Кажется, моя скромная персона среди вас, ребятки, пользуется некоторой известностью… – сказал Мазур. – Орлы боевые, вы кто? От Хлынова или от Котовского? Вас не предупреждали, что на мои вопросы полагается отвечать?

– Хлыновские, господин генерал, – почти сразу же ответил тот, что сидел подальше от стола и поближе к двери. – Котовские на выезде работают…

– Понятно, – задумчиво сказал Мазур, взявшись за ручку двери.

Он и сам не знал толком, зачем лез в э т и подробности – просто информацию и в самом деле следовало копить, наваливать кучей, еще не зная толком, есть ли в этой куче пресловутое жемчужное зерно…

За дверью оказалась небольшая приемная, где разнообразия ради сидела не парочка мордоворотов, а девочка под пару той, что встречала клиентов в галерее – такая же красивенькая, серьезная, строго одетая. Перекинувшись с ней буквально парой слов, Мазур наконец оказался в кабинете хозяйки.

Над ним потрудились на совесть, сразу видно. Что ни возьми, все гармонировало друг с дружкой, а пуще всего – сама владелица, в бледно-желтом костюме, вроде бы строго деловом, но пошитом из столь легкой ткани, что человек легкомысленный надолго зациклился бы на игривых мыслях. Мазур, увы, не мог себе этого позволить – хотя чисто машинально оценил и куцость юбки, и эстетическо-эротическое сочетание загорелого тела с бледно-лимонной тканью. Поскольку иные мужские реакции проявляются, как известно, автоматически и инстинктивно, где-то на периферии сознания, в том секторе, что был свободен от деловых тревог, все же играла популярная мелодия: «Ах, какая женщина, мне б такую…»

Она х о р о ш о улыбалась, право: полное впечатление, что не заученно безукоризненные зубки демонстрировала, а искренне была рада видеть этого непонятного «генерала из столиц». И ногу на ногу положила исключительно для него, чуточку виноватым взглядом констатируя: «Ну, я же не виновата, что т а к на вас, повес, действую, не в мешковине ж мне ходить…»

– Давайте я гостеприимство проявлю, Кирилл Степанович, – сказала она непринужденно. – Кофе, чай, спиртное? А может… Вы не обидитесь, если я не стану вам ничего предлагать, а с ходу приглашу покататься по городу? – Она выразительным взглядом окинула стены. – В такую жару, какой бы кондиционер не был хороший, на улице все равно приятнее…

– Разумеется, – покладисто кивнул Мазур.

Она подошла к столу, легонько нажала клавишу и распорядилась:

– Катя, скажите, что мы выходим…

За руль она села сама, и белый БМВ уверенно помчал по улице – в сопровождении такой же белоснежной «тойоты», где сидели двое столь же лощеных и широкоплечих, но уже другие, не те из приемной. Мазур напряженно молчал.

– Говорите смелее, – сказала Лара. – Уж в машине у меня никаких микрофонов нет.

– А в кабинете, вы предполагаете, есть?

– Не знаю, честное слово, – пожала она плечами. – Я сейчас, как та пуганая ворона… Кабинет регулярно проверяют, но все равно… Не то место, где можно говорить свободно.

– Мы так и будем по улицам кружить?

– Ну что вы… Есть отличный уголок, где можно ничего не опасаться…

Через четверть часа Мазур вынужден был с ней про себя согласиться: неизвестно, кто это местечко выбрал, она сама или помогал кто-то понимающий, но задумано неплохо…

Остановив машину, она скинула туфли на высоком каблуке и первой направилась к берегу, к широкой спокойной воде. Хмурая парочка двинулась следом на приличном отдалении. Длинная, но узкая полоса чистого желтого песка тянулась вдоль обрыва километров на несколько. По причине буднего дня купальщиков на импровизированном пляже почти что и не было – разве что детишки не самого позднего школьного возраста.

Она обогнула покосившийся тополь, верхней половиной нависавший над водой, поставила сумку на песок и оглянулась с таким видом, словно ждала похвалы:

– Ну, как на ваш профессиональный взгляд? – и преспокойно принялась раздеваться.

Мазур огляделся. В самом деле, неплохое место. Любого, кто вздумает занять наблюдательный пост на гребне обрыва, можно будет заметить сразу. С другой стороны – широкая Шантара. Ни чуткий микрофон не навести издали, ни со снайперкой не подкрасться… Справа, метрах в пятидесяти от них, заняли позицию охранники, а слева берег был пуст на добрых полкилометра, до того места, где пляж упирался в деревянную ограду лесопилки, или как там она именовалась.

Оставшись в купальнике совершенно того же бледно-лимонного цвета – две скудных полосочки – она расстелила на песке огромное махровое полотенце, непринужденно на нем вытянулась и кивнула Мазуру:

– Вы так и будете в одежде торчать? Демаскируете себя… Мы ж купаться пришли…

Он разделся, торопливо упрятав под свернутые брюки ремни с кобурой, неловко переступил с ноги на ногу.

– Располагайтесь. – Лара подвинулась, освобождая приличный кусок полотенца. – Пылкого любовника изображать не стоит, это лишнее, но и в километре от меня стоять не нужно, мы ж должны естественно выглядеть…

Трудно было выглядеть естественно, когда она лежала рядышком, вплотную – не то чтобы мужские рефлексы затуманивали деловую ясность мысли, но все равно, мысли далеки от стопроцентной холодности.

– Коля вам наверняка говорил, что к моим страхам относиться серьезно не следует?

– Н-ну… – неопределенно хмыкнул Мазур.

– Говорил, говорил, тут и гадать нечего. Ну разумеется, он столь крут, силен и бит жизнью, что слабая женщина ничем помочь не в состоянии, не говоря уж о том, чтобы пытливой мыслью во что-то проникнуть… Вы тоже так думаете?

– А вы п р о н и к л и во что-то пытливой мыслью? – усмехнулся Мазур.

– По-моему, да.

Мазур оглянулся. Оба бодигарда старательно смотрели в другую сторону – несомненно, во исполнение неведомого приказа. От реки тянуло приятной прохладой, и стояла поразительная тишина. Как будто не было и нет войны, и мы – в объятьях мирной тишины…

– Я о вас уже составила некоторое… мнение, – сказала она вдруг. – Частью по скудным собственным наблюдениям, частью по более обстоятельным рассказам Котовского.

– И что же он, интересно, рассказывал?

– Достаточно, чтобы вам доверять.

– А что, в наш циничный век кому-то можно доверять? – криво усмехнулся Мазур.

– Можно. Если совсем никому не доверять, недолго и с ума сойти…

– И что же он обо мне говорил?

– Вы – не бандюк и не к у п л е н н ы й. Вы просто в силу каких-то сложных и запутанных приятельски-родственных связей согласились в свободное время помочь Коле…

«Ах, вот оно как… – подумал Мазур угрюмо. – Ну конечно, не стал покойничек раскрывать истинное положение дел… но и польстил, пожалуй, невольно, а?»

– Я не знаю подробностей, – продолжала Лара тихонько. – Какие-то знакомые знакомых, одолжения за одолжения… В конце концов, эти детали ничего не решают, а потому неинтересны. Главное, я из его рассказа сделала вывод: вы – человек порядочный. В старомодном смысле слова. А это хорошо. Боже, как удачно… Мне очень нужен порядочный человек.

– Приятно слышать, конечно, – сказал Мазур. – Вообще-то, простите за цинизм, в д а н н о м бизнесе порядочный человек обычно требуется для того, чтобы совершить особенно утонченную гадость… Я не циник, но такова жизнь…

– Не забывайте, что лично я к данному бизнесу отношения, в общем, не имею. Я всего лишь лелеемая супруга…

– Вас я не имел в виду, – сказал Мазур.

– Приятно слышать, конечно… – передразнила она с рассеянной улыбкой. – Я в дурацком положении, Кирилл… давайте без отчеств, а? В дурацком, в скверном, в затруднительном… Вы пообещаете молчать, если я с вами поделюсь такими секретами, которые меня, выражаясь на старинный манер, полностью в вашу власть отдадут?

– Я-то пообещаю, – сказал Мазур задумчиво. – Но неужели вы мне поверите?

– Поверю, – устало сказала она, – потому что нет другого выхода.

– А ведь это искушение, знаете ли – держать такую женщину в своей власти…

– Не шутите и не ерничайте, – сказала она серьезно. – Ну, что такого может со мной произойти в ваших лапах? Постель? Да ради бога, вы мне нравитесь, и я не потаскуха, я просто изголодалась по нормальному мужику… Деньги из меня качать приметесь? Да бросьте. Не в вашем стиле, сдается мне…

– Извините, – сказал Мазур.

– Ну вот видите, – тихонько рассмеялась Лара. – У вас лицо стало старомодное, какого у моих сверстников, пожалуй, и не бывает… Как писали классики, вы человек с раньшего времени. И нужно торопиться этот шанс использовать, пока вы есть… А потому приходится рискнуть. Вот она я, иду в ваши руки, владейте, господин генерал… Как вы думаете, у меня счастливая жизнь? – судя по тону, каким она произнесла последнюю фразу, лирика кончилась, и началось д е л о.

А потому Мазур вполне серьезно ответил:

– Я этого попросту не могу знать. По недостатку точной и конкретной информации. На вашем месте никак не могу оказаться, а потому не в состоянии и делать выводы…

– Хорошо, – сказала она с бледной улыбкой. – Я вам сейчас постараюсь изобразить мое место, мое положение и мое самочувствие… Все, в общем, укладывается в классическую, банальную формулу: дура девка была, когда замуж выходила… Поверила. Купилась. Нашла тихую, понимаете ли, пристань… Дело даже не в том, что он оказался не просто коммерсантом, а законником. Совсем не в том. Беда в том, что он лагерными привычками пропитался настолько… Не гадайте, не гадайте, я сама расскажу. Вы человек взрослый, жизнь повидали, в обморок не упадете… Так вот, за шесть с лишним лет моего замужества меня, простите за подробности, нормальным образом имели не более раза в год, с превеликой неохотой, когда мои слезные просьбы о нормальном сексе уж настолько достанут… Все остальное время я либо на животе лежу, либо на коленках стою, и не в уютной спаленке, знаете ли. Разоблачаться так разоблачаться. Простите за полную откровенность и за вульгарность речей, но иначе вы моего положения просто не поймете… В поместье, в главном особняке, в подвале есть такая комнатка… Оформленная под камеру. Решетки на окне, нары из неструганых досок. Пару раз в неделю, как минимум, мне там приходится сидеть в обличье юного смазливого зэка самого что ни на есть мужского пола – волосы под шапкой упрятаны, роба, штаны, даже трусы мужские. Молоденький такой смазливенький зэк, понимаете ли, мечта активного пидера. Ну вот… Как легко догадаться, заявляется в камеру битый-перебитый камерный авторитет по кличке Гвоздь и начинает новичка домогаться – когда лаской, когда легонько постукивая по почкам. Только кончается всегда одинаково, раком ставят и – в очко со всем усердием… Я вас не шокировала?

– Не особенно, – сказал Мазур, глядя в сторону.

– Вот так. Женского, пардон, органа как бы и не существует – то в очко, то, как говорится, за щеку, причем в рот еще и доминошки вставляются для облегчения процесса. Целые спектакли разыгрываются: на мужское имя откликаюсь, монологи закатываю, а в последнее время меня еще и вертухайским сержантом одевают, усики даже приклеивают… Весело, правда? Ну, что вы молчите?

– Не особенно, – повторил Мазур.

– Да уж, надо полагать… Вы знаете, иногда форменным образом, как говорится, едет крыша. Начинает казаться уже, что ты не женщина, а этот самый молоденький пидер с зоны… Но самое грустное в том, что выхода из этого положения нет. Ну какой тут может быть развод? Мне лишь однажды веселым и игривым тоном обрисовали возможные последствия малейшей попытки к разводу – и этого хватило… И признаюсь вам честно: самая заветная мечта – чтобы грохнул его кто-нибудь…

– Можно еще один нескромный вопрос? – спросил Мазур, по-прежнему избегая на нее смотреть. – А вы сами… не пытались?

Она поняла мгновенно:

– Нет. Я свои силы и возможности оцениваю трезво. У меня ни за что не получится э т о организовать и потом остаться вне подозрений. Остается на фортуну надеяться… Если, паче чаяния, е г о кто-нибудь пришьет, я, конечно, потеряю очень и очень многое, почти все. О наследстве и думать нечего…

– Почему?

– Господи, старомодный вы мой… – рассмеялась Лара так печально, что у него защемило сердце. – Разумеется, по закону я – полноправная наследница. Только закон законом, а понятия понятиями. Все моментально приберет к рукам с т а я. Прецедентов масса. Никто меня, конечно, не тронет – если буду держать язык за зубами и знать свое место. Останется мне, прикидывая… ну, квартирка, машина и те карманные деньги, что лежали в сумочке. Ну и черт с ним. Главное, буду свободна. Вот только не похоже что-то, чтобы его собирался кто-то убрать… Как вы думаете?

– Вот именно, не похоже, – сказал Мазур медленно.

– Как знать… Как знать… В последнее время, мне кажется, все как раз и идет к тому, чтобы с ним разделаться. Причем инициатор… вы только не падайте… впрочем, вы и так лежите… инициатор, очень похоже – наша милая Томочка.

– Вы серьезно, Лара? – спросил Мазур.

– Абсолютно. Вы с ней, конечно, не знакомы, она сейчас где-то в тайге… Но слышать-то должны были?

– Слышать, конечно, слышал, – сказал Мазур. – По моим сведениям – девчонка как девчонка. Будущий археолог и все такое…

– Ага, – грустно улыбнулась Лара. – Между прочим, этот будущий археолог ох как непрост… Она прочно повязана с «черными копателями». Не слышали о таких в столице? Зря… Весьма даже прибыльный бизнес. У нас в Сибири масса древних захоронений и курганов. У нищей науки руки до них не доходят – зато черные там трудятся, как прежние ударники коммунистического труда. Есть каналы нелегальной переброски – через южную границу, которой и не существует вовсе. Китайцы платят приличные деньги за любой старинный предмет, связанный с их предками – а в наших курганах эти вещички выгребают ведрами, торговля с Китаем в средневековье шла обширная. Я как-никак дипломированный искусствовед, мне эти вещи преподавали еще на первом курсе – я имею в виду, конечно, не обычаи и практику «черных копателей», а древние китайско-сибирские связи, торговые пути… Так вот, наша Тамарочка года полтора как работает с этой милой компанией. У нее в друзьях числятся оч-чень интересные китайцы, она с ними даже в Шантарске засветилась…

– Интересно, вы-то откуда знаете? – небрежно спросил Мазур.

Лара пытливо посмотрела на него, подумала, бесшабашно махнула рукой:

– А, в конце концов, вы и так обо мне узнали столько… Вова Котовский. Что вы примолкли? Хорошо, я сама за вас немой вопрос задам и вслух отвечу… Ага. Я с ним, извините, э т о… – она послала Мазуру, пожалуй, вовсе не печальный, а даже чуточку лукавый взгляд. – Поймите меня правильно. Я не потаскуха, я нормальная молодая баба. Несмотря на все эти подвальные шоу, трахаться по-нормальному хочется так, что зубы сводит. Вот однажды и случилось… Вова отсидел не меньше моего повелителя, но, в отличие от него, мужик абсолютно нормальный, ни разу не пытался…

– Любопытно, – хмыкнул Мазур. – Как же удается…

– Потом объясню. Это сейчас несущественно… Важнее другое: у Вовы в квартире целое досье на нашу милую Тамарочку. С данными наружного наблюдения, фотографиями и даже парочкой видеокассет. Нет конкретных улик, но она, Вова клянется, что-то готовит… Когда начались эти убийства, я окончательно уверилась… Понимаете, если после этих пяти смертей кто-то пальнет в затылок и Коле, это будет выглядеть естественнейшим завершением процесса: передел собственности, борьба за сферы влияния… Виновников будут искать в совершенно другом направлении.

– Подождите, – сказал Мазур. – Подождите, Лара, что-то нелогично у нас получается… Если Николая убьют, Тома окажется в том же пиковом положении, что и вы. Наследства во всем его немалом объеме ей не видать, как своих ушей…

– Безусловно.

– Тогда… Мотив?

– Да очень простой, – сказала Лара. – Видите ли, есть несколько мелких фирмочек. Через них кое-что иногда перекачивается… суммы отнюдь не впечатляющие, но речь все же идет о сотне-другой тысяч долларов. С т о л ь к о Коля милой доченьке ни за что не подарит в виде карманных денег. Зато она в случае его внезапной и безвременной кончины вполне может этот куш снять со счета – одна из фирмочек на нее записана, а с т а я далеко не обо всех этих тайничках знает. У меня тоже, кстати, такая фирма есть, но с Томой обстоит чуть иначе. Ей позарез нужны пятьдесят – сто тысяч в зелени. Чтобы стать в своем гробокопательском бизнесе примерно тем же самым, что мой муженек – в своем. Сейчас она на третьих ролях, а с этими денежками многих мигом подомнет… Если это не мотив, то я – буддийский монах…

– А в чем интерес Вовы Котовского?

– В сохранении статус-кво, – немного помедлив, ответила Лара. – Существующего положения. Сейчас у него четко отведенное место в системе, свой шесток, пост, кресло… В случае, если с Колей… что-то случится, будущее Вовы будет непредсказуемым. Он ведь тоже не мальчик, в его годы нет особого желания снова с молодыми волчатами грызться за место под солнцем… Его и нынешнее положение правой руки при пахане более чем устраивает. Он не из тех, кто горит желанием карабкаться на самый верх.

«Примерно то же впечатление и у меня сложилось о покойнике, – подумал Мазур. – Ах, как интересно оборачиваются события…»

– Да и мне, по здравом размышлении, резкие перемены не по вкусу, – сказала Лара задумчиво. – Боюсь я резких перемен, как любая баба. В конце-то концов, эти подвальные забавы – далеко не самое худшее, что в жизни случается. Можно как-то перетерпеть, благо попка уже и не болит, можно сказать… Иным в несчастном замужестве и почище достается… А Томку я примитивно боюсь. И ее китайцев тоже. Черт знает чего от них можно ожидать. – Ее нешуточно передернуло. – Как представлю эти головы на столе, с иероглифами на лбу… Знаете, что самое печальное? Кто сказал, что благоверного моего непременно будут убирать, когда он станет прогуливаться в гордом одиночестве? А если она намеревается… двух зайцев сразу? Для надежности? А то и трех. С Вовой у нее отношения напрочь испортились…

– То есть, вы твердо уверены, что за пятью смертями стоит…

– Ну, не она одна. Есть еще китайцы. У меня есть интересный снимочек… – Она придвинула сумку. – Вот, один из ее друзей во всей красе.

Мазур взял фотографию. На первый взгляд, ничего особенного – действие происходит где-то на улице. Томка в летнем платье шагает рядом со старинным зданием, а рядом нестарый, весьма респектабельный азиатский человек при галстуке и шляпе…

– Безобидно, правда? – спросила Лара. – Только у Вовы в личном архиве найдутся материалы поинтереснее. У него на городской квартире, на Каландаришвили, полсейфа набито весьма пикантной информацией. Он своих бандюков погонял на совесть, они «черных копателей» разработали почище милиции – та-то ушами хлопает… К Коле с этим идти бесполезно. Все равно не поверит. Он в последние годы стал в чем-то жутко сентиментальным, пылинки сдувает со вновь обретенной доченьки, все доказательства объявит интригами и происками врагов – учитывая, что т о ч н ы х улик пока что и нет. Вова говорил с таинственным видом, будто наконец наткнулся на что-то в е с о м о е, но в детали не вдавался, не хочет шуметь раньше времени…

– Хорошо, – сказал Мазур. – Ну, а что вы предлагаете, Лара? Судя по некоторым данным, м а ш и н а завертелась, а?

– Похоже…

– Вот видите. В чем выход, по-вашему?

– Господи, нет тут никаких ребусов… Поговорите с Вовой откровенно. Может, вдвоем вам будет проще… Хотите, я с ним переговорю?

– Да, конечно… – сказал Мазур насколько мог естественнее.

Безусловно, это было бы идеальным выходом – разговор по душам с Котовским. Загвоздка в том, что сейчас лысый пребывает в тех местах, с коими как-то затруднительно наладить двустороннюю связь. Разве что – посредством спиритического блюдечка, но это настолько тонкая и ненадежная материя, что брать ее в расчет никак не стоит. Вряд ли повторится история принца Гамлета – за всю свою сознательную жизнь Мазур ни разу не встречался с призраками, пришедшими с того света поболтать с живыми. И никто из тех его знакомых, которым можно верить безоговорочно, не встречался тоже…

Как же отнестись к этой чуть сумбурной исповеди? Вранье? А з а ч е м? Что выигрывает Лара, если все подозрения лягут на Томку? Да ни черта, похоже. Она все правильно разложила по полочкам: ни одной из них не стать полноправной наследницей, не отщипнуть чувствительную долю из немаленького состояния Гвоздя… но при нынешнем положении дел, то бишь при живом Гвозде, Лара выигрывает не в пример больше, нежели Тамара. В конце-то концов, его собеседница права: в ее ситуации подвальные забавы можно и перетерпеть, не иглы под ногти загоняют. Зато остаешься царствующей королевой, в достатке и покое…

Если взглянуть с этой точки зрения на случившееся в тайге, то сам собой напрашивается неутешительный вывод: Лара в своих подозрениях абсолютно права. Потому и прикончили одного Вову Котовского, что он представлял для Томки нешуточную угрозу. А Мазура потому и не трогали, чтобы с в о ю ненароком не зацепить…

Убедительно? Вполне. Конечно, в нашей жизни хватало ж е л е з н ы х версий, которые при вдумчивой разработке оказывались пустышкой, а то и дезинформацией… но ведь пока что все прекрасно укладывается, а? И мотивы насквозь жизненны, и действия понятны…

– Ну, что же? – пытливо на него уставившись, спросила Лара. – Мне выступить посредником меж вами и Вовой?

– Да, пожалуй, – сказал Мазур после нескольких секунд мнимого сосредоточенного раздумья. – Интересный поворот, грешно его не разрабатывать…

Лара гибко выпрямилась, и он встал следом. Стоя совсем близко, глядя ему в глаза, она тихонько сказала:

– Ну вот я и в вашей власти… Жутковато, знаете ли…

– Бросьте, – сказал Мазур без улыбки. —Я и в самом деле в иных отношениях ужасно старомодный человек…

– Интересно, вы меня жалеете хоть немножко?

– Немножко – да, – ответил он честно. – Чуточку. Простите, я отвык р а з м я к а т ь душой. Да и жалеть отвык. Но этой чуточки вам вполне хватит, честное слово…

Она выглядела почти спокойной – сильная женщина, с характером, мало смахивавшая на запуганную овечку. Такая не станет трястись в уголке, когда на кону – ее благополучие и жизнь… Впрочем, и Томка, как он успел заметить, не из слабеньких. Оказался меж двумя жерновами, надо же… Но никуда не денешься, придется распутывать ребус с учетом всего, что только что узнал…

– Смахните песок. – Она подала Мазуру пушистое полотенце и повернулась спиной.

Он добросовестно выполнил просьбу – но если час назад мужские инстинкты непременно играли бы на той самой периферии сознания, то сейчас от прикосновений к этому великолепному телу в душе ничто не ворохнулось, он уже был по темечко в сложных раздумьях и нарождавшихся комбинациях…

– Спасибо, – сказала Лара, глядя ему в глаза с непонятным выражением, до смысла которого он предпочел не докапываться.

Даже когда она мимолетно погладила Мазура по щеке, он остался совершенно спокоен – лишь подумал мельком, что охранники этого видеть никак не могли, и славабогу.

– Вы, случайно, не знакомы с Семеном Задуреевым? – спросил он, поднимая брюки с травы и тщательно отряхивая их от песка.

Лара, надевавшая юбку, тут же ответила, не оборачиваясь:

– Конечно. Конкурент в некотором смысле… Впрочем, он в последнее время так хлещет, что серьезных успехов от него не дождаться…

– А как у него отношения с Тамарой?

– Он на нее работал одно время… но сейчас, кажется, они расплевались. Водочка… Вы что, успели с ним свести знакомство?

– Ага, – сказал Мазур. – Чисто случайно. Знакомый моих знакомых. Значит, е г о разрабатывать бесполезно?

– По-моему, бесполезно, – сказала Лара. – К н а с т о я щ и м делам его ни один здравомыслящий человек подпускать не стал бы. Совсем спился, бедолага, никакой обязательности. За стаканом все выложит.

Вспомнив свои собственные впечатления, Мазур подумал, что спорить с этим утверждением трудно. И все же, все же…

– Идите к машине, Лара, – сказал он беззаботно. – Я задержусь на минутку кустик полить…

Подождав, когда она отдалится, зашел за тополь, достал мобильник и быстренько настучал один из вызубренных номеров.

– Слушаю, Панкратов, – после третьего писка раздался голос Гвоздя.

– Это я, – сказал Мазур.

– Я понял.

– Наш общий друг, которому вчера не повезло… – сказал Мазур, ломая голову над обтекаемыми формулировками. – Который меня встречал в первый мой день в Шантарской губернии…

– Я понял, – энергично перебил Гвоздь. – В чем проблема?

– У него есть городская квартира…

– Ну да.

– На улице с очень длинным названием…

– Да.

– Начинается с той же буквы, что и мой титул…

– Я все понял, – нетерпеливо перебил Гвоздь. – В чем проблема? Говорите кратенько.

– Мне нужно туда попасть. Срочно. Так, чтобы это выглядело случайностью. Чтобы не я был инициатором…

– Зачем?

– Потом объясню.

– Что-то хотите поискать?

«Быстро соображает, черт, – подумал Мазур. – Что же придумать-то? Еще вздумает сам нагрянуть и сунуть нос…»

– Вы мне, кажется, предоставили известную самостоятельность? – спросил он напористо. – Позвольте уж, я и буду действовать в одиночку, а потом непременно отчитаюсь о результатах…

Какое-то время на другом конце радиочастоты царило молчание – Гвоздь думал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Вы человек взрослый, сами все понимаете… Какое содействие нужно?

– Попасть в квартиру. И открыть сейф.

– Так… Вы где сейчас?

– На правом берегу.

– Один в машине?

– Ну конечно, – лихо солгал Мазур.

– Так… – протянул Гвоздь. – Подъезжайте на известную вам улицу. Ребята будут ждать во дворе. Они вас знают в лицо, сами подойдут. С ними в квартиру и подниметесь. Что еще?

– Все, – сказал Мазур.

Нажал крохотную клавишу, сунул телефон в карман пиджака и быстро зашагал по берегу к непорочно белевшим вдали машинам. Настроение чуточку повысилось.

…Правда, буквально минут через сорок оно опять упало до самой низкой отметки – когда, войдя в квартиру на Каландаришвили с двумя высокими неразговорчивыми ребятками, он с порога увидел совершеннейший разгром. Квартира была перевернута вверх ногами качественно и беззастенчиво. А корейский сейф с двумя замочными скважинами и цифровым диском оказался распахнут настежь, как ресторанная дверь в час пик. Какие-то бумаги в нижнем отделении валялись, но в них можно было и не заглядывать – вряд ли те, кто все это устроил, могли оставить то, за чем пришли…

Он все же просмотрел бумаги – и напрасно. Того, что его интересовало, там, конечно же, не было…

Глава шестая

Ангел смерти прошелестел

Мобильник он отключил, не доезжая доброго километра до места встречи – а потом, подумав, гарантии ради сунул его в бардачок. Давно было известно в узких кругах, что это чудо техники, оставаясь включенным, может служить не только микрофоном для подслушки, но и радиомаячком, выдающим местопребывание владельца чуть ли не с точностью до метра. Разумеется, если пущена в ход надлежащая аппаратура – а поскольку в данный момент не было уверенности в обратном, не стоит и рисковать…

Хвоста за ним вроде бы не было – когда Мазур нахально поставил машину там, где стоянка была запрещена категорически, все ехавшие следом так и проехали мимо. Сидя за рулем, он внимательно следил за обогнавшими. Нет, никто даже не притормозил, не попытался высадить пассажира…

Выключив мотор, он вылез. «Волга» так и осталась стоять прямо под запрещающим знаком, но, учитывая ее номера, можно было не бояться неприятностей. Он поймал себя на том, что эти декорации ему чуточку нравятся: максимально облегчающие жизнь автомобильные номера и телефоны, приятное ощущение того, что тебя в темпе вытащат из любых почти хлопот примчавшиеся, как пожарная команда, П а п и н ы ребятушки. Дело не в личных амбициях – пожалуй, он впервые р а б о т а л в столь тепличных условиях, настолько прикрытый со всех сторон, пусть и не самыми приятными людьми. Последнюю четверть века все обычно обстояло с точностью до наоборот, весь мир шел на него войной, или по крайней мере держал враждебный нейтралитет. Грех не выиграть в таких вот обстоятельствах, господин контр-адмирал…

Описанный Михасем дом он узнал сразу – и не сбился с ритма, шагал в прежнем темпе. Только оказавшись прямо напротив подъезда, резко повернул туда. Оглядываться не стал – но, вбежав в полутемное парадное, отпрянул за угол.

