Английский экспромт Амалии


Валерия Вербинина

Английский экспромт Амалии

* * *


Из газеты «Патриотическая мысль»


за 19 марта 1885 г.

Победоносные русские войска вновь показали всему миру, на что они способны. Нет, не перевелись еще герои в матушке-России, и не далее как вчера достойный сын своего Отечества генерал Комаров поддержал славу нашего оружия, упрочив ее еще одной блистательной победой. На южных рубежах нашей державы, близ реки Кушки, которой, вне всякого сомнения, суждено войти в историю, доблестный военачальник нанес сокрушительное поражение войскам афганцев, которые понесли значительные потери. Следует ожидать дальнейшего расширения границ нашей великой Российской империи в Азии. Сердца всех истинных россиян преисполняются радостью при этом известии.

Глава 1,

в которой выясняется, что Отечество в опасности и спасти его может только один человек

– Да, дела обстоят хуже некуда, – признался Багратионов.

Так как его собеседница неоднократно слышала из уст камергера, тайного советника и начальника секретной службы, именно эти слова, она лишь чуть-чуть переместилась в кресле, откинувшись на мягкую спинку, и машинально отметила про себя, что на сей раз тон начальника серьезен донельзя и в нем сквозит неподдельная озабоченность. Баронесса Амалия Корф, в девичестве Тамарина, славилась своим умением подмечать вот именно такие тонкие нюансы.

– Не преувеличивая, скажу, что мы находимся накануне большой войны, – продолжал Багратионов, меряя кабинет шагами и время от времени останавливаясь, чтобы стереть платком капли пота со лба. Амалия не проронила ни слова. – Ох уж мне этот Афганистан!

Он с отвращением посмотрел на платок, швырнул его на стол, круто развернулся и сел напротив Амалии. Камергер Багратионов был энергичен, сравнительно молод – ему еще не сравнялось и пятидесяти – и замечательно некрасив. Резкие, неправильные черты добродушного лица и круглая, как шар, голова, покрытая жесткими седоватыми волосами, делали его похожим на какого-нибудь смешного мелкого чиновника, которыми полон Петербург, и мало кто подозревал, какие замечательные мысли и прожекты таятся в этой голове.

Его собеседница была полной противоположностью его превосходительству. Баронесса Амалия считалась в свете одной из первых красавиц. Подобно неустрашимому генералу Комарову, она тоже одерживала победы, но на несколько ином поприще. Злые языки шептали, что перед ее чарами капитулировал десяток дипломатов, полсотни аристократов и даже один великий князь, из-за нее будто бы разорвавший помолвку с некой немецкой принцессой. Правда, осведомленные люди утверждали, что он сделал это, по неосторожности поглядев на упомянутую невесту. В свои двадцать два года баронесса жила одна и, если бы захотела, могла подыскать себе любую блестящую партию, но, по-видимому, вовсе к этому не стремилась. Еще до замужества Амалия волею обстоятельств оказалась в особой службе его императорского величества и, так как ей обычно удавалось то, что не удается другим, в короткий срок сделалась одним из самых ценных агентов империи. Свободное от работы время баронесса посвящала благотворительности и слыла весьма известной филантропкой. Помимо всего прочего, это было безупречное прикрытие для ее основной деятельности, в которой она не знала себе равных. Добавим, что, так как наша героиня была светлой блондинкой с высокими черными бровями и карими глазами, временами отливавшими золотом, перед ней мало кто мог устоять. Даже сейчас, когда она просто сидела, одетая в безыскусное бордовое платье, и сосредоточенно слушала своего собеседника, баронесса была невероятно хороша.

– А все эти генералы… – с горечью продолжал Багратионов, дергая ртом. Подобно многим образованным людям при дворе, он на дух не переносил военных, считая их всех недалекими тупицами. – В мирное время им, видите ли, неймется. Подавайте им битвы, сражения, звезды на грудь и новые чины. Тьфу! Мочи моей нет терпеть их, Амалия Константиновна. Из-за этого болвана Комарова мы попали в такой переплет!

Багратионов совсем расстроился. Четыре года тому назад, с восшествием на престол нового императора Александра Третьего, он заменил на посту начальника особой службы действительного тайного советника Волынского, ловкого старого проныру и интригана. В отличие от своего более уравновешенного предшественника, Багратионов принимал близко к сердцу дела государства, и Амалии это нравилось.

– Лучше бы он полгода назад проиграл ту проклятую битву, – заключил тайный советник, страдальчески покривившись. – Скольких бы неприятностей нам удалось тогда избежать!

– Генералы не слишком любят проигрывать, – с иронией заметила Амалия.

– Да, но тут исключительный случай. – Багратионов поднялся и подошел к большой карте мира, висящей на стене наискосок от заключенного в золоченую раму портрета государя. – Вот, смотрите, – стукнул он по карте согнутым пальцем. – Видите? Это Туркестанская область. – Палец двинулся по карте вниз. – Вот та самая река Кушка, где в марте наш отважный генерал… впрочем, не буду. – Палец дернулся влево. – Это Персия. – Палец скользнул по карте вправо. – Это Афганистан, который – если бог смилуется над Россией – англичане никогда не заполучат. Пока, несмотря на все их усилия, две предпринятые войны и договор о протекторате, им до сих пор не удалось там закрепиться[1]. А это, – тайный советник ткнул в огромную область чуть ниже, залитую красивым ярко-розовым цветом, – владения Англии. Индия, Амалия Константиновна.

– Иными словами, – подытожила Амалия, – Афганистан играет роль более или менее нейтральной территории между нашими землями и колониями англичан. И генерал Комаров, схватившись с афганцами и, более того, одержав над ними победу, поставил под сомнение существующий status quo. Так?

Если любознательный читатель захочет с картой в руках проверить высказывания советника и его очаровательной собеседницы, ему следует помнить, что Индия в XIX веке включала в себя и территорию современного Пакистана, а Персия – это всего лишь традиционное русское наименование Ирана.

– Хуже всего, – вскинулся Багратионов, – что Комаров, по сути, сумел одержать победу не над афганцами, а над англичанами, которые стояли за их спиной и направляли этот набег. Вот ведь что скверно!

– Единственное, чего я не поняла, читая газеты, – так это на чьей территории все-таки произошло сражение, – заметила Амалия.

– Этого никто не знает. – Тайный советник обеими руками яростно взъерошил свои короткие волосы. – Мы в свое время столько твердили о наших правах на Константинополь и прочая, что все успели нам поверить, и теперь, Амалия Константиновна, англичане чувствуют, что мы представляем для них серьезную угрозу. – Багратионов рухнул в кресло. – Теперь вы видите, баронесса, к чему приводят неразумные действия некоторых военных.

– А мы действительно так опасны для англичан? – спокойно спросила Амалия.

– В смысле собираемся ли мы угрожать их колониям в Индии? – Багратионов взволнованно приподнялся. – Бог мой, Амалия Константиновна, нет! Конечно же, нет. У нас нет для этого ни сил, ни средств, ни, откровенно говоря, желания. Но тем не менее англичане волнуются, и их можно понять. Представьте себе, что отыщется какой-нибудь новый Скобелев, которому взбредет в голову прослыть героем. Дуракам, знаете ли, везет, и всегда не тогда, когда нужно. А что будет, если какой-нибудь такой… герой возьмет и, не дожидаясь приказа из Петербурга, двинется на Кабул? Все же помнят, как двадцать лет назад Черняев самовольно занял Ташкент, хотя его никто об этом не просил[2]. Но то был никому не нужный Ташкент, а тут – территория, на которую претендуют англичане. – Багратионов тяжело вздохнул. – И тогда, Амалия Константиновна, заварится такая каша, расхлебывать которую нам придется очень долго.

Амалия слушала тайного советника, постукивая кончиком вышитой туфли по двухвершковому ковру, устилавшему пол кабинета, и думала, что Петр Петрович Багратионов все-таки несправедлив к военным. И не все они дураки, и, кроме того, следует принять во внимание, что служба у них тяжелая и ответственность они несут не за кипы бумажек, а за реальные человеческие жизни, – не говоря уже об условиях, в которых им приходится порой воевать. Как генерал Гурко в двадцатипятиградусный мороз переходил Балканы и занимал Софию, а? А героическая оборона города Баязет без воды в сорокаградусную жару? А защита Шипкинского перевала, который удерживали – и удержали! – против значительно превосходящего противника?[3] Хорошие военные любой державе нужны не меньше, чем опытные дипломаты и даже камергеры, так что многоуважаемый господин советник зря брюзжит.

– Следует ли понимать слова вашего превосходительства так, – осведомилась Амалия ровным голосом, – что война с Англией может начаться в любую минуту?


1

В первой англо-афганской войне 1838—1842 годов англичане потерпели поражение. Вторая война шла с 1878 по 1880 г. Ее результатом был Гандамакский договор о протекторате Англии над Афганистаном. Кстати, именно во вторую войну, в сражении при Мейванде, где англичане были разбиты, получил ранение небезызвестный доктор Ватсон (см. «Этюд в багровых тонах» Артура Конан Дойля).


2

В июне 1865 г. генерал М. Г. Черняев, использовав благоприятные обстоятельства и не испросив согласия из столицы, штурмовал и захватил Ташкент, принадлежавший Кокандскому ханству.


3

Имеются в виду эпизоды недавней русско-турецкой войны (1877—1878).

Тайный советник поник головой.

– Я бы сказал, что война неизбежна. Англичане испокон веков стремятся к безопасности в пределах своих владений, для чего, кстати, максимально расширяют их, и им совсем не улыбается терпеть возле себя наше присутствие. И до кушкинской эпопеи наши отношения складывались, мягко говоря, неудачно, а теперь – и подавно. Это злосчастное столкновение показало, что ни им, ни нам больше некуда деться: мы подошли вплотную к границам друг друга. Эпоха завоеваний закончилась, Амалия Константиновна. Мы слишком глубоко завязли в Средней Азии, чтобы теперь выбираться оттуда. В свою очередь, англичане ничем не дорожат так, как Индией, и ради нее пойдут на все. Англичане – люди храбрые, но не в этом дело, ибо на любую храбрость всегда сыщется еще большая. Дело же в том, что они еще и невероятно коварны. Начнешь воевать с ними, так они против тебя всю Европу поднимут, а это России вовсе не нужно. В турецкую войну мы едва не взяли Константинополь, но это потому, что другие державы не вмешивались до поры до времени, рассчитывая, что мы сами сломаем себе шею. Сейчас нам даже не дадут вывести флот в Черное море. Нет, нам надо сделать все, чтобы избежать войны, но… без ущерба для нашего престижа. – Багратионов поднял глаза к портрету в золоченой раме, изображавшему немолодого человека с окладистой бородой, высоким лбом и проницательными глазами. – Политика его императорского величества – сохранять повсюду мир, насколько возможно. Сами знаете, как это непросто – ведь Франция с Германией только и ждут повода, чтобы вцепиться друг другу в горло, а Бисмарк с австрийцами интригуют против нас и повышают пошлины на русские товары. Французы – наши верные союзники, но чего от них ждать, если адмирал Жорес, которого они пару лет назад прислали сюда в качестве посла, заявил, что России не повредил бы республиканский строй. Каково, а? После того как предыдущий царь был зверски убит этими поборниками свободы…

– Но неужели великий Горчаков не сумел заключить никаких военных союзов, благоприятных для нас? – прервала его Амалия.

Под «великим Горчаковым» подразумевался знаменитый дипломат, министр иностранных дел при нескольких царях, известный, помимо всего прочего, еще и тем, что был когда-то лицейским товарищем поэта Пушкина. Князь Горчаков ушел в отставку в 1882 году, когда ему было уже ни много ни мало восемьдесят четыре года.

– Разумеется, – неохотно согласился Петр Петрович. – Есть союз трех императоров – российского, немецкого и австрийского – об обоюдном нейтралитете в случае войны с четвертой державой. Таким образом, если мы, на горе себе, сцепимся с Англией или если нас опять потянет проветриться в Константинополь, немцы и австрийцы не будут воевать против нас. Но никто, Амалия Константиновна, не сможет помешать им скрытно помогать нашему противнику, если они сочтут это выгодным для себя. Доказательством служит то, что мы все больше и больше теряем из-за них наше влияние в Болгарии, освобождению которой, заметьте, сами же и способствовали, а сейчас дело идет уже к полному разрыву отношений. Наш союз с французами более выгоден французам, чем нам, и если англичане решатся напасть на нас, нам никто не придет на помощь. Срок союза трех императоров истекает в 1887 году, а потом – полная неизвестность. Так что…

Багратионов сделал значительную паузу, во время которой Амалия начала с преувеличенным вниманием разглядывать ажурное обручальное кольцо на своем безымянном пальце.

– Я виделся недавно с его императорским величеством, – заговорил снова советник, – и он тоже придерживается мнения, что нам надо сделать все от нас зависящее, чтобы не допустить войны сейчас. Поэтому мы и подумали о вас.

В глубине души Амалия забавлялась. Они что, назначат ее главнокомандующим армиями? Или поручат ей устранить английскую королеву Викторию, толстую страхолюдную бабу, которая терпеть не может Россию и русских?

– В Англии, – продолжал тайный советник, – существует группа людей, всеми способами подталкивающая страну к войне с нами. Возглавляют ее двое, и они особенно опасны, ибо имеют деньги, власть и влияние, позволяющие им делать все, что заблагорассудится. Первый – Джордж Лаймхауз, баронет и владелец сталелитейных заводов. Он крупнейший производитель пушек и прочих видов оружия, так что война для него – всего лишь средство пополнить свой кошелек. Его отец сказочно обогатился во время Крымской кампании, и втайне Лаймхауз мечтает превзойти достижения родителя. Второй – лорд Ундервуд, или лорд Печатный Станок, как его еще именуют. Ежедневный тираж его изданий – пять миллионов экземпляров с лишним. Он выпускает такие газеты и журналы, как «Бритиш Уорд», «Ньюс энд Сториз», «Пикчер Ревью» и другие. Владея ими, он может направлять общественное мнение в нужное ему русло. Раньше он видел в войне с нами лишь повод для курьезных карикатур, которыми усеяны страницы его изданий, но с некоторых пор все переменилось, и недавно мы получили достоверные сведения о том, что он и Лаймхауз заключили союз и действуют сообща. В войну тиражи газет взлетают до небес, потому что все жаждут знать последние известия, и, если война разразится, Ундервуд внакладе не останется. Кроме того, Лаймхауз пообещал ему солидную долю акций своих бирмингемских заводов. Новоявленные союзники уже купили или привлекли на свою сторону нескольких политиков, например лорда Сеймура, и заручились поддержкой кое-кого из членов королевской семьи. Так вот, Амалия Константиновна, этой entente cordiale[4] прессы и пушки надо положить конец. Любыми средствами.


4

Сердечное согласие (фр.).

– А что же общественное мнение? – спросила Амалия. – Неужели оно так просто позволяет собой манипулировать?

У Багратионова вырвался тихий смешок.

– Помните, Амалия Константиновна: англичанин Карлейль сказал о человеческом роде, что почти все люди – дураки. Так вот я бы не рискнул оспаривать это утверждение, хотя оно и задевает порядком мое самолюбие.

«Гм, надо будет почитать этого Карлейля», – подумала Амалия, но вслух ничего не сказала.

– Ваша задача – не допустить войны между Россией и Англией, – продолжал Багратионов. – Как – я вам уже сказал. С помощью чего вы это сделаете, мне безразлично. И его императорскому величеству тоже.

– Иными словами, – проговорила Амалия, которая любила расставлять все точки над i, – если я сочту целесообразным устранить лорда Ундервуда или баронета Лаймхауза, то есть устранить физически…

– Разумеется. Но чтобы на нас не пало и тени подозрения, Амалия Константиновна! Надеюсь, вы это понимаете.

Легкий холодок пробежал у Амалии по позвоночнику. Никогда еще ей не давали понять яснее, что она может убить человека – даже двух – по своему усмотрению. И это ей не понравилось.

– Когда вы отправитесь в Лондон? – спросил тайный советник, ища глазами свой платок, который куда-то запропастился.

– Завтра же, – сказала Амалия. – Мне нужны подробнейшие досье на обоих джентльменов.

– Вы их получите. Парижский экспресс отходит в час дня. Под каким именем вы едете?

– Под своим. Меня и так достаточно знают. Надеюсь, в Англии не осведомлены, зачем я туда направляюсь?

– Исключено, Амалия Константиновна. Решение послать вас было принято его императорским величеством и мной, и о нем никого не уведомляли. Вы едете с дипломатическим паспортом?

Преимущество дипломатического паспорта заключалось в том, что его обладателя было невозможно арестовать. Однако, когда тебя посылают на более чем сомнительное задание, спасительный с виду паспорт может обернуться нешуточной помехой – ведь если дело, не дай бог, провалится, поднимется такой скандал, от которого не спасет никакая неприкосновенность, и тогда пострадает не одна Амалия, а весь российский дипломатический корпус. Поэтому баронесса ответила:

– С обычным. Дипломатический паспорт может осложнить мою миссию.

– Наш посол в Лондоне – князь Голицын. Если возникнут какие-либо затруднения, обращайтесь к нему, он вас выручит.

И галантный Петр Петрович поцеловал даме руку, проводив ее до дверей кабинета.

Глава 2,

в которой друзья наперебой дают советы, а враги плетут козни

– Ну, удружил!..

Амалия была раздражена и имела на то все основания. Бывало, ей давали трудные поручения… бывало, ей давали поручения неприятные… но никто еще не требовал от нее невозможного!

Шутка ли – предотвратить войну! Даже если знаешь, что ее очень хотят развязать в своих интересах всего два джентльмена средних лет. А что, если момент уже упущен? Если королева твердо решила воевать с Россией? Если английские генералы уже потирают руки в предвкушении новых походов, а налогоплательщики готовы по мере возможностей способствовать последним? Тогда никакое убийство ничего не решит; более того – оно может только все ухудшить.

Амалия велела слуге раздобыть для нее ундервудовские газеты за последние полгода. Какие? Да любые! Брат великого князя Владимира Львовича, кажется, англофил и читает всю английскую прессу.

– Скажи, что это для меня.

В Петербурге Амалия занимала прекрасный особняк, в котором жила и вся ее семья: маленький сынишка Михаил, мать Аделаида Станиславовна, полька по происхождению, дядя Казимир Станиславович, и слуги.

Аделаида Станиславовна была особой неспокойной во всех отношениях. Заслышав шаги дочери на лестнице, она вскричала:

– Ах! Моя Amélie!

И бросилась ей навстречу так, словно они не встречались лет десять.

– Моя Amélie, – взволнованно твердила мать, стискивая хрупкую баронессу в своих объятиях, – ты должна сделать так, чтобы этот ужасный человек больше не приходил сюда!

– Кто, мама?

– Граф Колтовский!

– Но почему? – удивилась Амалия. Граф Колтовский был их соседом, убеленным сединами старцем лет семидесяти. – Что же он такого натворил?

– Он сделал мне предложение! – в негодовании вскричала прекрасная (для своих лет) полька. – Вот так!

– Но, мама, вы должны этим гордиться, – заметила Амалия, пожимая плечами. – Не всем делают предложения в ваши годы.

– Мне – гордиться? – пронзительно проверещала Аделаида Станиславовна. Однако довод, приведенный дочерью, заставил ее задуматься.

Амалия воспользовалась этим, чтобы ускользнуть к себе, но не успела пройти дальше малой гостиной с картиной Тициана на стене, которую Амалия заполучила в результате одного из своих странствий. Здесь в нее вновь вцепилась догнавшая дочь Аделаида Станиславовна.

– Но, Amélie, это же неприлично! Мне сорок лет…

– Сорок пять, – поправил ее брат Казимир, сидевший тут же и раскладывавший пасьянс.

– Ах, да отстань, мне лучше знать, кажется! – раздраженно отмахнулась его сестра. – Я уже бабушка, между прочим!

– Я бы не сказал, что стать графиней неприлично, – высказался Казимир меланхолически. – Неприличность только в том, что после ей может подвернуться князь и она пожалеет о своем решении.

– Казимир! – в негодовании вскричала Аделаида Станиславовна. – Если ты не женишься, то это не значит, что и другие должны быть как ты!

При слове «женитьба» Казимир в ужасе вытаращил глаза, выронил карты и поспешно осенил себя крестным знамением. Амалия шагнула к двери, но мать заметила ее движение.

– Амели! Ты куда?

– Собирать вещи.

– Тебя опять куда-то посылают? Безобразие! Ты там, наверное, работаешь за всех. И куда ты едешь, бедная девочка?

– В Англию.

– О боже! – Аделаида Станиславовна схватилась за сердце. – Казимеж, ты слышал? Там ужасные туманы и скверная погода! Помни о своих легких, Амели, и старайся не простужаться!

– Мне должны принести бумаги со службы и билет на поезд, – сказала Амалия, – позовите меня, когда появится посыльный.

С этими словами она закрылась в своей комнате, чтобы заняться укладыванием необходимых в дороге вещей, и вышла оттуда только на минуту – повелеть слуге отправить срочную телеграмму в Париж, господину Франсуа Галлье. При сборах нельзя было упустить ни единой мелочи, а часть вещей наверняка поставила бы горничную в тупик – например, «кольт» с перламутровой рукояткой, подарок одного американского друга, или ящик с помадами, притираниями и духами, второе дно которого скрывало батарею подозрительных пузырьков и коробочек.

Убедившись, что она ничего не забыла, Амалия спустилась вниз, и как раз вовремя – явился посыльный с двумя объемистыми папками и маленьким конвертом.

– Я могу забрать досье с собой? – спросила Амалия. – Боюсь, у меня не будет времени ознакомиться с ними здесь.

– Разумеется, – последовал ответ. – Но в Париже вы должны их оставить.

«И зачем я сказала, что завтра же готова двинуться в путь? – размышляла Амалия. – Война могла бы подождать дня два или три, в конце концов!»

Лакей принес кипу английских газет и приглашение на бал от Владимира Львовича. Амалия села к столу, написала в ответе, что не сможет присутствовать на балу, так как уезжает по срочному делу, и просила ее извинить. Отдав лакею письмо, она зашла в детскую, где среди кубиков и прочих игрушек возился карапуз с толстыми щеками и светлыми кудрями. Всякий раз, глядя на карапуза, Амалия поражалась тому, что у него ее глаза.

– Ну-с, Михаил Александрович, – шутливо спросила она, садясь в своем красивом розовом платье прямо на ковер рядом с сыном, – как поживаете?

Карапуз, тихонько сопя, положил поверх сложной постройки очередной кубик и воззрился на маму, после чего подошел и без всяких церемоний поцеловал ее в нос. Оба засмеялись – просто так, без всякой причины.

– Опять уезжаешь? – спросил карапуз деловито.

– Опять, – подтвердила Амалия со вздохом.

Мишенька застенчиво потупился.

– Но ты вернешься? – спросил он недоверчиво.

– Конечно, вернусь, мое сокровище, – ответила Амалия ласково. – Что тебе привезти?

Миша почесал нос и вздохнул.

– Птичку, – попросил он умоляюще. – И чтобы она пела!

– Но птичке грустно в клетке, – возразила Амалия.

Карапуз засопел и стал теребить себя за волосы.

– Нет, ей не будет грустно, – промолвил он наконец. – Ведь у нее буду я.

Когда Миша был совсем маленьким, он как-то застал мать в слезах после одного неприятного разговора и, растерявшись, спросил: «Тебе грустно?» Амалия погладила его по голове и ответила: «Нет, потому что у меня есть ты».

– А у меня тогда кто будет? – Амалия сделала вид, что обиделась.

– Я и птичка, – гордо ответил Миша. – А ты знаешь, что бабушка с ума сошла?

– Что? – Амалия оторопела.

– Ну да, – беззаботно продолжал ребенок. – Так сказал дедушка, потому что она хочет выйти замуж.

«Дедушкой» он называл бабушкиного брата Казимира. Отец Амалии умер несколько лет назад, еще до рождения внука.

– Ох, – сказала Амалия, переводя дух. – Пойдем-ка лучше обедать.

За обедом она большей частью молчала. И размышляла. Что бы она ни делала для сына, ее не оставляло чувство, что она делает слишком мало. Миша был на редкость милым, кротким, добрым ребенком, и ее волновала мысль, каким он станет, когда вырастет. Ей хотелось оградить его от грязи этого мира, но умом она понимала, что это неосуществимое желание. Люди будут его мучить, и он будет мучить их. Так уж устроен мир.

– Ты почему ничего не ешь? – спросил Миша, деловито облизывая ложку.

Амалия взяла себя в руки и отдала должное превосходному гусю с яблоками, мясо которого прямо-таки таяло во рту.

– Графиня Апраксина, – сообщил Казимир, – устраивала вечер для детей, когда ты была в отъезде. Мишу тоже пригласили, и, представляешь, внучка князя К. от него не отходила.

– Он Миша, она Маша, – подхватила Аделаида Станиславовна. – Хорошее начало!

– Да что тут хорошего? – возмутился Миша. – Она же девчонка!

Все засмеялись, а Миша надулся.

– Я надеюсь, ты уезжаешь в Англию ненадолго, моя дорогая, – заметила Аделаида Станиславовна. – Пиши нам почаще! Если увидишь королеву Викторию, передай ей, как я ею восхищаюсь. Ей это, конечно, все равно, но ты все-таки передай.

– Англия – это где в бридж играют? – подал голос Миша.

Амалия положила вилку. Над столом повисло зловещее молчание.

– Дядя Казимир, – заговорила Амалия по-польски, – я же просила вас не учить ребенка картам!

– Но бридж – интеллектуальная игра! – оправдывался заядлый картежник.

– Как железка? Как фараон?

– Ничего подобного! Я тебе сейчас покажу.

Воодушевившись, дядя Казимир встал из-за стола и тотчас вернулся с колодой карт.

– Дядя, прошу вас!

– Нет, ты погоди, – отмахнулся тот от племянницы и начал вещать, как пророк: – В бридж лучше всего играть вчетвером. Роббер – это…

Дядя Казимир сдал карты и рассказал, что такое шлемы, большой и малый, форсинг, контра и реконтра, как вести подсчет очков и как играть с болваном.

– Дядя Казимир, – с упреком сказала Амалия, – ты передернул.

– Я? – поразился честнейший из людей.

– Да, только что! Интеллектуальная игра, тоже мне!

– Ну и что? – возмутился Казимир. – Научиться передергивать – значит научиться выигрывать! И ничего тут нет особенного. Я же никому не запрещаю играть честно!

– Теперь я понимаю, – сердито отозвалась Амалия, – почему, какой русский роман ни откроешь, так везде – если поляк, то непременно шулер.

– А ты читай нашего Сенкевича, племянница, – посоветовал Казимир. – Там что ни русский – то негодяй дальше некуда. Но как ты сумела меня поймать, а? Я ведь так долго тренировался, повторяя этот прием!

– Мама! – воззвала Амалия к Аделаиде Станиславовне. – Надо нам будет его женить.

Послышались истошные вопли на трех языках – русском, польском и французском. Казимир бухнулся на колени и стал елозить по ковру, умоляя не отдавать его на брачное заклание. Он клялся, что оставит свои замашки и немедленно исправится. Все участники этой сцены отлично понимали, что ломают комедию, и веселились от души. Наконец Казимир получил прощение и удалился в малую гостиную осваивать какой-то новый, необыкновенно трудный пасьянс. Амалия принесла английские газеты, разложила издания по датам и, вооружившись карандашом, стала их просматривать. Миша сел рядом и подлез головой под ее левый локоть. Она обняла его и поцеловала в макушку. Сын прижался к матери и заснул. В другом углу Аделаида Станиславовна, мурлыча себе под нос, листала модные французские журналы.

– А вот этот турнюр – просто неприличен! О чем они думают? А капор – что за прелесть!

Морщась, Амалия изучала статьи, имевшие касательство к России, и обнаружила, что примерно два месяца назад тон их резко изменился. Из насмешливого и иронического он стал резко – до истеричности – враждебным. Амалия заметила, что выражение «эти дикие скифы» попалось ей не меньше пяти раз, а слова «русские варвары» и «русские орды» повторялись так часто, как только позволяла тема. Во всех статьях проводилась идея необходимости войны во имя защиты интересов британской нации. Вздохнув, Амалия отложила газеты.

– Мда-а, – задумчиво произнесла она. – Этот лорд Ундервуд – мерзкий человечишка, и только.

Она поглядела на сына, заметила, что он спит, взяла его на руки и отнесла в его комнату.

* * *

Приблизительно тогда же, когда Амалия в Петербурге читала газеты, в Лондоне о ней шел серьезный разговор.

– Итак, Дэниэл, все, что нужно знать, нам известно. Она приедет не раньше среды, так что до тех пор у вас есть время. Учтите, эта дама, несмотря на элегическую внешность, – помесь Миледи Дюма и Рокамболя[5]. От нее можно ожидать любых сюрпризов.

– Не извольте волноваться, лорд Сеймур, – отозвался его собеседник. – Главный сюрприз она получит от меня.

– Разумеется, Дэниэл, я знаю, что могу на вас рассчитывать. Поэтому и поручаю вам о ней позаботиться. Наш общий друг, лорд Ундервуд, будет весьма недоволен, если с мистером Лаймхаузом что-нибудь случится, да и сам лорд Ундервуд ведь тоже не бессмертен. Нам бы не хотелось, чтобы он до срока оказался в ящике, гм, не предназначенном для хранения газет.

Дэниэл слегка покривил рот, показывая, что оценил остроту своего собеседника по достоинству.

– Будьте спокойны, милорд, – отозвался он. – Ей не придется вам докучать, за это я ручаюсь.

Увы, в случае с баронессой Амалией Корф было бесполезно ручаться за что бы то ни было. И Дэниэлу Уивертону вскоре предстояло убедиться в этом.

Глава 3,

о лошадях, леди и общипанных курах

В поезде, уносящем ее в Европу, Амалия скрупулезно изучила досье на обоих интересовавших ее деятелей. Ее ум лихорадочно искал, за что можно зацепиться, чтобы положить конец сотрудничеству короля прессы и властелина пушки. Ибо, хотя ей дали понять, что для решения ее проблемы вполне достаточно лишить жизни одного или даже обоих союзников, Амалию такой выход никак не устраивал. Убийство вообще – ultimum auxilium[6], и прибегать к нему надо с чрезвычайной осмотрительностью. А лучше всего – не прибегать вовсе. Кроме того, незаменимых людей на свете очень мало, и никто не мог гарантировать, что преемники Ундервуда или Лаймхауза не будут разделять их взглядов на то, как надо обделывать свои дела в этом лучшем из миров. Так что самым верным средством, по мнению Амалии, было бы разбить союз лорда и баронета таким образом, чтобы его восстановление стало делом практически невозможным. Как это сделать – она пока не имела ни малейшего понятия, хоть и прекрасно отдавала себе отчет в том, с чем ей придется бороться. Вне всяких сомнений, обоими джентльменами двигала обыкновенная алчность – самая примитивная и вместе с тем самая сильная из человеческих страстей. Перевесить ее, и то при очень благоприятных обстоятельствах, могли бы только страх или оскорбленное самолюбие. Именно поэтому Амалия так тщательно перечитывала собранные в досье страницы, исписанные чьим-то разборчивым почерком, – в надежде, что среди вороха малозначительных и незначительных фактов ей удастся обнаружить хоть один, который приведет ее к желанной цели.

Поезд оставил позади пограничную станцию Вержболово[7] и катил по уютной Германии. Амалия отложила выученные практически наизусть досье и, покусывая пальцы, уставилась в окно.

Лорду Герберту Фрэнсису Эдмунду Ундервуду исполнилось пятьдесят четыре года. Судя по фотографии, это был энергичный, прекрасно сохранившийся сухощавый джентльмен с благородной сединой, весьма его красившей. Он был очень умен, целеустремлен и хваток. Его остроты были у всех на устах, его лошади вызывали благоговение у завсегдатаев скачек в Англии и на континенте. Он был женат и имел семерых детей. Среди его изданий значились прекрасно оформленные ежемесячники для высоколобых интеллектуалов и дешевые ежедневные листки, которые по карману любому жителю Англии. В карты мистер Печатный Станок не играл, вино пил, но умеренно. Курил сигары, увлекался травлей лис, одно время содержал актрису, но потом бросил ее из-за ее бесконечных капризов. Одним словом, если бы он не был сволочью, он был бы вполне приличным человеком.

Джордж Лаймхауз родился в 1843 году и был, следовательно, на двенадцать лет моложе своего друга. С фотографии, приколотой к досье, смотрел широкий в кости, полный человек в котелке, с надменным мясистым лицом, украшенным усиками, и с пухлыми большими руками. Не так давно королева пожаловала ему титул баронета, и Амалия легко могла представить себе, что с этих пор он взирал на мир еще надменнее. Лаймхауз был одним из крупнейших английских промышленников. Его банковский счет, можно сказать, ломился от нулей, и жил он на широкую ногу. Охота и скачки баронета не интересовали, но вот остальным радостям жизни он умел отдать должное – обожал вкусно поесть, держал личного повара-француза и был, что называется, не дурак выпить. Настоящей же его страстью были женщины, и он волочился за ними с неутомимостью, достойной восхищения. Так как он был богат и имел значительное влияние, мало кто осмеливался ему отказать. Жена, не одобрявшая полигамных взглядов супруга, родила ему троих детей и с тех пор безотлучно находилась на водах в Спа, что его более чем устраивало. Если лорд Ундервуд слыл язвительным скептиком и его не так-то легко было рассмешить, то Лаймхауз, наверное, заходился хохотом от любой грубой шутки. Но хотя он в жизни являлся весельчаком и бонвиваном, Амалия догадывалась: любому, кто пожелал бы встать ему поперек дороги, пришлось бы ох как несладко.


5

Рокамболь – герой серии авантюрных романов популярнейшего в XIX веке французского писателя Пьера-Алексиса Понсон дю Террайля.


6

Крайнее средство (лат.).


7

Ныне это город Вирбалис в Литве.

Таким образом, лорд Ундервуд больше всего на свете любил лошадей, а баронет Лаймхауз всему остальному предпочитал женщин. Идеальным для целей Амалии было бы, если бы Лаймхауз при своей неумеренной любвеобильности затеял интрижку с женой Ундервуда и последний бы об этом узнал. Хотя для большинства высокопоставленных людей семья – всего лишь распространенная форма лицемерия, которой они обязаны следовать, шутить с ней они не любят. Ни один мужчина, как бы он ни был безразличен к своей половине, не обрадуется, узрев на своем челе пресловутые метафорические рога, что испокон веков украшают всех обманутых супругов. А унижение общественного деятеля еще сильнее – ведь его жизнь, можно сказать, является достоянием окружающих, и, сколь бы могуществен он ни был, он все равно не принадлежит себе. Когда о его позоре начинают трубить знакомые и многочисленные недруги, он не вынесет насмешек окружающих, даже если и наделен философским спокойствием Сократа, мудростью Аристотеля и кротостью дохлой кошки. Короче говоря, если бы Лаймхауз соблазнил леди Ундервуд, лорд Печатный Станок никогда бы ему этого не простил, а значит, их сотрудничеству моментально пришел бы конец. Никакие деньги не стоят того, чтобы переступать через собственную гордость, – разумеется, когда ты и так уже богат.

Увы! К величайшему несчастью для Российской империи, для войны и мира, для настоящего и грядущего, Лаймхауз никогда, никак, ни при каких обстоятельствах не мог воспылать сердечной страстью к леди Ундервуд. Никто на белом свете, ни один человек, каким бы прилежным учеником Казановы он ни являлся, не был способен возбудиться при ее виде. Ибо леди Ундервуд была на редкость уродлива. Маленькая, косоглазая, близорукая, усеянная бородавками, как небо – звездами, она в любом, даже самом дорогом платье неизменно смахивала на плохо общипанную курицу. Единственным оправданием ее существования, по крайней мере в качестве леди Ундервуд, были солидные деньги, которые она принесла супругу в приданое и на которые тот (третий сын разорившегося аристократа) сумел открыть свое дело. К сожалению, за все на свете приходится платить, и на этот раз расплата была довольно своеобразной. Все семь детей лорда и леди Ундервуд носили на себе печать, если можно так выразиться, неоспоримого авторства своей матери. Один в тридцать лет был лыс, как сковородка, другой – кривоног и страшен до блеска, у третьего один глаз смотрел в Канаду, а другой – в Китай. Увидев их портрет, находившаяся в прескверном расположении духа Амалия задалась вопросом, как вообще такие несуразные создания могли появиться на свет. Ответ напрашивался сам собой: либо лорд Ундервуд был очень смелым человеком, либо кромешная тьма была ему подмогой. Словом, Амалии окончательно стало ясно, отчего Печатный Станок души не чает в лошадях.

Поняв, что ей не удастся использовать в своих планах леди Ундервуд, Амалия до самого Парижа ломала голову над тем, как бы еще столкнуть лбами союзников, и ничего не придумала. В шпионских романах героиня, как правило, стремится всеми силами соблазнить не в меру влюбчивого героя, чтобы подчинить его себе, но Амалия трезво оценивала свои возможности. Она знала, что женщине, пусть даже самой прекрасной на свете, не под силу заставить прожженного дельца забыть о миллионных прибылях, составляющих смысл его существования. От идеи воздействовать страхом Амалия отказалась сразу же, ибо было совершенно неясно, чем таким можно припугнуть лорда или баронета, чтобы они расстались с мыслью заполучить колоссальные деньги, которые на них посыпались бы в случае войны. Ундервуд вел практически безгрешный образ жизни, а Лаймхауз при всех своих негативных чертах не был замешан ни в чем настолько скандальном, чтобы его могла испугать угроза разоблачения. Словом, с этой стороны Амалию тоже ждал тупик.

«Надо будет узнать побольше об их детях, – решила она, когда за окнами уже вырисовывался Северный вокзал. – Если бы сын одного и дочь другого были, скажем, помолвлены и если бы удалось разорвать эту помолвку…»

Как видим, баронесса была весьма изобретательной интриганкой. Но, чтобы успокоить совесть наиболее щепетильных читателей, сообщим заранее, что ей не пришлось разбивать ничьи сердца, ибо события повернулись совершенно неожиданным образом.

Взяв фиакр, баронесса велела отвезти себя в отель «Мираж», где попросила, чтобы ей заказали два билета на вечерний поезд до Кале. Из отеля она поехала в посольство, где оставила досье, как ее просили, и из посольства направилась на улицу, название которой ничего не скажет читателю, так как ее все равно больше не существует: она исчезла во время одной из перепланировок Парижа. На этой улице в доме номер пять, где подоконники были сплошь заставлены цветочными горшками, жил тот самый загадочный Франсуа Галлье, которому баронесса недавно отправляла телеграмму. Добавим сразу же, что настоящая его фамилия была не Галлье и что, хотя в квартале жилец дома номер пять числился скромным рантье, он вовсе таковым не являлся.

По натуре Франсуа Галлье был авантюрист, и страсть к приключениям могла бы завести его очень далеко – может статься, даже под нож гильотины, – не попадись ему однажды на пути наша баронесса. Бог знает как, но ей удалось привить ему любовь к порядочности в том возрасте, когда человек уже не слишком поддается чужому влиянию. Тем не менее Франсуа покаялся, завязал с сомнительным прошлым, поселился в тихом квартале и занялся разведением комнатных цветов.

Тогда, в 1885 году, это был жилистый, худой, как палка, малый лет двадцати семи, с длинными руками и длинными, как у журавля, ногами. У него были плутовские голубые глаза, темные кудрявые волосы и всепобеждающий юмор, который однажды помог ему перехитрить и обчистить трех матерых шулеров, когда они вознамерились обчистить его.

Несмотря на то что в мире мошенников Франсуа долгое время слыл мастером на все руки, Амалия была уверена в его храбрости и надежности. Не была она уверена только в одном: захочет ли он ехать с ней в Англию, чтобы помочь в ее деле, которое, в сущности, его нисколько не касалось.

Однако прием, который ей оказал рантье-цветовод, развеял все ее сомнения. Франсуа объявил, что он, получив телеграмму, уже собрался и готов следовать за ней хоть на край света. Кроме того, он наслышан об англичанках и мечтает увидеть их собственными глазами.

– О, мадам, я так устал от этой приличной жизни! Скучно все-таки весь день напролет быть порядочным членом общества. Поверите ли, я даже стал заглядываться на лавку старого ювелира в том конце улицы. Он держит двух свирепых собак, но если бы мне удалось…

– Франсуа! – сказала Амалия с упреком.

Ее помощник только вздохнул и развел руками с таким невинным видом, что она не смогла удержаться от улыбки.

– Благодаря вам, – вывернулся плут, – ему больше нечего опасаться.

– Хотелось бы верить, – с сомнением в голосе произнесла Амалия. – Кстати, вы говорите по-английски?

– Не говорю, но понимаю.

– Значит, можно считать, не владеете языком вовсе. Жаль, одного понимания мало… Ничего, будем надеяться, на нашем деле это не отразится.

– А ваше дело – оно опасное? – спросил Франсуа с надеждой в голосе. – Нас могут убить?

– Убить – не думаю, а вот неприятности у нас вполне могут быть, – отозвалась Амалия. – На всякий случай захватите с собой оружие.

– Хорошо, – с готовностью согласился Франсуа. – Кем я буду при вас – лакеем?

Амалия секунду подумала:

– Нет, поваром. Повар-француз – это звучит естественно, а вот лакей при даме – не очень.

– Правда? – воскликнул Франсуа. – Ну, так я вас обрадую. Я готовлю так, что пальчики оближете!

– Лучше, чем в прошлый раз? – с сомнением спросила Амалия.

– О! Верьте мне, я в грязь лицом не ударю.

– Тогда встречаемся в пять в гостинице и оттуда – сразу на вокзал.

Вечером поезд, одышливо свистя, уносил их в Кале, откуда наутро они на пароме переправились в Дувр. Пока путешествие проходило без сучка без задоринки. В пути Амалия читала последний выпуск «Ньюс энд Сториз», купленный в Париже. Лорд Ундервуд превзошел самого себя: слово «война» читалось между всех строк. Франсуа, в сером безупречном костюме примостившийся напротив Амалии, проглядывал какое-то обозрение светской жизни. Как и большинство смертных, он благоговел перед звездами и титулованными особами.

– Граф Ларош-Бретон выдает свою единственную дочь за пэра Франции, хм! А герцог…

– Это случаем не тот граф, у которого вы в свое время увели столовое серебро? – как бы между прочим поинтересовалась Амалия.

Франсуа прикрыл рот газетой и зарумянился.

– И пять коллекционных бутылок коньяка почти вековой выдержки, – вздохнул он. – Мы его потом выпили, но, ей-богу, простое божоле и то лучше! Одну бутылку вообще пришлось вылить, потому что на нее не нашлось желающих.

Амалия прыснула.

– А вот это просто ужас какой-то, – заметил Франсуа, пробегая глазами строки. – Представьте себе: герцог и герцогиня Олдкасл утонули в Венеции во время медового месяца! Их похоронили в родовом склепе. Парню было всего двадцать два года, а ей – восемнадцать. Да уж, в такие минуты поневоле возрадуешься, что ты не герцог и не шастаешь по Венециям.

– Франсуа, следите за речью, – строго сказала Амалия. – Не то любой сразу же догадается, кто вы на самом деле. Слова – великие предатели, они всегда говорят о человеке больше, чем он думает.

– Понял, – смиренно отозвался Франсуа. – Буду держать рот на замке.

В Дувре наших путешественников ждал густой туман.

– Боже! – воскликнул расстроенный Франсуа. – А я-то думал, что все рассказы об английском тумане – небылицы.

– Все чемоданы на месте? – спросила Амалия, морщась и плотнее закутываясь в шаль.

Франсуа отвернулся, пересчитывая их багаж (не такой уж, к слову, большой). Мимо прогрохотала тяжелая карета.

– Все на месте, – доложил Франсуа, оборачиваясь к Амалии. – А что…

Он хотел спросить: «А что теперь?» – но застыл на месте с раскрытым ртом.

Амалия исчезла.

Глава 4,

окутанная туманом

Сообразительный читатель, конечно же, уже догадался, что баронесса Корф исчезла не по своей воле. Пока Франсуа вне себя от горя мечется по Дувру, ища следы своей госпожи и благодетельницы, карета, запряженная четверкой резвых лошадей, увозит Амалию все дальше и дальше. Дорога вьется между холмов, огибая прелестные деревушки с домиками, сплошь увитыми плющом.

Амалия открыла глаза, и в уши ей ворвался стук подков по дороге и мерное посвистывание кнута. Она тут же отметила, что в бок ей впивается чей-то локоть, а еще то, что голова у нее кружится, как от крепкого вина.

– Welcome to England, milady[8], – произносит чей-то гнусавый и (она готова поклясться) насмешливый голос.

Амалия встряхнула головой. Дувр… Ну да, она с помощником прибыла в Дувр и велела Франсуа сделать что-то. Потом ее схватили сзади, прижали к лицу какую-то тряпку и… Мой бог!

Амалия рванулась, но чьи-то крепкие руки вцепились в нее с двух сторон и усадили обратно на сиденье. Вне себя от ярости, Амалия подняла глаза и увидела напротив себя престранного субъекта. Он был лопоухий, с недобрым лицом, на котором иронически кривились тонкие ниточки губ. Карета по-прежнему катила сквозь туман.

– Надеюсь, вам нравится путешествие, – прогнусавил лопоухий. – Вы, если я не ошибаюсь, баронесса Эмили Корф? Меня зовут Дэниэл Уивертон.

– Это насилие, – прошипела Амалия, дергая плечом, чтобы поправить сбившуюся шаль.

– Конечно, насилие, – легко согласился лопоухий. – Как и убивать общественных деятелей, между прочим.

Амалия поежилась. Итак, о ее миссии здесь были заранее осведомлены. Вот тебе и «никто не знает». Плохи ваши дела, баронесса. С контрразведкой вообще, как известно, шутить опасно.

– Надеюсь, сэр, – Амалия обрела свое обычное присутствие духа, – вы не собираетесь меня убить? Я этого просто не переживу!

У левого плеча Амалии загоготали.

– Мне говорили, что вы за штучка, – сказал Дэниэл, разглядывая ее в упор бесцветными глазами без ресниц. – Имейте в виду, у вас ничего не выйдет, так что можете и не пытаться соблазнить меня.

– Я что, похожа на сумасшедшую? – спросила Амалия в пространство с видом крайнего изумления.

На этот раз смущенно хмыкнули у ее правого плеча. Уивертон дернулся, и Амалия с радостью убедилась, что ее слова задели его за живое.

– По крайней мере, пребывание в лечебнице вам не повредит, – хладнокровно заметил Уивертон. – Это чтобы вы не могли творить здесь свои пакости. А к тому времени, когда вы выйдете из сумасшедшего дома, ваша дикая и жалкая страна будет поставлена под протекторат Британской империи.

– Если она такая дикая и жалкая, – не осталась в долгу Амалия, – на кой черт она сдалась Британской империи?

Уивертон не нашелся что ответить, но для Амалии это была слишком мелкая победа.

– Я рад, что вы не кричите, – произнес лопоухий через некоторое время. – Это весьма благоразумно с вашей стороны, тем более что кучер все равно наш человек и я специально выбрал окольную дорогу. Так что можете не надеяться, все равно здесь никто не придет вам на помощь.

– Не зарекайтесь, сэр, это плохая примета, – насмешливо отозвалась Амалия.

На самом деле ее переполняло отчаяние. То, что она попалась, да еще таким жалким образом, было унижением для ее гордости. Стражи по бокам не спускали с нее глаз, да и Уивертон, как она заметила, только и ждал повода, чтобы учинить ей какую-нибудь гадость. Карман его зеленоватого сюртука заметно оттопыривался, и Амалия, по долгу службы имевшая дело со всякого рода оружием, без труда сообразила, что в нем скрывается револьвер.

«Франсуа, конечно, не оставит меня в беде. Но ведь он не говорит по-английски! Это плохо. Сколько пройдет времени, пока он отыщет меня, – месяц? два? А лопоухий крысеныш ведет себя слишком уверенно, и, похоже, что война действительно дело решенное. Господи, если бы у меня был хотя бы месяц, чтобы сделать то, что я должна сделать!»


8

Добро пожаловать в Англию, миледи (англ.).

Тем временем Уивертон, полагая, что этим более всего досадит Амалии, стал насвистывать «Правь, Британия».

– У вас хороший слух, – сладко заметила пленница, – но, по мне, собачий вой куда лучше.

Свист разом оборвался.

– Сколько бы вы мне ни дерзили, вам все равно не вывести меня из себя, – угрожающе заметил контрразведчик, и в это мгновение карета остановилась. Снаружи послышались глухие голоса.

Дальнейшее произошло так быстро, что Амалия не успела опомниться. Дверца кареты распахнулась, и чья-то здоровенная ручища выдернула из экипажа Уивертона, как устрицу из раковины. Лопоухий покатился вверх ногами по дороге. Двое стражей получили зуботычины, после которых в беспамятстве съехали с сиденья на пол.

– Не извольте волноваться, мисс, – сказал устрашающего вида громила, уложивший контрразведчиков. – Все идет как по маслу!

После чего выволок за ноги двоих стражей Амалии наружу и захлопнул дверцу. Судя по воплям, кучеру досталось не меньше остальных. Щелкнул кнут, и экипаж вновь покатился по дороге – только теперь он двигался настолько быстро, насколько позволяли лошади.

«Хорошенькое дельце! – подумала Амалия. – Куда это меня везут?»

Она бросилась к окошку, чтобы рассмотреть окрестности, но кругом был только туман и пробивающиеся сквозь него зеленоватые пятна – очевидно, деревья.

«Во всяком случае, хуже, чем в контрразведке, мне все равно не будет».

На противоположном сиденье лежала ее сумочка, в которой Амалия хранила миниатюрный револьвер для непредвиденных случаев. Амалия схватила сумочку и лихорадочно обыскала ее, но револьвера не было. Наверное, его забрал лопоухий.

– Черт! Дьявол! – завопила Амалия, на секунду потеряв самообладание.

Карета круто завернула, и бедную баронессу отшвырнуло в угол.

– Тпру! – заорали снаружи.

Лошади стали, фыркая и перебирая ногами. Туман по-прежнему не позволял ничего увидеть. Амалия метнулась к дверце, но там ее уже ждал все тот же громила. У него была улыбка до ушей, как у Чеширского кота, а за ухом – она только сейчас заметила – торчал цветок ромашки.

– Боже! Какая красавица! – вскричал он. – Ну, слава богу, приехали! Мы уж решили, что вы передумали. Священник, наверное, нас заждался.

– Какой свя… – начала Амалия в изнеможении, но тут ей на голову набросили что-то белое и невесомое, и она ослепла и заметалась.

– Тихо, все хорошо, все идет как надо, – говорил громила, таща ее за собой. – Прекрасное платье для венчания! Вот молодой джентльмен-то обрадуется! Осторожно, порог – сюда… Да куда же вы! А вот и ваш суженый… Еле поспели, сэр. Ужасный туман, ни зги не видно!

Амалию осенило. Она поняла, что попала в сумасшедший дом, где пациенты вырвались на свободу, и от этой мысли сразу же присмирела.

«Вот оно что! Ну, тут надо вести себя осторожно».

Она вертела головой, пытаясь хоть что-то разглядеть, но под проклятой белой тряпкой было еще хуже, чем в тумане. Кто-то возле нее скромно кашлянул.

– Вы готовы, сэр?

– Давайте, только быстрее! – велел сочный баритон где-то сбоку от нее. – Джеффри, идите сюда, вы тоже будете свидетелем.

– Хорошо, сэр, – почтительно откликнулся Джеффри.

– Согласен ли ты, Арчибальд Эдмунд Филип Невилл, взять в жены Эмили Стерн, беречь ее и заботиться о ней, пока смерть не разлучит вас?

– Да, да, да!

– Одного «да» вполне достаточно. Согласна ли ты, Эмили Стерн, выйти замуж за Арчибальда Эдмунда Филипа Невилла…

Тут Амалию пребольно ущипнули за бок, и она взвизгнула так истошно, что ее должны были услышать если не в Дублине, то уж в Эдинбурге точно.

– Она согласна! – объявил баритон.

– Объявляю вас мужем и женой, – закончил первый голос.

Кто-то взял Амалию за правую руку, но тут уж она не стерпела. Вырвав руку, она отскочила в сторону и, издав несколько бессвязных воплей, стряхнула с головы мешок из кисеи, который на нее набросили.

В жизни Амалии было немало потрясений, но, как она напишет в своих мемуарах, сильнейшим из них было именно это.

Сначала Амалия увидела скамьи – скамьи справа и скамьи слева. За ними тянулся ряд колонн. Впереди стоял алтарь и в глубине – небольшой орган. Это была церковь.

У алтаря стояли трое человек: пожилой священник с приятным лицом, полковник с седыми усами, одетый в форму одного из индийских полков, и молодой джентльмен в корректнейшем костюме новобрачного с белой гвоздикой в петлице. В руке он держал коробочку с двумя обручальными кольцами и в совершенном изумлении таращился на Амалию.

Баронесса Корф перевела взгляд на лежавший у ее ног мешок, с помощью которого ее хотели ослепить, и увидела, что это была обыкновенная подвенечная фата с криво приколотым к ней флердоранжевым венком.

«Я сейчас сойду с ума», – подумала она.

Увидев Амалию, священник прямо-таки просиял от радости, но радость эта быстро сменилась удивлением, когда он услышал ее оторопелый вопрос, обращенный к жениху:

– Сэр, простите, но кто вы такой?

Полковник тревожно мигнул.

– Я? – заверещал юноша с белой гвоздикой. – Черт возьми, а вы кто такая?

Это был здоровенный – чуть ли не в три аршина ростом[9] – малый с симпатичным лицом, кроткими, чуть навыкате хрустальными глазами и рыжеватыми волосами. На его щеках цвел неистребимый румянец, а форме рта позавидовала бы любая примадонна. В общем, четыре девушки из пяти сочли бы его красивым, а пятая, немного поломавшись, с ними бы согласилась.

– Нет, кто вы такой? – завопила Амалия, чувствуя, что у нее голова идет кругом от всего происходящего.

– Арчи, – вмешался полковник, – в чем дело?

– В чем дело? – Рыжий в сердцах швырнул коробочку с кольцами на пол. – Это же не Эмили!

– Нет, я Эмили, то есть Амалия! – возмутилась наша героиня. – А кто вы?

– Я – Арчибальд Невилл! Как вы посмели? Где моя Эмили?

– Откуда мне знать? Ваши люди набросились на меня и…

– О боже! – застонал несчастный жених. – Джеффри! Джеффри!

Громила с ромашкой за ухом, стоявший в стороне, поколебался, но потом все-таки приблизился.

– Джеффри, кого вы мне привезли, а? Вы что, с ума все посходили?

– Сэр, – оправдывался громила, – я сделал все, как вы велели!

– Но это же не она! – кричал жених, указывая на Амалию обвинительным жестом.

– Как не она, сэр? Вы же сами сказали: блондинка и красавица. И других карет там не было. Что просили, то вам и доставили.

– Но это же не она! – повторял несчастный, ломая руки. – Ах! Боже мой! Это же не она! Это совсем, совсем другая! Что вы наделали!

Джеффри пожал плечами. Он был в полном недоумении.

– Что ж вы не сказали, что это не вы? – с укоризной обратился он к Амалии.

– А откуда я знала, кто вам нужен? – парировала она.

– Что верно, то верно, – вздохнул Джеффри.

– Что тут вообще происходит? – шепотом спросила Амалия.

Громила смущенно хмыкнул.

– Ну, вон тот джентльмен очень сох по одной леди, только ее родители – ни-ни, ни в какую. Ну, он добыл разрешение на венчание и велел нам привезти ее. Умыкнуть, – пояснил Джеффри, глядя на Амалию с радостной улыбкой. – Ну а мы, похоже, ошиблись и вместо нее умыкнули вас.

Амалия перевела дух. Загадочная на первый взгляд ситуация оказалась банальной. Настолько банальной, что она даже испытывала легкое разочарование. «Слава богу, что в мире еще не перевелись романтические идиоты, – подумала она, – не то бы меня уже заперли в бедлам[10]».

– Только я не понимаю, чего он так убивается, – добавил громила, разводя руками.

Жених и в самом деле был вне себя от горя. Он испустил несколько жалобных воплей, которые растрогали бы любое сердце, кроме крокодильего, – а может быть, смягчили и последнее тоже, – и вцепился в свои рыжие волосы с явным намерением выдрать их с корнем.

– Арчи, Арчи, – полковник похлопал его по спине, для чего ему пришлось поднять ладонь вверх. – Возьми себя в руки.

Лицо Арчибальда пылало, но он, видимо, одумался. Кинув на Амалию уничтожающий взгляд, он решительно одернул сюртук и обратился к священнику:

– Итак, сэр, мне очень жаль, но произошло недоразумение. Венчание недействительно. Это не моя невеста. Я вообще ее не знаю!

– Прошу прощения, сын мой, – мягко заговорил священник, а затем обратился к Амалии: – Вас зовут Эмили?

– Почти, – подтвердила она. – Но…

– Эмили Стерн?

– Нет, я Амалия Корф. Кроме того, я не знакома с присутствующим здесь джентльменом и вовсе не собиралась выходить за него замуж, вы уж извините.

– И все же, – покачал головой священник, – отныне вы муж и жена, и я ничего не могу поделать с этим.

Жених, уже было направившийся к дверям, остановился и резко обернулся. Причем едва не сбил с ног полковника, который подобрал кольца и смиренно плелся за ним.

– Что?! Да я ее в глаза не видел!

– Вы стояли у алтаря, и вы сказали «да», – упорствовал священник. – Вы обвенчаны, понимаете?

– Ничего я не говорила! – рассердилась Амалия.

– Вы сказали «да»!


9

Три аршина – приблизительно семь футов, или 2 м 13 см.


10

Бедлам – ставшее нарицательным название знаменитого лондонского дома для умалишенных.

– Не говорила! Это он ущипнул меня!

– Очень мне нужно было вас щипать! – завопил возмущенный жених.

– Вы меня ущипнули!

– Нет!

– А я говорю, ущипнули! – Амалия в воинственном запале повысила голос.

Арчибальд тяжело дышал. Оба стояли друг против друга, обмениваясь взглядами так, как хорошие фехтовальщики обмениваются выпадами в схватке не на жизнь, а на смерть.

– Поймите же, – упрямо проговорил священник, подходя к ним, – властью, данной мне церковью, я обвенчал вас. Вы стояли у алтаря, вы сказали «да», а такие пустяки – знаете вы друг друга или нет – значения не имеют.

– Пустяки?! – вскипел жених.

– Как это не имеют? – возмутилась Амалия. – Что за чушь! А ну, – скомандовала она, – дайте-ка сюда разрешение!

Полковник смущенно почесывал ус.

– Даже не знаешь, что сказать, – признался он. – Но вы держитесь, Арчи, не падайте духом. Все образуется.

– Вам легко говорить! – огрызнулся рыжий.

Священник развернул и показал Амалии разрешение на брак, не давая, однако, бумагу в руки.

– Вот. Арчибальд Невилл… и дальше: Эмили Стерн…

– Но позвольте! – вскричала Амалия. – Тут сказано, что ей восемнадцать лет и что она дочь какого-то графа… Это не я!

– Вот именно, не она! – поддержал ее жених. – Я же говорил!

– Теперь это уже не имеет значения, – ответил священник. – Согласно английским законам, вступившим в брак считается то лицо, которое стояло у алтаря, вне зависимости от того, какое имя было названо в разрешении.

– Что? – вырвалось у Амалии.

– Что? – болезненно вскрикнул жених.

Священник развел руками:

– Я понимаю ваше возмущение, но поскольку обряд уже свершен, все сомнения по поводу его правомерности может разрешить только суд. Тут я бессилен.

– Но ведь в разрешении… – начала Амалия.

– Документ, – перебил ее священник, – лишь дает основание для свершения обряда, тогда как венчание есть таинство, обсуждению не подлежащее. Простите, но я ничем не могу вам помочь.

Арчибальд, выведенный из себя спокойствием священника, сделал попытку вырвать у него злосчастное разрешение, явно чтобы разодрать бумагу в клочья. Священник проворно отскочил назад. Полковник удержал друга.

– Боюсь, – сказал священник, – что венчание вполне законно. Даже если в документе не ваше имя, а чужое. Разумеется, вы имеете право подать прошение о признании брака недействительным, если считаете, что с вами обошлись несправедливо, но должен вас предупредить… гм… такого рода дела весьма щекотливы и тянутся очень, очень долго.

– Послушайте, – обратился Арчибальд к Амалии. – Это какое-то ужасное, дикое недоразумение! Я ничего лично против вас не имею, но, черт возьми… Я не желаю, чтобы вы были моей женой!

– Арчи, Арчи… – забормотал полковник, тщетно пытаясь его успокоить.

– Вспомните, может, вы уже замужем? А?

– Мне очень жаль, – сказала Амалия искренне, – но я была замужем, а теперь…

– Уже была? О черт! – Рыжий вновь вцепился руками в волосы и, как подкошенный, рухнул на скамью. – О черт, черт, черт! – повторял он, раскачиваясь всем телом.

– Значит, все по закону, – удовлетворенно констатировал священник.