Тишина. Никто не кинулся следом – то ли не было хвоста, то ли хвост попался опытный, не купившийся на столь дешевую приманку. Мазур свернул в низкий, столь же темный коридорчик, миновал двери двух квартир, дернул ручку третьей двери – и очутился на параллельной улице. Чтобы успеть за ним, обежав дом кругом, любому хвосту пришлось бы нестись со скоростью мотоцикла, что заранее нереально…

Перейдя на другую сторону, он ускорил шаг. Свернул за угол, дождался зеленого света на переходе, увернулся от белого джипика, нахально этот зеленый свет проигнорировавшего – за рулем, надменно вздернув подбородок, восседала загорелая соплюшка в красном купальнике, чья-то, надо полагать, игрушечка, потому что п о д л и н н ы е хозяева жизни, как Мазур успел убедиться, к окружающим их благам относятся не в пример спокойнее.

«Вот так и гробят дешевые случайности тщательно продуманную операцию, – подумал он сердито, глядя, как белый джипик неумело мечется из ряда в ряд. – Две секунды промедления, скорость на пяток километров больше – и отдавила бы ногу, девочка-сосунок, лишив подвижности… И поди раскрой здешние пахнущие смертью ребусы, прыгая на костылях – пусть даже тебя будет бережно поддерживать под локотки с полдюжины крепких ребят…»

Жигуль стоял в условленном месте. Мазур, согнувшись в три погибели, влез в тесную машинешку, и она сорвалась с места.

Михась молчал – и что-то чересчур уж часто посматривал в зеркальце заднего вида, без всякой на то необходимости, по твердому убеждению Мазура, метнулся в соседний ряд меж двумя машинами (одна возмущенно рявкнула сигналом), с отчаянным визгом покрышек свернул вправо.

– За тобой что, хвост? – спросил Мазур.

– Да ну, с чего ты взял… Привычка.

Показалось Мазуру, или в самом деле ответ прозвучал как-то неубедительно?

– Ну, как успехи? – спросил он нетерпеливо.

– Успехи… – Михась нервно хмыкнул. – Извини, не могу пока что похвастаться особенными успехами. Что ты хочешь, ежели приходится копать неофициально, личные контакты напрягать… Много ли за сутки успеешь… Короче, предварительный расклад такой: в этом городе немало специфического народца, который с превеликим удовольствием потеснил бы твоего Гвоздя на том или ином направлении – и каждый второй, не считая каждого первого, без особых моральных препонов отправил бы его к праотцам. Не своими руками, конечно. Но все это – на стадии мечтаний. Прошел первый угар рыночных реформ, знаешь ли, торопыг большей частьюперестреляли. Нынешний народец уже научился просчитывать последствия, не рубить сук, на котором сидит, по одежке протягивать ножки… Завистники-недоброжелатели, таким образом, за стадию светлых мечтаний не выходят…

– Но кто-то же все это устроил?

– Вот тут и начинается сплошная темень, – сказал Михась. – С одной стороны, ни один из элементов сложившейся с и с т е м ы пока что не замечен в попытке осуществления каких-то а к т и в н ы х планов. С другой же… Здесь, безусловно, действует кто-то весьма профессиональный, поскольку работает мастерски, и холодный, как удав, потому что через «двухсотых» переступает, как через бревна… Ты не помнишь, как на ученом языке называется соединение несовместимых понятий?

– Катахреза, – нетерпеливо сказал Мазур.

– Вот именно, полная и законченная катахреза имеет место быть… Среди з д е ш н и х инициатора всей этой чертовщины, очень похоже, искать не стоит… а на в н е ш н и й источник воздействия так просто не выйдешь. У нас еще двенадцать дней…

– Одиннадцать с половиной, – мрачно поправил Мазур.

– Ну да, правильно… Я тебя убедительно прошу: не раскисай и не нервничай. В конце-то концов, мы тоже – с и с т е м а… И умеем ходить стенка на стенку. И не Гвоздю, знаешь ли, на нас серьезно наезжать…

– И это все, что ты мне сейчас сказать можешь? – глядя в сторону, спросил Мазур.

– Увы, адмирал… Повторяю: твой н е к т о – определенно не отсюда. Это некая внешняя сила – любую местную на данном этапе уже вычислили бы либо ребята твоего, прости, патрона, либо мы или с м е ж н и к и… Ты-то сам ни на какую ниточку так и не наступил импортным штиблетом?

– Черт его знает… – сказал Мазур. – Послушай-ка… Ты слышал что-нибудь о «черных копателях»? О к а н а л е нелегальной торговли антиквариатом с т о й стороной границы? В конце концов, вы – контрразведка, обязаны такие вещи отслеживать…

– Интересно, – сказал Михась. – Ты что, зацепил кончик…

– Я пока что чисто теоретически спрашиваю. Залетела мне в уши некая информация, вот и хочу проконсультироваться у знающего человека – есть такая беда, или мне лапшу вешают?

– Да нет, – серьезно сказал Михась. – Я бы никак не сказал, что тебе лапшу вешают… Есть в здешних местах этот веселый бизнес. И мы такие вещи, конечно, отслеживать должны – где контрабанда в пограничной полосе, там непременно рано или поздно примажется разведка, сам понимаешь… Иногда гораздо выгоднее не свои м е т а с т а з ы пускать, а примазываться к чисто уголовным тропиночкам, поскольку…

– Ох, да не читай ты мне лекцию, – сказал Мазур. – Я сам – практик.

– Извини… Словом, есть отрывочная информация, есть парочка мелких шестерок, пойманных на горячем, но цепочка канал пока что не вскрыла. Хотя она существует, безусловно. Здешний нелегальный антиквариат из курганов и могильников уже в Сингапуре всплывал, в Тайбэе… За кордоном цены выше на пару порядков, чем на внутреннем рынке, а посему, по законам природы, наблюдается перетекание товара в зону более приятных цен. Это не моя область, другой отдел, но кое-какое представление имею. У тебя есть какие-нибудь конкретные персонажи, которых можно вдумчиво взять за галстук и ласково постучать ими о стену?

Мазур усмехнулся, чуточку кривя душой:

– Если бы они были, я бы к тебе на свиданки не бегал…

– Жаль. Скажу по секрету, сугубо между нами… Град-столица ужасно интересуется тем самым каналом, про который ты говоришь. Буквально несколько дней назад с о р и е н т и р о в а л и не только нас, но и смежников, кулачком ласково по столу постучали, не кто иной, как Самарин, навещал наши края. Так что, если у тебя есть концы, сдавай побыстрее.

– Говорю же, нет никаких концов. Краем уха слышал об этих делах…

– Да? А на монгольской границе не ты ли вчера отметился? В сагайской столице легонький переполох – там у милицейского начальства сидят очумевшие археологи и живописно повествуют, как на них напала банда, но ее в два счета размотали по кустам некие шантарские частные охраннички. И кое-кто это дело активно заминает, стремясь, чтобы личности славных героев, благородно выступивших на защиту мирных граждан, не мелькали в казенной писанине…

– Ну, так уж получилось, – неохотно сказал Мазур. – Мы туда приехали с самыми что ни на есть мирными целями, но тут полезли из кустов доморощенные басмачи, начали людей стрелять и девушек охальничать… Вот только мне и в самом деле ни к чему, чтобы мелькали мои анкетные данные в казенной писанине. На кой хрен мне медаль «За отличие в охране общественного порядка»? И так хватает побрякушек… Значит, ничего конкретного у тебя нет?

– Нет пока.

– А нет ли у тебя под рукой спеца-искусствоведа? – решившись, спросил Мазур. – Знающего и надежного, из тех, что под допусками ходят…

– Поищем. В какой области спец? Картины, археология, ювелирка?

– Сам не знаю пока, – уклончиво ответил Мазур. – Мне бы с ним побеседовать сначала, а там и определим точно область… Знаешь, как это бывает? Крутятся в голове смутные версии, но никак не хотят в картинку сложиться… И не кривлю я душой, я просто не хочу скороспелыми мыслишками делиться. Слушай, а что это ты оглядываешься? Такое впечатление, что за тобой хвосты топают.

– Да брось ты, – поморщился Михась. – Выдумаешь…

– Впечатление такое.

– Впечатление… У меня вот впечатление, что ты упорно не договариваешь чего-то важного. А ведь, прости за хамство, я тебя частным порядком прикрываю, как могу…

– Спасибо.

– Кушайте на здоровье, – фыркнул Михась. – Тебя где высадить?

– А назад вернись, если не трудно, на то же место.

* * *

…Отпирая свою «Волгу», он уже нисколечко не сомневался: что-то важное осталось недосказанным и с д р у г о й стороны. Михась, как и Мазур, знал гораздо больше, чем сказал – но вот мотивы окутаны туманом. Одно ясно: есть канал, есть, не врет Лара нисколечко. У старого знакомого, едва он услышал о «черных копателях», глазки загорелись и ноздри т р е п е т н у л и, как у ищейки. Впрочем, на то он и контрразведка. А в данном вопросе контрразведка научена богатым опытом: там, где через границу контрабандисты проложили канальчик, рано или поздно замаячат за камушком или кустиком уши сопредельной спецслужбы. Интересно, это в е р с и я? А почему бы и нет? Если поверить, что наш некто пришел извне…

Он аккуратно притер машину в промежуток меж двумя старыми толстыми тополями. Вылез и взбежал по ступенькам магазина «Радость», заранее изображая на лице игривую беззаботность.

В зале с картинами было пусто. Из соседней комнаты тут же показалась белокурая валькирия Танечка, ослепительно улыбнулась ему, как знакомому. Точнее, как клиенту, которому ничего не стоит извлечь из кармана восемьсот баксов в уплату за древний чугун… Выгодно выступать в такой роли, ничего не скажешь.

– А вы все расцветаете, Татьяна, милая Татьяна? – сказал Мазур игриво, поигрывая ключами от машины с непринужденностью заправского буржуя. – Знаете, я не хочу показаться неоригинальным и пошлым, вы наверняка выслушиваете такое по сто раз на дню, но все же… Как вы посмотрите, если я вас приглашу в какое-нибудь респектабельное местечко? Клянусь фамильным безменом, у меня нет низменных намерений – всего-то хорошее вино и пара медленных танцев… И, как предел эротических фантазий – пожатие ручки у вашего подъезда…

Она вырвала руку из пальцев Мазура – как ему показалось, даже с некоторой брезгливостью, на миг погасила профессиональную улыбку. Что-то напрочь непонятное ему п р о с к в о з и л о в этот миг.

И тут же улетучилось, перед ним вновь стояла милая девочка, заученно улыбавшаяся выгодному клиенту респектабельного магазина:

– Извините, неосуществимо…

– Ну что вы, я понимаю, – сказал Мазур с самой обаятельной из своих улыбок. – Где уж нам, дряхлым денежным мешкам, состязаться с белозубой молодежью… А не подскажете ли, Семен Климентьевич на рабочем месте имеется?

Танечка легонько вздохнула:

– Да нет, собственно…

– Понятно, – сказал Мазур с опытностью завсегдатая. – Нет молодца сильнее винца, а? Он здесь вообще-то? (Танечкин взгляд машинально е р з н у л на миг в сторону служебных помещений.) Может, мне его поднять удастся? Дело очень уж срочное и выгодное.

– Ох, сомневаюсь, – сказала она задумчиво.

– Но я попробую, можно?

– Не знаю даже…

На счастье Мазура, в зал энергично ворвалась странноватая девица в красных шортах, желтой маечке и с бритой налысо головой, с натугой волочившая прямоугольный предмет, небрежно завернутый в грубую оберточную бумагу. Предмет походил на картину, а сама девица, соответственно – на эксцентричную мастерицу кисти и резца. Она завопила с порога:

– Танюша, солнышко, дай аванс, клапана ж горят!

Почувствовав, что сейчас валькирии, безусловно, не до него, Мазур проворно прошмыгнул в комнату, где размещалась в стеклянном шкафу «частная коллекция». На знакомом столике снова красовались пустые бутылки в компании немудреной российской закуски, но не было ни единой живой души. Как человек, уже знакомый с этим заведением, храмом то ли изящных искусств, то ли пошлой торговли, то ли всего вместе, Мазур вышел в другую дверь. Следовало, не откладывая, проверить кое-какие свои предположения, пусть и казавшиеся насквозь безумными. Есть испытанные народные методы приведения в чувство забулдыг, даже весьма неподъемных. А разбуженный человек, пребывающий в глубоком похмелье, пуглив и податлив, что доказано многолетней практикой, из него веревки вить можно при некотором опыте…

Мазур бесцеремонно распахнул дверь крохотной комнатки в самом дальнем углу. Тяжелый воздух был настолько пропитан парами алкоголя и табачищем, что его вполне можно было кроить на пласты водолазным ножом. Босыми подошвами к двери на коротком диванчике возлежал бесчувственный господин Задуреев, Семен Климентьевич, свесив правую руку, где стояла полупустая литровая бутылка огненной воды и валялась пачка сигарет.

Бесшумно проскользнув внутрь, Мазур взял экс-художничка за щуплое плечо. Приготовился тряхнуть как следует…

Медленно разжал пальцы. Присмотрелся. Нагнувшись, прижал ладонь к шее, нащупывая артерию – и, прежде чем определил, что пульса нет, вновь ощутил ту же стылую к о ч е н е л о с т ь.

Без усилий, перевернул тело на спину. Голова мотнулась нелепо, безвольно, жутко, как чайник на веревочке.

«Ай-яй-яй», – холодно подумал Мазур.

На трупе была полосатая рубашка, бежевые полосочки узкие, а белые, наоборот, раза в три шире. И на такой вот белой полосе, прямо напротив сердца, торчала из груди обмотанная синей прозаической изолентой круглая рукоятка чего-то наподобие заточки. Крови не наблюдалось. Всажена, такое впечатление, опытной рукой. Судя по состоянию тела, э т о стряслось не менее часа назад…

Вмиг уложив тело в прежнем положении, Мазур шарахнулся к двери, словно за ним гнались черти со всего света. Однако никто не ворвался в пропахшую водкой и табаком комнатушку, никто не хватал его за руки, не махал под носом наручниками – следовательно, это не было ловушкой, поставленной персонально на него. Это просто л и к в и д а ц и я, судя по первым впечатлениям, исполненная не без изящества. Пока что, по крайней мере, никто не всполошился, не заметил вовсе…

Вернувшись в комнату с «частной коллекцией», он закурил и плюхнулся в кресло. Безнадежности не ощущалось, но в голове царил сумбур. Быть может, наш н е к т о решил таким образом оборвать некую ниточку – а может, все гораздо незамысловатее, и кто-то из постоянных собутыльников, сводя неведомые счеты или в приливе белой горячки… В данную минуту, сугубо частным порядком бесполезно и пробовать докопаться до истины…

– Ну как? – не без любопытства спросила Танечка, сложив руки на груди и глядя на него сверху вниз.

– Вы были правы, очаровательная, – сказал Мазур. – Добудиться невозможно. Здоровый алкогольный сон.

– Я же говорила… Мне виднее.

Она выглядела совершенно спокойной, безмятежной мраморной статуей. Ничегошеньки не знает, и л и? Мазур в жизни видывал немало людей, стоявших после только что совершенного ими убийства с еще более безмятежными физиономиями – между прочим, и женщины среди таковых числились… Но как тут узнать точно?

– Может, я вам могу чем-нибудь помочь? Если, конечно, речь идет не о… медленных танцах.

– Слушайте, а ведь… – протянул Мазур с видом человека, только что ушибленного в темечко гениальной идеей. – Вы в картинах разбираетесь?

– Я, знаете ли, институт искусств закончила, – вздернув безукоризненный греческий носик, ответила валькирия.

– Вот и прекрасно… – оживился Мазур. – Знаете, ваш Семен Климентьевич не так давно ездил с одной девушкой в Кара-Мылык, в сагайскую столицу, и купил там у бабушки некие картины…

– Я знаю, – сказала Танечка.

Показалось ему, или ее взгляд мгновенно стал напряженным, опасливым?

– А кто их купил, вы не в курсе?

– Понятия не имею, – ответила она мгновенно.

Не показалось, черт возьми, не показалось! Напряглась, стервочка, явственно!

– Жаль…

– А что такое?

– Даже не знаю, как сказать… – пожал плечами Мазур. – Понимаете, я у той же самой бабули купил картину. Надо бы посоветоваться с понимающим человеком…

– Приносите, – сказала Танечка, огромным усилием воли сохраняя спокойствие. – Посмотрим. Что за картина?

– Да так, – сказал Мазур. – Скорее не картина, а этюд. Страхолюдный такой мужик вроде лешего, рот разинул, словно орет на кого-то… И появились у меня идеи… нет, это, конечно, ерунда сплошная, но чем черт не шутит… – Он поднялся. – В общем, я вам принесу показать…

Встал и пошел к двери. Обернулся неожиданно резко – и вновь убедился, что ему не мерещится. Валькирия едва смогла сменить исказившую личико злую гримасу на улыбку… Он стрелял наугад и попал в точку, он сам не знал еще, куда именно попал, но это был самый центр неведомой мишени…

– Да, а до скольки вы работаете? – спросил Мазур, убедительно притворившись, будто ничего не заметил.

– До семи вечера.

– Обязательно приеду…

Спустившись по ступенькам, Мазур горестно подумал: «Как скудны все-таки возможности, пусть даже учитывая поддержку всемогущего г-на Гвоздя. Сейчас бы поставить на прослушку телефон магазина, она обязательно позвонит к о м у – т о, быть может, уже звонит, вот незадача-то. И ошибки быть не может, ее словно пыльным мешком с полуфунтом ржавых гвоздей внутри по темечку припечатали… Э т о, что бы оно ни было, вокруг тех картин самым недвусмысленным образом заворачивается…»

– Кирилл Степанович!

Мазур оторопело огляделся. Рядом с его «Волгой» стояла другая, с теми же примечательными цифирками на номерном знаке – и полуопущенное тонированное стекло задней дверцы открывало непроницаемую физиономию р а б о т о д а т е л я. Вот так встреча…

– Садитесь, – резко поторопил Гвоздь.

Прямо-таки обежав машину, Мазур упал на сиденье, торопливо сказал:

– Вас-то я и искал… Подождите, вы что, за мной следили?

– Ну, не совсем, – усмехнулся Гвоздь одними губами. – Просто ваши перемещения порой отслеживаются. Ради вашей же безопасности. Простите за цинизм, но вы мне нужны живехонький и здоровехонький.

– Вот совпадение, – сказал Мазур. – Я мне – тоже…

– Тем более, что вы мне срочно понадобились…

– Подождите, – решительно прервал Мазур. – Все подождет, если только это не… Вы не на след ли напали?

– Нет, тут другое…

– Тогда – тем более подождите, – командным тоном сказал Мазур. – Ваши люди… те, с самолетом… еще там? В Кара-Мылыке?

– Ну да, – настороженно сказал Гвоздь.

– Свяжитесь с ними немедленно. И передайте следующее… Они должны отыскать ту старушку, у которой Тамара купила картины и лошадок. Где, как – неважно, пусть из кожи вывернутся… Адрес я вам сейчас дам. У нее на стене висит картина, вроде этюда – орущая человеческая голова. Пусть купят ее за любые деньги и по возможности быстро переправят в Шантарск. – Он спохватился. – Только не вздумайте решить дело по-мокрому…

– Да ну, что вы, – усмехнулся Гвоздь. – Бабуля, как я понимаю, советская?

– Ага.

– Картина ей дорога, как память?

– Не похоже.

– Ну вот видите, зачем тут мокрое… С такими бабулями можно и полюбовно договориться – Томка же сладила… Дальше.

– А, все, – сказал Мазур. – Пусть купят картину в кратчайшие сроки и доставят в Шантарск. И еще. Не знаю, как вы это сделаете, но сделать нужно немедленно. Тут, в магазине, есть продавщица…

– Такая… – Гвоздь провел в воздухе указательным пальцем плавную линию, примерно соответствовавшую Танечкиным пропорциям. – Знаю. Я сам там пару раз покупал в подарок всякую дребедень…

– Тем лучше, – нетерпеливо сказал Мазур. – Поставьте за ней слежку, немедленно. Самую квалифицированную и плотную. Вот теперь – все.

– Нужно знать, где она бывает?

– Где бывает. С кем встречается. О чем говорит по телефону и перед сном в кровати…

– Интересно, – сказал Гвоздь, легонько усмехаясь. – Жаль, любезный адмирал, что вы себя сейчас со стороны не видите. Глаза горят нешуточным азартом, пальчики вздрагивают… – Он с т е р с худощавого лица улыбку, словно ластиком по карандашной черте ш и р к н у л. – Что, след?

– След, – уверенно сказал Мазур. – Вы только не выспрашивайте у меня подробности, не надо. Ну, что вы сидите?

– Сейчас, сейчас, – сказал Гвоздь примирительно. – Если у вас все, вы и меня минутку послушайте… Не у одного вас д е л а резко двинулись, Кирилл Степанович. Мне забили стрелку…

– Простите?

– Мне по всем правилам назначили встречу, – бесстрастно сказал Гвоздь. – Для неотложного рассмотрения неких вопросов. Намекнув при этом, что именно они имеют некоторое отношение к… тому, что у нас последнее время происходило.

– Ага, – сказал Мазур. – Будем брать?

– Кирилл Степанович… – усмехнулся Гвоздь одними губами. – Мы с вами не на войне. Тут свой этикет, знаете ли. Б р а т ь никого нельзя, это против правил. Будем г о в о р и т ь. Хотя, скажу вам откровенно, такие разговоры иногда и пальбой кончаются, так что нам с вами нужно многое прикинуть…

Глава седьмая

Разговоры запросто

По словам Гвоздя, место встречи – то бишь стрелки, если пользоваться профессиональным жаргоном определенного круга – назначила другая сторона. Приходилось признать, что этим она, безусловно, проявила склонность к черному юмору – или, глядя с другой стороны, нешуточную предусмотрительность.

Летнее кафе располагалось на открытой террасе кинотеатра в центре – а на другой стороне улицы, рукой подать, размещалось занявшее целый квартал серое здание, служившее резиденцией как областному УВД, так и областным чекистам. Солидное такое здание казенно-неприветливого облика, украшенное кое-где по периметру мониторами теленаблюдения. Отнюдь не самое подходящее место, чтобы тыкать собеседнику стволом в лоб и вопрошать: «Тебе что, падла, жить надоело?»

Судя по исполненному брезгливой задумчивости лицу Гвоздя, он прекрасно осознавал известную пикантность ситуации. Мазур, шагавший рядом, нейтральным тоном спросил:

– Объясните новичку – это означает, что они боятся?

– Если честно – не знаю, – тихонько сказал Гвоздь. – Там будет видно, я ведь даже не знаю еще, что за народ… А в общем – не в страхе дело. Тот, кто боится, и не стал бы мне стрелку забивать. Скорее уж они хотят, чтобы встреча прошла мирно, очень хотят… Идиотом нужно быть, чтобы в этом уютном месте волыной размахивать. Отмазаться, конечно, отмажешься, но получится совершенно ненужная огласка, а она в нашем деле совсем даже ни к чему…

– Мои действия? – спросил Мазур с интересом.

– В разговор без особой нужды не вступайте. Если почуете по контексту, что можно и вмешаться, отпустите пару реплик. Только, пожалуйста, предельно спокойно, кто психует – тот заранее проигрывает и показывает себя мелким… В общем, по обстановке. Вы человек серьезный, надеюсь, не оплошаете…

Он остановился у ограждения террасы из выкрашенных в веселенький изумрудный цвет металлических труб, неподалеку от крайнего столика. Медленно огляделся – все его движения словно замедлились вдруг как минимум наполовину.

Мазур старался соответствовать – поднял подбородок повыше, задумчиво разглядывая шкаф-холодильник с разнокалиберной газировкой. Как он ни вглядывался, не мог определить, сколько среди окружающих замешалось б ы ч к о в – и уж тем более не мог опознать среди них чужих, хотя такие, Гвоздь наставлял, несомненно имелись.

– Господин Панкратов? – громко спросили рядом в самый неожиданный момент, когда Мазур уже наметил себе в виде рабочей версии лицо кавказской национальности в просторных шортах, этакого неприятного облика.

Гвоздь обернулся с королевской величавостью. Мазур тоже.

Перед ними стояли два невысоких молодых человека, в легких светлых костюмах и при галстуках, оба самого что ни на есть классического азиатского облика – черноволосые и раскосые, непроницаемые, как Будда.

– С кем имею? – спокойно спросил Гвоздь.

– Меня зовут Чжао, – сказал тот, что был чуточку повыше. – Это – господин Лю. Мне кажется, здесь не вполне удобно будет говорить, слишком много случайных людей… Не могли бы мы… скажем, пройти хотя бы на ту лавочку?

– Извольте, – сказал Гвоздь и первым спустился со ступенек.

Немногочисленная процессия пересекла улицу подземным переходом, где, как обычно, играли музыканты. Пока они шли к намеченной лавочке, на нее так никто и не покусился. Зато стало ясно, что прикрытие все-таки было немалым – не менее чем полудюжине крепких ребят вдруг приспичило именно в этот самый момент перейти улицу по тому же переходу и побродить лениво по соединявшему два шумных проспекта тихому пешеходному переулочку.

– Я вижу, это ваши люди? – спросил Чжао. – Вы всегда отправляетесь на деловые переговоры в сопровождении такой свиты?

Гвоздь промолчал. И Мазур рискнул влезть:

– Такие уж у нас национальные традиции, господа. У вас в Китае деловые встречи обставляются иначе?

Теперь Чжао на несколько секунд примолк, подыскивая достойный ответ. Судя по веселому блеску в глазах Гвоздя, Мазур угодил в десятку.

– По-разному, любезный господин…

– Иванов, – сказал Гвоздь. – Господин Иванов – мой юрисконсульт для… особо торжественных случаев. – Он первым сел на скамейку, непринужденно улыбнулся: – Итак, я вас слушаю…

– У вас прекрасный юрисконсульт, господин Панкратов, – сказал Чжао. – Он моментально определил, что мы из Китая… надо полагать, по нашим недостойным именам?

Мазур молча поклонился.

– Господин Панкратов, – задушевно сказал Чжао, – нам, право же, неловко привлекать ваше высокое внимание и уж тем более произносить слова, которые людьми определенного склада могут быть, опасаюсь, расценены как угроза, но обстоятельства… Они, как говорится, сильнее нас. Вы предпочитаете длинные и велеречивые дипломатические обороты, или мне будет позволено выражаться яснее и короче?

– Будет, – кратко сказал Гвоздь. – Время – деньги…

– Господин Панкратов, – спокойно произнес китаец. – Безусловно, вы – человек влиятельный и сильный, но настала пора, когда придется, грубо выражаясь, поделиться. Нам очень тесно, знаете ли. Потому что нас очень много. На маленькой земле. А вас очень мало… но пространства ваши весьма обширны. Стоит ли удивляться, что мы появляемся далеко от родных мест? И стоит ли нас за это упрекать?

– Короче.

– Нам очень трудно вести здесь дела. Практически везде, где бы мы ни усматривали возможности для… плодотворной деятельности, мы натыкаемся на своего рода шлагбаум, на котором крупными буквами очень разборчиво написано ваше имя. В конце концов, мириться с этим далее невозможно…

– Еще короче, если вас не затруднит.

– Пожалуйста. Разумная доля в Рученском нефтеперерабатывающем заводе и сети его заправок. А также не менее разумная доля в грузоперевозках восточного направления и банке «Табекс».

– Мило, – сказал Гвоздь с беззаботным лицом. – Алюминий вас не интересует?

– П о к а нет, господин Панкратов. Пока.

– А, простите, луна на небе?

– Не при нынешнем уровне развития космонавтики, – с мягкой улыбкой отпарировал Чжао. – Зато вышеперечисленные позиции – это рубеж, с которого мы ни в коем случае не намерены отступать. О, не подумайте, что мы занимаемся вульгарным рэкетом… Никто не собирается о т н и м а т ь у вас акции. Мы их готовы выкупить, сделать впоследствии инвестиции…

Мазур видел, что кожа на скулах Гвоздя натянулась весьма даже недобро.

– Хорошие мои, – сказал Гвоздь задушевно. – Драгоценный Чжао, бриллиантовый Лю… А задумывались ли вы о последствиях этакой… непринужденности?

При этих словах Мазур напрягся, почувствовав, что начинается самое интересное. Однако Чжао произнес весело, лениво:

– Господин Панкратов, а в ы не просчитывали последствия… скажем, глупого упрямства? Мы не требуем немедленного решения. О, что вы, наоборот… Я прямо-таки настаиваю, чтобы вы все взвесили тщательно, поговорили с о з н а ю щ и м и людьми, которые вам, питаю такую надежду, объяснят, насколько иные китайские б л а г о р о д н ы е о б щ е с т в а целеустремленны и лишены как страха, так и предрассудков… Неужели в последние месяцы в вашем прекрасном городе не произошло иных… печальных событий? По нашей информации как раз произошли. То ли четыре, то ли пять… Не смотрите на меня так, господин Панкратов. Я вполне полагаюсь как на вашу выдержку, так и на благоразумие. Повторяю еще раз: Рученский нефтеперерабатывающий, восточные грузоперевозки и банк «Табекс». Подумайте, сколько считаете нужным… ну, скажем, неделю. Через неделю я дерзну позвонить вам и любезно попросить о встрече… на которую, очень надеюсь, вы придете с готовыми деловыми предложениями. Позвольте откланяться.

Он поклонился Гвоздю, потом Мазуру, неторопливо встал и удалился в сторону подземного перехода, держа спину прямо, как прусский гвардеец былых времен, не оглядываясь. Следом с тем же неброским достоинством проследовал Лю, так и не сказавший ни единого слова.

Гвоздь резко выпрямился, мрачный, как туча. Широкими шагами направился к машине. Увидев издали лицо босса, открывавший им дверцу крепыш прямо-таки вытянулся в струнку.

– В усадьбу, – бросил Гвоздь. – Левчик пусть постоянно на связи…

Крепыш-телохранитель на переднем сиденье кивнул, держа черную рацию возле уха. Гвоздь с закостеневшим лицом произнес длинную матерную фразу, емко и образно изложив, каким образом оба китайца произошли от своих родителей, и каковы их сексуальные привычки. Затем надолго воцарилась напряженная тишина. Телохранитель деликатно покашлял.

– Ну? – рявкнул Гвоздь.

– Их на Кирова подхватила черная «волжанка». И, это, в общем…

– Ну?!

– На набережной они от наших оторвались, дернули дворами…

– Пустяковое дело поручить нельзя засранцам, – сказал Гвоздь вроде бы спокойно, но со столь металлическими интонациями, что даже Мазуру сделалось неуютно.

И все же он спросил, повернувшись к Гвоздю:

– Они прицелились на что-то доходное?

Гвоздь сверкнул на него глазами, но все же справился с собой, ответил почти бесстрастно:

– Не то слово. Главная золотая жила. Примерно ее четверть. Я сам с ними пока что не сталкивался, но кое о чем наслышан… Если дать им л а з е й к у, можно через годик-другой тушить свет и уходить на цыпочках. Просочатся, как вода в дырочку – по капельке, по капельке, потом поток хлынет… Л ю д и с ними уже наплакались. Понятий не соблюдают, как животные. Смотрят сквозь тебя этими своими стеклянными зенками и повторяют, как старая пластинка: «Мы этого не понимаем, господина… Мы хотим, чтобы было именно так… Мы тут теперь жить будем…» М-мать… Не было печали, так черти накачали…

– И какие будут теперь ваши действия? – спросил Мазур и повторил настойчиво: – Ваши действия? Объясните мне подробно.

– Это так важно?

– Это чертовски важно, – сказал Мазур.

– Ну… Спать я сегодня не буду до утра, это однозначно. Нужно немедленно собрать л ю д е й и обсудить ситуацию. Сначала выяснить, где у нас появилась с л а б и н к а по трем перечисленным позициям: кто может переметнуться, кто может продать, кто замыслил тишком выйти из дела, сдать акции и д о л ю… В темпе перетряхнуть уйму людей, цепочек, построений, комбинаций. И параллельно продумать все возможные меры, если придется с ними хлестаться… Примерно так.

– Иными словами, – сказал Мазур, – ближайшие несколько дней вы должны будете всецело посвятить работе в этом направлении?

– Дней? – горько усмехнулся Гвоздь. – Как минимум, неделя пахоты. Нужно еще выяснить, кто этих скотов сюда, в этот город, в в е л, кто из завистничков может с ними покумиться, чтобы сделать дяде Гвоздю пакость… И все такое прочее. Улавливаете суть?

– Улавливаю, – сказал Мазур. – Значит, следующая неделя у вас будет, строго говоря, вырвана из жизни… Ничем другим вы не будете заниматься… Ну что ж, умно… Умно…

– Только не думайте, что в а с это освобождает от обязанности.

– Да что вы, я и не думаю, – сказал Мазур почти весело. – Наоборот. Остановите машину, пройдемся.

Бросив на него быстрый пытливый взгляд, Гвоздь приказал:

– Тормозни…

«Волга» остановилась с похвальной быстротой. Они вышли, и Мазур сказал:

– Я бы на вашем месте не торопился развивать бурную деятельность. Может, и ни к чему…

– То есть? – бесстрастно спросил Гвоздь.

– Это не китайцы. Никакие это не китайцы.

– То есть? – повторил Гвоздь.

– Как говорил покойный Котовский, божусь за пидараса, – сказал Мазур. – Вы человек явно непривычный, для вас они все на одно лицо, я вижу… А меня учили… Меня всерьез и упорно учили отличать одного азиата от другого – лучшие засекреченные специалисты, какими тогда располагала держава. И я могу вас заверить, что наука пошла впрок. Я был там… знаете ли… – Он неопределенно покрутил пальцем. – Там, где обитают одни азиаты, ну, или почти одни. И знаете, что характерно? Я потом долго поминал учителей добрым словом, а одному, с которым удалось п о т о м встретиться, выставил дюжину коньяка. Потому что учили они п р а в и л ь н о. Я их науке обязан жизнью. Был такой момент… Точнее, человек. Он выдавал себя за филиппинца, но я благодаря усилиям педагогов вовремя опознал в нем китайца, вовремя заподозрил… и только благодаря этому вышел оттуда живым.

– Ну да, мне рассказывали, – кивнул Гвоздь. – Когда мне вас р е к о м е н д о в а л и. Операция «Меконг», а? – Он явно хотел произвести на Мазура впечатление.

Мазур быстро взглянул на него, помолчал пару секунд, потом сказал без выражения:

– Да, вот именно, «Меконг». Вы мне так и не скажете, кто же меня с д а л? В виде гонорара, а?

– Посмотрим, подумаем… Так что с этими к о с а р я м и?

– Они не китайцы, – упрямо сказал Мазур. – Оба вообще не имеют никакого отношения к Юго-Восточной Азии, к Китаю, к Монголии… Классическая С р е д н я я Азия. Вот тут я уже не берусь судить с стопроцентной точностью, казахи они, киргизы, калмыки какие-нибудь. Но в том, что это – среднеазиаты, уверен на все сто. Вспомните к тому же, как они говорили. Есть искажения звуков, которых просто-напросто не сможет избежать освоивший русский китаец. Эта парочка говорила совершенно иначе…

– Черт, да они говорили, словно русский с первого класса учили!

– Вот именно, – сказал Мазур. – Вот именно, Николай Фомич. Что, если взглянуть на проблему с э т о й точки зрения? Вы слышали когда-нибудь о китайских мафиози, которые впереди с е б я выставляют прикидывающихся китайцами среднеазиатов? Может, я чего-то не знаю…

– В жизни не слышал, – сказал Гвоздь, в глазах которого вновь заиграли веселые чертики. – Они всегда с а м и являлись…

– Давайте просчитаем другой вариант, а? Наш н е к т о вдруг занервничал. Быть может, я уже чувствительно наступил ему на хвост, сам того не зная… И он занервничал… Ведь это получается идеальная операция прикрытия, черт возьми! У вас осталось одиннадцать с половиной дней… собственно, уже одиннадцать без половины, день на исходе… Время драгоценно, как никогда. И в этот пикантнейший момент вас форменным образом п е р е н а ц е л и в а ю т, Николай Фомич, вам подсовывают ложную цель, призрака, за которым вы и пускаетесь со всем пылом, все силы, весь ум, всю хитрость бросаете на погоню за миражом…

– Но они говорили так, словно… – Он оборвал на полуслове, ругнулся. – Черт, да ведь ничего это не доказывает! Лишь одно: что они з н а ю т о пяти смертях. И только. Впрочем…

– Нет, конечно, не исключено, что они имеют к смертям этим кое-какое отношение, – сказал Мазур. – Если это люди нашего Некто, кому ж и знать, как не им…

– Крупно играешь, Степаныч, – сказал Гвоздь, крутя головой. – Если я тебе поверю и не стану собирать сходняк… А это все же окажется натуральный агрессор…

– Я в одном стопроцентно уверен, Фомич, – ответил Мазур ему в тон. – Это не китайцы. Это среднеазиаты. Стопроцентно. Это не в моей компетенции – стратегические решения, боже упаси, я не настаиваю на том, чтобы руководить большой стратегией. Но уж за то, в чем разбираюсь, головой отвечаю.

– Да я и сам вижу, что человечек тынепростой, – усмехнулся Гвоздь. – Бачили очи, шо куповалы. Среднеазиаты, которые китайцами притворяются… Среднеазиаты, которые – китайцами… Эх ты, мать твою! Все правильно, без тебя я бы в их китаезовском происхождении нисколечко не усомнился. Сглотал бы… Т е б я эта гнида не предусмотрела… Ага!

– Что?

– Среднеазиаты, которые притворяются китайцами! – произнес Гвоздь весело и словно бы даже мечтательно. – А ведь это ниточка, друг ты мой морской…

– То есть?

– Живенько в машину, – распорядился Гвоздь. – Действовать нужно быстро. Коли уж они тебя не предусмотрели, то могут и следующий наш ход не просчитать… Точно тебе говорю! Живо, в тачку!

Глава восьмая

Приятно, ежели клиенты вежливы…

– Самое смешное, что этот тип, организатор дела – из самых что ни на есть натуральных совковых интеллигентов, – говорил Гвоздь. – При старом режиме то ли белых мышек мучил, то ли нейтрино в пробирки ловил. А когда грянула перестройка, и этих, которые звучали гордо, начали стричь, как овец дешевых – не вымер, вы себе только подумайте… Совсем даже наоборот.

– С интеллигентами это случается, – сказал Мазур понятливо. – Взять хотя бы Толика-Электрошока, да мало ли…

– Ага… Так вот, нашел дипломированный себе денежную экологическую нишу: экзотический секс. Ну, интеллигент – та же блядь, так что из них бандерши хорошие получаются… Что он там поначалу придумывал, долго рассказывать. А потом с год назад вбухал все нелегальные капитальчики в эту самую «Жемчужину». Идея простая и хлебная: не всякий, кому охота попользовать экзотическую восточную телку, самолично доберется до азиатских краев. Не в деньгах дело: не всегда выпадает возможность. Скажем, законная супруга по пятам таскается или незаконная, но не менее ревнивая мартышка. Вот для тех, кто за границами не сумел оторваться с экзотикой, «Жемчужина» и функционирует. Понятно, настоящих китаянок там, по-моему, отродясь не бывало… Или я не во все вникал?

– Есть парочка настоящих, Папа, – деликатно подал голос с переднего сиденья мрачный осетинский человек Гига, правая рука покойного Котовского и вроде бы кандидат на его место. – Точно знаю, пара штук настоящие. Заехали торговать, а потом нашли работенку полегче, девки смазливые. Держат для особо почетных гостей, чтобы уж без малейшего фуфла.

– Ну, значит, парочка натуральных имеется, – хмыкнул Гвоздь. – Зато японок наверняка ни одной, а?

– Твоя правда, Папа. Японцы живут богато, когда еще к нам занесет бедную, да еще чтоб товарный вид имела…

– Ну вот, – сказал Гвоздь. – Но остальных-то полсотни или сколько их там – стопроцентное фуфло. Нет, то есть, симпатичные, конечно – иначе кто бы за них приличные бабки выкладывал? Но родом они из киргизских или казахских степей, где житуха нынче похуже нашей в сто раз. А то и с южных окраин Сибири необъятной, аборигеночки. Их, конечно, как следует поднатаскали импортным товаром прикидываться: «моя-твоя не понимай», «холосё, козяина…» В общем, мало кто распознает. Понимающие люди, вот вроде тебя, Степаныч, туда не ходят, а ходят туда те лохи, над которыми и посмеяться не грех. Заезжих из России масса, эти вообще потом кипятком писают у себя дома, взахлеб хвастаются – они ж там, за хребтом, дикари-дикарями, москвичи особенно: про Азию только по дурацким книжкам знают. Ах, был я проездом в загадочной Сибири, ох, мочил я конец в самом натуральном китайском борделе, где каждый швейцар – и тот китаец…

– Интересно, – сказал Мазур. – Поддельной водкой, сигаретами или часиками никого нынче не удивишь, а вот про поддельных шлюх – впервые слышу…

– Ты не в столицах, Степаныч, ты во глубине сибирских руд. У нас тут в начале перестройки даже фальшивое кладбище устроили. Для японцев. Власти совместно с ГБ. Японцы, понимаешь ли, кинулись искать померших в плену родственничков, подарки чиновничкам везли, инвестициями шандарахнуть грозились. Ну, чья-то умная голова им такое «старое японское кладбище» сообразила, что пальчики оближешь. Все честь по чести, памятники стоят аккуратными рядочками, дорожки песком посыпаны. Как вы говорите, япона-сан, звали вашего почтенного дедушку, который в плену ласты склеил? Сакура Макаки? Вот он, болезный, на камушке обозначен. Ясука Накомоде? А извольте! Во-от такими иероглифами на могилке выведено, что – Ясука и что – Накомоде. Японцы над этими пустышками слезу роняли, поклоны били, на камеры снимали, начальничкам нашим иены в карманы пихали, чтобы позволили урночки с прахом на историческую родину вывезти. А начальство у нас завсегда душевное, ежели иеной похрустеть – они ж туда и урночки заранее напихали, вот только что там вместо праха – лучше не гадать, а то японцев совсем уж жалко делается… Словом, полный гуманизм и новое мышление. Так вроде бы правдочка на свет и не всплыла за все эти годы. А еще говорят, что азиаты – самые хитрющие на глобусе люди. Вот ты там был… Правда?

– Да как сказать… – пожал плечами Мазур. – В общем как везде. Ничего такого уж особенного. Разве что гораздо труднее понять по этой непроницаемой азиатской роже, бутылку он тебе хочет поставить, или нож в кармане гладит. Да и в бутылке, кстати, вполне может змеиный яд оказаться… – Он помолчал и спросил, как человек, уже имеющий некоторое представление об укладе жизни очередного экзотического местечка, куда его забросила судьба на сей раз. – А ты, значит, Фомич, их крышуешь?

– Да нет, – сказал Гвоздь. – Я человек старых понятий, мне подобное заведение доить насквозь западло. Бордель ходит под Антошей Ковбоем, он, щенок, из н о в ы х, рубит капусту без оглядки на правильные понятия, там, где л ю д и пачкаться не станут. А поскольку он не полный отморозок и понимает, что сила пока что солому ломит, вы там себя не особенно ограничивайте, если что. Конечно, и разносить вдребезги притончик не стоит, там, на нейтральной территории, и приличные люди встречаются… Но, в общем, работайте со всем прилежанием, если что-то пойдет не так, я с Антошей сам перетру… Короче, Степаныч. Как только ты мне сказал про среднеазиатов, которые притворяются китайцами, у меня моментально сработали, учено говоря, ассоциации. Тут же вспомнил: ну как же, есть у нас местечко, где подобное явление носит прямо-таки массовый характер… И побежали ребятки с четкими снимками в кармане – мои ж этих «китаезов» снимали во всех мыслимых ракурсах… Того, что назывался Лю, так и не вычислили пока, а этот самый Чжао возник на горизонте. Ты что нахмурился, Степаныч?

– Все еще анализирую нашу встречу с этими поддельными китайцами, – сказал Мазур. – Они знали, Фомич, кто ты такой. Как же иначе? Но были что-то очень уж спокойны, как им вроде бы и не полагалось. Понимаешь? Актеры, мелочь, кем-то подосланные ряженые – но роль свою вели без всякого внутреннего страха…

– Я тебя, кажется, понимаю, – сказал Гвоздь со злой ухмылочкой. – В самом деле, следовало бы понимать, с кем крутят спектакль – а они, падлы, были совершенно спокойны, как будто я им мелкий шнырь… У тебя есть соображения?

– Так себя ведут, когда чуют за спиной кого-то не менее сильного.

– И тем не менее… – покрутил головой Гвоздь. – Чересчур уж мелкая шпанка этот наш Чжао, он же – Ермек свет Уразбаев, шестерка при борделе. Ему по жизни положено перед людьми стоять по стойке смирно – это ж в кровь въедается, ежели ты мелкаш, шестерка… А он ж е н т е л ь м е н а корчил. В самом деле, очень странно.

«Есть еще одна гипотеза, – подумал Мазур. – Черт ее знает, насколько она отвечает действительному положению дел, но не учитывать ее нельзя. Так уверенно, как наш липовый Чжао, люди держатся еще и в случае, ежели точно знают, что никаких таких п о с л е д с т в и й для них не будет вовсе, что их собеседник, перед которым ломали комедию – не жилец на этом свете… Это вариант? Вариант. Когда неизвестные профессионалы, которых так никому пока что не удалось не только уличить, но и увидеть хотя бы, начинают в ы б и в а т ь второстепенные фигуры, вовсе даже не заслуживающие такого мастерства, поневоле закрадывается подозрение, что главной целью как раз и должен стать господин Гвоздь… Стоп, стоп. Почему же его не положили сразу? Столь умелые и хваткие ребята, пожалуй, могли бы это провернуть, не размениваясь на слонов и пешек. Самый простой вариант – снайпер на поросшем лесом склоне. В п о м е с т ь е эту возможность совершенно не принимали в расчет, так что шансы были… Нет, не складывается что-то. Не хватает деталек в головоломке…»

А вот с д р у г о й головоломкой, очень похоже, что-то начинает проясняться. Точнее, сужается круг подозреваемых. Едва Гвоздь вздумал прихвастнуть своей осведомленностью и вслух упомянул про операцию «Меконг», с л е д о ч е к потянулся не к конкретной личности, но в конкретном направлении.

Кто бы ни запродал Мазура с потрохами хозяину здешнего Шервудского леса, тварь эта не имеет отношения к спецназу, это ч у ж о й. Хотя он, несомненно, носит погоны. Ах, как прав был покойный адмирал Марев, Лавриков учитель, и каким рецидивом старых времен, каким перестраховщиком он нам, молодым, казался. А вот поди ж ты, заложенные им мины исправно срабатывали спустя много лет после смерти конструктора…

Не было никакой операции «Меконг», была операция «Альтаир». Это для штабных, паркетных, для к а б и н е т ч и к о в «Альтаир» был залегендирован как «Меконг» – у непосвященных и с помощью такого названия, и с помощью сопутствующего вранья усиленно создавали впечатление, будто «морские дьяволы» тогда работали где-то в Индокитае. А на самом деле все развернулось чуточку южнее – но операция была так важна и секретна, с таких верхов шли приказы и разносы, что многое по устоявшейся системе секретили от своих не хуже, чем от чужих. И правы были, как выяснилось. Если человек знает, что Мазур когда-то усердно резал азиатов в их же родных местах, но при этом именует давнюю операцию не «Альтаиром», а «Меконгом», то это означает четкий след…

– Ну, с богом, ребятишки, – напутствовал Гвоздь. – Не наглейте и не нарывайтесь особо, но суку эту мне предоставьте…

Черный «мерседес», чьи номера никак не выдавали его принадлежность к известной фирме, поскольку были украшены совершенно случайным набором цифр, плавно затормозил неподалеку от входа, и Мазур с осетинским человеком Гигой вылезли из него с должной вальяжностью.

Когда-то здесь помещалось самое прозаическое заводское общежитие – но с тех пор утекло много и воды, и денежек. Четырехэтажка без единого балкона была заново отделана снаружи и особенно внутри. Три верхних этажа погружены во мрак, лишь кое-где слабо горят зеленые и желтые светильники – а вот первый этаж, он же ресторан, залит светом со всей возможной роскошью. Над входом – надпись из неоновых трубок «Жемчужина Китая», буквицы стилизованы под иероглифы, насколько это удалось дизайнеру, а возле стеклянных дверей предупредительно вытянулся швейцар в белом смокинге, самого что ни на есть восточногооблика.

Распахивая перед ними дверь, фуфлыжный китаец – ну, этот-то, несомненно, домашнего розлива, кто стал бы искать для столь прозаической службы истинного жителя Поднебесной?! – внятно и с подобострастной улыбкой произнес что-то абсолютно непонятное. То ли приветствие, дотошно разысканное хватким интеллигентом в словарях, то ли откровенную абракадабру, в которой европейские люди все равно не разберутся.

Едва они вошли в обширный вестибюль с расписанными драконами стенами и затейливыми розовыми фонариками под потолком, к ним шустро и бесшумно кинулся второй азиат, на сей раз в черном смокинге, всем своим видом выражая несказанную радость от того, что белые господа посетили именно его заведение, низехонько поклонился и, мастерски коверкая язык, пропел:

– Коспода сакасали столик в лестолане или зелают навестить клуб?

Они молча подали прохвосту здешние пропуска – квадратные бирки из пластмассы под слоновую кость с загадочными черными иероглифами и цифирками. Поскольку бордель был, модно выражаясь, эксклюзивным, то сюда, как инструктировал Гвоздь, с улицы не попадали – нужно было по какой-то хитрой системе предварительного заказа получить эти самые бирки.

Зато с ними, судя по реакции метрдотеля, гости вмиг становились долгожданными, уважаемыми и где-то даже почтенными. «Китаец», расплываясь в холуйской улыбке, то и дело забегая вперед, делая обеими руками галантные пассы (быть может, он искренне полагал, что так и выглядит хваленая китайская вежливость), повел их мимо шумного ресторанного зала куда-то в боковой проход, тускловато освещенный, кое-где украшенный высокими деревянными статуями то ли неизвестных богов, то ли просто полуголых и пьяных даосских монахов – с голыми пупами и широкими улыбками, скупо драпированными во что-то вроде мантий.

– Коспода плиезжими изволят быть? – поинтересовался метрдотель, бесшумно скользя впереди.

– Из Москвы, – кратко соврал Мазур.

– А я из Махачкалы, слышал, нэт, дарагой? – столь же непринужденно сбрехнул Гига, играя классическое лицо кавказской национальности, прославленное анекдотами и милицейскими сводками. – Ва, пачэму нэ слишал, да?

– Моя китайса там не была, – прижав руки к груди, ответил метрдотель. – Моя лодная голода – Халбина…

Мазуру хотелось немного над ним поиздеваться: скажем, с обаятельной улыбкой сообщить, что бывал в Харбине не единожды и прекрасно помнит некую городскую достопримечательность, тут же выдуманную из головы – и посмотреть, как этот самозванец будет выкручиваться, поддакнет или промолчит? Но это было бы ненужное и даже глупое лихачество…

Вскоре они оказались в полутемном зале, к оформлению коего определенно приложил руку кто-то небесталанный, то ли бывавший южнее Монголии, то ли располагавший отличными альбомами и энциклопедиями. Вычурные деревянные решетки, разгораживавшие зал на уютные отсеки, вышитые на шелке картины с тиграми, цаплями и цветущими ветвями неизвестных деревьев, маленькие пагоды из крохотных желтых палочек на черных лакированных столиках, какие-то бронзовые сосуды… Приходилось признать, что на пришельцев из-за Урала это заведение и в самом деле производит впечатление крохотного кусочка самой что ни на есть доподлинной Поднебесной Империи, перенесенного в Сибирь с китайским тщанием.

Метрдотель провел их в один из отсеков – и тут же неведомо откуда вынырнувшая «китаянка» со сложной, украшенной длинными булавками прической поставила на стол поднос с графинчиком, расписными пиалушками и блюдечками с чем-то предельно экзотическим. Впрочем, Мазур, присмотревшись, тут же опознал прозаические щупальца кальмара, вяленные, как вобла, и продававшиеся в Шантарске чуть ли не на каждом углу. Да и остальные яства были того же пошиба, вроде таиландских ракушек на палочках, опять-таки выпорхнувших из консервных банок на полках шантарских магазинов.

Разглядев ее наряд, Мазур поморщился про себя: «Китаянка – в кимоно?! Оч-чень оригинально…»

В графинчике оказалось что-то крепкое и горячее – но вот в чем Мазур мог быть совершенно уверен, так в том, что это вовсе не натуральное сакэ. Доводилось употреблять, знаете ли. Настоящее сакэ на вкус совсем другое, а это – вероятнее всего, простая водка, разве что не паленая, подогретая, с добавкой каких-то там пряностей, чего с сакэ опять-таки не бывает.

Метрдотель бесшумно улетучился вслед за официанткой, успев предварительно накланяться вдосыть и сообщить уважаемым гостям, что они «всколе олетут оцалователных спутниц».

Опрокинув в рот чашечку того, что здесь выдавалось за сакэ, и внутренне передернувшись – русская водка не должна быть горячей, это извращение – Мазур тихонько спросил:

– Папа тебя еще не назначил на место Котовского?

– Нет пока, – охотно ответил Гига. – Но дело решенное, в общем…

– Рад за тебя, – сказал Мазур. – И в этой связи нам с тобой, чует мое сердце, нужно срочно выстраивать деловые отношения… Папа тебе, надеюсь, говорил, что мне нужно оказывать всяческое содействие?

– Конечно. Говори, что тебе нужно, а я сделаю…

– Как думаешь, кто убил Котовского и почему?

– Не знаю, честное слово…

– Должны же у тебя быть версии, наметки, предположения… – сказал Мазур. – Иначе не двигал бы тебя Папа на такую должность. Логично? Как же это ты не знаешь?

– Сложно все, Кирилл Степанович…

– А ты поделись, поделись, – сказал Мазур напористо. – Я человек простой, а потому сложностей не боюсь.

– Нужно подумать, взвесить, осмотреться…

– Это и называется «оказывать всяческое содействие», а? – хмуро сказал Мазур. – Мне что, с Папой поговорить? Пожаловаться, что ты откровенно темнишь? Не люблю я жаловаться и ябедничать… но мне нужно работать, у меня мало времени. Как же мне работать, если ты упорно молчишь?

Осетинский человек Гига, такое впечатление, чувствовал себя неловко. Мрачно вертя в руках хрупкую синюю чашечку, он сказал со странной интонацией, пытаясь и строптивым не показаться, и достоинство сохранить:

– Кирилл Степанович, я слышал, ты опытный человек… Крутой профессионал. Знаешь, должно быть, что в жизни случаются очень даже непростые ситуации… Когда версия еще окончательно не сложилась, одни наметки и смутные контуры…

– Интересный ты человек, – сказал Мазур. – Наколок у тебя я что-то не заметил, как и злоупотребления жаргончиком… зато есть в тебе нечто неистребимо армейское, что понимающий человек вычислит сразу… Отставник, а?

– Ну.