– Послушайте, – сказала Амалия, которая успела проникнуться искренней жалостью к своему так называемому мужу, – но ведь это же безумие! В разрешении стоит чужое имя, я не Эмили, а Амалия, я не говорила «да» у алтаря, и я совершенно не собиралась выходить замуж!

Священник только пожал плечами.

– Вот что получается, когда люди торопятся, – назидательно заметил он.

Арчибальд рыдал, уткнувшись лбом в спинку скамьи. Полковник пребывал в тихом оцепенении и лишь время от времени дергал себя за ус.

– Боже мой, – стонал жених, – что скажет моя тетушка, когда узнает об этом! А Эмили, моя дорогая Эмили! Я пропал, я погиб! Отойдите от меня! – крикнул он на Амалию, которая стояла возле него, не зная, что делать.

Священник открыл табакерку и взял понюшку табаку. Это был почтенный старый джентльмен, и все случившееся хоть и занимало его, но вместе с тем нисколько не выбивало из привычной колеи.

– Сын мой, я понимаю ваше отчаяние, – промолвил он серьезно, – но, прежде чем жениться на леди, надо хотя бы посмотреть ей в лицо.

– Справедливо замечено, – согласился полковник с облегчением, ибо это были первые разумные слова, которые он сегодня услышал.

– Да оставьте вы меня в покое! – крикнул в ярости рыжий верзила, срываясь с места. Он подошел к Амалии таким быстрым шагом, что она невольно попятилась, и оглядел презрительно. – Тоже мне жена! И что прикажете мне теперь делать?

– Сын мой, – сказал священник кротко, – на вас не угодишь. Добро бы я обвенчал вас с какой-нибудь кикиморой болотной, так ведь нет! Леди – настоящая красавица. Да любой мужчина был бы не прочь жениться на ней! – добавил он, беря вторую понюшку. – Чем вы недовольны?

– Всем! – рявкнул горе-жених. – Какая-то расфуфыренная кокетка… подержанная особа…

Поднялся хор возражений.

– Ну, Арчи, это уже невежливо! Твоя жена – просто красавица.

– Моя… кто? О боже! Нет, мне лучше умереть! Умереть и не слышать всего этого! – Злосчастный жених стонал. Его трясло от гнева и горя.

– Сэр, – сухо заметила Амалия, – когда вы закончите умирать, предупредите меня, пожалуйста. Не хочу показаться невежливой, но у меня на сегодня намечено еще много дел, помимо незапланированной свадьбы с вами.

– Можно подумать, я сам о ней мечтал! – фыркнул жених. – Послушайте, вы… как вас там…

– Эмили.

Арчибальд отшатнулся и побледнел.

– Не произносите при мне это имя! Эмили – моя невеста, чистейшее, воздушное создание, которая… которое…

– Знаете, сэр, – сказала Амалия (ей уже порядком надоело его отчаяние, которое она находила смехотворным), – мы женаты всего пять минут, а я уже мечтаю о разводе с вами. Когда вы придете в себя и будете способны здраво рассуждать, мы с вами поговорим. А пока, извините, мне недосуг.

И наша героиня двинулась между рядов скамей к выходу. Но едва она подошла к двери, как та распахнулась ей навстречу, и на пороге возник лопоухий с синяком на скуле и с рассеченной губой.

– Что, миледи, ищем убежища в церкви? Ах ты, д-дрянь! – процедил он и наотмашь ударил ее по лицу.

Глава 5,

смертельно опасная

Амалию никогда не били по лицу, и теперь она оказалась совершенно беззащитна. Щека заполыхала, во рту появился солоноватый привкус. Она отшатнулась и с ненавистью поглядела на лопоухого. Он схватил ее за руку и хотел вывести из церкви, но тут совершенно неожиданно вмешался рыжий.

– Эй вы, – завопил он, – не смейте трогать мою жену!

Пальцы, железной хваткой стиснувшие запястье Амалии, разжались, и она немедленно воспользовалась этим, чтобы отбежать к ближайшей колонне.

– Ваша светлость, – вкрадчиво произнес лопоухий, – что вы говорите, какая жена? Это моя сумасшедшая кузина, и я везу ее в лечебницу доктора Баттла.

– Какая я тебе кузина, дурак! – крикнула Амалия с безопасного расстояния. – Ты хоть в зеркало на себя посмотри!

– Что-то я и в самом деле не помню, чтобы у вас были такие родственницы, – усомнился Арчибальд.

Дэниэл Уивертон в ярости рванулся вперед и едва не схватил Амалию вновь.

– Я вам сказал, не прикасайтесь к моей жене, черт побери! – Рыжий крупными шагами шел к ним. – И вообще проваливайте отсюда! У меня и без вас хлопот полон рот.

– Послушайте, – возмутился Уивертон, – я на службе! Вы не имеете права обращаться со мной подобным образом!

– На какой вы службе, если едете в лечебницу по частному делу? – язвительно спросил Арчибальд. Нет слов, он нравился Амалии все больше и больше. – Убирайтесь!

– Ваша светлость, – заговорил Уивертон, волнуясь, – вы что-то путаете. Как она может быть вашей женой? Вы ведь даже с ней незнакомы! Она только что приехала в Англию, этим вот утром!

– И что, ей уже успели поставить диагноз? – Арчи и впрямь нельзя было отказать в умении логически мыслить. – А мои дела вообще вас не касаются! На ком хочу, на том и женюсь. Еще не хватало, чтобы Невиллы спрашивали разрешения у каких-то там Уивертонов!

– Вам это так не пройдет, – прошипел лопоухий, отступая к выходу. – Я пожалуюсь королеве!

– Моя тетушка что, заведует бедламами? – фыркнул рыжий. – Жалуйтесь сколько вам влезет, любезный!

– Его тетушка? – переспросила Амалия озадаченно, повернувшись к полковнику. Тот смущенно кашлянул в кулак.

– Ну да, Арчи – внучатый племянник ее величества королевы.

– А-а, – протянула Амалия, чувствуя прилив неожиданного интереса к происходящему. То дурацкое положение, в каком она оказалась, начало приобретать совершенно другой вид.

Рыжий верзила обернулся к ней.

– Что у вас с лицом? – спросил он внезапно.

– С лицом? – Амалия стерла кровь с губы. – Этот господин меня ударил.

Ее слова возымели самое неожиданное действие. Его светлость (два метра росту) кинулся на Уивертона, как разъяренный бык на матадора-доходягу. Затрещал оторванный воротник. Под сводами церкви раздались придушенные вопли. Амалия в ужасе шарахнулась. Священник, благодушно взирая на разворачивающееся перед его глазами форменное смертоубийство, чихнул и закрыл табакерку. Полковник с присущей военным отвагой бросился разнимать драчунов. Надо сказать, что разнять ему удалось только с третьего раза.

– Сэр, вы мерзавец! – заявил Невилл своему противнику, уши которого оттопыривались теперь пуще прежнего, а на лице прибавилось синяков. – Вы осмелились ударить мою жену, герцогиню, в моем присутствии!

Амалия села, потому что ее не держали ноги. «Я уже герцогиня?» – мелькнуло у нее в голове.

– Поэтому я имею честь вызвать вас на дуэль, – закончил герцог и рубанул воздух рукой.

Уивертон, на лице которого белые пятна чередовались с алыми и бирюзовыми, презрительно покривил ниточки губ.

– Где и когда вам будет угодно, – отозвался он. – А теперь я должен идти.

– Ни с места! – прогрохотал рыжий верзила. – Мы решим наши разногласия прямо сейчас, чтобы вы не имели возможности сбежать, как это сделал ваш трусливый предок в сражении при Азенкуре[11]. Удовлетворение должно следовать сразу же за оскорблением, и я не собираюсь ждать. Джимми, одолжи мне саблю!

– С превеликим удовольствием, – отвечал полковник, отстегивая саблю от пояса.

– Но, – взмолился Уивертон, – у меня же нет оружия!

– Ап-чхи! – сказал священник, и все невольно оглянулись на него. А он вдруг сообщил: – У меня есть.

– Ну так несите! – велел Арчи.

И священник так быстро, как только мог, понесся на подагрических ногах к своему домику, находившемуся совсем недалеко от церкви.

Его жена, подоткнув подол, возилась в огороде.

– Сесили! – громогласно воззвал пастор.

– Ау? – привычно отозвалась его супруга.

– Сесили, скорее иди в церковь! Два джентльмена будут убивать друг друга из-за леди. Скорее, не то все пропустишь!

– О боже, Джордж, иду! Как интересно!

Она опустила юбку, наскоро вытерла руки и засеменила вслед за супругом, уже несшим под мышкой саблю.

В церкви меж тем все продолжалось своим чередом.

– Я полагаю, у вас есть секунданты, сэр? – спросил герцог высокомерно.

– Секун… – Уивертон вытаращил глаза. – Какого черта? Вы что же это, серьезно?

– Абсолютно.

Уивертон достал платок и вытер кровь, текшую из разбитого носа.

– У меня двое друзей тут неподалеку, – злобно бросил он.

Ими оказались стражи Амалии. Они нерешительно потоптались у входа и вошли. Уивертон объяснил им суть дела.

– Но, сэр, я одного не могу понять, – несмело заметил один. – Когда он успел на ней жениться?

– Это и для меня загадка, Крэддок!

– Я и не подозревала, сэр, что вы такой храбрый, – сказала Амалия рыжему Арчи – своему мужу перед богом и людьми.

– Черт возьми, – с досадой отозвался герцог, – коли уж вы оказались моей женой, то не могу же я позволить, чтобы вас бил какой-то седьмой сын жалкого виконта! – И он задорно взмахнул саблей, со свистом рассекая воздух.

Вошел священник, за которым следовала его возбужденная половина. Ее маленькие глазки так и бегали, стремясь ничего не упустить.

– Прошу, – сказал священник, с поклоном подавая саблю Уивертону. – Должен заметить, господа, что в церкви все-таки неудобно драться: тут скамьи и все такое, священное место опять же… Может, вам лучше выйти наружу?

Противники обменялись злобными взглядами.

– Ничего не имею против, – проворчал герцог, высокомерно задрав нос.

Амалия вышла вслед за дуэлянтами. Тысяча мыслей кружилась в ее голове. Во-первых, выйдя замуж непонятно за кого, она все-таки оказалась герцогиней, а это, как ни крути, приятно. Во-вторых, ее случайный муж оказался на редкость решительным и бесстрашным малым, а это еще приятнее. В-третьих, тетушка ее мужа, оказывается, королева Виктория, а это уже совсем приятный сюрприз. Интересно, нельзя ли как-нибудь использовать данное обстоятельство, чтобы добиться поставленной перед ней цели? Все ее планы были нарушены похищением, и теперь ей поневоле приходилось действовать экспромтом.

Маленькая процессия – дуэлянты, стражи Амалии, сама Амалия, полковник и священник с женой – обогнули церковь, и перед ними открылось деревенское кладбище: старые плиты, покрытые мхом, и скромные кресты. Возле кладбища все остановились.

– Здесь, – твердо сказал Невилл.

Лопоухий только мотнул головой.

– Должен сказать вашей светлости, – проговорил он с расстановкой, – что в Итоне я был одним из лучших фехтовальщиков.

– А будете одним из лучших покойников, – отозвался герцог и встал в позицию.

Жена священника перекрестилась.

– А она недурна, – сказала она мужу, имея в виду Амалию. – Очень даже недурна. Интересно, Джордж, почему ты не дрался из-за меня на дуэли?


11

Одно из крупнейших сражений Столетней войны (25 октября 1415 года), в котором англичане одержали убедительную победу над французами.

– Потому что не было подходящего случая, дорогая, – благоразумно ответил священник.

Клинки со звоном скрестились, и, услышав их лязг, Амалия отчетливо осознала, что, если с ее так называемым супругом что-то случится, Уивертон не преминет выполнить задуманное – поместить ее в сумасшедший дом. Поэтому она всем сердцем желала победы рыжему, но, увы, оказалось, что лопоухий вполне оправдывал свою репутацию, приобретенную в Итоне. Он сразу перешел в нападение и погнал герцога через кладбище.

– Хорошо дерется, – заметил полковник с одобрением. – Боюсь я, Арчи, простите, сударыня, вашему мужу несдобровать.

Однако он зря опасался. Невилл был ранен в левую руку, но он провел обманный прием, и Уивертон упал на чью-то могилу. Прежде чем он успел подняться, Арчибальд приколол его к могиле, как бабочку. Лопоухий подергался какое-то время и замер.

– Сэр, – сказала жена священника с благоговением, – вы – герой!

Контрразведчики бросились к своему поверженному шефу.

– Он мертв? – спросил священник.

– Как покойник! – с горечью ответил один из секундантов.

Арчибальд пошатнулся, но взял себя в руки и подошел к полковнику, чтобы вернуть ему саблю.

– Надеюсь, – обратился он к секундантам, которые, пораженные, смотрели то на него, то на Уивертона, лежащего в луже крови, которая на глазах становилась все шире и шире, – вы засвидетельствуете в случае надобности, что все было по правилам. Я еду домой.

– Я вас провожу, – быстро сказала Амалия.

– На это я и рассчитывал, – проворчал раненый герцог. – Пока, Джимми. Надеюсь, ты составишь мне компанию на следующей охоте.

– А что мне делать с этим? – спросил полковник, указывая на коробочку с кольцами.

– Давай их сюда. – Арчибальд забрал кольца. – Будем надеяться, они мне еще пригодятся, когда все разрешится. Спасибо за все, священник! Это венчание я точно не забуду!

Амалия помогла Арчибальду забраться в массивную карету с гербом на дверцах, попросила громилу Джеффри принести ей сумку, и они поехали.

– Дайте-ка я взгляну на вашу рану, – предложила Амалия.

– Э, царапина, – жизнерадостно заявил герцог, хотя кровь из раны так и хлестала.

– И все-таки будет лучше, если я вас перевяжу, – настаивала Амалия, доставая из сумочки бинты и разрывая их.

Арчибальд, сопя, молча позволил ей проделать все необходимые манипуляции.

– Сдается мне, – проворчал он, – что вы та еще штучка. Медовый месяц еще не начался, а я уже убил из-за вас человека.

– То ли еще будет, – скромно ввернула Амалия. – Право, мне очень жаль, что вам пришлось из-за меня отправить мистера Уивертона к праотцам.

– Можете не жалеть, – отозвался Арчибальд, – я с детства терпеть не мог этого типа. Еще с тех пор, как он на королевской елке отнял у меня вишенку с торта.

– Утешительно, наверное, знать, что вы убили его из-за вишенки, – язвительно заметила Амалия. – Потому что большинство людей убивают друг друга и вовсе ни за что. Так не больно?

– Нет.

– Боюсь, что наше знакомство началось довольно неудачно, – сказала Амалия. – Мы даже толком не представились друг другу. Я баронесса Амалия Корф.

– Да? – Настроение герцога значительно улучшилось при известии, что его жена – не какая-то модистка, а тоже аристократка. – Я Арчибальд Эдмунд Филип Невилл, герцог Олдкасл. В забавном мы с вами оказались положении, правда?

Оба рассмеялись – в первый раз за все утро.

– Можно неприличный вопрос? – спросила Амалия, пытаясь вспомнить, где она могла слышать раньше о герцоге Олдкасле. – Сколько вам лет?

Герцог потупился.

– Восемнадцать, – нехотя выдавил он из себя.

– Мне следовало догадаться, – сказала Амалия. – Только в ваши годы люди совершают такие прекрасные глупости, как похищение невест.

– Это не глупости, – отозвался Арчибальд. – Отец Эмили – упрямый старый дурак, и только. Из-за того, что мой старший брат и его жена недавно утонули, он решил, что с моей семьей лучше не иметь дела.

– Ах вот оно что, – медленно проговорила Амалия. – Так это был ваш брат? Тот, о котором писали в газетах?

Арчибальд кивнул.

– А Уивертон? – спросил он после некоторого молчания. – Кто он вам?

– Так, никто, – отозвалась Амалия. – Просто он заявлял на меня некоторые права, а я ему не уступала.

– Я так и знал! Кокетка! – фыркнул Арчибальд. – Но вы по крайней мере в своем уме? А то, помнится, он говорил что-то о лечебнице.

– Это была его хитрость, – заметила Амалия. – Чтобы сломить мое сопротивление.

– И что он в вас такого нашел? – пожал плечами Арчибальд. – Не понимаю!

Амалия в отместку слегка надавила ему на рану. Рыжий верзила сдавленно всхлипнул и умолк.

– Куда мы едем? – спросила Амалия.

– В Олдкасл, разумеется, – отозвался Арчибальд.

– Боже мой! – воскликнула Амалия. – А мой багаж? Он ведь в Дувре…

– Пошлете за ним слуг, – проворчал герцог. – Думаете, я вас так просто отпущу? Черта с два! Вы моя жена и будете оставаться ею, пока не будет доказано обратное.

Против этого Амалии было решительно нечего возразить.

Глава 6,

в которой повествуется о шестом чувстве секретного агента

– Приехали, милорд! – сообщил кучер.

Рыжий милорд вылез из кареты и сделал шаг по дорожке, но спохватился и подал руку Амалии.

– Прошу, – сказал он самым непринужденным тоном. – Добро пожаловать в Олдкасл!

Амалия подняла голову, и заготовленные было для ответа слова замерли у нее на губах. Она никогда не думала, что где-то в мире может еще существовать такое чудовищное строение – настоящий замок, огромный, устрашающий и величественный, с готическими башенками и массивными стенами, местами покрытыми мхом и цепкими побегами вьюнка. Левое крыло было, очевидно, пристроено в эпоху Стюартов, правое – в георгианскую, и от сказочной мешанины стилей рябило в глазах, но сам замок странным образом от этого только выигрывал. Он отталкивал и завлекал одновременно.

«Черт возьми, – подумала Амалия, – положительно, я седьмая жена Синей Бороды».

– А он выглядит не таким уж и старым[12], – наконец сказала она.

– Строительство центральной части, – сообщил герцог тоном любезного гида, – началось еще при Плантагенетах, тогда его владельцы носили титул графа. Прежний замок сгорел при втором Ричарде, потом его много раз перестраивали.

Арчибальд покосился на свой сюртук и, заметив белую гвоздику, о которой успел забыть, решительно отодрал ее.

– Я вижу, вам тут нравится, – сказал он Амалии и, не предложив ей руку, двинулся по одной из многочисленных дорожек.

Амалия, раздосадованная тем, что не смогла скрыть своих чувств, зашагала вслед за своим новоиспеченным мужем. Возле замка к ним с поклоном вышел старый благообразный дворецкий в голубой ливрее, расшитой серебром.

– Имею честь поздравить вас, милорд, со знаменательным событием, – напыщенно провозгласил он. Тут взгляд его упал на Амалию, и выражение лица старого слуги несколько изменилось.

– Это, должно быть, подружка невесты? А мисс Эмили? Где она, сэр?

– Понятия не имею, Роджерс, – фыркнул Арчибальд.

– А… а леди, сэр? Кто это?

– Кажется, моя жена, хотя я в этом не уверен.

– Да, милорд? – пролепетал дворецкий. – О боже, ваша рука! – Он только что заметил, что его хозяин ранен.

– Ничего страшного, Роджерс, – успокоил его Арчибальд, – просто у меня была небольшая дуэль.

– Дуэль? О боже!

Чувствовалось, что ответы молодого хозяина поставили Роджерса в тупик, привели в замешательство и вообще здорово озадачили, но он не отважился на дальнейшие расспросы.

Огромный холл, утекающий вширь и ввысь, встретил Амалию прохладой и полумраком. На стенах висели портреты, с которых на каждого входящего взирали различные представители рода Олдкаслов, словно взвешивая, достоин ли он того, чтобы ступить на порог замка.

– Ван Дейк? – спросила Амалия, кивком головы указывая на очаровательного юношу, держащего в руке пару восхитительно выписанных перчаток.

– Именно. Вы разбираетесь в живописи?

– Только как любитель.

– Некоторые из этих картин стоят целое состояние, – сухо сказал Арчибальд и тут же добавил: – Но это еще не значит, что они продаются. Кстати, – оживился он, – тот, на кого вы смотрите, известен тем, что утопил свою первую жену в пруду возле замка.

Покачиваясь на носках, он победно посмотрел на Амалию с высоты своего немалого роста. Она поняла, что ее столь неожиданно приобретенный супруг не так прост, как кажется с первого взгляда, и пройдет немало времени, прежде чем ей удастся завоевать его расположение.

– А вторая жена? – спросила Амалия. – Что с ней стало?

– Она подвела беднягу под топор, – мрачно ответил Арчибальд. – Заставила принять участие в заговоре, а потом сама же и выдала.

– Один – один, – подвела итог Амалия. – А это кто? – Она остановилась у портрета джентльмена, лицо которого подпирал огромный стоячий воротник.


12

Игра слов: oldcastle по-английски означает «старый замок».

– Мой предок Руфус Олдкасл, – откликнулся Арчибальд, косясь на нее. – Он был чуть ли не восьми футов ростом. Впрочем, мы, Олдкаслы, все высокие, так уж повелось. Ему снесло голову ядром в какой-то битве, когда он вышел из траншеи по нужде.

– Ай-ай-ай, – вздохнула Амалия. – Как это, должно быть, огорчительно – быть оторванным смертью от такого важного занятия.

Арчибальд побагровел и хотел что-то сказать, но сдержался.

– Это Яков Первый. – Он оглянулся на Амалию, но она хранила молчание. – Это – Георг Второй. Все они мои предки. По материнской линии я двоюродный внучатый племянник королевы, а по отцовской – ее четвероюродный брат.

Амалия подумала, что, наверное, не так-то легко быть братом и племянником одновременно.

– Так что вам очень-очень повезло, – спесиво продолжал Арчибальд, у которого, видимо, опять возобладало дурное настроение. – Могли бы выйти замуж за какого-нибудь простолюдина, и это избавило бы меня от массы хлопот. Но не думайте, что вам удастся долго пробыть герцогиней. Этот священник Гленвилл – просто упрямый старый осел. Черт возьми, как жаль, что наш викарий Моррис заболел! Он бы точно не поставил меня в такое дурацкое положение, заставив считать своей женой неведомо кого.

Дворецкий, стоявший позади хозяина, вздрогнул и отступил на шаг назад.

– Можно подумать, что мне в мужья достался невесть какой подарок, – парировала Амалия, у которой в минуты раздражения язык становился острее бритвы. – Всегда мечтала выйти замуж за фонарный столб!

– Что? – вскипел герцог. – Да как вы смеете, вертихвостка несчастная!

– Я уж не говорю о том, что вашей шевелюрой можно запросто зажигать огонь без спичек. Как мне повезло! Ходячий пожар! Никакой факел не сравнится с вами.

– Вы не леди!

– А вы – не джентльмен!

– Мне попалась мегера, – с горечью констатировал герцог. – Ничего! Можете смеяться сколько угодно. Завтра же я отправлюсь к самому архиепископу Кентерберийскому, чтобы он признал наш союз недействительным.

Дворецкий Роджерс посерел лицом и словно стал меньше ростом.

– И что вы скажете архиепископу? – бесстрастно осведомилась Амалия. Склонив голову к плечу, она внимательно разглядывала портрет рыжего джентльмена в орденах, чем-то неуловимо схожего с ее собеседником.

– Всю правду. Что вы женили меня на себе обманом.

Роджерс, судя по всему, был близок к обмороку.

– Я – вас? Может, я опоила вас? Может, это я вас похитила? Я привезла вас в церковь и заставила священника обвенчать нас?

– Хорошо, – проскрежетал Арчибальд, – я виноват. Вы довольны? Но этому безумию необходимо положить конец!

– И вы поедете к архиепископу…

– Именно.

– Представите свои доводы…

– Так точно.

– Между прочим, похищение людей и принуждение их к браку – нешуточные преступления, – ласково заметила Амалия, и глаза ее стали совсем золотыми. – У вас могут быть неприятности.

– Все неприятности – ничто по сравнению с тем, что со мной произошло сегодня, – отрезал герцог.

– То, что с вами произошло, – вкрадчиво промолвила Амалия, – покажется вам сущим пустяком, когда все начнут смеяться над вами.

– Простите? – недоуменно посмотрел на нее Арчибальд.

– Ну да. «Этот Невилл, рыжий верзила, знаете его? Слышали, как он опростоволосился?» – «Да нет, расскажите». – «Он принял за свою невесту совсем другую». – «Да что вы?» – «И женился на ней». – «О, боже мой! Он что, совсем слепой? Или ему все равно, на ком жениться?»… Вот так и будут говорить о вас, Арчи. Я могу называть вас Арчи? Кстати, это ваш отец?

– Да, – буркнул Арчибальд. Грызя ноготь, он сосредоточенно размышлял над словами Амалии.

– Вы на него похожи.

Рыжий верзила выпрямился и высокомерно взглянул на Амалию сверху вниз (что для него было проще простого).

– Надеюсь, что это не так, – сказал он.

– Вы его не любили?

– Он был замечательный человек. Но свой лучший поступок он совершил, когда преставился.

Амалия вскинула брови: подобное циничное заявление явно было совсем не в стиле ее собеседника.

– Это мистер Уайльд, журналист[13], так сказал, – пояснил Арчи. – Он, впрочем, произнес эти слова на обеде у леди Горинг по другому поводу. – Верзила-герцог вздохнул и посмотрел на Роджерса, смиренно ждавшего, какие еще ужасы обрушатся на него этим утром. – Пойдемте лучше обедать, миледи. Роджерс! Отведите мою… а, черт… отведите нашу гостью в желтую спальню. Где ваши вещи?


13

Великий английский писатель Оскар Уайльд к 1885 г. еще не создал главных своих произведений и был известен главным образом стихами, очерками, публиковавшимися в основном в «Пэлл-Мэлл Газетт», а также как блестящий острослов и апологет эстетизма.

Амалия спохватилась, что совсем забыла о Франсуа. Наверное, он уже весь извелся от беспокойства.

– В Дувре. Я напишу записку моему слуге, он не говорит по-английски. Его зовут Франсуа Галлье. Поищите его в гостиницах, я забыла название той, где мы остановились.

– Какая восхитительная забывчивость, – хмыкнул Арчибальд, поднимаясь по лестнице. – Мне везет, как всегда. Мало того, что жена не та, так она еще и беспамятная.

– Многие мужья дорого бы дали, чтобы иметь такую жену, – ехидно ввернула Амалия.

– Многие, но не я. Нет, надо ехать к архиепископу!

Лакей отбыл с запиской Амалии, а Роджерс проводил ее в желтые покои.

– Простите, миледи, что спрашиваю вас, – заговорил он умоляюще, когда дверь за ними затворилась, – но вы – жена герцога, ведь так?

– До завтра точно, – отозвалась Амалия бодро, – а что будет дальше – бог дает!

Роджерс важно кивнул и исчез.

За обедом Амалия и ее супруг сидели в разных концах необъятного стола. Еда показалась Амалии невкусной, посуда была роскошная, но чересчур громоздкая.

– В сущности, я ничего о вас не знаю, – проворчал Арчи, когда внесли пудинг. – Кто вы и откуда?

– Разве я не говорила? Баронесса Амалия-Изольда-Елизавета Корф, русская подданная. Я живу в Петербурге, у меня маленький сын, ему три года.

– Этого еще не хватало! – фыркнул герцог. – Вы не католичка, я надеюсь?

– А что вы имеете против католиков? – поинтересовалась Амалия.

– Я девяносто седьмой в списке наследников английского престола, – сухо сказал Арчибальд. – Женитьба на католичке, пусть и столь смехотворная, как эта, сразу же выводит меня оттуда.

– Ай-ай-ай, всего-навсего девяносто седьмой, – вздохнула Амалия. – Боюсь, сударь, вам придется ждать чумы или какого другого бедствия, чтобы взойти на трон. Как жаль! – добавила она, крестясь на католический манер и возводя очи к потолку.

Золотая тарелка герцога с грохотом полетела на пол.

– Так вы католичка? – пролепетал Арчи, косясь на Амалию с непередаваемым ужасом.

– Только по понедельникам, – сообщила Амалия серьезным тоном, отодвигая пудинг, – а сегодня среда. Успокойтесь, я православная, если это вас интересует.

Арчибальд порывисто вскочил на ноги.

– Так, с меня хватит! – объявил он. – Роджерс! Я беру собак и иду гулять. Вы и ваши манеры… – Он предпринял попытку испепелить Амалию взглядом, но это было все равно что попробовать растопить спичкой айсберг. – Как мне жаль, что все это не сон!

– Мне тоже, – заметила Амалия, когда дверь за ее неожиданным супругом с грохотом затворилась.

Порядочно проплутав по коридорам, Амалия наконец нашла свою спальню. Пока ее не было, с зеркал стерли пыль, из углов вымели паутину, кровать застелили заново, а камин затопили.

Амалия подумала, чем бы ей заняться. Почитать? Но у нее не было к тому охоты: когда собственная жизнь оказывается интереснее всяких романов, приключения вымышленных героев уже не так захватывают. В окно она увидела Арчибальда – он шагал в сопровождении четырех собак, размахивая руками, как мельница, и возбужденно разговаривал сам с собой.

Арчи был уязвлен. Несмотря на молодость, он немало вращался в свете и полагал, что знает женщин, но та, которой по нелепой случайности выпала честь считаться его женой, озадачивала его. Мало того, что она открыто подтрунивала над ним, – она вела себя так, словно вообще ни в грош его не ставит. Арчи подобрал с земли палку и швырнул ее далеко вперед.

– Ищи, Зигзаг!

Он даже не погладил собаку, когда та примчалась с палкой обратно, торжествующе виляя хвостом.

– Столб! Пожар! Да она просто смеется надо мной. Ама… Амалия! Камелия! Лилия! Господи, какое дурацкое имя! Нет чтобы ей зваться Эмили, как любой нормальной леди…

Арчи огляделся и увидел, что дошел почти до дома викария. Герцог поколебался, но ему надо было кому-то излить свою душу, а викария Морриса он знал уже несколько лет. Решившись, герцог подошел к двери и постучал.

Роберт Моррис, закутавшись в кашне и свитер на редкость уродливой вязки, сидел у камина, вытянув ноги к теплу. Моррису было около тридцати лет. Если поначалу, когда он только приехал сюда, в деревне Принсхиллз его считали слишком молодым для такого ответственного поста, то вскоре жители почти единодушно пришли к выводу, что лучшего священника им не найти. Моррис отличался умом, деликатностью и красноречием, был скромен и трудолюбив. Не обладая значительным богатством, он тем не менее ухитрялся не выставлять напоказ свою бедность. Раз в два месяца кумушки в своих сплетнях женили его на ком-нибудь из местных обитательниц, но сам он, похоже, не торопился связать себя узами брака. Его бывшая благодетельница, леди Эверилл, пристроившая Морриса на это место, оставила ему небольшую сумму денег, но он прекрасно понимал и ни от кого не скрывал, что ее едва хватит только на одного его, а значит, он не вправе обременять себя семьей. Для своих лет мистер Моррис являлся чрезвычайно здравомыслящим человеком, и жители округи не стеснялись спрашивать его совета. Все сказанное молодому викарию оставалось тайной между ним и его собеседником. Моррис не опускался до пересудов, и на него всегда можно было положиться. Жившая по соседству с Принсхиллз графиня Стерн, мать той самой Эмили Стерн, особа гордая и, в общем-то, не склонная испытывать симпатии к бедным священникам, высказалась о Моррисе так:

– Он очень воспитанный человек. Некоторые дают вам советы с таким видом, будто делают невесть какое одолжение, он же ведет себя так, будто это вы делаете одолжение ему.

Когда дверь распахнулась, Роберт несколько раз чихнул, и Арчи поспешно вошел, оставив собак снаружи. Молодой викарий был, в общем, недурен собой – с большими глазами, рыжеватыми волосами и тонким, с горбинкой носом. На лице его лежала печать меланхолии, – а может быть, это было просто следствие слабого здоровья или хронической анемии.

– Ваша светлость! – Моррис сделал попытку подняться с кресла.

– Сидите, сэр… Вы еще простужены?

– Увы, да. Что вы хотите – осень!

– А я так никогда не болею. – Арчи сел. – Мистер Моррис, я пришел к вам посоветоваться. Только умоляю вас: вы ведь не будете смеяться надо мной?

– Я, сэр? Но… Как прошло то дело?

– Дело?

– Да, знаменательное событие. Ваша свадьба.

– О, Моррис, не говорите мне о ней!

– Что-нибудь случилось? – На лице молодого священника читалось искреннее сочувствие.

– Случилось, да! Случилось так, что я женился, но не на той! Моррис, что мне делать?

И герцог, не скупясь на подробности, рассказал о том, что с ним произошло.

– Это кошмарная особа – старая, дурно воспитанная… Она… она… – Арчи шипел, как дракон, которому только что сообщили, что его чешуйчатая шкура пойдет на пошив дамских сумочек. – Это что-то чудовищное! А болван Гленвилл осмеливается утверждать, что она моя жена! Неужели он прав?

Выслушав его светлость, молодой викарий впал в глубокую задумчивость.

– Да, – признался он, – никогда не слышал ни о чем подобном!

– Но она мне жена? – настаивал герцог. – Жена или нет?

– С точки зрения церкви – несомненно, сэр. Да и закон о браке…

Словом, Моррис не мог сообщить юному герцогу ничего утешительного.

– Я намерен ехать к архиепископу, – признался Арчибальд. – Я не собираюсь жить под одной крышей с этой авантюристкой!

Пока Арчи в маленьком домике викария сотрясал воздух, выплескивал свои эмоции, Амалия зажигала в своих покоях свечи, досадуя на то, что в замок, в эту многовековую развалину, до сих пор не провели современное газовое освещение. В камине весело потрескивали поленья. Явилась горничная, получила ответ миледи, что ей ничего не надо, и тотчас же ушла. Амалия обошла свои покои, в которых спокойно могла разместиться рота солдат, и от нечего делать стала заглядывать в шкафы и сундуки. В одном сундуке хранились старинные платья, каких не носили уже лет сто, и подгрызенные молью меховые накидки. В другом обнаружились груды старого железного лома. Из-за скрипучей дверцы шкафа пахнуло лавандой, и Амалия, к своему удивлению, увидела висящее на плечиках белое подвенечное платье с трепещущими оборками.

Амалия не была суеверной, но вид платья молодой женщины, утонувшей и погребенной совсем недавно, вызвал у нее содрогание. Она резким движением закрыла шкаф и тут заметила чуть выдвинутый боковой ящик секретера. Внутри лежала связка писем без конвертов.

«Мы счастливы, как никогда. Кажется, проклятье больше не тяготеет над нами. После Венеции собираемся поехать в Милан…»

Амалия задвинула ящик, и тут постучали в дверь.

– Ваш повар прибыл, миледи!

Забыв обо всем на свете, Амалия побежала вниз, где посреди груды чемоданов ее ждал Франсуа – все тот же Франсуа с плутовскими глазами и открытой улыбкой. В руке он держал ведро, в котором плескалась вода.

– Франсуа! – завопила Амалия.

– О мадам! Как я намучился душой, пытаясь отыскать вас! С вами все хорошо?

– Хорошо, лучше не бывает, я тебе потом расскажу. Представляешь, Франсуа, произошло жуткое недоразумение, и я теперь замужем!

– Замужем? А как же наше дело? – оторопело спросил Франсуа.

– Дело? Дело в шляпе, месье Галлье! А что это у тебя в ведре?

– Живая рыба, – доложил Франсуа. – Я купил ее для вас, я же повар!

– О! Франсуа! – закричала Амалия. – Ты должен меня спасти. Делай что хочешь, но чтобы у меня был пристойный ужин, а то тут подают на золоте черт знает что!

– На золоте? – оживился бывший мошенник.

– Для тебя, Франсуа, – Амалия взяла его за пуговицу, – оно должно быть как олово!

В холл вошел Арчибальд со сворой собак. После разговора с Моррисом он несколько успокоился, но вид незнакомого человека заставил его застыть на месте.

– Как прогулка? – весело спросила Амалия.

– Это ваш любовник? – вместо ответа осведомился Арчи.

– Пока нет, а вы что, настаиваете?

Лицо у герцога сделалось клюквенного цвета, он молча развернулся и ушел. Одна собака – помесь гончей и черного лабрадора – подбежала к Франсуа, обнюхала его, затем сунула морду в ведро. И завиляла хвостом, когда Амалия ее погладила.

– Я чуть не отравился в гостинице, – со слезами на глазах говорил Франсуа. – Там подают овсянку, которую они называют поридж. Но я-то, черт возьми, не лошадь, чтобы есть овес!

– Роджерс! – крикнула Амалия. – Добрый Роджерс, это мой повар. Устройте его как-нибудь поприличнее.

– Будет сделано, миледи, – отвечал дворецкий, кланяясь. – Пожалуйте за мной.

* * *

Вечером этого суматошного дня Амалия была совершенно счастлива.

Во-первых, Франсуа и впрямь не ударил в грязь лицом и приготовил на ужин изумительную рыбу, запеченную в тесте. Во-вторых, Амалия сообразила наконец, каким образом она должна поступить, чтобы не допустить войны, и ее распирало от гордости при мысли о том, какая она умная, хитрая и вообще не чета простым смертным. План был до смешного прост, но сработает ли он, зависело от множества обстоятельств. Тем не менее Амалия решила рискнуть и попробовать претворить его в жизнь.

Напевая какую-то арию, Амалия развесила свои платья в шкафу, и в то мгновение, когда она затворяла дверцу, ее словно кольнуло холодком. Амалия хорошо знала, что это такое. У всех нас есть шестое чувство, но у секретных агентов, живущих в обстановке повышенной напряженности, оно дает о себе знать гораздо чаще. Прежде чем взгляд Амалии упал на большое трюмо в глубине, она уже точно знала, что в комнате, помимо нее, кто-то есть.

На пороге спальни, едва не задевая головой о притолоку, стоял Арчи Невилл и в изумлении таращился на свою законную половину. В изумлении – потому что на Амалии сейчас был лишь полупрозрачный пеньюар, а так как наша героиня обладала всем, чем должна обладать красивая женщина, то герцогу Олдкаслу определенно было на что поглядеть.

– Вы заблудились? – вежливо осведомилась Амалия.

Герцог тщательно затворил дверь и сделал шаг вперед. По опыту Амалия знала, что бывают мгновения, когда самые утонченные аристократы перестают быть таковыми, и сосредоточенный вид Арчи ей не понравился.

Дворецкий Роджерс, совершенно случайно протиравший поблизости перила, услышал звук чего-то разбившегося, а затем приглушенную возню. Отметим, что хотя дворецкий был чрезвычайно добросовестен, протирание перил все же отнюдь не входило в его обязанности, так что налицо был редчайший случай служебного рвения.

– А-га, – сказал себе старый слуга многозначительно и стал надраивать балясины с удвоенной энергией.

Из комнаты, расположенной через одну дверь от желтой спальни, с лампой в руке вышла горничная Мэри-Энн, а в глубине коридора показался, с лампой же, лакей Скрэмблз. Все они, разумеется, оказались здесь по долгу службы. И тут…

Дверь желтой спальни распахнулась, и на пороге показалась белокурая герцогиня Олдкасл. Увидев ее, Роджерс уронил тряпку и закоченел. Мэри-Энн тихо вскрикнула, а Скрэмблз открыл рот, да так и не закрыл его.

На лице у герцогини было такое выражение, которое напомнило старому дворецкому картинку с Жанной д’Арк, которую помог сжечь на костре один из Олдкаслов. И слуги, оказавшиеся возле спальни, и вандейковские портреты на стенах наблюдали удивительную картину – раскрасневшаяся, с рассыпавшимися по плечам волосами герцогиня волокла за собой герцога, который упирался изо всех сил, но ничего не мог поделать, ибо, будь вы даже семи футов росту и силы геркулесовой, вы подчинитесь, если вас тащат за ухо, как нашкодившего школьника. Никогда еще стены Старого замка не видели такого позора!

Амалия доволокла герцога до верхней ступеньки лестницы, где наконец отпустила его, и Арчи Невилл рухнул на пол бесформенной кучей.

– Сэр, – вскричала разъяренная герцогиня хорошо поставленным голосом, отбрасывая назад волосы, – я настоятельно рекомендую вам принять холодный душ!

После чего развернулась и в вихре развевающихся юбок проследовала обратно в спальню, наградив по пути беднягу Роджерса таким взглядом, что он потом полночи не мог уснуть.

Глава 7,

в которой речь пойдет о лягушках и архиепископе Кентерберийском

Следующая встреча после того, как была успешно отбита английская атака на русскую крепость, состоялась наутро, за завтраком.

У слуг были настолько невозмутимые лица, что даже самый толстокожий наблюдатель непременно догадался бы, что накануне в замке произошло что-то неладное. Особенно величественно выглядел дворецкий Роджерс: он руководил раздачей блюд с таким видом, что у любого возникло бы при взгляде на него впечатление, что он так и появился на свет седым, в ливрее и с благоговейно нахмуренным челом.

Арчибальд, одна рука которого была перевязана, а правое ухо имело подозрительно розовый оттенок, угрюмо ковырял овсянку. Напротив него за столом, на расстоянии примерно в пушечный выстрел, сидела его законная супруга. Как раз в это мгновение, указав мизинцем на тарелку, она спрашивала у дворецкого:

– Скажите, Роджерс, что это такое?

– Овсянка, миледи, – отвечал слуга, тревожно кашлянув.

– Уберите, – коротко приказала Амалия. – Франсуа!

И, повинуясь ее зову, в дверях возник французский повар с серебряным подносом в руках, на котором в предвкушении своего конца томилось множество всяческих вкусностей.

Арчибальд уронил ложку в тарелку. Роджерс захлопал ресницами, не зная, что сказать.

– Завтрак подан, – зычно объявил Франсуа.

После чего подскочил к Амалии и с несусветной ловкостью разложил возле нее на столе три вида закусок, четыре основных блюда, четыре десерта и стакан с соком. Но это было еще не все: Франсуа умчался и, явившись вновь, как демон-искуситель, поставил перед Амалией тарелочку с нарезанным тончайшими ломтиками хлебом, тарелочку с сыром, масленку и, наконец, запотевшую кадушку с икрой.

– Франсуа, – только и могла промолвить Амалия, – где вы это все достали?

– О, – отвечал слуга, – я взял на себя смелость послать кое-кого за снедью в Дувр. Труднее всего было раздобыть икру, но, по счастью, там есть отель, хозяин которого долго жил в России, и он всегда готовит ее для себя. Не угодно ли откушать?

– Кого же ты послал? – недоверчиво спросила Амалия. – Ведь ты же не говоришь по-английски…

– Я захватил с собой словарь, – возразил Франсуа обиженно. – И потом, я заставляю работать свое обаяние.

– Обаяние? – проговорила Амалия задумчиво. – Хм! Только не заставляй его перетруждаться, а то оно до времени износится.

– Все понял, мадам!

– Арчи, – сказала Амалия, – что вы там сидите, как цапля на насесте? Присоединяйтесь лучше ко мне. Мой Франсуа – знатный повар. По крайней мере, граф Ларош-Бретон на него не жаловался.

Франсуа склонился в сдержанном поклоне и засиял улыбкой.

– Спасибо, – сухо отозвался Арчибальд, – но мне что-то не хочется.

Однако от блюд исходил такой аромат, что перед ним не смог бы устоять даже праведник, объявивший войну чревоугодию. Слов нет, овсянка – прекрасная и полезная вещь, но она все-таки меркнет перед креветками в винном соусе. И истуканом сидящий перед тарелкой со своим пориджем Арчи составлял любопытный контраст с Амалией, уписывающей за обе щеки то, что ей приготовил Франсуа. Наконец герцог не выдержал, пересел к Амалии и сначала робко, а затем уже без всяких околичностей принял участие в уничтожении кулинарных шедевров.

– Какая прелесть, – проговорил он с набитым ртом, указывая на опустошенное блюдо. – А что это такое?

– Лягушки, я полагаю, – отозвалась Амалия.

Арчибальд поперхнулся.

– Что?

– Ну да, лягушки из того самого пруда, где ваш предок утопил свою первую жену, – беззаботно подтвердила герцогиня.

– О мои лягушки! – возопил Арчи. – Какое коварство! Я с детства засыпал под ваше пение, и теперь… теперь вам пришел конец под ножом какого-то француза!

– Однако эти лягушки, должно быть, пребывают в весьма преклонном возрасте, коли вы знакомы с ними с детства, – съязвила Амалия. – Успокойтесь, я пошутила. Это телятина, а ваши лягушки в еду не годятся. Французы готовят только специально выращенных лягушек, а не тех, которые квакают где попало.

– Да? – рассвирепел Арчибальд. – И чем же, интересно, им не угодили английские лягушки?

Его непосредственность просто обезоруживала. Амалия переглянулась с Франсуа и разразилась хохотом. Герцог засопел и молча уткнулся в тарелку.

– Арчи, – искренне сказала Амалия, – вы просто прелесть!

– Смейтесь надо мной сколько вам угодно, – раздраженно сказал юноша, косясь на опустевшее блюдо с «лягушками», – скоро этому придет конец. Можете собирать свои вещи, сегодня днем мы отправляемся в Лондон. Я увижусь с архиепископом, он выслушает меня и, вне всяких сомнений, объявит наш дурацкий брак недействительным. Тогда я с радостью скажу вам «прощайте» и с легкой душой женюсь на своей Эмили.

– Поздравляю вас, – сказала Амалия и, к величайшему смущению герцога, обняла его за шею и поцеловала в щеку. – Франсуа! Собирайтесь. Мы едем в Лондон!

– Что за непристойные нежности при слугах! – фыркнул герцог, высвобождаясь.

Вечером чета молодоженов уже была в лондонском доме герцога на Парк Лейн – красивом, но совершенно непригодном для жилья. А на следующий день Амалия явилась в посольство, где ее ждал князь Голицын.

Князю Голицыну, послу и известному коллекционеру произведений искусства, было уже за шестьдесят. Он обожал французский язык, французскую литературу и французских танцовщиц. Нет поэтому ничего удивительного в том, что он получил назначение в Британию, страну английского языка, английской литературы и строгих (или, скорее, притворяющихся таковыми) нравов.

– Сергей Владимирович, – с порога заявила ему Амалия, – я вышла замуж.

– Ай-ай-ай! – воскликнул посол, всплеснув руками и поднимаясь навстречу своей гостье. – Неужели дело так плохо?

– Не знаю, – сказала Амалия, – но, похоже, кто-то из людей Петра Петровича или ваших работает на сторону. В Дувре меня ждали.

И она сжато и точно описала все, что с ней произошло.

– Боже мой! – воскликнул Голицын. – Так вы и есть та самая, из-за кого… В Лондоне только и разговоров, что об этой дуэли. Отец Уивертона подал на вашего… простите, на Арчи Невилла жалобу королеве. Вряд ли, впрочем, юному герцогу что-то грозит – он королевский крестник, можно сказать, любимец Виктории. К тому же секунданты утверждают, что все было честь по чести и сам он тоже был ранен… Ну надо же, как все сложилось! Теперь, когда вы герцогиня, вас и пальцем никто не посмеет тронуть. Очень удачная комбинация, Амалия Константиновна. Не знаю, как вы ее провернули, но невероятно, фантастически удачная комбинация!

– Я же вам рассказывала, что все получилось совершенно случайно… – попробовала было оправдаться Амалия.

– Э-э, не говорите, – протянул Голицын, шутливо грозя Амалии пальцем. – Вы, баронесса, совершенно уникальное явление, вы уж простите старику его прямоту. Как вы рассчитываете подобраться к нашим джентльменам?

– Мне нужно знать, – отозвалась Амалия, – что конкретно они намерены предпринять и когда.

– Ундервуд в понедельник будет у королевы, – доложил Голицын. – Лаймхауз тоже. Лаймхауз готовит доклад, в котором представит необходимые цифры. Разговор будет о войне.– Русский дипломат посерьезнел и начал нервно постукивать пальцами по столу. – Возможно, в этот вечер все и решится.

– Значит, в понедельник, – сказала Амалия. – Благодарю вас.

– Я недавно приобрел одну чудную статую у разорившегося лорда, – оживился Голицын. – Хотите взглянуть? Потрясающая фигура!

– С удовольствием, – ответила Амалия, и они заговорили о Древней Греции и Риме.

Меж тем как баронесса – простите, теперь уже герцогиня – имела приятную беседу с утонченным ценителем искусства, Арчибальд Эдмунд Филип Невилл маялся от скуки, ожидая, когда его примет архиепископ Кентерберийский. Звали архиепископа Бэзил Сазерленд. Начав викарием не самого процветающего прихода, он сделал головокружительную карьеру и достиг высшего поста в англиканской церкви, так что теперь ему ровным счетом нечего было желать. Сазерленду исполнилось пятьдесят восемь лет. Голубые глаза на его худом костистом лице поражали своим блеском. Рот, как скобки, окружали две резкие морщины, выдававшие в хозяине склонность к брюзгливости. В самом деле, Сазерленд был желчен, суров и славился тем особым английским юмором, который непосвященным кажется чистым садизмом. Хуже всего, впрочем, было то, что он страдал язвой, и поэтому, когда перед ним возник пышущий здоровьем гренадерского роста молодец, первым чувством архиепископа было непреодолимое отвращение.

«Этот небось не страдает от рези в желудке, ни в чем себе не отказывает, ест и пьет до отвала – и шампанское, и окорока, и все, что хочешь, – и не мучает себя минеральной водичкой». Так первым делом подумал архиепископ. Не то чтобы уже тогда в его мозгу зародилась коварная мысль досадить Арчибальду – просто он решил не упустить случая поддеть этого непростительно здорового юношу, который к тому же посмел заявиться к нему с лиловой гвоздикой в петлице.

– Сэр, – сказал Арчибальд после предварительного обмена любезностями, – меня привело к вам весьма срочное дело.

А затем непозволительно здоровый юноша огорошил архиепископа заявлением, что он хотел жениться на одной, а под венцом оказалась совсем другая, но он ее не знает и, между прочим, не желает знать, – так нельзя ли как-нибудь побыстрее разрешить это недоразумение.

– Разберемся, – пожевав губами, изрек архиепископ. – Итак, вы собирались жениться на девице Эмили Стерн, которая является младшей дочерью графа Стерна. Так?

– Так.

– Заручились согласием ее родителей. Верно?

Арчибальд смешался, что понятно, если учесть, что никакого согласия не было и в помине.

– Я полагал, – вывернулся он, – что они не будут против нашего брака.

– Ага, – изрек архиепископ. – Так они знали о нем или нет?

– Разумеется, знали. – Арчибальд пошел на явную ложь.

– Тогда почему их не было при венчании?

– У них, – Арчибальд запнулся, – были свои дела.

– Ну что ж, – благодушно сказал архиепископ, – все мы занятые люди, в конце концов. Стало быть, они не были против вашего брака, невеста тоже, и вы без всяких хлопот получили разрешение.

Арчибальд готов был провалиться сквозь землю. Он сумел получить разрешение, только очень сильно надавив на епископа, своего родственника, после чего епископ дал ему понять, что больше не желает его видеть. Все обстоятельства были против бедного Невилла.

– И ни с того ни с сего у алтаря оказалась другая, – ядовито подытожил архиепископ. – Причем вы сказали «да», она сказала «да», и священник вас обвенчал, а потом вы вдруг поняли, что это не она. – Архиепископ выдержал паузу. – Сэр, вы считаете меня старым дураком, выжившим из ума?

– Нет, сэр. – Арчибальд смешался.

– Может быть, – продолжал архиепископ саркастически, – я похож на осла?

– Никоим образом, сэр! – ужаснулся Арчибальд. – Я…

– Наверное, все-таки похож, если слушаю ваш бред, – заявил архиепископ. – Прошу прощения, но во всем том, что вы мне тут рассказали, нет ни капли здравого смысла. Эта леди, ваша невеста, приехала к вам, сколько я могу судить, по своей воле. – Арчибальд открыл было рот, но архиепископ раздраженно стукнул по столу распечатанным конвертом. – Преподобный Гленвилл в своем отчете, посланном мне, утверждает, что вы непозволительно торопили церемонию, вам прямо-таки не терпелось обзавестись женой. Но сразу же после венчания вы стали кричать, что произошла ошибка. – Арчибальд вновь хотел что-то сказать, но архиепископ предупреждающе поднял руку. – Сэр, я знаю, что в природе существуют всякие чудеса, но я также знаю, что даже у чудес существует свой предел. Как могло случиться, что, стоя у алтаря, вы не признали в лицо свою супругу? Как она вообще оказалась в церкви, если ее там не должно было быть? И наконец, если, по вашим словам, она не знает вас, как она могла ответить «да» на вопрос преподобного Гленвилла в присутствии двух свидетелей венчания? Так вот, дорогой сэр, я скажу вам, как это могло случиться. Вы знали ее, вы собирались жениться на ней, но в какой-то момент передумали и решили обмануть ее с помощью этого дурацкого разрешения, для которого вы указали заведомо ложные сведения. Теперь, ухватившись за тот факт, что в разрешении указано другое лицо, вы пытаетесь доказать необоснованность вашего брака. Вы обольстили невинную девицу…

– Девицу? – завопил Арчибальд. – Да она уже была замужем! У нее ребенок трех лет от роду!

– Обмануть бедную горемычную вдову – это еще хуже, – горько сказал архиепископ.

– Да я ее прежде в глаза не видел! Я никогда не встречал ее, поймите!

– Однако вы не поленились убить на дуэли джентльмена, невежливо обошедшегося с нею, – сразил его последним доводом почтенный Сазерленд. – Что-то мне не верится, что ради того, кого совсем не знаешь, можно убить человека, так сказать, до смерти. Довольно, сэр. Имейте уважение если не к вашей жене, то к себе самому.

– Она мне не жена! Не жена она мне!

– Сэр, вынужден вам заметить, что вы слишком многое себе позволяете, – прогремел архиепископ, поднимаясь с места. – Я знаю, что вы крестник королевы, но, будь вы хоть самим принцем Уэльским, я бы и то не позволил вам издеваться над священным институтом брака! Если вы настаиваете на том, что женились не на той особе, что ж, обращайтесь в суд и требуйте развода или расторжения, чего хотите. Должен вам сказать сразу же, что ваш случай очень труден, так что посоветую вам выход попроще: живите в согласии с вашей супругой, пока смерть не разлучит вас! А теперь, ваша светлость, прошу извинить меня, у меня другие дела.

Глава 8,

в которой заключается соглашение

– Я проклят, проклят, проклят! – были первые слова Арчибальда, когда он вернулся в особняк на Парк Лейн.

Амалия, удобно устроившись на кожаном диванчике в библиотеке, перелистывала редкое издание «Гептамерона» Маргариты Наваррской.

– Что, я все еще ваша жена? – осведомилась она.

– К сожалению, – сухо отозвался герцог. – Архиепископ отказался признать венчание незаконным. Я уже виделся со своим адвокатом из фирмы «Дойл и сыновья». Он считает, что архиепископ выгораживает священника, допустившего ошибку. Когда я спросил его, смогу ли я все-таки добиться признания брака с вами недействительным, он уклонился от ответа. Кажется, он предпочитает, чтобы я разводился с вами.

– И немудрено, – заметила Амалия, разглядывая великолепную виньетку на странице книги, – развод – дело хлопотное, он тянется несколько месяцев и даже лет, на нем всегда можно неплохо заработать… а какой адвокат откажется от лишних гонораров? Отдых в Ницце, «Шато-Марго», дорогие сигары, бриллианты супруге… Вы для них лакомый кусочек.

Арчибальд застонал и несколько раз стукнулся лбом о дверцу книжного шкафа.

– Не портите мебель, – одернула его Амалия. – Кроме того, так вы ничего не добьетесь. Если вы непременно хотите разбить себе голову, попробуйте на прочность одну из колонн в холле.

– С каким удовольствием я бы вас прикончил! – злобно сказал Арчи, но тем не менее оставил шкаф в покое.

– Боюсь, это удовольствие не было бы взаимным, – дипломатично ответила Амалия. – Сядьте и давайте поговорим.

– Кажется, я уже знаю, о чем мы будем говорить, – горько промолвил Арчи, валясь в кресло. – О той половине моего состояния, которую вы хотите заполучить. Разве не так?

– Нет.

– Я так и думал, что половиной вы не удовольствуетесь.

– Мне вообще ничего от вас не надо, – сказала Амалия. – Просто, знаете ли, любопытно побывать герцогиней. Может, у меня в жизни больше не будет такого случая.

– В герцогини вы не годитесь, – заявил Арчибальд.

– Это почему же?

Прежде чем ответить, Арчибальд зачем-то потрогал мочку своего правого уха.

– Вы слишком красивы. Настоящая леди должна быть хороша, но она не может быть красавицей, это привлекает к ней ненужные взоры.

Такой галиматьи Амалии отродясь не доводилось слышать.

– Еще одно слово, – сухо сказала она, – и я начну всерьез думать о половине вашего состояния.

– Это меня не удивит, – отозвался герцог язвительно.

Амалия со стуком захлопнула «Гептамерон», подавив порыв запустить увесистым томом в Арчи. Затем подошла к столу, взяла лежавшие на нем листы и подала их герцогу.

– Лучше прочтите вот это…

Это был один из самых любопытных документов, какой только пришлось составлять поверенному российского посольства в Лондоне Скуратову. Суть его заключалась в следующем: если в течение месяца, начиная с сегодняшнего дня, герцог Олдкасл не предпримет никаких шагов для развода, будет повсюду представлять Амалию как свою жену и прочая, она обязуется не предъявлять к нему никаких имущественных либо материальных претензий и, в зависимости от его требований, немедленно согласится на развод по истечении этого срока либо поддержит его заявление о признании брака недействительным.

– Я что-то не понимаю, – признался герцог. – Чего вы хотите?

– Я вам уже сказала, – отозвалась Амалия. – В течение месяца побыть герцогиней. После чего я верну вам свободу.

Арчибальд встал и заходил по комнате.

– Вы ставите меня в совершенно немыслимое положение. У меня насыщенная светская жизнь. Я езжу на охоты, бываю при дворе, я… Вы хотите разделить все это со мной?

– А как же иначе, – ответила Амалия. – Но сразу же оговоримся. В спальню ко мне вы не заходите. Ни пожелать мне доброй ночи, как в прошлый раз, ни… словом, никогда.

– Я ошибся дверью, – сказал герцог оскорбленно.

– Я вам верю, – отозвалась Амалия спокойно.

– Итак, я только вожу вас на балы, в театры, представляю тетушке и говорю всем, что вы моя жена. Проходит месяц, и мы расходимся, после чего я вас больше не увижу. Вы не требуете от меня ни денег, ни… короче, ничего. Так?

– Так.

– А как же Эмили?

– Что – Эмили?

– Моя невеста Эмили. Вы что же, совсем забыли о ней?

– А что с ней такое произошло?

– Да то, – горько сказал Арчибальд, – что, если она увидит меня женатым, она не переживет этого!

– О Арчи, – отозвалась Амалия, – уверяю вас, женщины способны пережить и не такое. Если вы будете вести себя с тактом и умом, то в этой ситуации окажетесь только в выигрыше.

– Я? – поразился герцог.

– Ну да. Вспомните старое испытанное гусарское правило: если гусара селили в дом, где жили две сестры и он хотел добиться благосклонности одной из них, то немедленно начинал ухаживать за другой. Поймите же, Арчи: все преимущества на вашей стороне. Вы молоды, знатны, богаты и не так уж дурны собой. Не знаю, как вы раздобыли это злосчастное разрешение на брак и уговорили Эмили бежать и обвенчаться с вами. В последнее мгновение она передумала и не пришла. Не пришла ведь, Арчи? Она, возможно, любила вас, но полагала, что вы никуда от нее не денетесь, а вы взяли и обманули ее ожидания. Теперь вы верите, что навсегда потеряли ее, но вы не правы. Все женщины – собственницы, и, когда они замечают, что на их собственность заявляет права кто-то другой, они выходят из себя. Верьте мне, Арчи, ваша Эмили сделает все, чтобы вернуть вас, а я… я не собираюсь ей в этом мешать.

– Вы Макиавелли в юбке, – пробурчал герцог. – Откуда вы знаете, как она поступит? Вы ведь даже в глаза ее не видели!

– Хотите пари? – предложила Амалия с невинным видом. – Я берусь даже предсказать, что она скажет вам при первой встрече.

– Однако! Вы так уверены в себе?

– Так заключим пари?

– С удовольствием!

В понедельник, день приема у ее величества королевы, дом на Парк Лейн ходил ходуном.

– Мы опоздаем! – кричал одетый в изумительно скроенный фрак герцог Олдкасл, мечась между лестницей и входной дверью. – Фрэнсис! Поторопите герц… поторопите миледи, черт бы ее побрал!

В покоях миледи вокруг нее суетилось полдюжины портних мадам Шаплен, знаменитой модистки, за право одеваться у которой среди лондонских модниц разыгрывались нешуточные баталии. Сама великая мадам в очень простом и скромном темном платье стояла тут же, что было большой честью для заказчицы, и давала указания, где что подобрать и подколоть. На изготовление наряда для герцогини Олдкасл было отведено всего два дня, и поэтому даже в последние минуты для портних нашлась работа. Сам наряд являл собой мечту любой принцессы. Это было переливчатое, расшитое бисером и невесомыми пестрыми перышками платье небесно-голубого цвета, игравшее всеми цветами радуги.