– Особый отдел, а? Где-нибудь в бывшем советском Закавказье?

– Нечто вроде, – без особого внутреннего сопротивления сказал Гига. – Понимаешь, не я же виноват, что развалили армию и места мне на н о в о м пространстве не нашлось… И податься некуда…

– Да бог с тобой, – сказал Мазур. – Я-то какое право имею тебя в чем-то упрекать? Не судите, да не судимы будете, как выражался один великий знаток Библии, который теперь щеголяет в погонах с золотенькими зигзагами… Ну, а все же? У тебя должно что-то быть…

– Кирилл Степанович… – печально сказал Гига. – Я тебя умоляю, дай мне пару деньков самому поработать с этими самыми смутными контурами… Честное слово, я в сложном положении. Открыть рот не то чтобы боязно… просто нет уверенности, что это послужит на пользу делу. Хочешь, я тебе притчу расскажу? Мы, осетины, не мусульмане, мы испокон веков христиане… но сказки и притчи у нас испокон веков рассказывали про тех же падишахов и визирей, что и на всем остальном Кавказе. Специфика региона, умно говоря. Так вот. Жил-был однажды падишах, и была у него жена, как ей по сказочным правилам положено, красивая, но злая и коварная. И воспылала она однажды порочной страстью к визирю – но тот, будучи предан властелину, поползновения отверг. Тогда она задумала коварный ход… Сказала визирю, что к ней вот уже третью ночь залезает в окно ядовитая змея, а потому визирь должен постоять на страже. Он и согласился, дурак. А красавица еще вечером сбегала к супругу и пожаловалась с невинным видом: мол, визирь к ней вторую ночь подкрадывался с обнаженной саблей, но никак ее спящей застать не мог, вот она и боится, что злодей нынче ночью опять попытается… Падишах, как ему по сказке положено, был очень вспыльчивый. Врывается он неожиданно, посреди ночи, в опочивальню супруги с верными нукерами – а там за занавеской и в самом деле визирь стоит, с саблей наголо… Ну и отрубили ему голову сгоряча.

– Интересно, – искренне сказал Мазур. – А подтекст? Степень аллегоричности?

– Я тебе просто хотел показать этой притчей, как легко простому визирю потерять голову, если он не продумает заранее свои действия на десять ходов. А значит…

Он с нешуточным облегчением умолк, отвернулся – к ним уже приближались, кланяясь и чуточку приседая, две «китаянки» – в безукоризненных кимоно, с веерами. Доморощенные гейши улыбались со всем почтением, мелко семенили и играли глазками – словом, изо всех сил старались соответствовать интерьеру.

Проинструктированный и насчет здешних правил, Мазур встал, едва прелестница потянула его за рукав. Направился следом за ней на второй этаж по столь же темноватой лестнице, где горели редкие сиреневые фонарики и резковато пахло какими-то благовониями – такое впечатление, не китайскими и не японскими, а вовсе даже индийскими. Гига со своей красоткой поднимался следом, тяжело ступая.

Второй этаж, несмотря на ту же самую отделку в экзотическом стиле, выглядел насквозь утилитарно – сплошные ряды дверей по обе стороны, как, собственно, в борделе и следует. На дверях белели таблички с иероглифами и номерами – увеличенные копии бирок.

Неизвестно, кто у Гвоздя планировал операцию и как он этого добился, но «нумера» им с Гигой достались соседние. Мазур вошел вслед за девушкой, легонько коснувшись левым локтем кобуры под мышкой.

Комнатка убрана с той же дешевой экзотикой, начавшей уже надоедать: большая постель под балдахином – Мазур плохо помнил такие детали, но у него засело в памяти, что у китайских кроватей балдахинов вроде бы не имелось – деревянные статуэтки по углам (львы, бегемоты, пузатые веселые монахи), ажурный сиреневый фонарь под потолком…

Девица, старательно семеня, обогнула его, прошла к кровати, откинула розовое атласное покрывало и поклонилась ему, сложив ладошки перед грудью.

– Очень мило, – сказал Мазур, чтобы не стоять дурак дураком. – А по-русски ты, значит, совсем не умеешь?

Она таращилась на него с деланным недоумением. Беспомощно пожала плечами, прощебетала, глядя в глаза столь же невинно и открыто, как выступающий перед избирателями политик:

– Скоса мов акаримаси…

– Понятно, – кивнул Мазур. – Китай, значит? Чина?

– Чина, Чина! – улыбаясь во все сорок четыре зуба, заверила гейша. – Китай, Китай…

И, опустившись перед Мазуром на колени, нацелилась развязать шнурки на его туфлях.

Как ни была приятна эта процедура сердцу любого мужика, Мазур никак не мог позволить сейчас, чтобы с ним этакое проделали: не хватало в самый ответственный момент остаться босиком, кинуться за кем-нибудь в погоню, пятками шлепая…

– Э нет, подожди. – Мазур бесцеремонно поднял ее под микитки, поставил на ноги. – Русскому человеку нужно не ботинки снимать, а выпить первым делом предложить…

– Выпить-выпить, моя это понимай! – промурлыкала она, проворно извлекая из черного лакового шкафчика поднос с графином и теми же пиалушками.

– Сакэ? – спросил Мазур, снова внутренне передернувшись при одном воспоминании о горячей водке.

– Сакэ-сакэ! – заверила гейша, разливая по пиалушкам.

– Подожди, – сказал Мазур, садистски осклабясь про себя. – Выпить мы тоже успеем, радость моя, жемчужина Китая… Давай-ка я на тебе пока проверю свое знание китайского. Зря я его шесть лет долбил, что ли? Мне ж с настоящей китаяночкой поговорить охота на ее собственном наречии…

Естественно, он говорил все это по-русски, доброжелательно ухмыляясь – и видел, как на лице у нее мелькнула тревога. Вряд ли знатоки китайского толпами бродили по здешним коридорам – и вряд ли, буде таковые отыщутся, они брались беседовать с гейшами на их «родном» наречии. Не за этим сюда приходят, знаете ли…

– Итак… – сказал Мазур, притворяясь, что не замечает ее растущего смущения. – Катана вакадзаси тэнто, джоу-до аригато, бака-нака-тодэс, вакаранай?[2]

Гейша мрачнела на глазах, улыбка пропала напрочь.

– Ну, что молчишь? – безжалостно продолжал Мазур. – Только не притворяйся, будто у меня плохой выговор. Не то заведение кончал, учили нас неплохо, знаешь ли… – Он подошел вплотную и, крепко ухватив девушку за локоть, прикрикнул: – Ты мне не молчи тут, как партизанка в гестапо! Живо отвечай, косоглазая! – Он незатейливо изображал подвыпившего и потому переменчивого в настроениях нахала. – Иводзима рё, бу, микадо вакаранай, вассё-вассё, хэнь хао, сулянчжень тунчжи? – И, резко переменив интонацию, рявкнул: – Тебе что, в лоб заехать, паршивка?


2

Произвольный набор японских слов, название мечей, приветствие, вид борьбы и т. д.

– Не надо, пожалуйста! – вскрикнула она совершенно инстинктивно, отшатнувшись.

– Ага, – сказал Мазур с довольным видом. – Ты кого хотела наколоть, бикса дешевая? Да я из тебя, китаянка липовая, сейчас эскимоску сделаю… То бишь нос по морде раскидаю…

– Не надо! – попросила гейша с полными слез глазами. – Я, правда, по-китайски ни словечка…

– А я что говорю? – с довольным видом констатировал Мазур сей очевидный факт. – И вот за это я пятьсот баксов выложил? – Он стоял посреди комнаты, грозно подбоченившись. – Да я из тебя сейчас сасими сделаю…

Гейша захныкала, всем видом показывая, что она удручена и ужасно сожалеет – но не она же сама все это выдумала, не виноватая она…

– Зови вашего паршивого менеджера или как он в этом заведении зовется, – полностью захватив инициативу, распорядился Мазур. – Тогда все плюхи, что тебе причитаются, ему и достанутся… Что, не поняла? По-китайски растолковать, мать твою?

Она с убитым видом подошла к столику и нажала какую-то кнопочку, замаскированную под крохотный бронзовый домик.

– А теперь брысь в угол, и сиди там, как китайская мышка! – цыкнул Мазур.

В дверь уже постучали, и она тут же распахнулась. Вполне возможно, вошедший и не узнал Мазура с ходу, в полумраке – но Мазур-то его прекрасно узнал. И, перехватив за кисть, по всем правилам отправил через комнату головой вперед, поддав попутно, в полете, носком туфли под печенку.

– Какая встреча, и кто к нам пришел! – расплылся он в улыбке, быстренько ощупав лежащего и убедившись, что оружия при нем нет. – Господин Чжао, он же, ежели прозаически, вовсе даже Ермек Уразбаев, бывший советско-подданный, а ныне непонятно кто… Ну, вставай, зараза, говорить будем…

Чжао-Ермек поднялся на ноги, охая и постанывая.

– Ну, не скули, – ласково сказал Мазур. – Погладили тебя чуток, только и всего… Ты хоть понимаешь, гнида, китаец самозваный, что с тобой за такие спектакли господин Гвоздь сделает, и на сколько кусочков он тебя разрежет о п о с л я?

– Кирилл Степанович! – в полном расстройстве чувств воззвал мнимый китаец. – Ради бога, не порите горячки! Мы вполне можем договориться, как разумные люди, без этой долбаной братвы…

– Как выразился бы какой-нибудь Дюма, интрига завязывается, – ухмыльнулся Мазур. – Ты меня и по имени-отчеству знаешь? Совсем интересно… – Он подумал, что согласно диспозиции следовало бы уже давно постучать Гиге в стену, но решил повременить и попробовать выдоить что-нибудь исключительно для себя: – Чует мое сердце, что нам с тобой необходимо поговорить по душам…

– Да я со всей душой! Только не здесь же… Давайте мы с вами пойдем…

Дверь распахнулась, как от хорошего пинка. Мазур ничего не успел понять умом – но рефлексы, воспитанные многолетней работой сработали сами, и он, едва завидев смутный силуэт в дверном проеме, застывший в характерной позе, прыгнул в сторону прямо с того места, где стоял, перекатился, прикрываясь кроватью, на лету выхватывая пистолет…

Два шипящих хлопка – и Чжао-Ермек, подломившись в коленках, грохнулся на пол во весь рост. Мазур приподнялся было, ловя на прицел стрелявшего – но, опять-таки р е ф л е к с а м и опознав характерный взмах руки, вновь упал, прижался к полу, закатился под огромную кровать с толстенными мягкими причиндалами, способными кое-как защитить от разрыва летящей гранаты…

Он все правильно сделал – вот только ошибся насчет гранаты. Грохнуло в несколько раз посильнее, чем обычно бахает обычная граната, белая слепящая вспышка была столь яркой, что от нее заломило закрытые глаза. Второй разрыв раздался уже в коридоре, снова слепяще-белая вспышка, невероятный грохот…

Мазур вскочил, метнулся к двери. Перед глазами еще маячили странные фигуры, мельтешили светлячки – но он кое-как мог рассмотреть коридор. Выскочивший из соседней комнаты Гига с пистолетом наготове растерянно водил туда-сюда головой и стволом.

Парочка дверей распахнулась, высунулись перепуганные пьяные физиономии. Поблизости истерически кричала женщина, что-то со звоном разлеталось вдребезги, то ли стекло, то ли фарфор, судя по всему, разворачивалась настоящая, ядреная паника…

Бросив взгляд на неподвижное тело, Мазур убедился, что врач тут бесполезен, а в качестве источника информации мнимый китаец может служить исключительно ангелам либо чертям, смотря где его сейчас регистрируют по ту сторону бытия. И побежал к лестничному маршу, уже зная наперед, что погоня будет бесполезной. В коридоре стоял едкий химический запах, что-то противно хрустнуло под ногой – остатки шоковой гранаты, надо полагать.

Гига топотал следом.

– Степаныч, нужно уходить! – пропыхтел он, поравнявшись с Мазуром. – Разворошили гадюшник…

Мазур и сам понимал, что пора смываться. Он спрятал пистолет под мышку, торопливо пригладил волосы, и они, стараясь шагать медленнее, спустились в вестибюль. Мимо них озабоченно промчались наверх два фальшивых китайца в черных смокингах, очень уж рослые и широкоплечие для лакеев – вышибалы, скорее всего. Но их лично пока никто не подозревал в чем-то неприглядном – и они двинулись к выходу, замешались в кучку обеспокоенных посетителей ресторана, высыпавших из ярко освещенного зала. Паника уже раскручивалась, как внезапно освободившаяся мощная пружина: визжали женщины, падала посуда, и кого-то торопливо вели к выходу телохранители, по-волчьи сосредоточенно зыркавшие на окружающих, и кто-то орал насчет террористов, а кто-то насчет разборок…

Швейцара при двери уже не было – и они выскользнули наружу, в ночную прохладу, направились к машине, старательно делая вид, что они тут люди случайные и к заведению не имеют ровным счетом никакого отношения.

«Мерседес» сорвался с места, визгливо прошелестев шинами на крутом повороте.

– Нашумели все-таки? – спросил Гвоздь без особого порицания.

– Если бы мы… – сказал Мазур, медленно остывая от напряжения. – Клиента пристукнули у нас под носом. И нет тут ни особой мистики, ни суперменства. Просто с нами играет твердый профессионал, вот ведь какие дела, Фомич… То ли у тебя где-то у т е ч к а, то ли нас засекли уже здесь – и быстренько озаботились, чтобы наш липовый китаец заткнулся навсегда. Сдается мне, этот гад меня временами п р о с ч и т ы в а е т. Или за это время кто-то успел спохватиться, сообразить, зачем я туда явился, и отдать приказ… Что ж делать-то теперь…

– Кому как, – хмыкнул Гвоздь. – Лично мне – Антошу Ковбоя утешать и успокаивать. В принципе, он может предъяву сделать за то, что мы на его фирмочке переполох устроили… Ладно, это не смертельно, перетрем… Он у нас как-никак не Аль Капоне…

«Это профессионалы, – думал свое Мазур. – Опасно быстро реагируют на малейшее изменение обстановки не в их пользу, загодя, надо полагать, прокачивают варианты – и в который раз ухитряются не оставлять ни следов, ни улик. Но почему же они, фигурально выражаясь, заколачивают микроскопом гвозди? Почему столь мастерски сшибают п е ш е к, пальцем не трогая главных – меня, Гвоздя? Не хотелось бы выпендриваться и лезть в ясновидцы, но вполне может оказаться, что все это – мелкие детальки какого-то продуманного, хитрого, б о л ь ш о г о плана. А я вижу все эти деталюшки по отдельности, вразброс, россыпью, не могу их никак связать в целое – вот мне и кажется, что наблюдаю я сущую бессмыслицу, череду нелепостей… Одни только смутные наметки, и не случилось толчка… А может, я просто-напросто ухитрился проглядеть т о л ч о к? Ключ? Прошел мимо? Оставил смутное смутным, не наведя бинокль на резкость…»

– Я так понимаю, второго можно и не искать? – спокойно спросил Гвоздь.

– Уж это точно, – сказал Мазур. – Если его даже и не шлепнут, припрячут куда-нибудь надежно. Все закоулки в этом милом городе даже вам не под силу перетряхнуть…

– Твоя правда, – уныло согласился Гига.

– Хорошо еще, оба живыми выбрались, – задумчиво произнес Гвоздь.

– Честно признаюсь, это для меня самое удивительное, – сказал Мазур. – То, что до сих пор меня так и не убили, хотя не раз имели к тому все возможности. То, что до сих пор не убили и тебя, Фомич, хотя возможностей опять-таки хватало. Что им надо, я никак не пойму… А ведь нужно им что-то, нужно позарез…

Часть третья

Тне тruтн is out тнеrе[3]

Глава первая

Мужик с персиками

Подняв к уху плоскую черную рацию, Мазур услышал краткий рапорт:

– Ничего.

– Смотреть в оба, – повторил он не в первый раз, нажал кнопку отбоя и отвернулся к реке.

– Приятно видеть, Степаныч, как ты о моей грешной жизни заботишься… – сказал рядом Гвоздь.

– Я не о тебе забочусь, Фомич, собственно, – честно признался Мазур.

– Я понимаю, – усмехнулся Гвоздь. – А все равно приятно. Когда еще о тебе адмирал позаботится… Самый высокий мой следак был, насколько помнится, полковником, а вот генералы ни разу не кололи, не сподобился. Они, может быть, теперь и рады, да поезд ушел… Что, тебе эта горушка настолько покоя не дает?

Мазур, хрустя крупной галькой, прошел несколько шагов по песку, у самой воды, обернулся к спутнику:


3

Истина где-то рядом (англ.).

– А как иначе? Если здесь это единственное место, откуда можно поработать со снайперкой?

Гвоздь посмотрел туда, пожал плечами и ничего не ответил. Берег был пустынен, а на той стороне реки не было домов, только тайга, и оттого при некотором напряжении фантазии можно было представить, что они угодили в те времена, когда на Земле нет пока что не только разумной, но и любой другой жизни. Единственным звеном, связывавшим их с цивилизацией, были две «Волги» с примечательными номерами, откуда как раз бежал к ним трусцой один из телохранителей – упаси боже, не шкафообразный, это дурной тон. Невысокий такой, щупленький парнишечка, подвижный и безобидный на вид – но Мазур много лет назад накрепко уяснил, что такие вот шпендрики бывают опаснее любого мордоворота со статями Негрошварцера…

– Едут, – доложил он. – Два «амбара».

Мазур немедленно поднял ко рту рацию. И вновь получил краткий, зато самый что ни на есть успокаивающий ответ.

– Порядок, – сказал он. – Они и не пробовали с б и т ь засаду на горке…

– Я же говорю, – протянул Гвоздь, щурясь. – Антоша у нас не такой дурак, чтобы пастишку разевать всерьез. Не дорос еще… Айда, джигиты!

Он прошел метров двадцать от воды – с Мазуром по правую руку и Гигой по левую. Два зверообразных черных джипа показались из-за горушки, покатили вниз, отчаянно хрустя галькой. Гвоздь остановился. Машины, свернув чуть влево, остановились, слаженно захлопали дверцы, и оттуда выгрузились пятеро молодцов. После секундных п р и к и д о к трое двинулись вперед, а двое остались у машин.

– Так я ломаю спектакль? – спросил Мазур.

– А как же, Степаныч, а как же… Милое дело – крутануть лоха, пусть даже этот лошила себе повесил культурное погоняло и крутизну лепит…

Сказав это, Гвоздь засунул большие пальцы в карманы брюк и пошире расставил ноги, глядя на приближавшихся верзил с нехорошим прищуром.

– День добрый, дядя Коля! – еще издали крикнул тот, что шагал посередине. – Я вас, конечно, уважаю, но нехорошо ж так делать… Ремонту в той доилке на пару штук зелеными…

– Я тебе не дядя, Антошик, – произнес Гвоздь резко и холодно, словно сухие чурки колол. – А если намерен всерьез говорить – у меня погоняло есть, и ты его уважай…

– Гвоздь, в натуре…

Гвоздь, полуотвернувшись, подмигнул Мазуру, и тот, сделав шаг вперед, перевернул пластиковый пакет, который держал в левой руке, вытряхнув из него в ладонь пяток крупных, твердых персиков. Шагнул к Ковбою – тот самую чуточку инстинктивно отшатнулся – преспокойно положил ему в руку экзотические фрукты и произнес:

– Настоящие, без подвоха? Ты откуси, если хочешь, они все в кипяченой воде мытые…

Ковбой, растерянно зажав в широченной ладони все пять персиков сразу, уставился на него с резонной в его положении подозрительностью – надо полагать, он, как и многие, не любил непонятного.

– Настоящие, спрашиваю? – напористо спросил Мазур, перехватывая инициативу.

– Ну…

– Подбрось-ка их повыше, – сказал Мазур. – По-над берегом… Повыше только.

– Гвоздь, в натуре…

– Антошик, ты сделай, как человек просит, – ласково посоветовал Гвоздь. – Авось что полезное получится…

Ковбой оглянулся на своих, пожал плечами, размахнулся как следует – и персики взлетели по широкой дуге высоко над водой…

Мазур остался на месте, он только развернулся на пол-оборота и резким движением вздернул полу пиджака, вскидывая висевший на длинном ремне через плечо коротенький автоматик «Клин». Держа его у бедра, только чуть-чуть поводя стволом, несколько раз надавил на спуск.

Сухие хлопки одиночных выстрелов слились в серию. Высоко над водой взлетели мокрые ошметки – раз-два-три-четыре-пять, вышел Мазур погулять… Растерзанные пулями остатки персиков тихонько шлепались в реку, и от них разбегались круги…

Мазур с законной гордостью подумал, что его, похоже, рано еще списывать на берег. «Клин» – не самое лучшее оружие, созданное человечеством, но пристрелянный ствол в умелых руках способен откалывать неплохие фокусы…

– Это кто? – громким шепотом поинтересовался Ковбой.

– Кирила Питерский, – значительным тоном ответил Гвоздь. – Самоличной персоной. Не доводилось слышать?

– Да вас, расписных, столько… – протянул Антоша Ковбой.

Увиденное произвело на него должное впечатление – но он, как любой на его месте, изо всех сил пытался держаться столь же невозмутимо и значительно, но получалось плохо.

– Да ну что ты, Ковбой, – с ленцой протянул Гвоздь. – Нас, в общем, даже мало, гораздо меньше, чем наглого молодняка – но вот качество, родной ты мой, качество… Ладно, не будем переливать из пустого в порожнее. Кирила совсем и не собирался устраивать в борделе бардак, но вот поработать там ему было жизненно необходимо, а потому давай-ка ладком обговорим ситуацию…

Он дружески приобнял собеседника за могучую талию, и они отошли в сторонку. Мазур подметил – Гвоздь, хотя вроде бы и относился скептически ко всем разговорам о возможных снайперах, все же занял такую позицию, чтобы массивная фигура Антоши заслоняла его от указанной Мазуром точки.

Кажется, разговор наладился – тихих реплик разобрать было невозможно, но движения высоких договаривающихся сторон не суетливые, спокойные. Слегка развернувшись, Мазур встал так, чтобы держать в поле зрения и Гвоздя с собеседником, и высотку, поднял рацию ко рту…

Короткое жужжанье, тугое сотрясение воздуха!

Темная невеликая дырочка возникла на виске Гиги совершенно неожиданно – и осетин, сбитый ударом пули, опрокинулся на гальку, нелепо взмахнув руками.

Дальнейшее разбилось на череду изолированных кадриков – Мазур видел, как Гвоздь падает на землю, не убитый и не раненый, по своему хотению падает, сбив Антошу подсечкой, прикрывшись им от следующих пуль и выхватив пистолет; видел, как те, у черных джипов, растерянно оглядывались, не сообразив залечь; видел, как от ближней «Волги» в их сторону кидаются охранники с оружием наготове.

И больше он ничего не видел – опрометью кинулся к господствовавшей над пустынной местностью лесистой горушке, бежал по всем правилам, петляя и часто бросаясь наземь, выпустив наугад пару коротких очередей. Изредка он оглядывался – но там, на берегу, не прибавилось ни убитых, ни раненых…

Когда начались деревья, он петлял от ствола к стволу, выскакивая из-за них то справа, то слева, чтобы не было системы, чтобы противник не вывел р е г у л я р н о с т ь. Машинально, на автопилоте он выполнял заученные маневры, потому что иначе просто не мог, тело работало само, без участия головы – но где-то в глубине души зрело убеждение, что он предохраняется зря, что там, наверху, никого уже нет…

Так оно и оказалось. В выбранном им самим месте, идеально подходившем для наблюдательного пункта – а также снайперского выстрела по людям на берегу – живых более не наблюдалось. А вот мертвых было ровнехонько двое – те, кого он тут оставил с наказом смотреть в оба и не подпускать никого. Убитые пистолетными выстрелами в упор – по пуле на каждого. Тот же холодный профессионализм, с которым Мазур сталкивался все время своего пребывания здесь, все время своей подневольной работы…

Вниз он спускался гораздо медленнее, уже нисколечко не боясь, что получит пулю в затылок. Автомат болтался на ремне, нужды в нем не было никакой…

На берегу продолжались деловые переговоры – конечно, с учетом изменившейся обстановки. Те, из джипов, понуро стояли с поднятыми руками, что неудивительно для людей, оказавшихся под прицелом парочки автоматов. А Гвоздь, сидя на корточках над поверженным Ковбоем, говорил спокойно и задушевно:

– Я же тебя порву, как Тузик грелку, за такие фокусы, раком поставлю, сосунок. Из тебя кровельщик, как из собачьего хвоста сито…

Лицо у него было спокойное, но на него следовало бы ради облагораживания надеть какую-нибудь уютную, приятную маску – вроде физиономии Фредди Крюгера, гораздо более мирной по сравнению с тем ласковым оскалом, что сейчас был обращен к младшему собрату по нелегкому ремеслу.

– Дядя Коля! – прямо-таки взвыл поверженный. – Бля буду, не я! Не мои это! Я ж тебя уважаю…

Его трясло крупной дрожью. Гвоздь поднял на Мазура бешеные глаза, и тот парочкой скупых жестов обрисовал ситуацию.

– Ну ладно, – сказал Гвоздь, в последний раз встряхнув младшего собрата. – Считай, по нулям, никто никому не должен. Но если ты мне еще раз неприятности создашь, сявка, я тебя в неглыбком месте утоплю… Пшел! – Он резко выпрямился, кивнул Мазуру. – Поехали, Степаныч. Садись за руль. А ребята тут срочно уберут…

Не дожидаясь вторичного приглашения, Мазур, и сам жаждавший отсюда убраться как можно быстрее, прыгнул за руль. Погнал «Волгу» по немощеной дороге, круто поднимавшейся вверх, в город. Не поворачивая головы к спутнику, сказал сухо:

– Две пули на двоих. Оба мертвые. Или стрелок был очень уж резкий, или… Или он т в о й, Фомич. Кто-то, кого они прекрасно знали, уважали и никак не ожидали такого вот подвоха…

– Останови, – резко бросил Гвоздь, и, не успела машина замереть, как он выскочил на обочину, проворно отошел метров на двадцать, махнул Мазуру.

Тот подошел вразвалочку, спросил с каменным лицом:

– Опасаешься подслушки, Фомич?

Он видел по лицу собеседника, что угодил в десятку. Гвоздь, однако, промолчал, досадливо скривился. Ну разумеется, неуместно ему было, такому могущественному и несгибаемому, признаваться перед своим то ли заложником, то ли батраком, что дела в теневом королевстве давно уже пошли наперекосяк, и мысли приходят в то шизофреническое состояние, когда кажется, что доверять нельзя никому…

– Степаныч, ты профессионал, – сказал Гвоздь отрывисто, сухо. – Что тебе еще нужно? Денег? Людей? Пулеметы бесшумные? Луну с неба? Все тебе будет, кроме Луны, только работай… Сукой буду, озолочу, проси, что хочешь, как в сказке, кроме жопы… Ну прав ты, прав. Эта проблядь где-то близко, под самым носом, а вычислить его я не могу… Ты когда начнешь хоть что-нибудь понимать?

– Как только догадаюсь, почему пули пролетают мимо нас с тобой, – сказал Мазур, глядя ему в глаза. – Если есть ключик, он именно в э т о й загадке. Масса народу, должно быть, уже в курсе, что ты почуял к а з а ч к а и пригласил для охоты на него целого адмирала…

– Генерала, – поправил Гвоздь с каменным лицом. – Я тебя как генерала с в е т и л. Московский генерал, суперспец…

– Генерал, адмирал – это детали, – сказал Мазур. – Главное в сути, а суть проста и многим известна… Отчего же до сих пор никого из нас двоих не шлепнули? Не пойму. Мелькают какие-то наметки, но в к а р т и н к у никак не сливаются… – Он помолчал и решился: – Фомич, можно циничный вопрос? Если с тобой, паче чаяния, что случится, кому останется х о з я й с т в о? Те самые заводы, газеты, пароходы? Я не из праздного любопытства спрашиваю… Какая доля может отойти законной супруге?

– Мизерная, – почти не раздумывая, ответил Гвоздь. – Вовсе даже ничтожная. Степаныч… А, Степаныч? Ты э т о брось, понял? Ларка тут не при делах. Я, конечно, тоже читал эти американские романчики – где коварная супружница травит мухоморами мужа-миллионера или нанимает ему взвод киллеров… Вздор. У н а с это не проходит. А если и проходит, то исключительно с барыгами по жизни, с торгованами по первой и единственной профессии. Я – дело другое. Если мне упадет на темечко дистанционно управляемый кирпич, дело приберет с т а я. И не достанется Ларке ни гвоздя от заводов, ни винта от пароходов, о чем она прекрасно знает, она у меня умная. Нет, ты не в ту сторону смотришь…

– Но ты ведь думал, Фомич, об э т о м нюансике? – без улыбки спросил Мазур. – Вовсе и не удивился моему вопросику, гладко и подробно ответил, так, словно прокручивал уже идею…

– Ну и что, ежели прокручивал? – глядя в сторону, сказал Гвоздь. – Приходилось прокручивать в с е варианты. Жизнь научила не доверять никому… только, повторяю, ты не там ищешь. Ларке достанется сущая мелочь, и она это отлично понимает. А потому и не станет никогда к р у т и т ь. Ей и в нынешнем ее положении жить хорошо. Да и не смогла бы она самостоятельно выйти на эту хитрющую крутизну, что невидимкой возле меня стелется… Это не только ее касается. Я многих проверял, по отдельности…

«Вот то-то и оно, – подумал Мазур. – По отдельности. А если те, кто по о т д е л ь н о с т и выглядел чистехоньким, образовали с о ч е т а н и е, которого ты не предусмотрел? И я, старый дурак, тоже. Нелепица? Не такая уж…»

– А Томка?

– Степаныч… – поморщился Гвоздь. – Ну ты же сам в это не веришь. Уж тут-то…

– Не верю, – сказал Мазур. – Тыкаюсь вслепую, в надежде, что вдруг в башке сложится цельная картина из этих дурацких обрывочков… Вот если бы я знал, кто меня тебе продал…

– Э, нет, – сказал Гвоздь решительно. – Это уж, прости, так секретом и останется… еще и оттого, что с э т о й стороны нет никакой угрозы. Короче. Что тебе нужно все-таки?

– Вот чего мне пока что не нужно, так это денег, – сказал Мазур, подумав. – Парочку надежных… впрочем, кто нынче при таком раскладе может быть надежным? Лучше уж парочку откровенно тупых ребят – но таких, которые будут выполнять приказы от сих и до сих, ни единого вопроса не зададут. Чем они проще и дальше от жизненных сложностей, тем лучше. Найдешь?

– Такого добра…

…Мазур слушал доклад, сидя в кабинете, в отведенных ему покоях, с распущенным узлом галстука и стаканчиком виски в руке – расположившись в вальяжно-раскованной позе немаленького босса, имеющего право руководить и строго спрашивать отчета.

Судя по поведению собеседника, ничем внешне не примечательного крепыша лет тридцати по кличке Быча, тот не был посвящен в г л у б и н н ы е сложности, искренне полагая Мазура не пленником на крючке, а значительной персоною из столиц, близкой к Папе. Особым интеллектом Быча не блистал, но излагал факты подробно и толково.

О том, что незадачливый директор магазина «Радость» не дрыхнет долгим алкогольным сном, а натуральным образом мертв, точнее говоря, лишен жизни насильственным образом, дознались даже не поздним вечером, а утром следующего дня. Валькирия Танечка, судя по ее показаниям, так и ушла домой, ничегошеньки не заподозрив – уверяла, что шеф и раньше заваливался дрыхнуть надолго, в той самой комнате, так что не стоило его будить. Ночной сторож, явившийся с концом рабочего дня, опять-таки не заподозрил, что провел ночь в компании остывшего трупа – он тоже прекрасно усвоил привычки нанимателя, заступив на вахту, лишь мельком заглянул в комнату и со спокойной совестью отправился дрыхнуть сам. Утром приехала Танечка, а сторож ушел. Лишь часов в одиннадцать дня кто-то из постоянных, особенно настырных собутыльников, жаждавший то ли общения, то ли деньжат на опохмел, энергично взялся будить мнимоспящего, стащил его с дивана… и вылетел в торговый зал, распугав воплями ранних ценителей прекрасного. Тут оно все и закрутилось – милиция, переполох, эксперты…

Насколько можно было судить по предварительным наметкам, следствие пребывало в тупике. Посетителей у покойного бывало множество, и они четко делились на две категории – собутыльники и серьезные клиенты. Первые были столь многочисленны, экстравагантны и непредсказуемы, а вторые столь респектабельны, богаты и влиятельны, что у любого следака, по твердому убеждению Бычи, «мозги завернутся за извилины». Добытая неисповедимыми путями информация о состоянии дел особыми открытиями не блистала и приливами энергии не отмечена – пока что допросили лишь Танечку и сторожа, оставив обоих на свободе, и занимались главным образом тем, что кропотливо составляли список всех, имевших доступ в служебные помещения, одновременно прикидывая, на кого можно и постучать кулаком по столу, а кого вообще не следует замечать, чтобы не связываться лишний раз со взводом высокооплачиваемых адвокатов или с собственным высоким начальством…

Мастера кисти и резца тем временем приложили все силы, чтобы шакалы пера и телекамеры о происшедшем не узнали, похоже, им это удалось – бродили лишь туманные слухи, будто с Задуреевым «что-то стряслось», и не более того. О смерти, тем более насильственной, ловцы сенсаций еще не дознались. Большинство полагало, что Семен свет Климентьевич отправился лечиться от белой горячки, что с ним случалось в среднем пару раз в квартал.

– Ну, а у тебя самого есть соображения? – спросил Мазур без особой надежды.

Крепыш откровенно почесал в затылке:

– Да кто его знает… Там, говорят, был такой шалман, что и не удивительно… Художнички, музыканты, вообще непонятно кто, лишь бы с пузырем… Человечишка был насквозь несерьезный, за что его мочканули, и не поймешь…

– Однако ж ухитрились и мочкануть грамотно, и незаметно смыться, а? – сказал Мазур.

– Ну, повернулось так по счастливому случаю… Он эту ляльку, Танечку, постоянно порывался трахнуть. Может, ей надоело? Взяла, пожаловалась своему парню, и тот… урегулировал?

– А что, есть такой парень на горизонте? – спросил Мазур незамедлительно.

– Черт его знает…

– Это не ответ, милый, – сказал Мазур уверенно. – Ты уж постарайся выяснить все точно. Где живет, с кем живет, чем дышит… Ясно?

– Ага. Займусь. Еще что-нибудь?

– Минут через пятнадцать приготовь машину, – сказал Мазур. – Покрутишь меня по городу, постараешься сбить возможные хвосты, ежели таковые обнаружатся… Сумеешь?

Крепыш оживился:

– Что-что, а это… В лучшем виде, шеф.

Судя по его воодушевленному лицу, с баранкой он управлялся гораздо ловчее, нежели с решением головоломок. Ну что ж, сейчас такой и нужен…

Проводив нежданного подчиненного, Мазур взглянул на часы и побыстрее включил телевизор, сверившись с программой, выбрал местный канал, где как раз наступало время криминальных новостей.

Излишне уточнять, что о сегодняшнем и н ц и д е н т е на берегу реки виртуозы голубого экрана не дознались вовсе. Не было никакого инцидента – поскольку никто не ставил в известность доблестные правоохранительные органы, а трупы волшебным образом улетучились и с речного берега, и с горушки, чтобы, надо полагать, столь же загадочным для непосвященных манером быть похороненными сугубо ч а с т н ы м образом…

Квелые были новости – по сравнению с теми криминальными сложностями, в которых Мазур барахтался пятый день подряд. Право слово, квелые. Два гражданина, насосавшись спиртосодержащих жидкостей, лишили часов третьего, трезвого и законопослушного. Очередные охотники за цветными металлами раскурочили очередной светофор. Известная телеведущая Нинель Чучина, по своему милому обыкновению укушавшись водочки в ночном клубе «Паломник», была употреблена по прямому назначению прямо в женском туалете – увы, звездулька была в столь пассивном состоянии, что не только не могла опознать злодея, но даже о том, что была цинично употреблена, узнала лишь часок спустя от дяденек милиционеров, с превеликим трудом ее разбудивших путем вульгарного растирания ушей.

И все прочее в том же духе – пьяные водители, трезвые карманники, разбитые физиономии. И лишь напоследок…

Все выглядело почти так же, как в прошлый раз – полуголое тело, небрежно прикрытое куском пыльного брезента. Тот же репортер, то же назойливое скольжение камеры по трупу, те же интонации – сопляк с микрофоном старательно пугал себя и заводил аудиторию, живописно повествуя о второй вылазке неизвестного сексуального маньяка: вновь лицо разбито чем-то тяжелым до полной неузнаваемости, отрублены пальцы на руках, мужской галстук в полосочку небрежно завязан на шее жертвы…

Мазур смотрел на экран, не отрываясь. Бог ведает, почему никто не взял этих обормотов с камерой за шиворот и не отволок подальше – они снимали со всем прилежанием. Ручеек крови, вытекший из-под брезента, обнаженные ноги, татуировка на щиколотке в виде сине-зеленого дельфина, обвившегося вокруг якоря…

Он прекрасно помнил эту татуировку. И ее хозяйку. Удар был неожиданным и, признаться, могучим. В первый момент потянуло бежать куда-то, выхватить пистолет из-под мышки, немедленно ткнуть стволом в чью-то физиономию, добиться признания, правды, отомстить…

Быть может, он так и поступил бы – случись все на пару дней раньше, когда он не погрузился еще в здешние сложности с головой. Теперь же… Теперь происходящее вовсе не казалось ему простым, как перпендикуляр. Теперь он попал в ситуацию, когда не следовало верить ни собственным глазам, ни первым скороспелым версиям. Все, все, все было не тем, чем казалось! А потому первую пришедшую на ум версию, прямолинейную и незатейливую, следовало отбросить, сделав над собой нешуточное усилие…

Мазур щедро плеснул себе неразбавленного виски, откинулся на спинку кресла. Перед глазами крутились лица, в ушах звучали голоса, ключевые реплики сплетались в причудливых сочетаниях… или сочетания эти только к а з а л и с ь причудливыми?!

Он, конечно, был в первую очередь боевиком, одушевленным лезвием, расчетно-наводящей приставкой к разнообразному оружию. И все же жизнь его не раз ставила в ситуации, когда приходилось не просто резать тех, на кого указало начальство, но и вполне самостоятельно искать п р а в д у. Хреновый из него был Штирлиц, если совсем честно, но и работать мозгами случалось…

Кажется, его била дрожь. Вполне возможно, это были неизвестные науке побочные эффекты, сопровождавшие постижение истины. Или, чтобы не быть чересчур уж оптимистичным, не истины, а п у т и к таковой. Как бы там ни было, загадочные кусочки – не все, пока еще далеко не все! – начали складываться в осмысленную картинку, прежние загадочные петли и зигзаги складывались в конкретные физиономии.

У противника проявлялось лицо – медленно-плавно-постепенно, как на погруженной в ванночку с вонючим раствором фотографии. Пару секунд назад виднелись лишь пресловутые туманные контуры – а теперь харю можно и опознать…

Гипотеза казалась дикой – но так частенько случается с самой что ни на есть доподлинной правдой. И дело не в том, что догадка дикая, иррациональная, порой безумная – а в том, что многие детали, подробности и факты идеально укладываются именно в э т у версию, как костяшки домино в коробочку…

Его по-прежнему трясло – от мощного прилива охотничьего азарта, перемешанного с нечеловеческой тоской. Затянув узел галстука, накинув пиджак и направляясь к двери, он все еще ощущал эту хищную дрожь в каждой клеточке тела.

Она исчезла минут сорок спустя, а вот тоска, наоборот, захлестнула так, что выть хотелось – когда он, убедившись в полном отсутствии слежки, распахнув дверцу и усевшись на сиденье жигуля рядом с Михасем, с ходу отметил странную д е р е в я н н о с т ь позы, застывший взгляд. А там и увидел темную дырочку с опаленными краями на правом виске старого знакомого – аккуратную, без капельки крови, результат мастерского выстрела в упор в самый, дураку ясно, неожиданный момент…

И тело было еще теплым.

Глава вторая

Орущий мужик

Он вошел в кабинет Гвоздя, уже успокоившись, холодный и собранный, как встарь, не принимавший сгоряча каких бы то ни было решений. Сейчас никак нельзя было торопиться, потому что от взвешенных поступков зависело абсолютно все, в том числе и жизнь, жизнь – в первую очередь…

– Ну вот, Степаныч, мы тут тоже не сидим сложа руки, – сказал Гвоздь, выйдя из-за стола и с удовольствием потягиваясь. – Только что переправили сюда твою картинку. Не волнуйся, никто божью старушку не обижал даже словесно – она, едва завидя сто баксов, сама искала, чего бы еще впарить столь щедрым и обходительным посетителям…

– Жива-здорова, значит, старушка, – без улыбки сказал Мазур.

– Живехонька, чего доброго, нас переживет. Э т и к ней больше не являлись после того раза. А скорая ее быстренько в бодрый вид привела – ничем таким особо жутким в нее не плеснули, каким-то примитивным усыпителем…

– Это понятно, – так же хмуро кивнул Мазур. – Бабушка сама по себе никому была не интересна ни в каком смысле…

– Ты уж прости, я, грешным делом, полюбопытствовал. – Гвоздь достал из стола и протянул ему тщательно завернутый в белую бумагу плоский пакет. – Ты же не предупреждал, что никто смотреть не должен… Дрянь редкостная, по-моему. Лучше уж Томкины лошадки. В них хоть какой-то смысл есть, а вот в этом лешем никакого эстетического смысла я не вижу… Владей, если хочешь. Между нами, зачем тебе эта похабень?

– Да так, – сказал Мазур. – Отработать одну догадку… У меня беда, Фомич, я об э т о м в первую очередь думаю… Убили моего человека, из с и с т е м ы, прямо на месте встречи, так и сидел в машине с пулей в голове…

Он, слегка наклонившись вперед, зорко следил за лицом Гвоздя – но не узрел там ни тени замешательства, наоборот, озабоченность и словно бы некое понимание.

– Это к которому ты плыл через реку? – преспокойно спросил Гвоздь. – В самый первый день?

– Следили?

– Издаля, сокол, издаля… Уж не посетуй. Мало ли что могло сгоряча прийти тебе в голову. Это потом я к тебе присмотрелся и понял, что с г о р я ч а у тебя ничего не бывает. Но тогда кто ж знал… Знаешь, что такое разумная предосторожность? – Гвоздь ухмыльнулся: – Должен тебе сказать, Степаныч, задумано было просто прекрасно, вовсе даже нетрадиционно. Мы все – люди насквозь сухопутные, у нас в мозги въелось, что красавицу Шантару испокон веков пересекают только по мосту, это когда я пацаном был, лодки еще ходили с берега на берег, пассажиров возили за десять копеек, но с тех пор столько воды утекло в прямом и переносном смысле… Ты, конечно, от моих оторвался. Давать кругаля на машине даже и не стоило – пока они неслись бы в обход, ты мог до соседней губернии добраться… что ты на меня так смотришь? – В его улыбке появилась едва заметная напряженность. – Степаныч, что до твоего кента – это не я. М н е не было ровным счетом никакого смысла его отправлять на тот свет. Если бы ты мне его раньше показал, я бы с него пылинки сдувал…

– Да? – усмехнулся Мазур одним ртом.

– Будь уверен, – серьезно сказал Гвоздь. – Жизнь наша – езда на велосипеде. И, чтобы удержаться, нужно все время ехать. То есть – думать быстро. Когда мне брякнули, что ты рванул вплавь через нашу вовсе даже не узенькую реченьку, я все обдумал в темпе… Возможностей у тебя было только две: либо рвануть из нашего города сломя голову, либо вызвать кого-то с в о е г о и ему пожаловаться: что злой дядька Гвоздь взял тебя в плен, что придумал тебе, как в той сказке, нехилую работенку: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что… Поскольку ты вскоре вновь у меня в гостях объявился, первый вариант безоговорочно отпадал. А второй, соответственно, оставался. И тут уж нетрудно было кое-что просчитать наперед. Ясно, как день, что твои военные ко мне со стволами наголо ни за что не ворвутся – в вашей спецуре не дураки, они ж понимают, что девочку твою никто в поместье держать не будет, а в ы ч и с л и т ь укрытие время нужно… Рано или поздно какая-нибудь умная голова, что фуражку носит не красоты ради, сообразит: проще и безопаснее будет не рыть носом землю в поисках прекрасной пленницы, а п о д м о г н у т ь тебе найти моих обидчиков… Ну, скажи, я правильно вычислил?

– Правильно, – сказал Мазур, глядя в сторону.

– Вот видишь. Теперь сам подумай: ну зачем мне его убивать? Да он мне живой был необходим до зарезу… Веришь?

Мазур молча кивнул. «Это не ты, – думал он пасмурно. – Тебе и в самом деле это не нужно, ты от этой смерти чуть ли не больше всех теряешь…»

– Вопрос только – кто? – продолжал Гвоздь. – Мои ссученные, или ваши? Ну что ты на меня так смотришь? Может, и не врут все насчет знаменитой «Белой стрелы», может, вам и дали потихоньку приказ таких, как я, отстреливать? Тебе этого и знать было не обязательно, у тебя ведь интересы в другой плоскости лежат, ты всю сознательную жизнь импортную дичь режешь и топишь, а по доморощенной другие работают…

– Читал я что-то про эту пресловутую «Белую стрелу», – сказал Мазур. – Бред какой-то.

– А вот кто его знает… Когда начинается вереница мастерских мокрух, и виновники в воздухе растворяются, как дым, от любого куста шарахаться начнешь. Это вариант, Степаныч? Какой-нибудь суровый кремлевский дядька решил извести нас, как класс – и поручил это дело военным, потому что от ментов толку мало, а чекистов за все эти годы насквозь деноминировали…

– Я, конечно, не пророк, – сказал Мазур. – И Кремль на прослушке не держу, кишка тонка. Но если бы на тебя и в самом деле нацелилась власть, с тебя бы и начали. Возможностей хватало, я тебе о них подробно рассказывал… Нет, Фомич, то, что с тобой происходит, типичная, я бы выразился, бытовуха.

– Вот и покажи мне ее, – сказал Гвоздь. – Покажи мне эту паскуду, а дальше можешь и не пачкать свои натруженные руки…

– Всему свое время, – сказал Мазур решительно. – Будет вам и белка, будет и свисток… Давай-ка о другом. Я хочу поговорить со Светланой. Хотя бы по телефону. Чтобы убедиться, что с ней все в порядке. И немедленно.

Вот оно! То самое секундное замешательство, которого он ждал заранее. Гвоздь быстренько справился с собой, но Мазур уже сделал выводы…

– Не пойдет, Степаныч, – решительно сказал Гвоздь. – Уж извини, никак не могу… Телефон в нынешней ситуации – вещь опасная. И прослушать могут, и запеленговать. Подожди денек, ладно? Я пока прикину, как можно это устроить, чтобы никого не навести на след и ничего не провалить. Договорились?

Какое-то время Мазур старательно играл мимикой, изображая поочередно раздражение, неприкрытую злость, смирение перед обстоятельствами. Актер из него был не великий, но и Гвоздь его не настолько уж хорошо изучил, чтобы разоблачить игру прямо здесь и сейчас…

– Ну ладно, – сказал Мазур. – Подожду денек, только, я тебя очень прошу, не вздумай меня на мякине прокинуть… Я ведь могу и ж у т к и м быть, Фомич, очень даже нехорошим. Оба мы с тобой волки те еще…

Гвоздь сказал тихо и очень серьезно:

– Степаныч, вот потому я и не пытаюсь с тобой передергивать. Мы с тобой – из одной колоды, знаешь ли!

– Ну да? – усмехнулся Мазур.

– Представь себе, – сказал Гвоздь. – То, что я четверть века топтал зону, а ты верно служил родному государству – разница, в общем, абсолютно несущественная. Мы с тобой социально близкие люди в том смысле, что оба бо2льшую часть жизни прожили не по писаным законам, а по понятиям. То, что п о н я т и я у нас разные, ни черта не меняет. Главное, это понятия данной конкретной стаи, а не писаные законы, по которым живет с т а д о. И какая, к чертям, разница, что мне вешали срока, а тебе – ордена? А? Да нету никакой разницы.

– Вопрос, конечно, философский, – усмехнулся Мазур.

– Да ни хрена там нет философского, Степаныч. Одна се ля ви на грешной земле… Лучше скажи, чем тебе еще подмогнуть? Что-то ты давненько ничего серьезного не просишь…

– Значит, попрошу, – уверенно сказал Мазур. – Можно бумажку с ручкой? – Он взял два квадратных листка из прозрачной коробочки и разборчиво написал на одной фамилию, имя и отчество, а на другой – название заведения.

– И? – вопросительно поднял бровь Гвоздь.

– За поименованным здесь человеком нужно постоянное наблюдение – сказал Мазур. – С нынешнего момента, днем и ночью…

– А цель?

– Одна, – сказал Мазур. – Чтобы я знал, что она делает по часам и минутам. От и до. Это реально?

– Еще как.

– Есть одно немаловажное уточнение, – сказал Мазур небрежно. – Я хочу, чтобы этим делом занялись ребятки из того вашего крыла, что подчинялось покойному Вове Котовскому. Это не значит, что я кому-то не доверяю, отнюдь. Считайте это моей блажью.

– Хорошо, – усмехнулся Гвоздь. – У серьезного человека и блажь заслуживает серьезного отношения… А с этим вот заведением что изволите сделать? Не спалить, надеюсь? Очаг культуры все-таки, областная научная библиотека…

– Помилуйте, – ухмыльнулся Мазур ему в тон. – К чему такие ужасы? Я там просто-напросто хочу поработать.

– Когда?

– А нынче же ночью, – сказал Мазур. – Где-нибудь, этак, после полуночи. Вам не кажется, что это самое идеальное время для работы в научной библиотеке? Никто тебя не отвлекает, никто не путается под ногами… Можете устроить так, чтобы я ночью туда попал, и никто потом об этом не узнал?

– Сделаем, – сказал Гвоздь чуточку озадаченно. – Задали вы мне задачку… Загвоздка не в том, что это сложно – чего там, ребята крутанутся – а в том, что т а к о г о я еще в жизни не организовывал. Непривычное для меня место.

– Цивилизуйтесь, Николай Фомич, – сказал Мазур с усмешечкой. – Коли уж в легальные бизнесмены подались… Ну, не смею более тратить ваше время…

Он встал и, легонько помахивая завернутой в бумагу картиной, вышел из кабинета. Спускаясь по лестнице, поймал себя на том, что взвешивает картину на руке, пытается прикинуть, на сколько она потянет. Выходила сущая ерунда, менее килограмма – да и то главным образом за счет старой, основательной деревянной рамки и стекла. Бумага сама по себе ни черта почти и не весит. Тем пикантнее ощущения.

Впрочем, он мог и ошибаться. Возникшие в мозгу ассоциации были элементарной ошибкой, путаницей, выдачей желаемого за действительное, белой горячкой, шизофренией, старческим маразмом…

Мазур предусмотрительно утешал себя этими оптимистическими мыслями – когда не спеша шел по двору, когда поднимался в свои апартаменты, когда извлекал картину из обертки, бесцеремонно кромсая плотную хрусткую бумагу перочинным ножичком.

Темнело в эту пору поздненько, и света было достаточно природного. Он сидел в уютном глубоком кресле, держа перед собой застекленную картину на полусогнутых руках – локти для удобства уперты в колени, сигаретка дымится в углу рта.

Всего-то полметра на полметра, не более. Очень похоже, этюд когда-то был частью более обширной работы – в правом верхнем углу четко виднеются полоски и полукружья, слишком четкие и осмысленные для обычных клякс или там помарок, или пробы кисти. Правда, уже не определить, что красовалось на отрезанном куске.

Мужик яростно орал, разинув рот так, что это превышало всякие человеческие возможности. Это даже и не совсем человек – некая помесь со зверем, ни один человек не сможет так разинуть хайло, да и зубы какие-то странные: сатир? оборотень? фавн? или кто там еще?

Что интересно, была в этом орущем страхолюде некая загадочная привлекательность. Он с т р а н е н, но не уродлив, диковинный, но ничуть не омерзительный. Все дело, сдается, в недюжинном мастерстве художника. Он был талантлив, ясно даже такому далекому от изящных искусств человеку, как Мазур. Быть может, те же самые чувства заставили и молодого подполковника сгрести в мешок именно эти картины, а не какой-нибудь массивный портсигар или золотой канделябр…

Послышался негромкий знакомый стук, дверь почти сразу же распахнулась, и зацокали каблучки. Очаровательная и послушная, экологически чистая девочка Ксюша принесла поднос с ужином. Без дополнительных указаний водрузила его на обычное место, встала поодаль, наблюдая за Мазуровыми занятиями с хорошо скрытым презрительным самомнением юности – и грамотно поставленной гримаской красивенькой дурочки. Хотя не проста была девочка, ох, не проста – но что поделать, приходится принимать ее такой, какова она есть, дареной девушке в диплом не смотрят…

– У вас будут какие-нибудь распоряжения? – поинтересовалась Ксюша с безразличным видом. – Пожелания? Фантазии?

– Ксюша, – сказал Мазур, поставив картину на пол рядом с креслом. – А ты, собственно, Ксения или Оксана?

– А какая разница?

– Огромная, – сказал Мазур. – Оксана – это, по-моему, что-то мягкое, домашнее, пейзанское… только не притворяйся, будто ты не понимаешь значения слова «пейзанское». Мне кажется, ты отлично разбираешься в иностранных и редких словах… Так вот, Оксана – это вареники, блузочка с вышивкой, садик вишневый коло хаты, – и он тихонько пропел: – Ой, за горами там жницы жнуть… А Ксения, мне упорно представляется – очки в строгой оправе, пачка учебников и указка в руках… но иногда – еще и пылающий под маской серьезной училки секс-эппил…

– Мистер, я уже успела понять, что охальник вы изрядный… – сообщила Ксюша с легкомысленным выражением мордашки. – Это вы, я так понимаю, столь длинной и сложной цепочкой подсознательных ассоциаций меня в постель загоняете? Подождите, а? Вам тут снова почта пришла…

Она безмятежно извлекла из кармашка два конверта, один поменьше и полегче, другой побольше и потолще, протянула их Мазуру.

– А ведь это прогресс… – сказал он не без растерянности, взвешивая на ладони запечатанные, не обремененные никакими адресами и фамилиями конверты. – Помнится, раньше ты молчком на бумажке царапала и тут же оную жгла…

Ксюша преспокойно сообщила:

– Раньше был риск, что здесь есть подслушка, а теперь я знаю совершенно точно, что ее тут нет…

– Медленно смерив ее взглядом – от черных туфелек до белой кружевной наколочки в волосах, этакого мини-кокошника – Мазур покрутил головой:

– Ксения-Оксана, а тебе никогда не приходило в голову, что ты занимаешься рискованными, мягко говоря, делишками? Опасно совмещать роли тайного почтальона и чинной горничной – особенно в т а к о м вот поместье…

– Кирилл Степанович, – сказала она задушевно. – Неужели вы способны выдать юную очаровательную девушку, которая вам которую ночь отдается со всем пылом нерастраченной невинности?

Мазур пожал плечами, чуточку опешив:

– И все же…

– Кто не рискует, тот не пьет шампанское, – изрекла Ксюша. – Это о вашем поколении, я читала, уйма нянек заботилась – парткомы и профкомы, женсоветы и прочие худсоветы… А нашему приходится сугубо на себя рассчитывать… Пусть и с риском. Это философская система, не правда ли?

– Пожалуй, – кивнул Мазур.

Девчонка показала ему язык и, покачивая бедрами, удалилась в спальню. «Милая, до шампанского иногда надо еще дожить… – рассеянно подумал Мазур, вскрывая оба конверта. – А дожить-то и не каждому удается, вот ведь что…»

Он решил начать с того, что был полегче – там оказался один-единственный листок, аккуратно сложенный вчетверо.

«Кирилл Степанович! Я вас завтра жду в десять, только непременно устройте, чтобы за вами никто не следил. Дело серьезное, и мне просто-напросто не на кого больше полагаться… Лара».