– Assez![14] – скомандовала мадам. Последняя портниха с облегчением поднялась с колен, и тогда сама Шаплен, приблизившись, придирчиво оглядела Амалию и собственноручно подправила две складочки, которые осмеливались не так лежать.

В дверь забарабанил лакей:

– Прошу прощения, но его светлость теряет терпение!

– Если потеряет, мы его найдем, – весело отозвалась Амалия и, расцеловав мадам в обе щеки, поплыла к двери.

В вестибюле Арчибальд в который раз взглянул на жилетные часы и, с шумом втянув в себя воздух, сунул их обратно в карман. Он обернулся к лестнице и приготовился разразиться желчной тирадой, но все слова замерли у него на губах.

Ибо он увидел райскую птицу… чудо природы… что-то прекрасное, ослепляющее, завораживающее… живой мираж, направляющийся к нему. И этим миражем была женщина.

Амалия, чрезвычайно довольная произведенным эффектом, подошла к герцогу и расправила веер.

– Арчи, – промолвила она с упреком, – ну не стойте так, скажите хоть слово!

Но Арчи, казалось, напрочь утратил дар речи.

– Пойдемте, – сказала Амалия, – мы опаздываем.

Величественный негр в герцогской ливрее распахнул перед ними дверцу кареты.

– А этот откуда взялся? – опешил его светлость. – Зачем он здесь?

– Он едет с нами, – отозвалась Амалия. – Это мой новый слуга. Не беспокойтесь, с ним не будет никаких хлопот.

Арчибальд насупился и забился в угол.

– Прекрасное платье, – наконец вымолвил он.

– Да, мадам Шаплен знает толк в своем деле, – подтвердила Амалия.

– К нему требуется еще кое-что… – Герцог сунул руку в карман и достал одну из тех коробочек, внутри которых может скрываться все, что угодно, от перстня со стеклом до изумрудного браслета Лукреции Борджиа. – Я надеюсь, вам подойдет. Это фамильная драгоценность, она принадлежала еще моей матери.

Он откинул крышку и…

Всем известно, что женщины – создания, в общем-то, чувствительные и легковерные. Даже ведро мусора, вынесенное мужчиной, заставляет нас проливать слезы умиления, а от букета цветов, которые увянут через три дня, наше сердце начинает биться чаще, чем ему положено. Что уж тут говорить о впечатлении, которое на самую закаленную, самую пресыщенную особу может произвести восхитительный бриллиант размером приблизительно три на два сантиметра, нежнейшего розово-сиреневого оттенка, ограненный столь искусно, что кажется, будто внутри него затаились и трепещут язычки неугасимого пламени?

Наша героиня была замечательным человеком, но все же она была только человеком и к тому же женщиной. Восторг – тоже ловушка, хотя это и одна из прекраснейших ловушек. И тот, кто сказал, что камни способны наводить чары, был, несомненно, прав. Амалия была очарована.

– Это «Принцесса», – сказал герцог с гордостью. – В ней пятьдесят два карата. В мире очень мало алмазов такого оттенка, и этот – уникальный. Мне подумалось, что раз уж вы… словом, что вам будет приятно его надеть.

Камень был оформлен в виде подвески на цепочке, и Амалия безропотно позволила герцогу надеть «Принцессу» себе на шею. Всякие слова в такое мгновение были бы неуместны. Она потрогала камень – он был тяжелый и прохладный. Герцог закрыл коробочку и убрал ее в карман. Они подъезжали ко дворцу.


14

Довольно (фр.).

– Это очень мило с вашей стороны, Арчи, – искренне сказала Амалия. – Я ничего подобного не ожидала. Вы меня тронули.

Она наклонилась и поцеловала своего супруга (в общем-то, законного) в щеку. И после этого Арчи Невилл почувствовал себя последним негодяем.

Глава 9,

в которой Амалия требует войны, а Эмили не требует ничего

Вечеру у королевы, состоявшемуся в осенний понедельник 1885 года, не суждено было войти в историю как чему-то значительному. Впрочем, известно, что история слепа и часто проходит мимо невыдающихся причин выдающихся событий. Она, нет, вернее, те, кто пишет учебники, ей посвященные, хотят уверить нас, что правители и политики в своих действиях руководствуются одними лишь соображениями государственной необходимости. Мало того, зачастую из учебников следует, что отдельные личности вообще не имеют значения для исторического процесса, который-де не под силу направить ни одному человеку, как бы высоко он ни стоял. Если принять эту интересную, но, увы, маловероятную гипотезу, вообще становится непонятно, как же тогда создается история. Либо приходится признать, что ею управляет некий рок, темная стихийная сила, либо – что она сама идет, куда ей вздумается, причем постоянно забредает не туда, куда следует.

Но история, которая, по сути, всегда является историей людей, все же немыслима без участия этих самых людей, причем в самых разнообразных вариантах. Примеры? Сколько угодно! Если бы Алиенора Аквитанская не вышла замуж за английского короля и не принесла ему в приданое пол-Франции, не было бы Столетней войны. Если бы Наполеона случайно казнили во время революции (а из-за своей дружбы с Огюстеном Робеспьером он один раз оказался в очень опасной ситуации), не было бы ни наполеоновского величия, ни наполеоновских войн, ни наполеоновской эпохи. Если бы принцесса Шарлотта, двоюродная сестра английской королевы Виктории, осталась жить, мы бы не говорили сейчас о викторианской эре, ибо было ничтожно мало шансов на то, что дочь четвертого сына короля Георга Третьего когда-нибудь займет английский престол. Но она его таки заняла. Ее правление совпало с периодом процветания Англии, когда страна находилась на вершине своего могущества, которое годы спустя сумели поколебать только две мировые войны и распад Британской империи. Но в XIX веке это была самая мощная держава, какую только можно себе представить, и ее жители были наполнены тем особым чувством гордости, какое всегда внушает принадлежность к сильной, богатой и уверенной в своем будущем стране.

Викторианская эпоха известна, помимо всего прочего, и своей строгостью нравов, под которой подразумевалось главным образом неукоснительное соблюдение внешних приличий. В связи с этим часто произносят такие слова, как чопорность, лицемерие и ханжество. Сама королева всю жизнь носила траур по супругу, которого потеряла в сорок лет, но при этом имела любовников среди слуг. Возможно, в этом она разделяла вкусы своей матери – некоторые ученые-генетики, основываясь на том, что Виктория передавала гемофилию, непонятно откуда унаследованную, и через своих потомков заразила ею все царствующие дома Европы (в том числе, увы, и русский, ибо последняя российская царица была внучкой Виктории), – так вот, генетики утверждают, что настоящим отцом Виктории был секретарь ее матери, а вовсе не престарелый герцог Кентский. Если специалисты по ДНК когда-нибудь подтвердят данный факт, что вполне вероятно, то это еще раз послужит доказательством тому, что и истории присуще своеобразное жестокое чувство юмора. Незаконнорожденная, насаждавшая образцовую мораль, – что может быть парадоксальнее? Впрочем, величайший из английских королей, Вильгельм Завоеватель, чье второе прозвище было Вильгельм Бастард, не слишком страдал от того, что его матерью была прачка, и этот факт вовсе не помешал ему покорить Англию. Причем его новых подданных куда больше ужаснуло то, что он с истинно нормандской методичностью велел их всех пересчитать (это в одиннадцатом-то веке, когда и понятия не имели о переписи населения!) и занести в особый реестр, который лишенные всякого уважения к статистике тогдашние англосаксы прозвали «Книгой Страшного суда».

Возвращаясь к королеве Виктории, добавим, что ее вечера были скучны, но никто не осмеливался отказаться от приглашения на них. Танцев не было, из развлечений – лишь карты да злословие. Общество, понятное дело, собиралось самое избранное, но даже избранные нуждаются в том, чтобы их развлекали, ибо сами избранные, как известно, ни на что такое не способны. Ни писателей, ни артистов обычно не приглашали – королева не интересовалась искусством, не блистала остроумием и не знала, о чем с ними говорить. Как личность она была довольно заурядна, если не считать того, что ей выпала честь править незаурядной страной в незаурядную эпоху. Тем не менее Амалии, которая по долгу службы знала о королеве куда больше положенного, было любопытно взглянуть на ее величество.

– Герцог и герцогиня Олдкасл! – возвестил лакей.

Два десятка голов повернулись в их сторону. Дамы, щедро усыпанные бриллиантами и пудрой, искали во вновь прибывшей какого-нибудь изъяна, чтобы было о чем поговорить. Все уже были наслышаны о какой-то невероятной женитьбе юного герцога, за которой последовала дуэль, а кое-кто узнал даже о визите молодожена к архиепископу, и на сей счет строились самые несуразные предположения. Кавалеры – безукоризненно одетые, с проборами и без – не искали ничего, но поняли, что нашли то, что надо. В глубине гостиной Ундервуд наклонился к Лаймхаузу и прошептал:

– Это она.

– Наверняка третьеразрядная кокотка, – фыркнул Лаймхауз, удостаивая врагиню-герцогиню тяжелым взглядом пушкаря, прикидывающего, как бы поточнее навести прицел.

– Подойдите сюда! – раздался повелительный голос, и Амалия увидела королеву.

Это была невысокая женщина, немолодая, круглая, как шар[15], с одутловатым лицом, на котором почти не было морщин. Наполовину седые волосы были убраны под чепец и заколоты на затылке, тяжелые серьги оттягивали мясистые мочки ушей. На королеве было черное платье, лишь слегка оживленное брюссельским кружевом.

– Стало быть, ты все-таки женился, Арчи! Даже меня не предупредил! Это твоя жена?

У голоса королевы с его резковатым выговором была одна особенность: он не умел ставить точку. Почти все, что говорила Виктория, неизбежно заканчивалось восклицательным знаком. Гораздо реже – вопросительным.

– Мог бы, кажется, меня пригласить на свадьбу! Молодежь! Она ни о чем не имеет понятия! Ну, здравствуйте, дорогая! Вы ведь Эмили, не так ли?

– Да, ваше величество, – сказала Амалия, делая корректнейший реверанс.

– Арчи почему-то нравятся одни Эмили! Смех, да и только! А мне-то думалось, ты хотел жениться на дочке графа Стерна! Что там у вас произошло?

– Ничего, ваше величество, – ответил Арчи, смешавшись.

– В самом деле? А что это за дуэль была такая? Смотри, Арчи! Ты знаешь, я тебя люблю, как родного, но впредь чтобы никаких дуэлей!

Взгляд королевы остановился на платье Амалии. Наша героиня нежно улыбнулась и склонилась еще ниже. Она прекрасно знала, что ничто не способно так вывести из себя старую безобразную женщину, как вид другой женщины, молодой и красивой.

– Если она попытается втереться в доверие к королеве, – шепнул Лаймхауз Ундервуду, – у нее ничего не выйдет.

– И откуда вы родом? – спросила Виктория снисходительно-презрительным тоном. – Из России, кажется?

– Я полька! – пылко возмутилась Амалия. Ее до неприличия звонкий голос разнесся по всей зале. – Россия – раковая опухоль на карте Европы. Я мечтаю о том, чтобы вы поскорее исцелили ее! – Брови королевы поползли вверх. – О мадам, если бы вы могли освободить мою бедную родину от варварского ига!

Королева отшатнулась на спинку кресла и поскорее заслонилась от патриотки веером.

– О мадам, – продолжала Амалия как бы в упоении, ничего не видя вокруг себя, – как я буду счастлива, когда вы выиграете эту войну!

– Мы еще не воюем с Россией, – попробовала было урезонить польскую красавицу королева.

– Вы должны! – настаивала Амалия. – Это ваша обязанность перед богом, ваше величество, – обуздать дикую, чудовищную страну, поработившую мою прекрасную Польшу. Ах, простите! – запоздало спохватилась она. – Разве я смею что-либо вам советовать? Вы с вашим государственным умом и величием и так все понимаете лучше меня!

Как известно, короли не очень любят слова «должен» и «обязанность», и уже несколько секунд Арчи тревожно дергал Амалию за локоть, пытаясь призвать к порядку. Но последнее замечание об уме и величии пришлось королеве по сердцу. Воистину, лесть – грубая обманщица, но среди властителей не нашлось еще никого, кто смог бы противостоять ее сусальным чарам.

– Ваше волнение понятно! – сказала королева, не зная, что и думать об этой идиотке. – Но вы ничего не смыслите в политике, дитя мое! – Она махнула сложенным веером. – Можете идти!

– Черт возьми, – в растерянности проговорил Лаймхауз, слышавший весь разговор от слова до слова, – что все это значит?

– Кажется, Россия только и ждет войны с нами, – мрачно ответил Ундервуд. – Вот что я думаю. Либо все это блеф… весьма смелый блеф. Но в любом случае поведение этой авантюристки очень, очень странно.

– Послушайте, что вы делаете? – в отчаянии зашептал Арчи Амалии. – Какая война, что вы еще вздумали?


15

Несколько позже, в 1893 году, будущий русский царь Николай II запишет в своем дневнике впечатление от личной встречи с королевой: «шар на подгулявших ножках» (запись от 19 июня).

Амалия грациозно повела плечиком, расправила веер из пышных перьев и стала им обмахиваться, глядя Арчи в глаза и значительно улыбаясь. Арчи запыхтел, как паровоз, подходящий к станции, и в изнеможении сделал круг по паркету.

– Вы невыносимы, – с горечью признался он.

Повернув голову, Амалия заметила возле лестницы некую юную особу в белом платье, украшенном оборками. У особы были мелкие черты лица, жеманный рот бантиком, волосы цвета мышиного хвоста и глуповато-мученический вид, словно ее только что заставили изображать в живой картине святую Варвару, которая, да будет вам известно, была обезглавлена собственным отцом после долгих пыток. Ростом особа была, как заметила зоркая Амалия, не более полутора метров, но умело маскировала этот недостаток, обувшись в туфли с каблуками величиной с ходули.

«Моя дорогая герцогиня, – обратилась к себе самой Амалия, – ставлю Биг-Бен против Триумфальной арки, что эта пигалица и есть предмет воздыханий моего монументального супруга».

– На нас смотрят, – заметила она.

Арчи обернулся, всплеснул руками и застыл на месте.

– Идите, идите к ней, – сказала Амалия. А когда он уже удалялся, добавила: – Но не забудьте наш уговор.

После чего герцогиня Олдкасл преспокойно вернулась в большую залу и с комфортом устроилась на самом видном месте, дабы все без помех могли ее обозревать.

– Эмили, постойте, я хочу с вами поговорить!

– Нам с вами не о чем разговаривать, сэр, прощайте! – отозвалась Эмили, ускользая от него.

Герцог Олдкасл споткнулся и едва не растянулся во весь рост.

– Эмили, погодите, дайте мне все объяснить!

– Объяснить? – Эмили остановилась и бросила на своего бывшего жениха исполненный негодующего достоинства взгляд. – Я уже все знаю, мистер Невилл.

Последние дни были для невесты герцога сущим адом. Сначала она собиралась убежать с ним и обвенчаться в ближайшей церкви. Арчи уверил ее, что с разрешением, которое ему удалось добыть, это будет очень просто сделать, и им не придется даже мчаться для того, чтобы венчаться, в Шотландию. Первые мгновения Эмили чувствовала себя упоительно, как героиня романа. Но потом она забеспокоилась: Арчи ведь такой непредсказуемый, кроме того, всем ведь известно, что его семья… Словом, Эмили, страдая и каясь, призналась во всем матери, и графиня Стерн, придя в ужас, строго-настрого запретила ей покидать дом.

– А Арчи я напишу сама! За кого он нас принимает, в конце концов!

Но написать не кому-нибудь, а самому герцогу и крестнику королевы письмо, вежливо ставящее его в известность о том, что он – негодяй, совратитель и вообще бесчестный человек, оказалось ох как непросто. Леди Стерн перепробовала девять различных вариантов, и все они показались ей недостаточно вежливыми. Она решила, что назавтра ей удастся лучше справиться с этой сложной задачей.

Увы! Первое известие, которое они получили на следующий день, было о женитьбе Арчи Невилла.

– Он женился? – пролепетала Эмили, роняя чашку прямо на новое платье.

– Женился? – с ужасом повторила ее мать.

– Ну да, – подтвердила Мэри Невилл, кузина герцога и самая близкая подруга Эмили. – Правда, я не очень поняла, на ком. Я так удивилась! Я ведь всегда думала, что он неравнодушен к тебе, Эмили.

Эмили тоже всегда так думала, и то, что она оказалась не права, повергло ее в состояние, близкое к отчаянию. Не то чтобы она очень дорожила Арчи – по правде говоря, он плохо танцевал, был не слишком занимательным собеседником и к тому же до недавнего времени даже не являлся наследником титула, – но узнать, что он женился на другой, после того как он писал все эти письма и умолял ее связать судьбу с ним, было для нее большим ударом.

– Невилл женился? Слава богу! – прогрохотал граф Стерн, отец Эмили. – Больше он не будет мозолить нам глаза.

Жена и дочь тотчас выступили против него объединенным фронтом.

– Как это слава богу? Эдвард, ты хоть соображаешь, что говоришь? Он же Олдкасл! Герцог! Крестник королевы! Да он… да он самый завидный жених во всем королевстве!

– Был да сплыл, – отвечал граф Стерн, отличавшийся совершенно невыносимыми манерами, которыми в глубине души гордился больше всего на свете. – Теперь он так же недосягаем для вас, как Северный полюс, – прибавил он злорадно.

Не вынеся цинического намека, Эмили уронила голову на руки и зарыдала.

– Такая выгодная партия! – причитала ее мать.

– Как он смел? Как он мог? – всхлипывала покинутая невеста.

– Выгодная не выгодная, а всем известно, что в последнее время Олдкаслы долго не живут, – отозвался граф Стерн и встал с места. – И чтобы я больше не слышал это имя в моем доме!

Зато какие язвительные упреки после того семейного завтрака обрушила на Эмили мать… Оказалось, что она, Эмили, обуза для семьи, что она не умеет устроить свою жизнь, что она сама упустила свое счастье, что она наверняка закончит дни старой девой и что родная мать не желает ее больше знать.

– Но ведь вы сами мне запретили… – пыталась возражать Эмили.

– Молчи! Боже, и за что бог послал мне такую неразумную дочь?

Это было воистину ужасно. Мир казался таким добрым и чудесным, и вдруг Эмили обнаружила, что у него есть темная сторона. Арчи обманул ее, предал, женился на другой, родители, оказывается, не чаяли, как бы поскорее от нее отделаться, а лучшая подруга Мэри…

– Я так и знала, что этим все кончится, – заявила она. И хотя ее голос пытался притвориться сочувствующим, Эмили без труда уловила в нем торжествующие нотки. – Все дело в том, что он непостоянный. Ты знаешь, мы ведь тоже были когда-то помолвлены, но дальше этого дело не пошло. Однако здесь и ты, конечно, виновата.

– Я? Виновата? – всхлипнула Эмили, отрывая голову от залитой слезами подушки.

– Конечно, моя дорогая, – простодушно сказала Мэри. – Мужчины не любят, когда их морочат! А ты морочила бедного Арчи, признайся. Сначала вскружила ему голову, а потом испугалась. Ничего удивительного, что он не выдержал и нашел себе другую.

И вот Эмили только что увидела «другую». Эмили очень хотелось бы, чтобы захватчица оказалась хромая, кривая, кособокая и уродливая, словом – вылитая злодейка из модного романа. Но – увы! – все оказалось не так. «Другая» была красавица. «Другая» была ослепительна! И бедная Эмили сознавала, что никак не может с ней соперничать.

– Эмили, – кричал обманщик Арчи, – вы ничего не знаете!

– Неужели? Мэри Невилл мне все рассказала. Вы поступили низко, сэр!

– Эта женитьба, – проговорил Арчибальд, – это совсем не то, что вы думаете! Это вышло случайно, клянусь вам!

– Случайно?! – Эмили не верила своим ушам. – Мистер Невилл, я никогда не предполагала, что джентльмен может жениться случайно! Я так любила вас, а вы разбили мне сердце!

Арчи едва не споткнулся вторично.

– Эмили, вы не верите мне?

– Как я могу верить вам? После того, что произошло…

– Вы правы! Я негодяй, и мне нет прощения. Но я… Я по-прежнему люблю вас, Эмили!

– Настоящий джентльмен, – возразила с оскорбленным видом сия читательница душераздирающих сентиментальных романов, – должен любить только свою жену!

– Мою жену? Эмили, да что вы? Вы разве не видели ее? Она же ужасна! Во-первых, она старая. Ей уже двадцать два года, представляете? Немыслимо! А… а ее белые волосы… совсем как седые… Отвратительно! И потом, она совершенно невоспитанна! Эмили, скажите мне, неужели вы думаете, что рядом с ней я могу забыть о вас?

– Вы должны, – сказала Эмили печально.

– Но я не могу! Эмили…

– Нет, Арчи, нет! Умоляю вас, не начинайте все сначала. Я… Я думала, вы… Вы так много для меня значили, Арчи! Но теперь… Наверное, я должна вернуть вам все письма, – продолжала Эмили, на глаза которой наворачивались предательские слезы. – Вы их получите, а вас я прошу вернуть мне мои, если вы по-прежнему считаете себя честным человеком.

– Эмили, – Арчибальд порывисто схватил ее за руки, но она выдернула их и отступила на шаг назад. – Эмили, прошу вас! Вы ведь даже не знаете, в какую чудовищную ловушку я попал. Скажите, если я разведусь, если мой брак признают недействительным, вы выйдете за меня?

– Разведетесь? Но ведь вы только что женились!

– Только потому, что вас там не оказалось. Эмили, послушайте…

Эмили ахнула и отшатнулась.

– Значит, вам все равно, на ком жениться…

– Да нет же!

– Вы низкий человек, мистер Невилл!

– Да! – рявкнул Арчи. – Я сам себе противен, клянусь вам! Я поступил необдуманно, я… Господи, ну почему вы не приехали туда, как мы договаривались? Вы сделали меня несчастнейшим из людей, Эмили!

Эта фраза так понравилась наивной мисс Стерн, что она, на мгновение забыв о своей роли, даже всхлипнула.

– Слишком поздно, Арчи! – провозгласила она с болью в голосе. – Надеюсь, я никогда…

– Только не говорите мне, что не хотите меня больше видеть, – поспешно перебил ее Арчи, – мы ведь живем недалеко друг от друга и, значит, будем встречаться.

Эмили выпрямилась в негодовании. Как он смел указывать ей, что говорить, а что – нет!

– Это неважно, – сказала она. – Каков бы ни был ваш выбор, верьте, я буду его уважать, и я вовсе не собираюсь докучать вам своей любовью, которой вы пренебрегли.

– Я – пренебрег? – ужаснулся Арчи. – Эмили, не убивайте меня, умоляю вас. Я по-прежнему люблю вас. Я скоро буду свободен, слышите? Я думаю, что моим словам нелегко поверить, но… Вы можете подождать? Всего лишь месяц. Я дал слово, я не могу его нарушить. Только месяц, Эмили, и я женюсь на вас.

– Сэр, – с оскорбленным видом произнесла мисс Стерн, – мне никогда не доводилось слышать, чтобы женатый джентльмен делал предложение честной девушке! Запомните, мистер Невилл: я никогда не буду вашей, никогда, как бы сильно я ни дорожила вами!

Хоть последняя фраза была взята из популярного романа для девиц, Эмили невероятно гордилась ею. Кроме того, она поняла, что Арчи, кажется, несчастлив в браке, и эта мысль наполнила ее запоздалым удовлетворением. Она холодно склонила голову и, как и героиня романа, бросилась прочь.

– Боже мой, как же я влип! – простонал вконец запутавшийся Арчи.

Но Эмили уже убежала и скрылась в конце галереи, так что герцогу ничего не оставалось, как вернуться к тетушке и ее гостям.

Глава 10,

в которой над мужем смеются все кому не лень, а жену настойчиво приглашают в театр

Для герцога Олдкасла этот вечер стал вечером испытаний.

Сначала его так называемая жена повела себя бестактно в разговоре с королевой, затем его Эмили, его нежная, несравненная Эмили дала ему понять, что между ними все кончено. А затем, как будто этого было мало, со всех сторон герцога принялись осаждать насмешники.

Они твердили герцогу, какое чудо его жена, какая она красавица и как ему повезло. Требовали, чтобы он представил их ей, и не потом, а сейчас, немедленно. Изводили его расспросами, расточали комплименты, осыпали поздравлениями, – словом, измывались вовсю.

Принц Уэльский, который уже сорок четыре года с нетерпением ждал, когда же наконец место царствующего монарха станет вакантным (для этого, заметим в скобках, оставалось ждать какие-то пустяки – всего лишь шестнадцать лет), затащил Арчи в угол и, дыша ему в лицо дорогим табаком, потребовал, чтобы он немедленно рассказал, где встретился со своей женой.

– В церкви, – простодушно признался герцог.

– О! – вскричал принц. – Тогда и я почаще стану ходить в церковь, может, тоже встречу кого-нибудь вроде твоей курочки. А то жизнь с моей датчанкой, сам знаешь, не слишком веселая! Ну, познакомь же меня с твоей очаровательницей.

Делать было нечего, и герцог весьма неохотно подвел своего кузена к Амалии и представил его. Перед Амалией оказался симпатичный джентльмен со склонностью к полноте и теми по-особенному сияющими глазами, которые всегда выдают искреннего почитателя прекрасного пола. Похождения принца Уэльского были прямо-таки притчей во языцех, и ему не раз, к ужасу его матери, приходилось выступать ответчиком на бракоразводных процессах. Это был человек, который сам умел жить и давал жить другим.

Амалия весьма благосклонно отнеслась к замечанию принца о том, что она выглядит, как роза… Нет, поправился он, лучше розы… нет, к черту розы, они положительно меркнут перед вами, миледи. Принц не был новичком в комплиментах, но у Амалии был такой взгляд – бесхитростный и недоверчивый одновременно, – что Берти[16] поневоле заподозрил: кажется, его не воспринимают всерьез, – и оттого заплутал в своем вдоль и поперек исхоженном розовом саду. Несмотря на это, сидевшая неподалеку леди Х., последняя пассия принца, метнула на Амалию злобный взгляд. Как и большинство фавориток английских королей, леди Х. обладала всеми достоинствами, кроме красоты, ума и обаяния.

– Я надеюсь, мы еще увидимся с вами в театре, – многозначительно сказал принц герцогине.

– Обожаю театр, – томно ответила Амалия, и Арчи с негодованием увидел, что она строит наследнику престола глазки.

– Мадам, – просипел он, когда леди Х. с немалым трудом оторвала принца от белокурой интриганки и уволокла его в другую комнату устраивать сцену, – я прошу вас вести себя чуть-чуть сдержаннее. Вы же моя жена, в конце концов!

– Арчи, вы что, ревнуете? – Амалия сделала вид, что поразилась. – Давайте-ка лучше сюда мой выигрыш! Кстати, сколько всего я угадала?

Арчи позеленел и молча достал из кармана сложенный вчетверо листок.


16

Как король принц Уэльский стал известен под именем Эдуарда VII, но собственное имя его было Альберт Эдуард, и практически всю жизнь близкие звали его Берти.

– Вы – дьявол, – пожаловался он. – Но учтите: ни в какой театр вы с моим кузеном не поедете. Все его театральные вылазки заканчиваются в будуаре.

– Будь он хотя бы лет на десять помоложе и без бороды, я бы ездила с ним в театр каждый вечер, – призналась Амалия мечтательно.

– Миледи! – Арчи едва не задохся от негодования. Амалия лукаво улыбнулась:

– Арчи, у вас нет чувства юмора. Пора бы вам знать, что я не люблю женатых мужчин – по той же причине, по какой мой повар не любит объедки. Итак? «Нам с вами не о чем разговаривать» было?

– Было.

– «Вы разбили мне сердце»?

– Было.

– Уже два. «Вы обманули меня».

– Не было.

– «Я верну вам все письма».

– Было.

– «Я верю, что никогда не увижусь с вами».

– Не было.

– Похоже, эта фраза вышла из моды. Трагическое «прощайте»?

– Было, в самом начале.

– Обращение по полному имени?

– Было, было.

– Пять против двух. На чем все закончилось?

– Она убежала.

– Очень хорошо. Далеко она все равно не убежит, а главное в этот момент – не броситься за ней очертя голову. Чуть-чуть терпения, сэр, и ваша Эмили полюбит вас на всю жизнь. Или по крайней мере будет держаться за вас, а это неплохая замена любви. Вы должны мне три фунта.

– И все-таки вы дьявол, – буркнул герцог, отсчитывая деньги.

– Кажется, мы не знакомы… – прозвенел возле них чей-то приятный тенор.

Амалия подняла голову и увидела рядом двоих мужчин – царь-пушку (как она прозвала про себя горообразного сталелитейного магната) и сухощавого джентльмена с безупречной осанкой.

– Вы познакомите нас, ваша светлость? Мы так наслышаны о вашей жене, – сказал Ундервуд с тонкой улыбкой.

– Да, разумеется, – кивнул новый супруг Амалии. – Джордж Лаймхауз, баронет. Сэр Герберт Ундервуд, наш знаменитый издатель.

Амалия слегка склонила голову, не подавая руки.

– Кажется, у нас с вами есть… вернее, могли быть общие знакомые, господа. Доктор Баттл, например.

Ундервуд и Лаймхауз обменялись многозначительными взглядами.

– Доктор – настоящий джентльмен, – отозвался Ундервуд, которого чрезвычайно забавляло все происходящее. – Уверен, его общество пришлось бы вам по вкусу.

– Да, но у него такая ужасная подруга, эта мадам Камизоль де Форс[17], – заметила Амалия. – Мне помнится, ваш младший сын с нею коротко знаком? Надеюсь, она ему пришлась по вкусу?

Как говорил генерал Тамарин, дед Амалии, если уж рубить шашкой, так до седла. Младший сын Ундервуда страдал психическим расстройством. Глаза Печатного Станка сузились, улыбка погасла.

– Благодарю вас за заботу о моем сыне, – произнес он более чем сдержанно. – Вы очень… – рука его невольно сжалась в кулак, – добры. Надеюсь, этот джентльмен, – он мотнул подбородком в сторону Арчи, – не пожалеет, что связался с вами. Всего доброго, миледи.

– Вы зря стараетесь, – добавил Лаймхауз, который так и не понял, отчего его соратник вдруг взбеленился. – Ваша светлость, мое почтение.

– Вы что, их знаете? – спросил Арчи с недоумением, когда джентльмены удалились.

– К счастью, нет!

– Арчи! – Перед герцогом и герцогиней возник сияющий принц Уэльский. – Мама приглашает нас сыграть партию в бридж. – И, опередив законного супруга, подал руку Амалии.

– Ваше высочество… – начала она.

– О, что за церемонии, – жизнерадостно перебил принц. – Зовите меня просто Берти. Все друзья зовут меня Берти. – Он понизил голос. – Так вы поедете со мной в театр?

– Берти, – нежно сказала Амалия, – я поеду с вами на край света. С вами и с Арчи, конечно.

– Но Арчи не любит театра! – воскликнул раздосадованный принц.

– Зато я люблю Арчи, – отозвалась Амалия безмятежно.

Сзади них раздался грохот – это Арчи, случайно взмахнув рукой, уронил какую-то вазу.

– Как ему повезло – вздохнул принц. – Боже, ну почему мне так никогда не везет?

Берти хотел играть с Амалией против кузена и матери, но королева решила иначе, и женщины сели играть против мужчин.

– Ах, я ничего в этом не смыслю! – легкомысленно заявила герцогиня Олдкасл, когда игра уже началась.

Следующие три четверти часа были ужасны. Королева пыталась вести игру, но герцогиня завалила все робберы, без умолку при этом тараторя. Она болтала о своей семье, о несчастной Польше, об ужасной России. Минуты не проходило без того, чтобы она не изрекла очередную чудовищную глупость. Узнав, что у Амалии есть ребенок, королева не удержалась и холодно заметила:


17

От фр. camisole de force – смирительная рубашка.

– Женщине, которая родила ребенка в первом браке, неприлично во второй раз выходить замуж.

– О, ваше величество, – плаксиво воскликнула герцогиня, – неужели вы такого же плохого мнения о вашей собственной матери?

Желтоватые щеки королевы задрожали. Принц смущенно кашлянул в сторону. Арчи побагровел. Королева Виктория и в самом деле была дочерью вдовы от второго брака, но что за чудовищное замечание! Какая невыносимая, вульгарная бестактность!

– Это нас не забавляет! – бросила королева одну из своих знаменитых фраз и, не в силах более оставаться рядом со столь кошмарной особой, поднялась из-за стола.

Амалия отыскала взглядом своего слугу-негра, который прятался за колоннами. Тот в ответ кивнул головой и исчез.

– Научитесь играть в бридж! – угрожающим тоном посоветовала королева Амалии и удалилась.

– Я умею играть в бридж, просто в присутствии такой великой королевы перестаю соображать! – извиняющимся тоном сказала Амалия. – Ваша тетушка на меня очень сердится? – голоском обиженного ребенка обратилась она к Арчи.

– Сыграем снова, – предложил принц, который лучше всего чувствовал себя, когда его матери не было рядом. Колкость Амалии, весьма прозрачно упрекнувшей королеву в двуличности, нисколько его не задела. Напротив, мужество этой глупышки, осмеливающейся говорить столь чудовищные вещи, невероятно восхищало его. – Леди Эмбер! Не составите ли компанию трем несчастным, пока моя матушка на досуге перекраивает карту Европы?

Леди Эмбер приблизилась. Это была молодая женщина лет тридцати трех, с русыми волосами и спокойным, немного усталым лицом.

– Ваше высочество…

– Вы знакомы? Леди Беатриса Эмбер. Герцогиня Олдкасл. Будьте осторожны, за ней нужен глаз да глаз!

Леди Беатриса села, и игра потекла своим чередом. Амалию, казалось, словно подменили. Она ходила точно и уверенно, редко допускала ошибки и большую часть времени молчала.

– Кажется, мы соседи, – заметила леди Беатриса Амалии, с любопытством поглядывая на сиреневый камень на шее герцогини. – Вы любите охоту на лис? Сделайте одолжение, приезжайте к нам как-нибудь. Стивен – это мой муж, лорд Эмбер, – жить без нее не может.

Амалия вежливо ответила в том духе, что охота на лис – единственное, о чем она мечтает в жизни. Она видела, как Ундервуд и Лаймхауз в сопровождении лакея прошествовали к выходу. Это значило, что вскоре королева примет их. Королева! Мозг Амалии лихорадочно работал, выискивая уязвимые места в ее собственной комбинации. Не перестаралась ли она? Не переоценила ли свои силы? Принц норовил под столом коснуться ее ноги, и Амалия, очаровательно ему улыбнувшись, как бы невзначай стукнула его каблуком под колено. Берти тихо охнул и уставился в свои карты так, словно, кроме них, его ничто в мире не интересовало.

А в рабочем кабинете королевы Лаймхауз и Ундервуд испытывали легкое волнение. Если война начнется, это будет их война, и оба ощущали то сладкое головокружение, какое всегда доставляет человеку сознание своей колоссальной власти. Лаймхауз достал заготовленный доклад, и из его кармана на ковер выпорхнул крошечный розовый листок, на каких часто пишут любовные письма. Ундервуд взглядом показал другу на него, но тут вошла королева, и оба джентльмена склонились в глубоком поклоне.

– Садитесь! – милостиво разрешил шар в черном.

Ундервуд ухитрился ногой подгрести записку к себе, уронил платок, наклонился за ним и поднял его с запиской, которую под столом незаметно передал магнату. Почерк записки показался лорду смутно знакомым, но в то мгновение он не стал размышлять над этим, подумал только о союзнике: «Черт бы его побрал с его амурными похождениями! В такой момент…»

Лаймхауз откашлялся и начал говорить, одним глазком посматривая в свои записи.

Речь его, по сути дела, была очень скучна и сводилась к следующему: он произведет столько пушек, сколько надо короне, и это будут самые лучшие пушки на свете. Также он поставит ружья, сабли и револьверы в количестве, потребном короне, и по весьма умеренной цене – только потому, что он счастлив сделать приятное своей стране и готов на все, решительно на все, чтобы помочь ей.

После него заговорил Ундервуд. Общественное мнение, сказал он, требует войны. В палате общин вот-вот открыто поставят вопрос о ней (Ундервуд умолчал о том, что его друзья в парламенте только и ждут его сигнала, а сам он должен быть уверен в поддержке королевы, без одобрения которой никакая война не представлялась возможной). Русский царь опасен, и на него нельзя полагаться. Вообще русские цари, продолжал он, плохие союзники, и для блага Британии необходимо, чтобы…

– Лорд Ундервуд, – сухо перебила королева, – я бы попросила вас отзываться о царствующих особах более подобающим образом, даже если они и не друзья нам. Не забывайте, что один из царей был нам крестным отцом, и они имеют полное право рассчитывать на наше уважение.

Крестным отцом Виктории был не кто иной, как Александр I, и в честь его, кстати, ей дали первое имя Александрина (второе, Виктория, было дано в честь ее матери, герцогини Кентской). Взойдя на престол, она выбрала «Викторию» в качестве коронационного имени, и поэтому «Александрина» промелькнула в истории незамеченной.

Ундервуд проглотил замечание и изложил все те доводы, которые он изо дня в день с успехом повторял на страницах своей печати: лучше ударить первым, чем потом обороняться, русские угрожают интересам Британии в Индии и так далее.

Королева Виктория слушала его и думала, что лорд, нет слов, умный человек, но что он не учитывает некоторых нюансов. К примеру, Бисмарк не любит Россию, но мечтает о колониях. Так не воспользуется ли он моментом, чтобы выступить союзником России и нанести удар Англии в спину? У Франции с царем такие отношения, что лучше не бывает, но даже если французы сохранят нейтралитет в случае войны, Англии в одиночку не справиться с двумя могущественными врагами. Да еще всякие идиоты и идиотки (Виктория с раздражением вспомнила роскошное платье Амалии) только и ждут, что англичане будут таскать для них каштаны из огня. И, кстати, не без оснований. Если Англия нападет на Россию, а Польша вдруг заявит о своей независимости, это будет очень удачно для Англии, ведь внутренние неурядицы всегда отвлекают силы врага, но вдруг вслед за Польшей и в самой Англии начнутся волнения? Какое-нибудь восстание в Ирландии, например. А ирландцы ненавидят англичан больше, чем поляки – русских. Нет, очень опасно зажигать костры свободы в других странах, ведь неизвестно, куда потом перекинется огонь…

Ундервуд замолчал, дожидаясь ответа королевы. Та, глядя на языки пламени в камине, думала о чем-то своем. Лоб ее прорезали глубокие морщины. Лаймхауз почти не дышал.

– Все это очень хорошо! – сказала Виктория наконец. – Вы абсолютно правы, России потакать незачем! Но в таких делах! Следует сначала все взвесить! Я должна посоветоваться с премьер-министром! И еще с другими людьми.

– Государыня, – воскликнул обескураженный Ундервуд, – но время, время не ждет! Мы должны…

Виктория даже вздрогнула. Опять это проклятое «должны»! Положим, она конституционный монарх, а не какой-нибудь душитель-самодержец, но как они с ней обращаются, в конце концов!

Не произнеси Ундервуд этого рокового слова, как знать, может, ему бы и удалось убедить королеву, теперь же она твердо решила не давать ему спуску.

– Милорды, – сухо произнесла Виктория, – я ценю вашу заботу об интересах империи, но не забывайте, что мой долг – защищать ее и способствовать ее процветанию. Занимайтесь своими делами, а я буду заниматься своим! Королева Англии еще никого не подводила! – Она коротко кивнула им, показывая, что аудиенция окончена.

Глава 11,

полная открытий

Игра в бридж шла своим чередом. Дамы то выигрывали, то проигрывали. Наконец принц объявил малый шлем.

– Какие пьесы вы предпочитаете – английские или французские? – спросил он у Амалии. – Лично я нахожу Шекспира смехотворным. Все эти бесконечные разборки моих предков действуют мне на нервы. Мне больше по душе Скриб, например. Вы не видели «Стакан воды»?

– Я обожаю Скриба, – сказала Амалия со значением.

Арчи сделал неверный ход, и малый шлем завалился ко всем чертям.

– Кузен, черт побери! – воскликнул раздосадованный Берти. – Как ты мог так подвести меня? Ох! – Затем он обратился к Амалии: – Но, признаться, для меня большое удовольствие проиграть вам!

Леди Х., с горящими, как у сфинкса, глазами, молча наблюдала, как принц отсчитывает свой проигрыш (сущие пустяки, игра шла по маленькой) и, поднявшись из-за стола, предлагает руку Амалии.

– Кто это? – спросила Амалия, указывая на леди Х. – Она все время на меня смотрит.

– Кто, эта дама? – совершенно искренне изумился Берти. – Понятия не имею!

Он небрежно кивнул Ундервуду, отвечая на его поклон, а тот даже застыл на месте, видя, с кем принц идет.

– Теперь она окучивает наследника, – шепотом пожаловался Лаймхауз. – Не пройдет и недели, как весь двор будет у ее ног.

Ундервуд поморщился. Слово «окучивает» отдавало простонародьем, а благородный лорд не любил излишне тривиальных выражений.

– Главное, следите, чтобы она не окучила вас, – съязвил он. – Наследник, слава богу, не имеет никакого влияния на государственные дела, а о ваших слабостях все наслышаны.

– Да если она только подойдет ко мне, ей несдобровать! – вскричал Лаймхауз в негодовании. – Чтоб я… с какой-то жалкой интриганкой…

А между другой парой шел иной диалог.

– Что-то у Ундервуда недовольный вид, – заметил Берти, повернувшись к спутнице. – Неужели маменька ему отказала? Похоже на то. Смотрите, толстяк тоже не находит себе места.

Сердце Амалии затрепетало от радости.

– Это лорд Печатный Станок? – небрежно спросила она у Берти.

– Да, так его называют, – подтвердил принц.

– Интересно, а правда то, что говорят о его жене?

– А что говорят? – загорелся любопытством Берти. Для тех, кто вращается в свете, сплетни – едва ли не единственная духовная пища, доступная их пониманию.

– Будто бы, – Амалия понизила голос, – она и толстяк… Гм!

– Не может быть! – поразился принц. – Она же страшна, как семь смертных грехов и лондонский зоопарк в придачу!

– Говорят, Лаймхауз не по доброй воле пошел на это, – заметила Амалия. – Кажется, он соблазнил ее на пари, представляете? Хотел, очевидно, доказать, какой он неотразимый.

– Вот бедняга-то! – посочувствовал Берти. – А с кем было пари?

– Понятия не имею, – отозвалась Амалия, обмахиваясь веером. – Упоминали лорда… лорда… Ну как же его…

– Сеймура?

Лорд Сеймур был в парламенте самым горячим сторонником войны с Россией. Кроме того, Амалия имела на него зуб за то, что именно он послал своих людей встретить ее в Дувре.

– Не помню, – недовольно сказала Амалия. – В любом случае это невероятно… смешно.

– Действительно, – согласился Берти, от души смеясь. – Хм, рогатый Ундервуд… Так ему и надо. Этот мерзавец порой слишком многое себе позволяет. Вы не представляете, что он написал как-то о мисс Джеббинс, нашей прекрасной актрисе… А все оттого, что ее разок видели со мной в экипаже.

– Ваше высочество! – ужаснулась Амалия, отнимая руку. – Так общение с вами столь опасно? Нет, Берти, я не хочу, чтобы обо мне писали в газетах. Это так вульгарно! Книгу я могла бы еще вынести, но газеты, в которые потом заворачивают черт знает что… это уже чересчур!

И она, взяв под руку Арчи, увлекла его прочь.

– А театр? А Скриб? – кричал принц ей вслед.

– Ваш кузен – настоящее чудовище, – заявила Амалия своему супругу. – Боже, какие гадости он мне говорил!

– Какие? – спросила леди Эмбер, подходя к ним с приятным на вид джентльменом лет сорока.

– Ах, обычные сплетни! Будто бы сэр Лаймхауз соблазнил жену лорда Ундервуда, чтобы иметь на него влияние.

– Леди Ундервуд? Но она же добродетельна, как Пенелопа! – засмеялся джентльмен. – Правда, у меня сложилось впечатление, что добродетельна она скорее поневоле.

– Кажется, я что-то слышала об этом, – призналась леди Эмбер. Для светской дамы нет хуже греха, чем признаться в незнании последних слухов. – Верно, Ундервуд и Лаймхауз и впрямь сблизились с некоторых пор.

– Интересно, лорд Ундервуд знает? – спросил джентльмен.

– Это лорд Стивен, мой муж, – представила его леди Эмбер, вспомнив, что он и Амалия еще не знакомы. – По-моему, лорд Ундервуд целиком полагается на благоразумие своей жены.

– На ее уродливость, хочешь ты сказать, – отозвался ее муж, разглядывая бриллиант на груди Амалии. – А вам не откажешь в смелости, миледи!

– В каком смысле? – настороженно осведомилась Амалия.

– Это ведь «Принцесса», так? Прекрасный бриллиант, но у него есть один изъян: он приносит несчастье всем, кто им владеет.

– Да что вы говорите! – вскричала Амалия. Бросив исподтишка взгляд на Арчи, она заметила, что он побледнел и смешался.

– Сначала он принадлежал некоему Крафту, но тот неожиданно разорился и был вынужден продать камень герцогу Олдкаслу, отцу вашего мужа, миледи. Тот, насколько мне известно, подарил его своей жене, и вскоре она умирает от чахотки. Камень переходит к ее единственной дочери, которая через некоторое время наложила на себя руки. Все были просто шокированы этим ужасным происшествием! После смерти дочери камень возвращается к старому герцогу, ее отцу. И что же? Он внезапно скончался от апоплексического удара. Его старший сын, не веря в злокозненность камня, подарил его своей невесте. Вы ведь слышали, что с ними произошло? Они утонули во время медового месяца. – Лорд Эмбер вздохнул и пожал плечами. – Но на этом дело не кончилось.

– Неужели?

– А Арчи вам ничего не рассказывал? Про пожар, например? Или про дерево?

– Что за дерево? – спросила Амалия.

– Месяц назад, – нехотя отозвался Арчи, – загорелся флигель в замке. Еле удалось потушить. Через неделю молния ударила в вековой дуб возле замка, пришлось его спилить.

– Вот так-то. – Лорд Эмбер пытливо посмотрел на Амалию. – Воистину, миледи, вы очень, очень мужественная женщина.

– Нет, – отозвалась Амалия, удерживая на лице улыбку, – просто я не суеверна.

– Стивен, – вмешалась леди Эмбер, – не пугай герцогиню.

– Меня не так-то легко испугать, – заметила Амалия, теперь уже без всякой улыбки.

– Я вас понимаю, – важно промолвил лорд Эмбер. – Вы носите при себе талисман!

– Серьезно, – сказала леди Эмбер, – все в Лондоне верят, что на этом камне лежит проклятие.

«Проклятие?» Ну да, проклятие. Так вот о чем говорилось в том письме, найденном в ее комнате! «Мы счастливы, как никогда», – а вскоре их не стало. Амалия почувствовала, как мурашки пробежали у нее по коже. Она поглядела на «Принцессу» – та была сверкающая, сиреневая, восхитительная. Чтобы такой камень – и приносил несчастье? Вздор!

– Есть лишь два проклятия, в которые я верю: бедность и нездоровье, – отозвалась она. – Даже если в это мгновение в меня ударит молния, я не переменю своего мнения.

– Что ж, как знаете, – задумчиво проговорила леди Эмбер. – Но помните: мы вас предупреждали!

В другом углу гостиной двое ни на мгновение не спускали с герцогини глаз.

– Принц на нее смотрит, – говорил Лаймхауз.

– С принцем леди Х., – заметил Ундервуд. – Уж она-то не позволит ему делать глупостей.

– Вы приставили к ней надежных людей? – допытывался пушечный баронет.

– Джонс, О’Брайен, Мэллиган и Рейли следят за ней и ее поваром днем и ночью.

– И что?

– Ничего. Она была в посольстве, была у мадам Шаплен. Повар не отлучается с кухни.

– Может быть, попытаться подкупить его?

– К чему? Что может знать какой-то жалкий повар? Меню завтрашнего обеда?

Негр за колонной, слышавший весь разговор, ухмыльнулся. Пресловутые Джонс, О’Брайен и К° были на редкость ненаблюдательны и начисто лишены воображения, иначе они знали бы, какие чудеса способна творить жженая пробка, не говоря уже об обыкновенном женском платье и хорошо подобранном парике.

Вчера Амалия вызвала Франсуа и спросила у него:

– Мой Франсуа, ты способен ради меня на подвиг?

– О! Надо кого-нибудь прирезать, мадам?

– Ничего подобного, Франсуа! Мне нужно, чтобы ты раздобыл мне образцы почерка леди Джейн Ундервуд и Лаймхауза, а также бумагу, на какой он обычно пишет. На сегодня, пожалуй, все, но есть одно «но»: у особняка неотлучно дежурят два экипажа, один у парадного входа и один у черного. Похоже, что за нами следят.

– Может, слегка оглушить их, мадам?

– Ни-ни, Франсуа, никакого насилия. Слушай, что я придумала.

Вечером агент Рейли увидел, как из черного входа появилась прачка с корзиной грязного белья на голове. Покачивая бедрами, она двинулась вверх по улице.

– Вот это куколка, – вздохнул Рейли.

«Куколка», которой был не кто иной, как переодетый Франсуа, отправилась в небольшой пансион, который держала его соотечественница, обладавшая двумя достоинствами: она была слепа и глуха, когда от нее это требовалось. Франсуа снял у нее комнату, вытащил из корзины кое-какие подозрительные приспособления и стал ждать ночи, коротая время за изучением подробной карты Лондона.

Ночью он проник в дом лорда и леди Ундервуд, где подружился с тремя симпатичными собаками, которых их хозяева, бог весть почему, считали злыми. После Ундервудов он нанес визит Лаймхаузу, который попортил Франсуа немало нервов тем, что вернулся среди ночи, разбудил слуг и долго орал на них. Франсуа пришлось слушать все это, лежа под кроватью, из-под которой он смог выбраться, только когда Лаймхауз уже заснул.

– Он храпел, как слон, мадам! – доложил Франсуа своей хозяйке. – Нет, даже как стадо слонов!

Утром сменивший Рейли Джонс заметил курчавого негра с небольшим чемоданом, входящего в особняк. Негр проскользнул в комнату Франсуа, смыл с лица и рук грим и явился пред ясные очи герцогини Олдкасл.

– Очень хорошо, – одобрила действия своего помощника Амалия. – Вечером ты должен подложить записку, которую я тебе дам, в карман Лаймхаузу, до того, как его примет королева. Я полагаю, он приготовил письменный доклад, так вот: записка должна быть в том же кармане!

Изучив почерк леди Ундервуд, она написала на розовом листке следующее трогательное послание: «О Джордж! Вы совсем обо мне забыли! Как вы могли? Ваша навеки, с разбитым сердцем».

– Если нам очень повезет, – продолжала Амалия, отдавая записку Франсуа, – Ундервуд увидит ее и, может быть, начнет кое-что подозревать.

– А как же Лаймхауз? – спросил Франсуа. – Он не догадается, что записка подложная?

– Он наверняка получает дюжины таких записок, – усмехнулась Амалия, – как ты думаешь, он будет ходить по любовницам и выяснять: «Дорогая, это не вы мне написали?» Кстати, быть негром тебе очень идет, в таком виде и поедешь с нами к королеве. Если кто-нибудь из слуг с тобой заговорит, неси тарабарщину. Ты же не обязан понимать по-английски!

– Слушаюсь, мадам!

Со своей стороны, Амалия сделала все, чтобы в судьбоносный вечер вывести королеву из равновесия: облачилась в роскошное платье, вовсю ратовала за войну, дурно играла в бридж и несла околесицу. Судя по всему, ее усилия принесли свои плоды.

Кроме того, она запустила две сплетни, нацеленные на то, чтобы унизить Ундервуда. Почему именно две? Потому что одна версия происшедшего это не сплетня, а данность, Амалии же была нужна именно сплетня. Существуют две разновидности последней: первая – правдоподобная ложь, вторая – правда, успевшая обрасти выдумками. Амалии, разумеется, подходила лишь первая разновидность. Ложь должна быть именно обоснованной, иначе в нее никто не поверит, а значит, никто не захочет ее повторять. Если некий Смит (или Иванов) известен тем, что не берет в рот ни капли, бесполезно говорить про него, что он алкоголик; но если у того же Смита (Иванова) натянутые отношения с женой, никто не удивится, услышав, что он ее поколачивает. Пугающая внешность леди Ундервуд требовала особого подхода к «производству» сплетни о ней, и именно поэтому Амалия выставила сразу два предлога для интереса Лаймхауза. Леди Эмбер поведала услышанное дюжине знакомых, а принц Уэльский распространил среди всех остальных. Когда этот скучный вечер наконец подошел к концу и гости получили высочайшее позволение удалиться, Амалия с удовлетворением констатировала, что она сделала все, что могла, и главное – что ее усилия принесли определенные плоды.

В карете Арчи молчал. Амалии тоже было не до разговоров, и она задумчиво поглаживала пальцем бесценную «Принцессу», искрящуюся в сумерках.

Негр-слуга отворил дверцу кареты и помог Амалии спуститься, после чего исчез. Возможно, он растворился в окружающей тьме.

– Арчи, – сказала Амалия с упреком, когда двери особняка на Парк Лейн закрылись за ними, – вы зловредный младенец! Вы что, нарочно дали мне «Принцессу», надеясь, что со мной произойдет несчастье и я утону? Меня уже пытались утопить[18], так что запомните: ничего у вас не выйдет!

– Еще бы, – отозвался герцог обидным тоном, – кому суждено быть повешенным, тот не утонет!

– Сударь, – вспыхнула Амалия, – если бы я не была так хорошо воспитана, я бы дала вам пощечину! Но так как я леди до кончиков ногтей, то поступлю по-другому.

Герцог поспешно поднял руки к ушам, но допустил промах, ибо Амалия что было силы двинула его коленкой в причинное место. Арчи захрипел, согнулся надвое и повалился на пол.

– Уилер! – спокойно позвала Амалия. Уилер был лакеем герцога во время его приездов в Лондон. – Пойдите помогите его светлости. Похоже, у него эпилептический припадок.

– Иду, миледи!

Однако, сделав несколько шагов, Уилер остановился и с изумлением воскликнул:

– Но, миледи, мой хозяин не страдает эпилепсией!

Глаза Амалии светились золотом.

– Тогда почему же он лежит на полу и хрипит? – язвительно осведомилась она и, оставив сконфуженного лакея размышлять над этим вопросом, ушла к себе.

Глава 12,

в которой появляется весьма занятная личность и сыплет парадоксами

– Я не желаю ничего о ней слышать! – были первые слова герцога Олдкасла на следующее утро.

Арчибальд провел отвратительную ночь. Ему снилось, что он зритель в цирке, а затем он внезапно превращался в тигра. Дрессировщица заставляла его прыгать через огненное кольцо, жонглировать живыми мышами и проделывать массу других головокружительных трюков. В первом ряду сидел принц Уэльский и бурно аплодировал, вскакивая на ноги. Дрессировщица оборачивалась к Арчи, и он видел, что это не кто иная, как его жена в полупрозрачном пеньюаре. Во сне он мечтал разорвать ее на части в конце концов и прыгнул на нее, но прыжок оборвался в пустоте, и Арчи проснулся с жутким сердцебиением.


18

Об этом читайте в романе В. Вербининой «Амалия и тень в маске», издательство «Эксмо».

Именно поэтому, когда утром к нему пришел Уилер, осведомился, как милорду спалось, и заговорил о домашних делах, невзначай упомянув «герцогиню», Арчи впал в ярость.

– Мошенница! Интриганка! Исчадие ада! Как я влип! О боже, как я влип!

Он застонал и уткнулся лицом в подушку, что было сил колотя по постели кулаком.

Зная, что герцог все равно не видит его, Уилер лишь пожал плечами. О новой герцогине он уже получил самые одобрительные отзывы от горничных. Она была проста в обращении, любезна, никого не шпыняла, не гоняла попусту и не изводила придирками. В глазах прислуги это самые ценные качества человека, какие только можно себе представить.

– Что она делает? – внезапно спросил Арчи.

– Дает указания повару, – отвечал лакей, слегка замешкавшись.

– Черт бы его побрал! – вспылил Арчи. – А негр? Где негр?

– Миледи сказала, что он уехал в Африку, – последовал ответ.

Арчи подозрительно покосился на лицо слуги, но оно выражало лишь полнейшую невозмутимость…

– Франсуа, – говорила меж тем Амалия своему сообщнику, – у меня для тебя новое поручение. У Лаймхауза есть любовница, французская актриса. Ее зовут мадемуазель Донж. Поскольку ты ее соотечественник, тебе будет легко завоевать ее доверие, чтобы разузнать у нее, какого рода подарки баронет делает своим любовницам. С одной стороны, он не похож на скупердяя, с другой – вряд ли отличается особым воображением. Все дельцы вне сферы своих интересов не стоят ни гроша, и я полагаю, что всем своим подружкам он дарит на память одно и то же – украшения, скорее всего. Постарайся разузнать, какие именно и у кого он их заказывает. Да, Франсуа! Не забудь еще, что у дома дежурят наши ангелы-хранители. Вот тебе адрес мадемуазель Донж – тот, который значился в досье. Если баронет уже расстался с ней, что вполне возможно, разрешаю тебе слегка за ней приударить, только не перегибай палку. В общем, действуй по обстоятельствам.

– Ах, мадам, – с чувством произнес Франсуа, кладя ладонь на грудь, – своим поручением вы проливаете бальзам на мои раны!

– Что, Франсуа, тебе не нравится Англия?

– Не то чтобы не нравится… Но лишь побывав здесь, я понял, отчего англичанам удалось завоевать весь мир. Дома их ждут овсянка и англичанки, так что, можно сказать, им терять нечего.

– Фи, Франсуа, – сказала Амалия с укоризной. – Неужели все англичанки так плохи? Стыдись! Кстати, о чем это ты говорил с младшей горничной перед завтраком, а?

– Мадам забывает, что я не говорю по-английски, – отозвался Франсуа обиженно.

– Очевидно, только после завтрака, – заметила Амалия, испытующе глядя на него.

Франсуа порозовел, как вареная креветка.

– Мадам, я все-таки француз, а у французов такая слава… Должен же я поддерживать репутацию своей нации, в конце концов.

– Франсуа, должна заметить, что раньше ты не проявлял такого патриотического рвения. В чем дело?

– Я вам говорю, мадам: за границей приходится поддерживать престиж родины.

– Какая самоотверженность!

– Что поделаешь, если Франция больше всего знаменита именно этим. Я бы не сказал, что это плохо. Только иногда очень уж хлопотно, потому что все требуют доказательств, так сказать, действием. Но ради родины можно и постараться!

Решительно, этот мошенник был неподражаем. Амалия тихо вздохнула.

– Франсуа, оставь Элис в покое и займись тем делом, о котором я сказала. Кстати, вот тебе еще поручение: купи шкатулку вроде тех, что имеются дома у Ундервудов. Ты там был, когда искал бумаги нашей леди, должен их помнить. Сколько тебе понадобится времени, чтобы расспросить мадемуазель Донж и достать шкатулку?

– Пару часов, мадам.

– Франсуа, да ты просто чудо… Ладно. Иди, даю тебе два дня. Но будь осторожен!

В дверях Франсуа столкнулся с Невиллом.

– Опять! – прошипел Арчи, провожая повара недовольным взглядом. – Мадам, нам пора внести некоторую ясность в наши отношения. Я не намерен…

Но тут на пороге возник Уилер с подносом, на котором лежала объемистая пачка писем.

– Так много? – поразился Арчи. – С чего бы это?

Он принялся разрезать ножом конверты, хмуро косясь на Амалию. Уилер вытянулся в струнку, глядя прямо перед собой, но краешком глаза нет-нет да посматривал в сторону герцогини, на которой был шелковый пеньюар, на сей раз непрозрачный, но позволявший догадываться, что за ним скрывается.

– Уилер, – сухо сказал Арчи, – мне кажется, вы самым бесстыдным образом пялитесь на мою жену.

– Никак нет, сэр! – ужаснулся Уилер.

– Уилер, – вскипел Арчи, – проваливайте, пока я вас не уволил!

Уилер внял приказу и беззвучно растворился в лабиринте коридоров особняка.

– Все в этом доме выводит меня из себя, – капризно пожаловался Арчи, вновь принимаясь за потрошение конвертов. – А это еще что? Печать принца Уэльского! – Он побагровел. – Вы не возражаете, миледи, если я прочту? Адресовано вам, конечно, но… Черт возьми! Зря я начал это читать. Вам тем более незачем это видеть. Ни одна порядочная женщина… Так, а тут что? Вот, пожалуйста, еще одно приглашение! Все жаждут видеть новоиспеченную герцогиню Олдкасл и ее олуха-мужа, само собой. А это что? Прием у леди Эрлин! – Он в сердцах швырнул весь ворох писем на стол. Амалия безмолвствовала, попивая кофе из чашечки величиной с наперсток. – Чем, – жалобно вопросил герцог, – чем я прогневил бога, что он послал мне вас?