Упоминавшийся в письме адрес – улица, дом, квартира – был Мазуру напрочь незнаком, ни с чем не ассоциировался. Если бы еще быть твердо уверенным, что это в самом деле почерк Лары… Ведь записка может укладываться в его версию т а к, а может и – совершенно э д а к… Или нет?

Хотя в письме ни словечком не упоминалось, что его следует предать кремации, Мазур на всякий случай придвинул массивную пепельницу с тремя обезьянками и щелкнул зажигалкой. Пустой конверт изничтожать не стоило, поскольку он был девственно чист.

Крутя головой и похмыкивая, он взялся за второе письмо, представлявшее собою гораздо более серьезный эпистоляр – густо исписанные аккуратным разборчивым почерком листы… два… три… четыре… пять. Подписи нет. А вот содержание…

Первая фраза, жирно подчеркнутая красным фломастером, звучала интригующе: «Вы ведь уже убедились на примере магазина „Радость“, что моей информации можно доверять?»

А далее шли подробнейшие инструкции. Ему то ли предлагалось, то ли предписывалось быть завтра не позднее тринадцати ноль-ноль на некоей даче, куда следовало явиться с видеокамерой – а чтобы не опоздать, выехать лучше загодя.

Далее следовало подробное описание дороги, наиболее заметных из машины ориентиров и примет, места, где спрятан ключ от «нежилой половины». «Те, кого ему следует снять» появятся примерно в половине второго. И снова инструкции – откуда снимать, где лучше всего оставить машину в надежном отдалении…

Конец первой части. Далее следовала часть вторая, не менее интригующая. Адрес, телефон, имя и полное описание внешности человека, с которым уже достигнута предварительная договоренность о том, что к нему придет некий гость и за двадцать тысяч долларов приобретет некие фотографии, а также кассету с негативами. Как легко догадаться, эта роль отводилась опять-таки Мазуру. «Ага, сейчас, – подумал он хмуро. – Что для меня двадцать тысяч долларов? По всем углам пачки валяются…»

Он перечел послание еще раз. Загадок оно таило не в пример даже больше, нежели первое, от Лары. Судя по описанию, дача находилась где-то у черта на куличках, за городом, в лесу – идеальное место для того, чтобы аккуратненько, без шума и лишней огласки пристукнуть не одного Мазура, а целый взвод. Даже если прихватить с собой автомат – риск нешуточный. Самое глупое в этой жизни – считать себя круче всей планеты. Сядет за сосну снайпер, аккуратно, плавненько потянет курок, задержав дыхание – и сочиняйте прочувствованный некролог контр-адмиралу К. С. Мазуру, которого любили интеллигентные дамы, легкомысленные девицы и даже одна французская диверсантка…

Но, с другой стороны – зачем громоздить настолько уж сложную ловушку? Почему бы, если хочешь заманить в уединенное место и пристукнуть к херам, не написать просто: если вы подъедете в такое-то время к такому-то месту, то узнаете ответ на все загадки от маленького, хроменького, в черной шляпе? И, пока будешь торчать на проселочной дороге, высматривая хроменького, в черной шляпе… К чему лишние сложности?

Особо изощренное коварство? Да зачем? И к чему добавлять еще вторую часть, насчет субъекта, у которого в обмен на поразительную для Мазура сумму следует купить катушку с пленкой?

Пикантнейшая ситуация. С одной стороны, информация этого самого неизвестного о магазине «Радость» оказалась как нельзя более кстати… но где гарантии, что пославший сообщение на пейджер и автор сего эпистоляра – одно и то же лицо? Некая изощреннейшая компрометация? И там, на даче, то ли очередной труп с ножом в спине, то ли пудика два героина и группа захвата за кустами вкупе с репортерами криминальной хроники?

Ну, что-что, а уж засаду в кустиках он ни за что не прохлопает, с э т о й стороны опасаться нечего. Что же, решаться? В том-то и оно, что следует решиться…

– Войдите, – повернул он голову на энергичный стук.

– У вас никого? – спросил Гвоздь, не переступая порог.

– Ксюшка в спальне, – сообщил Мазур вполголоса, отводя глаза.

– А, там ей самое место… Ничего, подождет. Поехали. С очагом культуры все решилось, а об остальном в машине поговорим… За шофера ко мне сядете?

– Какой разговор? – пожал плечами Мазур, накидывая пиджак.

Две «Волги» уже дожидались у распахнутых ворот – одна битком набита охраной, другая пуста. Мазур проворно сел за руль и вывел машину за ворота.

– Накапал ты мне дури в мозги, Степаныч, – сказал Гвоздь, старательно маскируя иронией легкое беспокойство. – Каждый раз теперь думаю – а не притаился ли снайпер за деревцем…

– Никакого снайпера, по-моему, не будет, – сказал Мазур. – Если что-то и п р о и з о й д е т, оно будет обставлено совсем иначе.

– Уверены?

– Уверен.

– Твоими б устами… – протянул Гвоздь. – Ладно. Не буду из тебя жилы тянуть, работай на свой манер… А хочешь, теперь я тебя, загадочного такого, немножко удивлю?

Мазур молча кивнул, не отрывая глаз от извилистой дороги.

– За твоим объектом и так уже идет наблюдение, – сказал Гвоздь. – Еще Котовским поставленное за пару дней до его безвременной кончины, еще до того, как ты к нам в гости приехал… Как раз такое, что ты заказывал: плотное, круглосуточное… Только я стал ставить задачу, как меня огорошили: Папа, говорят, на этом деле уже сидят, в три смены пашут… Котовский задачу ставил, Гига задачу подтвердил…

– А интересно, правда? – сказал Мазур.

– Степаныч, но это ж чепуха какая-то… Что за непонятки? Я бы еще понял, возьми вы все под колпак кого-то серьезного…

– Фомич, – сказал Мазур почти что умоляюще. – Ну я тебя прошу, дай поработать спокойно денек-другой… Да, вот кстати! Мне срочно нужно двадцать тысяч долларов, и желательно бы к завтрашнему утру…

– А что так мало? – пожал плечами Гвоздь. – Я и больше дам, на достойное дело…

– Больше пока не требуется, – сказал Мазур. – Разве что… Сколько может стоить хорошая видеокамера?

– А хрен ее знает. Свистну завтра ребятам, съездят и купят.

* * *

…Оказалось, что научная библиотека выглядит ночью даже несколько таинственно – впрочем, как любое место, куда люди приходят исключительно белым днем. Какой-то пожилой субъект при галстуке и с бородкой вел его по коридорам, лестницам и книгохранилищам, опасливо косясь, но не решаясь задать ни единого вопроса. Выслушав четко сформулированную Мазуром задачу, вперил взгляд в потолок, несколько раз кивнул сам себе – и повел направо, зажег свет в большом читальном зале, обогнул пустой стол библиотекарши, распахнул дверь в заднюю комнату и зажег свет там. Плавно повел рукой:

– Вот, собственно, все, чем располагаем… Фонды давненько не пополняли, денег не выделяют… Вас устроит?

– Вполне, – нетерпеливо сказал Мазур.

– Чем-то помочь?

– Нет, спасибо, – сказал Мазур. – Я, знаете ли, сам умею читать, хоть и мобильник у меня на поясе… Вы идите, я вас позову, если что…

Бородатенький раскланялся и чуть ли не на цыпочках удалился в сторону лестницы. Интересно, сколько ему заплатили? Видимо, все ж таки заплатили – не стал бы Гвоздь ради таких пустяков автоматом интеллигента стращать, заплатить проще…

Мазур вернулся в книгохранилище. Что-то скрипнуло совсем близко, через пару полок от него, он в первый миг инстинктивно развернулся туда, сунув руку под пиджак, но вовремя опомнился, тихонько смеясь над собой – ну конечно, старые половицы или голодные мыши, что же еще…

Прошелся вдоль полок, читая фамилии и названия на старых, потрескавшихся переплетах, прикидывая, с чего бы начать. Книги и в самом деле старые, попадаются во множестве даже дореволюционные, но так даже лучше: в них вовсе уж великолепные иллюстрации, а нам, хоть читать мы и умеем, необходимы в первую очередь картинки…

Сняв несколько томов, он огляделся – и отнес их в читальный зал, положил стопочкой на широкий мраморный подоконник: дом был старой, еще царских времен, постройки, и некоторая роскошь кое-где сохранилась. Повозившись со старым расхлябанным шпингалетом, распахнул окно. Сел на подоконник и, пуская дым в ночную прохладу, принялся просматривать оглавление первой, наугад выбранной книги.

Потом сходил за новой порцией. Попозже – за третьей. На подоконнике уже не повернуться было от книг, а в горле першило от сигарет, понемногу подступали разочарование и безнадежность, он начинал думать, что потянул пустышку…

И тут он н а т к н у л с я!

Страхолюд был, конечно, не тот же самый – этот, в книге, взят в другом ракурсе, но между ними столько общего, что ошибки быть не может. Одна и та же рука. И лошадка, лошадка! Одна и та же рука, одно и то же имя…

Поначалу он не хотел верить. Мало ли что на свете случается. Но в том-то и соль, что сделанное только что открытие прекрасно укладывалось в версию, да что там, входит в нее, как патрон в рожок…

Ах, как прилежно и умело строились факты в стройные шеренги! Что прусские гвардейцы, выдрессированные годами муштры. Факты превращались из беспорядочной толпы в шеренги, линии, боевые порядки, стройность рядов была такой, что Николай Первый уронил бы слезу от умиления, а прусские фельдмаршалы рыдали бы в голос, завороженные красотой фрунта…

Он был триумфатором – и в то же время громада мрачной и смертоубийственной тайны нагоняла нечеловеческую тоску. Кто бы мог подумать, что в тихой глубине сибирских руд возможны столь шекспировские страсти и т а к и е ставки… И ведь нужно ухитриться не просто выиграть – самому выжить!

Если улягутся в мозаику еще несколько камушков, можно будет совершенно точно сказать, кого будут убивать, почему… но непонятно, когда. И все же, все же…

Он спустился на первый этаж, где со стульчика торопливо вскочил бородатый с подобострастным вопросом во взоре, сказал вежливо:

– Вы знаете, я там смотрел книги и запутался, как их теперь по местам расставить. Вы уж не сочтите за труд…

Кивнул, прощаясь, и, не оглядываясь, вышел на крыльцо.

Глава третья

Могучий поток эротики омывал шантарские берега

Еще только свернув на эту улицу, Мазур увидел нечто знакомое. Пока проехал квартал, догадка окрепла. Когда, оставив машину в тихом дворике, направился пешком, поглядывая на номера, уже не осталось сомнений: загадочная квартира, где Лариса назначила ему рандеву, располагалась в том же самом доме, что и ее личная картинная галерея – ну что же, логично в каком-то смысле…

В подъезд он вошел без особых предосторожностей – не нужно быть гением спецназа, чтобы быстренько отреагировать на хмурого субъекта с кирпичом наперевес, подъезд – это вам не джунгли. Но, приближая палец к кнопке звонка, был г о т о в всерьез. Много народу, и не самые неуклюжие, как раз на том и погорели, что потеряли пару секунд, промешкав перед дверью или аналогичной штуковиной…

Кажется, его эта участь обошла и на сей раз… Дверь ему открыла Лара собственной персоной, и за ее спиной не маячил злобный террорист с упертым в бок хозяйки пистолетом. А она сама – даже если извратиться умом и допустить, что красавица решила пристукнуть Мазура самолично – спрятать на себе какое бы то ни было оружие не смогла бы по чисто техническим причинам. На ней было что-то вроде комбинезона из тончайшей ткани, прекрасно имитировавшей змеиную, желто-черную кожу, а под комбинезоном ничего вообще не было, сразу видно, и он от шеи и чуть ли не до колен обтягивал так, что зубочистку под ним не укроешь.

А уж распущенные волосы… А уж улыбка… А уж обнаженные загорелые руки…

Любой бы ощутил недвусмысленные позывы эротическо-хамской и где-то даже эстетической природы. Мазур исключением не был, его тоже к о р о т н у л о в некоторых регионах организма – но в то же время где-то в глубине дала о себе знать тоскливая скука: мы и это проходили, господа, не вчера даже, иногда бывает скучно и тоскливо знать все наперед…

– Ну, что ты стоишь? – спросила она невинным ангельским голосом, глядя так, словно до сих пор полагала, что деток находят в капусте или принимают под расписку от аиста.

– Цинично любуюсь, – сказал Мазур. – Оторопев, пробуждая в зобу спертое дыханье…

– Заходи побыстрее. Мало ли…

Закрыв дверь, она прошла мимо Мазура в глубь комнаты. При этом оказалось, что на спине змеиного комбинезончика, в общем, и не существует – одни завязочки на шее. «А это уже даже не скука, – подумал Мазур. – Это откровенный плагиат с „Высокого блондина в черном ботинке“…»

– Располагайся.

– Интересно, а где же бдительная охрана? – спросил Мазур, без особых церемоний располагаясь на диване. – Где лазерные системы слежения и титановые пояса верности?

Лара, гибко опустившись рядом, послала ему невиннейшую улыбку:

– Охрана бдит в галерее. Только, видишь ли, там есть черный ход, аккурат во дворик, и попасть в квартиру можно за три секунды… Я ее давненько купила, а поскольку не стала в «репе» оформлять, то никто и не в состоянии проследить…

– Уютное гнездышко, – согласился Мазур.

Встал и бесцеремонно заглянул в другую комнату. Там, конечно, опять-таки не оказалось мрачного типа с куском водопроводной трубы – два кресла, столик, темный шкаф у той стены, за которой располагалась картинная галерея. Меблировка прямо-таки спартанская, а в гостиной и этого не было – только огромный диван без спинки, столик да зеркало на стене, овальное, в вычурной раме. Мазур какое-то время смотрел на стену, потом спросил:

– Неужели денег на мебель не хватило? Пустовато как-то…

– А зачем тут лишняя мебель? – чуть приподняла Лара круглые загорелые плечи. – Все необходимое имеется. Бываю я тут редко…

– Ну, и что за срочное дело? – спросил Мазур как ни в чем не бывало, насквозь деловым тоном, хотя и чувствовал, что и этот тон, и вопрос выглядят полным идиотством.

Лара разглядывала его с тем же будившим зверя выражением ангельской невинности – что в сочетании с ее вольной позой рождало дьявольский коктейль.

– А тебе непременно нужно объяснять? – спросила она наконец. – Я почему-то считала, что моряки – народ сообразительный и ужасно предприимчивый… Конкретизирую. Вот это – диван. – Она похлопала узкой ладошкой по упруго-мягкому сооружению. – А это, – она провела указательным пальцем по талии, – истосковавшаяся по нормальной постельной любви красавица. Как там у вас в таких случаях командуют? «Полный вперед»?

– Рисковая ты женщина, – сказал Мазур.

– Не рисковая, а изголодавшаяся, – отрезала Лара. – Или у тебя комплексы? Типично мужские? Тебе совращать можно, а женщине незатейливо отдаться нельзя?

– Да какие там комплексы, – сказал Мазур искренне. – Просто хочется приличия ради промямлить, что все это несколько неожиданно…

– Врешь, – сказала Лара. – Ты еще там, на берегу, на меня таращился так, что знал все наперед. Искра проскочила… Тебе это ощущение знакомо?

– Случалось, – признался Мазур.

Она полулежала, опершись на локоть, закинув ногу на ногу, и через ее плечо Мазур видел собственное отражение в овальном зеркале – физиономия у него все же была то ли растерянная, то ли просто чуточку задумчивая.

– Скажи что-нибудь соответствующее моменту, – вкрадчиво предложила она. – Для романтики.

– Я не верю своему счастью, – сказал Мазур. – Это так неожиданно… А головы нам не оторвут?

– Не оторвут, – деловым тоном заверила Лара. – Я, конечно, рискую показаться легкомысленной, а то и развратной, но скажу тебе по секрету: ни разу не провалилась, иначе бы не сидела сейчас так спокойно… Скажи еще что-нибудь романтическое.

– Очаровательное ты все-таки создание, – сказал Мазур.

– Кто бы сомневался, господин адмирал, кто бы сомневался… – Она завела руки за шею, на ощупь справилась с завязками, что-то еще расстегнула на талии и выскользнула из комбинезончика, как гильза из патронника. Обнаженная, вытянулась на пушистом диване, целомудренно прикрываясь ладошкой. Спокойно спросила:

– Ну?

С годами к мужику приходит и еще одно немаловажное умение – разоблачиться в такой вот ситуации не спеша, не путаясь ногами в штанинах и не борясь с неподатливыми пуговицами. Спокойненько так, солидно…

А еще он умел и непринужденно положить кобуру так, чтобы в случае чего оказалась под рукой, что и проделал. Могучий зов природы делал свое, но т о н у т ь в нем не следовало – самый подходящий момент, чтобы вылетела к чертовой матери дверь, и, согласно каноническим анекдотам, вломился оскорбленный муж, вовсе не склонный в таких вот ситуациях терзаться интеллигентскими треволнениями – наверняка наоборот, моментально извлекший бы опасную бритву, чтобы лишить соперника чего-то крайне необходимого любому нормальному мужику. Так что расслабляться нельзя, нужно хотя бы одним ухом реагировать на окружающие звуки, буде возникнут таковые, посторонние…

Оказавшись в его объятиях, Лара быстрым шепотом попросила:

– Только никаких засосов и ногтей, если увидит, убьет…

– Приказ понял, – тем же шепотом ответил Мазур. – А вот так?

Она удовлетворенно охнула, прикрыла глаза и проворно помогла опытными пальчиками, прошептала на ухо нечто такое, отчего воспрянул бы и иной импотент. Мазура всегда занимала эта загадка мироздания – откуда все-таки красавицы из хороших семей, с дипломом о высшем образовании ухитряются узнавать такие слова, да еще произносить их по всем правилам непечатной орфографии?

Главное свершилось, плоть слилась ближе некуда, а он все еще был жив, и никто не вынес дверь вместе с косяком, азартно застигая на месте преступления. Значит, не в э т о м расчет, и на том спасибо, будем же радоваться нежданным подаркам судьбы, поскольку неизвестно, сколько их еще на нашем коротком веку осталось…

Та частичка трезвого сознания, что была оставлена на страже, прилежно фиксировала окружающее. Но ничего не происходило – никакой внешней агрессии, никакого хватания с поличным, вот благодать-то…

Во время одного из последующих эпизодов, когда самому и не приходилось ничего делать, Мазур бросил мимолетный взгляд в зеркало поверх ритмично двигавшейся златовласой головки – и поразился, насколько у него все-таки напряженное лицо, даже в этот приятный момент. И знал, почему оно такое – все время, пока менялись позы, пока ему то подсказывали дразнящим шепотом на ушко разные шалости, то уступали его прихотям, он напряженно искал секрет. Должен быть какой-то с е к р е т, обязан быть…

И только под занавес, когда его, напоминая о предосторожностях и невозможности уделить столь милым забавам излишне много времени, выпроводили из квартиры с умиротворенным лепетом и жарким поцелуем в губы, Мазур доискался. Догадка была не такой уж и глупой, ежели подумать…

Громко ступая, он спустился вниз – а потом взбежал на цыпочках этажом выше, потом на третий. И стал ждать. Прошло минут пять, но Лара из квартиры так и не вышла. Бормоча под нос: «Вот вы какие квартирки, значит, у себя завели…» Мазур спустился на второй этаж и позвонил в ту квартирку, что располагалась аккурат над любовным гнездышком.

Положительно, ему сегодня везло, как утопленнику. На звонок появился не уверенный в себе бизнесмен при галстуке или старая почтенная дама – дверь открыл мужичонка в грязной майке и отвислых на коленях тренировочных портках, небритый и пугливый, со следами алкогольных излишеств на физиономии. Что облегчало задачу предельно.

Извлекши двумя пальцами из внутреннего кармана ту самую милицейскую бляху, которую он так и таскал с собой на всякий пожарный случай, Мазур поводил ею перед носом хозяина, властно сказал:

– Нехорошо, гражданин, нехорошо… Сколько можно соседское терпение испытывать…

И протиснулся мимо хозяина в прихожую, словно кабан сквозь камыши. Хозяин вякнул за спиной что-то неразборчивое.

– Майор Ястребов, убойный отдел, – веско ответил Мазур, не оборачиваясь к нему. – Не пищи над ухом, а то посажу наконец, вот соседи вздохнут свободно…

Осмотрелся, стоя посреди большой комнаты, по планировке совершенно схожей с той, где он не менее часа отдыхал телом, но не душой. Хозяин, опасливо вздыхая за спиной, бубнил что-то насчет того, что соседям верить нисколечко не следует, потому что они сами алкаши, наркоманы и аспиды, только ухитряются проделывать все втихушку, а на нем, безвинном, свет клином сошелся…

– Молчать, подследственный, – громко сказал Мазур. – Вякнешь, когда допрашивать буду…

Квартирка была, как и следовало ожидать, загаженная, захламленная… и т р е х к о м н а т н а я. Две комнаты соответствовали по расположению Лариным, а вот третья портила подобие. Дверь в нее располагалась в той стене, что у Лары была глухой, украшенной вычурным зеркалом.

А это было неправильно. В полузабытые советские времена такие дома строили, не мудрствуя. Планировка всех без исключения квартир, расположенных друг над другом, с первого этажа и до последнего, повторяла друг дружку, как горошины из одного стручка. В Лариной квартире просто-таки обязана отыскаться т р е т ь я комната!

Глухая стена – или только кажется глухой? А что до зеркал – то с ними иногда происходят хитрые метаморфозы…

– Вот оно что! – вслух сказал себе Мазур. – Так вот оно что! Исчезла заноза – то бишь нерешенная загадка. Доминошки продолжали укладываться в коробку, идеально подгоняясь друг к дружке… Умно! Ах, умно…

Хозяин робким писком напомнил о себе.

– Значит, не было скандала с ломаньем мебели? – громко спросил Мазур. – Наврали все? Ну ладно, на сей раз ты у меня выкрутился – но смотри, глаз не спущу…

Уже не обращая внимания на просиявшего мужичонку, он резко повернулся и покинул квартиру, на цыпочках спустился вниз.

* * *

…Неизвестный автор эпистоляра описывал все с поразительной точностью. Мазур довольно быстро отыскал и дачный поселок, и необходимый поворот на грунтовку. Оставил машину там, где и советовал аноним – на асфальтированном пятачке у запертой шашлычной с веселенькой вывеской «Гостеприимный Ованес». Забрал из салона видеокамеру в футляре – с которой довольно быстро научился обращаться – огляделся и использовал нехитрый прием, именовавшийся «раствориться в лесной чащобе».

Чащоба, окружавшая поселок, была девственно нетронутой – кусочек тайги, на котором были прихотливо разбросаны дачи, в основном солидные, кирпичные, окруженные высоченными заборами, из-за которых бдительно побрехивали, судя по басовитому лаю, немаленькие волкодавы.

Та, которую он искал, нашлась тоже довольно быстро – судя по внутреннему забору, аккуратненько делившему участок пополам, принадлежавшая двум хозяевам. Собачьего бреха оттуда не слышалось – Мазур долго кружил вокруг меж могучих сосен, усердно притворяясь праздно болтавшимся новым русским, благо одет был соответственно, да и мобильник держал напоказ. Расчет был простой: это при виде бича случайно углядевшие такового обитатели начнут нервничать и принимать меры, а прилично одетый субъект с телефоном внимание если и привлечет, то связываться с ним не будут – кто его знает, может, он такой какой-нибудь…

Вокруг, на ближних подступах к даче, засады Мазур не обнаружил – он мог утверждать это со всей уверенностью. Расчетное время близилось, и он понял, что пора решаться. Когда это флот отступал?

Описанная в послании калитка оказалась, как и предупреждали, незапертой. Мазур осторожненько вошел, пару секунд стоял сторожко, как волк, оглядывая двор, потом направился к крыльцу. Поднял лежащий справа кирпич – и точно, там покоился плоский желтенький ключик, идеально подходивший к замочной скважине на железной двери. Начиналось самое веселое – прыжок в полную неизвестность…

Аккуратно поставив футляр с камерой у порога, он достал пистолет, примерился и по всем правилам ворвался внутрь большой комнаты. Пусто и тихо. Отделка полностью завершена, но вот мебели что-то не видно – неизвестные жильцы пока что не торопились взъезжать в свой крошечный таежный замок.

Перемещаясь умело и бесшумно, он обошел три комнаты первого этажа, три – второго, поднялся в мансарду, заглянул в ванные и элитные сортиры. Везде одно и то же – отделка закончена, мебели нет. И, что гораздо приятнее, нет ни трупов, ни мешков с героином.

Вернувшись в комнату, описанную в письме как «каминный зал» (там действительно красовался камин с толстой мраморной доской), он без труда углядел точку, с которой следовало снимать. В глухой стене, разделявшей обе половины дома, красовалось овальное окно, примерно на той высоте, на которой вешают зеркало. За ним прекрасно просматривалась комната соседней половины – она-то как раз меблированная, с низким широченным диваном, телевизором, креслами, столиком, сервантом…

«С той стороны вас не будет видно», – безапелляционно уточнял аноним. Ну что же, постараемся поверить. Пока же полное впечатление, что это именно окно меж двумя комнатами, видимость великолепная. А на той стороне…

А на той стороне, конечно же, зеркало. Старый фокус… который, надо полагать, имел место и в уютном Ларином гнездышке? Ох, похоже. Но знать бы, кто его с ю д а направил… Вряд ли тот, кто помогал Ларе проделать с квартиркой хитрые метаморфозы, а?

Услышав мягкое журчанье мотора, он отпрянул от овальной хитрушки, подкрался к окну и встал так, чтобы его не заметили с улицы. Знакомый белый БМВ остановился у зеленых ворот соседнего двора, из него вылезла Лара, изменившаяся за то время, что они пребывали в разлуке после столь бурного свидания – теперь на ней была простенькая белая блузка, черная юбочка, волосы стянуты в «конский хвостик» по моде сорокалетней давности. Ностальгическое было зрелище, поневоле заставившее Мазура вспомнить свою давнюю, хулиганистую юность, когда именно такие девочки встречались повсеместно.

Она распахнула ворота, уверенно завела машину внутрь. Буквально через полминутыпоявилась в комнате, откуда Мазур мог ее прекрасно разглядеть. В первый миг он инстинктивно отпрянул – вот она, за стеклом, рядышком, вот-вот увидит! – но переборол себя, понял, что увидеть его все-таки нельзя, там, теперь в этом нет ни малейшего сомнения, и всамом деле зеркало. Ах, как интересно… Красотка, похоже, угодила в собственную ловушку – ее мысли и коварство кого-то другого идут параллельными курсами, как выражаются водоплавающие люди…

Лара подошла к зеркалу, мимолетно поправила волосы – Мазур, стоя прямо напротив нее, затаил дыхание – отошла к дивану, плюхнулась на него с размаху, закурила. Лицо у нее было злым, насупленным, исполненным тоскливой скуки, длинными, нервными затяжками она разделалась с сигаретой, примяла ее в пепельнице, поджала губы. На очаровательном личике по-прежнему царили такая тоска и злость, что Мазур, сам того не ожидая, сочувственно покачал головой. Но тут же выругал себя за подобные сантименты – чует сердечко, что неподходящий для сантиментов объект, право – осторожненько извлек из футляра камеру, снял колпачок с объектива, перевел переключатель света в положение «камера», поднял вверх рычажок справа, просунул ладонь в широкую петлю. Глянул для проверки в видоискатель.

Порядок. Светится белым индикатор, счетчик пленки. Можно снимать кино, аки второй Тарковский. Только чует сердце, что попахивает тут не Тарковским и не Феллини, а чем-то гораздо более примитивным, прозаическим, малохудожественным…

Краем глаза он видел в окно, как открывается калитка и к дому уверенно шагает гость. Вернее, гостья – белокурая валькирия Танечка, в джинсах и черной маечке, веселая такая, оживленная такая, можно смело сказать, сияющая такая…

При стуке распахнувшейся двери Лара волшебным образом изменилась – с лица исчезли скука и злость, словно за веревочку дернули. Вошедшую она встретила самой что ни на есть ослепительной, сияющей, сверкающей, невероятно обаятельной улыбкой – если уж привлекать собственный опыт, в точности так она совсем недавно улыбалась некоему адмиралу…

«Пора? – спросил себя Мазур. – Пожалуй что». И мысленно скомандовал себе: «Мотор!»