– Не знаю, – снизошла до ответа Амалия, – однако про себя я точно могу сказать, что страдаю безвинно.

– Она надо мной еще и издевается… – жалобно сообщил Арчи позолоченному купидону на старинных часах в стиле Помпадур.

Купидон никак не отреагировал на сказанное. Богу любви, наверное, были ведомы и не такие трагедии.

– Кстати, если вы еще хоть раз позволите себе дотронуться до меня… – злобно начал Арчи.

– То что вы со мной сделаете? Утопите меня в Темзе? Запрете в фамильном склепе без еды и воды?

– Хорошая мысль – насчет склепа, но я все-таки уповаю на разрушительную силу «Принцессы», миледи. Молю бога, чтобы с вами произошел какой-нибудь несчастный случай, который избавит меня от необходимости применять насилие, – отозвался он, подражая тону Амалии.

– Моя мама всегда говорит: «Когда вся надежда только на молитву, значит, надежды нет». Что ж, чтобы облегчить вашу задачу, буду носить бриллиант не снимая, на все званые вечера. Кстати, кому мы должны нанести визит?

Арчи тихо вздохнул.

– Иногда, – изрек он, – я сомневаюсь, что мне достанет силы выдержать оставшиеся двадцать пять дней.

Франсуа явился под вечер, когда мадам Шаплен помогала Амалии облачиться в розовое платье с серебром, в котором герцогине Олдкасл предстояло блистать на приеме у леди Эрлин, неутомимой светской сплетницы.

Дождавшись, пока за великой мадам и ее подручными закроется дверь, Франсуа достал шкатулку, пригладил волосы и сел.

– Вот шкатулка, о которой вы меня просили, мадам.

– А то дело? – спросила Амалия.

Франсуа скривился.

– Чуть было не сорвалось, – доложил он с отвращением. – Я нарядился прачкой, как и в прошлый раз, и, представьте себе, один из этих типов увязался за мной.

– Черт, неужели они тебя засекли?

– Нет, мадам, он это сделал с непристойными намерениями.

– Ангел-хранитель?

– Ага! Говорил всякие гнусности и норовил ущипнуть за зад.

– Но он тебя не узнал? – в тревоге спросила Амалия. – Что ты ему сказал?

– Что хорошо с женщинами, – без всяких околичностей заявил Франсуа, – так это то, что они могут и слова не сказать, и никто ничего не заподозрит. Я на все его слова отвечал хихиканьем, но на углу мое терпение лопнуло, и я уже хотел как следует врезать ему, да побоялся, что испорчу все дело и вы станете меня ругать.

Амалия вздохнула с облегчением.

– Франсуа, – объявила она, – ты заслужил дополнительную награду.

– Бедные женщины… – сказал Франсуа меланхолически. – Чего только им не приходится терпеть! В общем, я побывал у моей соотечественницы. Вы оказались правы: Лаймхауз уже променял ее на другую, так что она была только рада моему визиту. Я наговорил ей кучу комплиментов и разузнал немало интересного. По поводу подарков: у нашего баронета манера всем своим женщинам дарить одинаковые кольца. Как я понял, это что-то вроде знака того, что они с ним были. Мадемуазель Донж мне показала свое кольцо. Оно золотое, с небольшим рубином в обрамлении мелких бриллиантов, словом, не бог весть что. Заказывает он кольца у ювелира Лоусона, это совсем рядом с нами. Я…

– Прекрасно, Франсуа, – перебила его Амалия. – Помоги мне застегнуть цепочку.

– О! – Франсуа всплеснул руками. – Какой восхитительный бриллиант! Он настоящий?

– Да, но лучше не думай о нем. Говорят, он приносит несчастье всем своим владельцам… Спасибо, Франсуа. Итак, для тебя следующее поручение: ты женишься. Только не делай такого лица! Ты напоминаешь мне в этот миг моего дядюшку Казимира. Итак, ты – богатый француз… Держи, вот тебе деньги. Пойдешь к ювелиру Лоусону и закажешь ему кольцо для твоей невесты. С рубином и бриллиантами, понятно? Принесешь кольцо мне. Еще купи пару-тройку роз разных цветов, их надо засушить. Пустяковое дело… Да, и нужен мужской носовой платок. Хотя нет, платок не годится, это уже перебор. Может, лучше портсигар? Лаймхауз курит, я знаю из досье. Мне бы какую-нибудь вещь с инициалами, это было бы просто замечательно. Ты обыскивал его вещи, скажи, ты не помнишь, какой у него портсигар?

Франсуа смущенно кашлянул.

– Что такое, Франсуа?

– Видите ли, – несмело начал плут, – я тут… гм… В общем, когда вы велели мне раздобыть бумагу Лаймхауза и образец его почерка, я… м-м… Словом, я превысил свои полномочия.

– Ты спер портсигар? – тихо спросила Амалия.

– Да, мадам. Он был такой… такой… Словом, кто не был вором, тот меня не поймет. Это… как это называлось в газете? Экстатическое удовольствие, вот.

– Эстетическое, – поправила его Амалия. – Франсуа, ты гений! Давай портсигар.

– Он у меня в комнате, – сообщил Франсуа.

– Неси!

Через минуту портсигар уже был у Амалии в руках. Это и впрямь была изящная вещица, золотая, вся в великолепной гравировке, с инициалами владельца на крышке.

– Чудесно, – одобрила Амалия. – Итак, Франсуа, остаются розы и кольцо. Я на тебя рассчитываю. Если наши ангелы не дают тебе прохода, что ж, оденься негром, тогда, я думаю, тебе опасаться будет нечего. Кстати, можешь заказать себе такой портсигар у ювелира, я внесу это в общие расходы. Все-таки тебе будет приятнее иметь вещицу со своими инициалами, верно? Ну все, я должна идти…

Вечер у леди Эрлин превзошел все ожидания. Во-первых, его удостоила своим посещением герцогиня Олдкасл, о которой столько судачили. Во-вторых, присутствовал некий член королевской семьи, безгласный и малоподвижный, но одним своим появлением придавший обществу необходимый лоск. И в-третьих, на десерт, так сказать, был подан знаменитый журналист мистер Оскар Уайльд, довольно крупный ирландец с фарфорово-синими глазами и тщательно расчесанными волосами. Леди Эрлин была совершенно счастлива: имелись все основания полагать, что ее party[19] удалась на славу. Сама леди Эрлин была известна тем, что уже лет восемь ее возраст не менялся, застыв на цифре тридцать один.

– Если я скажу «тридцать», мне не поверят, а «тридцать два» – это, право же, слишком много! – так обосновывала она свой выбор.

Леди Эрлин была замужем, но если лорд Эрлин и существовал в природе, то он благоразумно не подавал признаков жизни. Злые языки утверждали, что его жена, эта красивая брюнетка с орлиным носом, вполне довольна таким положением вещей. И правда, нельзя было сказать про леди Эрлин, что она страдала. Она устраивала модные приемы, кружилась в вихре светской жизни, в общем, наслаждалась, как могла.

Среди гостей Амалия увидела несколько знакомых лиц: Беатрису и Стивена Эмберов, а также полковника Джеймса Хоторна, того самого, что был на ее с Арчи свадьбе свидетелем. Полковник поклонился Амалии, заметно смешавшись. После него подошел вертлявый молодой человек с худым лицом и волнистыми волосами. Арчи представил его как своего кузена Брюса. Пять минут спустя Амалия услышала, как кузен Брюс, увлекший Арчи в уголок, выпрашивал у него десять фунтов в долг.

За столом Амалия оказалась между мужем и ирландским журналистом, который с любопытством посматривал на нее. Как выяснилось из разговора, журналист когда-то написал пьесу о России[20]. Амалия поняла, что в ней было цареубийство, нигилисты и вовсю кипели возвышенные страсти, причем почему-то ни один театр не рискнул поставить эту галиматью. Мысленно Амалия воздала хвалу небесам: когда на Западе принимаются писать о России, то выходит либо злобный пасквиль, либо и вовсе чушь несусветная вроде «Михаила Строгова» Жюля Верна, который вышел фантастичнее любой фантастики, хотя история, в нем рассказанная, претендует на достоверность.

– Почему бы вам не сочинить пьесу из английской жизни? – спросила Амалия. – Писателю лучше писать о том, что он знает.

Некоторое время ирландец важно смотрел на нее, прежде чем ответить. Его большие выпуклые глаза могли бы гипнотизировать, если бы в них не скрывалось столько добродушия.

– Знание – это всего лишь свод заблуждений, выдающих себя за истину. Художник может заблуждаться, но что может быть хуже, чем быть правдивым? Ведь искусство, если хорошенько разобраться, есть не что иное, как прекрасная ложь. Вы не согласны?

Амалия утратила интерес к собеседнику. Она решила, что перед ней poseur[21], обыкновенный пустозвон, желающий прослыть остроумным.

– Моя дорогая, да вы и впрямь бесстрашная женщина! – восхитилась леди Эрлин. – Сначала этот бриллиант… Боже! У меня бы мурашки по коже бегали, если бы я его надела! Теперь вы перечите мистеру Уайльду… Будьте осторожны, он заядлый спорщик. В прошлый раз, например, он убедил меня… Как же это он сказал? Ах да, что эгоизм – высшая форма благотворительности. Или благотворительность – высшая форма эгоизма?


19

Вечеринка (англ.).


20

Пьеса называется «Вера, или Нигилисты». О ее существовании знают только самые упертые поклонники великого писателя, ибо она считается одним из самых неудачных его творений.


21

Позер (фр.).

– Однако! – изрек безымянный член королевской семьи.

– Словом, они вполне стоят друг друга. Мистер Уайльд! Когда же вы наконец напишете что-нибудь для нас?

«Никогда», – мысленно подсказала Амалия. Сама она видела множество подобных ирландцу людей, блистающих в салонах, но неспособных мало-мальски связно выразить свои мысли на бумаге.

– Разве вы не читали мою статью «О женском платье»?[22] – спросил журналист.

– О! Я имею в виду роман, мистер Уайльд! Такой, чтобы дух захватывало. Современная литература так пресна и однообразна!

– Правда? – удивился Брюс Невилл, кузен Арчибальда. – А я и не подозревал, что она существует!

За столом грянул дружный смех.

– Не правда ли, странно: литераторы есть, а литературы нет! – смеясь, заметила Беатриса Эмбер.

– Именно поэтому ее и нет, – ответил мистер Уайльд серьезным тоном. – Беда в том, что литераторы слишком серьезно относятся к своему делу.

– Ну, на мой взгляд, вы чересчур к ним суровы, мистер Уайльд!

– Я однажды читал Диккенса, – вставил полковник, до того молчавший. – Недурно, но очень уж затянуто. И совсем нет военных.

– О! Диккенс! Как жаль, что он уже умер!

– Конечно, – согласился мистер Уайльд, – и особенно неприлично, что он умер в Лондоне. Умирать следует либо в Париже, либо в Риме, либо не умирать вообще.

– Хорошо бы! – вздохнула некая леди из числа гостей, годы которой давно перевалили за семьдесят.

– А это возможно? – скептически осведомился Стивен Эмбер.

– Разумеется, но для этого надо быть произведением искусства.

Говорливый ирландец совершенно подчинил себе общую беседу. Его забрасывали вопросами со всех сторон, и он отвечал на них так непринужденно и изящно, что Амалия поневоле стала приглядываться к нему внимательнее. На ее взгляд, многие его фразы отдавали дешевой словесной эквилибристикой, но он явно был умен, и суждения его зачастую поражали своей проницательностью.

– Вы знаете Эрни?

– Да, но я подумываю о том, чтобы прекратить это знакомство. Он сделался совершенно невыносим. Вообразите себе, с месяц тому назад он начал мыслить, и это ему так понравилось, что он уже не может остановиться. Я думаю, ему прямой путь в парламент.

– Вы говорите как по писаному, мистер Уайльд!

– Даже отдельная фраза может быть романом.

– Как вы думаете, Элизабет выйдет замуж за того художника?

– А мне кажется, дорогая, она отдает явное предпочтение фабриканту N, тому, что изготавливает вставные челюсти.

– И немудрено: женщина всегда предпочитает искусству искусственное.

– Ах, мистер Уайльд, до чего же вы забавны!

– Вы верите в бессмертие, мистер Уайльд?

– Хотелось бы.

– А все-таки?

– А все-таки… Душа без тела – меньше, чем ничто.

– А тело без души? Может ли такое быть?

– Разумеется. Это образцовый англичанин.

– О!

– А!

– Нет, каков шутник, право!

– Вы слышали? Лаймхауз будто бы соблазнил жену Ундервуда. Смех, да и только!

– Почему же? Каждая женщина мечтает быть непостоянной, но не каждой это удается.

– Мистер Уайльд, да вы циник!

– Цинизм – это плата за то, что знаешь цену вещам.

– Интересно, постоянство когда-нибудь было в моде?

– Разумеется. При Адаме и Еве, но с тех пор многое изменилось.

– О! Дорогая, у него совершенно нет совести.

– Что такое совесть? Здравый смысл подсказывает нам, что это самолюбие, вывернутое наизнанку, и только.

– Арчи, – в изнеможении сказала Амалия, когда они возвращались с вечера, – когда вы будете выбирать приглашения на вечера, позаботьтесь о том, чтобы там не было мистера Уайльда. Он положительно невыносим.

– Можете не беспокоиться, – отозвался Арчи, – в конце недели мы возвращаемся в Олдкасл.

Амалия вздохнула с облегчением.

Если бы она знала, что ее ждет в Олдкасле, она, скорее всего, предпочла бы остаться в Лондоне и каждый вечер ужинать с мистером Уайльдом. Но так как она ни о чем подобном не догадывалась, мы просто последуем за ней и посмотрим, что же, собственно, произойдет.

Глава 13,

соответствующая своему названию

Лорду Сеймуру

Секретно

От кого: Обри Джонса, Роберта О’Брайена, Руперта Мэллигана и Сэмюэла Рейли.

Объект ведет себя спокойно. Четыре раза его навещала мадам Шаплен, французская модистка. Слежка за поваром не дала ничего нового: он практически не покидает кухню. Трижды объект и герцог выезжали с визитами. Из беседы с младшим лакеем Бэрмели стало известно, что вскоре они возвращаются в Олдкасл.


22

Опубликована в «Пэлл-Мэлл Газетт» 14 февраля 1884 г.

Прочитав донесение, лорд Сеймур в задумчивости сделал несколько шагов по своему кабинету. Наполовину благородный лорд состоял из лохматых, кустистых бровей, а на вторую половину – из всего остального, поэтому всякий, кто хоть раз видел его, уже не мог забыть этого человека.

Лорд Сеймур был недоволен. В спокойствии объекта ему чудился подвох, и он уже отдал приказание двум своим людям, пользующимся признанием у прекрасного пола, выйти на портних мадам Шаплен и разузнать, что за дела у последней с герцогиней. За самой мадам тоже была установлена слежка, но она ничего не дала, кроме того факта, что симпатичный молодой человек, живший с модисткой и числившийся ее племянником, на поверку оказался кое-чем совсем иным. Но ведь это, в конце концов, не преступление.

Если лорда Сеймура и тревожили чьи-то любовные связи, то, во всяком случае, не какой-то там модистки. Например, когда он услышал, что Лаймхауз затеял интрижку с женой Ундервуда (что уже было чревато серьезными неприятностями), лорд Сеймур попробовал осторожно потолковать с Лаймхаузом на эту тему. Но баронет был не из тех, кому достаточно легкого намека, чтобы сообразить, о чем идет речь. Сначала он притворился, что не понимает, на что ему намекают – а может, и в самом деле не понимал, – потом впал в ярость и заявил, что его личные дела никого не касаются. Словом, только что не послал собеседника ко всем чертям.

Никогда еще лорд Сеймур не оказывался в столь щекотливом положении. Он не понимал, что такой искушенный человек, как Лаймхауз, мог найти в леди Ундервуд, хотя до его ушей долетали слухи, что будто бы баронет завязал отношения с леди Джейн на пари с кем-то. С Лаймхауза такое могло статься – в свое время он покорил столько красавиц, что мог для разнообразия переключиться и на менее изысканные экземпляры. С кем именно было заключено пари, лорд Сеймур не знал, а его собственная жена, леди Сеймур, сделала большие глаза, когда он напрямик спросил ее об этом.

– Но, дорогой, – прощебетала она, – я думала, что с твоей-то должностью ты должен обо всем знать!

Увы, знать все решительно невозможно. К примеру, ни Сеймур, ни его люди не догадывались, что до отъезда из Лондона повар Франсуа несколько раз выходил из дома по поручениям своей хозяйки. Сначала он принес кольцо с рубином от ювелира Лоусона, а потом забрался в особняк Ундервудов, после чего Амалия дала ему понять, что он может отдохнуть.

– Бомба заложена, Франсуа, но когда она взорвется – неизвестно. Надо ждать.

В дверь постучали.

– Прошу прощения, ваша светлость, – проговорил лакей Уилер, – но вы случайно не видели булавку герцога? Такую большую, с изумрудом… Его светлость никак не может ее найти.

– Нет, не видела.

– Я могу идти? – осведомился Франсуа, когда за Уилером закрылась дверь.

Амалия молча смотрела на своего сообщника, постукивая туфелькой по полу. Франсуа заерзал на месте, показывая признаки нетерпения, но Амалия по-прежнему не говорила ни слова.

– Вы правы, – вздохнул мошенник, – она у меня. Принести?

– Да, Франсуа, – сказала Амалия, – и чтобы этого больше не повторялось!

– Я просто хотел проверить, не теряю ли я сноровку, – оправдывался Франсуа.

– Ну, нет, Франсуа, это тебе точно не грозит!

Днем искомую булавку нашли под ковром в большой гостиной, а на следующее утро герцогская чета отбыла в замок Олдкасл.

– Я устраиваю охоту, – сказал Арчи. – Будет много народу – Джимми, Эмберы, кузен Брюс и другие.

– А кузен Берти? – осведомилась Амалия.

– Не выводите меня из себя! – раздраженно буркнул Арчи. – Он шесть раз слал вам письма, которые я уже устал рвать в клочья. Если он появится в Олдкасле, я спущу на него собак.

Замок Синей Бороды был такой же, каким его запомнила Амалия, – пугающий и восхитительный. Она переоделась к обеду, после которого попросила дворецкого показать ей дерево, в которое попала молния.

– Его пришлось срубить, миледи, – отозвался Роджерс. – Остался только пень.

Амалия сказала, что пень ее вполне устраивает. Дерево стояло в сотне метров от замка, на открытом пространстве. Роджерс сообщил, что дерево было высокое, футов шестьдесят, не меньше.

– Ничего удивительного, что в него ударила молния, – пробормотала Амалия и отправилась взглянуть на флигель, который сгорел в этом году.

Это была обыкновенная сторожка, где хранили садовый инвентарь. Она стояла на отшибе, у самого пруда, где упражняли голосовые связки полчища лягушек. Крыша сгорела и провалилась, стены были покрыты черной копотью.

– Кто сюда обычно ходит? Садовник?

– Да, миледи.

– Он курит?

– Трубку, миледи.

Амалия поморщилась.

– И, конечно же, когда случился пожар, он утверждал, что у него нет привычки бросать спички где попало. Благодарю вас, Роджерс.

Охота была назначена на четверг, а накануне съехались гости. Прибыл Брюс Невилл с сестрой Мэри, светловолосой молодой леди, которая изо всех сил пыталась выглядеть привлекательной, хотя это не слишком ей удавалось. Она явилась в сопровождении Этель Стерлинг, худенькой бледной девушки с широкими раздувающимися ноздрями, и своего жениха, мистера Генри Брайса, обращавшего на себя внимание уверенными манерами и безупречной выправкой. Амалия выяснила, что он был военным и даже служил в Индии, но вышел в отставку по состоянию здоровья. Что же до Этель, которую Мэри называла «моя дорогая сестрица», то она действительно приходилась Невиллам родственницей – увы, совершенно небогатой и без связей, которые могли бы заменить богатство. В большом обществе эта тихая и скромная девушка явно чувствовала себя не в своей тарелке, но она любила охоту и заметно оживлялась, говоря о ней. Несколько позже приехали полковник Хоторн, трое приятелей Арчи с незапоминающимися именами и физиономиями, а кроме них – его троюродный дядюшка мистер Хардли с супругой, столь же добродушный, сколь его жена была сварлива. Она невзлюбила Амалию с первого взгляда и, на людях демонстрируя ей горячую привязанность, за глаза говорила о ней ужасные гадости.

– Моя дорогая, какое изумительное платье! Просто невероятное! Мы так рады с вами познакомиться. Наконец-то в Олдкасле будет достойная хозяйка. Надеемся, вы пригласите нас на крестины наследника, а то эти мужчины постоянно обо всем забывают! Так когда нам ждать прибавления в семействе?

Со всех сторон на них были устремлены любопытные взгляды. Арчи позеленел и вперил мученический взор в потолок.

– Quand les poules auront des dents![23] – объявила Амалия. – Как это перевести на английский, дорогой?

– Э-э… «быстрее, чем вы думаете»! – нашелся Арчи, бросив на нее взгляд, полный благодарности.

– Вот именно, – подтвердила Амалия.

– Арчи, – чуть позже, когда Амалия уже ушла, начала миссис Хардли, – ты не находишь, что твоя жена слишком много тратит на свои туалеты?

Арчи смешался. Вообще-то все деньги, которые Амалия тратила на себя, были ее собственные.

– Ну ты же знаешь, тетушка, бриллианту нужна достойная оправа, – вывернулся он.

Мистер Хардли одобрительно причмокнул.

– Где ты с ней познакомился, Арчи? Ты же никогда о ней не рассказывал!

– Это секрет, – ответил Арчи, улыбаясь.

Он поднялся к Амалии и после нескольких общих фраз спросил у нее, может ли он пригласить Эмили погостить, или ей это будет неприятно.

– Приглашайте, – сказала Амалия, которая, позевывая, читала ундервудовские газеты. – Делайте что хотите, Арчи, мне все равно.

– Я пригласил еще Эмберов, – добавил Арчи. – Если наши соседи уже приехали из Лондона, то присоединятся к нам. И, конечно, вы поедете на охоту со мной.

Амалия досадливо отбросила газеты.

– Арчи, – сердито сказала она, – я не выношу, когда животных убивают ради развлечения. И потом, это подло, когда орава всадников с собаками гонится за одним несчастным зверьком, которому нечем защититься.

– Ну, не скажите, – возразил заядлый охотник. – Лиса – ужасно хитрое животное!

Утром агент Рейли, засевший в засаде с мощным биноклем, увидел возле замка невероятную суету. Собаки гавкали, лошади фыркали и ржали, люди переговаривались и смеялись. Миссис Хардли в голубой амазонке выглядела весьма представительно, Беатриса Эмбер – еще лучше, но тут появилась герцогиня Олдкасл в белом и затмила их всех. За герцогиней появился и герцог, натягивая на ходу перчатки.

– Она испачкается, – неодобрительно заметила миссис Хардли супругу. – Белый – ужасно маркий цвет!

– Однако он ей к лицу, – отозвался супруг беспечно, и миссис Хардли, вздрогнув, пытливо всмотрелась в него.

Амалия терпеть не могла ездить в амазонке. Проведя некоторое время в Америке, она привыкла разъезжать в мужском костюме, и амазонка ее стесняла. Тем не менее, когда ей подвели лошадь, она легко и грациозно поднялась в седло.

– Черт возьми, – воскликнул Брайс, жених Мэри Невилл, – вы выглядите, как богиня Диана, честное слово!

Амалия мельком улыбнулась статному джентльмену – Брайс был довольно высокий, рыжеватый, с открытым лицом, располагавшим к себе. К тому же услышать приятное всегда приятно. Арчи, взяв у слуги хлыст, вскочил на своего коня. Ноги герцога болтались на добрый фут ниже брюха, и он не сразу попал в стремена.


23

Когда рак на горе свистнет (франц.); в буквальном переводе – «когда у кур вырастут зубы».

– Одна лошадь верхом на другой, – проворчала Амалия.

Собаки помчались в лес, кавалькада тронулась с места. Рейли в засаде поглядел на часы, вытащил записную книжку и отметил время.

Амалия ехала, дыша полной грудью и ни о чем не думая. Ружье лежало поперек седла, и она и в мыслях не имела им воспользоваться. Она пропустила вперед всех желающих. Брюс Невилл задержался рядом с ней, и они поехали бок о бок. Где-то впереди кричали и трубили егеря, изредка слышались выстрелы.

– А вы, похоже, не слишком любите охоту, – заметил Брюс.

– Я к ней равнодушна, – отозвалась Амалия. – А вот ваша сестра, похоже, жить без нее не может.

– Мэри? О, она ее обожает! Да, впрочем, ведь ей не так часто доводится охотиться, вот она и радуется любой возможности. Наше поместье, увы, не позволяет нам насладиться охотой в полной мере.

Амалия вспомнила, как Брюс клянчил деньги у ее мужа, и слегка поморщилась. Определенно, вряд ли их состояние вообще позволяет им хоть чем-то наслаждаться.

– Этот Генри Брайс – ее жених?

– О, по правде говоря, я не знаю. Мэри обожает быть помолвленной, но до свадьбы еще пока не доходило.

– Это почему же?

– Трудно сказать. Раз к ней сватался один джентльмен, но ему было уже за пятьдесят, и у него были дети ее возраста, так что она отказалась. Другой раз она едва не вышла замуж, да только у того избранника, оказалось, уже есть жена где-то на Барбадосе. Одно время поговаривали, что она выйдет за Арчи, но он что-то передумал. Скажите, а мы с вами не могли встречаться прежде? Где-то я вас видел…

– Вряд ли, – отозвалась Амалия сдержанно. Подоплека таких вопросов, как правило, весьма элементарна, но Амалии вовсе не улыбалась мысль, что за ней будет ухаживать Брюс Невилл.

– Это так мило со стороны вашего мужа – пригласить нас сюда, – говорил Брюс. – Приятно, что он так привязан к родственникам.

К ним подъехала Этель Стерлинг. Серая мышка совершенно преобразилась. Щеки ее горели, глаза лучились счастьем.

– Что же вы? Лентяи! Мы почти затравили лису, но она куда-то ускользнула! Скорей, скорей!

Но лиса как сквозь землю провалилась. Собаки потеряли след, и даже знаменитый Зигзаг, смешная помесь гончей и черного лабрадора, обладавший тончайшим нюхом, не мог отыскать ловкую Патрикеевну и только без толку мотался туда и сюда. Вообще-то это произошло оттого, что несколькими минутами ранее он нарвался на сидевшего в засаде Рейли и зарычал на него. Агент сунул ему табака в нос, бедный Зигзаг стал чихать, как помешанный, и в результате упустил добычу.

Охотники собрались на большой поляне на военный совет. Полковник предлагал разделиться, Беатриса Эмбер возражала. Неожиданно Амалию кольнуло что-то вроде неприятного холодка, как тогда, в ее спальне. Она огляделась. Все вроде были на месте, и все же…

– Где же Арчи? – спросила она.

Полковник прервал свой спор и удивленно уставился на нее.

– Арчи?

– Да, где герцог?

Охотники стали недоуменно переглядываться. И действительно, герцога не было. Мэри Невилл заявила, что видела его еще пять минут назад. Этель озадаченно вертела головой. Хардли утверждал, что он должен быть где-то рядом. Миссис Хардли голосом, которому позавидовали бы заржавленные петли, заявила, что в любом случае Арчи никуда не денется. Беатриса Эмбер начала звать герцога, к ней присоединился полковник.

– Черт возьми, – сказал Брюс Невилл, начиная тревожиться, – а вдруг он угодил в болото?

– Какое болото, Брюс? – отозвалась его сестра. – Не говори чепухи! Арчи знает лес, как свои пять пальцев!

Ее жених предложил отправиться на поиски герцога. Остальные, казалось, были скорее склонны продолжить охоту. Всадники разделились. Амалия взяла Зигзага, ответила категоричным «нет» на предложение Брюса Невилла сопровождать ее, зачем-то проверила, заряжено ли ружье, и двинулась по следам подков в обратном направлении.

– Зигзаг, ищи хозяина! Ищи Арчи!

Все дурные предчувствия враз пробудились в ее душе. Камень, приносящий несчастье, вмиг воскрес в ее воображении. Разумеется, все это чепуха и суеверия, но ведь герцогиня, мать Арчи, умерла? Сестра покончила с собой? Отец умер? Брат с невестой утонули? Все мы – лишь ниточки в паутине рока, и как знать, каким именно образом ему захочется играть нами…

Зигзаг залаял и помчался вперед через кусты. Амалия пришпорила лошадь, не обращая внимания на ветки, цеплявшиеся за амазонку. Она проскакала по луже, и грязь забрызгала белую ткань, но Амалии было не до того. Зигзаг с радостным лаем рвался вперед, и на полянке, окруженной высокими соснами, Амалия наконец увидела Арчи. Он лежал на земле, слабо хлопая ресницами, а в десятке шагов от него, развернув роскошный рыжий хвост и свесив язык из пасти, примостилась совершенно измученная лиса. Бока ее раздувались и тяжело опадали.

– Зигзаг, ко мне! Назад! Назад, негодник! – крикнула собаке, останавливая ее, наша героиня.

Зигзаг, ворча, повиновался.

– Амалия, – заволновался Арчи, – вот она, лиса! Да стреляйте же, чего вы ждете?

Зверь шевельнул хвостом и поглядел на всадницу с ружьем совершенно человеческим, осмысленным взором, от которого Амалии стало не по себе.

– Беги, беги, рыжая, – сказала она мягко, – никто тебя не тронет.

Лиса, казалось, поняла ее. Она поднялась и медленно затрусила в кусты. Зигзаг зарычал и сделал попытку броситься за ней.

– Назад, Зигзаг! – вновь прикрикнула на него Амалия, спрыгивая с лошади. – Арчи, что с вами? Вы живы?

– Кажется, я сломал ногу, – сказал Арчи жалобно.

– Чью – лошадиную или свою?

– Полагаю, что все-таки свою, – сердито ответил герцог. – Вы что, не видите?

– Могло быть и так, что лошадиную, – отозвалась Амалия, с облегчением переводя дух. – Поглядишь на вас, так подумаешь, что это лошадь должна на вас ездить, а не вы на ней.

– Это должно быть смешно? – обиделся Арчи. – Я погнался за лисой, и чертова лошадь меня сбросила. Я в жизни не падал с лошади! Но она заупрямилась перед лужей, и я… В общем, мне в жизни так не везло. Я полз за ней и пытался подозвать ее, но она как взбесилась, и тогда я устроился здесь и стал ждать. Вы мне поможете?

Амалия нахмурилась:

– Лошадь заупрямилась перед лужей? С чего бы это?

– Да какая разница, – раздраженно сказал Олдкасл. – Помогите мне подняться. Почему вы не убили лису? Вот был бы хороший трофей!

– Где лошадь? – резко спросила Амалия.

– Убежала, – пожал плечами герцог. Амалия оглядывалась, что-то напряженно прикидывая. – Слушайте, я прекрасно знаю, что вы ищете, – жалобно промолвил Арчи. – Ищете камень, чтобы размозжить мне голову. Вот, здесь как раз лежит подходящий для вас. – Он яростно заворочался. – Вы мне поможете или нет? Что с вами?

– Мне не нравится, – мрачно ответила Амалия, подходя к нему, – когда мой муж падает с лошади. Так ведь можно и шею сломать, Арчи.

– Мне это тоже не по душе, – сварливо отозвался герцог. – Честно говоря, я бы предпочел быть вдовцом, чем оставить вас своей безутешной вдовой.

Амалия встала на колени, опершись руками на мох, и сердито поглядела на герцога. Он в ужасе замер, ожидая, что за такую дерзость ему опять начнут выкручивать ухо или сделают еще что похуже, но Амалия только вздохнула, наклонилась к нему и поцеловала его в губы. Сначала – примерно секунды полторы – герцог противился этому, потом перестал, но когда он начал, что называется, входить во вкус, Амалия резко оттолкнула его и встала. Зигзаг, склонив набок большую голову, глядел на них с умилением.

– Довольно искусственного дыхания, – сказала Амалия решительно. – Пойдемте, Арчи.

– Но я не могу! – возмутился герцог.

– Дорогой Арчи, – отозвалась Амалия, слегка пожимая плечами, – вы же англичанин, а англичане – самая упорная нация на свете. Если вы захотите, то сможете все.

– Все? – оторопело переспросил герцог.

Амалия помогла ему подняться, села в седло и тихонько тронулась с места. Герцог ковылял рядом, держась за ее стремя, а Зигзаг бежал впереди, высунув длинный розовый язык.

У замка навстречу им выбежал встревоженный дворецкий.

– О, сэр! О, сэр! Ваша нога! Она сломана? Как же вы добрались до нас?

– Искусственное дыхание творит чудеса, Роджерс! – прохрипел герцог и без чувств свалился на руки слуг.

Глава 14,

в которой Амалию одолевают сомнения

Лошадь герцога привели около полудня, а еще раньше доктор Арлингтон, спешно вызванный к пострадавшему, объявил, что нога только вывихнута, но не сломана. Он предписал герцогу полный покой и запретил садиться в седло в ближайшее время.

Гости разошлись по комнатам, судача о досадном падении хозяина и о лисе, которую так и не удалось поймать. А Амалия отправилась осматривать лошадь своего супруга.

Прежде всего она познакомилась с конюхом Бертоном и задала ему несколько обстоятельных вопросов. Лошадь зовут Одинокая Звезда, и его светлость всегда предпочитает именно ее, сообщил тот. Часто ли его светлость падает с лошади? На его, Бертона, памяти, никогда такого не случалось. Было ли известно, что сегодня герцог отправится на охоту именно на Одинокой Звезде? Разумеется, ведь это любимая его лошадь, и он всегда на ней ездит.

Амалия спросила, хорошо ли лошадь чувствует себя. Бертон замялся.

– Боюсь, не больна ли она, – сказал он наконец, исподлобья косясь на хозяйку. – Когда ее привели, она вырывалась и фыркала, да и вообще… Какая-то она странная, такого за ней отродясь не водилось.

На вопрос, хорошо ли кормят лошадей, конюх ответил утвердительно и, казалось, даже обиделся. Амалия похвалила Бертона за заботу и усердие и вернулась в замок.

Франсуа, как и подобает повару, колдовал на кухне. Еще на подходе Амалия услышала оттуда звонкие взрывы женского смеха и поняла, что ее слуга времени даром не теряет.

На кухне, представлявшей собой помещение размером приблизительно с Зимний дворец, кроме Франсуа, находилось еще полдюжины представительниц прекрасного пола. Все они галдели, смеялись, поддразнивали Франсуа и друг дружку, словом, вели себя в высшей степени предосудительно.

При появлении Амалии воцарилась мертвая тишина. Посудомойка смущенно кашлянула. Две горничные сразу же вспомнили, что у них есть дела наверху, и быстренько скрылись через заднюю дверь.

– Франсуа! На два слова.

Когда Амалия исчезла, Франсуа вздохнул, снял фартук и колпак, послал воздушный поцелуй всем остальным девушкам, легонько ущипнул, проходя мимо, старшую повариху и, преодолев семьдесят шесть ступенек, оказался в покоях герцогини.

– Франсуа, – сердито спросила Амалия, – чем это ты занимаешься, позволь тебя спросить?

– Готовлю гуся, фаршированного грибами, для мадам, – доложил мошенник.

– Нет, я не об этом!

– А о чем?

– Сам знаешь!

– Не знаю!

– Франсуа!

Повар насупился и сделал попытку покраснеть, что удалось ему не сразу.

– Я когда-нибудь упоминал мадам о своих корнях?

– Насколько я помню, нет, Франсуа.

– Так вот, госпожа герцогиня, по происхождению я нормандец.

– И?

– Ну, так Вильгельм Завоеватель тоже был нормандец, разве не так?

– Франсуа, переходи к сути. Он нормандец, как и ты, дальше что?

– А то, что если какой-то Вильгельм, то бишь Гийом, завоевал Англию, то почему бы мне не повторить его подвиг? Заметьте, госпожа герцогиня, я скромен и удовольствуюсь меньшими, хм, масштабами завоевания. Меня вполне устроит кусочек Англии, например.

– Франсуа, прости меня, – сказала Амалия, потирая лоб, – но, по-моему, ты начал завоевание не с того конца.

– Ничего подобного, госпожа герцогиня. Позвольте мне показать вам…

Амалия отскочила назад.

– Нет-нет, Франсуа, благодарю, не надо мне ничего показывать.

– Как хотите, – проворчал мошенник, немного обиженный. – Я лишь хотел заметить, что лучшее завоевание то, которое проводится мирным путем, без звона алебард и стрельбы из ружей.

– Франсуа, ты великий стратег, – заметила Амалия, – но оставим пока в покое алебарды. Ты, как я понимаю, пользуешься доверием местного населения… – Повар поклонился с преувеличенной скромностью. – Выясни, кто сегодня утром заходил на конюшню и что там делал. Меня интересуют все, кто прикасался к лошади герцога, ее зовут Одинокая Звезда.

– А что случилось с лошадью? – переполошился Франсуа. – Надеюсь, ее не украли?

– Не в этом дело, – отозвалась Амалия. – У меня есть некоторые сомнения, Франсуа. Очень нехорошие. Один мой знакомый бан… американец как-то рассказывал мне, что будет, если лошадь накормить дурманом. Животное не то чтобы сходит с ума, но оно начинает странно себя вести. Лужа может показаться ему океаном или, наоборот, целая река будет видеться не шире лужи. Герцог сказал мне, что лошадь сбросила его как раз перед лужей, и это совпадение заставило меня задуматься. Может, тут была простая халатность, а может, нечто большее. Так или иначе, я хочу знать наверняка.

– Думаете, – спросил Франсуа напрямик, – кто-то хочет отделаться от герцога?

– Видишь ли, Франсуа, – призналась Амалия, – я не исключаю и того, что произошла досадная случайность. Наверное, все эти разговоры так на меня подействовали.

– О камне? – проницательно осведомился Франсуа.

– О камне, который якобы приносит несчастье. И вот еще что, мой Франсуа. Будешь болтать с прислугой, узнай, как именно умерли родные герцога. В смысле, не была ли их смерть неожиданной, не показалась ли она кому-то странной, ну… и так далее.

– Будет сделано, мадам!

– Я на тебя рассчитываю, Франсуа!

Последователь Вильгельма Завоевателя, видимо, и впрямь успел обвыкнуться среди местного населения. После обеда, на котором присутствовали все гости, за исключением Эмберов – они уехали к себе в имение, расположенное по соседству, – и Арчи, лежавшего в своей спальне с распухшей ногой, Франсуа смог доложить своей хозяйке следующее.

Герцогиня Олдкасл, мать Арчи, сгорела от скоротечной чахотки в несколько недель. Смерть ее была неожиданной, но никто особо не удивился – всем было известно, что семейная жизнь герцогини не заладилась и муж обращался с ней чрезвычайно пренебрежительно.

Ее дочь, Джорджину, молодую впечатлительную особу, нашли в петле примерно через год после смерти матери. Джорджина оставила записку, в которой написала, что больше не хочет жить. Слуги вспоминали, что в последнее время она была чрезвычайно подавлена и много плакала. Смерть матери, к которой Джорджина была привязана, сильно на нее повлияла, но отчасти, возможно, ее состояние объяснялось характером ее отца, герцога Олдкасла. Это был человек, обладавший даром превращать в ад жизнь своих близких, и, когда он умер от апоплексического удара через несколько месяцев после самоубийства дочери, все только вздохнули с облегчением.

Гораздо больше оплакивали потерю его старшего сына и наследника, Сирила Олдкасла, и его юной жены. Но про эту историю уже столько писали! Они утонули во время медового месяца, вот и все.

Словом, с этой стороны все выглядело достаточно буднично и объяснимо, зато по поводу конюшни Франсуа удалось раскопать кое-что интересное. Утром в Олдкасле побывал какой-то нищий. Он сразу же ушел, едва его прогнали, но вот был ли он на конюшне – этого Франсуа не брался утверждать. С нищим разговаривала вторая горничная Элизабет, и она утверждала, что его вид ей не понравился. Она охарактеризовала его как «противного старика». Откуда он шел? Кажется, она увидела его на той дороге, что ведет мимо конюшен. Стало быть, он мог теоретически незаметно забраться туда, чтобы подсунуть отраву герцогской лошади. Да, но тогда получается, что он должен был знать, что герцог всегда ездит именно на этой лошади. Больше слугами не было замечено ничего необычного.

Амалия поблагодарила Франсуа и отослала его. Когда он ушел, она открыла шкатулку, вынула из нее «Принцессу» и стала задумчиво смотреть на сиреневое пламенеющее чудо.

Амалия была слишком рационалистичной, слишком – если угодно – приземленной, чтобы верить во всякие истории о камнях, приносящих несчастье. Вдобавок она была хорошо образована и знала, что алмаз – всего лишь углерод особой формы, можно сказать, кузен графита, из которого изготовляют стержни карандашей. Верить, что кусок углерода способен наводить порчу или накликать смерть, разум Амалии отказывался категорически. Стало быть, речь могла идти только о цепочке досадных случайностей. Если только это действительно были случайности, а не кем-то тщательно спланированные события. И Амалия задумалась, не таится ли в таких с виду загадочных происшествиях некий подвох, доказывающий, что отнюдь не рок управляет всеми ими.

Бывший владелец камня разорился. Ну и что? Дельцы разоряются сплошь и рядом, так же часто, как и наживают состояния, и в этом нет ровным счетом ничего необычного. Далее: мать Арчи умерла от чахотки. Тоже ничего особенного, по крайней мере внешне. Сестра покончила с собой, оставив записку, стало быть, убийство под видом самоубийства исключается. Отец умер от удара. Старший сын и его жена утонули… Хм, вот это может оказаться интересно. Как именно они утонули?

– Роджерс, позовите Франсуа!

Повар-обольститель явился немедленно.

– Франсуа, ты читал ту статью? Ну, про брата моего мужа… Как он погиб?

– О мадам, это был несчастный случай. Они отправились поплавать в лодке по заливу, и тут налетела буря.

– Буря, Франсуа?

Решительно, фантазии было не за что зацепиться.

– Можешь идти, Франсуа. Извини, что отвлекаю тебя.

Если буря, то налицо все-таки несчастный случай, ибо никому не под силу сотворить ее, чтобы избавиться от какого-то герцога. Дерево, в которое ударила молния… Сгоревшая сторожка… Тоже, в общем, ничего из ряда вон выходящего. Амалия все больше и больше склонялась к тому, что ее воображение сыграло с ней злую шутку. Если бы не заявление Арчи о том, что он отличный наездник, и не странное поведение его лошади, она бы давно выбросила из головы происшедшее. Амалия вспомнила слова Арчи и его интонацию, когда он говорил: «Я в жизни не падал с лошади!» Бедный Арчи, он там один-одинешенек в своей комнате, надо будет его навестить… Ведь она не видела Арчи с того момента, как уехал доктор Арлингтон.

Едва Амалия поднялась с дивана, в дверь постучали.

– Ваша светлость, прибыли мисс Эмили, дочь графа Стерна, и мистер Моррис… Мистер Роберт Моррис, – сообщил Роджерс.

– Кто такой мистер Моррис? – недовольно спросила Амалия.

– Наш викарий. Очень достойный молодой человек. Впрочем, я не думаю, что он останется гостить у нас… Я предлагаю, мадам, разместить мисс Стерн, как обычно.

– Делайте, что хотите, Роджерс… Я сейчас спущусь.

Досадуя, что не успела повидаться с Арчи и ободрить его, Амалия сошла вниз, напустив на себя вежливо-безразличный вид. Бог весть почему, бедняжка Эмили совершенно не нравилась Амалии, а мистер Моррис понравился и того меньше. Он был настолько вежлив, настолько любезен, настолько корректен, что в его присутствии ей просто не хватало воздуха. Иногда Амалия была довольно-таки безжалостна и не понимала, что для небогатого священника жена аристократа – человек, с которым он любой ценой обязан поладить, иначе его жизнь здесь станет невыносимой.

– Здравствуйте, моя дорогая Эмили, – проворковала Амалия («Так, каблуки еще выше, а мозгов еще меньше, иначе она бы понимала, что желтое не сочетается с розовым»). – Как это мило с вашей стороны – наведаться к нам! («Сидела бы ты дома да вышивала… себе саван»). – Жаль, вы опоздали на сегодняшнюю охоту. Арчи свалился с лошади и растянул связки, ничего страшного. Очень приятно с вами познакомиться, мистер Моррис («Господи, у него рука, как дохлая рыба! Принесли же их черти на мою голову!»).

Мистер Моррис смешался. Он был здесь исключительно по настоятельной просьбе графини Стерн, матери Эмили. Графиня, которой дочь пересказала свой невразумительный разговор с экс-женихом, пребывала в недоумении и вызвала викария, чтобы попытаться выведать у него, что все это может значить. Мистер Моррис счел, что не должен держать их в неведении; но, так как он не хотел выставить Арчи в смешном виде, он только дал понять, что произошла ошибка и что Арчи горько раскаивается в своей поспешной женитьбе. Леди Стерн воспряла духом, и, когда от Арчи прибыло приглашение поохотиться, она отправила дочь в Олдкасл, попросив викария последить за ней. Просьба сопровождалась обещанием выделить значительную сумму на нужды церкви, так что Моррису ничего не оставалось, как согласиться. Он был достаточно умен, чтобы заметить: Амалия неважного мнения о своей сопернице, – и предвидел, что часть этой неприязни обратится против него. Впрочем, Амалия, казалось, вовсе не была склонна уделять ему внимание.

– У нас гостят полковник Хоторн, кузены моего мужа… – все-таки она произнесла это слово, ради чисто женского, мало понятного мужчинам удовольствия увидеть, как смешалась бедняжка Эмили, – и еще множество народу. Надеюсь, вам понравится у нас. Роджерс! Будьте любезны, проводите гостей.

Роджерс почтительно склонил седую голову и уже совсем было собрался исполнить данное ему поручение, как вдруг в холл ворвался лакей Скрэмблз. Он буквально скатился по лестнице и теперь тяжело дышал, как человек, чьи силы на пределе. В глазах его застыл искренний ужас.

– Ваша светлость. Роджерс! Доктора… скорее! Герцог Олдкасл умирает!

Глава 15,

в которой Амалия прибегает к секретному ящику и делает неутешительные выводы

Эмили тихо взвизгнула и изготовилась упасть в обморок на руки молодого викария. Роджерс, казалось, пребывал в совершенном остолбенении.

– Арчи? – пролепетала Амалия, не узнавая своего голоса. – Что с Арчи?

– Не знаю, миледи, но герцогу совсем плохо!

Амалия кинулась к лестнице и, подобрав юбки, помчалась по ней, перескакивая через две ступеньки. Роджерс, выйдя из оцепенения, бросился за ней.

– Сюда, миледи, сюда!

Они оказались в уютной спальне, где стояла огромная кровать с витыми столбиками и полыхал камин. Впрочем, Амалии было не до разглядывания обстановки – с порога ей бросилось в глаза искаженное страданием лицо герцога Олдкасла. Тело его сотрясали судороги. Он скорчился на боку, стиснул в кулаках верх одеяла и стучал зубами.

– Арчи, – Амалия подбежала к нему, схватила его за запястье, липкое от пота и прохладное. – Арчи, что с вами?

– Не знаю! Мне плохо… плохо… Боже, как мне плохо! – застонал герцог, отворачиваясь.

– Что вы ели?

– Обед… Роджерс принес его сюда. Цыпленок, пудинг и… и кофе…

Он откинулся головой на подушку, тяжело дыша.

– Миледи, – бормотал Роджерс, – что же делать? Миледи…

– Пошлите кого-нибудь из слуг за Арлингтоном, живо! – Роджерс опрометью выскочил из спальни. – Арчи, – его взгляд ускользал от нее, – Арчи, что вы чувствуете? Опишите как можно подробнее. Слабость?

– Да.

– Голова кружится?

– Да. Да… – Он заворочался, комкая простыни. – Живот… болит. Больно… очень больно. – Он приподнялся, опершись на локти.

– Сухость во рту есть?

– Да… кажется.

– Жжение?

– Да. И еще этот привкус…

– Что за привкус, Арчи? – Амалия похолодела.

– Не знаю. Металлический… Странный…

– Роджерс! – заорала Амалия. Арчи застонал и стал натягивать на себя одеяло. Дворецкий тотчас появился. – Немедленно: два стакана теплой воды и две столовые ложки соли туда! Несите!

– Сию минуту…

– Скорее, черт возьми! Шевелитесь! Арчи, постарайтесь вспомнить. Когда это началось?

– Только что. Мне плохо, Эмили… О-о!

В дверях возникли любопытствующие физиономии Эмили Стерн и Роберта Морриса.

– О боже, – пискнула Эмили, – что с ним?

– Наверное, съел что-нибудь не то, – предположил викарий неуверенно, пожимая плечами.

Вбежал Роджерс, неся графин с водой и солонку.

– Чашку! Так… Пейте, Арчи. Роджерс, несите таз.

– Да, миледи! Доктор Арлингтон скоро будет.

– Таз, без разговоров! Арчи, сколько раз и в какое время вы ели сегодня? Вспомните, это очень важно.

– Перед охотой… позавтракал…

– Когда?

– В семь утра… Потом.. обед… примерно час назад…

Амалия огляделась, ища взглядом поднос.

– Где поднос? Тот, на котором вам принесли обед?

Роджерс протиснулся в дверь мимо Эмили и викария, неся таз.

– Поднос? Его убрали, миледи.

– Черт! Роджерс, на кухню, немедленно, и попытайтесь узнать, не осталось ли чего от той еды, что подавали герцогу. Это очень важно, слышите? А теперь садитесь, Арчи.

– Мне холодно, – прошептал несчастный.

– Ничего-ничего… – Она обхватила его за плечи и помогла сесть. – Тошнит? Голову ниже…

Через мгновение Арчи начало рвать.

– Тихо, тихо, – приговаривала Амалия, гладя его по затылку. – Вот и хорошо. Сплюньте.

– Боже, – простонал он, когда его наконец перестало выворачивать наизнанку, – боже… Извините, Эмили, я… Мне так неудобно… Перед ними…

Амалия подняла голову и тут только заметила в дверях гостей.

– Какого дьявола вы тут забыли? Вон отсюда! Убирайтесь!

– Вы не имеете права… – попробовала было протестовать дочь графа Стерна.

Амалия подскочила на месте. Она готова была сказать много разного, но тут Арчи снова вырвало чем-то зеленоватым.

– Моррис, уберите эту идиотку и убирайтесь вместе с ней!

Викарий вытаращил глаза, потрясенный столь бесцеремонным обращением.

– Но… но… – Он не находил слов.

– Делайте что вам говорят! – рявкнула Амалия.

Бормоча нечто невнятное, викарий увел мисс Стерн.

– Болван! – крикнула в сердцах Амалия ему вслед. – Ну что, Арчи? Роджерс! Еще воды с солью.

– Я больше не могу…

– Можете, Арчи, можете. Надо очистить желудок от этой гадости. Будьте паинькой и пейте.

– Что же я такого съел? Господи… Мне никогда в жизни не было так плохо.

Содержимое герцогского желудка вновь полилось в таз.

– Боже! А вот и цыпленок! – весело вскричала Амалия. – Роджерс!

– Да, миледи?

– Взбить четыре сырых яйца, все это бросить в стакан молока, перемешать и бегом сюда.

– Четыре яйца… стакан молока. Иду, миледи!

– Скрэмблз! Принесите одеяла, несколько одеял. – Лакей кивнул и исчез. – Ничего, Арчи. Сейчас выпьете молока, и вам станет легче.

– Амалия… – Он тяжело дышал, по его лицу струился пот. – Вы меня не бросите, правда? Не оставляйте меня. Мне так страшно!

Роджерс принес молоко со взбитыми яйцами. Амалия дала герцогу его выпить и укутала больного одеялами, которые принес Скрэмблз. Взяв платок, Амалия стала обтирать Арчи лицо. Оно было мертвенно-бледным, а кожа на ощупь была холодной, как лед. Арчи пошевелился и сжал пальцы Амалии. Она погладила его по руке и поймала себя на мысли, что ей его жаль.

– Вы еще чувствуете слабость?

– Да. И голова…

– Ну, ничего. Похоже, что самое страшное позади. Лежите.

Слуги молча переглядывались. Они не знали, что и думать обо всем этом.

– У его милости давно не было таких приступов гастрита, – рискнул наконец вполголоса заметить Роджерс.

– Гаст… – Амалия поперхнулась. – Кто готовил герцогу обед?

Роджерс, казалось, был удивлен.

– Ваш повар, миледи!

– Франсуа? Но это исключено! А кто еще имеет доступ к еде?

– Все, кто находится на кухне. У нас трое поварих, миледи, и еще…

– Позовите сюда моего повара.

Скрэмблз хотел было взять таз, наполненный рвотными массами.

– Оставьте, – сухо сказала Амалия. Она хотела встать, но Арчи не отпускал ее руку.

– Но… – попробовал было возразить лакей.

– Я сказала: оставьте!

– Мы можем заменить…

– Не надо. Позовите Франсуа. А вы, Роджерс, идите в холл караулить доктора Арлингтона. Как только он появится, ведите его сюда.

– Да, миледи.

– Я пока останусь здесь.

– Да, миледи.

Склонившись в глубоком поклоне, Роджерс вышел из комнаты. За ним последовал и Скрэмблз.

– Ну как вы, Арчи? – спросила Амалия мягко.

Из-под груды одеял донесся тихий вздох.

– Это все кулинарные изыски вашего повара. Я, наверное, уже настолько привык к овсянке…

– Арчи, – перебила его Амалия, – не городите вздора. Лучше скажите мне вот что: вы все ели? И цыпленка, и пудинг, и кофе?

– Да.

– Ни в чем не заметили какого-нибудь необычного вкуса? Или запаха?

– Нет. Амалия, что со мной произошло?

Амалия протянула руку и осторожно погладила лежащего по голове. Он был такой кроткий, бедный большой Арчи… И такой несчастный…

– Не знаю, Арчи. Но обязательно узнаю. Вам легче?

Арчи не успел ответить, потому что в дверь постучали. Вошел встревоженный Франсуа.

– Звали меня, мадам?

– Да. Закрой дверь, Франсуа.

Амалия взяла повара за пуговицу и отвела в дальний угол комнаты, откуда герцог не мог их услышать.

– Франсуа, ты готовил герцогу обед?

– Да, я, мадам. А что?

– С начала до конца? Что там было?

– Цыпленок в сметанном соусе, пудинг с изюмом…

– А кофе?

– Кофе я не занимаюсь, мадам, вы уж простите!

– Кто его разливал?

– Кажется, Джинджер. Такая смешная веснушчатая девчонка. А…

– Кто еще был на кухне, пока ты готовил?

– Роза, Мэри, Элизабет, другая Элизабет, Сибил, Джейн и… и…

Франсуа умолк и съежился под взглядом своей госпожи.

– Франсуа, мне кажется, что Сибил горничная, а не кухарка. Да и две другие тоже!

– Им приятно в моем обществе, – вывернулся мошенник. – Они просто заходили поговорить.

– А кроме них? Не было никого… необычного?

– Насколько я помню, нет, мадам!

– Только слуги?

– Только слуги.

Амалия погрузилась в мрачные раздумья.

– Этот твой сметанный соус – он острый?

– Он-то? Нет! Мягкий, совсем не острый.

Амалия закусила губу:

– Франсуа, мне надо знать, кто, кроме Джинджер, имел сегодня доступ к кофе. Расспроси ее, хорошо?

– Да, мадам.

– Да, – уже громко добавила Амалия, – мы совсем забыли убрать это… Франсуа! Бери таз.

Франсуа попятился, с отвращением глядя на содержимое предмета, который ему предлагали нести.

– Но, мадам, я повар! Я занимаюсь пищей до того, как она попадает в желудок, а не после!

– Франсуа, дело очень серьезное, поэтому прошу тебя… Возьми таз!

С тысячью ужимок Франсуа брезгливо поднял таз и понес, держа его на вытянутых руках. Амалия последовала за ним. Они вышли в коридор.

– Сюда!

– Куда? – изумился Франсуа, уже не чаявший, как бы поскорее донести таз до помойки.

– Ко мне!

Таз занесли к Амалии в спальню.

– Так, Франсуа, а теперь дуй обратно к моему мужу и сиди у него в комнате, пока не приедет Арлингтон, понял? Никого не впускай. Если попросит пить – яйца, взбитые в молоке, или воду. Скажи Скрэмблзу, чтобы на всякий случай принес еще один таз. Ясно?

– Ясно, мадам. – Франсуа поколебался, но потом все-таки спросил: – Что происходит, мадам?

Лицо Амалии посуровело.

– Пока не знаю, Франсуа. Иди к нему. Не оставляй его одного!

– Да, мадам!

Тщательно заперев дверь за Франсуа, Амалия бросилась к своему волшебному ящичку, где в изысканных флаконах хранились тончайшие парфюмы, а в золотых тюбиках и коробочках скрывались помады и пудры, которые заставили бы учащенно биться сердце не одной модницы.

Амалия надавила на скрытую кнопку сбоку, и в ящике обнаружилось второе дно. Здесь не было ни золотых коробочек, ни хрустальных флаконов – одни лишь колбочки, какие-то пробирки и пачечка крошечных, мельчайшим почерком исписанных листков.

Амалия взяла эту пачечку, выдернула из нее один листок и пробежала его глазами.

– Сероводород… Где я, черт возьми, его достану? Ладно, попробуем по старинке.

Она стала лихорадочно рыться в своих вещах. Не найдя, видимо, того, что требовалось, бросилась к сундуку, в котором валялся всякий старый хлам, и вскоре нашла то, что искала, – довольно широкую медную пластину. Амалия надела пару перчаток, лежавших среди ее странных колбочек, зачерпнула жестяной чашечкой немного рвотных масс, подошла к камину и взяла в левую руку щипцы. Зажав чашечку в щипцах, Амалия стала подогревать ее на углях, а пластину держала над вонючими парами. В дверь кто-то стучал, но Амалия даже не отозвалась, наблюдая за теми причудливыми узорами, которые мало-помалу проступали на пластине.

Сочтя наконец, что сделанного вполне достаточно, она поставила чашку на камин и убрала щипцы. Тонкие кольца волос Амалии развились и спускались вдоль висков. В лице ее произошла странная перемена, и тому, кто увидел бы ее впервые при этих обстоятельствах, вряд ли пришло бы в голову назвать ее красивой.

Амалия взяла медную пластину, покрытую белым налетом, и внимательно оглядела ее. Правая щека баронессы несколько раз дернулась, как это бывает при нервном тике. Она опустила руку, положила пластину на стол и медленно стянула перчатки.

– Да, – мрачно сказала она по-русски, – так я и думала. Это мышьяк!

Глава 16,

в которой лорд Ундервуд делает неприятное открытие

В то время как в Олдкасле Амалия проводила химические опыты по выделению мышьяковистого ангидрида, в Париже произошло ограбление банка близ площади Звезды, в Нью-Йорке некий газетчик, скрывавшийся за инициалами Д. Н., строчил при свете лампы язвительную статью по поводу громоздкого подарка французов – статуи Свободы, которую не знали, куда девать, в Петербурге император, прочтя последнюю депешу Голицына, написал на полях «очень хорошо», а в Лондоне лорд Ундервуд вернулся домой много раньше обычного. Собственно говоря, нас будет интересовать только то, что делал лорд Ундервуд.

Мистер Печатный Станок разоблачился, освободившись от трости, перчаток, шляпы и пальто, которые принял молчаливый слуга. Затем лорд кивком отпустил лакея и поднялся к себе в кабинет, где стояла массивная мебель, окна закрывали тяжелые бархатные шторы строгих тонов, из шкафов смотрели корешки книг – все серьезные научные и экономические труды, – но не было видно ни единой газеты.

Лорд Ундервуд сел в кресло за столом и задумался. Косые солнечные лучи, падавшие из окна, освещали благородный профиль, тонкий подбородок и безупречную осанку властелина прессы. Любой скульптор дорого дал бы в это мгновение, чтобы оказаться здесь: вся фигура лорда прямо-таки напрашивалась на то, чтобы ее изваяли в мраморе, причем немедленно.

Будем откровенны: как мало людей, выдающихся и даже очень выдающихся, оставляют нам свои изображения, радующие глаз! Беда в том, что любой памятник, вне зависимости от того, кому он поставлен, автоматически переходит в разряд произведений искусства, и мы поневоле подходим к нему как к произведению искусства. Самая значительная лысина какого-нибудь ученого мужа, поэта или государственного деятеля, воплощенная в бронзе, оказывается лысиной, но уже не столь значительной. Она оторвана от мыслей, которые скрывались в голове ее обладателя, и немудрено, что маленький ребенок, увидев бюст академика с выпученными глазами и двумя редкими венчиками волос чуть выше бровей, немедленно ударяется в слезы. Его пытаются успокоить, объясняют, что дядя был хороший, что он придумал машинку для выжимания седьмого пота, или портативную бомбу, или способ выращивания бутылок вина прямо на деревьях, минуя томительную процедуру переработки винограда в бесценный напиток. Ребенок не унимается – он уверен, что видел злого гнома! И эта уверенность пребудет с ним до тех пор, пока он сам не займется вопросами, скажем, влияния седьмого пота на омоложение кожи лица или не произведет фурор в научном обществе, доказав благотворное влияние какого-то там излучения на выращивание огурцов. И тогда, когда он сам станет старым, лысым и уродливым, ему, может быть, тоже поставят памятник, от вида которого будут пугаться другие маленькие дети.

Разумеется, лорд Ундервуд не думал ни о чем подобном. В этот день его мысли вообще витали чрезвычайно далеко от скульптуры. Он вспоминал, как примерно неделю назад встретил принца Уэльского в театре. Принц был с мисс Джеббинс, актрисой, которую Ундервуд считал чрезвычайно жалкой особой во всех отношениях. Мисс Джеббинс притязала на то, что у нее есть драматический талант, а лорд Ундервуд был с ней не согласен, и по его указанию маститый рецензент разгромил ее игру в пух и прах в таких выражениях, что после этого бедной актрисе оставалось только в срочном порядке утопиться в Темзе. К счастью, в наши дни тяга к самоубийству значительно ослабла, и мисс Джеббинс удовольствовалась тем, что на некоторое время перестала выступать. В глубине души, разумеется, она затаила злобу на Ундервуда и поклялась отомстить ему при первом удобном случае. Принц Уэльский тоже имел на него зуб – в статьях, писавшихся по указке лорда, Ундервуд весьма прозрачно намекал на то, что стране не нужно лучшего правителя, чем королева Виктория. Это обижало принца, считавшего, что он лучше своей матери разбирается во всем, что касается английской политики; но, так как его отстранили от всякого участия в государственных делах, его мнение ровным счетом никого не интересовало. Таким образом, принца и его пассию объединяла активная неприязнь к Ундервуду, которой последний с легкой душой мог пренебречь, ибо знал, что они не в силах сколько-нибудь серьезно ему навредить. Помнится, в театре в тот вечер давали английскую пьесу. Берти заметил Ундервуда, фамильярно кивнул ему, после чего шепнул что-то на ухо мисс Джеббинс, и оба захохотали – Берти добродушно, актриса визгливо. Почему же, черт возьми, мистер Печатный Станок как будто бы слышит до сих пор их смех?

Да потому, что, они, потешаясь между собой, смотрели именно на него. На лице мисс Джеббинс читалось неприкрытое злорадство. В пьесе, поставленной куда лучше, чем заслуживал ее сюжет, показывались мучения обманутого мужа, и на всем протяжении спектакля Ундервуд ловил на себе насмешливые взгляды из ложи принца. А после одной особенно удачной комической сцены оттуда раздались бурные аплодисменты.

– Да здравствует рогоносец! – громко закричала актриса. Она вновь оглянулась на Ундервуда и захохотала еще громче.

Каким бы неприятным ни казалось это происшествие, но на следующее утро Ундервуд почти забыл о нем. Он занимался тем, что проталкивал войну, а это требовало от него колоссального напряжения. Королева почти дала себя убедить, но тут начались сложности в парламенте. К тому же российский посол Голицын хорошо знал свое дело и не допустил ни одного опрометчивого шага, который можно было бы использовать как повод к войне.

А история знает такие «повороты». Когда германский канцлер Бисмарк решил, что настала пора убрать с дороги Францию, он совершил подлог, известный как эмская депеша. Смешно, но кровопролитная франко-прусская война разгорелась из-за испанских неурядиц. В середине 1870 года тамошний трон оказался вакантным, ибо королева Изабелла успела настолько всем осточертеть своими фривольными похождениями, что ее попросту выставили вон, после чего испанцы предложили немецкому принцу, родственнику Вильгельма Первого, занять пустующий престол. Вильгельм отнесся к этой затее довольно прохладно, но французский посол Бенедетти не поленился лично приехать к нему в Эмс, где старый король находился на лечении, и там потребовал, чтобы принц навсегда отказался от своих притязаний. Предназначенное для газет сообщение о встрече короля и посла было отредактировано Бисмарком таким образом, что выходило, будто француз нагло оскорблял немецкого правителя и чуть ли не угрожал ему. В этом деле мощь прессы была использована на полную катушку, а результатом стало унизительное поражение Франции, возвышение Германии и перекроенная карта Европы.

Вчера, направляясь в свой клуб, Ундервуд даже принялся размышлять, нельзя ли будет и в Англии провернуть нечто подобное. Лорд Печатный Станок недолюбливал затасканные приемы, но, с другой стороны, не зря же говорят, что некоторые цели оправдывают многие средства. Подойдя к курительной комнате клуба, он услышал доносящиеся из нее приглушенные голоса.

– Видели Ундервуда? Ей-богу, старик стоически переносит свое несчастье!

– Какое несчастье, милорд? Я уверен, он даже доволен, что кто-то вместо него занимается леди Ундервуд, хе, хе!

Ундервуд застыл и весь обратился в слух.

– А вы помните, как он вел себя в театре, на той пьесе о рогоносце? Потрясающая выдержка! Смеялся и хлопал вместе со всеми.

– А по-моему, – встрял чей-то гнусавый голос, – ваш Ундервуд – обыкновенный болван, который ни о чем не догадывается.

– Еще бы! Он так доверяет своему другу баронету, что при виде их дружбы прошибает слеза умиления.

– Я только не понимаю, зачем Лаймхаузу вообще это понадобилось?

– Тсс, мой дорогой. Я слышал разное, знаете ли. Одни говорят, что он сделал это на пари с Сеймуром, а другие – чтобы не терять Ундервуда из виду. У старикашки ведь премерзкий характер, а без его поддержки Лаймхауз – ничто.

– Как вы думаете, господа, война с Россией будет?

– Разумеется, поскольку Печатный Станок позволяет водить себя за нос. Но вы не представляете, как над ним потешаются при дворе! Принц Уэльский особенно в восторге.

Голос зазвучал у самой двери. Было похоже, что его обладатель вот-вот ступит на порог и столкнется с лордом Ундервудом, застывшим в нелепой позе подслушивающего. И тогда…

Но ничего подобного не случилось, ибо благородный лорд самым позорным образом немедленно сбежал в библиотеку. Сердце бешено колотилось у него в груди, на лбу выступили капли пота. Впервые за долгое время он чувствовал, что утратил способность мыслить рационально. Его жена ему неверна! Его жена! Господи, если бы речь шла о красавице-любовнице, тогда другое дело: глупо вообще требовать верности от таких созданий, но жена, рядом с которой Медуза горгона была бы воплощением красоты… И она изменяет ему на потеху этим жалким людишкам! Какое унижение, бог ты мой, какое невыносимое унижение! С первого листа свежего выпуска его газеты, забытой кем-то на столе читальни, на лорда Ундервуда смотрели набранные крупным броским шрифтом слова: «Война: быть или не быть?»

Теперь он знал все. Знал, почему так мерзко хихикала мисс Джеббинс и почему, когда он на днях обедал у леди Эрлин и сказал, что нет ничего хуже, чем быть обманутым мужем, все присутствующие так странно на него посмотрели; знал, почему журналист, которого он уволил за пьянство, с вызовом бросил ему в лицо со своим выговором кокни: «Ну, уж по крайней мере моя жена не ходит на сторону». Знал, отчего старые и преданные сотрудники смотрели на него с таким сочувствием, когда он появлялся среди них; знал, отчего его враги начали криво улыбаться, когда он недавно появился с женой на каком-то благотворительном вечере.

Лаймхауз! Этот жирный мешок, тупица, бестолочь, ничтожество, которое без него, Ундервуда, ноль – нет, даже менее чем ноль! Да как он посмел?!

Но леди Ундервуд…

– Нет! – решительно промолвил мистер Печатный Станок, тряхнув головой. – Нет, это невозможно!

Ундервуд никогда не любил свою жену. Она являлась для него лишь одной из ступеней, которую нельзя было миновать при восхождении на вершину. Конечно, кто-то, возможно, не стал бы связывать свою судьбу с безразличным ему человеком, а затянул бы пояс потуже и стал бы трудиться в расчете на удачу, но этот путь не слишком увлекал лорда Ундервуда. Если он чего-то хотел, то добивался этого незамедлительно, и поэтому он женился на деньгах, которые позволили ему завести свое дело и без помех им заниматься. Нет, он не был ни зол, ни жесток к своей жене; он даже признавал за ней определенные положительные качества. Леди Джейн – любящая мать, заботливая супруга; она почти не докучает ему, дает ему вести такую жизнь, какую он хочет, и за это он ей искренне признателен. Он даже хранил ей верность! По крайней мере, гораздо больше, чем многие нынешние мужья. В сущности, их брак идеален, потому что им и в голову не приходило требовать друг от друга невозможного. Смешно ожидать от леди Джейн, чтобы она стала красавицей или хотя бы научилась одеваться так, чтобы платья не казались на ней бесформенными тряпками. А подозревать ее в неверности и вовсе немыслимо. Кого угодно, только не ее!

Тут Ундервуд вспомнил, что он довольно редко видит свою жену, что она практически все время находится одна, а значит… значит… Пот вновь выступил у него на лбу. Доводы, по которым Лаймхауз мог ею увлечься, тоже казались донельзя весомыми. Если Лаймхауз хотел держать его под контролем, быть осведомленным о всех его планах, что вполне естественно для прожженного дельца, который никому не доверяет, то через жену это сделать проще простого. Пари? Ну что ж, баронет – человек азартный… На пари проделывается немало глупостей (например, сам он, Ундервуд, в Кембридже как-то выпил в одиночку три бутылки шампанского, после чего его немилосердно вырвало). И все же…

– Да нет, это вздор. Слухи, которые мои враги распространяют, чтобы отыграться за свои обиды.

Слова прозвучали неубедительно, и он понял это. Из клуба Ундервуд пошел домой, где его ждал традиционный ужин с женой. Леди Джейн поддерживала за столом обычный разговор, но впервые, глядя на ее лицо, усеянное бородавками, и пытаясь поймать взгляд косящих глаз, он думал: что же может скрываться за этой невзрачной внешностью? Может статься так, что он вообще не знает свою жену. Чем она живет, что думает, о ком мечтает? Хорошо, если ни о ком. Лорду Ундервуду было совсем не по себе от подобных размышлений.

– Я собираюсь устроить званый обед, – сказал он неожиданно. – Пригласить Лаймхауза?

– О да, конечно, – сказала леди Джейн вежливо.

Ундервуд занервничал. Показалось ли ему или она вложила в обычные с виду слова какой-то особенный, ускользающий от него смысл?

– Мне казалось, он тебе не очень по душе, – лорд Ундервуд решился на обыкновенную провокацию.

– Мне? – испугалась леди Джейн. Впервые за все время их брака муж интересовался ее мнением об их общих знакомых. – Нет, он… вполне приличный человек, и…

Лорда Ундервуда обдало холодом. Приличный человек? Этот живоглот Лаймхауз? Ундервуд потерял аппетит и отодвинул тарелку.

Сегодня мистер Печатный Станок вернулся раньше, чем обычно, чтобы проверить свою догадку. Бесполезно ведь спрашивать женщину, изменяет она вам или нет. Женщина устроена так, что будет отпираться до последнего, да и, кроме того, вопрос был бы просто смешным: «Дорогая, вы случаем не спите с Лаймхаузом? А то до меня дошли слухи…»

Снимая пальто внизу, он осведомился:

– Леди Джейн дома, Холмен?

Он прекрасно знал, что в это время она обычно находится у своей овдовевшей сестры, с которой они обсуждают план приюта для подкидышей. (А может быть, она вовсе не к сестре ходит? Может, благотворительность – только прикрытие для ее встреч с любовником?)

– Нет, сэр, миледи вышла.

– Очень хорошо, Холмен.

Ундервуд сидел в кабинете, прислушиваясь к внешним звукам. Джейн. Джейн и Лаймхауз. Берти смеялся… Все они смеялись над ним. Обманутый муж всегда узнает последним…

Нет, пора положить этому конец. Если между Джейн и стальным магнатом существует какая-то связь, должны сохраниться ее следы. Женщины тщеславны и неосторожны, они обожают получать письма и подарки. Даже когда их просят сжечь компрометирующие бумаги для их же блага, они не поддаются. Правда, им не так дорога память о своей связи, как возможность ее практического использования. Помнится, его собственная любовница как-то пыталась его шантажировать… Леди Ундервуд – любовница Лаймхауза! Ундервуд сорвался с места (в этот момент он уже не вдохновил бы никакого скульптора, до того злое и решительное было у него лицо) и быстрым шагом прошел на половину своей жены.

Вазы с сухими цветами, спертый, неживой воздух. «Пахнет склепом», – поморщился Ундервуд.

Он начал осмотр с секретера. Фото детей… Какие-то пожелтевшие листки… Боже, это же его письма! Письма, которые он сам писал, будучи женихом, и в которых каждое слово было ложью. Ложь от начала до конца!

Краска стыда ожгла его щеки. Ундервуд готов был прекратить свои поиски, но тут у него в ушах снова зазвучал визгливый смех мисс Джеббинс.

Он обыскал столы, выдвигая и задвигая ящики. Открыл шкафы, не поленился заглянуть в комод и гардероб. Ничего.

Признаться, Ундервуд вздохнул с облегчением. Он вернулся к двери, и, когда он уже стоял у порога, ему в глаза бросилась какая-то коробочка на самом верху комода. Снизу был виден только ее угол, и невнимательный человек мог принять ее за завиток лепнины, но глаз Ундервуда был отточен ревностью, и он сразу же понял, что это небольшая шкатулка для хранения бумаг.

Чтобы достать ее, Ундервуду пришлось подняться на стул. Верх комода был весь в пыли, но кое-где лишенные пыли пятна, похожие на отпечатки пальцев, указывали, что шкатулку совсем недавно кто-то трогал.

«Ребячество, – злобно подумал Ундервуд, – хранить свои секреты в таком месте, где любой может их найти».

Это была обыкновенная лакированная шкатулка вроде тех, какие в изобилии водились у леди Ундервуд. Лорд Печатный Станок с нетерпением схватил ее. Забавно, но даже сейчас у него мелькнула спасительная надежда на то, что внутри окажется какая-нибудь малозначительная ерунда. Подняв крышку, он увидел пачку исписанных листков, пару засушенных роз и портсигар, который он видел раз сто, не меньше. Портсигар, на котором стояли инициалы Лаймхауза.

На мгновение Ундервуду показалось, что земля уходит у него из-под ног. Он сел за стол и, вытряхнув листки из шкатулки, стал их изучать. Большинство из них было исписано почерком Лаймхауза, который он хорошо знал, но были и некоторые – очевидно, черновики ответов, – написанные леди Ундервуд.

«Мой муж обращается со мной невыносимо, но теперь, благодаря тебе, я узнала, что такое счастье…»

Ундервуд похолодел. Тот же почерк он видел на розовой записке, которую Лаймхауз выронил из кармана на аудиенции у королевы. Боже мой! А он-то, дурак, еще нагибался за ней, чтобы вернуть ее баронету… Стиснув челюсти, Ундервуд стал читать письма Лаймхауза.

«Пожалуйста, говори мне все, что касается С. Д. Это очень важно для нас обоих».

«Я тебя люблю, сокровище мое. Но главное – не забывай о С. Д.».

«Помни о нашем уговоре. Как С. Д.? Не могу дождаться, когда увижу тебя. Надеюсь, ты принесешь мне хорошие новости».

И бумага – тоже его. А стиль! Типичный стиль выскочки, который наловчился зашибать деньгу, но так и не выучился мыслить. Ундервуд читал и качал головой. Топорные фразы, штампованные обороты, убогая грамматика. А обращения! «Моя курочка», «сердце мое», «сокровище», «птенчик», «цыпленочек», «душечка» – фи, какая гадость! Но, судя по всему, леди Джейн прямо-таки млела от подобного обращения. В ее собственных записочках так и проступала старая сентиментальная идиотка, захотевшая любви. На шестом-то десятке!

«Твоя навеки».

«Вечно любящая. Когда мы снова встретимся?»

Но главное, кто же этот таинственный С. Д., о котором речь идет практически в каждом письме?

«Главное, следи за С. Д.».

«Старый дурак был сегодня не в духе. Ты не знаешь отчего, любовь моя?»

«Старый дурак»? Старый дурак… Нет, этого не может быть! Вот как они называют его за глаза, когда остаются одни! Вот, значит, какого они о нем мнения!

Строчки плясали перед глазами Ундервуда. Злоба душила его.

«Любимый, кажется, С. Д. что-то задумал…»

Вот оно что. Значит, сплетники были правы. Лаймхауз втерся в доверие к его жене, чтобы быть в курсе всех его дел. Старый дурак, боже мой! Дурак, да еще какой! Они использовали его – и смеялись над ним. Его, такого умного, такого изворотливого, непревзойденного хищника, который мог в мгновение ока создать и разрушить любую репутацию, они дергали за ниточки, как марионетку! Они поимели его, да, поимели, как последнюю лондонскую шлюху! Нет, даже хуже: он был пешкой в их игре, он был для них ничтожеством, старым дураком, которого они обманывали – бессовестно, гадко, вдохновенно.

Ундервуд не плакал много лет – с тех пор, как ему сказали, что его младший сын навсегда останется безумным, но сейчас он был, как никогда, близок к тому, чтобы разрыдаться. Он ненавидел свою жену так, как не ненавидел никого на свете. Он всегда подозревал, что она глупа и ограниченна, и то, что она выбрала себе такого любовника, жирного самодовольного борова Лаймхауза, только убедило Ундервуда в ее непроходимой тупости. Подумать только, она хранила портсигар своего рыцаря, розы, которые он ей подарил, и даже кольцо, да, недорогое кольцо с рубином, такое же – и это было всем известно, – какие Лаймхауз дарил в знак своей милости каждой потаскухе, с которой имел дело! Он – и леди Джейн… Его жена! От этих мыслей впору было сойти с ума…

С перекошенным ртом и сухими глазами Ундервуд кое-как сложил улики обратно в шкатулку, положил ее на прежнее место на комод, убрал стул, на который взбирался, и вышел из комнаты. Одна мысль владела им: отомстить им. Причем отомстить так, чтобы они пожалели, что вообще с ним связались. Лаймхауз думает, что имеет право им, лордом Ундервудом, вертеть по своему усмотрению? Так докажем индюку, что он ошибается. О, как же он ошибается!

– Ты меня не скоро забудешь, ублюдок!

Ундервуд взглянул на часы. До выхода вечерней газеты у него еще оставалось время. Он повеселел и воспрянул духом. Решительно, сама судьба благоволит к нему…

Глава 17,

в которой доктора Арлингтона мучают подозрения

– Разумеется, это просто ужасно, – сказала миссис Хардли. – Я уверена, что все дело в несвежей пище. Помнится, одна моя подруга…

Пять минут назад прибыл доктор Арлингтон, и герцогиня Олдкасл проводила его к больному.

– Она замечательно держится, – философски заметил мистер Хардли.

– Она-то? – Миссис Хардли попыталась вложить в вопрос весь свой сарказм, но получилась обыкновенная зависть. – Но ведь не ей же плохо, Эрнест!

– Как вы думаете, – обратилась Эмили к викарию, – что с ним такое?

– Но, мисс Стерн, я не врач, – отвечал Моррис весьма дипломатично.

Эмили кивнула головой и погрузилась в унылое молчание.

– А она накричала на меня, – пожаловалась она викарию. – Все-таки она злая женщина.

– И эта моя подруга, – решила продолжить начатый рассказ миссис Хардли и возвысила голос, – та, которая страдала несварением желудка…

– Все одно к одному, – не слушая ее, уныло констатировал полковник Хоторн. – Сначала нога, потом это. А так бы славно поохотились!

Мэри Невилл незаметно зевнула и прикрыла рот ладонью.

– Надеюсь, что с ним не будет ничего серьезного, – пробормотал ее брат Брюс.

– А что может быть? – фыркнул Генри Брайс. – Обыкновенное житейское дело, и не из-за чего поднимать сыр-бор.

– А мне показалось, – несмело заметила Этель Стерлинг, – ему очень плохо.

– Моя дорогая, – произнесла Мэри снисходительно, – тебе всегда что-то кажется.

– Да, наша Этель – совсем как пугливая курица, – вставил ее брат.

– Я хочу домой, – капризно сказала Эмили.

– Моя подруга, которую вы знаете… – прошипела миссис Хардли в тщетной попытке привлечь к себе внимание.

Трое безымянных приятелей Арчи, присутствовавшие на утренней охоте, отгородились в углу гостиной.

– Чепуха все это, – лениво заметил первый, больше всего похожий на сову в человеческом облике.

– Жаль, что не удалось затравить лису, – поддержал его второй, со светло-рыжими волосами и усами, воинственно топорщившимися в разные стороны. Впрочем, глаза у говорившего были не воинственные, а добродушные и спокойные.

– Теперь вся охота к черту… – поддержал его третий, которого звали Оутс.

– Не вовремя Арчи заболел.

– И это падение…

– А его жена очень даже ничего.

– Герцогиня? Красавица, да и только.

– Да, нашему Арчи повезло. Кто бы мог подумать, что такой – между нами – недотепа…

– По-моему, вы преувеличиваете, Симмонс.

– Как это все неприятно, – сказала Мэри Невилл вполголоса в другом углу гостиной.

– Может быть, вернемся? – предложил ее жених.

Миссис Хардли, поджав губы, молчала.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла герцогиня Олдкасл, обвела собравшихся гостей взглядом.

– Ах, вы здесь! Прошу прощения, я совсем о вас забыла.

– Ну что? – весело спросил Брюс. – Что с Арчи?

– У него Арлингтон.

– Теперь чуть что, и тотчас вызывают доктора, – подала голос миссис Хардли. – В прежние времена…

– О да, – вежливо подтвердила Амалия. – Эпидемии холеры, например…

– Простите? – Миссис Хардли была озадачена. Ей редко доводилось встречать отпор.

Мистер Хардли поспешил ей на выручку.

– Мы все надеемся, что дорогой Арчи…

– Наш Арчи…

– Небольшой приступ гастрита, так ведь? Ничего страшного?

Амалия хотела было ответить: «Он чуть не отдал богу душу, потому что кто-то подложил ему мышьяк в еду», но сдержалась.

– О, я уверена, с Арчи все будет в порядке, – сдержанно промолвила она.

– Конечно! – подтвердил обрадованный полковник. – Арчи молодчина! Завтра же отправимся на охоту.

Амалия поморщилась. Она была уверена, что Арчи еще по меньшей мере неделю придется лежать в постели.

– Насчет охоты я ничего не знаю, – уклончиво ответила она. – Если позволит доктор…

– О, пустяки, у Арчи железное здоровье, – жизнерадостно сказал мистер Оутс.

– К счастью, мистер Оутс, к счастью…

У мистера Оутса было гладкое лицо, светло-русые волосы и улыбка, открывающая все тридцать два зуба. Амалия знала, что он служил где-то, но не настолько серьезно, чтобы при этом еще и работать. По преувеличенному вниманию, какое он оказывал герцогине Олдкасл, в противоположность прислуге, которую он высокомерно не замечал, чувствовался убежденный сноб. Амалия терпеть не могла снобов и ехидно подумала, какое лицо будет у мистера Оутса, когда в конце концов он узнает, что она никакая не жена Арчи.

– Передайте Арчи, что мы желаем ему поскорее поправиться, – подала голос Этель Стерлинг.

– Непременно. – И, не обращая внимания на мистера Оутса, который искал, что бы еще такое сказать, Амалия вышла.

Доктор Арлингтон закончил свой осмотр. Доктору было лет шестьдесят, из которых он не менее сорока посвятил медицине, из чего следует, что опыт у него накопился немалый. Теперь же он находился в явном затруднении. Не потому, что не знал, как надо классифицировать данный случай, – в диагнозе-то он был как раз вполне уверен. Нет, он не знал, как преподнести неприятную истину герцогу, а между тем его долг, он чувствовал, состоял именно в том, чтобы предупредить больного.

– Хорошо, – сказал Арлингтон после некоторого раздумья. – Значит, вы говорили о металлическом привкусе…

– Доктор, – раздраженно отозвался Арчи, – мы уже два раза обсуждали этот чертов привкус. Разве не так? По-моему, я просто съел что-то не то. А может, виноваты вчерашние устрицы, которые приготовил мошенник-француз. Ей-богу, я ел их, пока тарелка не опустела, и еще потребовал вторую порцию. Так что, доктор, если вы считаете, что я обыкновенный обжора, можете не ходить вокруг да около, а скажите мне прямо.

– Арчи, – промолвил доктор мягко, – я помог вам появиться на свет и в некоторой степени ощущаю ответственность за вас… Нет, я не думаю, что виноваты устрицы.

– Может быть, цыпленок?

– Возможно.

– Доктор, – Арчи побледнел и приподнялся, – вы же не хотите сказать, что у меня какая-нибудь неизлечимая болезнь?

Арлингтон вздрогнул, потом грустно улыбнулся и покачал головой.

– Нет, мой мальчик, это исключено.

– Тогда что?

Вместо ответа Арлингтон поднялся, выглянул в коридор, тщательно затворил дверь и вернулся на прежнее место. Арчи наблюдал за ним со все возрастающим беспокойством.

– Видите ли, Арчи, те симптомы, которые вы перечислили… Жжение и сухость во рту, боли в животе, обильный пот, металлический привкус, тошнота, рвота зеленоватого цвета, слабость, головокружение, снижение температуры тела, падение давления, судороги…

Доктор замолчал.

– Да, так все у меня и было, – проговорил Арчи упавшим голосом. – У меня что, язва? Вы это имеете в виду?

– Нет. – Доктор сжал губы и наконец решился. – Признаки, которые я перечислил, полностью отвечают клинической картине острого отравления…

– Я же говорил, я переел! – обрадованно вскричал Арчи. – Вы молодец, доктор!

– Нет, сэр. Я говорю об отравлении мышьяком.

– Мышья…

Наступила томительная пауза.

– Мышьяк? – тихо проговорил Арчи, когда до него полностью дошел смысл услышанного. – Вы хотите сказать, что меня… что мне кто-то подсыпал в еду мышьяк? Но зачем?

– Я полагаю, – доктор позволил себе подобие улыбки, – что мышьяк редко подсыпают с дружелюбными намерениями.

– То есть вы полагаете, что меня хотели отравить? Но зачем? Кому это нужно?

– Я думаю, – тщательно выбирая слова, отозвался старый доктор, – тому, кто рассчитывал кое-что выгадать от вашей смерти.

– Но кому? Кому именно? – Глаза Арчи лихорадочно сверкали.

– Вы же знаете, сэр, что Олдкаслы слывут одними из богатейших людей Англии. Да и титул сам по себе кое-что значит.

Арчи затряс головой.

– Нет. Нет, это невозможно! Вы ошибаетесь, доктор!

– Я хотел бы, – спокойно отозвался Арлингтон, – и поверьте, я бы дорого дал, чтобы это было так. Действие мышьяка при остром отравлении начинается через полчаса как минимум, но обычно составляет несколько часов. Сегодня вы ели два раза, но завтрак был слишком рано. Значит, мышьяк был подсыпан в ваш обед. И скорее всего в кофе. Вы пили кофе без молока?

– Да, а что?

– Если мышьяк попадает в молоко, то оно свернется и выдаст его присутствие. Кроме того, у кофе сильный аромат, а мышьяк, что бы там ни говорили, все-таки не лишен своеобразного запаха. И, наконец, яд гораздо легче добавить в жидкость, чем в твердую пищу. Кстати, кофе был горячий?

– Когда его принесли, да, но потом он остыл, и…

– Гм… Вспомните, Арчи, вы выпили всю чашку до дна?

– Нет.

– Почему?

– На дне была гуща. Я…

Доктор в волнении ударил по раскрытой ладони кулаком.

– Гуща? Так, это интересно. Больше, чем обычно?

– Кажется, да. Но откуда вы знаете…

– Это был кофе, – резко сказал доктор. – Если мышьяк растворить в горячей жидкости, после того как она остынет, часть яда осядет на дно. Вам очень повезло, что вы не стали допивать чашку до дна.

– Доктор, – серьезно сказал Арчи, – мне все же кажется, что вы заблуждаетесь.

– Нет.

– Но кто же, – застонал Арчи, – кто же мог…

И умолк.

Его жена, боже мой! Ведь, если он умрет, она наследует ему… А повар? Всю пищу в доме готовит ее повар! Арчи похолодел. Его жена, баронесса Корф, красивая молодая женщина, с которой никогда нельзя понять, что у нее на уме… Может быть, она отравительница? Может быть, она убийца, бежавшая из России? Он ведь ничего, ровным счетом ничего не знает о ней! Она даже путешествует без горничной, с этим подозрительным малым, у которого физиономия отпетого мошенника. А что, если они любовники? Если они сговорились извести его, чтобы заполучить его деньги? Да, теперь все понятно…

– Меня очень удивляет поведение вашей жены, – признался Арлингтон, перебив мысли пациента.

– Простите? – пролепетал Арчи.

– Она сделала все совершенно правильно, – резко продолжал доктор. – Дала вам воду с солью, вызвав рвоту, потом заставила пить молоко с яйцами. Если бы она хоть немного замешкалась, не исключено, что я бы сейчас писал заключение для коронера, а не разговаривал с вами.

У Арчи голова пошла кругом. Так кто она все-таки, его жена, – отравительница или ангел-хранитель?

– То есть, – пробормотал он в совершенном ошеломлении, – если бы не она, я бы… умер?

– Я не исключаю такого поворота событий. Но вам повезло. У вас очень крепкий организм, Арчи. И очень преданная жена. Но откуда она знала, что именно следует делать?

Арчи побледнел и стиснул пальцы.

– О, доктор, я не хотел об этом говорить, но ее отец, он, кажется, врач. Она мне многое о нем рассказывала. Он как раз специализировался на разных ядах, как это называется…

– Токсикология, – подсказал Арлингтон.

– Да-да. Так что благодаря этому обстоятельству… – Арчи разразился судорожным смехом, хотя ему было совсем не смешно. – Только прошу вас, не надо никому говорить, что ее отец – простой доктор. Сами знаете, англичане – страшные снобы.

– Вы можете рассчитывать на мое молчание, – торжественно заверил его Арлингтон, успокоившись. – Что вы намерены предпринять теперь?

– Теперь? – озадаченно переспросил Арчи.

– Видите ли, – медленно начал доктор, – ведь отравитель может повторить свою попытку. Мой вам совет: найдите его. И как можно скорее!

– Но я не могу обратиться в полицию, – резко сказал Арчи. – Это вызовет… вызовет скандал.

– В любом случае, – не обратив внимания на его возражения, спокойно подытожил свои размышления Арлингтон, – тот, кто всыпал яд, должен был находиться в доме, когда вам готовили обед. – Он поднялся и пожал Арчи руку. – Я советую вам хорошенько поразмыслить над тем, кто это может быть.

– Мадам!

Франсуа, не стучась, влетел в желтую спальню, где сидела герцогиня Олдкасл и в полном изнеможении смотрела перед собой.

– Мадам, я разговорил Джинджер. Ту служанку, что готовит кофе.

– Применил фирменный метод? – безучастно осведомилась Амалия.

– Да, мадам. Она клянется, что никто не прикасался к кофе, кроме нее.

Амалия молчала.

– Может быть, – несмело начал Франсуа, – мадам скажет мне, что же все-таки произошло?

– Моего мужа пытались отравить, – спокойно сказала Амалия. – Убийце представился особенно удобный случай, потому что Арчи лежал в своей комнате и ему отнесли обед отдельно, следовательно, практически не было риска, что яд попадет не по назначению. Ты готовил цыпленка и пудинг. Надеюсь, ты не всыпал туда яд. А вообще-то я уверена, что его положили в кофе, к которому ты не прикасался.

– О черт, – охнул Франсуа. – С сегодняшнего дня я буду пить только молоко! А что это был за яд, вам известно?

– Известно. Мышьяк. После него во рту остается металлический привкус. Когда Арчи мне о нем сказал, я сразу же обо всем догадалась.

– Значит, это Джинджер? Но зачем ей?

– Я тоже не знаю. Но не думаю, что это она, ведь поднос относил Роджерс. Может, он и есть злоумышленник? Уж ему-то не представляло труда всыпать в кофе дозу мышьяка. Только… опять же зачем?

– Что же нам делать? – спросил Франсуа, садясь на банкетку.

– Буду думать, – коротко ответила Амалия. – При расследовании преступлений возникают, как правило, три вопроса: почему, кто и каким образом. Цель, исполнитель и средство. Что послужило средством, мы уже выяснили. Насчет исполнителя у меня имеются серьезные сомнения. Слуги? Им-то какая выгода от смерти человека, которому они служат? Но не следует забывать, что, в конце концов, слуг ведь можно и подкупить. Кроме того, у прислуги могут быть мотивы, которые не лежат на поверхности. Разузнай побольше о Джинджер – может, она крутила роман с Арчи, а он ее бросил, и она решила ему отомстить, отправив его к праотцам. Мой кузен Рудольф говаривал, что нет такого аристократа, который устоял бы перед чарами хорошенькой горничной. Сама я займусь Роджерсом. Бывает ведь так, что и самые преданные слуги вдруг проникаются ненавистью к своим хозяевам. Но, вообще говоря, я сомневаюсь, что это сделал кто-то из них.

– Почему?

– Если Арчи умрет без прямых наследников мужского пола, угадай, кому достанутся титул и замок?

– Кому?

– По английским законам все отойдет Брюсу Невиллу.

– Этому…

– Да-да, Франсуа. Именно этому попрошайке, который каждый божий день клянчит деньги у своего кузена. Как просто, не правда ли? Нет Арчи, и Брюс получает все. А жизнь так хрупка, Франсуа! И всего-то надо – позаботиться, чтобы дорогой кузен Арчи проглотил хорошую дозу мышьяка.

– Наверное, вы правы, мадам. Но мне месье Брюс не кажется убийцей, – заметил Франсуа с сомнением. – Не такой он человек. И потом, вы же сами сказали, что бывают мотивы, невидимые с первого взгляда. Что, если это все-таки не он?

Амалия пожала плечами:

– На всякий случай я составила список всех, кто находился в замке во время обеда. Выбор не так уж велик. Брюс Невилл и его сестра Мэри, Этель Стерлинг, трое приятелей герцога, мистер и миссис Хардли, полковник Хоторн, Генри Брайс. И, конечно, те, кто здесь работает, а в первую очередь – Джинджер и Роджерс. Но сначала я хочу провести один небольшой эксперимент.

Глава 18,

в которой появляется след

– Я могу начинать, миледи?

За свою жизнь Роджерсу приходилось исполнять немало нелепых поручений своих господ, но сегодняшнее, на его взгляд, было самым необычным, ибо ему следовало в точности повторить все те действия, какие он проделал, относя днем обед своему господину. Как и в тот раз, Джинджер налила кофе и поставила чашку на поднос, а Франсуа позаботился о тарелке с цыпленком и пудинге.

Роджерс поправил тарелки, переставил чашку и застыл, как каменная статуя.

– Добрый Роджерс, – в нетерпении спросила Амалия, – в чем дело?

– Миледи, – смущенно сказал дворецкий, – блюдо с цыпленком было прикрыто крышкой, чтобы он не остыл.

– Ах так… – протянула Амалия. – Франсуа, крышку!

Роджерс принял поднос и, сохраняя величественную осанку, поднялся на второй этаж.

– Здесь, у этих покоев, я встретил Скрэмблза.

– Он подходил к вам? – живо спросила Амалия.

– Нет, миледи, он только сказал, что полковник Хоторн просит коньяку. Я ответил, что это можно, и он направился к лестнице.

Роджерс шел мимо дверей по бесконечному коридору. Амалия и Франсуа, затаив дыхание, следовали за ним.

Неожиданно Роджерс остановился.

– Миледи, я должен в точности воспроизводить все как было?

– Да, Роджерс, сделайте одолжение.

– Так вот, – дворецкий смущенно кашлянул, – здесь, как изволите видеть, нежилые комнаты. Однако, когда я проходил мимо, мне послышался внутри одной из них подозрительный шум. Я подумал: может быть, кто-то из горничных занимается не тем, чем надо… – Роджерс со значением выдержал паузу. Амалия нетерпеливо кивнула. – Я попытался открыть вон ту дверь, но не смог. Сами видите, с полным подносом в руках это нелегко сделать. Я поставил поднос на столик… – Роджерс указал на небольшой стол на вычурной фигурной ножке, имитировавшей львиную лапу, – и пошел посмотреть.

– То есть вы оставили поднос без присмотра, – резюмировала Амалия. – Когда вы вернулись?

– О, почти тотчас же. Надеюсь, я все правильно сделал, миледи?

– Так вы определили, кто шумел в комнате?

– О да, миледи. – Дворецкий улыбнулся. – Это была обыкновенная мышь. Я шикнул на нее, и она удрала. Надо будет завести кота, а то мыши обнаглели, прямо-таки покоя не дают.

Амалия слегка нажала на ручку. Дверь не поддавалась. Амалия нажала сильнее, и дверь растворилась с приглушенным звуком. Доспехи на стенах, мебель в стиле жакоб, ковры… В комнате было довольно чисто, но с первого взгляда становилось ясно, что здесь давно никто не живет.

Амалия затворила дверь и повернулась к дворецкому.

– Итак, вы вышли, снова взяли поднос…

– И отнес его герцогу.

– Вы никого не заметили, выйдя из комнаты?

– Никого, мадам.

Амалия в задумчивости сделала несколько шагов по паркету.

– Чьи комнаты расположены на этом этаже?

– Его светлости, полковника Хоторна и мисс Мэри Невилл.

– Да? Благодарю вас, Роджерс, вы свободны.

Старый слуга замешкался, не решаясь уйти.

– Миледи, позволительно ли мне спросить…

– Да-да, Роджерс. Видите ли, кто-то бросил в кофе герцога рыбью кость, из-за которой он едва не умер. – Говоря, Амалия пристально следила за выражением лица Роджерса, но на нем было написано только неподдельное изумление. – Кофе готовила Джинджер, и она клянется, что никакой кости в чашке не было. Скажите, Роджерс, – Амалия понизила голос, – она не… Я имею в виду, девушка не могла соврать? За ней не водится рассеянности?

Если бы Роджерс был тем, кто всыпал в кофе мышьяк, то он не мог не понять смысла задаваемых ему вопросов и наверняка постарался бы направить подозрение на другое лицо. Однако дворецкий не воспользовался представившейся ему возможностью.

– О нет, миледи! Джинджер всегда очень хорошо готовит кофе, и со стороны хозяина на нее не было никаких жалоб, уверяю вас!

– Наверное, кто-то неудачно пошутил, – заметила Амалия безразличным тоном.

– Очень плохая шутка, миледи! – с достоинством возразил старый слуга.

Амалия сухо улыбнулась:

– Полностью разделяю ваше мнение. Можете идти, Роджерс. И захватите поднос, он нам больше не понадобится.

– Ну, Франсуа? – обратилась Амалия к своему сообщнику, как только Роджерс удалился. – Что ты думаешь обо всем этом?

– Если бы у меня оставался всего один фунт, я бы без колебаний поставил его на то, что Роджерс тут ни при чем, – категорично заявил тот.

– Не бейся об заклад, это дурная привычка, – сказала Амалия. – Впрочем, я вполне разделяю твое мнение. Пойдем-ка осмотрим ту комнату повнимательнее.

– А что мы ищем? – заинтересовался Франсуа.

– Во-первых, мышиную нору. Если Роджерс не соврал, она должна там быть. А во-вторых, следы пребывания убийцы номер один.

– Номер один? – в восхищении переспросил Франсуа.

Дверь скрипнула, пропуская их.

– Да. Неужели ты думаешь, что тот, кто замыслил избавиться от Арчи, просто так ходил с мышьяком в кармане, выжидая удобный случай? Нет. Сообщников было двое. Номер один отвлекал нашего доблестного Роджерса, а номер второй в это время подсыпал мышьяк в кофе. Все было точно рассчитано, единственный риск – что кто-то увидит манипуляции номера второго и заподозрит неладное, но тут уж ничего не поделаешь.

– Вот это голова! – восторженно вскричал Франсуа, тыча пальцем в голову оленя на стене, украшенную ветвистыми рогами. – Ей-богу, английские аристократы умеют жить.

– Франсуа, займись-ка не оленем, а мышью.

– Слушаюсь, мадам!

Франсуа наклонился и стал обследовать плинтусы. Амалия, заметив другую дверь в глубине комнаты, двинулась к ней.

– Ну, что? – спросила она через некоторое время.

– Есть нора! – закричал Франсуа. – И не одна, а даже две, и здоровенные! Похоже, что мыши тут величиной с гиппопотама. Во всяком случае, им тут раздолье. А у вас что?

– Слава богу, прислуга тут давно не вытирала пыль, – отозвалась Амалия.

Франсуа поспешил за своей хозяйкой. Они миновали одну дверь, затем вторую, которая вела в глубь покоев. Отсюда хода уже не было.

– Видишь? – Амалия указала на пятно на дверце шкафа. – Это след чьего-то локтя. Возле шкафа стоял человек и случайно задел его, прочертив полоску на пыли. Знаешь, что тут произошло? Он стоял у входа в эти покои, поджидая Роджерса. Заметив, что тот уже близко, он пошумел в первой комнате, чтобы привлечь его внимание, после чего быстренько пробежал через две остальные и укрылся здесь. Интересно, а нельзя ли будет определить по этой метке рост нашего номера первого? Так, посмотрим. Если бы я задела локтем, то след остался бы вот здесь, ниже. Хм, получается, что наш номер первый довольно долговязый малый. Метр восемьдесят пять, не меньше. Мэри Невилл ниже меня. Брюс Невилл с меня ростом, но не выше. Этель Стерлинг ниже меня. Генри Брайс… Метр семьдесят пять от силы. Не годится.

– Полковник Хоторн! – вскричал Франсуа в озарении. – Мистер и миссис Хардли ведь тоже не очень высокие, так?

– А из прислуги кто подходит? Лакей Скрэмблз, но он попался навстречу Роджерсу и не мог находиться здесь. Горничные? Стряпухи? Нет, среди них нет никого с таким ростом. Получается, что все-таки Хоторн. Но… не может быть!

– Почему?

– Потому что это нонсенс, Франсуа. Бессмыслица.

– Это вам так кажется, – возразил Франсуа обиженно. – Вам бы хотелось, чтобы убийцей оказался Брюс Невилл или его сестра, потому что вы знаете, какой у них мог быть мотив. Но ведь вы ничего не знаете о полковнике Хоторне. Мало ли кем он может оказаться на самом деле!

– Франсуа! – воскликнула Амалия. – Ты молодец! Действительно, что мы про него знаем? Ты совершенно прав! Надо будет срочно навести о нем справки. Я этим и займусь. Может, он в сговоре с Невиллами и действует по их указке, как знать?

– Дались вам эти Невиллы, мадам! А вам не приходит в голову, что использование яда нехарактерно для полковника? Он же все-таки военный, ему привычнее другие методы. Сабля, револьвер, кинжал…

– Франсуа, – фыркнула Амалия, – твоя теория годится разве что для детективного романа в духе месье Габорио. Запомни: существует три способа избавиться от человека так, чтобы у окружающих возникло как можно меньше вопросов. Первый и наиболее испытанный – яд, второй – якобы несчастный случай и третий – якобы самоубийство. Когда лошадь Арчи накормили дурманом – а я теперь уверена, что именно так и было, – это была попытка спровоцировать несчастный случай. Затем злоумышленники попытались использовать яд. – Амалия глубоко вздохнула. – Ладно, хватит философствовать. Больше у них не будет возможности сделать что бы то ни было… Франсуа, позови Роджерса.

– Я не хочу пить это молоко, – говорил Арчи вечером, капризно оттопырив верхнюю губу. – В конце концов, я не теленок!

Он умолк и жалобно воззрился на Амалию. Она взяла стакан с белой жидкостью и отпила из нее.

– Прекрасное молоко, – сказала она. – Пейте, муженек, не то мне придется вас заставить.

– Черта с два вам это удастся! – вспыхнул муженек. – Я…

Дальнейшее пропало в фырканье, бульканье и возмущенных воплях. Амалия одной рукой ловко схватила Арчи за нос, зажав его, а другой поднесла к его губам стакан, так что герцогу Олдкаслу, хочешь не хочешь, пришлось выпить его содержимое.

– Вы омерзительны! – завопил рыжий великан, сверкая глазами.

Амалия поставила стакан на поднос. Арчи злобно отвернулся от нее и стукнул кулаком по подушке.

– А где Эмили, где Оутс, где все? – спросил он. – Что-то они ко мне не заходят.

– Они уехали, – сообщила Амалия.

– Как! Все?

– Да, все.

– Ну, это уже чересчур! – Арчи повернулся к Амалии. – Просто наглость! Что вы себе позволяете, в конце концов? Это мои гости, между прочим!

– Они все уехали, – с металлом в голосе отчеканила Амалия. – Я велела заложить две кареты, которые отвезли Невиллов к себе, а остальных на ближайшую станцию.

– Видеть вас не могу, – проворчал Арчи. – Войдите! – откликнулся он на стук в дверь.

Вошел Роджерс с пачкой писем.

– Почта, сэр. Вам больше ничего не надо?

– Заберите поднос, Роджерс, – сказала Амалия.

– Да, миледи. – Дворецкий взял поднос и ушел.

Арчи вскрыл письмо с гербом принца Уэльского, пробежал его глазами и начал драть в клочья. Процедура эта, очевидно, доставила ему немалое удовольствие, потому что он постарался ее растянуть.

– Ваш поклонник ждет не дождется, когда вы будете в Лондоне… Весь мир сошел с ума! А тут что? Тетушка Элизабет! Надо же, она еще не умерла… Положительно, у некоторых людей нет никакого представления о приличиях. Опять мистер Кардифф по поводу бриллианта… Как будто я не дал ясно ему понять, что он не продается.

– Вы это о чем? – заинтересовалась Амалия.

– О «Принцессе», разумеется! Он уже третий или четвертый раз предлагает купить ее у меня.

Что-то мелькнуло в голове у Амалии – какая-то смутная мысль. Или, скорее, подозрение. Оно блеснуло и исчезло, но Амалия уже знала, в каком направлении ей следует вести поиски.

– И давно мистер Кардифф пытается приобрести у вашей семьи «Принцессу»?

– Где-то с полгода. А что?

– Арчи, – Амалия вложила в голос всю ласковость, на которую была способна, – вы бы не могли сказать точнее?

Арчи подозрительно поглядел на нее.

– Что это вы так взволновались? Не хватает денег на парижские туалеты?

Амалия поняла, что допустила ошибку, и с досады ущипнула Арчи так, что он взвыл.

– Ай! Ой! Не трогайте меня, я боюсь щекотки!

– Ах так? Тогда говорите!

– Ай! Я не знаю… Он предлагал купить камень, еще когда брат был жив! Оставьте меня!

– Арчи, – сказала Амалия серьезно, – я вас обожаю.

– Вот уж без чего я точно обойдусь! – фыркнул герцог, косясь на нее исподлобья.

– Это потому, что не понимаете своего счастья, – важно отозвалась Амалия, чтобы подразнить его. Затем выглянула за дверь и позвала: – Роджерс! Будьте добры, посидите пока с его светлостью, да следите, чтобы он не вставал с постели.

Амалия заглянула к себе, набросила на плечи плащ и спустилась вниз. Ей пришла в голову мысль хорошенько осмотреть конюшню, поискать там следы злоумышленника. В сущности, надо было уже давно так сделать, но она была занята другим и не могла улучить свободного времени.

– Что-нибудь надо, миледи?

Амалия нахмурилась: как назло, конюх Бертон здесь. Она бы предпочла осмотреть конюшню сама, но теперь, видно, это не удастся.

– Я пришла проведать Одинокую Звезду. Как она себя чувствует?

Лошадь стояла, расставив ноги и понурив голову. Амалия потрепала ее по загривку. Лошадь в ответ вздохнула и мотнула хвостом.

– Это сено, которое ей всегда дают?

– Да.

– А где его берут? Проводите меня.

Бертон проводил миледи до сеновала. Амалия поморщилась. Ясно было, что в присутствии бдительного конюха ей ничего не удастся сделать.

– Что это? – внезапно спросила она. – Что-то темное…

– Где, миледи?

– Да вон там, под сеном. Разве вы не видите?

Бертон поднял фонарь. Дрожащий круг света выхватил какой-то едва заметный лоскут, присыпанный сеном.

– Здесь ничего такого не должно быть. Погодите, миледи…

Бертон повесил фонарь, взял вилы и стал перекидывать сено в сторону.

Сделав два или три взмаха, он сдавленно всхлипнул и отпрыгнул назад.

– О боже, ваша милость! Это же… это…

Это было тело человека в темном плаще, долговязого, с русыми волосами и удивленным лицом. Амалия была готова поклясться, что где-то уже видела его. В груди убитого зияло несколько колотых ран, в углах рта запеклась кровь.

– Я полагаю, Бертон, – сказала Амалия, – пора слать за полицией.

Глава 19,

в которой след теряется

Констебль Уолтерс был флегматичным с виду толстяком с добродушным лицом, щедро усыпанным веснушками. В Принсхиллз он служил уже третий десяток лет, и на его памяти здесь не случалось ни одного убийства. Происходили пьяные драки, мелкие кражи, зачастую мужья колотили жен, реже жены колотили мужей, но чтобы вот убийство… такого, извините, отродясь не водилось. Неудивительно поэтому, что констебль пребывал в нешуточном затруднении. Если прибавить вдобавок то обстоятельство, что его оторвали от семейного ужина, вытащили из-за стола, можно сказать, на ночь глядя, то каждому станет понятно желание Уолтерса поскорее отделаться от обременительного трупа и вернуться домой, к ростбифу, жареной картошке и ароматному чаю.

Тело неизвестного извлекли из-под сена и положили на земле. Новость о необычной находке взбудоражила весь Принсхиллз, и то и дело в дверях показывались слуги, любопытные и просто зеваки.

Уолтерс начал свою работу с того, что осмотрел тело, не прикасаясь к нему. Констебль никогда раньше не встречал этого человека, хотя знал всех в округе наперечет, но здесь находилась сама герцогиня, и ему не хотелось ударить в грязь лицом. Он почесал подбородок и объявил:

– Это труп человека. Интересно, откуда он взялся?

Красавица герцогиня Олдкасл, услышав его слова, метнула на констебля явно лишенный дружелюбия взгляд – начало расследования представлялось ей не слишком многообещающим. В дверях столпилась уже почти вся прислуга замка, громкими голосами высказывая не относящиеся к делу замечания.

– А парень-то нездешний.

– Не повезло ему.

– Священника бы сюда.

– Да какой священник, голова, он уже помер.

– А герцогиня хорошо держится. Любая другая давно бы в обморок упала.

– Ну, это от человека зависит…

– Кто-нибудь знает потерпевшего? – воззвал констебль к окружающим.

Никто не шелохнулся, хотя все разговоры мигом прекратились. Амалия открыла было рот, но тотчас передумала и стала глядеть в сторону. В конце концов, она и сама не помнила, где видела убитого. Во всяком случае, это было не в Олдкасле.

– Никто его не знает, – с удовлетворением констатировал Уолтерс. – Значит, это бродяга.

– Но, сэр! – возмутилась его выводам герцогиня.

– Простите, ваша светлость? – Констебль вытянулся по стойке смирно, ожидая, какие приказания сорвутся с уст хозяйки здешних мест.

– Посмотрите на его плащ, – сказала Амалия, указывая на труп. – По-вашему, этот человек похож на бродягу?

– Плащ может быть краденым, – важно заявил Уолтерс.

– Откуда вы знаете? К вам поступало заявление о краже плаща?

В дверях засмеялись.

– Нет, но… Ведь этого человека никто здесь в глаза не видел! – попробовал было защищаться констебль.

– Ну и что?

– Значит, он бродяга, – подытожил констебль.

– А его руки? Посмотрите на его ногти. Они чистые, ни следа грязи. Вы много видели бродяг с такими руками?

Уолтерс почесал в затылке. Он не понимал, куда клонит герцогиня, но почувствовал, что пора сдаваться.

– Значит, это не бродяга, – объявил он. – Просто… гм… джентльмен. Погиб в результате несчастного случая.

– Несчастный случай? – Амалия чувствовала, что начинает закипать, что с ней случалось крайне редко. – Да, конечно. Сначала он получил четыре раны, из которых по меньшей мере две смертельные, а после этого отправился на сеновал и присыпал себя для пущей верности сеном. Так, что ли?

Смех сделался еще громче.

– Нет, я не думаю… То есть вы так это излагаете…

– Тогда как он очутился здесь?

Констебль чувствовал, что его авторитет падает не по часам, а по минутам. Прочистил горло и отыскал глазами конюха.

– Бертон!

– Да, сэр.

– Отвечай, – рявкнул констебль, – это ты сделал?

– Я? – ужаснулся Бертон. – Ваша светлость! Да я никогда…

– Что такое, что случилось? – раздался от входа голос Франсуа. Он пробирался сквозь толпу, расталкивая слуг. – Боже! Мадам, с вами все в порядке?

– Со мной – да, а вот с этим господином – не очень.

– А! – завопил Франсуа и отскочил назад. – Я его знаю!

– Ты?

– Да! Это он ко мне приставал!

– Франсуа! Выражайся яснее. Что значит – приставал?

– Ну, когда я в Лондоне наряжался прачкой, помните?

– О черт! – тихо вскрикнула Амалия. – Да, это же один из наших «ангелов-хранителей»! О черт, черт, черт! Теперь я вспомнила, где его видела. Он дежурил у нашего дома на Парк Лейн. Франсуа, ни в коем случае не говори, что ты его знаешь!

– Понял, мадам!

Так как Франсуа и Амалия говорили по-французски, то к концу их беседы констебль стал проявлять все признаки нетерпения.

– Ваша светлость, – объявил он, – я вынужден арестовать вашего конюха по подозрению в убийстве!

– Ваша светлость! – завопил Бертон. – Я ничего не сделал! Скажите ему, что я тут ни при чем!

– Послушайте, вы, дубовая голова, – резко сказала Амалия констеблю, – он был со мной, когда мы обнаружили труп. Ясно?

– Ясно, – пробормотал вконец растерявшийся констебль.

– И за что вам только платят? – пригвоздила Амалия беднягу к позорному столбу. – Зовите сюда коронера и доктора. Очевидно, понадобится вскрытие.

– Но коронер в отъезде!

– Тогда зовите судью, черта, дьявола, кого угодно! Любого, кто может засвидетельствовать протокол. Скрэмблз! Езжайте за Арлингтоном и объясните ему, в чем дело. Роджерс! Идите в дом, там полно старинного оружия. Вы знаете, где что должно находиться. Посмотрите, все ли оружие на месте и нет ли на каком-нибудь из клинков свежих пятен крови. Судя по всему, этого человека закололи чем-то вроде рапиры или эспадрона, да, именно так. Вряд ли это была сабля, у нее кривое лезвие, а по характеру ран можно судить, что оно скорее прямое. Точнее сможет сказать только доктор после вскрытия. Бертон! Берите фонарь и осмотрите здесь все углы, нет ли где орудия убийства. – Амалия обернулась к слугам. – Все остальные, пока еще не очень темно, осмотрите территорию поблизости. Мы ищем клинок, длиной в полтора фута или около того, которым было совершено преступление. Не думаю, что убийца унес его с собой, скорее, наоборот, он должен был избавиться от него. Либо оружие снова в доме, либо оно где-то рядом. Кто найдет его, получит от меня гинею. За дело! Франсуа, ты останешься здесь.

При объявлении о награде толпа в дверях растаяла, как по мановению волшебной палочки. Амалия не сомневалась, что теперь слуги перевернут вверх дном весь замок, но найдут то, что она искала.

– А мне что делать? – несмело спросил Уолтерс, обескураженный тем, с какой быстротой герцогиня приняла командование на себя.

– Вам? Идите, дышите свежим воздухом, констебль! Появится доктор, ведите его сюда.

– Ага, – пробормотал Уолтерс, который был рад уже тому, что может отделаться от общества раскомандовавшейся хозяйки дома.

– Франсуа, – мрачно сказала Амалия, когда они остались около тела одни, – я бестолочь.

– О, мадам!

– И это еще мягко сказано. Знаешь, кто прятался в той комнате? Кто оставил след на дверце шкафа?

– Кто же?

– Он и прятался. Ему ведь было поручено следить за мной. Вот он и пробрался в замок, где полно пустующих комнат, затаился там. Но, на горе себе, он видел убийцу.

– Вы так думаете?

– Уверена в этом. Смотри: вот три комнаты, соединенные сквозными дверями. В первой убийца поднимает возню, чтобы отвлечь Роджерса. После этого он ретируется не в третью комнату, как я думала раньше, а во вторую. Во вторую, Франсуа! А в третьей в засаде сидел агент, и он видел того, кого видеть не был должен.

– Так, а потом?

– Убийца номер два всыпает мышьяк в кофе, Роджерс уносит поднос, после чего убийца номер один выходит и присоединяется к своему сообщнику. Вероятно, кто-то из них находился поблизости, когда агент покинул свое укрытие – выход же из покоев только один, – и заметил свидетеля. Вряд ли агент понял, что именно он видел. Ну, кто-то крадучись прошел в соседнюю комнату и что-то там опрокинул – подумаешь, экая невидаль! Но для сообщников наличие свидетеля, просто постороннего при их действиях было равносильно смертному приговору, поэтому они подстерегли его и… Во всяком случае, убит он был не в тех комнатах, иначе остались бы пятна крови, а я там все тщательно осмотрела.

– Гениально! – вскричал Франсуа.

– Что гениально? – мрачно спросила Амалия. Она вовсе не находила это бессмысленное убийство таким уж занимательным.

– Я хочу сказать, вы гений, мадам!

К ним подошел Бертон, обыскивавший сеновал в поисках оружия.

– Ничего нет, миледи!

– Да? Очень жаль.

Конюх задержался, переминаясь с ноги на ногу.

– Я могу пойти поискать снаружи, миледи?

– Да-да, Бертон, идите! Найдете, чем был убит этот бедняга, получите гинею.

– Благодарю вас, миледи, – с чувством сказал конюх, низко кланяясь. Он поколебался и смущенно добавил: – И за то, что не дали меня в обиду. Уолтерс давно на меня зло затаил за то, что я женился не на его дочери, а на другой. Так ведь сердцу не прикажешь!

– Это верно, Бертон. Не прикажешь!

– А он правильно сделал, что не женился на мисс Уолтерс, – заметил Франсуа Амалии, когда конюх ушел. – Не годится она для семейной жизни.

– В каком смысле, Франсуа?

– В таком, что годится, но не для семейной, понимаете? Тот, кто стал бы ее мужем, выглядел бы почище того оленя, чья голова висит в замке!

– Франсуа!

– Натурально, у него бы головы не хватило для рогов. Горячая она штучка, эта мисс Уолтерс!

– Франсуа, я прошу тебя.

– Что будем делать теперь? – осведомился мошенник, который прямо-таки горел жаждой деятельности.

– Ничего. След оборвался. Единственный человек, который мог нам что-то рассказать, мертв. Хотя… Франсуа, выгляни-ка наружу. За нами никто не наблюдает?

– Никто! – доложил Франсуа таким зловещим шепотом, что мурашки побежали бы от него и у покойника.

– Так. – Амалия опустилась на колени. – Хоть и негоже это, а надо его обыскать. Вдруг найдется какая зацепка… Если кто-то подойдет, дай мне знать.

Франсуа аж зарумянился от счастья.

– Это напоминает мне времена, – объявил он торжественно, – когда я стоял на стреме у Ангела Жерара. Помнится, в тот день, когда мы с ним решили взять ювелирную лавку…

Франсуа пустился в умопомрачительные подробности своей биографии, но Амалия уже его не слушала. Она ощупала сюртук и жилет убитого, стараясь не запачкаться в крови, что было довольно-таки нелегким делом. В левом кармане сюртука обнаружился небольшой револьвер европейского производства. Привыкнув к американскому оружию системы Кольта, Амалия относилась к подобным игрушкам с предубеждением. В жилетном кармане нашлись часы, которые, увы, не разбились при падении, что дало бы по крайней мере время совершения преступления, а продолжали идти как ни в чем не бывало. Зато в нагрудном кармане Амалия отыскала бумажник, а в нем, помимо кое-каких денег и фотографической карточки дамы с длинным носом, имя владельца – Сэмюэл Рейли.

– Почти как сэр Уолтер Рейли, придворный Елизаветы, – хмыкнула Амалия, питавшая большую слабость к истории.

В карманах плаща лежали кисет с табаком, коробка спичек, карандаш, театральный бинокль и маленькая записная книжка в черном переплете. Амалия спрятала ее под шаль и поднялась.

– Куда же ты! Ах, чтоб тебя!

Юркий Зигзаг проскочил мимо Франсуа, смешно припадая на лапы, стал зачем-то яростно лаять на лежащего человека, после чего обнюхал его, задрал морду кверху и завыл.

– Ну-ну, Зигзаг, – ласково сказала Амалия. – Довольно.

Зигзаг жалобно тявкнул и ткнулся носом ей в руку.

– Идут! – просипел Франсуа и проворно отскочил от двери.

Появились Скрэмблз и хмурый доктор Арлингтон с кожаным чемоданчиком. За ними ковылял констебль Уолтерс, утирая пот со лба большим клетчатым платком.