Нажал большим пальцем красную кнопку, потом указательным переместил чуть влево переключатель сверху, или как он там звался – чтобы камера чуть «отъехала», захватив обеих.

Приникнув одним глазом к видоискателю, печально покривил губы: ай-яй-яй… Вот каково облико морале иных наших красавиц, только что баловавших с пожилыми моряками…

И никаких тебе прелюдий и увертюр – Танечка, одним движением сбросив через голову майку, под которой ничего более не оказалось, шагнула к Ларе, обняла и впечаталась в губы столь долгим и смачным поцелуем, что даже постороннему наблюдателю моментально стали ясны две нехитрых истины: во-первых, это у них не впервые, во-вторых, определенно давно не виделись, вон как валькирия ее г н е т…

Где-то в глубинах сознания смущенно похихикивал тот его островок, что именовался ханжеским советским воспитанием, безоговорочно зачислявшим развернувшийся на его глаза процесс в число несомненных извращений развратной западной буржуазии.

Ну, предположим, советское воспитание тут и ни при чем, Мазур, как и многие, искренне считал, что красивая женщина не должна быть лесбиянкой, а должна радовать душу и тело нормального мужика, и чем чаще и изощреннее, тем лучше… Но тут уж было не до философских раздумий и теоретических изысканий – нужно работать, ощущая себя не Феллини, а каким-нибудь… как бишь его, который «Калигулу» снимал?

Танечка, уложив Лару на диван, раздевала ее со всей лаской, но с жадным нетерпением изголодавшейся. Лара закинула руки за голову, прикрыла глаза – и, что особенно возмущало мужское самолюбие Мазура (пусть и осознававшего прекрасно, как цинично его использовали час назад), на ее очаровательном личике не осталось и следа злого уныния, она, наоборот, и млела, и дышала жарко, и по фигурке своей безукоризненной водила рукой подружки, и трусики с себя стянула с таким видом, словно сгорала от жгучего нетерпения – но Мазур, видевший, с какой унылой миной она только что ждала в и з и т а, лишний раз матерно помянул про себя женское коварство, с которым так и не смог свыкнуться за всю сознательную жизнь. А параллельно прикидывал про себя кое-какие детали, аспекты и предположения – головоломка все явственнее превращалась из загадочной картинки в нехитрый уголовный романчик, можно даже сказать, в дешевой мягкой обложке.

Какие там, к черту, изысканные ходы, это вам не пресловутое убийство в замке английского лорда, когда смерть отдает истинно британским изяществом, а интрига по плечу лишь читателю с Кембриджем за плечами…

А в общем, и у англичан не лучше, надо полагать. Когда речь заходит о т а к о м куше – какие, к черту, изящества и Кембриджи, один лорд другого хлыщет по башке сковородкой не хуже отечественных алкашей…

Мазур прилежно снимал, отплевываясь про себя в приступах того самого ущемленного самолюбия – ах, как прекрасна была Лара, несмотря ни на что, как она в и р т у о з и л а с ь в жарких объятиях белокурой валькирии, что они вытворяли, голенькие стервы, ни в сказке сказать, ни пером описать… Вот только Мазура это нисколечко не заводило, вопреки утверждениям иных сексологов – а впрочем, сексологи не при чем, очень может быть, и знают свое дело, правдочку говорят, при других условиях он, наблюдая за парочкой разгоряченных лесбиюшек, быть может, и ощутил бы нормальный мужской стояк, это вам не за геями подглядывать… Вот только в тех самых д р у г и х условиях не стояла бы на карте его жизнь, с которой как-то не тянуло расставаться…

Минут через двадцать он выключил камеру – ни к чему было и дальше переводить пленку. Того, что он уже заснял, было вполне достаточно, чтобы г-н Гвоздь отправил беспутную супругу на дно Шантары в бетонном пеньюарчике, или выдумал бы что-нибудь еще похуже…

Для порядка отмотал немного, просмотрел на крохотном цветном экранчике – все нормально, оператор из него получился не столь уж и плохой, если выгонят в отставку, можно предлагать свои услуги какой-нибудь студии подпольной порнушки… Сука, стерва, зараза такая, прошмандовка…

Ну, слава богу, они, наконец, перестали кувыркаться. Звуки сквозь х и т р о е зеркало не долетали – но, судя по выражению лиц и жестам, Лара вежливо и тактично просит прекратить амор, поскольку она женщина замужняя и светская, себе сплошь и рядом не принадлежит, и ей пора… Мазур узнавал то же выражение, те же движения рук, с которыми Лара недавно его самого выпроваживала из уютной квартирки на первом этаже, и это было обиднее всего. Пусть даже знаешь, что все игра, циничная р а з р а б о т к а клиента – обидно, и все тут…

Он стоял посреди комнаты – сидеть, увы, решительно не на чем – курил и наблюдал, как златовласая прелестница Лара прощается с верной любовницей. Все, как у людей – смачный поцелуй на пороге, обжималочки напоследок…

Судя по грустной физиономии Танечки, медленно шагавшей к воротам, она-то принимала все это всерьез, и Мазуру, человеку порой доброму, стало ее на минутку жалко. Особенно когда он, вернувшись к зеркалу-обманке, увидел, с каким выражением лица Ларочка курит, валяясь на своем сексодроме – ну конечно, никакая она не бисексуалка, просто выполняет тягостную обязанность, только э т а к и м образом, надо полагать, бедную Танечку и удавалось держать на крючке. Классический прием, ничего не попишешь – разве что в розовой рамочке…

* * *

В голове у него роились коварные планы: скажем, перехватить Танечку на лесной дороге, продемонстрировать запись, пугнуть гневом обманутого муженька – ведь выпотрошит валькирию ржавым зубилом, какие тут шуточки! – и под влиянием момента раскрутить на признания…

Но зачем, собственно? Ничего такого уж нового Танечкины откровения, даже если и удастся их вырвать, не внесут – так, можно будет уточнить второстепенные детали. К чему, если главное, основные вехи и так ясны? А вот риск имеется – не убивать же потом эту стерву, и прятать у людей Гвоздя – чревато. Вдруг у них с Ларой и на завтра рандеву назначено? Всполошится, и…

Беда Лары в том, что она толковала понятие «старомодность» исключительно на свой лад. Тут-то и крылась главная ошибочка, весомый шанс на проигрыш…

Глава четвертая

Скелет в шкафу

Свернув на тихую улочку, протянувшуюся параллельно обширному тихому парку и застроенную грязно-желтыми двухэтажными домиками, Мазур все еще взвешивал за и против. Лично ему двадцать тысяч долларов казались громадной суммой, и лишиться ее зря, попасться на удочку какого-нибудь дешевого прохиндея было бы не просто унизительным – грандиозным проколом. Пусть даже деньги чужие, пусть даже для Гвоздя это мелочь, пустяк, пусть даже его никто ни в чем не упрекнет. Грандиозность суммы давила на психику. И тем более удивительным казалось, что эти деньжищи составляли всего две пачки сотенных: уместившихся во внутреннем кармане Мазурова пиджака, весивших немногим более пачки сигарет.

А впрочем… А впрочем, анонимный друг его не подвел вот уже два раза. Сначала дал наводку насчет «Радости», потом послал на загородную дачку, где все прошло прекрасно, и никто его не подставил. Бог любит троицу, хочется думать, что и сейчас обойдется…

Чтобы всецело использовать свое скромное умение в сложной науке ухода от слежки, он специально прошел мимо нужного дома, пересек парк и вернулся в исходную точку. Никого за спиной – а ведь в этих тихих местах любой прохожий издали заметен. Вздохнув про себя – кто не рискует… – он сделал круг и вошел в обшарпанный подъезд. Второй этаж, он же и последний. Придавив большим пальцем потрескавшуюся черную кнопку, Мазур услышал внутри заунывный трезвон и вновь изготовился к любым сюрпризам.

Дверь скрипуче приоткрылась сантиметров на десять, в образовавшуюся щель, поверх массивной цепочки, на Мазура уставился молодой человек лет, этак, тридцати, взъерошенный и весь какой-то пришибленный. Затравленный у него видок, пожалуй что…

– Ну? – невежливо буркнул он.

– Я по объявлению, насчет фотоувеличителя, – сказал Мазур насквозь дурацкую фразу, по заверениям анонима, служившую верным паролем.

– С деньгами? – нервно осведомился хозяин квартиры или кто он там.

– Ну, вообще-то… – сказал Мазур с некоторым превосходством, чтобы не думал, сопляк, будто имеет право диктовать условия. – Я еще не видел товара. Сначала стулья, а потом деньги…

– Какие еще стулья? – искренне изумился парень.

– Да так, классика, – терпеливо сказал Мазур. – Ну, могу я войти?

Лязгнула цепочка. Хозяин отскочил в глубину длинной и узкой прихожей, держа правую руку согнутой в локте, прикрытой чем-то вроде простыни.

Мазуру это ужасно не понравилось – дураку ясно, что у болвана в клешне, – но он все же вошел, тщательно прикрыл за собой дверь и задвинул одной рукой щеколду, все время держа парня в поле зрения.

Тот, похоже, немного успокоился, обнаружив, что вслед за визитером в квартиру никто не ломанулся.

– Вы что, постирушку устроили?

– А? – не понял незнакомец.

– Простынку держите. – Мазур преспокойно указал пальцем на помянутый кусок материи. – Стирать, что ли, взялись от нечего делать?

– Да нет… Я, это… Заходите.

И он направился в комнату, все еще держа руку полусогнутой и прикрывая ее простыней, и в самом деле нуждавшейся в стирке. Войдя следом, Мазур огляделся. Квартирка, судя по всему, состояла из этой самой единственной комнаты, изрядно захламленной. Правда, в отличие от квартиры того алкаша, мусор здесь составляли не пустые бутылки, а газеты, пакеты из-под чипсов, видеокассеты и холсты, холсты в устрашающем количестве, чистые и, если можно так выразиться, изрядно перепачканные красками. Мельком обозрев картины, Мазур моментально отнес их автора к тому направлению, которое незабвенный Никитка терпеть не мог. Чистой воды абстракционизм. И черт с ним, не до того…

– Ваши? – все же поинтересовался он, показав на полотна.

– Ага, – настороженно отозвался парень. – Ну, деньги покажите!

– Родной, – задушевно сказал ему Мазур. – Ты бы спрятал волыну, честное слово. Ну не умеешь ты с ней обращаться, у тебя ж курок в простыне запутался…

Собеседник отпрянул к противоположной стене и лихорадочно принялся высвобождать конечность. Мазур разочарованно фыркнул – на него уставился потертый наган самого прозаического облика, немало повидавший на своем веку. После всех стволов, что имелись в хозяйстве Гвоздя, человечка в э т о м плане максимально цивилизованного, этот жалкий любитель смотрелся реликтом позапрошлого века.

– Опусти, дурень, пушку, – сказал Мазур с той же сердечностью. – Она, знаешь ли, стреляет, если вон ту хреновину нажать…

– Я знаю, – грозно обронил парень, но ствол опустил.

В следующий миг Мазур крутнулся, простейшим ударом выбил у него наган, угодив носком туфли по нужной косточке, подхватил оружие на лету, отступил на два шага. Крутанул барабан – надо же, ветеран оказался заряжен на все гнезда…

– Да успокойся ты, фотолюбитель, – хмыкнул Мазур, всерьез опасаясь, что парень обделается с перепугу. – Я, конечно, смерть, но не за тобой пришла, а за твоей канарейкой…

Он высыпал патроны в горсть, огляделся и с того места, где стоял, запустил их под кровать, отправил следом наган, сел на единственный стул, закурил и сказал мирно:

– Ну вот, теперь и перетереть можно вопрос чисто конкретно…

«Бог ты мой, ну я и нахватался… – покаянно подумал он. – А впрочем, с кем поведешься, с тем и наберешься…»

– Деньги покажите.

Мазур достал одну из пачек, крепко держа за уголок, издали продемонстрировал во всей красе. Сказал:

– Товара не вижу…

Парень повозился на столе, сбрасывая на пол газеты, кисти, какие-то наброски, в подметки не годившиеся, понятно, тому великому этюду, чьим обладателем Мазур нечаянно оказался. Достал стопочку фотографий, подошел поближе и вывалил на колени Мазуру, другой рукой ухватившись за пачку.

Скосив глаза себе на колени, Мазур разжал пальцы, предупредил честно:

– Там только половина, ты пока посчитай, а я посмотрю…

И принялся перебирать фотографии, поневоле ощутив мимолетный сердечный укол – все мы к пожилым годам становимся чуточку сентиментальны, особенно матерые живорезы. Бог ты мой, как она была хороша, прилежно запечатленная лет десять назад – совсем юная, Лара-Ларочка, золотые волосы до пояса тяжелой волной, вовсе даже нераспустившийся цветок…

На всех снимках она представала в костюме праматери Евы, или, учено выражаясь, голышом – сидела в мягком кресле, перекинув ногу через спинку, лежала на каком-то клетчатом покрывале то на пузе, то на спине, в относительно скромных позах, в позах вовсе уж вызывающих. Сразу видно было, насколько она еще н е у к л ю ж а и молода – ни следа нынешней отточенной грации, зрелого мастерства… Этакий молоденький щенок, которому еще предстояло вырасти в красивую, утонченную зверюгу…

Ай-яй-яй… Ежели половина снимков была, так сказать, с о л о, то на последующих наблюдалось известное многолюдство – наша обнаженная Ларочка в компании двух столь же не отягощенных одеждой молодых людей, в одном из которых без труда узнается хозяин квартиры. Старательно дурачится молодежь, выбирая позы попикантнее и устраивая замысловатые композиции в стиле «шведский бутерброд». Вот тут – чистой воды имитация, зато здесь – без дураков ей заправляют и там, и сям, и всяко…

– Нравится? – спросил парень с кривой усмешечкой.

– Ну, на любителя вообще-то, – сказал Мазур, прилежно складывая снимки аккуратной стопочкой. – Я человек не озабоченный…

– Я не про то. Есть контраст меж известной своей добропорядочностью скромницей и… этим?

– И еще какой, – сказал Мазур честно. – Студенческие забавы, а?

– Было дело…

– Негативы?

– Деньги?

Поколебавшись, Мазур достал вторую пачку. Бегло ее пересчитав, парень сложил обе в пластиковый пакет, подошел к распахнутому окну, перевесился через подоконник и свистнул. Оказавшись рядом с ним одним прыжком, Мазур увидел, как затормозившая под окном девушка на велосипеде хватает брошенный ей пакет и рвет с места на максимальной скорости, какую только смогло развить ее безмоторное транспортное средство. Вжить – и след простыл, за углом скрылась…

– Разумные меры предосторожности, а? – спросил Мазур с ухмылкой.

– Вот именно.

– Верная любящая подруга?

– Вот ее вы не троньте, – хмуро пробасил парень.

– Помилуй бог, я и не пытаюсь… – пожал плечами Мазур. – Ну?

Парень выдвинул ящик, запустил туда руку до плеча, извлек кассету в черном пластмассовом футляре и протянул Мазуру уже без особой опаски. Мазур извлек рулончик пленки, бегло просмотрел некоторые кадрики и, убедившись, что имеет дело с качественным товаром, с негативами, спрятал во внутренний карман.

– С ней учились? – спросил он.

– Ага. Ей тут девятнадцать, умела еще расслабляться, терять бдительность, потом-то это прошло…

Похоже, ему самому ужасно хотелось выговориться. То и дело выхватывая из мятой пачки на столе кривые сигаретки, он говорил и говорил, расхаживая по комнате, присаживаясь на незаправленную постель.

Картина помаленьку вырисовывалась небезынтересная. Жила-была студенточка из маленького городка, решившая зубами зацепиться если не за столицу нашей необъятной родины, то хотя бы за град-столицу Шантарской губернии. Умненькая девочка, с характером, первый год, выражаясь фигурально, плыла по течению, давая волю несложным желаниям и нехитрым страстям – но очень, очень быстро подернулась ледком, отвадила прежних кавалеров, являя на взгляд со стороны образец благонамеренности и невинности – но люди особо посвященные кое-что знали. Сплошные банальности – сначала старенький, но влиятельный ректор, потом еще парочка не менее дряхлых, но очень уж нужных, потом диплом и уютное местечко, зависевшее от очередного престарелого ловеласа, потом…

– У нас все знали, что эта старая сука – записная лесбиянка. Только я в жизни не слышал, чтобы кто-то из девчонок таким вот образом строил карьеру. За исключением Ларочки – Лара наша моментально смекнула, что к чему… И вообще… Хотите знать, как она ухитрилась окрутить господина Панкратова? Да она его тачки по номерам откуда-то знала наперечет, месяца три на разных углах то под дождем мокла, то неподъемные чемоданы с понтом таскала, пока не клюнуло наконец… Пару раз попадала в неприятности, когда ее д р у г и е пытались в тачку затащить… Ну, она ж у нас упорная, выбрала случай и уцепилась зубками… И стала обитать на другом уровне.

– Информированный ты парень, я смотрю, – усмехнулся Мазур.

– Шантарск только на вид большой. А на деле – одна маленькая деревня. Между своими много полезной информации крутится. Наружу такое выпускать не станешь – жизнь дороже…

– Это точно, – убежденно сказал Мазур. – На т а к о м уровне человека достать трудно, а вот он пакостей может наделать много.

– Уже наделала.

– То есть?

– Лева… ну, тот, что с нами на снимках… сдуру распустил язык. Про эти снимочки, про старые времена…

– И что? – терпеливо спросил Мазур.

– Схоронили Леву. Полгода тому. Как в песенке поется – но вчера с ножом в лопатке мусора его нашли…

– А может, чистой воды совпадение? – спросил Мазур с подначкой.

– Ага, совпадение… Вот только дня за три до т о г о Лара его отыскала и потребовала кассету. Даже денег не предлагала, стерва. Или кассета, или – «крайние меры». Лева посмеялся, послал ее подальше, дурик… А потом… Воды много утекло, она и забыла про эти снимочки, надо полагать… и вдруг аукнулось… Пустяк, если подумать… Или нет?

«Да нет, не пустяк, – подумал Мазур, представив решительное, холодное, о б т я н у т о е лицо Гвоздя. – Отнюдь не пустяк. Она ведь, насколько удалось вычислить, л е п и л а образ насквозь домашней тихони, ангела светлого не от мира сего. А тут, изволите ли видеть, в цвете показано, как наш ангелочек один п р и ч и н д а л в рот затянул на всю длину, а второй с противоположного конца засадили… Допустим, это еще не смерть и не развод, – но ведь отношение резко переменится, жить станет не в пример труднее. Жена Цезаря должна быть вне подозрений, сие не нами придумано и – не сегодня. Имидж трещинами пошел бы, а имидж ей чертовски дорог. И не говорите мне, что она не способна послать у б и в ц е в… Ого-го, я-то ее уже знаю немножко…»

– Я уже месяц дома не живу, – сообщил его собеседник. – А как же, приходили… Сообразила: если кассета сохранилась, быть она может только у меня. Вот только я ухитрился слинять вовремя, а про Нинку, – он обвел рукой комнату, – она пока не знает… Вообще, надо из этого милого города сваливать, хоть и жалко – я ж здешний…

– Твое дело, – сказал Мазур. – Ты человек взрослый… Я так понял, старая лесбиянка – это госпожа Нечаева, Анна Всеволодовна?

– А кто ж еще? Там у них хорошее гнездышко – она, Танька из «Радости», еще парочка… Я ж все подробно рассказал вашей девочке, когда вели переговоры… Она что, не рассказала?

«И никому уже ничего не расскажет, – подумал Мазур, понурясь. – Опасные игры имеют тенденцию кончаться, и печально…»

– Только меня вы ни во что не впутывайте, – заявил парень с забавной смесью воинственности и уныния. – Я вам товар отдал, бабки получил – и разбежались, как тараканы от «Рейда». Ясно?

– Чего уж яснее… – вздохнул Мазур, вставая. – Всего хорошего!

Оказавшись на улице, он не сразу вернулся к машине. Купил на углу конверт, засунул в него одну из особенно пикантных фотографий, предварительно коряво нацарапав на обороте гелевой ручкой:

«Пятьдесят тысяч баксов – в пакет. Оставишь на главпочтамте «предъявителю купюры ЬТ 6430206». Срок – три дня, иначе возьмет другой покупатель, в генеральских погонах, столичный гость. И без фокусов». Запечатал, сунул в карман и направился к машине, пробуя даже насвистывать от охватившего охотничьего азарта.

Через каких-то четверть часа получивший от него сотню тинэйджер скрылся в кондиционированной прохладе картинной галереи «Сибирия-Арт», уже через минуту появился на улице, Мазур вышел из своего укрытия, подошел к нему и выслушал доклад – конверт взяли «два качка в приемной» и обещали передать хозяйке, не распечатывая, после чего один из них скрылся в кабинете, откуда вернулся уже без конверта. Вот так, простенько и со вкусом. Честно выдав юнцу вторую сотню, Мазур вернулся в машину, сел, не включая мотора, закурил и подумал, что события вышли на самую что ни на есть финишную прямую. Начиналось самое веселое и незамысловатое – всего-то сидеть спокойно и ждать, когда тебя начнут убивать…

Глава пятая

Разводы по-шантарски

– Нормально жилетик сидит, не беспокоит? – поинтересовался Мазур заботливо.

– Чего там… – Гвоздь кончиками пальцев потрогал поддетый под рубашку бронежилет. – Степаныч, а ежели в лоб шмальнут? Я не боюсь, интересно просто, ты такой загадочный – спасу нет…

– Если это тот, на кого я думаю, он будет стрелять по тулову, – сказал Мазур. – Ш к о л а у него такая… Погоди!

Он взял засвиристевший мобильник, торопливо откинул крышечку.

– Она со вчерашнего вечера дома, – прилежно доложил Быча. – Вот только свет чего-то так утром и не зажигался…

– Ага, – сказал Мазур, щерясь. – Вот что, срочненько придумайте, под каким благовидным предлогом вам влезть в квартиру. Сначала позвоните, спросите что-нибудь: где Пиндюрин живет, Иван Христофорович, не даст ли червонец в пользу шахтеров Кузбасса… Ясно?

– Ага. А если никто не откроет?

Мазур ответил, не раздумывая практически ни секунды:

– Если никто не ответит – в х о д и т е. И немедленно звони. Конец связи.

Он отложил телефон, придвинул к себе толстую стопочку белых листов, где аккуратно, по часам и минутам, были расписаны передвижения Анны Всеволодовны Нечаевой по славному граду Шантарску – труд, начатый еще покойным Котовским, кропотливо продолженный покойным Гигой и, наконец, так и не прервавшийся при переходе руководства в руки Мазура.

Если и была н о р а, то она могла оказаться в одном-единственном месте, отмеченном частыми и, в общем, не имевшими д р у г о г о объяснения визитами Анны Всеволодовны. Совсем не то место, которое может служить для лесбийских забав интеллигентных дамочек… Следовательно, Мазур вычислил правильно.

Гвоздь сидел в уголке, наблюдая вот уже битый час за хлопотами Мазура с видом самую чуточку снисходительным – это не значит, что он Мазуру не верил, просто, надо полагать, хотел на всякий случай сохранить лицо. Если Мазур ухитрился бы крупно промахнуться, всегда можно сказать: ну как же, я с самого начала относился несколько иронически…

Новый звонок – это телефон на столе. Гвоздь, оказавшийся ближе, снял трубку, послушал, повернулся к Мазуру:

– Это ты Питер заказывал, Степаныч?

– Ну разумеется, – сказал Мазур, принимая у него трубку и прикрывая микрофон ладошкой. – Фомич, ты вот что… Пока я говорю, ты бы вернул мои документы и все прочее… Честное слово, самое время…

Говорил он недолго и, бросив трубку на рычажки, с довольным видом улыбнулся. У вице-адмирала Самарина по кличке Лаврик были свои крупные недостатки, боже упаси попасть к нему в тягостной роли виновника или просто подозреваемого – но имелись и достоинства, опять-таки крупные. Лаврика в свое время учили ремеслу еще сталинские кадры, пережившие и вождя, и лысого кукурузника, поскольку гэбисты – самые долговечные люди на грешной земле. А кадры эти отличались двумя примечательными особенностями – во-первых, они были крутыми профессионалами (поскольку за непрофессионализм в те суровые времена наказывали отнюдь не выговорами), во-вторых, каким бы диким это кому-то не показалось, им была свойственна некая справедливость. То, что это была справедливость дикого зверя, хищника, не многое меняло. Главное, на Лаврика можно полагаться, особенно когда он всерьез заинтригован многозначительными недомолвками Мазура и явными намеками на серьезность дела. Если все пройдет гладко, если все догадки верны, если удастся остаться в живых – Лаврик ломанется в игру, как танк сквозь березки…

Гвоздь стоял у стола, в раздумье покачивая на ладони Мазуров бумажник.

– Фомич, не жлобствуй, – криво усмехнулся Мазур, бесцеремонно забирая свое портмоне и бегло проверяя содержимое. – Ты же обещал играть честно, а?

– Кто бы спорил. Но результатов что-то не видно…

– Будут, – сказал Мазур. – Будут, как только… – Он отвлекся, схватил мобильник со стола. – Ну? Ага, ага… Делайте оттуда ноги, и живенько… Вот так-то, Фомич, – сказал он, отложив телефон. – Лежит Анна Всеволодовна на полу в собственной прихожей, остывшая уже, и заточка у нее торчит из организма… Это называется – рубить концы. Все в рамках версии… Теперь можно и рассказать, как нас с тобой будут убивать. Непременно нас с тобой, обоих, никак не по отдельности…

– А почему? – серьезно спросил Гвоздь.

– А потому, что это две больших разницы – если нас просто пристукнут по отдельности, в разных местах, без затей… и ежели мы сами друг друга пристукнем. Соображаешь? Не было никакого внешнего врага, а также измены в рядах. Господин Гвоздь и генерал из Москвы перестреляли друг друга по причине чертовски серьезных разногласий… Хорошо замотивированных разногласий, подкрепленных вескими доказательствами… Это здорово меняет ситуацию, а? Нам вот-вот позвонят, Фомич. Точнее, тебе… но, может, и мне, в т а к и е тонкости я сейчас не хочу вдаваться, потому что они, в принципе, второстепенны… Нас с тобой попросят приехать вдвоем, поскольку дело невероятно важное и секретное… и я процентов на девяносто уверен, к у д а нас попросят приехать… Ну вот. А там нас должны шлепнуть без особых проволочек.

– А вот это уж хрен, – промолвил Гвоздь, потемнев лицом.

– Совершенно верно, – кивнул Мазур. – На хрен это нам нужно? Я тебя прошу об одном, Фомич… Не мешай мне т а м. Начинай палить только в том случае, если меня все же пристукнут – я как-никак не Господь Бог и мог что-то просмотреть, недоучесть… Обещаешь?

Гвоздь кивнул:

– Ладно, рискну. Но если…

Телефон на столе зазвонил – мелодично, длинно, решительно. Мазур кивнул в ту сторону. Гвоздь снял трубку. Он спокойно слушал, не говоря ни слова, потом только бросил:

– Да, понятно, едем…

Медленно-медленно опустив трубку на рычаги, повернулся к Мазуру с окаменевшим лицом.

– Ну? – нетерпеливо спросил Мазур.

– Ларка звонила, – тяжело чеканя слова, сказал Гвоздь. – Что-то у нее случилось, настолько серьезное и важное, что нужно нам обоим немедленно приехать в галерею… – Он подошел к Мазуру, тяжело переставляя ноги, как та статуя Командора, взял за лацкан и промолвил, едва шевеля губами: – Ты что, хочешь мне вкрутить…

– Я тебе ничего не собираюсь вкручивать, Фомич, – сказал Мазур тихо. – Я тебя только прошу помалкивать и хвататься за пушку не раньше, чем меня убьют… Не очень обременительная просьба, а? Я же к тебе, по-моему, не навязывался в сыщики?

– С огнем играешь…

– Как все мы, грешные, как все… – сказал Мазур устало.