Увидев Амалию возле трупа, доктор Арлингтон застыл как вкопанный.

– Ваша светлость! Неужели не могли найти никого другого постеречь тело?

Тут с Амалией произошла поразительная перемена. Она вдруг всхлипнула, и по щекам ее потекли слезы.

– Доктор, – запричитала она, – в вас мое спасение! С тех пор как мы здесь, на наши головы валятся все напасти. Сначала Арчи упал, днем съел что-то несъедобное, – Амалия отнюдь не кривила душой, ибо мышьяк и в самом деле нельзя назвать съедобным продуктом, – а теперь, изволите ли видеть, труп! Я просто не знаю, что мне делать!

– Ну полно, миледи, успокойтесь… Бертон, кто-нибудь, принесите носилки. Его нельзя оставлять здесь.

– Ах, доктор, – пропищала Амалия, приседая, – я вам так благодарна!

– Нашел! Нашел! – В дверь ворвался запыхавшийся Билли, маленький сын горничной Мэри-Энн. Он был весь мокрый, с него ручьями текла вода, но он торжествующе потрясал клинком, способным устрашить любого испытанного рубаку. – Я нашел его! Гинея моя!

– И где же он был? – спросила Амалия, мгновенно забыв про слезы.

– В пруду Утопленницы, миледи! Все искали на берегу и около сеновала, но я-то умнее! Я спросил себя: Билли Холл, если бы ты хотел куда-то спрятать большую железку, куда бы ты ее дел? Конечно, в воду! Я пошел к пруду и сразу же увидел, что на дне что-то блестит. Полез и достал его!

– Молодец, – сказала Амалия, достала золотую монету и вручила ее смышленому мальчугану. – Доктор, я полагаю, это и было то оружие, которым убили несчастного. Я думаю, оно понадобится для следствия.

– Миледи! – На этот раз в дверях возник встревоженный Роджерс. – Я обнаружил, что в синей гостиной пропала рапира XVII века!

– Посмотрите внимательно, Роджерс: это она?

– Да, миледи, совершенно верно! Где она была?

Билли с удовольствием снова рассказал, где он нашел клинок, как не побоялся залезть в воду и что теперь добрая герцогиня дала ему гинею.

– Знаешь, Билли, – вмешалась Амалия, – ступай-ка ты к матери, да пусть она тебя напоит горячим чаем. Вода в пруду наверняка холодная, а я не хочу, чтобы такой умный мальчик, как ты, схватил простуду.

Билли заартачился, потому что на место происшествия подошли другие слуги и ему хотелось всем поведать о своем подвиге. Но Амалия решительно взяла его за руку и повела прочь. У порога она остановилась.

– Если я вам понадоблюсь, доктор, я у себя.

Она проводила Билли на кухню, велела ему выпить горячего чаю и переодеться, после чего поднялась к себе, чтобы без помех проглядеть записную книжку убитого агента.

Увы, ее ждало разочарование. Все записи, которые вел Рейли, имели отношение лишь к ней одной, и нигде ни словом не упоминалось о том таинственном номере первом, который прятался в нежилых покоях. Амалия тщательно пролистала книжку, проверяя, не вырваны ли где в ней листы, но все они оказались на месте. Словом, книжка оказалась для нее совершенно бесполезна.

Амалия вздохнула и хотела бросить ненужную улику в огонь, но передумала и убрала в ящик стола. Как знать, может, та ей еще понадобится. Из окна она увидела, как Бертон и Скрэмблз несут носилки, на которых лежит тело, покрытое куском холста, и ее охватила тоска. Она ушла в комнату к Арчи, который дремал, и поправила сбившееся набок одеяло.

В камине весело потрескивали поленья. Стучали часы, качался маятник. Амалия забралась с ногами в большое кресло так, чтобы со своего места видеть Арчи, и заснула. Она не видела, как он на постели повернул голову и всмотрелся в нее. Потом он осторожно поднялся, принес второе одеяло и накрыл Амалию, а сам еще долго лежал, размышляя и не решаясь уснуть.

Глава 20,

о змеях, которые не летают

Когда Амалия пробудилась – уже утром, – она с неудовольствием констатировала, что ее спина затекла от сидения в жестком, неудобном кресле, а ее муж, то есть герцог, куда-то исчез.

Кое-как пригладив волосы и отряхнув платье, Амалия отправилась на поиски супруга. В конце концов ей удалось обнаружить Арчи Невилла в синей гостиной, где среди оружия, развешанного на стенах, не хватало рапиры, который был убит злосчастный агент контрразведки.

Когда Амалия вошла, Арчи, еще довольно бледный после всего пережитого вчера, распекал Роджерса.

– В моем доме происходит убийство, и я узнаю о нем последним! Черт знает что такое!

Он заметил Амалию и осекся.

– Вам нельзя волноваться, Арчи, – заметила она бесстрастно.

– Я сам решаю, что мне можно и чего нельзя! – никак не хотел успокаиваться герцог.

– Роджерс! Его светлость, похоже, не в духе… Будьте добры, принесите мне стакан сока.

– Сию минуту, миледи!

И Роджерс исчез, словно его ветром сдуло.

– Не знаю, чем вы его приворожили, – пожаловался Арчи, – но он бросается исполнять любое ваше поручение куда быстрее, чем мое! – Он обернулся и уставился на пустующее место среди сабель и ятаганов. – Великолепно! Кто-то взял мою шпагу…

– Рапиру, – поправила Амалия. – Шпага – колющее оружие, а рапира – колюще-рубящее.

– Мою шпагу, я сказал! – прорычал Арчи. Щеки его алели, как грудка снегиря зимой. – Взял и зарезал ею человека, неизвестно как оказавшегося в замке. Кстати, убитого зовут Рейли, и он служит в Лондоне в каком-то ведомстве.

– Гм, – отозвалась неопределенно Амалия. Ведомство, в котором служил Рейли, ей было слишком хорошо известно.

– Вы, разумеется, ничего об этом не знаете, – сказал Арчи тоном, который он сам, очевидно, считал угрожающим, а Амалия – мелодраматически-нелепым.

– С какой стати я должна что-то знать? – пожала она плечами. – Слуг уже опросили?

– Да, и выяснили любопытную деталь. Этого малого видел вчера утром один из наших фермеров, Роберт Смит. По словам Смита, Рейли прятался в кустах возле замка.

– И больше ничего?

– Абсолютно ничего.

– Доктор Арлингтон установил, когда наступила смерть?

– Установил. Вчера между тремя и половиной пятого. Так он утверждает.

– А слуги? Никто из них не заметил, когда со стены пропала рапира?

– Вы забываете, что в то время все возились с… со мной. Естественно, им было не до этого.

– Но, может, кто-то что-то все-таки видел?

– Нет. Я спрашивал их, они затрудняются ответить. Занятные вопросы вы задаете, прямо как детектив лондонского Скотленд-Ярда!

– Женщины вообще очень любопытны, – отозвалась Амалия спокойно. – В любом случае рапиру мог взять только тот, кто находился в доме. Ваши гости уехали без четверти пять, сколько я помню. Досадно, но это обстоятельство дает нам слишком широкое поле для подозрений.

– Ага, она уже подозревает! – воскликнул Арчи довольно обиженным тоном. – Позвольте полюбопытствовать, кто именно у вас на примете? Мэри? Полковник? А может, кузен Брюс?

– Что вы знаете о полковнике? – вопросом на вопрос ответила Амалия.

– О Джимми Хоторне? Мы посещаем одни и те же клубы, и он в высшей степени воспитанный человек. – Арчи фыркнул. – Извините, но это же просто смешно!

– Почему? Он военный, и ему привычно обращаться с холодным оружием. А Генри Брайс – бывший военный. Трудно представить себе, к примеру, вашу кузину с клинком.

– Я вижу, куда вы клоните, – ледяным тоном отозвался Арчи. – Можете успокоиться: моя кузина в жизни не держала в руках рапиру.

– Для того чтобы зарезать человека исподтишка, не обязательно быть непревзойденным бойцом, – парировала Амалия. – А Брюс? Он умеет фехтовать?

– Умеет, но прекратите ваши домыслы, умоляю вас! Это неприлично!

– Что неприлично – мыслить?

– Нет! Подозревать честных людей в совершении столь… столь жестокого преступления!

– Арчи, – терпеливо спросила Амалия, – откуда вам известно, что они честные?

– Я их знаю с детства! А вот вас… О вас я совсем ничего не знаю, ничего!

– Миледи, ваш сок.

Роджерс возник как раз вовремя, чтобы предотвратить назревавшую ссору.

– Спасибо, милый Роджерс, – сказала Амалия, улыбнувшись старику, который прямо-таки расцвел от ее улыбки.

Заметив реакцию слуги, Арчи надулся, откинулся на спинку кресла и спрятался за газетой.

Амалия уже поднесла стакан к губам, но внезапно остановилась.

– Что это у вас – «Бритиш Уорд»?

– Да. Вечерний выпуск. Сюда газеты доставляют с небольшим опозданием.

Глаз Амалии выхватил крупный заголовок на первой странице: «Знаменитый жокей погиб во время скачек. Неизвестные подробности».

– Что пишут? – осведомилась она, овладев собой и отпивая глоток.

– А, чепуху, – отмахнулся герцог. – Между прочим, вы не ответили на мой вопрос.

Знаменитый жокей… Где же заголовки, призывающие к войне? Неужели ее безумный план все-таки сработал?

– Простите? – спросила Амалия, поднимая брови.

– Между прочим, – насупился Арчи, – я живу с вами под одной крышей, а все, что мне о вас известно, – это ваше имя.

– Пф, сударь, – отозвалась Амалия с восхитительным пренебрежением, – если вы не видите, что я хороша собой и на диво умна, бог вам в помощь.

Наступило долгое молчание, во время которого Амалия успела допить сок.

– Неслыханно, – пробормотал Арчи, апеллируя к портрету какого-то своего предка в брыжах, судя по всему, работе одного из Гольбейнов. – Я никогда…

– Вы зануда, Арчи, – перебила его Амалия. – Я поседею, пока дождусь от вас комплимента, вот мне и приходится хвалить себя самой.

– Да? – слабо сказал Арчи. – Что-то у меня голова разболелась. Странное дело, с утра я чувствовал себя хорошо. Наверное, это вы на меня так влияете. Несчастье моей жизни! Пойду-ка я лучше к себе.

– Роджерс! Проводите его светлость.

– «Хороша собой и на диво умна», – бормотал себе под нос Арчи, поднимаясь по лестнице. – Если бы Эмили ляпнула такое, я бы… не знаю, что бы я сделал. Роджерс, – обратился он к слуге, почтительно следовавшему за ним на расстоянии трех ступенек, – как вы считаете, моя… э… супруга хороша собой?

– Весьма, милорд, – признался Роджерс не без некоторого благоговения в голосе.

– И умна?

– Вне всяких сомнений, милорд.

– Ненавижу ее! – довольно непоследовательно объявил Арчи и с грохотом затворился у себя.

После завтрака Амалия вызвала к себе Франсуа. От него она узнала, что доктор и помощник судьи, исполнявший обязанности коронера, распорядились увезти тело в Лондон. Официально идет дознание об убийстве, но никто не арестован. Подозреваются неизвестное лицо или лица, но в любом случае никто даже попытки не сделал допросить гостей герцога Олдкасла, которые во время убийства находились в замке. Коронер ограничился лишь поверхностным допросом слуг.

Услышав об этом, Амалия поморщилась.

– М-да, теперь ясно, почему английская полиция звезд с неба не хватает.

Надо сказать, что она была права. Всего через несколько лет неизвестный, вошедший в историю под кличкой Джек Потрошитель, будет терроризировать Лондон кровавыми убийствами, и его так и не сумеют отыскать. В отличие от Франции, где к полиции всегда проявляли повышенное внимание, в Англии в ее деятельности видели некое ущемление свобод граждан и, как следствие, относились к ней довольно прохладно. Кстати, не в последнюю очередь по этой причине практически все великие детективы английской литературы предстают в облике любителей, а не профессионалов. Последним в текстах отводится лишь роль ограниченных наблюдателей, туповатых служак и попросту этаких мальчиков для битья.

Впрочем, так как наша героиня жила еще до появления Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро, она вовсе не утруждала себя подобными размышлениями. Куда больше ее интересовало другое, и после завтрака Амалия попросила Роджерса проводить ее в фамильный склеп Олдкаслов.

– В какой именно склеп, миледи, – в старый или новый?

Оказалось, что в старом склепе покоились предки герцога, увидевшие свет до XVIII века.

– Я думаю, в новый, Роджерс, – ответила Амалия.

В склепе царили приглушенный солнечный свет и прохлада. Смешанный запах пыли, земли и тления щекотал ноздри.

– Это надгробие старого герцога. Это – госпожи герцогини, матери нынешнего герцога Олдкасла. Это… – голос слуги дрогнул, – мисс Джорджины.

– Той, что покончила с собой? Когда это случилось?

Амалия внимательно выслушала все, что ей рассказал Роджерс, не решившись воспользоваться записной книжкой, чтобы не отпугнуть его. Впрочем, дворецкий не сообщил ничего такого, что ей бы уже не стало известно от вездесущего Франсуа.

Вернувшись к себе, Амалия нацарапала на листке бумаги следующее:

1. Крафт. Почему бывший владелец «Принцессы» разорился? (1875 год).

2. Герцогиня умерла от чахотки (октябрь 1880). Кто был ее врач? Арлингтон?

3. Джорджина Невилл покончила с собой (май 1882, ей было 18 лет). Почему?

4. Старый герцог. Умер от удара. Ой ли? (март 1883)

5. Наследник титула неожиданно тонет с невестой во время медового месяца (август 1885).

6. Покушение на Арчи. Брюс?

7. Убийство Рейли.

Прочие вопросы:

Почему у бриллианта дурная слава?

Кому он принадлежал до Крафта?

Кто такой Кардифф и зачем он хочет купить его?

Не забыть про пожар и молнию, ударившую в дерево.

У Амалии было такое чувство, словно в руках у нее оказался клубок, концы которого таятся неизвестно где, и пока она лишь пытается бесцельно дергать за ниточки, из-за чего все еще больше запутывается.

Она попыталась рассуждать объективно, но тогда бесспорно подозрительными выглядели лишь пункты 6 и 7. С другой стороны, нельзя было сбрасывать со счетов то, что с каждой новой смертью в семействе Олдкаслов Брюс Невилл все больше приближался к заветному наследству. Значит, по-хорошему надо было расследовать все случаи.

Амалия думала, думала и додумалась до того, что Мэри Невилл, переодевшись матросом, прорубила топором дыру в лодке, на которой брат Арчи и его жена катались в Венеции. Дойдя до этого места в своих размышлениях, Амалия решила, что ей срочно необходимо проветриться.

Арчи, лежа в постели с горестным видом, играл сам с собой в шахматы. Зигзаг лежал на кровати. Завидев Амалию, собака радостно залаяла, а Арчи подпрыгнул на месте и опрокинул доску.

– Опять вы! – прохрипел он.

Амалия нарочно послала ему воздушный поцелуй и скрылась.

Она решила прогуляться до места, где стоял старый дуб. Погода была теплая и удивительно умиротворяющая. Неожиданно Амалия вспомнила о заголовке в вечерней газете и решила, что ей пора наведаться в Лондон, навестить Голицына и проверить, попался ли Ундервуд в расставленную ловушку. Если да, то это означало, что ее миссия фактически закончена. Вот только надо разобраться с теми, кто хотел отравить Арчи, и можно ехать домой.

На пригорке стайка мальчишек пыталась запустить воздушного змея. Амалия увидела среди ребятишек Билли и подошла к нему.

– Здравствуй, герой! Ты как, не простудился после вчерашнего купания?

Билли смутился. Он не привык, чтобы господа разговаривали с ним так просто, но тон у Амалии был дружелюбный, и он ответил:

– Нет, миледи, со мной все в порядке.

– На что потратишь свой гонорар? – весело спросила Амалия.

– Гонорар?

– Ну, гинею.

– На леденцы, ясное дело, – отозвался Билли. И, подумав, застенчиво прибавил: – Если только мамаша не заберет.

Мальчики разглядывали Амалию и восхищенно переглядывались. Она выглядела как настоящая королева, как фея из сказки. Но Амалия не могла не почувствовать, что ее присутствие порядком стесняет их.

– Запускаете змея? – спросила она, чтобы закончить разговор и уйти.

– Да, – вздохнул Билли, – только он не летает.

– Ничего удивительного, – возразил другой паренек, совсем маленького роста, но говоривший удивительно глубоким басом. – Он же железный, голова!

– Кто железный? – удивилась Амалия.

– Змей.

– Зачем же делать змея из железа?

– А я его не делал, – беззаботно отозвался Билли. – Я его на дубе нашел.

– На каком дубе? – насторожилась Амалия.

– Ну, на том, в который молния попала. Герцог позвал моего отца срубить дерево, потому что оно раскололось надвое и обгорело. Ну, мой отец и срубил дуб, а в ветвях запутался вот этот змей. В него молния шарахнула, и железки торчали во все стороны, но мой отец его починил. Только он не летает.

– Дай-ка поглядеть… – быстро сказала Амалия.

Змей из железа. Змей, который не летает, но… притягивает электричество во время грозы. Черт побери! Как же она раньше не догадалась!

– Билли, – вырвалось у Амалии, – ты молодец!

Глава 21,

в которой Амалия оказывается в щекотливой ситуации

– Франсуа! Завтра я уезжаю в Лондон.

Повар-мошенник, колдовавший над кастрюлей, в которой что-то пыхтело и булькало, вздрогнул и едва не уронил в нее половник.

– И очень хорошо, мадам! Нашли что-нибудь?

– Думаю, да.

– Я еду с вами? – Франсуа начал снимать фартук.

– Нет, Франсуа, ты должен остаться и приглядеть за Арчи.

– Должен заметить вам, мадам…

– Ну?

– Его светлость вряд ли будет в восторге от этого! Может, мне все-таки стоит сопровождать вас?

– Нет, Франсуа, я справлюсь сама, а твое присутствие здесь жизненно необходимо. Видишь ли, я не уверена, что покушения на Арчи закончились. На всякий случай я оставляю тебе мой ларчик с подробной инструкцией, как им пользоваться. Ну и, конечно, постарайся не оставлять герцога одного.

Франсуа тихо вздохнул.

– Должен заметить вам, что вы слишком о нем печетесь, – объявил он скорбным тоном. – Так недолго и избаловать человека.

– В самом деле? – удивилась Амалия. – Наверное, ты прав. Он такой смешной и наивный! Мне будет не по себе, если с ним что-то случится.

– Она к нему неравнодушна, – сказал сам себе Франсуа, когда его госпожа выпорхнула из кухни, оставив после себя тончайший аромат ландышевых духов. – Черт побери!

И он с удвоенной энергией стал мешать в чудодейственной кастрюле, откуда немедленно повалил густой пар.

Амалия заглянула к своему супругу. Тот лежал, натянув одеяло по самый нос, а при ее появлении поднял его еще выше.

– Арчи, – сказала Амалия, – мне надо срочно уехать на пару дней.

Герцог Олдкасл приоткрыл глаза, посмотрел на Амалию и снова опустил веки.

– Арчи, вам плохо?

Амалия подошла ближе и положила ему руку на лоб.

– Не щупайте меня, – забрюзжал герцог из-под одеяла. – Я что, курица, в конце концов? – Он высунул одну руку и недовольно почесал нос. – Вообще все, что со мной происходит, начиная с этой женитьбы, отвратительно. Просто отвратительно! И куда вы собрались, хотел бы я знать?

– В Лондон, – ответила Амалия, чье терпение поистине не знало границ.

– В Лондон? – Арчи нервно хмыкнул. – Проведать моего кузена?

– Какого кузена? – озадаченно спросила Амалия.

– Ну принца Уэльского, разумеется. Вы что, думаете, я совсем слепой?

– Дорогой Арчи, – проговорила Амалия, подавив невольную улыбку, – вас я не променяю даже на английского короля.

– Тоже мне, утешение… – просипел Арчи. – И не смотрите на меня так, у меня от этого начинаются колики. – Амалия, не выдержав, разразилась хохотом. – Что я такого смешного сказал? Вот вам, полюбуйтесь! Мужу плохо, а жена смеется. Кошмар!

– Дорогой Арчи, – сказала Амалия, вытирая выступившие от смеха на глазах слезы, – не обращайте на меня внимания. Я скоро вернусь. Ведите себя хорошо, поменьше двигайтесь и во всем слушайтесь Роджерса. Будьте паинькой, и вы об этом не пожалеете. – Она поцеловала его в щеку, подоткнула одеяло, как маленькому, и скользнула к двери.

– Где вы остановитесь в Лондоне? – внезапно спросил герцог.

– В отеле, наверное.

– Еще чего не хватало! Езжайте в мой особняк, только скажите Роджерсу, чтобы он загодя послал телеграмму, тогда там все будет приготовлено к вашему приезду.

– Арчи, вы просто прелесть! Ей-богу, мне даже не хочется с вами расставаться.

– Уходите, оставьте меня в покое! – заверещал тот из-под одеяла и отвернулся к стене.

Оставалось лишь дать указания старому слуге.

– Роджерс, – сказала ему Амалия, – герцог отдыхает. Никаких писем, визитов, гостей, прогулок – ничего, что может его утомить. Я уезжаю дня на три. Если что-то вдруг случится, телеграфируйте мне в особняк. Герцог на диете, еду ему будет делать Франсуа, а сверх того ничего не давать. Пускать к нему можно только доктора Арлингтона, и больше никого. Вам понятно?

– Да, миледи!

– Если вдруг появится кузен Брюс с просьбой о деньгах, выпроводите его. Если прискачет кузина Мэри в одном неглиже и станет кричать, что их усадьба сгорела дотла и вы должны ее впустить переночевать, потому что на дворе метель и сорок градусов мороза, отсылайте ее в ближайшую гостиницу. На этом пункте, Роджерс, я особенно настаиваю.

– Да, миледи, – после некоторого колебания сказал дворецкий.

В воскресенье Амалия приехала в Лондон. У первого же мальчишки-газетчика она купила ворох ундервудовских газет и, не снимая перчаток, пробежала глазами заголовки. В них говорилось о чем угодно, только не о войне, и Амалия вздохнула с облегчением.

На вокзале ее ждал экипаж герцога с его гербами на дверцах, она села в карету и направилась в особняк на Парк Лейн. Пообедав, Амалия поручила мальчику-посыльному отнести свою визитную карточку мистеру Николасу Стенхоупу и передать ему, что его ждут этим вечером.

Николас Стенхоуп некогда служил детективом в Скотленд-Ярде. На свою беду, он был слишком хорошим детективом, и однажды, когда он чересчур ретиво взялся за расследование грязного дела, косвенно задевавшего одного влиятельного министра, который питал предосудительную любовь к юным мальчикам, Стенхоупу не замедлили указать на его место. Однако он предпочел не внять предостережению, и тогда против него пустили в ход обвинение во взяточничестве. Стенхоуп был вынужден уйти в отставку. Хотя он не работал несколько лет, знания, накопленные им за время службы в полиции, остались при нем, и при случае он оказывал в частном порядке услуги по расследованию и сбору информации. Именно поэтому Амалия и обратилась к нему.

Стенхоуп явился ровно в пять, как и было назначено. Перед Амалией предстал приземистый, плечистый человек с невыразительным лицом, украшенным щеткой жидких рыжеватых усов, и глубоко посаженными светлыми глазами, которые обладали одной замечательной способностью: то они казались ничем не примечательными для флегматичного джентльмена средних лет, то преображались в два заостренных сверла, пробуравливая собеседника чуть ли не насквозь. Складки шеи нависали над воротничком Стенхоупа, наводя на мысль о бульдожьих брылях.

Стенхоуп поцеловал руку Амалии и заявил, что не откажется от чаю, ибо файф-о-клок – дело священное. Амалия согласилась, и чай был подан немедленно.

– Я слышал, один малый из особой службы отправился на небеса, – как бы между прочим заметил Стенхоуп.

Он и в самом деле был осведомлен обо всем, что творилось вокруг, и Амалии это понравилось.

– И что говорят об этом? – спросила она.

– Возможно, он слишком хорошо делал свое дело. Кроме того, его начальство прослышало о том, что кто-то проглотил не то, что надо, – отвечал Стенхоуп, блаженно щурясь на огонь в камине, как сытый, довольный котяра. – Доктор – кажется, его зовут Арлингтон? – был так встревожен, что сразу же поехал к своему старому приятелю, судье, спросить у него совета, и в результате дело получило огласку.

– В этом деле есть нечто и гораздо более интересное, – заметила Амалия.

– Что же?

Амалия рассказала о железном змее, поджоге сторожки и о том, как лошадь герцога накормили дурманом, чтобы создать видимость несчастного случая.

– Хм, – сказал Стенхоуп задумчиво. – Любопытно. Вы хотите, чтобы я начал расследование?

– Не совсем. Мне нужны сведения о бывшем владельце «Принцессы» и еще кое о ком по одному интересующему меня пункту.

Они допили чай, и Стенхоуп ушел, унося в кармане более чем солидное вознаграждение. Он пообещал, что перевернет вверх дном весь Лондон, но разузнает все, что можно, к вечеру вторника.

В понедельник Амалия побывала в посольстве у Голицына.

– Ну, матушка, и удивили же вы нас, – встретил ее смехом старый князь. – Видели газеты?

Амалия не стала этого отрицать.

– Поразительно! Баронет ходит злой и насупленный, аки туча. Хотел видеть Ундервуда – тот ни в какую. Занят, мол. Говорят, между ними назревает большая ссора! Их ставленник должен был произносить в палате общин большую зажигательную речь, призывающую к войне, но он отказывается ее говорить без поддержки Ундервуда. Премьер-министр, кажется, тоже больше склонен к мирному разрешению проблемы, да оно и понятно – он человек осторожный, семь раз отмерит, а потом возьмет… и не отрежет, хе-хе! В любом случае, кажется, войне не бывать. Но как вам это удалось?

Амалия улыбнулась.

– Немного психологии, – ответила она, – и много-много удачи.

– Хм! – обескураженно покачал головой Голицын. – А вы, сударыня моя, оч-чень опасная женщина, как я погляжу. Да, очень опасная. Не боитесь, что джентльмена этого, Рейли, могут на вас повесить?

– Я его не убивала.

– В самом деле? – позволил себе усомниться его превосходительство.

– Да. Но я найду, кто это сделал.

– Желаю вам всяческих успехов, Амалия Константиновна. Не желаете ли взглянуть на полотна, которые я недавно приобрел по случаю для своего имения? Любопытные, знаете ли, работы. Ромни, Джорджоне…

– О, с удовольствием!

Амалия похвалила Ромни, отдала должное Джорджоне и заодно – той ловкости, с какой непревзойденному Голицыну удалось приобрести эти шедевры по цене намного меньше их реальной стоимости.

Она ехала из посольства, не подозревая, какой сюрприз ждет ее впереди.

Стоило Амалии войти в холл особняка, как навстречу ей бросился джентльмен лет двадцати пяти в безупречном сером костюме, заломленном набок цилиндре и серых перчатках на руках, в которых красовалась дорогая трость с набалдашником из слоновой кости. Лакей попытался удержать посетителя, но тот коротко оттолкнул его, да так, что бедняга едва не упал.

Завидев лицо под цилиндром, Амалия невольно сделала шаг назад.

– Володя!

– Изменница! – молвил сквозь зубы великий князь (ибо это был именно он). – Хороша, как всегда… И даже еще лучше! – добавил он, смерив взглядом платье Амалии цвета mauve.[24]

Как уже наверняка догадался проницательный читатель, слухи о том, что баронесса Корф покорила сердце великого князя, о чем упоминалось в самом начале этого правдивого повествования, были отнюдь не беспочвенны. Совсем даже напротив – они соответствовали истине.

Великий князь Владимир Львович был высок, строен, до умопомрачения хорош собой и обладал поистине бешеным нравом. Это был человек, которому все позволено и который все себе позволяет. Он мог барским жестом бросить сто рублей нищему, поколотить палкой губернатора-взяточника, обольстить Смольный институт благородных девиц в полном составе и съесть живьем медведя из Санкт-Петербургского зоопарка. О его экипажах, костюмах, женщинах, пьяных ссорах, дуэлях, друзьях и недругах слагались легенды. Прослышав об очередной выходке своего родича, государь император Александр Александрович обыкновенно лишь пожимал плечами и говорил:

– Ну, Володя опять набедокурил!

Бедокура вызывали к императору, журили, делали внушение, призывали образумиться и грозили монаршим гневом. Бедокур стоял, потупив небесно-голубые очи, вздыхал, каялся и божился, что больше не допустит ничего подобного.

Самой собой разумеется, на следующий день или даже раньше все начиналось сначала. Не раз и не два Александр, выведенный из себя поведением своего родственника, грозился найти на него управу, но у Владимира Львовича всегда находились такие заступники, а особенно – заступницы, что императору оставалось только отступиться и махнуть рукой. Ибо, хотя Владимира Львовича обожали все, от уличных мальчишек, для которых он являлся воплощением настоящего русского барина, до читателей бульварных листков, для которых его похождения были сродни мечте о том, чем они хотели бы быть, но так и не осмелились, больше всего его любили женщины, и ради одного его взгляда они были готовы на что угодно. Оперная дива Мария М., прослышав, что князю больше по душе блондинки, решилась высветлить свои от природы угольно-черные волосы. Увы, в результате бедняжка попросту осталась без шевелюры. Другая дама, дабы добиться благосклонности красивого князя, похудела ровно вполовину, третья… Впрочем, мы все и так знаем, на что способны женщины ради своей любви.

Одним словом, князь купался во всеобщем обожании и жил бы себе припеваючи, если бы в один прекрасный день ему не повстречалась Амалия. Князь решил, что этот цветок будет достойным украшением его коллекции, и начал осаду объекта по всем любовно-стратегическим правилам. Если он не пел серенад при луне, то лишь потому, что они вышли из моды. Все остальное было пущено в ход: лесть, дорогие подарки, приглашения в театры, на балы, куда допускались далеко не все избранные, страстные письма, нежные письма, медоточивые письма, угрожающие письма. Подарки Амалия возвращала, комплименты пропускала мимо ушей, в театры и на балы не ездила, а письма возвращала обратно нераспечатанными. Князь стал чахнуть, писать стихи и сам не заметил, как влюбился. Именно тогда и была разорвана его помолвка с прусской принцессой, что наделало немало шума в свете. Князь будто бы объявил без обиняков своей невесте: «Вы мне надоели», вскочил на коня и был таков. На самом деле он взял принцессу за подбородок, повернул ее лицо, не слишком блещущее красотой, к свету и задумчиво произнес на безупречном немецком:


24

Розово-сиреневый (фр.).

– Дорогая! Как бы я был счастлив, если бы вы никогда не рождались!

Принцесса залилась слезами и дала жениху пощечину. Владимир Львович философски пожал плечами, сел в поезд и отбыл восвояси.

– Ну, набедокурил так набедокурил! – были первые слова его императорского величества, когда он узнал об этом неслыханном афронте.

Однако Владимиру Львовичу и на сей раз все сошло с рук. Как, впрочем, и всегда. Правда, сплетники утверждали, что после разрыва с принцессой он будто бы зачастил в особняк к баронессе, которая стала относиться к нему благосклоннее, чем раньше, но насколько благосклоннее – так и осталось тайной. Надо сказать, впрочем, что в последнее время князь несколько остепенился. Он выучил польский язык, чтобы расположить к себе мать баронессы, которая едва ли не единственная из всего женского населения Земли его на дух не выносила, и прекратил свои гулянки, заканчивавшиеся шумными дебошами. Когда мужчина считает нужным так измениться, он вправе ожидать взаимности от женщины, ради которой все это делается, и неудивительно, что появление князя в Лондоне повергло обычно хладнокровную Амалию в состояние, близкое к панике.

– Как вы тут оказались? – спросила она, немного овладев собой.

– Я уехал без разрешения императора! – прозвучал ответ. А надо сказать, что любой великий князь, прежде чем выехать за границу, должен был сначала получить на это согласие царя, и неповиновение грозило ослушнику очень крупными неприятностями.

– Рада вас видеть, Володя, – проговорила Амалия, лихорадочно придумывая, что бы еще такое сказать, чтобы это не прозвучало фальшиво. По глазам князя она видела, что он настроен решительно, а значит, не склонен воспринимать какие бы то ни было оправдательные доводы.

– Это правда? – напрямик спросил великий князь. – Правда, что вы вышли замуж?

– Это была вынужденная мера, – поспешно ответила Амалия. – Послушайте, Володя…

Но великий князь определенно не был расположен ничего слушать.

– Сударыня! – вскричал он душераздирающим голосом. – Вы изменили родине, но это еще полбеды. Вы изменили мне! Вы предпочли мне олуха Арчи Невилла, моего родственника, чтоб его черт побрал! И теперь я вам говорю: все кончено между нами!

– Я изменила родине? – поразилась Амалия. – Кто вам такое сказал?

– Император, разумеется! Но мне все равно. Я вычеркнул вас из своего сердца! Прощайте, сударыня!

И, покрепче стиснув свою трость, великий князь повернулся на каблуках и зашагал к выходу.

Вероятно, он предполагал, что Амалия рухнет как подкошенная от его слов. Он ошибся.

Глава 22,

в которой Арчи принимает гостя

Пока Амалия в Лондоне выясняла отношения с бедокуром, бретером, забиякой и просто великим князем Владимиром Львовичем, в Олдкасле разворачивалось другое сражение. Некий молодой человек – скуластый, в очках, обремененный объемистым кожаным портфелем – медленно, но уверенно оттеснял от лестницы старого Роджерса, уже почти отчаявшегося противостоять коварному захватчику.

– Герцог болен! Герцог не принимает! – твердил, как заведенный, дворецкий, но гость не принимал его слова в расчет.

– Ну, уж меня-то он точно примет, – бросил в ответ обладатель портфеля. – Доложи, что Кристофер Стэнли, его старый приятель по Итону, желает его видеть.

– Герцог никого не принимает! – прохрипел Роджерс заученную формулу.

Увы, докучливый посетитель снова как бы пропустил ее мимо ушей.

– Любезный, я не для того явился сюда из Лондона, чтобы мне дали от ворот поворот. Доложите обо мне хозяину… если не хотите потерять место.

Угроза не возымела на старого дворецкого решительно никакого действия.

– У меня приказ: никого не пускать!

– А, да идите вы к черту со своими приказами! – вскричал обладатель портфеля, прыгнул вправо, прыгнул влево… и вот он уже мчится по лестнице со скоростью заправского бегуна, перескакивая через ступеньки, а возмущенный Роджерс, кряхтя и спотыкаясь – ах, старость не радость! – пытается поспеть за ним, да куда ему! К финишу Стэнли прибывает первым.

Дверь спальни герцога распахнулась. Часы зловеще отбили три удара. Зигзаг вскочил на лапы и яростно залаял на пришельца.

– Арчи!

– Крис!

– Этот человек силой вломился к нам в дом, сэр! – Величественная фигура запыхавшегося Роджерса показалась в дверном проеме. – Я пытался его остановить, но…

– Да полно тебе, Роджерс! Это же Крис Стэнли, с которым мы играли в поло в Итоне! Садись, Крис, и рассказывай, что тебя ко мне привело. Я сижу тут сиднем и никого не вижу!

Роджерс кинул на Стэнли неприязненный взгляд и ретировался за порог.

– Я слышал, ты был болен, – начал Крис, без церемоний сгоняя Зигзага с его любимого кресла.

– Увы, да. Желудок…

На физиономии Стэнли выразилось подобающее случаю сочувствие.

– Печально, старик, печально. Это пренеприятная вещь, когда болит желудок.

– Да. А как твои дела? Я слышал, ты где-то служишь…

– При Министерстве иностранных дел. Почти.

– Что значит – почти?

– Ну, как тебе сказать… Словом, мы занимаемся всякими делами, не совсем иностранными… Мой патрон – лорд Сеймур. Слыхал о нем?

– Разумеется. В Лондоне мы ходим в один и тот же клуб.

– Прекрасно. Он и послал меня к тебе.

– Он послал? – Арчи приподнялся на подушках и недоверчиво взглянул на приятеля. – В связи с чем?

– Арчи, ты разрешишь мне быть с тобой откровенным?

– Смотря в чем, – осторожно сказал герцог.

– Хороший ответ, – улыбнулся Стэнли. – Признаться, мы в Лондоне здорово удивились, узнав о твоей женитьбе.

Это было все равно что с размаху стукнуть кулаком по больному месту. Лицо Арчи окаменело.

– Крис, – промолвил он сухо, – я полагаю, мои личные дела никого не касаются.

– Только не в случае с твоей женой, – отпарировал Стэнли. – Что ты знаешь о ней, кстати?

– Я? Все!

– Да ну! И что же именно?

– Ну… Она баронесса.

– Так.

– Была замужем.

– Так.

– Русская подданная.

– Теплее.

Арчи яростно сверкнул глазами и взъерошил рыжие волосы.

– Не вижу повода для шуток, – отозвался он ледяным тоном.

– Как давно ты ее знаешь? – продолжал безжалостный Стэнли.

– Достаточно.

– Я так не думаю.

– Да? Интересно, почему же?

– Потому что, если бы ты ее достаточно знал, ты бы никогда с ней не связался.

Арчи почувствовал, что его худшие подозрения начинают оправдываться.

– Ты хоть знаешь, кто она такая? – наседал Стэнли.

– Красивая и умная молодая женщина, – сухо ответил герцог Олдкасл. – А что, этого мало?

– Понятно, – вздохнул Стэнли с притворным сочувствием. – Она заманила тебя в свои сети.

– Заманила?

– Да. Она использовала тебя.

– Меня?

Холодный пот выступил на лбу у Арчи.

– Она опасная женщина. Исключительно опасная, Арчи, и это не пустые слова.

– Так она… она… – пролепетал несчастный супруг.

– Да, ты прав, – по-своему истолковал его лепет визитер, – она шпионка!

Слова эти прозвучали так неожиданно и так не к месту, что Арчи резко выпрямился, решив, что над ним смеются.

– Шпионка?!

– Да, Арчи. Она работает на русскую разведку.

– Чушь! – изрек герцог Олдкасл авторитетно. – Кто угодно, только не она.

– И все же повторяю тебе: она шпионка. Она прибыла сюда с крайне важной миссией: не допустить войны между Британией и Россией. Ты знаешь, после того печального столкновения на реке Кочке…

– Кучке, кажется.

– Или Кошке, словом, неважно, как там она называется, та река. Но после сражения на ней Россия боится вступить с нами в открытое столкновение. Поэтому русские и прислали сюда эту… особу – чтобы она не допустила войны.

– Крис, – сказал Арчи, снисходительно усмехаясь и незаметно вытирая вспотевший лоб, – я, конечно, не служу у лорда Сеймура, но даже я знаю, что если война нам суждена, ее никто не сумеет отменить. Не говори глупостей.

– Однако ей удалось отколоть от нас Ундервуда! – возразил Стэнли, поправляя очки. – Совсем недавно лорд Ундервуд, как и все здравомыслящие британцы, считал, что настало время проучить эту вздорную империю, этого колосса на глиняных ногах. А теперь он уже так не считает. И тут уж точно не обошлось без вмешательства твоей супруги.

– Моя жена, герцогиня Олдкасл, – с нажимом произнес Арчи, – виделась с лордом Ундервудом всего один раз, и я при сем присутствовал. Они обменялись парой ничего не значащих фраз и распрощались друг с другом. Вот и все.

– Арчи, – вздохнул Стэнли, – если бы все было так просто, я бы не приехал к тебе. Да, мы знаем, что она не виделась с Ундервудом, не писала ему писем и он ей не писал. Но эта женщина – прирожденная интриганка! Вспомни, когда был убит Рейли, в доме не происходило ничего особенного?

– А при чем тут Рейли? – в оцепенении спросил Арчибальд.

– При том, что он был нашим человеком. Он следил за… за твоей женой, Арчи. И его убили.

– О черт! – простонал герцог Олдкасл. – Постой, а… а Уивертон?

– Он был тоже из наших. Ему было поручено доставить ее в такое место… гм… словом, изолировать.

– И я его убил? – простонал бедный Арчи.

– Да, и ты его убил. Наверняка она заставила тебя это сделать.

– То есть, – Арчи прикусил губу, – вы думаете, что Рейли убила она?

– Или ее сообщник. Тот, что выдает себя за повара. Но у нас нет доказательств. Повар все время на виду, как нарочно, и ваши служанки от него без ума.

– Я им задам! – проскрежетал Арчи.

– А вот с Рейли случилось что-то странное. Ты знаешь, у него была при себе черная записная книжка, куда он заносил результаты слежки. Такие книжки есть у всех наших агентов. Так вот, на теле ее не оказалось.

– Вывод?

– Вывод: ее забрал убийца, потому что в ней таилось нечто важное для него.

– Ох! – простонал Арчи, покрываясь холодным потом. – Вот оно что!

– Да. Видишь, как все складывается? Сначала она отделалась от бедняги Уивертона. Затем от Рейли. Она что-то затевала, Арчи. Но единственное, чего мы с Сеймуром никак не можем понять, так это твоей роли во всем этом.

– Моей роли?

– Да. Как она заставила тебя делать то, что ей выгодно? Как она женила тебя на себе?

– О-о, – отозвался Арчи, – Крис, дружище, эта история – сплошное недоразумение!

И, не в силах более сдержаться, он без утайки поведал старому другу, как он по ошибке женился на Амалии, как был вынужден с ней мириться и как она его замучила. О том, что Амалия спасла ему жизнь, Арчи упоминать не стал, чтобы не повредить стройности рассказа.

– М-да… – задумчиво промычал Стэнли, когда герцог умолк. – Признаться, даже я не ожидал такого! А брак нельзя расторгнуть?

– Я был у архиепископа, – горько отозвался Арчи, морщась, как от лимона. – И он мне сказал, чтобы я жил с ней, пока смерть не разлучит нас.

Тут Стэнли пришла в голову поистине замечательная мысль.

– Тогда ты должен обратиться к королеве! – вскричал он.

– К королеве?

– Ну да! Во-первых, она глава нашей церкви, а во-вторых, ты девяносто седьмой наследник престола и, наверное, не имеешь права жениться без согласия царствующего монарха. Согласно Акту о королевских браках от 1772 года, любой потомок Георга Второго…

– Постой, – с сомнением сказал Арчи, – по-моему, это правило распространяется только на ближайших наследников короны.

– Попытка не пытка, – подбодрил его Стэнли. – Во всяком случае, я думаю, попробовать определенно стоит.

– Но как я расскажу моей тетушке о том, что женился совсем не на той, на ком хотел? Она решит, что я издеваюсь над ней!

– Не волнуйся, я попрошу Сеймура замолвить за тебя словечко. Пойми, Арчи, пока ты находишься рядом с этой женщиной, ты в опасности. У нее дьявольски изощренный ум, и она ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего.

– Ни перед чем? – с трепетом спросил Арчи.

– Ни перед чем.

– Странно все-таки, – сказал Арчи, пожимая плечами. – Ундервуд в Лондоне, она все время здесь, у меня на глазах. Как она может повлиять на ход событий?

– Мы тоже этого не знаем, но раз Рейли погиб, значит, он видел что-то чрезвычайно важное. Может, у нее есть сообщник, действующий по ее указке, а повара она взяла для отвода глаз, и Рейли это раскопал. Кстати, ты уверен, что этот самый Франсуа действительно повар? Мы попробовали получить о нем сведения из Франции, но ты же знаешь, французы только рады нам насолить, и они сказали, что на человека с таким именем у них данных нет.

– Во всяком случае, он отлично готовит, – раздраженно ответил Арчи. – Ты что, хочешь заставить меня поверить, что он тоже шпион?

– Так отлично готовит, что ты чуть не умер? Доктор сказал, у тебя было отравление мышьяком.

Произнося эти слова, Стэнли внимательно следил за лицом своего старого друга. Ведь если удастся привлечь того на свою сторону и заставить следить за собственной супругой, это сэкономит им массу усилий, а страх – лучший моральный стимул, когда нельзя привлечь деньги.

– Мышьяк был в кофе, а повар к нему не прикасался, – фыркнул Арчи.

– Это он тебе так сказал?

– Нет, все, кто тогда был на кухне, а там постоянно находятся пять-шесть человек.

– Может, он всыпал яд в молотый кофе заблаговременно? – предположил Стэнли.

– Тогда бы, кроме меня, отравился и весь замок, – съязвил Арчи. Неожиданно его осенило: – А если вашего Рейли убили потому, что он видел того, кто хотел меня отравить?

– Чушь, – снисходительно отозвался Стэнли. – Рейли убили потому, что он был агентом контрразведки. А я бы на твоем месте хорошенько подумал, не метит ли твоя жена на твое состояние, – попытался он заронить последнюю искру сомнения в душу Арчи. – Ладно. Я рад, что с тобой все в порядке, по крайней мере пока. Лорд Сеймур тоже будет рад узнать, что ты ни в чем не замешан. До скорого, Арчи.

– До скорого, Крис.

Дверь за обладателем портфеля затворилась. Арчи ненадолго задумался, а потом в сердцах воскликнул:

– Вот мерзавец! Роджерс! Роджерс!

Дворецкий явился на зов и застыл в дверях.

– Роджерс, когда бы ни пришел в мой дом этот господин, меня для него нет. Ясно? В случае, если он будет упираться, выбросьте его в окно вместе с его портфелем!

– Да, сэр! – сказал дворецкий, просияв улыбкой. – Я прослежу за тем, чтобы он вас больше не беспокоил. Вам что-нибудь принести?

– Ничего не надо, Роджерс, я попытаюсь заснуть.

– Да, сэр. – И, выходя, дворецкий бесшумно прикрыл за собой дверь.

Арчи солгал: он вовсе не собирался спать. Дождавшись, пока Роджерс уйдет, он поднялся с постели, накинул халат и на цыпочках поспешил в покои, занимаемые Амалией.

Если черная книжка погибшего агента должна находиться у его убийцы и если в вещах Амалии ее не окажется, значит, его жена не виновна в том преступлении, которое ей пытаются приписать. Именно такими рассуждениями руководствовался Арчи, перерывая вещи своей почти что супруги. Да-да, он пришел не за тем, чтобы отыскать книжку, а за тем, чтобы не отыскать ее. И тем более он был поражен, когда она действительно оказалась у него в руках.

Значит, Амалия и в самом деле… Значит, ей нельзя доверять…. Если она могла зарезать агента рапирой (а снять ее со стены герцогине было легче легкого), значит, она вообще способна на все, что угодно. Могла пожелать отравить его, например, за то, что он был с ней груб…

Но тут Арчи вспомнил, как она сидела с ним рядом, как держала его за руку, гладила по голове и успокаивала, и ему стало стыдно. Неужели все это может быть лишь искусным притворством? Он уже не знал, чему верить.

Так или иначе, он не мог позволить улике оставаться среди вещей Амалии. Арчи вернулся к себе в комнату, разжег огонь в камине, бросил в него книжку и дождался, пока от нее не остался один пепел.

И только тогда он лег в постель и уснул. Во сне он видел, как его приговорили к казни за государственную измену и сокрытие доказательств. Он взошел на эшафот, но вместо плахи вдруг оказалась головка сыра, а вместо палача с топором – Франсуа с огромной поварешкой…

Глава 23,

в которой Амалия собирает части головоломки воедино и получает весьма любопытную картину

После ссоры с великим князем Амалия почувствовала непреодолимое желание немедленно чего-нибудь выпить, что с ней случалось крайне редко. Она велела принести себе полбутылки красного вина, уселась с высоким бокалом в руках у пылающего камина и попыталась разобраться в своих чувствах.

Разумеется, ей было неприятно, как было бы неприятно и любой другой женщине, что ее поклонник, которому она отвечала взаимностью, закатил ей такую нелепую – совершенно в мещанском вкусе! – сцену. В конце концов, она даже не была его женой и не предпринимала никаких усилий для того, чтобы стать ею. Она не требовала от него ни безусловной верности, ни клятв в вечной любви, до которых так охочи многие женщины. Ее вполне устраивало то, что он просто есть в ее жизни, и она ничуть не обольщалась на его счет. Она принимала его таким, каков он был – с его капризами, вспышками гнева, неожиданными выходками, которые она находила ребяческими, тогда как для него они были лишним доказательством того, что он мужчина, а не какой-нибудь жалкий хлюпик, хнычущий под каблуком у своей благоверной. Амалия не пыталась его переделать, не навязывала ему своих взглядов, не донимала его упреками. Взамен она была вправе ждать того же и от него. Еще в самом начале их отношений она дала ему понять, что не может жить без своей работы, и с этим он, как ей казалось, смирился. Кроме того, Амалии с ее трезвым умом претили любые выяснения отношений, все эти припадки ревности, грандиозные скандалы с истериками, заламыванием рук и битьем дорогого фарфора. Ведь все равно они ни к чему не приводят! Амалия не могла отделаться от мысли, что во всех крайних проявлениях чувств есть что-то неестественное, театральное и комичное одновременно. Она знала, что некоторые считают, будто ссоры укрепляют, закаляют любовь, но, как бы сильно вы ни были привязаны к человеку, рано или поздно вам надоест выслушивать от него оскорбления, из-за которых вы испытываете лишь раздражение, унижение, гнев или откровенную скуку. Ибо каждый из нас так устроен, что в жизни своей любит разных людей, но всю жизнь – только самого себя, и когда наше самолюбие страдает от общения с даже дорогим для нас человеком, любви в конце концов приходится замолчать.

Амалия вздохнула и, поглядев на бокал, отметила, что он пуст. Она потянулась за бутылкой, но тут новая мысль пришла ей в голову.

«А может быть, я вовсе не люблю его?»

Ведь, откровенно говоря, она осталась почти равнодушна к тому, что Владимир назвал ее изменницей. Если бы она хоть сколько-нибудь дорожила им, то, конечно, приняла бы его слова близко к сердцу; а меж тем, если разобраться, ей не давало покоя совсем другое – то, что император Александр будто бы сказал, что она предала родину. Амалия лично знала императора несколько лет и не сомневалась в том, что он успел оценить ее по достоинству. Кто знал Амалию так, как она знала себя, ни на мгновение не поверил бы, что она способна на предательство. Любопытно, кто мог подать императору подобную идею?

И тут в воображении Амалии возник душка Голицын, смахивающий пылинки с вновь приобретенных картин и статуй, почитатель искусства и знатный коллекционер. А ведь коллекционирование наверняка требует немалых денег… Амалию давно волновал вопрос, кто мог выдать секрет ее миссии британской контрразведке. Если допустить, что Багратионов сказал правду и о том, зачем она едет в Англию, знали лишь он и государь, а в Англии, разумеется, российский посол (его ведь не могли не поставить в известность), то получается…

Получалось более чем логично и оч-чень интересно. Если Голицын по каким-то причинам работает на англичан, то, поняв, что им не удалось перехватить Амалию при высадке, он должен был срочно «спасать лицо», ибо сразу же возникал вопрос, откуда им было известно о цели ее приезда. Вот вам и версия с его подачи: а что, если она сама им об этом сообщила? Вдобавок странное замужество Амалии дало ему возможность очернить баронессу в глазах ее руководства. Кроме того, он мог предположить, что ее в таком случае отзовут и она не успеет завершить начатую работу, что будет на руку англичанам. И тому, кто на них работает. Ничего себе поворот!

– Ах ты, ваше превосходительство! – пробормотала Амалия себе под нос и выругалась сначала по-польски, затем на мушкетерском французском.

Надо сказать, что хрупкая Амалия Константиновна умела виртуозно ругаться на дюжине языков. Конечно, грубость не к лицу женщине, особенно хорошенькой, но что поделать, если бывают в жизни минуты, когда изящным слогом никак не высказать всего, что накопилось на душе?

– Если это Голицын, – сказала Амалия задумчиво после того, как резервы польского языка, а также две дюжины вариантов parbleu[25] были исчерпаны, – то… то просто не знаю, что я с ним сделаю.

Поскольку Амалия неукоснительно придерживалась того правила, что ни одно недоброе дело не должно оставаться безнаказанным, Голицыну срочно следовало ставить свечки всем святым угодникам, чтобы его постигла самая легкая из возможных кар.

Успокоившись относительно того, кто мог ее предать в Лондоне, Амалия вновь задумалась о великом князе.

– Наверняка он напился теперь, как ямщик, и подцепил какую-нибудь красотку, которой рассказывает, как я жестоко с ним обошлась.

И конечно же, проницательная Амалия была права: всего за три мили от нее Владимир Львович, смущая покой английских граждан, и впрямь громко жаловался не то Дженни, не то Мэри (он уже не помнил, как зовут его слушательницу):

– Я ей предлагал: сбежим за границу! Обвенчаемся! У меня состояние – по гроб жизни хватит! А она что? Вышла за этого… Арчи Невилла, мерзавца. Убью его!

На Лондон тихо опускались сумерки.

Во вторник вечером Николас Стенхоуп вновь явился к герцогине Олдкасл в особняк на Парк Лейн.

– Ну, что вам удалось выяснить? – набросилась на него с расспросами Амалия.

Лукаво улыбаясь и поглаживая усы, Стенхоуп похлопал по небольшой папке, которую принес с собой.

– По порядку, ваша светлость, по порядку. Итак, сначала то, что мне удалось собрать о бывшем владельце «Принцессы». Имя – Джошуа Н. Крафт. По слухам – американец, но большую часть жизни провел в Англии. Личность весьма темная. Славился своей страстью к драгоценным камням. «Принцесса» была одним из лучших и любимейших бриллиантов в его коллекции. До того алмаз принадлежал принцессе из семьи Бонапартов, откуда и пошло его название, а еще раньше – какому-то английскому торговцу. Крафт разорился десять лет тому назад – не рассчитал сил, так сказать, и наделал долгов больше, чем мог вернуть. Его камни разошлись по разным владельцам. Крафт умер три года назад в Канаде, куда скрылся от кредиторов. Известно, что у него были сын и дочь, Генри Б. Крафт и Сара Б. Крафт. Дочери сейчас должно быть тридцать два года. Сыну было бы двадцать девять, но он, кажется, умер несколько лет назад от алкоголизма где-то в тропиках, так что он не в счет. Жена Крафта скончалась уже давно, в начале 70-х годов.


25

Черт побери (старинное французское ругательство).

– Очень любопытно, – пробормотала Амалия.

Стенхоуп весело прищурился и достал следующий листок.

– Теперь подозреваемые. Номер первый: полковник Хоторн. Сорок пять лет, участвовал во второй афганской войне, неоднократно награждался за храбрость. Среди товарищей на хорошем счету. Вышел в отставку после двух ранений. Имеет небольшой собственный доход, что-то вроде ренты. Уважаемый член нескольких клубов, не женат. Часто играет в карты, но удача не всегда ему сопутствует.

Номер второй: Брюс Невилл. Тридцать лет, обаятельный бездельник, ухитряется занимать даже у собственных слуг. В долгу – как в шелку. Смерть Арчи, несомненно, помогла бы ему значительно поправить свое финансовое положение.

Номер третий: Мэри Невилл. Двадцать шесть лет, ничего существенного. Возглавляет несколько комитетов помощи неимущим, хотя сама далеко не богата.

Номер четвертый: Генри Брайс. Бывший военный. Хоть и вышел в отставку, поддерживает старые связи. Не то чтобы богат, но определенно не беден. Давно знаком с Невиллами, Брюсом и Мэри. Частенько играет в карты с полковником Хоторном, но близкой дружбы между ними не замечено. Он…

– Послушайте, – в нетерпении перебила Амалия Стенхоупа. – Почти все это мне уже известно. Я дала вам кусок «железного змея» и список тех, кто мог его заказать. Вы что-то нашли или нет?

Стенхоуп вздохнул, шевельнул брылями и убрал листок обратно в папку.

– Как вы думаете, кто это?

– Я не люблю гадать.

– А все-таки?

– Думаю, это были не Невиллы. И не Генри Брайс, жених Мэри. Не Этель Стерлинг, не Хардли и не приятели Арчи.

– Точно, – подтвердил Стенхоуп без особой радости в голосе. – Змея заказал полковник Хоторн.

Амалия откинулась на спинку кресла.

– Я так и думала. Из расспросов прислуги я выяснила, что он единственный гостил в замке, когда сгорела сторожка, – сообщила Амалия, несколько видоизменив способ добычи информации.

Собственно говоря, прислугу допрашивал Франсуа своим фирменным методом – между периной и одеялом, но вряд ли этот факт что-то значил для Стенхоупа.

– Я нашел человека, смастерившего змея по заказу полковника, – продолжал Стенхоуп. – У него мастерская буквально в двух шагах от жилища мистера Хоторна, и, когда я туда обратился, этот малый мне все выложил.

– Как полковник объяснил свое желание иметь железного змея?

– Он сказал, что тот нужен ему для розыгрыша. – Стенхоуп помялся, а затем продолжил: – Но я не понимаю, зачем все это ему понадобилось. Он что, надеялся, что герцог будет во время грозы стоять под дубом и его убьет молнией? Абсурд!

– Нет, – сказала Амалия. – Он вообще и в мыслях не имел убивать герцога.

– А как же тогда мышьяк?

– Думаю, что полковник тут ни при чем. По крайней мере надеюсь на это.

– Но тогда получается какая-то бессмыслица!

– Ничего подобного. Смотрите: существует великолепный бриллиант – уникальный, неповторимый. В мире нет другого бриллианта такого красивого сиреневого цвета. И есть человек, решивший этим бриллиантом завладеть.

– Но ведь его можно просто выкрасть, не так ли?..

– Да, но как быть потом? Всю жизнь прятать сокровище у себя под замком? Я думаю, этому человеку, наоборот, важно показать, что он владеет «Принцессой» по праву.

– Продолжайте!

– Он обращается к Кардиффу. Кстати, что вы узнали о нем?

– Ловкий мошенник, но официально не замешан ни в чем предосудительном. Я попробовал было закинуть удочку, сказав, что уполномочен вами продать «Принцессу», но он не дал даже намека на имя заказчика, ради которого так старается. Он спросил, сколько вы желаете получить за камень. Я заломил чудовищную цену, но он даже глазом не моргнул. Только заметил, что бриллиант, который, как всем известно, приносит несчастье, не может так дорого стоить. Я, однако, дал ему понять, что эта цена окончательная.

– Как по-вашему, те, кто стоит за ним, способны выплатить такую сумму?

– У меня сложилось впечатление, что это вполне возможно. Кардифф спросил, когда он сможет увидеться с вами. Я отделался пустыми обещаниями и ушел.

– Крепкий, однако, орешек этот Кардифф… Ладно, мы все равно его расколем. На чем я остановилась?

– На том, что некто нанял Кардиффа.

– Ах да. Кардифф делает предложение о покупке камня, но хозяин – тогда им был старший брат Арчи – не расположен его продавать. Некоторые, правда, поговаривают, будто над семьей нависло проклятье, но тогда еще никто не связал его с камнем, иначе Сирил Олдкасл никогда не подарил бы его своей молодой жене. Через некоторое время они оба неожиданно тонут, и в мозгу то ли Кардиффа, то ли загадочного пока господина Икс рождается замечательная идея: распускается слух, будто именно камень приносит несчастье.

– Чтобы заставить владельца расстаться с ним! – воскликнул пораженный Стенхоуп.

– Именно, мой дорогой сэр. В ход идут все происшествия последних лет: разорение Крафта – замечу, вполне логичное, ибо он не вел счета деньгам; затем якобы таинственная смерть старой герцогини Олдкасл; самоубийство дочери, наверняка объяснимое какими-нибудь заурядными причинами романтического порядка; смерть старого герцога от удара; гибель его сына с женой во время морской прогулки. – Амалия с досадой стукнула кулаком по столу. – Черт возьми, я должна была догадаться! Кому, как не мне, знать, как создаются слухи!

– А потом? – поторопил ее Стенхоуп.

– Потом? Общественное мнение взбудоражено, но вы не знаете Арчи, Стенхоуп. Он чудовищно упрям! Настолько, что способен своротить горы своим упрямством. Ему плевать на то, что ему со всех сторон твердят о камне: бриллиант его, он его не продаст, и точка. Он отвергает предложение Кардиффа, и тогда последний нанимает полковника, чтобы убедить Арчи – рок по-прежнему довлеет над владельцем камня. Сначала происходит пожар, затем в дерево попадает молния, затем кто-то подсыпает дурман лошади герцога. Замечу, что последний трюк был далеко не так безопасен, как предыдущие, – Арчи мог и шею сломать. Комбинация была рассчитана на суеверность обычного человека, но Арчи-то не совсем обычный человек! Не говоря уже о том, что он сам собирался использовать зловещий бриллиант по назначению.

– Каким образом?

Амалия расхохоталась.

– Передав его человеку, к которому он испытывает легкое чувство неприязни, скажем так. В любом случае, если бы мистер Кардифф знал Арчи так, как его знаю я, он бы понял, что тот никогда не расстанется с камнем.

– Ваша теория очень удачна, – заметил Стенхоуп, – но кое-что она не объясняет.

– Мышьяк и убийство Рейли? Знаю. Но я уверена, что это звенья другой цепочки. Цель господина Икс – завладеть бриллиантом, но Арчи его не интересует. Но есть еще и Игрек, Стенхоуп! И его цель – именно убийство с целью, как я предполагаю, завладеть наследством.