* * *

…Они пересекли прохладный, увешанный картинами зал, не обращая внимания на застывшую с испуганно-вежливой улыбкой продавщицу, или как она тут именовалась. Распахнув дверь в «предбанник», Гвоздь с порога распорядился:

– Ну-ка, погуляйте на улице, оба!

Мордовороты интеллигентного вида сорвались с мест, словно уколотые шилом в известное место, бросились в зал, столкнувшись в двери. «Ну, одной заботой меньше, – облегченно подумал Мазур. – Вы, ребята, тут ни при чем, иначе придумали бы предлог, чтобы остаться или промедлить… Что ж, тылы, по крайней мере, не таят опасностей…»

– Заприте дверь, – сказала Лара, едва они вошли. Она сидела за столом, лицо у нее было напряженное, чужое, застывшее, и это, конечно, не игра – т а к и м она, ручаться можно, никогда не занималась, все э т о происходило в уютном отдалении от нее и делалось чужими руками…

Мазур с превеликой охотой повернул рубчатую головку замка. «Только бы не автомат, – думал он, ощущая каждой клеточкой тела знакомое дикое напряжение. – Только бы не трещотка… Мне уже не тридцать, не сорок, и связки не те, и весь организм поизносился… Нет, по всем раскладам о н будет один, с пистолетом… нет, наверняка с двумя, но это не меняет сути…»

– Садитесь, – сказала Лара. – Я вам сейчас все подробно объясню, нужно придумать, как из этого выпутаться…

Оба кресла стояли так, что им пришлось усесться спиной к той стене, за которой располагалась уютная квартирка, Ларочкин приют любви – а это, господа, давало кое-кому кое-какие возможности, и нешуточные…

– Ну? – нетерпеливо поторопил Гвоздь. – Что ты сидишь, как засватанная? Что случилось?

Когда ее рука на миг скрылась под столешницей, Мазур уже не сомневался, что там – кнопка. К тому же сидела она так, что в любом случае не оказалась бы на линии огня…

Пожалуй, он даже не у с л ы ш а л тихое шуршанье открывшейся потайной двери – п о ч у я л это тем самым звериным инстинктом, который в нем старательно воспитали мастера своего дела, тем самым инстинктом, что спасал его в самых неожиданных местах на глобусе…

И он прыгнул по всем правилам – отбросив кресло, спиной вперед, разворачиваясь в воздухе, выхватывая пистолет, дважды нажав на спуск…

Мрачный человек Хлынов еще запрокидывался навзничь с парой аккуратных дырочек во лбу – а Мазур уже метнулся мимо него в проем отлично замаскированной потайной двери, поводя стволом вправо-влево, передвигаясь отточенными р ы в к а м и, обежал квартиру. И, убедившись, что там больше никого нет, вернулся в кабинет.

Там ничего и не изменилось, в принципе. Лара сидела на прежнем месте, понемногу наливаясь бледностью, а Гвоздь, успевший вскочить и выхватить, вопреки строжайшим указаниям Мазура, пистолет, смотрел на лежащего Хлынова – в одной руке у того чернел «макарка», в другой – ухоженный наган.

Мазур медленно, демонстративно спрятал пистолет в кобуру, кивнул Гвоздю:

– Порядок, Фомич, убери пушку.

Он присел на корточки над трупом, проворно охлопал карманы и, заслоняя собственные руки спиной от Гвоздя, переправил во внутренний карман своего пиджака маленькую коробочку с видеокассетой – надо полагать, запечатлевшую его предосудительные утехи с Ларой. Тот самый крайне убедительный мотив, из-за коего Гвоздь со столичным генералом сцепились так яростно, что невзначай прикончили друг друга. Гвоздь, стало быть, узнал и рассвирепел, а столичный генерал, тоже не подарок, взялся за пушку, вот и пришили они друг друга…

Такова была задумка, к счастью, так и не претворенная в жизнь. Идеальный выход для Лары, идеальная возможность соскочить, развязаться. Никто из с т а и не стал бы вдумчиво изучать ее моральный облик, мстить, преследовать. К чему? Стая весело и незамедлительно поделила бы наследство вожака, наподдав нашей безутешной вдове под зад коленкой – чему она, несомненно, была бы только рада, поскольку обрела бы желанную свободу, свой маленький бизнес…

Медленно выпрямившись, Мазур протянул:

– Лариса, ты представляешь – какая-то сволочь ухитрилась заснять вас вчера с милой Танечкой на той даче…

Она сорвалась, не выдержала напряжения. А может, и не сорвалась, может, вполне хладнокровно попыталась довести задумку до конца, только уже без сообщника. В руке у нее появился небольшой черный пистолет, дуло взмыло на уровень голов Мазура с Гвоздем, палец решительно потянул спуск…

И вместо выстрела раздался сухой металлический щелчок. Но не следовало усматривать в осечке какую-то мистику – попросту Мазур, навестив вчера посреди ночи этот кабинетик, отыскал в столе немецкую волыну и подпилил ударник – всего-то на пару миллиметров, но этого было достаточно, чтобы боек не достиг капсюля…

– Фомич, забери у нее пушку, – сказал Мазур с безразличным видом. – Это, в конце концов, твоя баба, вот сам и разбирайся…

Она молчала, смертельно бледная – какие тут, к чертям, недомолвки, какие оправдания… Гвоздь надвинулся на нее, как бульдозер, Мазуру показалось, что сейчас хрястнет жуткий удар…

Нет, шантарский крестный Папа оказался на высоте. Он всего лишь выдернул у Лары пистолет из пальчиков, придавил ей ладонью плечо, заставив опуститься в кресло, обошел вокруг стола и сел. Не глядя на Мазура, спросил:

– Что там за Танечка, что там за дача?

Мазур взял видеокамеру, предусмотрительно поставленную на пол в уголке, уже сноровисто нажал пару кнопок:

– А вот, Фомич, это самое кино…

Гвоздь недолго смотрел на крохотный экранчик. Взвесив камеру на руке, запустил ее через всю комнату, и она смачно влепилась в стену. Что-то отлетело, дребезжа.

– Есть такая наука – генетика, – сказал Мазур. – Согласно генетике, у двух синеглазых родителей ни за что не может родиться кареглазый ребенок. – Он старался говорить бесстрастно, холодно, прекрасно понимая, как унижен сейчас Гвоздь. – Но это все лирика – и кареглазое дите, и это… – Он кивнул в сторону раскуроченной камеры. – Главное, Фомич, совсем в другом. Это неправда, что брак по расчету самый крепкий – во всяком случае, не каждый… Она захотела с о с к о ч и т ь, ты ей был больше не нужен. У нее появилось собственное дело, небольшое, но хлебное, ей хотелось, расправив крылышки, выпорхнуть на свободу… но при ж и в о м муже это было бы трудно проделать. Потому-то мы с тобой и должны были прикончить друг друга на этом самом месте. Она совершенно ни при чем. Ты просто-напросто из-за чего-то смертельно поссорился со своим московским генералом, и мы нашпиговали друг друга свинцом…

О кое-каких д е т а л ю ш к а х – то есть о кассете, уютно пригревшейся во внутреннем кармане его пиджака – следовало все же промолчать. Трудно предсказать, как поведет себя Гвоздь, когда на него свалится еще и э т о. Благо Ларочка ни за что не станет упоминать о существовании кассеты – на ней и так много чего повисло…

– Я действительно в чем-то старомодный человек, Ларочка, – сказал Мазур устало. – Но это еще не значит, что я готов с ходу верить всякой ерунде, которую мне преподносит очаровательная женщина. До т а к о г о идиотства моя старомодность не простирается. Повидал кое-что. И предавали меня женщины, и убить пытались…

Она сидела с мертвым, бледным лицом. Как бы она ни была умна и коварна, сказать ей сейчас было попросту нечего… Не тот расклад.

Гвоздь медленно встал, навис над ней, и она шарахнулась, ожидая удара. Однако оскорбленный в лучших чувствах муженек всего лишь поднял ей подбородок двумя пальцами и проговорил медленно, раздельно, тусклым голосом:

– Я так полагаю, мы в разводе, сучка? Не дергайся, я об тебя руки пачкать не буду… и никто не будет. Я тебе просто предскажу будущее, не хуже любой цыганки. Ты, мандовошка, нынче же вечером будешь стоять на «бляжьем проспекте» – под присмотром персонального сутенерчика, в самой что ни на есть мини-юбочке, с килограммом косметики на морде. И пахать ты там будешь, пока рак на горе не начнет марш Мендельсона высвистывать…

Мазуру нисколечко не было ее жалко – потому что по е е раскладу ему предстояло лежать в морге с бирочкой на ноге, а это, согласитесь, несколько меняет дело и избавляет как от лишней сентиментальности, так и от сочувствия…

– Значит, и Котовского… – проговорил Гвоздь, отвернувшись от супруги.

– Знаешь, Фомич… – сказал Мазур устало. – Это все – совершенно мне не интересные мелкие детали, ненужные подробности… С этим ты и сам справишься, без особого труда. А я, уж прости, вынужден откланяться. Я сделал все, чего ты от меня хотел, правильно? Вот видишь… У тебя есть дохлый злодей – и живой свидетель, который охотно прольет свет на темные стороны дела… По-моему, никаких претензий ко мне быть не может. Я свою работу сделал. И потому ухожу.

Он двигался к двери, зорко наблюдая краешком глаза за Гвоздем – но тот и не вздумал хвататься за оружие. Лишь когда Мазур повернул головку замка, Гвоздь прямо-таки вскрикнул с неподдельным удивлением:

– А почему…

– Почему я нисколько не озабочен судьбой нашей пленницы? – понятливо подхватил Мазур. – Почему я не требую вернуть мне девушку? Извини, Фомич, я не гений, но ты меня недооценил, головореза старого… Недооценил. Прощай, чего там…

Он тщательно прикрыл за собой дверь, решительными шагами пересек прохладный зал – судя по спокойному лицу продавщицы, выстрелов она не слышала, звукоизоляция отличная – вышел на улицу и сел в машину с примечательным номером. Тяжело отдуваясь, провел ладонями по лицу.

Не было времени на отдых. Не было времени расслабляться. Ему еще предстояло поставить п о с л е д н ю ю точку – пока Гвоздь не опомнился и не сложил дважды два, получив тем самым четыре…

Глава шестая

Адмирал, адмирал, улыбнитесь…

Это было небольшое и красивое, белое двухэтажное зданьице, разместившееся в некотором отдалении от крайних домов, прямо на низком берегу Шантары – респектабельный отельчик для особо важных персон (или обладателей особо толстых портмоне), не особенно и широко известный людям несерьезным и суетливым. Самое подходящее место, где мог бросить якорь сухопутный морячок по имени…

Мазур назвал это имя очаровашке за стойкой, и она, даже не оглянувшись на доску темного дерева, кивнула:

– Он у себя, седьмой номер…

В свою очередь вежливо ей поклонившись, Мазур степенно направился на второй этаж. Толстый ковер глушил шаги, вокруг, куда ни глянь – солидное темное дерево и начищенная медь, ни малейших признаков жизни…

Он постучал. Темная дверь с бронзовой семеркой распахнулась почти сразу же – ну конечно, кого тут е м у опасаться? В особенности, если он считал себя хитрее всех…

Отработанным движением Мазур сделал левой ладонью резкий жест, на пару минут лишивший хозяина номера возможности издавать громкие звуки, правой столь же уверенно заехал в солнечное сплетение. Пинком оттолкнул полусогнутого Нечаева в глубь номера, подхватил свой «дипломат», вошел, тщательно прикрыл за собой дверь, запер ее на вычурный ключ, а ключ надежно упрятал в карман. Сел в кресло, закурил и с холодным исследовательским интересом смотрел, как корчится его высокопревосходительство, господин вице-адмирал, сволочь такая.

– Ну, не скули, не скули, – дружелюбно посоветовал Мазур. – Тебе уже и не больно почти… Споем? Адмирал, адмирал, улыбнитесь, ведь улыбка – это флаг корабля…

Нечаев с кряхтением распрямлялся. На его упитанной, воистину адмиральской, авторитетной и авантажной физиономии читалось одно лишь безграничное удивление.

– Кирилл…

– Ну не призрак же? – покривил губы Мазур. – Призраки так умело и больно под дых не лупят… Слушай, ты бы хоть удивился для порядка, спросил бы, какими судьбами, с чего бы вдруг, где Света… А?

Нечаев кинул на него недобрый взгляд исподлобья, но тут же попытался взять себя в руки, натянуто улыбнулся:

– Ну, значит, ты что-то такое п р о с е к…

– А ты молоток, – кивнул Мазур. – Ты, конечно, сволочь последняя, но ты все же – молоток. Безграничное изумление не лепишь, не возмущаешься даже особо… Сядь, в ногах правды нет…

Нечаев послушно уселся напротив. Взгляд его немножко блуждал, конечно, но все же он никак не производил впечатления раскаявшегося грешника. И особой удрученностью своим поведением от него не пахло.

– Чертов спецназ… – сказал он в пространство с некоторым даже философским смирением.

– А ты думал… – ухмыльнулся Мазур. – Мы ведь умеем не только резать глотки журналом «Плейбой»… Помнишь, что говорил Федор Сухов? Война – это кто кого передумает… А может, и не Сухов, я толком не помню уже, но мысль глубоко верная… Понимаешь ли, Всеволод Всеволодович, я, конечно, не гений аналитики и уж никак не ас сыска, но со временем пора было выстраивать версии… Мне ведь живым остаться хотелось. И выиграть вдобавок. Так вот, я одно время был в полнейшей растерянности, как и Гвоздь. Я никак не мог у з р е т ь виновника, главный мотор дела, кукловода. Так, смутные контуры… От отчаяния, должно быть, в голову лезла самая что ни на есть шизофрения. И однажды мне вдруг пришло в голову: если поставить на вакантное место т е б я вкупе со Светкой, все идеальнейшим образом укладывается… И никакой тебе головоломки. Я тщательнейшим образом воскресил в памяти, как она ш л а к тому поганому ларьку, пивко мне якобы закупать – он же за углом был, не видно его из вагонов, ну никак не видно… а она шла туда так уверенно, по компасу словно… И дальше все логично связывалось… Это ты и был – внешний фактор… Ты меня Гвоздю сосватал, ты с ним на пару удумал примочку с бедной заложницей… Ну, вы меня правильно просчитали, каюсь – никак не мог я ее бросить в грязных лапах… Почему он тебе так верил? Старые знакомые, а? Вы ж шантарские оба…

– Ну да, – сказал Нечаев почти спокойно. – Соседи даже. Ольховка, хулиганский райончик… Дружили когда-то. Потом разошлись, но пересекались иногда…

– И он тебе верил, – утвердительно сказал Мазур. – Как старому корешку. Все мы к старости чуточку сентиментальными делаемся… Хорошо придумано, Севочка, сначала твои мальчики хлопают его пешек, потом ты его убеждаешь, что единственный специалист, который может его из столь поганой ситуации вытащить – это наш отечественный Рэмбо, Кы Сы Мазур. И вы на пару мозгуете план, в полной мере учитывающий характер означенной Рэмбы и некий старомодный кодекс офицерской чести… Неплохо, Сева. Неплохо. Я не спрашиваю, откуда у тебя такие хваткие мальчики и кто они, сейчас меня это не интересует… Зато крепенько подозреваю, что через сестрицу Анюту ты у нас прямо причастен к тем труженикам лопаты, что археологические находки свои сдают не в музей, а на черный рынок… Каким-то боком ты и Ларочку подцепил, и, крепко подозреваю, господина Хлынова… А?

– И улик у тебя, конечно, полны карманы? – спросил Нечаев с улыбочкой. – Да неужели?

– Вот тут ты прав, – развел руками Мазур. – Нет у меня улик. И я, откровенно говоря, не представляю, как их добыть… Что же это ты, старого друга, соседа не пожалел?

– А что, от его смерти прогрессивное человечество многое потеряет? – пожал плечами Нечаев. – Уголовник, сволочь, пахан…

– Оно конечно, – задумчиво сказал Мазур. – Только, видишь ли… Скажу тебе по совести: Гвоздь, как к нему ни относись, личность я р к а я. Волк, конечно. Но ты-то – шакал…

– Слушай!

– А что? – невинно спросил Мазур. – Даже не шакал, крыса… На языке того социума, куда ты меня так неожиданно продал, такое поведение называется крысятничеством… – Он ногой придвинул к себе «дипломат», открыл его и достал этюд. – Сева, это что, настоящий Леонардо да Винчи?

Он поразился перемене, происшедшей с собеседником – Нечаев уставился на застекленную картинку завороженно и тупо, словно птичка на змею, показалось даже, что его эмоции сродни оргазму. Чтобы Нечаев опамятовался, Мазур побыстрее убрал этюд в портфель и щелкнул замками.

– Сева…

– Ну да, – сказал Нечаев, мечтательно заведя глаза куда-то под потолок. – Эта дура, Томка, ничего не поняла, ее интересуют кони в любых видах, не важно, Леонардо их рисовал или уличный мазилка… Значит, Задуреев не врал по пьянке? У старухи осталось вот это? – Он жадно смотрел на портфель.

Мазур кивнул.

– Это этюды Леонардо, – произнес Нечаев, словно девочке стихи декламировал. – А бронзовые лошадки – это Пьетро Монтичелли. Друг Леонардо, нечто вроде подмастерья. Ему, конечно, было до Леонардо как до Китая раком, но «круг Леонардо да Винчи» – само по себе нехилая товарная марка. Лошадок было двенадцать, по числу месяцев, модели для скульптур, которые Пьетро заказал какой-то вельможа. Скульптур Пьетро так и не сделал – то ли заказчик умер, то ли что-то еще помешало – а лошадок сохранилось на Западе всего четыре. Две в Лувре, две – в частных коллекциях. Эта четверка, что сейчас стоит у Томки, считалась тоже пропавшей с семьсот девяносто седьмого года. Тогда сгорел венецианский Арсенал – он только назывался так, а на деле был музеем… Революция, уличные бои, вторжение французов… Скорее всего, какой-нибудь лягушатник их и прибрал в мешок. А потом пришли немцы – то ли во времена франко-прусской, то ли в Первую мировую. Кто-то опять-таки был ценителем изящного. Ну, а потом – наши. В Германии тогда столько всего можно было нагрести…

– Ох, как ты у нас подкован в области культурки…

– Ну, Аня…

– Ах да, конечно… – сказал Мазур. – И вы решили прибрать к рукам и коняшек, и этюды, а? Была только одна загвоздка: господин Гвоздь. Пока он был жив, грабить Тамару было очень уж рискованно. Я правильно рассуждаю? И убивать ее, и просто грабить – очень уж чревато. При живом-то папе. Вот ты и построил сложный, длинный, запутанный обходный путь…

– Кирилл, – сказал Нечаев почти спокойно. – Ты хоть понимаешь, с к о л ь к о все это стоит? Два-три миллиона – стартовая цена. Баксов, Кирилл! Б а к с о в! Тебе сказать по буквам? Какие тут Гвозди, шурупчики, винтики? Какие тут Томки? Да пошли они все! Два-три миллиона…

– Я понимаю, – кивнул Мазур. – Баксов… Зелененьких, как огуречики. Только зачем же ты меня подставил, сука?

– Речь шла о Гвозде, исключительно оГвозде…

– Не бреши, – сказал Мазур. – В том-то и заключалась вся соль, что я с ним на пару должен был подохнуть…

– Да ну что ты! – Нечаев, словно в бреду, заколотил себя кулаком по ладони. – Все было продумано и просчитано, ты не должен был догадаться…

– Слушай, – сказал Мазур. – Ты, конечно, кабинетный мудак, но все же – профессиональный военный, штабист. Тебе полагается знать некоторые правила… Увеличение свободных элементов в системе и проистекающее отсюда усложнение связей неминуемо вызывает в системе непредусмотренные колебания… Проще говоря, чем больше участников игры, тем она сильнее запутывается. Ладно, я тебе скажу, в чем хитрушка. Понимаешь, Светка всерьез хотела за меня замуж. Этакий трезвый расчет. Дело житейское… Лучше быть женой адмирала, чем взрослой приживалкой при папе-адмирале… Ну, и естественно, на каком-то этапе она задалась примитивной мыслишкой, той самой, что посещает каждого из отрывшей клад пиратской компании: а зачем, собственно, делиться? Проще говоря, с некоторого момента она начала работать против тебя. Такая вот непочтительная дочка. Стала подкидывать мне ключики… она ж, разумеется, ни в каком плену не сидела… Хотела, чтобы картинки-лошадки достались нам с ней. Я это так понимаю…

– Серьезно?

– Серьезнее некуда, – сказал Мазур со вздохом. – Без ее подсказочек я мог и не докопаться…

– Кирилл, но ведь еще не поздно…

– В долю берешь? – усмехнулся Мазур.

– Не по доброте душевной, – признался Нечаев, впервые глянув ему в глаза. – Ну, а что делать? Проще и безопаснее поделиться. Ну ладно, ладно, я сволочь, я был не прав… Давай забудем, а? И поработаем командой. Гвоздь для нас – мелочь, дешевка…

– Дешевка – это как раз ты, – сказал Мазур устало. – И знаешь, почему? Потому что ты не учел элементарнейшей вещи: тех самых непредусмотренных колебаний системы… Почему ты решил, что самый умный? Что только тебе пришло в голову обштопать всех остальных? Игра вышла из-под контроля, мудак ты поганый… Ты хоть знаешь, что вчера ночью грохнули твою сестричку? Что пару дней назад убили Светку? Я ее только по татуировке и опознал…

– Ты что мелешь? – взвился Нечаев. – Все просчитано…

– Засранец ты, а не адмирал, – сказал Мазур безразлично. – Все у него просчитано… Я тебе говорю, Анну убили. И Светку тоже. Подозреваю, Хлынов. Больше вроде бы некому. Котовский висел на хвосте… тебе ведь не нужно объяснять, кто это такой? Вот и прекрасно… Котовский что-то прознал. Вот его и грохнули твои ребята, но тем временем Хлынов грамотно сработал под сексуального маньячка – сначала грохнул какую-то случайную дуреху, потом уже – Светку…

– Врешь!

– Давай поедем в милицию. Авось да опознаешь труп… – Мазур ссутулился, говорил тусклым голосом, он и в самом деле чертовски устал за эту неделю. – Ты знаешь, детали меня, в общем, уже не интересуют. Неважно, кто именно грохнул Задуреева, твою сестру, Светку… Неважно. Я не мент. Это не мое дело. Т е б я, суку, я нашел, и этого мне вполне достаточно…

– Да? – с нехорошей усмешечкой спросил Нечаев. – Любопытно, что ты мне предъявишь? Ну, что? Хлынов будет молчать…

– Еще бы, – сказал Мазур. – Он уж с часок как в морге обосновался.

– Тем более! К Гвоздю ты не пойдешь. Для него тебе опять-таки нужны убедительные улики. Я для него – старый кореш, ты понял? Сорок лет знакомы. Пацаны с одного двора. Ольховские пацаны… Я ему скажу, в случае чего, что это ты сам, осмотревшись, решил обобрать бедную Томку… Много чего можно наплести… И слушать он будет не тебя, а меня!

– Пожалуй, – спокойно согласился Мазур. – В этом есть резон… Слушай, Сева… Я искренне не пойму… У тебя убили сестру и дочку, а ты… Что, это и в самом деле так притягательно – пара миллионов баксов?

– Насчет сестры и дочки ты, может быть, все-таки врешь. А баксы, Кирилл, вещь о с н о в а т е л ь н а я. Ты хоть знаешь, сколько можно взять за этого вот, что у тебя в «дипломате»?

– Ага, – сказал Мазур. – Раз-два по морде. Уж это-то я тебе, сокол мой, гарантирую. Что-что, а это…

– Ну ты, скотина! – Нечаев взмыл с кресла, кинулся к постели, запустил руку под подушку…

Мазур ждал, не испытывая ничего, кроме усталой скуки. Когда на него уставился-таки «Макаров», он не шелохнулся, не изменил позы. Спросил:

– Ты когда последний раз держал в руках пистолет, крыса сухопутная? И куда ты труп денешь? В шкаф спрячешь, когда будешь уезжать? По частям в баулах вынесешь?

Нечаев довольно грамотно передернул затвор, загоняя патрон. Осклабился:

– А если помощники найдутся? Толковые…

– Резонно, – сказал Мазур.

– Ну, так как?

Мазур медленно встал, стараясь, чтобы его движения были как можно более плавными, не спровоцировали случайный выстрел. Пожал плечами:

– Ты о чем?

– Работаем вместе? Или как?

– А знаешь, почему ты не просто дурак, а законченный идиот? – произнес Мазур совершенно спокойно. – Потому что недооценивал меня самым роковым образом… Какая там работа на пару… Думаешь, я тебя ждал? Когда смилостивишься и предложишь процент? Севочка, ты посмотри в «дипломат», там у меня в с е этюды… Все эти миллионы баксов – не у тебя, а у меня в портфеле… Ты только посмотри…

Он знал, что бил наверняка – только э т а уловка могла сейчас принести победу. Лицо Нечаева изменилось настолько, что Мазур впервые подумал: а не рехнулся ли несостоявшийся тесть на почве пары миллионов баксов?

Опустив пистолет, Нечаев сделал непроизвольное движение в сторону «дипломата»…

Мазур уверенно подбил его локоть, выкрутил кисть, упирая дуло в висок, толкнул ребром ладони под косточку…

Выстрел хлопнул не так уж громко. Мазур торопливо отстранился от падающего тела, переступил через него, бросил быстрый взгляд на свое отражение в зеркале: слава богу, крови нет, не запачкался.

Подошел к двери, прислушался. Снаружи – ни малейших признаков тревоги. В конце концов, выстрел «макара» в закрытом помещении звучит не так уж громко, людям несведущим легко спутать его со звуком падения чего-то увесистого, а то и хлопком пробки. Стены толстые, звукоизоляция отличная…

Он опустился в кресло, закурил. Не было ни особых эмоций, ни сожаления. В самом деле, этот козел мог и выкрутиться. Улик против него практически нет. Гвоздь с людьми в погонах откровенничать не будет, не те привычки… Хлынов мертв. Неизвестные м а с т е р а затаятся. До Лары следствию не добраться. Танечку не прищучить. Вот и пришлось действовать именно так…

Закурив новую сигарету от окурка предыдущей, он стал начерно обдумывать свои будущие показания: как сослуживец и добрый знакомый вице-адмирал Нечаев пригласил его в гости в свой номер и там, пребывая в крайнем расстройстве чувств, преподнес какую-то фантастическую историю, где фигурировали бандиты, подпольные торговцы антиквариатом, идущая по пятам адмирала мафия, стремящаяся отобрать у него бесценную картину, вот эту самую… Мазур добросовестно пытался его успокоить, но Нечаев, выйдя в другую комнату, застрелился…

Безусловно, кое-какие подозрения у Лаврика будут – в особенности учитывая, что это дело прямиком попадет в его цепкие лапы, минуя милицию. Возможно, Лаврик и докопается до каких-то там о б р ы в о ч к о в. Но – не более того. Слишком многих к л ю ч е в ы х фигур уже нет среди живых, а те, что еще здравствуют, благоразумно промолчат, и прищучить их будет невозможно даже Лаврику. Обойдется. Точно, обойдется. Сглотнут…

А вот с Нечаевым никак нельзя было поступить иначе – улик против него и в самом деле не имелось. А Михася ему никак нельзя было простить – наверняка его мальчики Михася и убрали, когда он где-то лопухнулся, он же не знал про Нечаева, не подозревал, что доверять ему нельзя. А Нечаев наверняка бывал в здешнем Центре, здесь у него хватает высокопоставленных приятелей, вот и узнал, быть может, Михась с ним же и посоветовался обиняками…

Такой вот импровизированный суд офицерской чести, господа. А кто не без греха, пусть бросит в меня камень…

Вздохнув, Мазур поднялся, тщательно стер с картины свои отпечатки пальцев, отнес ее в спальню и, вернувшись, решительно снял телефонную трубку. Никакой радости от своего несомненного триумфа он не испытывал – как всякий раз, как обычно. Его триумфы оставляли позади столько трупов и сжигали столько нервов, что радоваться не было никакой возможности…

* * *

Красноярск, 2001