– Брюс Невилл либо его сестра?

– Скорее всего.

– Тогда вы никогда не докажете этого на суде.

– Ах, Стенхоуп, Стенхоуп… – качнула головой Амалия, и глаза ее замерцали золотом. – Кто вам сказал, что дело дойдет до суда?

Стенхоуп крякнул и убрал папку.

– И тем не менее в вашей версии не все сходится. Речь ведь идет, помимо всего прочего, о череде смертей, не так ли? Старая герцогиня, ее дочь, старый герцог, старший сын с женой. Пять смертей в одной семье за не слишком долгий срок, и все пятеро – естественные? Я бы на вашем месте тщательно проверил все факты, прежде чем делать дальнейшие выводы. Может, кто-то затаил зло на Олдкаслов вообще?

– Знаете, Стенхоуп, – сказала Амалия, – слуги видят все. Если бы что-то подозрительное было, они бы наверняка заметили.

– Точно так же, как они заметили, кто подсыпал мышьяк вашему мужу, – парировал бывший детектив. – Кроме того, три смерти случились в стенах замка, но две-то произошли вне его. Не хочу давать вам советов, но в этой идее насчет рока что-то есть. Я бы все-таки провел более тщательное расследование. Хотя бы для очистки совести.

– Пожалуй, – молвила Амалия, поразмыслив, – я так и поступлю.

Глава 24,

в которой револьвер делает пиф-паф, как и положено револьверу

– Я умираю!..

Такое заявление в среду вечером сделал Арчи Невилл в своей большой спальне в Старом замке.

Надо сказать, что выглядел Арчи не совсем типично для умирающего. На его щеках цвел румянец, глаза горели, но отнюдь не лихорадочным блеском. Он взъерошил рыжие волосы и злобно уставился на Роджерса, стоявшего слева от постели, а затем на Франсуа, с подносом в руках застывшего справа от нее.

– Мне плохо! – проскрежетал Арчи. – Где, черт возьми, моя жена?

Роджерс прочистил горло.

– Я отправил телеграмму в Лондон, сэр, – доложил он. – Только что пришел ответ: она уже выехала обратно.

– Вот-вот, пожалуйста, – пробурчал Арчи, – полюбуйтесь на нее! Муж болен, муж страдает, а жена, вместо того чтобы сидеть у его постели, шляется неизвестно где. – Говоря, Арчи все больше преисполнялся жалости к себе. – Что это? – сурово спросил он, ткнув пальцем в поднос. – Отвечайте!

– Je ne parle pas Anglais, Votre Altesse[26], – отозвался Франсуа.

– Qu’est-ce que vous m’avez apporté? – перешел герцог на французкий.

– Oh! С’est votre plat favori, monsieur!

– Mon plat favori?[27]


26

Я не говорю по-английски, ваша светлость (фр.).


27

– Что вы мне принесли? (фр.).

– О, ваше любимое блюдо, сударь.

– Мое любимое блюдо? – оживился Арчи.

Франсуа ловким жестом фокусника снял крышку с блюда, на котором обнаружилась студенистая масса весьма неопределенного цвета.

– Поридж! – проскрежетал герцог, чье лицо приобрело угрожающий клюквенный оттенок. – Какого дья… Я хочу лягушек, хочу устриц, хочу…

– Ничего этого нельзя, сэр, – вмешался Роджерс, – пока вы не поправитесь.

– Оставьте меня в покое! – рявкнул Арчи. – Я здоров как бык и был бы еще здоровее, если бы вы не поили меня молоком с яйцами с утра до вечера! Тьфу! Ненавижу молоко!

– Сэр, – почтительно сказал Роджерс, – герцогине не понравится, если вы не будете есть!

– А вот этого не надо, Роджерс, – проскрипел герцог, нахохлившись. – Имейте хотя бы капельку христианского милосердия, что ли!

Кое-как герцог сел в постели, и Франсуа помог ему установить поднос. Шумно дыша, Арчи стал ковырять овсянку, точь-в-точь как это делают маленькие дети, когда им дают еду, которая им не по вкусу. Он зачерпывал кашу ложкой, делал вид, что подносит ко рту, и… размазывал по тарелке.

– От этой диеты меня тошнит, – пожаловался он. – Когда миледи приедет?

– Я думаю, скоро, сэр. Все зависит от расписания поездов. На всякий случай я послал карету к вечернему поезду, встретить ее.

– Она там в Лондоне небось развлекается с моим кузеном, – просипел Арчи, с непередаваемым отвращением косясь на кашу. – Думаете, я не знаю, с какой целью вы явились сюда, а? – внезапно спросил он у Франсуа.

– Monsieur aime le porridge?[28] – высказал предположение Франсуа и в ответ на вопрос, заданный по-английски, засиял улыбкой.

– Утопить бы тебя, – вздохнул герцог. – В пруду!

На лице Франсуа ровным счетом ничего не отразилось. Он улыбнулся еще шире, выпрямился и прожурчал:

– J’ai connu un homme qui ne mangeait que du porridge. Il est mort à 25 ans de fièvre typhoïde. Sinon, il vivrait encore.[29]

Арчи поперхнулся и бурно закашлялся.

– Что-нибудь не так, сэр? – спросил встревоженный Роджерс.

– Все не так! – прохрипел Арчи. – Черт возьми, я не хочу кашу! Уберите ее.

Он отшвырнул тарелку, нырнул под одеяло и тихо застонал.

– Опять сердцебиение… Вот, полюбуйтесь – вспотел, как мышь в мышеловке. Никому нет дела до моих страданий! Подыхай, Арчи Невилл, после тебя найдется кому наследовать. Напишу письмо королеве, объясню ей все – и к черту!

– Кажется, он бредит, – подняв тарелку, шепотом сказал Роджерс Франсуа. – Надо звать доктора.

Впрочем, доктор не понадобился. В коридоре раздались чьи-то шаги, затем голос Скрэмблза крикнул: «Сюда нельзя!» Дверь распахнулась, и на пороге возник Билли Холл, с выпученными глазами, в сбившемся набок коричневом пальтишке.

– Ваша светлость… ее светлость… скорей, скорей! Дерево упало на карету – карета всмятку… кучер погиб… Скорее! Она там, на дороге! Этот дурак, – Билли ткнул пальцем в Скрэмблза, – не хотел меня пускать! Скорее! Она там, внутри!

– Боже мой! – пролепетал Роджерс, с грохотом роняя тарелку.

Франсуа рванул к двери. Герцог скатился с кровати, тотчас забыв о всех своих хворях. В мгновение ока он оказался на ногах.

– Роджерс, одежду, плащ, сапоги, живо! Скрэмблз, фонарь! Билли, ты отведешь нас!

В среду Амалия выехала из Лондона по направлению к Олдкаслу. Ей пришлось сделать две пересадки, но пока все складывалось удачно, и она не сомневалась, что вскоре увидит Арчи.

На станции ее ждала карета, и Амалия невольно подумала, кто распорядился послать ее – Роджерс или сам Арчи. Наверное, все-таки Роджерс. От Франсуа, пославшего ей длинную и путаную телеграмму, она уже знала о непредвиденном посетителе. Амалия навела справки о мистере Стэнли и узнала все, что хотела, о роде его деятельности. Наверняка он открыл Арчи глаза на нее. Интересно, что Арчи ей скажет, когда они встретятся?

Карета повернула на перекрестке и поднялась на небольшой пригорок. По обеим сторонам дороги тянулся редкий лес. Было уже темно, и силуэты деревьев терялись в темноте.

Амалия потерла лоб. Икс и Игрек. Икс, который жаждет завладеть «Принцессой», и Игрек, который метит на нечто большее. Брюс или Мэри? А может, они оба? А Генри Брайс? Генри Б., таинственный сын Крафта, – не он ли это? Умер в тропиках от алкоголизма… Или использовал тропики, чтобы исчезнуть? Как проверить, что пресловутый Генри Б. Крафт в самом деле умер? Как?

Ухо Амалии не сразу уловило какой-то сухой треск. Лошадиное ржание и крик боли, донесшийся до нее, оглушили ее. Она метнулась к дверце, и в это мгновение верх кареты провалился под тяжестью упавшего на него дерева. Ветви хлестнули Амалию по лицу, прочертив на нем царапины. Карета яростно дернулась, ствол просел поглубже – очевидно, обезумевшие лошади пытались освободиться. Захрустели осколками вылетевшие стекла. Карета остановилась, Амалия сползла с сиденья на пол. Дерево, упавшее поперек кареты, надвигалось на нее сверху, медленно раздирая обивку, ломая и корежа остов.


28

Месье нравится овсянка? (фр.).


29

Я знал одного человека, который питался только овсянкой. Он умер в двадцать пять лет от тифа. Если бы не это, он был бы еще жив (фр.).

– Джон! – закричала Амалия. – Джон!

Ни звука в ответ. Огромный, в обхват рук ствол навис над ее головой.

С тихим всхлипом подались последние уцелевшие стекла. Ствол сломал еще несколько досок и осел на два дюйма. Амалия дергала и рвала ручку двери. Та не поддавалась. Ужас охватил Амалию, паника захлестнула ее. Она до крови прикусила нижнюю губу, стиснула ручку и навалилась на дверцу плечом. Дверца приотворилась. Дерево угрожающе заскрежетало и осело еще ниже. Амалия опустилась на пол и стала протискиваться через щель из кареты на дорогу, выворачиваясь всем телом, как змея, ломая ногти, раздирая платье, цепляясь за землю. Она оставила внутри растерзанную шляпку, шедевр парижских модисток, но упрямо тащила за собой аметистового цвета ридикюль, расшитый цветными нитями. Еще одна доска кареты разломилась, дерево ухнуло и стало опускаться. Амалия почти протиснулась наружу, но нога и подол платья застряли. Она извернулась, пытаясь сбросить с застрявшей ноги туфлю, каблук которой мешал высвободиться. Наконец туфля слетела, Амалия дернула ногой и вытащила ее наружу. Теперь только платье держало ее возле кареты, и тут на дорогу упала чья-то тень.

Ветки захрустели и стали ломаться, касаясь земли. Амалия, не успевшая выдернуть из щели длинный подол, стала вертеть головой. Слава богу, хоть кто-то! Наконец!

– На помощь! – слабо закричала она. – Помогите! Пожалуйста, помогите мне!

Неизвестный вступил в неровный круг света, отбрасываемый покореженным каретным фонарем, и у Амалии перехватило дыхание. На человеке была черная маска, открывавшая только глаза. Они были холодные и сосредоточенные. В руках незнакомец держал увесистую дубину.

«Так вот оно что… – мелькнуло у Амалии в голове. – Все это было подстроено. Несчастный случай, и герцогиня Олдкасл валяется с размозженным черепом…»

Амалия приподнялась на локтях и попыталась отползти от кареты, но проклятое платье зацепилось за какой-то гвоздь или за сломанную доску внутри. Амалия рванулась и услышала громкий треск. Карета тяжело осела на колесах, дверца захлопнулась. Сверху на нее по-прежнему давило упавшее – вернее, подпиленное, в этом Амалия больше не сомневалась – дерево.

Неизвестный в маске подходил все ближе. Амалия сунула руку в ридикюльчик и стала лихорадочно шарить внутри.

Убийца подошел к ней вплотную и занес дубинку. Тогда Амалия выхватила из ридикюльчика, предназначенного исключительно для того, чтобы носить в нем пудреницу, четки или записную книжку, «кольт» с перламутровой рукояткой, с которым она почти никогда не расставалась. Револьвер когда-то принадлежал американскому бандиту, которого разыскивали в четырех штатах (отнюдь не за то, что он пел в церковном хоре), и на ручке до сих пор оставались инициалы прежнего владельца.

Три ослепительные белые вспышки разорвали ночь. Незнакомец выронил дубинку, согнулся надвое и схватился за живот.

Дерево оседало все ниже и ниже. Оно раздавило фонарь, который жалобно звякнул и погас, и в туче пыли рухнуло на дорогу.

После этого в округе наступили тьма и тишина.

– Эй! Сюда!

– Скорее! Свет давай! О черт!

– Проклятье, Джон…

– Он мертв?

– По-моему, только ранен.

– Вытаскивайте его! Осторожнее, осторожнее!

– Где она? Где моя жена?

И чей-то высокий голос отвечает:

– Да вот она, сэр! Я едва на нее не наступил! Ее немножко придавило, но она, кажется, жива… А может, и нет, – добавил тот же голос, но тише.

– О, сэр! – вскричал Роджерс, всплескивая руками в ужасе от увиденного: герцог в одиночку стащил с дороги дерево, упавшее на карету, совершая подвиг, достойный Геркулеса. – Ваша светлость, вы же надорветесь! Вы не совсем еще здоровы!

– Заткнись, Роджерс! – прохрипел его светлость, зеленея от натуги. – Вот так еще… а-а! – Дерево с грохотом откатилось в сторону, взметая пыль. Присутствующие, разинув рты, забыв обо всем остальном, смотрели на эту впечатляющую картину. – Арлингтона сюда! Ама…

Слова замерли у него на губах. Амалия лежала перед ним, и была она такая бледная и безучастная, какой он никогда ее не видел. На ее лице была кровь, платье испачкалось в грязи, и на него налипли листья.

– О черт! О черт! – завопил герцог, вцепившись по обыкновению в свои волосы. – Она дышит? Или нет? Как это могло случиться?

– Наверное, дерево свалилось на карету, – нерешительно высказался Скрэмблз.

– Нет! Смотрите, тут пила! Кто-то нарочно повалил дерево!

Герцог бросился к Амалии, стал трясти ее, трогать пульс на шее и запястьях, но она не шевелилась. Франсуа сдавленно всхлипнул и заплакал.

Амалия приоткрыла было глаза. Но вокруг плясали какие-то суматошные лица, больше похожие на пятна, и было шумно. Так шумно и неуютно, что она предпочла вновь погрузиться в небытие, чтобы не слышать этого назойливого шума.

– Амалия! – встрепенулся Арчи. – Вы слышите меня?

Он схватил ее за руку и сжал ее. Пальцы лежащей слабо дернулись.

– Кажись, жива, – с удовлетворением констатировал Билли, стоявший неподалеку.

– Черт возьми, она не может здесь лежать! Роджерс! Носилки! А, черт, их будут нести сто лет!

Арчи присел и взял Амалию на руки. Она оказалась такой тонкой, такой невесомой! Но руки ее свисали, как у мертвой, и на лице застыло странное, отрешенное выражение.

– Сэр, – вмешался Роджерс, – если у нее сломан позвоночник, ее лучше не трогать до прихода доктора!

– Иди ты к черту! Я не могу ее здесь оставить, ясно? Франсуа! Берите фонарь и светите мне! Я отнесу ее в замок, там ей легче будет оказывать помощь.

Край платья Амалии по-прежнему был защемлен дверцей, и, когда герцог поднял ее, кусок юбки оторвался и остался висеть в щели, но Арчи даже этого не заметил.

По залам и коридорам замка заметались фонари, и надменные лица на вандейковских портретах приобрели удивленное, заинтригованное выражение.

– Сюда, сюда, несите ее сюда!

Франсуа суетился, Роджерс суетился, горничные ахали, Зигзаг, жалобно скуля, путался у всех под ногами.

– Куда подевался этот чертов Арлингтон?

– Так ведь только что послали за ним, ваша светлость!

– Арлингтон, Арлингтон… – бормотал Франсуа, бегая вокруг постели, где лежала его бледная, окровавленная госпожа. – Обойдемся без него, эка невидаль… Мэри-Энн, горячей воды! Элизабет, полотенец! Сьюзен, ножницы!

Арчи распрямился и сверху вниз грозно взглянул на слугу.

– Мне казалось, – с расстановкой уронил он, – вы не говорите по-английски!

Франсуа и глазом не моргнул.

– Да, сэр, мне тоже так казалось. Наверное, это все из-за потрясения. Shock, как говорят у вас. Психологи – это люди, которые копаются в мозгах у психов, – установили, что сильное потрясение…

Но Арчи уже забыл о пронырливом слуге.

– Она открыла глаза! – выдохнул он и метнулся к постели.

Взгляд внимательных карих глаз с золотыми точками скользнул по его лицу, затем Амалия четко произнесла:

– Où il est?[30]

Франсуа подбежал к постели.

– Я здесь, мадам, я здесь! – радостно закричал он.

– По-моему, она не тебя имеет в виду, – тихо сказал Арчи, отодвигая его. – Амалия, о ком вы говорите?

Амалия пару раз моргнула.

– Человек… Человек, которого я убила…

Арчи похолодел. Он решил, что она говорит о Рейли.

– Кто, мадам? – ужаснулся Франсуа.

– Я в него стреляла, – четко сказала Амалия и вновь закрыла глаза.

Арчи побледнел и встряхнул ее руку, но Амалия не шевелилась.

– Так… – пробормотал Франсуа. – И что же все это значит? Пила, выстрелы… Но ведь там никого не было! Или он убежал?

Горничные, толкаясь в дверях, внесли воду, полотенца и ножницы.

– Надо снять с мадам одежду, – авторитетно объявил Франсуа, – так мы увидим, если у нее что-то сломано.

Арчи схватил его за ворот и оттащил в угол.

– Слушайте, я не знаю, кто вы такой, и знать не хочу, но я не позволю вам раздевать мою жену.

Франсуа осторожно разжал его пальцы и пару раз кашлянул.

– Логично, – согласился мошенник. – Вы муж, вы и будете ее раздевать. Хорошо? А я постою в сторонке. Вдруг вам понадобится помощь.

– Сэр, сэр! – на пороге возник Билли Холл. – Вы забыли это. Оно лежало на дороге!

Он потряс красивой вышитой сумочкой аметистового цвета.

– И еще я нашел вот это! – добавил он, предъявляя револьвер с перламутровой рукояткой.

– Это ее? – встрепенулся Арчи.

– Точно так, – отозвался Франсуа. – Дай-ка эту штуку сюда. Такие игрушки не для маленьких детей.

– Да я что, глупый, что ли? – сердито сказал Билли. – Я знаю: это не игрушка, это револьвер! Я видел такой на картинке в журнале. Скажите, он американский?

– Да, – подтвердил Франсуа, – американский.

Он понюхал барабан, поморщился, откинул его и высыпал гильзы.

– Черт! Она стреляла из него три раза. Она сказала правду! Но куда же мог деться тот парень?

– Надо осмотреть место, – решил Арчи, – и повнимательнее! Роджерс, пошлите пару надежных людей, пусть обыщут там каждый дюйм. Это покушение им даром не пройдет!


30

Где он? (фр.).

В коридоре послышался голос доктора Арлингтона. Арчи выхватил из рук слуги револьвер, сунул его в ящик стола, взял Билли за плечо и выволок его из комнаты.

– Так, Билли, ты молодец, но о револьвере молчок. Ты понял? Никому не говори, и я дам тебе гинею, нет, две гинеи. Доктор! Вот и вы, наконец!

Глава 25,

в которой происходит неизбежное

Тьма.

Дорога.

Скрипя, покачивается фонарь, и круг света, отбрасываемый им, пляшет, как пьяный.

Где-то воет собака.

Человек в маске подходит все ближе. И хотя его лицо закрыто, Амалия убеждена, что в это мгновение он улыбается.

Она выхватывает револьвер, но он в ее руках неожиданно превращается в картонный.

Маска спадает с человека.

Вместе с лицом. В его глазницах кишат черви.

Вновь воет собака.

– О боже, – бормочет Амалия, – да уберите же эту собаку отсюда…

Фонарь: скрип-скрип. Человек (или то был мертвец?) исчез.

Дерево лежит поперек ее груди. Оно такое тяжелое, что ей больно вздохнуть.

Потом фонарь, тьма и дорога сливаются с болью, сворачиваются кольцами и уползают прочь. Можно дышать. Можно открыть глаза. Можно пошевелиться…

Взгляд Амалии скользнул по тяжелым балкам потолка, потемневшим от времени. Крик-крак. Нет, это не фонарь, это поленья горят-потрескивают в камине.

Амалия пробует приподняться и обнаруживает, что тело ее плохо слушается.

– О мадам! – Над постелью возникает лицо Франсуа. – Вы пришли в себя! Ну, слава богу!

– Где я? – спрашивает Амалия с усилием.

– Доктор сказал, вам нельзя двигаться, – шепнул Франсуа. – Лежите. Вы в замке, разве не ясно? Вас нашли внизу, на дороге. Помните?

– Помню. Франсуа, что со мной произошло?

Мошенник развел руками.

– Не знаю, мадам. Но похоже, что кто-то подпилил дерево, чтобы оно упало прямо на вас и раздавило.

– Остроумно, – бормочет Амалия. – Вы нашли его?

– Нет, – сказал Франсуа с сожалением. – Пока еще нет.

– Надо искать! – Амалия привстала на подушках. – Я трижды выстрелила в него в упор. Он не мог далеко уйти!

Франсуа поморщился.

– Там нашли пилу, дубинку и следы крови на дороге. Дерево точно подпилено, но больше пока у нас ничего нет. Сегодня пришлось прекратить поиски: гроза. Слышите? – Он поднял палец, и Амалия в самом деле услышала, как вдали заурчал гром.

– А кто тут выл? – внезапно спросила она. – Мне казалось, я слышала…

– Это я, мадам, – признался Франсуа сконфуженно. – И он, – мошенник потрепал по голове Зигзага, который стоял, виляя хвостом, и умильными глазами смотрел на Амалию. – И, гм… ваш муж тоже.

– Арчи расстроился? – удивилась Амалия. – С чего бы это?

– Он был просто сам не свой! – шепотом сообщил Франсуа, делая большие глаза. – Вы знаете, это же он вас оттуда вытащил! Когда доктор сказал, что ручается за вашу жизнь, его светлость был вне себя от радости.

– А что сказал доктор? – встревожилась Амалия. – Надеюсь, хоть позвоночник у меня в порядке?

– О, в полнейшем, – заверил ее Франсуа. – Пара ребер, возможно, сломаны, сотрясение мозга, ушибы, шок… Словом, ничего страшного. Вам надо выспаться, и наутро вам станет лучше. Вот, держите. – Он подал ей чашку с каким-то ароматным настоем. – Пейте, пейте! Это хорошее болеутоляющее, его мне всегда давала моя матушка. Я сам его для вас приготовил!

Амалия покорно выпила пряный на вкус настой.

– А мне казалось, ты вроде из подкидышей, – пробормотала она, осторожно поворачиваясь на мягкой перине и ища позу, чтобы тело меньше ныло.

– Ну хорошо, – проворчал Франсуа, – если бы она у меня была, она бы мне давала этот настой, но так как она меня бросила, не успел я сказать «агу», то я решил…

Остаток его патетической речи Амалия пропустила, так как заснула крепким сном без сновидений…

Когда она пробудилась незадолго до рассвета, на месте Франсуа сидел Арчи и смотрел на нее. Амалия кашлянула, и Арчи подпрыгнул на месте, с грохотом опрокинув столик.

– Это вы, Арчи? – слабо спросила Амалия, про себя, по извечной женской привычке, прикидывая, что сейчас она, наверное, выглядит хуже бабы-яги.

– Я, – отозвался Арчи. – Только, ради бога, ничего не говорите, доктор прописал вам покой. Вы чуть не погибли.

– Вы давно тут сидите? – спросила Амалия.

– Не знаю, – признался Арчи, покраснев. – Часа четыре, наверное… Не считал. – Он встряхнул головой.

– Арчи, – шепнула Амалия, – вы устали. Идите спать.

– Не хочу, – отозвался герцог упрямо. – Вы скажете мне, кто на вас напал?

– Он был в маске, – сказала Амалия. – Видны были только глаза, но там было мало света.

– Похоже, что вы его ранили, – заметил Арчи. – Я уже дал знать доктору Арлингтону и судье. Если в округе обнаружится кто-то с огнестрельным ранением…

Амалия вздохнула и закрыла глаза. Ей наскучили разговоры об опасности, которой она чудом избегла, и теперь, лежа в постели, она наслаждалась невиданным чувством комфорта и покоя. За окнами по-прежнему струился дождь.

– Что такое, вам плохо? – всполошился герцог, видя, что она не отвечает.

– Нет, – ответила Амалия. – Просто немного устала, вот и все.

Она вытянула над одеялом сначала левую руку, затем правую и, пошевелив пальцами, убедилась, что ничего не сломано. Ей хотелось попросить зеркало, но она не решилась тревожить Арчи по такому пустяковому поводу и кончиками пальцев ощупала свое лицо. Следы царапин, трех или четырех, заставили ее побледнеть больше, чем если бы она сломала ногу.

«Ах ты, щучья холера! Хорошо же я выгляжу, наверное!»

Амалия глубоко вздохнула, затаила дыхание и почувствовала ноющую боль где-то в грудной клетке, впрочем, не слишком сильную.

«Теперь я неделю не смогу носить корсет. А позвоночник? Он-то хоть по крайней мере в порядке? Правда, Франсуа сказал, что да, но мало ли что он мог сказать…»

Амалия откинула одеяло и села на постели.

– Что вы делаете?! – беззвучно засипел герцог, становясь пунцовым.

Амалия поглядела на себя и только сейчас заметила, что лежала в постели абсолютно голая. Соответственно, когда она откинула одеяло, одежды на ней не прибавилось.

– Интересно… – произнесла Амалия задумчиво, не делая, однако, попытки вновь стыдливо юркнуть под одеяло, как поступила бы на ее месте любая благовоспитанная леди.

Арчи сорвался с места и заметался по спальне в поисках чего-нибудь, чем можно было бы прикрыть герцогиню. Он заметил какую-то спасительную тряпку, схватил ее и подлетел к Амалии, полыхая, как факел.

– Оденьтесь скорее, вы простудитесь!

– Мне кажется, Арчи, – промолвила Амалия, игнорируя его заботу, – вы покраснели. Отчего, я бы хотела знать?

Герцог тяжело засопел и в отчаянии возвел очи к потолку. Даже уши его, и те сделались багровыми.

– Это вы меня раздели?

– Да, я. Доктор сказал, что он должен вас осмотреть, и мне пришлось…

– Любопытный человек этот доктор Арлингтон, – заметила Амалия в пространство. – Мне кажется, он без зазрения совести воспользовался случаем. Честное слово, он нравится мне все больше и больше!

Арчи застонал, на глазах становясь лиловым:

– Но вы же не думаете, что он… что я…

– Арчи, – Амалия выпрямилась во весь рост, – я просто хочу пройтись по комнате и проверить, не сломано ли у меня что-нибудь. По-моему, после того как на меня упало дерево, это вполне естественно.

Они стояли друг против друга. Арчи застыл с ворохом тряпья в руках, боясь пошевельнуться. За окнами блистали молнии.

– Какой ребенок, – пробормотала Амалия. – А еще такой большой! – И она легонько поцеловала Арчи в губы…

Наутро Амалия, передвигаясь тяжелее, чем обычно, спустилась к завтраку. Под глазами у нее лежали круги, на лице ниточками протянулись царапины. Герцог сидел возле нее и сам накладывал ей на тарелку. Когда Роджерс деликатно попытался помочь ему, Арчи засопел и уставился на него, как на своего личного врага, так что дворецкий счел за благо от греха подальше ретироваться в дальний конец столовой.

– Интересно, Брюс Невилл все еще в своем поместье? – как бы невзначай уронила Амалия.

Герцог, энергично двигая челюстями, пережевывал хлеб с маслом и джемом.

– Не знаю, – признался он, проглотив то, что было у него во рту, – но это можно узнать.

– Вы послали людей прочесать местность?

– С самого утра.

– Они что-нибудь нашли?

– Абсолютно ничего.

– Да, – сказала Амалия со вздохом, – если там и были следы, дождь все смыл. Досадно.

– Ничего, – свирепо отозвался Арчи, – рано или поздно ему понадобится доктор, и тут-то мы его и сцапаем, голубчика.

– Он? – задумалась Амалия. – Да, скорее всего, что именно он.

– А что? – насторожился Арчи.

– Могла ведь быть и она. Но подпилить дерево, а потом идти добивать человека дубиной… Это нехарактерно для женщины.

– Он или она, им все равно несдобровать, – объявил Арчи.

Амалия обернулась к нему и заметила, что на нее смотрят два лучистых солнышка вместо глаз.

– Арчи, – шепнула Амалия, – прекратите так сиять, это неприлично.

– А? – Бедный Арчи едва не поперхнулся.

– Ладно, неважно, – вздохнула Амалия и поцеловала его в щеку. Роджерс, наблюдая за этой сценой, прямо-таки таял от умиления.

– Главное, – говорила Амалия, попивая чай, – поскорее найти того, кто пытался убить меня. Скорее всего, именно он покушался и на вас. Идея насчет доктора недурна, но вряд ли тот человек успел до него добраться.

– Почему?

– Мертвому врачи без надобности.

– Да? Тогда как же он вообще смог уйти?

– Это-то меня и интересует. Я стреляла в него три раза, и он стоял надо мной. Думаю, все три пули попали ему в живот. Нет, он не мог уйти далеко с такими ранами.

– Вы могли промахнуться и лишь задеть его.

– Я слишком хорошо стреляю.

– В темноте, не забудьте!

– Для меня там было достаточно света.

– Револьвер сделал осечку.

– Осечку? Три пустые гильзы в трех камерах? Бросьте!

– Тогда вы просто ошиблись.

– Человек может ошибаться, Арчи, но револьвер системы Кольта – никогда.

– Кто это сказал?

– Один парень стоимостью в пятьсот долларов.[31]

– Не понял?

– Такова была обещанная за его голову награда.

– Странные у вас знакомые, Амалия.

– Не хуже ваших врагов, Арчи.

– У меня нет врагов.

– А мышьяк? А дурман?

– Так вы тоже знаете? Бертон нашел в сене Одинокой Звезды его стебли и принес мне.

– Это меня не удивляет: они должны были там оказаться.

– Вас вообще трудно удивить.

– Ну вот, вы опять за свое!

Наступило молчание. Арчи, наклонив большую голову, внимательно рассматривал что-то у себя на коленях.

– Пока вы были в Лондоне, ко мне приезжал один человек… – заговорил он глухо. Амалия ничего не ответила. – Он сказал мне, что вы… словом, что вы шпионка.

– Не люблю это слово, – поморщилась Амалия. – Скажем так: я агент, исполняющий поручения, и только.

– Поручения? Например, поссорить Ундервуда и Лаймхауза?

– Они сами сделали за меня всю работу, – раздраженно сказала Амалия. – Если бы не вечное стремление Лаймхауза все держать под контролем, из-за которого он залез в постель к леди Ундервуд…

– Вы меня считаете за дурака? – неожиданно вспылил Арчи. – Ведь я же сам, своими ушами слышал, как вы при мне запустили этот слух!

Слов нет, герцог Олдкасл оказался умнее, чем думала Амалия. Вообще-то это ее скорее обрадовало – общество глупца никогда не льстит умной женщине, оно принижает ее в собственных глазах.

– Арчи, – промолвила она спокойно, – вы вправе меня осуждать, но я ненавижу войны, из-за чего бы они ни происходили. А Ундервуд и Лаймхауз – два мерзавца, получившие по заслугам, и только.

– А Рейли? Как же он?

– А, вы же еще не знаете, – протянула Амалия и рассказала, отчего погиб Рейли.

– Значит, вы думаете, что его убили Брюс и Мэри, которые желают моей смерти, потому что она им выгодна? – в упор спросил Арчи.

– Или те, кто исполняют за них грязную работу.

Арчи передернуло.

– Да, пожалуй, вы правы, – буркнул он. – Хорошо бы знать, где они теперь обретаются. Эй! Скрэмблз! Отнесите от меня послание кузенам и не уходите, пока они не дадут ответа.

Глава 26,

в которой герои ищут сбежавший труп

– Ты видел их? – был первый вопрос Арчи, когда слуга вернулся.

Да, мистер Брюс и мисс Мэри сейчас у себя в усадьбе. А остальные? Мисс Этель Стерлинг копается в саду, мистер Генри Брайс сейчас в Лондоне.

Арчи слегка замялся перед тем, как задать следующий вопрос.

– А они… как, здоровы?

Скрэмблз был удивлен. И сообщил, что вроде бы никто из них на болезнь не жаловался.

– Нет, – сказала Амалия, когда Скрэмблз удалился, – человек, в которого я стреляла, сейчас должен быть трупом.

Арчи надулся.

– Мне не нравится, когда вы так говорите, – проворчал он. – Вы, такая утонченная, такая красивая – и вдруг убиваете человека!

– Вы забываете, – тихо заметила Амалия, – что этот ваш человек собирался убить меня.

– Но куда же он мог деться? – вскричал Арчи в раздражении.

– Надо его поискать, – предложила Амалия. – Что находится возле того места, где на карету свалилось дерево?

Арчи поразмыслил минуту.

– Дорога проходит через небольшой лесок и спускается на равнину, к Олдкаслу.

– В лесу кто-нибудь живет?

– Нет, насколько мне известно.

– А поблизости?

– Поблизости? Нет. Принсхиллз стоит поодаль, а потом начинаются земли Эмберов.

Амалия поднялась.

– Куда вы? – спросил встревоженный герцог.


31

Читайте об этом в романе В.Вербининой «Амалия и бриллиантовая пуля», издательство «Эксмо». В описываемую эпоху 500 долларов были нешуточными деньгами.

– В лес, – лаконично ответила прекрасная герцогиня.

– Но там уже ищут наши люди!

– Лишняя помощь им не повредит.

– Э, нет! – живо возразил герцог, вскакивая на ноги. – Одну я вас никуда не пущу.

– Тогда захватите ружье. Так, на всякий случай.

Снаружи было свежо и на удивление хорошо. В высоком голубом небе пронзительными голосами перекликались птицы. Повсюду – на листьях, на стеблях – висели капли недавнего дождя.

– Хорошее утро для охоты, – машинально заметил Арчи.

– Ну, мы-то вышли поохотиться на труп, – не без юмора отозвалась Амалия.

И они зашагали по дороге бок о бок.

– О чем вы думаете? – спросил Арчи.

– О том, откуда они узнали, что я возвращаюсь именно этим поездом, – ответила Амалия.

– Может быть, они следили за вами?

– Может быть. Или за станцией, что тоже вероятно. Слишком многие знали, что я уехала в Лондон и собираюсь вернуться на поезде. Если они решили, что покушение на меня произойдет здесь, достаточно было лишь занять наблюдательный пункт на станции. Пока Джон занимался моим багажом, наш друг получил некоторую фору для того, чтобы отъехать на место и подготовиться к нашему приезду. Да, такое вполне вероятно.

Когда они дошли до места крушения, Амалия остановилась и невольно сжала руку Арчи. Обломки экипажа были убраны, дерево валялось на обочине, но, вспомнив о том, как она вчера билась, пытаясь вырваться из тесной мышеловки, в которую превратилась карета, Амалия содрогнулась.

– Сначала, – сказала она, – обыщем лес.

В лесу было сыро и неуютно. Под ногами хлюпала вода, мокрые ветви деревьев задевали наших следопытов по лицу. Амалия то и дело оглядывалась, напряженно что-то прикидывая.

– Что вы ищете? – спросил Арчи, в котором любопытство всегда брало верх.

– Следы.

– Но здесь полно следов!

И впрямь, создавалось впечатление, что на поляне перебывала целая толпа народу.

– Это свежие следы тех, кого вы сюда послали, – с досадой отмахнулась Амалия. – Нет, я пытаюсь понять, куда мог деться вчерашний незнакомец в маске.

Арчи нахмурился. А что, если никакого покушения на самом деле не было? Что, если эта непостижимая женщина вновь пытается одурачить его? Но он вспомнил лицо Амалии, когда он вчера оттащил в сторону сваленное дерево, ее отрешенный вид и пятна свежей крови на дороге, и устыдился своего подозрения.

– Очень странно… – пробормотала Амалия.

Они спугнули косулю, барсука и какого-то зверька, удравшего так быстро, что его не успели разглядеть. Дважды им попадались люди из замка, которых Арчи послал на поиски неизвестного, и в обоих случаях разговор был короткий.

– Что-нибудь нашли?

– Ничего нет, сэр.

– Так, – сказала Амалия, – эту сторону мы, кажется, обследовали, теперь дело за другой стороной дороги.

– Вы в самом деле думаете, что нам удастся на что-то набрести? – спросил Арчи, утирая со лба капли дождя, упавшие с деревьев.

– Если мы даже ничего не найдем, – загадочно молвила Амалия, – это тоже будет след.

– Надо было взять с собой собаку, – пробурчал Арчи, плетясь вслед за своей супругой.

– Собаку? – Амалия даже остановилась. – Верно, Арчи! Собаку… Хотя нет, после такого дождя она уже ничего не найдет.

В этой части леса было сумрачно и тенисто. Где-то куковала кукушка, дробно трещал клювом дятел.

– Куда же он мог деться? – бормотал Арчи.

Амалия неожиданно замерла на одной ноге, боясь шелохнуться.

– Смотрите, Арчи, – хижина!

Герцог молча вскинул ружье, и они стали подкрадываться к хижине, как солдаты, пытающиеся застать врасплох неприятеля.

– Любопытно, там кто-нибудь есть? – сказал герцог одними губами.

– Вы знали, что тут есть хижина? – шепотом спросила Амалия.

– А? – Герцог очнулся и кивнул. – Помнится, когда я был маленьким, я слышал об этом. Но с тех пор столько лет прошло!

Это было довольно примитивное строение, сложенное из кое-как отесанных бревен. С первого взгляда становилось ясно, что тут давно никто не живет. Крыша просела, дверь болталась на петлях. Изнутри тянуло запахом плесени и мокрой земли.

Арчи тронул Амалию за плечо.

– Я пойду первым.

– Хорошо, – без колебаний согласилась Амалия, вынимая из-под плаща револьвер и взводя курок.

Арчи только глянул, как она обращается с оружием, и у него не осталось ни малейшего сомнения насчет того, что она могла убить из него джентльмена, занявшегося в неурочный час рубкой деревьев. Слишком уверенно она держала в руке грозное оружие.

Дверь хижины качнулась, пропуская их во мглу. Свет падал сквозь единственное косое окошко и сквозь прорехи в крыше. Неожиданно Арчи оглушил шум крыльев. Из угла вылетела большая сова, покружила и метнулась в дверь. Арчи почувствовал, что весь взмок от пота. Больше в хижине никого не было.

– Здесь никого нет, – выдохнул он.

Амалия зашла в хижину, не отпуская курок револьвера.

– Никого? Вы уверены в этом?

– Сами поглядите!

Взгляд Амалии скользнул по стенам, по земляному полу, поперек которого бежал ручеек грязной воды. В углу валялась охапка совершенно сгнившей соломы. Из очага вываливались камни. Вздох разочарования вырвался из груди Амалии. Она убрала палец с курка и опустила руку с револьвером.

– Да, похоже, что тут давно никого не было.

– Когда-то тут жил лесник, – сказал Арчи, словно оправдываясь. – Он умер, когда мне было лет пять, наверное. С тех пор этой хижиной никто не пользовался.

Амалия сделала неловкий шаг в сторону и наступила в ручеек. Вода забрызгала сапоги. Молодая женщина поспешно отскочила, и тут ее внимание привлекло нечто, лежащее у ее ног.

– Смотрите, – проговорила она. – Что это?

– Где?

– Здесь, у моей левой ноги. Что-то блестящее.

Герцог живо наклонился и подобрал странный предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся обыкновенной дамской заколкой для волос.

– О боже! – пробормотал он.

Сердце Амалии учащенно заколотилось.

– Вы знаете, чье это?

– Да. – Арчи сделал над собой усилие. – Это… это моей сестры, Джорджины. Той, которая… – он не смог вымолвить «покончила с собой» и просто сказал: – умерла.

Амалия разочарованно вздохнула. А она-то верила, что наконец нашла нечто стоящее, указывающее если не на убийцу, то на его сообщника или сообщницу!

– Вы уверены?

– Да. – Арчи хлюпнул носом. Но, возможно, он просто был простужен. – Я помню еще, как она искала эту заколку. Перед тем, как… Никак не могла вспомнить, где ее потеряла.

Амалия легонько дотронулась до его руки.

– Арчи, – спросила она тихо, – отчего умерла ваша сестра?

Арчи сжал заколку в руке и стиснул челюсти.

– Она повесилась.

– Нет, я не об этом. Я хочу сказать: почему она это сделала?

– Вы хотите знать? – Арчи горько усмехнулся. – Потому что мой отец был мерзавец. Потому что он… что для него не было большего удовольствия, чем измываться над теми, кто был слабее его. Я был тогда маленьким и многого не понимал, но я никогда не смогу забыть этого. Он издевался над моей матерью, изменяя ей со всеми женщинами подряд – с ее подругами, горничными, даже с женами фермеров из деревни. Он бил нас с Сирилом… сек за малейшую провинность. А с Джорджиной он обращался… он обращался просто ужасно. Когда к ней кто-то сватался, он начинал при всех описывать жениху ее недостатки. Дескать, что она… ленивая, и глупая, и необразованная, и уродливая, и не знаю, что еще. Конечно, после этого женихи тотчас же испарялись. Причем скорее всего не потому, что верили подобным бредням, а увидев, какого тестя им придется терпеть. – Арчи криво улыбнулся. – Наверное, вы будете презирать меня за то, что я вам скажу, но… Когда я узнал, что он умер, я купил бутылку шампанского и на радостях напился. Я никогда не думал, что можно быть таким счастливым на похоронах близкого человека. Но пока он был жив, все боялись его. Никто не хотел иметь с ним дела. Наверное, он был просто больной человек, но я… я никогда, никогда не простил его.

– Он умер от удара?

– Да. Упал у себя в спальне и не успел позвать на помощь. А слуги так дрожали перед ним… не осмеливались даже заходить к нему в комнату без его разрешения. Так он и умер.

Амалия опустила глаза.

– Мне очень жаль, Арчи, – искренне сказала она и сжала его пальцы. – Здесь холодно. Пойдемте лучше домой.

– Да, – отозвался Арчи, – давайте вернемся. Я… мне что-то не очень хорошо от всех этих воспоминаний.

Он посмотрел на заколку и сунул ее в карман. Амалия взяла его за руку, они вышли из хижины и двинулись обратно.

– Однако я все же не могу понять, – признался Арчи. – Его следов нигде нет. Я имею в виду того, кого вы ранили. Куда же он мог деться?

– Знаете, – ответила Амалия, – если следов нет, то это и есть основной след. Ведь у моего убийцы нет же крыльев! Я думаю, что его ждали – сообщник или сообщница – неподалеку в каком-нибудь экипаже. Раненный, он добрался туда, и его спешно увезли прочь. Он мог пойти в лес – вправо или влево от дороги – или двигаться по ней. В лесу его нет. На дороге тоже. Значит, его увезли. А это крайне усложняет нашу задачу.

– Да, видимо, так оно и было, – пробормотал Арчи задумчиво. – Послушайте, а почему сообщник не добил вас, когда вы лежали у кареты без сознания? Почему не замел следы, оставив пилу и дубинку на месте преступления?

– Вы правы, Арчи. Он должен был все это сделать, но у него не было времени. Надо было спасать раненого, и промедление в буквальном смысле было подобно смерти. – Амалия повеселела. – Теперь, Арчи, я почти уверена, что их было двое. Мужчина и женщина.

– Очень даже может быть, – согласился Арчи, нежно пожимая локоть Амалии.

Они спустились с пригорка и зашагали по направлению к замку.

– Интересно, кто это бежит? – внезапно спросила Амалия.

– И кто это за ним гонится? – удивился Арчи.

Маленькая фигурка, размахивая руками, бежала среди цветочных клумб. За ней неслось полдюжины мужчин, потрясая вилами и хлыстами. В какое-то мгновение преследуемый споткнулся, но с невероятной быстротой вскочил на ноги и понесся дальше.

– Боже! – вскричала Амалия. – Они гонятся за моим поваром! Скорее, Арчи, скорее, не то он пропал!

Но Арчи, вместо того чтобы броситься со всех ног на помощь повару-французу, хлопнул себя по лбу ладонью и разразился совершенно оскорбительным смехом.

– Арчи! Что тут смешного?

– Да все, Амалия! Кажется, французский любовник сейчас получит по заслугам. Тот, кому по вкусу англичанки, никогда не должен забывать, что их мужья – англичане.

– Арчи, это не смешно! Они же хотят убить его!

Но Арчи ржал, как лошадь, и никак не мог остановиться. Только когда Амалия стала щипать его и колотить кулачками по его спине, он опомнился и бросился на выручку повару, все еще давясь от хохота.

Глава 27,

в которой Печатный Станок выходит на тропу войны

– Ах, мадам! Какая жестокая, варварская страна!

Выручил Франсуа не герцог, а служанки из замка. Они выскочили наружу и стали швырять в преследователей повара всем, что попадалось под руку, в том числе и довольно увесистыми камнями. Под прикрытием огня своих поклонниц Франсуа успел забежать в кухню и забаррикадировался там. На физиономии мошенника светились синяки и царапины, одежда была порвана, – видно, ему здорово досталось от разъяренных англичан.

Амалия увидела, в каком плачевном состоянии находится ее помощник, и, точь-в-точь как недавно герцог, разразилась хохотом.

– И ничего тут нет смешного! – надулся Франсуа. Однако через мгновение он уже тоже смеялся вместе с Амалией.

– Бедный мой Франсуа! – сказала она, отряхивая его одежду. – Тебе следует быть поосторожнее!

– Между прочим, мадам, – заявил Франсуа, выпрямляясь, – я пострадал, исполняя ваши поручения!

– Одним словом, ты перетрудился.

– Точно так, мадам!

Амалия вздохнула:

– Ну, вот что, Франсуа: сиди на кухне и не показывай носа наружу, хорошо? Я думаю, от тебя в твоем нынешнем состоянии толку все равно мало.

– Постойте, постойте! – заторопился Франсуа. – Что же это такое? Да, меня чуть не нанизали на вилы мои недоброжелатели, жалкие завистники, собаки на сене, но ведь я не пострадал серьезно! Подумаешь, пара царапин!

– Франсуа, – серьезно промолвила Амалия, – ты рискуешь жизнью и даже больше: самым ценным в жизни мужчины!

– Видно, такая уж у меня судьба, – вздохнул мошенник. – Говорите, мадам, что надо сделать.

– Только не покидая замка.

– Да что вы! Ни-ни!

– Так вот, Франсуа. Прошлым вечером по дороге, кроме меня, должен был ехать еще кто-то. Тот, кто подобрал смертельно раненного, понимаешь? Это был экипаж или в крайнем случае повозка. Мне надо знать, кто это был. Либо он ехал в Принсхиллз, либо в сторону Эмберов. Улавливаешь суть?

– Да, мадам!

– Только умоляю тебя: ни шагу за порог, а то завистники твоего таланта спляшут джигу на твоих костях.

– А что такое джига, мадам?

– О, это такой танец, который танцуют на костях врагов. Английский обычай, понимаешь?

– Мадам шутит!

– Кроме шуток, Франсуа: береги себя! Мне бы не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– А как бы мне этого не хотелось, мадам!

– Закончили военный совет? – спросил Арчи, когда Амалия вышла из кухни.

– Да. Где Зигзаг?

Собака – помесь гончей и лабрадора – тотчас отыскалась и стала, напрыгивая на Амалию, взволнованно лизать ей лицо и руки. Арчи, завидев эту картину, малость погрустнел.

– Ну, вот, и Зигзаг любит вас больше, чем меня, – вздохнул он. – Непостижимо!

– Вы ревнуете, Арчи? Это нехорошо. Посудите сами: я уеду, а вы останетесь. Ведь наш договор по-прежнему в силе.

Арчи отвел глаза и ничего не сказал.

– Кстати, – деловито спросила Амалия, – где та дубинка, с помощью которой ночной незнакомец пытался устроить мне вне очереди встречу со святым Петром?

Арчи моргнул и наморщил лоб.

– Дубинка… Ну да, конечно же! Вы думаете, это что-то даст?

Дубинка была немедленно принесена Скрэмблзом. Амалия впервые со вчерашнего дня увидела это грозное оружие и подумала, что незнакомец в маске точно не собирался с ней шутить. Убить такой штуковиной человека – пара пустяков.

– Ну, Зигзаг! Кто ее держал? Ищи его!

Зигзаг понюхал дубинку, расставив лапы и смешно задрав ухо, после чего подскочил к Скрэмблзу и яростно залаял на него. Лакей отшатнулся.

– А, черт! – сказала Амалия с досадой. – Похоже, эту дубинку держало в руках уже столько народу, что мы не узнаем, кому она принадлежала. Тихо, тихо, Зигзаг! Сейчас мы с тобой пойдем и немного погуляем.

– Что, опять? – возмутился Арчи. – Мы же и так все обыскали!

– Да, но тогда с нами не было собаки. Может, Зигзаг учует что-то такое, чего не заметили мы?

– Хорошо, – согласился Арчи. – Но я пойду с вами, учтите!

– На это я и надеялась, дорогой!

Амалия отвела собаку к месту вчерашнего происшествия. Зигзаг бегал туда и сюда, нюхал землю, но, похоже, ему ничего не удалось обнаружить. Если следы и были, их уже давно смыл дождь.

– Как кучер? – внезапно спросила Амалия. – Я совсем про него забыла, а это нехорошо. Он хотя бы жив?

– Да, но ему здорово досталось. Когда дерево упало, кони рванулись вперед и оборвали упряжь, а он не успел отпустить вожжи и упал с козел вниз головой. Однако доктор Арлингтон считает, что он поправится.

– Он что-нибудь сказал?

– Доктор?

– Нет. Кучер.

– Просил у вас прощения, что не заметил дерево. Это его больше всего огорчило.

– Он не виноват. Он что-нибудь видел, перед тем как упасть?

– Нет. Он клянется, что никого не видел. Все было, как всегда. – Арчи промолчал. – Одного я не понимаю: кто-то хочет избавиться от меня. Но вы-то тут при чем? Зачем впутывать в это вас?

– Арчи, – шепнула Амалия, – вы забываете, что я ваша жена.

– И?

– Далеко ведь не все знают, что наша женитьба – случайность. А что, если у нас будет наследник? Поэтому убийца и решил подстраховаться.

– Вот мерзавец! – выпалил Арчи. Краска сошла с его лица. – Значит, это Брюс!

– Я этого не исключаю, но…

– Но – что?

– Брюс – прирожденный бездельник, Арчи. Такие люди никогда ничего не делают – ни хорошего, ни плохого. Я думаю, за ним кто-то стоит. Кто-то более решительный и целеустремленный, что ли. Тот, кто тоже имеет свой интерес.

– Мэри?

– Может быть, и она.

Зигзаг подошел к Амалии и, виляя хвостом, ткнулся носом в ее ладонь.

– Ничего, дружок? Ну и ладно. Может, повезет в другой раз.

– Я чертовски проголодался, – признался герцог. – Как вы думаете, этот ваш побитый любезник сумеет сварганить нам обед?

– Франсуа? Даже не сомневайтесь!

Амалия и Арчи зашагали обратно в замок, но на полдороге их нагнала двуколка викария Морриса.

– Доброе утро, ваша светлость!

– Доброе утро, Моррис, – отозвался герцог.

– О, миледи уже на ногах? Мы все в деревне до ужаса перепугались, когда услышали, что стряслось!

Амалия окинула взглядом фигуру викария. Впалая грудь, худое лицо, прилизанные волосы… Но не в этом, пожалуй, было дело, и не поэтому он так не нравился ей. От всего облика молодого священника веяло заурядностью, посредственностью, которую Амалия выносила с трудом. Вдобавок у викария был вид безропотного мученика, перенесшего бесчисленные беды и смирившегося с ними, хотя, в сущности, вряд ли его жизнь можно было назвать неудачной.

– Я надеюсь, вы заглянете в воскресенье к нам в церковь, – продолжал викарий смиренно. – Я прочту проповедь о том, что господь не дремлет и оберегает своих детей от гибели.

– Хорошая тема, – промямлил Арчи, которого уже начал утомлять этот разговор.

– Рад, что она вам нравится, сэр, – серьезно ответил викарий.

Амалию даже передернуло от подобострастия молодого человека.

– Мы придем, – сказала она, – если сможем.

Викарий не стал настаивать и отправился своей дорогой.

Дома его ждало приглашение от графини Стерн, матери Эмили, с просьбой приехать.

В графском замке Морриса забросали вопросами. Там уже прослышали о том, что случилось с Амалией, и, так как викарию по роду его обязанностей полагается знать все, надеялись услышать подробности из первых рук.

– Ах, бедная герцогиня! – восклицала мать Эмили. – Надеюсь, она не умерла? Просто невероятно, какие кошмарные вещи происходят в этой семье! А все из-за того ужасного камня. Ну почему бы им не продать его и не отделаться от него раз и навсегда?

– Он очень красивый, – пробормотала Эмили, до сих пор не забывшая, как он сверкал на платье Амалии. («А должен был быть на мне!» – подумала она ревниво.)

– Но, милая, – возмутилась мать, – всем же известно, что он приносит несчастье! Так как там герцогиня? С ней все хорошо?

Эмили была бы рада услышать, что ненавистная блондинка вот-вот отдаст богу душу, но все оказалось как раз наоборот. Ее светлость сегодня даже выходила, и вообще, не считая нескольких царапин, незаметно, чтобы она сильно пострадала.

– Значит, она легко отделалась. – Леди Стерн понизила голос. – А это правда, что кто-то нарочно подпилил дерево, чтобы убить ее?

Викарий подтвердил, что возле дерева была найдена пила.

– Какой-нибудь ревнивый любовник мадам! – заявил граф Стерн, входя в гостиную. Он слышал конец разговора и поторопился подать свою реплику, снабдив ее желчным смешком.

– Любовник? – встрепенулась леди Стерн. – А что, такое вполне возможно!

– Заговор анархистов! – авторитетно утверждал в то же самое мгновение некий завсегдатай «Веселого кабана» в Принсхиллз, потрясая кружкой.

– Представляете, – говорил в Лондоне приближенный принца Уэльского своему господину, – герцогиню Олдкасл хотели убить!

Берти слушал, широко распахнув внимательные глаза.

– Герцогиню Олдкасл? – переспросил он. – А кто это такая?

Где-то за полторы мили от них в гостиной фешенебельного особняка находились три человека. Лорд Ундервуд, сидя в кресле и закинув ногу за ногу, подчеркнуто невозмутимо курил трубку. Баронет Лаймхауз стоял, воинственно выпятив брюхо и заложив большие пальцы в карманы жилета. Лорд Сеймур застыл между креслом и брюхом, не решаясь сдвинуться с места, но даже ему не удалось предотвратить непоправимое.

– Вы мерзавец! – кричал Лаймхауз. – Как вы смеете!

Он схватил со стола свежий номер газеты Ундервуда и попытался театрально швырнуть его Печатному Станку в лицо, но лорд Сеймур перехватил гостинец на полдороге.

– Джентльмены, – бормотал Сеймур, шевеля мохнатыми бровями, как встревоженный леший, – это недоразумение… Я уверен, ужасное недоразумение!

– Да он продался русским! – в бешенстве крикнул Лаймхауз. – Они купили его с потрохами!

Он в ярости рванул узел галстука и грохнулся на диван всей своей внушительной массой. Диван сдавленно крякнул, но, по счастью, его изготовили мастера своего дела, и ни одна из ножек не подломилась.

– В отличие от вас, – презрительно уронил холеный старик в кресле, – я не продаюсь.

– Ундервуд, – тихо спросил Сеймур, – что произошло?

– Лорд Сеймур, – вежливо ответил мистер Печатный Станок, меняя ноги местами, – вы носите свою корону из рогов уже много лет и притерпелись к ней. С чем я вас и поздравляю. Ваша жена успела очень близко познакомиться с большинством лондонских актеров, не говоря уже о…

– Моя жена любит театр! – взвизгнул Сеймур, становясь кирпичного оттенка. – Что вы себе позволяете!

– Она его даже слишком любит, – отчеканил Ундервуд. – Этот господин, – тонкий мизинец с печаткой вытянулся в сторону Лаймхауза, – опозорил меня. Мне плевать на причины, по которым он соблазнил мою жену…

– Да на кой мне сдалась ваша уродина! – фыркнул выведенный из себя Лаймхауз.

– Но ему не следовало это делать, – ровным голосом закончил Ундервуд. – Вы допустили ошибку, баронет. Непростительную ошибку, и отныне я не желаю иметь с вами никаких дел, слышите?

– Клянусь вам! – Земля уходила из-под ног у баронета, и он готов был даже начать божиться, как торговка, продающая гнилые апельсины и утверждающая, что они созрели «в самый раз». – Что на вас нашло, в конце концов? Да я бы скорее умер, чем притронулся к вашей супруге, поверьте!

Заявление у него вышло, мягко говоря, неудачным. Ундервуд нахмурился.

– Прошу вас, Лаймхауз. Ваши оправдания ни к чему.

– Но вы хоть спросите ее! Спросите, было ли что-то между нами!

– И как вы думаете, она ответит мне правду? Да вы, оказывается, непростительно наивны!

– Но я уверяю вас! Это клевета, гнусная клевета!

Ундервуд сорвался с места и подошел к баронету вплотную. Хотя Лаймхауз был вдвое шире лорда в плечах, куда моложе его и значительно сильнее, он невольно съежился и втянул голову в плечи.

– Так вы не писали ей писем? – прогремел Ундервуд. – Не дарили кольцо с рубином? А ваш портсигар – откуда он у нее?

– Его у меня украли!

– Милорды, милорды… – бормотал лорд Сеймур.

– Советую вам, сэр, придумать объяснение получше, – брезгливо бросил Ундервуд. – Я не желаю больше вас видеть. Мой дом для вас закрыт. Если вы попытаетесь еще раз связаться с моей женой, то, – рука Ундервуда сжалась в кулак, – я публично изобью вас хлыстом, и мне плевать на то, какой скандал это вызовет. Прощайте.

– Да он ненормальный! – возмутился баронет. – Взъелся на меня черт знает из-за чего!

Лорд Ундервуд был уже на пороге, когда в спину ему, как жало, вонзился холодный голос лорда Сеймура.

– Лорд Ундервуд, – шепнул глава особого ведомства, – вы еще пожалеете об этом. Никто не может безнаказанно вот так взять и выбросить нас за борт!

Ундервуд медленно повернулся, сохраняя спокойствие. Угрозы – признак слабости, и в глубине души ему льстило, когда он их слышал. Не говоря уже о том, что сами его бывшие соратники подавали ему прямой повод для того, чтобы он счел себя вправе их уничтожить.

– Кажется, сэр, вы мне угрожаете? – бесстрастно осведомился он.

– Я вас предупреждаю.

– Хм, – сказал Ундервуд. – Тогда позвольте и мне предупредить вас. Не пройдет и недели, как я свалю вас и ваших друзей. – Он улыбнулся, и улыбка эта больше всего смахивала на улыбку змеи (если бы змея умела улыбаться), когда она видит слона и знает, что одного ее укуса все равно окажется достаточно, чтобы убить его. – Ничего личного, Сеймур. Кстати, это правда, что он переспал с моей женой на пари с вами? Впрочем, неважно. – Лорд Ундервуд слегка наклонил голову, прощаясь, и вышел.

– Он это что, серьезно? – жалобно спросил Лаймхауз.

– Молчите! – рявкнул Сеймур. – Если бы не ваша глупость, мы бы до сих пор держались вместе. А теперь этот мерзавец свалит правительство. Нам конец!

– Думаете, он на такое способен? – недоверчиво проговорил Лаймхауз.

– Пресса может все, мой дорогой баронет! – огрызнулся Сеймур. – И угораздило же вас, черт подери, спутаться с его женой!

– Но я и в мыслях не имел…

– Ах, да кому вы это рассказываете!

Глава 28,

в которой является тот, кого не ждали

– Интересно, – спросил Арчи, когда они с Амалией оказались возле замка, – чей это экипаж?

Роджерс, встретивший герцогскую чету в холле, выглядел смущенным.

– Мистер и миссис Хардли приехали, как только узнали о несчастье, сэр!

– О каком несчастье? А, черт! – Арчи ударил себя ладонью по лбу. – Вот это номер! Теперь они точно не дадут нам пожить спокойно.

Еще не доходя до гостиной, Амалия услышала визгливый голос миссис Хардли.

– Просто ужасно! Бедная герцогиня, она, должно быть, так страдает! Мне так ее жаль!

Арчи шагнул в гостиную первым.

– Мой дорогой племянник! – плаксиво вскричала миссис Хардли. – Как только мы узнали о твоей беде…

– Мы сочли, что не имеем права оставлять тебя одного, – вставил ее муж.

– Как она, бедняжка? – миссис Хардли вся обратилась в слух. – Очень плоха?

Изобразив улыбку за губах, Амалия переступила через порог. При виде герцогини Олдкасл, целой и почти невредимой, миссис Хардли лишилась дара речи.

– Гм, – сказал Арчи, потирая нос. – Кажется, вы уже знакомы.

– Но что-то я не припомню, чтобы я рассылала приглашения на похороны, – в тон ему промолвила Амалия.

– Нет, ну право же… – залепетала миссис Хардли. – Эрнест! – воззвала она к супругу, что случалось крайне редко.

– Мы слышали, – сказал мистер Хардли, покачиваясь на носках и пряча под усами улыбку, – на вас упало целое дерево.

– Да, да, – рассеянно подтвердила Амалия, – но в общем и целом оно пострадало больше меня.

Арчи фыркнул в сторону.

– Эти деревья! – вскричала миссис Хардли. – Давно пора их вырубить, право слово. А я думала… я слышала… – Она оставила Амалию в покое и переключилась на Арчи. – А как ты чувствуешь себя, дорогой племянник? Желудок – ужасная вещь! Мисс Бленд умерла от язвы, а ведь она почти ничего не ела! Доктор сказал, у нее произошло прободение стенки желудка, – со смаком проговорила миссис Хардли, упиваясь звучными терминами. – Так печально! А леди Эверилл? Как она мучилась, бедняжка! А Синтия Уэст? У нее было что-то с прямой кишкой, или со слепой, нет, погодите, с двенадцатиперстной…

Видя, что жена окончательно запуталась в кишках, мистер Хардли осторожно кашлянул.

– Я думала, что смогу быть вам полезной! – извинилась миссис Хардли. – Женщины – лучшие сиделки, а ты, Арчи, тут все-таки совсем один… Ну, не смею больше злоупотреблять вашим терпением. До свидания, племянник, и вы, дорогая! Берегите себя!

Когда Хардли отбыли, Арчи наконец-то смог вздохнуть свободно.

– Родственники, – сказал он, – иногда бывают ужасно назойливы.

– Не извиняйтесь, – отозвалась Амалия, – у меня точно такие же.

За обедом Арчи показал Амалии свежую газету, которую только что привезли в Принсхиллз.

На первой странице была помещена огромная карикатура: на подушке лежит английская корона, и огромный толстяк, до мельчайших подробностей схожий с Лаймхаузом, стоит перед ней на коленях, умоляя: «Дорогая, ну хоть одну маленькую войну, прошу тебя! А то мне нечем заплатить портному!» Одной рукой толстяк выворачивал дырявый карман, показывая, что он пуст.

– Да, – хмыкнула Амалия, – после такого они вряд ли будут друзьями.

После обеда она спустилась на кухню к Франсуа, узнать, что ему удалось выяснить насчет экипажей.

Увы, Франсуа мало чем мог ее порадовать. Вчера вечером никто не видел на дороге другого экипажа, кроме кареты герцогини Олдкасл.

– Чудеса, да и только, – сказала себе Амалия.

Она вернулась в свою спальню, начертила подробный план местности и нанесла на него лес с хижиной, Принсхиллз, замок Олдкасл, усадьбу Невиллов, поместье Эмберов и даже стоящий в отдалении замок графа Стерна. Зигзаг устроился у ее ног, блаженно жмурясь и то и дело тыкаясь носом в ее домашние туфли.

Франсуа, охая и жалуясь на весь свет, слег в постель. На сей раз в гордом одиночестве. Поняв, что от него будет мало толку, Амалия вызвала к себе смышленого мальчугана Билли Холла и велела ему разузнать, кто выезжал из Принсхиллз вчера вечером.

– Меня интересуют все, кто мог оказаться на дороге или вблизи нее. Если выяснишь что-нибудь, дружок, получишь гинею.

Около четырех часов дня Амалия услышала глухие выстрелы. Она выскочила из комнаты и в коридоре столкнулась с Арчи.

– Это у Эмберов, – сказал он. – У них сегодня большая охота. Они прислали нам приглашение, но я ответил отказом.

– И очень хорошо, – одобрила Амалия. – Кстати, я собираюсь нанести Невиллам визит. Вы пойдете вместе со мной?

Невиллы жили в небольшом коттедже, увитом плющом. Сад был запущен, из угла дома вываливались кирпичи. В саду они застали Этель Стерлинг. Увидев их, она сконфуженно улыбнулась, выпрямилась и пригладила волосы.

– Добрый день! – сердечно поздоровалась Амалия.

– Ах, миледи! Как мы рады вас видеть!

– Ничего не пьем, ничего не едим? – тихо спросил супругу Арчи, когда Этель пригласила их войти.

– Именно так.

– Знаете, Амалия, – признался он, – это такой милый дом, но… но я начинаю бояться и их.

Этель проводила гостей в небольшую, довольно бедно обставленную гостиную. Амалия огляделась. Чайник с щербатым носиком, желтоватые салфетки. На стенах – несколько посредственных портретов начала века – предки Брюса и Мэри. Вошел рыжий кот, сверкнул на гостей медовыми глазами и бесшумно скользнул на кресло. Часы прохрипели нечто нечленораздельное, стали давиться звуком и совсем умолкли. Откуда-то сверху доносились раздраженные голоса. Судя по всему, Амалия и Арчи явились в разгар большой ссоры хозяев.

– Говорю тебе: ты примешь предложение мистера Джексона! – кричал женский голос.

– Нет! – упрямо отвечал мужской.

– Да! И пойдешь работать!

– Я не желаю служить с кем ни попадя. Сейчас на государственную службу берут даже детей лавочников!

– Да ты вообще ничего делать не желаешь! Дармоед!

– Это я-то дармоед?

– Да, ты! Мне стыдно показаться в деревне. Мы всем задолжали!

– Хорошо! Обращусь к этому болвану Арчи, он даст мне денег.

Этель смущенно кашлянула и стала глядеть в окно.

– Очень мило, – сказал Арчи, слегка побледнев.

– Брюс, – кричала наверху Мэри, – так долго не может продолжаться!

– А что ты хочешь? Что ты от меня хочешь?

– Боже, дай мне сил! Как же ты мне осточертел!

– Как ты выражаешься – как дешевка!

– А ты ведешь себя, как дешевка!

– Я Невилл! Я аристократ!

– Ты? Да ты ничтожество, вот ты кто!

– А где мистер Брайс? – спросила Амалия у Этель.

Бедная родственница широко распахнула глаза.

– Жених мисс Невилл? Он уехал в Лондон несколько дней тому назад.

– И что он там делает?

– О, ваша светлость, мистер Брайс ведь жених Мэри, а не мой. У него там дела, это все, что мне известно.

По лестнице спустилась Мэри Невилл, и Амалия одним взглядом охватила все: заплаканные глаза, плохо заштопанную юбку и бедную кофточку из дешевой материи. Судя по всему, мисс Невилл и в самом деле приходилось несладко.

Брюс шел за сестрой с видом победителя, но уголки его рта подергивались, и он нервно приглаживал волнистые волосы.

– К нам их светлости, – пролепетала Этель.

Брюс смерил ее взглядом, полным красноречивого бешенства, и повернулся к Амалии.

– О боже, вы на ногах! Как я счастлив вас видеть!

Он собирался поцеловать ей руку, но Амалия убрала ладонь.

– Мы просто зашли вас проведать, – сказала она. – Кажется, у вас затруднения, Брюс?

– У него всегда затруднения, – отозвалась Мэри, шмыгая носом.

– Я вас оставлю, – поспешно пробормотала Этель Стерлинг.

– Нет, Этель, не уходи, – остановил ее Брюс. – У нас от тебя нет секретов.

– Тебе предложили работу? – спросил Арчи, потирая нижнюю губу указательным пальцем.

– А, ерунда, – отмахнулся Брюс. – Какая там работа! Жалованье мизерное, обязанности унизительные для джентльмена. Я просто не могу согласиться. Это было бы попранием фамильной чести.

Этель Стерлинг покраснела и судорожно сглотнула.

– Ну вот, пожалуйста… – сказала Мэри с раздражением. – Он говорит о чести, а мы должны даже молочнику! Ты не представляешь, Арчи, – он не стесняется даже Этель обирать, хотя у бедняжки едва ли наберется лишний фунт в год!

– Мэри, прекрати, – зашипел Брюс. – Я надеюсь, Арчи, ты выручишь нас, как всегда. Я на тебя рассчитываю, дружище!

«Болван Арчи» только улыбнулся, и улыбка его была неприятна, как выстрел в пороховом погребе.

– Ах, дорогой, – сказала Амалия со вздохом, накрывая руку Арчи своей ладонью, – будем надеяться, что вы сумеете продать коттедж по сходной цене.

Брюс онемел.

– Простите? – только и смог выговорить он.

– Да все этот камень, приносящий несчастье, – пожаловалась Амалия. – Слышали, как он разорил своего бывшего владельца? Так вот и Арчи тоже близок к банкротству.

Ноги не держали Брюса. Он рухнул в кресло, прямо на рыжего кота. Тот возмущенно мяукнул, кое-как выбрался из-под придавившего его Невилла и юркнул в дверь.

– О боже! – воскликнула Мэри. – Как такое могло случиться?

– Сам не знаю, – совершенно искренне ответил Арчи, занятый тем, что переплетал пальцы Амалии со своими. – Мне ужасно неприятно, – добавил Арчи, – но, боюсь, в ближайшее время вы не сможете рассчитывать на мою помощь.

– Этот ужасный камень… – пробормотала Мэри. – Почему бы вам не продать его?

Амалия сделала попытку высвободить свои пальцы, но Арчи стиснул их так, что она не могла даже пошевельнуться.

– В любом случае, – снисходительно сказал Арчи, – вряд ли он останется у меня. Но у него такая слава, что мало кто пожелает его купить. – Он поднялся, не отпуская Амалию. – Пока, Мэри. Пока, Брюс. Надеюсь, ты все же примешь предложение, которое тебе сделали, и пойдешь работать. Будешь получать жалованье, а там, глядишь, женишься, и твои дела пойдут в гору. В наше время аристократическая фамилия высоко ценится. В самом деле, почему бы тебе не жениться? Например, на какой-нибудь богатой американке? Такие браки нынче в моде.

– Ты шутник, Арчи, – пробормотал Брюс. Он выглядел, как человек, раздавленный тяжелым горем. – Я… я подумаю. Так ты разорен! Какое несчастье для всех нас!

Арчи улыбнулся и, поклонившись дамам, вышел за порог.

– Иногда бывает поучительно подслушать то, что не предназначено для твоих ушей, – философски заметил он. – Что вы о них думаете?

– Не он и не она.

– Почему?

– Она – несчастная, замотанная молодая женщина. Раньше я думала, что она может быть сообщницей, но теперь мне кажется, что она вообще ни при чем.

– Вы так доверяете своей интуиции?

– Интуиция – это обобщенное знание людей.

– Ого! Вы выражаетесь совсем как мистер Уайльд.

– Ох, Арчи, не надо, прошу вас!

В следующее мгновение Арчи наклонился и поцеловал ее.

– А то у меня было ощущение, что день прожит зря, – пояснил он.

Амалия засмеялась.

– Почему вы у них заговорили о бриллианте?

– Да так, к слову пришлось. А что?

– Вы верите, что камни могут приносить несчастье? – вопросом на вопрос ответила Амалия.

– Некоторые – да, конечно. Вспомните хотя бы «Хоуп».

Амалия вздохнула.

– Я должна вас разочаровать, Арчи. В «Принцессе» нет ничего рокового.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, – ответила Амалия и поведала Арчи всю историю о железном змее и своей лондонской поездке.

Когда она закончила, Арчи долго молчал.

– А я-то считал полковника честным человеком, – сказал он в сердцах. – Так вы не узнали, кто за ним стоит?

– Нет, – ответила Амалия. – Пока нет. Я думаю, это кто-то из детей Крафта, которые хотят вернуть себе сокровища отца. Генри Б. или Сара Б. Поэтому меня очень заинтересовало известие о том, что Генри Брайс уехал в Лондон. Мой посредник дал понять Кардиффу, что я готова продать бриллиант, и, возможно, поездка жениха вашей кузины связана именно с этим. Что вы знаете о Брайсе?

– Только то, что он не может быть Генри Б. Крафтом. Я знаю его года три. Мы познакомились еще до того, как он начал свататься к Мэри.

– А его семья? Ее вы знаете?

– Он сирота, кажется.

– Откуда он родом?

– Понятия не имею. Кажется, из Сассекса, но я не уверен.

– Крафт разорился десять лет тому назад. Тогда же он и исчез. Три года назад появляется Генри Брайс. Вам это не кажется подозрительным? Черт возьми!

Восклицание Амалии относилось к карете, стоявшей у входа в замок. Из нее только что вышел джентльмен с тростью, в заломленном набок цилиндре и темном, слегка помятом костюме. Из-под цилиндра на Амалию сверкнули небесного цвета глаза.

– Ах, щучья холера! – забывшись, воскликнула Амалия по-русски.

– Что такое? – вскинул брови Арчи.

Великий князь Владимир Львович меж тем уже подходил к ним. Остановившись перед Арчи, он в высшей степени учтиво приподнял цилиндр.

– Владимир Романов, российский великий князь, – представился он.

– Арчибальд Невилл, герцог Олдкасл, – ответил тем же супруг Амалии.

Она мгновенно почувствовала, что сейчас что-то произойдет. И скорее всего – что-то ужасное. Она не ошиблась.

– Сударь, – просто сказал великий князь, – я имею честь вызвать вас на дуэль.

И с этими словами он влепил Арчи пощечину.

Глава 29,

в которой дуэлянты встречаются на рассвете совсем не там, где предполагалось вначале

Обычно люди, получившие пощечину, в зависимости от особенностей темперамента и климатических условий либо краснеют, либо бледнеют и заявляют обидчику:

– Сударь, вы негодяй!

Или:

– Месье, вы мерзавец!

Или:

– Сэр, вы зашли чересчур далеко!

Арчи Невилл не сказал ни того, ни другого, ни третьего. Он просто врезал боксерским приемом великому князю так, что тот охнул и свалился в нокауте, выражаясь боксерским же языком. Поскольку Арчи ничего не стоило поднять целое дерево, то остается только удивляться, как от его хука Владимир Львович вообще не развалился на куски.

– Какая странная манера здороваться у этого господина! – просипел герцог Олдкасл. – Что ему вообще от меня надо? Я в жизни его не видел!

– Арчи, – пролепетала Амалия, на миг утратившая дар речи от быстроты, с какой ее супруг разделался с незваным гостем, – это действительно grand duke[32] Владимир, родственник царя Александра, мой… э… знакомый.

– Да? – сухо молвил Арчи, который был всего лишь duke, хотя по росту и имел право на эпитет grand. – Не тот ли это Владимир, у которого прабабушка принцесса Баденская? Если это он, то мы с ним троюродные братья.

Существо в цилиндре, лежащее на земле, издало устрашающий рев и вскочило на ноги. Амалия шарахнулась и на всякий случай покрепче схватила своего супруга за локоть.

– Я больше не признаю никакого родства с вами! – проревел Владимир Львович, выплевывая сгусток крови. – Пистолеты рассудят нас. Вы похитили у меня самое дорогое мне существо и заплатите за это!

В ответ Арчи притянул Амалию к себе и демонстративно подарил ей страстный поцелуй. Увидев это, Владимир Львович посерел лицом.

– Ничего не имею против того, чтобы прикончить вас, – вежливо сказал Арчи, отпустив Амалию через пару минут. – В конце концов, как сказал не помню кто: лучший родственник – тот, кто умирает вовремя.

– Арчи, не надо! – крикнула Амалия. – Он один из лучших стрелков в русской столице!

– Готовьте вдовий креп, сударыня, он вам скоро понадобится! – бросил ей князь зловеще. – Когда стреляемся?

– Завтра на рассвете. Кто ваши секунданты?

– Найду кого-нибудь, а вы приведите доктора. До скорого, герцогиня Олдкасл! Увидимся на похоронах вашего мужа. Мне доставит большое удовольствие его как следует продырявить! – Князь достал платок, вытер им рот, брезгливо скривился и забрался в карету, которая покатила по направлению к Принсхиллз.


32

Великий князь; буквально – великий герцог (англ.).

– Боже мой! – простонала Амалия в отчаянии. – Арчи, вы ведь не будете стреляться с этим бешеным?

– Конечно, буду, – надменно ответил рыжий верзила, задирая нос. – Он же дал мне пощечину, а такое не прощается!

– Но, Арчи, он же убьет вас!

– Не убьет!

– Убьет!

– Не убьет!

– А я говорю, убьет! Он за этим сюда и приехал!

Арчи взял Амалию за руки и повернул ее к себе.

– Послушайте, Амалия. Уивертон фехтовал лучше меня, но он ничего не смог мне сделать; мою лошадь накормили дурманом, я остался жив; мне подсыпали яду, я опять же остался жив. Не волнуйтесь: уцелею и на этот раз!

Амалия только покачала головой. По опыту она знала, что когда человек уповает на свою удачу, бесполезно пытаться разубедить его. Меж тем именно былая благосклонность судьбы делает его уязвимым – он так привык к везению, что не допускает и мысли о проигрыше, и когда он все-таки проигрывает, удар судьбы воспринимается им болезненнее, чем тем, кто привык взвешивать шансы на успех и обязательно включает провал в число возможных вариантов. Вдобавок неудача везунчика подрывает его веру в себя, а в игре, где ставкой является его жизнь, может оказаться и вовсе смертельной.

– Франсуа! – завопила Амалия, врываясь на кухню. – Франсуа!

На кухне никого не было. Наконец Амалия вспомнила, что Франсуа занемог, и поспешила в его каморку.

– Франсуа!

Повар лежал в постели, страдальчески хлопая ресницами. Все горе и разочарование мира было написано на его лице.

– Франсуа, ты знаешь, что произошло? Здесь был великий князь Владимир!

– Великий князь? – осведомился мошенник с любопытством. – Тот, что разорвал помолвку с принцессой?

– Да. – Амалия замялась. – Вообще-то говоря, это случилось из-за меня.

– Надо же! – Франсуа даже привстал в постели. – А об этом в газете написано не было!

Амалия открыла было рот, собираясь продолжать, но тут заслышала какой-то шорох в шкафу. Франсуа оглушительно чихнул.

– Франсуа, – подозрительно спросила Амалия, – у тебя кто-то есть?

– Никого, мадам! – заявил мошенник с самым что ни на есть искренним видом.

Амалия подскочила к дверце шкафа и распахнула ее. В шкафу стояла дочка садовника Бриджет в одном нижнем белье. В руках она держала свою одежду.

Франсуа тихо застонал и уткнулся лицом в подушку.

– Здравствуйте, Бриджет, – сказала Амалия очень вежливо.

– Здравствуйте, ваша светлость, – пролепетала вконец растерявшаяся девушка, по привычке приседая.

Амалия вздохнула.

– Я так понимаю, вы спутали комнату Франсуа со своей.

– О да, миледи!

– Тогда, – мягко проговорила Амалия, – у вас есть возможность исправить ошибку и вернуться к себе…

Бриджет порозовела, снова присела, выскочила из шкафа и метнулась за дверь.

– Франсуа, – сказала Амалия, поворачиваясь к жертве гнева разъяренных англичан, – что это такое?

– Только не подумайте ничего дурного, мадам! Я как раз собирался навести у нее кое-какие справки, когда вы пришли.

– Франсуа, тебе не жить. Однажды я встану утром, и знаешь, чей труп будет торчать вместо пугала в поле?

– Чей? – загорелся любопытством мошенник.

– Твой! Черт возьми, тебя сегодня чуть не убили, а ты опять за свое? Ну так не забывай, что отец Бриджет по долгу службы постоянно носит с собой ножницы, которыми он подстригает кусты. Смотри, как бы он не пустил их в ход не по назначению!

– Но я… – Бедный Франсуа даже побледнел. Чувствовалось, что слова Амалии задели его за живое.

– Ладно. – Амалия села на край кровати. – Мы говорили о князе, когда нас прервали. Так вот, великий князь Владимир Львович был здесь и вызвал Арчи на дуэль.

– Как интересно, мадам!

– Ничего интересного, уверяю тебя. Князь служит в гусарском полку, он отменный стрелок и охотник, с двадцати шагов попадает белке в глаз. А Арчи, знаешь ли, будет покрупнее белки!

– Да уж, – жизнерадостно подтвердил Франсуа, – если князь выстрелит в вашего супруга, то точно не промахнется!

– Спасибо на добром слове, но этого никак нельзя допустить. Их надо остановить во что бы то ни стало!

– Да, но как?

Амалия изложила свой план.

– Смело, – сказал Франсуа задумчиво. – Вы полагаете, сработает?

– Не знаю, но стоит попробовать. Вечером ты мне понадобишься.

Амалия шагнула к двери.

– Мадам, – остановил ее Франсуа, – вы не сердитесь на Бриджет? Кстати, она мне сказала кое-что любопытное. Утром к ним заходил старый нищий, тот, которого давеча прогнали из замка. Так вот, ночью он видел на дороге карету.

– Чью?

– Не знает, но говорил, что она с каким-то чудным рогатым животным на дверцах.

– Единорог! – осенило Амалию.

– Наверное.

– Эмберы! Вот оно что…

В гостиной Амалию ждал Билли Холл, приплясывая от нетерпения.

– Миледи, я знаю, кто вчера был на дороге! У Эмберов заболели две лошади, и мистер Стивен так всполошился, что сам отправился ночью за ветеринаром.

– Он был в карете?

– Да, миледи!

– Очень хорошо. Вот тебе золотой, и держи язык за зубами. И не объедайся леденцами, не то живот заболит!

– Все понял, миледи!

– Франсуа, – объявила Амалия, возвратившись к повару, – мне нужен кусок несвежего мяса.

– Дичь, миледи? Вы любите ее подпорченной?

– Нет. Это для Зигзага.

– Для собаки? Но он не будет есть тухлятину!

– Франсуа, ответь: у тебя есть кусок такого мяса или нет? Если нет, делай что хочешь, но достань мне его!

Вечером Арчи вызвал нотариуса и составил завещание в пользу Амалии. Также он проверил пистолеты и уложил их в саквояж.

В пять часов принесли чай. Амалия была рассеянна и то и дело поглядывала в окно, за которым снова лил дождь.

Арчи допил чашку и ощутил, что его клонит ко сну. Он поцеловал Амалию, ушел к себе и лег, велев Роджерсу разбудить себя на рассвете.

Около шести часов хозяин «Веселого кабана», где остановился великий князь, услышал наверху какой-то стук, но не обратил на него внимания, решив, что это просто ветка хлещет по стеклу. Еще через десять минут двое неизвестных подозрительного вида выволокли с черного хода какой-то продолговатый сверток, запакованный в одеяло, и погрузили его в карету, после чего один из злоумышленников вскочил на козлы, второй сел в экипаж, и тот во весь дух помчался к Олдкаслу.

Арчи приоткрыл глаза.

Было еще довольно темно, и он сообразил, что проснулся слишком рано, а стало быть, можно подремать еще пару часов. Он зевнул и неожиданно насторожился.

Вокруг царила необычная тишина. Когда он ложился в спальне, он смутно помнил тиканье часов, стук дождя по стеклам, шум, который где-то в дальнем углу производила назойливая мышь, грызущая доску. Сейчас ничего этого не было.

Арчи поднял голову с подушки и попытался протереть глаза, но с ужасом обнаружил, что не может этого сделать. Во-первых, потому, что он был опутан веревками, и, во-вторых, потому, что не мог пошевельнуть рукой. Обе причины были тесно связаны между собой.

Единственный фонарь, поставленный в нишу стены, давал слабый, бледный свет, и по тому, что Арчи смог разглядеть в его лучах, он сразу же понял, что находится не у себя в спальне, а где-то в совершенно другом месте.

Холодный пот выступил у него на всем теле.

– Эй! Роджерс! Сюда, ко мне! Кто-нибудь!

Поняв, что никто не явится на его зов, Арчи попробовал разорвать путы, но узлы были затянуты так искусно, что даже ему это не удалось. Герцог попытался сесть, что получилось у него не сразу, и стал вертеть головой во все стороны, чтобы понять, где же он, черт возьми, находится.

Кто-то положил на полу несколько матрацев, взбил самые мягкие подушки и перенес его сюда, после чего накрыл одеялом из спальни. Интересно, как это вообще сумели сделать, не разбудив его?

Тут Арчи вспомнил, как после вчерашнего чая его сразу же потянуло в постель, и понял, что кто-то подлил ему снотворного. После этого открытия помещение, в котором находился герцог, огласилось такими ругательствами, что если где-то поблизости и водились мыши, то они тут же разбежались в ужасе. Даже свет фонаря, и тот затрепетал и приобрел красноватый оттенок – очевидно, от стыда.

Приподнявшись, Арчи увидел впереди, за железной решеткой, узкий проход, по обеим сторонам которого высились какие-то странные штабели, отливавшие матовым блеском. Не без труда Арчи все же сообразил, что это разложенные по специальным хранилищам бутылки и что, стало быть, он находится в винном погребе собственного замка. Говорили, что когда-то тут было подземелье, куда Олдкаслы любили сажать своих врагов, и в память о тех героических временах сохранилось несколько таких обнесенных решетками клетушек, запирающихся на замок.

Поняв, что он стал пленником хитроумия собственных предков, Арчи застонал и поник головой.

В это мгновение его ухо уловило какой-то слабый звук – не то свист, не то стон.

– Эй! – завопил Арчи. – Есть тут кто-нибудь?

Свист оборвался, но тотчас же сменился храпом такой силы, что бедному Арчи на мгновение показалось, будто у него лопаются барабанные перепонки. Он обернулся и только тут заметил, что его клетушка примыкает к соседней, причем их разделяет только железная решетка.

В соседней клетушке спал человек.

– Проснитесь! – завопил Арчи. – Вставайте!

Человек всхрапнул, приоткрыл небесно-голубой глаз, затем второй, точно такого же окраса, и Арчи с удивлением узнал в их обладателе великого князя Владимира Львовича.

– Черт возьми, – произнес великий князь с непритворным изумлением, – куда это я попал?

Глава 30,

в которой Франсуа вспоминает уроки истории

С самого начала Франсуа без обиняков заявил Амалии:

– Мадам, это плохой план!

– Да пойми же, Франсуа, – терпеливо сказала Амалия, – я не могу допустить, чтобы Арчи убили. И князя тоже.

Франсуа машинально отметил, что Арчи в речи мадам стоит на первом месте, перед князем, и нахмурил лоб. Лично он полагал, что такой красивой женщине, как Амалия, только к лицу, если из-за нее будут драться не на жизнь, а на смерть. Но раз уж она сама считает иначе…

– То есть вы предлагаете их похитить! – воскликнул он.

– Совершенно верно.

– И засунуть в погреб!

– Да, пока они не остынут. Не забывай, что в погребе чертовски холодно.

– И как же вам удастся заставить их туда залезть? Сами, по своей воле, они туда точно не пойдут!

– Гм, – сказала Амалия. – У меня есть снотворное.

– Ага, опоить и похитить?

– Да. И ты мне в этом поможешь.

– Погреб – чертовски опасное место, мадам! Вы подумали о том, что они будут делать, когда придут в себя? Правильно: дадут волю рукам. А в погребе, между прочим, полно бутылок. Хороший удар бутылкой может быть не хуже пистолетного выстрела, мадам! А бочки с вином? Помните горбатого Ричарда, который утопил в вине своего брата Кларенса? – спросил Франсуа, имея в виду популярную легенду об английском короле Ричарде Третьем, ставшем нарицательной фигурой для обозначения всякого рода злодеяний. – Как бы нам не пришлось вновь увидеть нечто подобное! – Франсуа аж передернуло. – Какое варварство – так портить вино! Только англичане на подобное способны.

– Хорошо, – в изнеможении промолвила Амалия. – Тогда мы их свяжем. И ты останешься следить за ними, раз уж тебя так беспокоит сохранность герцогского вина.

Вот такой разговор состоялся накануне тех странных происшествий, которые произошли с герцогом и великим князем.

Надо сказать, что опасения Франсуа были отнюдь не беспочвенны, ибо, как только несостоявшиеся дуэлянты пришли в себя и бросили взгляд сквозь решетку, они синхронно бросились вперед, мечтая вцепиться друг другу в горло. Оба при этом не удержались на ногах и покатились на пол.

– Я тебя убью!

– Ну, дай мне только до тебя добраться!

Однако, уразумев, что они оба оказались в одинаково плачевном положении, соперники малость поостыли и устроились возле разделявшей их решетки.

– Ох уж мне эта Амалия! – вздохнул князь. – Никогда не знаешь, что она придумает в следующее мгновение. Потрясающая женщина, клянусь!

– Я бы попросил вас, кузен, – сухо сказал Арчи, – быть повежливее! Не забывайте, что вы говорите о моей жене, герцогине Олдкасл!

– Что? – вскипел князь. – Да я ее знал задолго до тебя!

– Однако же предпочла она меня.

– Это с женщинами бывает: вешаются на всякую дрянь, даже сказать стыдно!

– Что? Да я тебя…

Если бы у них были свободны руки, они бы, несомненно, уже задушили друг друга, даже несмотря на разделяющую их решетку. Поняв, однако, что осуществить желание им не суждено, они угомонились, и каждый лишь злобно поглядывал на противника краем глаза, не решаясь заговорить.

Первым не выдержал, естественно, великий князь.

– И все-таки ты ей не пара! – заявил он.

– Это отчего же?

– Да так. Молокосос! Куда тебе управиться с такой женщиной!

– Не переживай: управляюсь получше некоторых.

– Это как же понимать? – оторопел Владимир Львович.

– Да как хочешь!

– Арчи, – заявил великий князь в порыве откровенности, – я тебя все равно убью. Как только выйдем отсюда, тебе конец!

– Это мы еще посмотрим, – отозвался Арчи обидным тоном.

Наступило долгое молчание.

– Что-то здесь холодно, – пожаловался князь. – Когда я проснулся, то решил даже, что меня опять в кутузку упекли.

– В кутузку? – ужаснулся Арчи.

– Да, я в Лондоне немного набедокурил, когда узнал, что Амалия от меня ушла. Чудная у вас страна – даже напиться и то нельзя! Как вы тут вообще живете, хотел бы я знать?

– А! Так это ты приходил ко мне в особняк!

– И ту хижину ты называешь особняком? У меня в Москве и то лучше, а про питерские хоромы я вообще молчу!

– А замок у тебя есть? – с вызовом спросил Арчи.

Князь слегка замялся.

– У нас в России замков не строят.

– То-то и оно. Голодранец ты, словом!

После энергичного протеста со стороны Владимира Львовича вновь наступила тишина.

– Интересно, который сейчас час? – произнес князь немного погодя.

– Понятия не имею.

– У меня в жилете часы, да мне их не достать…

– Интересно, когда нас освободят? – спросил Арчи еще через полчаса.

– Никогда, – вздохнул в ответ Владимир Львович.

– Что это ты там делаешь? – полюбопытствовал Арчи, заметив, что кузен как-то странно дергается.

– Пытаюсь снять веревки, – горько отозвался князь, – но ни черта не выходит.

– У меня тоже, – признался Арчи.

Время тянулось невыносимо медленно. Никто не шел. Фонарь затрепетал и потух.

– Арчи, – раздался из темноты голос Владимира Львовича, – ты как с ней познакомился?

– В церкви, – прозвучал ответ с другой стороны решетки.

– Да? А я на скачках. – Вздох. – Потому, наверное, она за тебя и вышла, что вы в церкви встретились. Женщины, они такие! Им подавай надежных, которые попроще! Нет чтобы человеку в душу заглянуть!

Арчи потряс головой. Он не понял ни слова из сказанного кузеном.

– Я есть хочу, – несмело признался князь.

– Я бы тоже не отказался.

Пауза.

– Слушай, – всполошился князь, – тут у вас крысы водятся? А то я их не выношу!

– Не знаю, – ответил Арчи безнадежно. – Может, и водятся.

Из темноты раздалось сопение.

– Бывали случаи, – угрожающе прожурчал князь, – когда крысы сжирали человека целиком.

– Да? – ужаснулся Арчи.

– Ты «Мемуары» Казановы читал?

– Нет.

Хорошо, что было темно, не то князь сразу бы увидел, как у его кузена заполыхали щеки.

– Там про это как раз и говорится.

Князь преувеличивал. В «Мемуарах» шла речь о том, что некоторые узники венецианской тюрьмы жили в ужасающих дырах, и когда им приносили пищу, ее надо было сразу же съесть, иначе бы ею завладели крысы.

– Черт, какая крепкая веревка! – выругался князь в темноте. – Я даже ноготь сломал. Ну, попадись мне Амалия… Интересно, что она сейчас делает?

Арчи встрепенулся.

– Да, что она делает? О черт! – завопил он. – Она наверняка ищет того, кто хотел ее убить! А я тут сижу! Я должен быть с ней! А все ты! Если с ней что-нибудь произойдет, я тебя прикончу!

– Что с ней должно произойти? – удивился князь.

Арчи рассказал ему, как на карету Амалии неизвестный свалил дерево, как она стреляла в него, но он странным образом исчез.

– Нам надо ее искать! Вдруг она в опасности?

– Вот именно! А мы тут заперты!

– Стой, у меня идея! Я могу шевелить пальцами. Повернись спиной к решетке и прижми к ней руки. В ней достаточно широкие отверствия, и я попробую развязать узлы у тебя на руках!

Собственно говоря, до этого давно стоило додуматься.

– Только поскорее!

Кое-как Арчи все же сумел развязать князя.

– Теперь ты развязывай меня!

– Сейчас, только ноги освобожу, а то они у меня совсем затекли!

Они сбросили путы, но двери их клетушек были заперты на замок.

– А, все равно! – фыркнул Арчи, разогнался и врезался в дверь так, что вся решетка с жалобным скрежетом повалилась, причем не только со стороны Арчи, но и со стороны князя. Время и ржавчина сделали свое дело, да и силушкой господь бог герцога не обидел. Одним словом, путь был свободен.

– Прекрасно! – одобрил князь. – Теперь пошли, я с тобой.

– Осторожно, здесь ступеньки! Не сломай себе шею!

Но ничего подобного с князем не случилось. Он даже успел прихватить по дороге пару бутылок коллекционного вина, чего Арчи даже не заметил.

Разобравшись с воителями и временно успокоившись на их счет, Амалия решила, что пора всерьез взяться за Эмберов.

Она встала спозаранку, оделась в костюм егеря, а на ноги натянула непромокаемые сапоги. Затем захватила револьвер, лопату с короткой ручкой, коробку патронов и какой-то вонючий сверток, взяла с собой Зигзага и кружным путем направилась к поместью Эмберов.

Как и сказал Арчи, те устраивали большую охоту. Человек десять всадников, егеря и собаки потянулись в лес. Путь для Амалии был свободен.

Она сунула за пояс револьвер, проследив за тем, чтобы он легко вынимался, и зашагала к поместью, прячась за деревьями. Собака следовала за ней.

Подойдя достаточно близко, Амалия остановилась, достала вонючий сверток, вытащила из него кусок подпорченного мяса и дала понюхать Зигзагу.

– Зигзаг, искать!

Пес с недоумением уставился на мясо, затем на Амалию.

– Ищи! Ищи, дружок!

Пес припал носом к земле. Амалия с облегчением отшвырнула тухлятину и вытерла ладони носовым платком.

Они зашли на задний двор. Зигзаг бросился к столбу и стал лихорадочно копать возле него.

В вырытой ямке обнаружилась дохлая кошка, мягко говоря, не самого лучшего вида. Амалия отвернулась.

– О нет, Зигзаг! То, что мы ищем, гораздо больше! Ищи!

Обернувшись, Амалия заметила двух слуг, которые показались из-за угла.

– А, щучья холера! Зигзаг, ко мне!

Она нырнула в какой-то сарайчик. Зигзаг прижался к ее ноге.

Слуги прошли мимо, громко разговаривая.

– А я ей говорю: нечего меня учить!

– Ну, а она?

– Она-то? Да с ней спорить бесполезно…

– Пошли, Зигзаг, – скомандовала Амалия, когда слуги скрылись из виду.

Но пес куда-то пропал. Амалия не сразу заметила, что он отбежал в глубь сарая, туда, где были навалены кучей грабли и прочий сельскохозяйственный инвентарь. Морща большой лоб, Зигзаг обнюхивал землю возле этой кучи.

– Зигзаг! – тихо сказала Амалия, приближаясь. – Что ты нашел, мой умница?

Пес коротко гавкнул. Амалия стала отваливать в сторону мотыги, носилки, старые заржавленные серпы… Ткнув землю носком сапога, Амалия почувствовала, что та мягкая, словно ее недавно копали.

– Ну-ну, – сказала она себе и отбросила последнее, что скрывало от нее могилу.

Зигзаг стал яростно копать, расшвыривая комья в разные стороны. Амалия велела ему отойти, и он с неудовольствием послушался. Амалия взяла в руки лопату и осторожно разрыла землю.

Труп лежал на глубине чуть меньше фута. Очевидно, тот, кто его сюда положил, был никудышным могильщиком.

Сначала Амалия увидела плечо, затем шею, затем голову мужчины. На лице неизвестного по-прежнему была маска. Теперь было видно, что она наспех сделана из какой-то материи типа ситца.

– Ладно, – промолвила вслух Амалия, – пора кончать с этим.

Она положила лопату, осторожно потянула маску вверх и увидела под ней знакомое лицо.

Это был Генри Брайс.

Зигзаг яростно тявкнул и вскочил на ноги. Амалия резко обернулась и увидела в дверях смертельно бледную Беатрису Эмбер.

Губы Беатрисы шевельнулись.

– Что вы тут делаете? – хрипло спросила она.

Амалия выпрямилась и на всякий случай сунула руку за отворот куртки. Зигзаг зарычал.

– О, – небрежно сказала Амалия, – я тут за викария Морриса. Читаю молитвы над усопшим, так сказать. По-моему, его похоронили в крайней спешке, миссис Эмбер. Или, вернее, Сара Беатриса Крафт?

Глава 31,

разоблачительная

– Значит, вы все-таки догадались, – тихо проговорила Беатриса Эмбер.

– Да. Ваш отец – американец, а американцы обычно дают детям по два имени. Естественно, когда я узнала о некой Саре Б. Крафт, я сразу же подумала о вас.

Амалия указала на покойника.

– А это, если не ошибаюсь, ваш брат?

Беатриса отвела глаза.

– Вы не ошибаетесь.

– Это вы поручили ему убить меня?

Леди Эмбер вскинула голову.

– Что на вас нашло? – Она хоть и с запозданием, но вернулась к привычному образу благородной леди, вынужденной защищаться от возводимых на нее гнусных наветов. – Вы забываете, с кем вы говорите!

– Напротив, я как раз хорошо помню, что имею дело с двуличной особой, которая хотела во что бы то ни стало завладеть драгоценным камнем, принадлежавшим ее отцу. Я знаю о вас все, леди Беатриса! Это вы распространяли нелепые слухи о том, что «Принцесса» якобы приносит несчастье. Вы обратились к мошеннику Кардиффу, чтобы устроить несколько несчастных случаев, которые придадут слухам видимость правдоподобия. Как знать, может, вам показалось мало сожженной зря сторожки и старого дерева, и вы замахнулись на большее? А?

– Я отвергаю все ваши обвинения!

– Пока я знаю только, что этот человек – ваш брат и он пытался убить меня.

– Нет! Нет! Генри никогда бы…

– О, вам позволительно говорить все, что угодно: вас же там не было. Боялись замараться? Вы – сообщница убийцы, вот вы кто!

– Я? А кто же тогда вы? За что вы застрелили беднягу?

– За то, что он хотел размозжить мне голову. По-моему, это весьма веская причина.

– Вы лжете! Лжете! – Леди Беатриса обхватила виски ладонями. – О, боже мой!

Зигзаг тихо зарычал. Амалия проворно отскочила к стене.

– Лорд Стивен, какой сюрприз! Я заметила вторую дверь, еще когда вошла сюда. С вашей стороны было очень любезно ею воспользоваться. А теперь опустите лопату, которую вы держите, не то я могу подумать, что вы нанялись садовником. Какое неприличное занятие для лорда!

Лорд Стивен Эмбер, обуреваемый противоречивыми чувствами, все еще сжимал занесенную лопату. «Ну и семейка!» – мелькнуло в голове у Амалии.

– Что она знает? – спросил он у жены.

– Все, – ответила Беатриса дрожащим голосом. – Она знает мое имя, знает о Кардиффе, знает о Генри. И она вбила себе в голову, что мы хотели ее убить, представь себе!

– Черт! – Стивен опустил лопату. – Хорошо. Поговорим спокойно, герцогиня. – Он обернулся к жене. – Эта затея с бриллиантом с самого начала была сплошной глупостью. Я мог купить тебе пригоршню других, ничуть не хуже его. Зачем, ну зачем ты меня не послушалась?

– Он так нравился папе… – тихо сказала Беатриса. – Мой отец был очень хорошим человеком. Я хотела вернуть бриллиант в память о нем. Я думала, ему это было бы приятно. Когда я вернулась в Англию, я первым делом выкупила старый дом, где мы когда-то жили.

Амалия мысленно застонала. Черт возьми, как же она не додумалась навести более подробные справки!

– Потом я вспомнила о «Принцессе». Я хотела ее купить, но владелец, брат нынешнего герцога, не соглашался продать ее мне. Стивен предложил нанять воров, чтобы выкрасть камень, но я не захотела действовать таким образом. Потом владелец утонул, и мы решили завладеть камнем хитростью. Мы распустили слух… Кардифф нанял человека, чтобы тот организовал несколько безобидных происшествий, которые припугнут хозяина. Но мы и в мыслях не имели убивать вас!

Амалия сделала вид, что напряженно раздумывает.

– Почему я должна вам верить?

Беатриса пожала плечами. Она выглядела старой, усталой и поблекшей.

– Не знаю. Появление Генри здесь было для нас, как гром среди ясного неба. Я потеряла его из виду несколько лет тому назад, еще когда мы жили в Канаде. Он заявил, что уедет в тропики искать счастья, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Когда я встретила его здесь, то была поражена. Я сказала Стивену, что человек, который называет себя Генри Брайсом, – мой брат. Иногда Генри занимал у меня деньги, но не очень много. Он говорил, что вскоре станет очень богат. Мне нравилась его невеста – скромная, милая девушка. Поверьте, если бы они поженились, я бы их не оставила. Позавчера Стивен отправился за ветеринаром – две наши лошади занемогли, а они стоят больших денег. Он гнал во весь опор и вдруг увидел человека, который, шатаясь, брел по дороге. Стивен еле успел остановиться.

– Это был Генри, – добавил Стивен Эмбер угрюмо. – Я хотел отвезти его к врачу, но он запретил. Я не знал, что мне делать. Я видел, что он тяжело ранен, и отвез его домой. Хотел все-таки позвать доктора, но он умер буквально через пять минут. Беатриса осталась с ним, а я вновь отправился за ветеринаром – в тот раз я ведь так до него и не доехал. И только когда я увидел вашу карету, дерево и пилу возле него, я сообразил, что к чему. Я привез ветеринара, оставил его в конюшне и поднялся рассказать Беатрисе, в чем дело. Мы не знали, как поступить. В усадьбе находились гости, на утро была назначена охота… Тогда мы отнесли его сюда, в сарайчик, и закопали. Повторяю: мы ничего не знали о том, зачем ему понадобилось убивать вас.

– Ну, эту шараду как раз разгадать легко, – возразила Амалия. – Если герцог и герцогиня Олдкасл умирают без мужского потомства, Брюс, а с ним его сестра Мэри Невилл становятся очень богатыми, а Мэри Невилл – невеста вашего брата. Именно на это и рассчитывал мистер Брайс… простите, мистер Крафт… говоря о деньгах, которые вот-вот свалятся ему на голову.

– Ужасно! – простонала Беатриса. – Генри всегда был немного безалаберный, но он не был убийцей, поймите! Мой брат – не такой человек! Это абсурд, я не могу в это поверить!

– Вот именно, мадам, абсурд, – отозвалась Амалия. Вечно родственники преступника пытаются уверить вас, что убийца, мошенник, законченный мерзавец – ангел во плоти, только вы этого не разглядели. – Ваш брат не человек, а труп… который вы закопали до лучших времен в заброшенном сарае. Какое трогательное проявление сестринской любви, вы не находите?

Жилка на виске Стивена Эмбера затрепетала.

– Прекратите провоцировать мою жену! – зашипел он, белея. – Сами-то вы кто такая? Застрелили беднягу, когда он не мог защищаться…

– Так уж я устроена, – отозвалась Амалия беспечно. – Не люблю, когда мне на голову сваливают деревья. Так недолго и ушибиться.

Ее ирония только еще больше распалила лорда Стивена.

– Какая-то выскочка, всюду сующая свой нос… Проныра!

– Сами виноваты, – отрезала Амалия, придерживая за ошейник Зигзага, который так и норовил вцепиться в ляжку благородного лорда. – Нечего было прятать труп. Вы совершили ошибку. Да и вообще вы – порядочный остолоп, милорд. Вся эта затея с проклятием камня просто смехотворна. Теперь вам придется долго объясняться с коронером, судьей и не знаю, с кем еще. Пойдем, Зигзаг.

Амалия шагнула к двери.

– Куда вы? – крикнул лорд Стивен. – Нет, вы не уйдете просто так! Вы должны дать нам слово, что никому не расскажете о том, что случилось!

– Стивен, Стивен! – взмолилась Беатриса. – Оставь ее в покое. Пусть уходит!

– Нет, ты не понимаешь! Будет грандиозный скандал! Я не могу этого допустить.

Он поднял лопату. Блеск его глаз не понравился Амалии.

– Черт возьми, как интересно! – прозвенел позади лорда Эмбера голос с чистейшим оксфордским акцентом. – Прямо как в театре!

Лорд Стивен разжал руки и выронил лопату. Зигзаг довольно гавкнул. Беатриса в ужасе поднесла ладонь ко рту.

– Володя, это вы? – несмело спросила Амалия.

– Я, а кто же еще? – отозвался князь.

Стивен Эмбер сделал шаг вперед.

– Так, лорд Эмбер… – скомандовал Арчи, выступая из тени, – ну-ка, отойдите от моей жены!

Затем он подскочил к Амалии и заглянул ей в глаза.

– Амалия, вы целы? Все в порядке?

Беатриса Крафт, она же Эмбер, метнулась к мужу и зарыдала.

– А, проклятие! – завопил Владимир Львович. Он оступился в потемках и едва не свалился в яму. – Здесь труп!

– Это Генри Брайс, – сказала Амалия. – Вернее, Генри Крафт, брат леди Эмбер.

– Хорошенькое дельце… – пробормотал Арчи.

– Помянем Генри как-его-там, – благодушно изрек князь и припал к горлышку бутылки. Раздалось выразительное бульканье.

– Володя! – встрепенулась Амалия. – Немедленно прекратите!

– Должен же человек чем-то радовать себя, – отозвался Владимир Львович беспечно. – Мы уж думали, вы в опасности!

Амалия улыбнулась, незаметно пряча свой револьвер подальше.

– Вы подоспели как раз вовремя. Кстати, леди Эмбер, вас не затруднит вызвать полицию?

Втроем они вышли из сарая наружу, и Амалия, присев возле плетня, рассказала, что ей удалось узнать у Беатрисы Эмбер.

Владимир Львович допил бутылку и, широко размахнувшись, отшвырнул ее на добрых полсотни шагов.

– Если бы я был с вами, – заявил он, – такого бы никогда не случилось.

Амалия не стала его разубеждать.

– Вот и констебль Уолтерс, – сказал Арчи. – Держу пари, он будет чувствовать себя не в своей тарелке, допрашивая Эмберов.

Забегая вперед, отметим, что герцог оказался совершенно прав.

– А как вам вообще удалось найти труп? – спросил Арчи.

Амалия дала исчерпывающие объяснения.

Двое слуг вынесли тело из сарая и положили его на траву. Вокруг немедленно стали собираться любопытные. Лорд и леди Эмбер скрылись в замке от чужих глаз. Беатриса всхлипывала, Стивен старался держать лицо, но это у него плохо получалось.

– Мы можем идти, – несмело заметил Арчи.

– Не сейчас, – отозвалась Амалия.

– Да? – Арчи смущенно почесал нос. – А чего мы ждем?

– Сама не знаю, – ответила Амалия. – Но что-то должно произойти.

Труп прикрыли куском холста. Прибыл доктор Арлингтон и после беглого осмотра отметил, что смерть наступила от трех огнестрельных ранений в живот. Уолтерс ушел в замок допрашивать его хозяев. Люди приходили, уходили, показывали друг другу пальцем на лежащее тело, судачили, обменивались догадками и с любопытством поглядывали на Амалию и ее кавалеров. Затем появился викарий Моррис. Он посмотрел на мертвеца и вздохнул.

– Печально, очень печально! Кто бы мог подумать! Такой с виду достойный молодой человек!

С охоты вернулись гости Эмберов и были огорошены вестью о том, что в поместье обнаружен труп. Большинство гостей сразу же ощутило досаду оттого, что не находится где-нибудь в другом месте, не претендующем быть филиалом мавзолея.

Наконец-то Амалия увидела того, вернее, ту, чьего прихода так долго дожидались. Мэри Невилл шла по дороге стремительным шагом. Ее лицо словно застыло, и Этель Стерлинг едва поспевала за ней.

– Дорогая, прошу вас! Дорогая, не надо!

Мэри Невилл бросила на кузена и Амалию невидящий взгляд, подошла к телу и отдернула прикрывающую его ткань. Этель Стерлинг взвизгнула и отскочила в сторону.

– О боже! Боже!

– Это Генри, – сказала Мэри упавшим голосом, – а я думала, мне солгали. Что же здесь случилось?

– Позавчера, – спокойно ответила Амалия, – мистер Генри – кстати, его фамилия вовсе не Брайс, а Крафт – подпилил дерево с таким расчетом, чтобы оно упало на карету, в которой я ехала. Когда я все же выбралась оттуда, он подошел добить меня, и я его застрелила.

– Генри Крафт! – как во сне повторила Мэри.

– Да. И, по-моему, вы имеете честь знать его сестру. Ее зовут Беатриса Эмбер, но на самом деле она Сара Беатриса Крафт. Она и спрятала тело.

У Мэри вырвался горький смешок.

– Очередные проходимцы! Что ж, этого и следовало ожидать. Пойдем, Этель!

Она повернулась и зашагала обратно. Этель Стерлинг засеменила вслед за ней, машинально поправляя волосы.

Определенно, Мэри Невилл не везло. Вечно ей попадались многодетные отцы, двоеженцы и, как она сама выразилась, проходимцы.

– Жаль, – угрюмо сказал Арчи, когда они возвращались обратно в Олдкасл.

– Что жаль, Арчи?

– Что Генри Брайс уже не заговорит. Жаль, что я не смогу притянуть ее к ответственности. Она ведь была с ним заодно, это очевидно. Наверняка именно она пыталась отравить меня.

– Еще бы, – подтвердил великий князь, – яд – истинно женское оружие!

Амалия могла бы рассказать им множество историй, в которых отравителями выступали мужчины, но не стала этого делать.

– Кстати, – вдруг встрепенулась она, – а где Франсуа? Я думала, он должен быть с вами.

Мужчины переглянулись.

– Франсуа?

– А, Франсуа! Вы не представляете, Амалия. Он не хотел нам говорить, куда вы отправились, и мне пришлось его немного придушить, чтобы он вспомнил.

– Володя, – спросила обеспокоенная Амалия, – я надеюсь, вы его не убили?

– Я? Нет! Кузен не дал.

– Слава богу. А как Франсуа мог вам сказать, куда я пошла? Он же не знал этого!

Владимир Львович глубоко вздохнул.

– Видите ли, Амалия Константиновна, – сказал он, – есть аргументы, заставляющие человека вспомнить даже то, чего он не знает!

– Вы меня пугаете, Володя!

– Я и сам себя иногда пугаю, Амалия!

– Миледи, – вмешался Арчи, – прекратите флиртовать с моим кузеном. Иначе мне придется вызвать его на дуэль!

И окрестности огласились дружным смехом.

Глава 32,

аналогичная предыдущей

– Мадам, – были первые слова Франсуа, когда Амалия вернулась в Олдкасл, – я хочу домой!

Произнеся эти слова, он дотронулся до своей шеи и слегка поморщился.

– Сначала за мной гнались с вилами, затем этот, с вашего позволения, ненормальный вцепился мне в горло и стал трясти, словно я мешок с деньгами. – Франсуа содрогнулся. – Ужасно! Учтите, мадам: я не приучен терпеть подобное обращение! В конце концов, я всего лишь повар, а какой толк от придушенного повара?

– Франсуа, – объявила Амалия, – я его нашла!

– Кого?

– Не кого, а что. Труп!

– Да? – Франсуа разом позабыл все свои горести. – И кто это был?

Следующие четверть часа прошли под аккомпанемент его восторженных ахов и охов.

– Ах, мадам, какая вы умная! Даже не верится!

– Есть немножко, – весело отозвалась Амалия. – Теперь осталось только вывести на чистую воду нашего номера второго.

– Ох, это будет непросто! Теперь, когда номер первый выведен из игры, можно сказать, намертво, номер второй затаится.

– Ничего, мы его спугнем!

– Вам будет нелегко его расколоть, мадам, вот увидите!

– Следи за языком, Франсуа, сколько тебе говорить… Не волнуйся, я его расколю, и не таких кололи. А для тебя есть одно маленькое поручение.

– Мадам, – молвил повар сокрушенно, – вы хотите моей смерти.

– Вовсе нет, Франсуа!

– Да, мадам! Кончится тем, что я буду стоять вместо чучела в чистом поле.

– Ну, Франсуа, не будь таким пессимистом!

– Вам легко говорить, мадам!

– Кроме того, я ручаюсь, что тебе не грозит никакая опасность.

– О! Это еще как поглядеть!

– Разве что если ты пережаришь мясо.

– То есть?

– Франсуа, от тебя требуется только приготовить обед на пять человек. А ты что подумал?

Повар схватился за грудь и с облегчением выдохнул.

– И это все? Так что же вы сразу не сказали?

Покинув Франсуа, Амалия первым делом заглянула в гостиную.

– Арчи, скажите мне одну вещь. Когда Генри Брайс приезжал сюда, где он останавливался? Не в коттедже Невиллов?

– Нет, в «Веселом кабане». А что?

– Это упрощает дело. Садитесь и пишите констеблю Уолтерсу. «Дорогой мистер Уолтерс. Полагаю, что в интересах следствия будет опечатать комнату мистера Брайса в «Веселом кабане». Примите мои поздравления в связи с успешным раскрытием дела». И подпись.

– Между прочим, – сказал Арчи оскорбленно, выписывая пером какой-то замысловатый размашистый крендель вместо подписи, – он ничего не раскрыл.

– Неважно, бумага все стерпит. Дайте письмо Скрэмблзу, пусть отнесет. Кстати, Арчи, к нам на обед будут гости.

– Кто?

– Мэри, Брюс и Этель.

– Нет! Вы хотите, чтобы я сел с ними за один стол?

– Хочу и даже настаиваю.

– Но, Амалия, я не могу!

– Вы должны. Иначе я не смогу доказать ее причастность к этому делу.

– А как вы собираетесь это сделать?

– Пока секрет. Где князь?

– Полагаю, в погребе. Ему очень пришлось по вкусу мое вино.

– Э-э, это плохо! Он мне нужен трезвым!

Амалия извлекла Владимира Львовича из погреба, отчитала его, дала ему поручение и услала в «Веселого кабана».

– Итак, Франсуа, ты должен показать себя во всем блеске! У нас будут трое гостей.

На самом деле их оказалось пятеро, ибо в последнюю минуту подошли викарий Моррис – поздравить Амалию с тем, что все ее страхи и опасения остались позади, – и доктор Арлингтон, явившийся осмотреть Амалию.

– Вы удивительно быстро оправились от потрясения, миледи. Вы поистине замечательная женщина!

У Мэри Невилл были заплаканные глаза. Брюс Невилл, воспользовавшись удобным случаем, попросил у Арчи сто фунтов «в долг» и получил их.

– А я думал, ты разорен! – удивился Брюс, пряча деньги.

– Что? – Арчи нахмурился. – Нет, похоже, дела мои лучше, чем я думал.

Франсуа превзошел самого себя: из обычной говядины он сотворил дюжину кулинарных шедевров, и не по чьим-то давно опробованным рецептам, а пользуясь исключительно собственным вдохновением. Даже Мэри Невилл сумела на время отвлечься от своих переживаний.

– О, ваш повар – просто сокровище!

– Настоящий клад, – хмыкнул Арчи.

Разговор вскоре перешел на недавние события.

– Кто бы мог подумать, – сказала Мэри Невилл, – что это окажется Генри! Он мне казался таким приличным человеком!

– Увы, и мне тоже, – сокрушенно подтвердил викарий.

– Как, должно быть, ужасно, когда на тебя падает дерево, – вставила Этель Стерлинг.

– Еще одну порцию, доктор? – спросила Амалия, заметив, что тарелка Арлингтона пуста.

– Гм, – в раздумье промолвил доктор, – конечно, грех чревоугодничать в моем возрасте, но… В конце концов, один раз живем.

– Как это верно сказано! – поддакнул Брюс.

– Теперь, слава богу, для вас все позади, – сказала Мэри Невилл.

– Да, – вздохнула Амалия, – лишь бы только нашли его сообщника.

– Кого? – удивился Брюс.

– Сообщника Брайса. Уолтерс думает, что тот действовал не один, и надеется отыскать в его бумагах намек на то, кто это был. Ну, вы знаете, всякие записки там, заметки…

– Кажется, – заметил Арчи, – констебль опечатал его комнату в «Веселом кабане».

– Да, верно. Он собирался просмотреть все бумаги, как только освободится.

Мэри Невилл побледнела.

– Но я думала, Генри действовал заодно с сестрой…

– Уолтерс в этом не уверен, – беспечно отозвалась Амалия. – Кстати, я вам еще не рассказывала? Его сестра решила провернуть одну забавную аферу, чтобы завладеть «Принцессой».

– Бриллиантом? – заинтересовался Арлингтон.

– Совершенно верно. – И, опустив кое-какие подробности, в том числе об участии полковника Хоторна, Амалия рассказала, как Сара Беатриса Крафт пыталась заполучить сиреневый камень.

– Боже мой! – воскликнул Арлингтон. – Это просто неслыханно!

– Чудовищно! – вторила ему Этель Стерлинг.

– Потрясающе! – восхитился Брюс.

– Невероятно! – вырвалось у Мэри Невилл.

– Странная она женщина, леди Эмбер, – заметил викарий Моррис. – Я пытался разузнать о ней побольше, когда она полгода тому назад приехала с мужем в эти края, но мне удалось узнать только, что она из Австралии. Не хочу сказать, что уже тогда у меня появились кое-какие подозрения на ее счет, но… ей определенно было что скрывать.

– Это неописуемый скандал! – возрадовался Брюс. – Вот смеху-то!

Обед закончился на приятной ноте. Пока Арчи оставался с кузенами в гостиной, Амалия отвела доктора Арлингтона в сторону.

– Доктор, я хочу кое о чем с вами поговорить.

Доктор удивленно посмотрел на нее.

– Я к вашим услугам, ваша светлость.

– Можете называть меня просто Амалией. Как я поняла, вы давно знаете семью моего мужа.

– Да, более двадцати лет.

– Я хотела спросить, что вы скажете о смерти родителей Арчи и его сестры. Вокруг этого было столько разговоров… Конечно, теперь я знаю, что все сплетни насчет проклятия бриллианта придуманы леди Эмбер, но все же я не могу отделаться от неприятного ощущения – что-то здесь не так.

– Вот как? – довольно сухо сказал доктор. Однако он посмотрел внимательнее в лицо Амалии и, казалось, немного смягчился. – Что ж, могу вас заверить: все три смерти абсолютно естественные. У матери Арчи была скоротечная чахотка, но, строго между нами, я полагаю, что на самом деле ее довел до болезни муж. Вы наверняка слышали, каким он был человеком. Сам он умер от удара. Никаких следов отравления ни в его случае, ни в случае его жены я не заметил, – добавил доктор, проницательно глядя на свою собеседницу. – Что касается дочери… – он слегка замялся, – тут было другое.

– Что именно? – Амалия вся обратилась в слух.

– Вы же знаете, она покончила с собой. Удавилась. Я осматривал ее…

«Ей все-таки помогли умереть», – промелькнуло в голове у Амалии.

– Но я не стал ничего говорить ее отцу… После ее смерти он стал винить себя в случившемся. До него наконец дошло, каким бессердечным тираном он был… но, увы, слишком поздно. Он надломился, и то, что он умер от удара, меня не удивило. Накануне к нему заходил Моррис, и потом викарий мне рассказал, что герцог был совершенно не в себе. Но тогда, когда умерла Джорджина, я ему не сказал… – Арлингтон нахмурился. – Дело в том, что Джорджина ждала ребенка.

Амалия на мгновение остолбенела, но тотчас взяла себя в руки. Это было совсем не то, что она рассчитывала услышать.

– Она была беременна? И потому покончила с собой?

– Я уверен в этом. Если бы ее отец узнал, он бы… Я не знаю, что бы он сделал. И я ему ничего не сказал.

– Спасибо, доктор, – пробормотала Амалия, пожимая ему руку. – Вы мне очень помогли.

На Принсхиллз медленно опускались сумерки.

В деревне зажигались огни, в небе их примеру следовали звезды. В траве застрекотал сверчок, вскоре к нему присоединился второй. Пестрый кот бесшумно крался вдоль стены. На мгновение он остановился, сверкнул глазами в ночь и слился с ней.

Позже от ночи отделилась тень и подкралась к «Веселому кабану». Она осторожно обошла здание, отыскала открытое окно первого этажа и после нескольких неудачных попыток забралась в него. Поскольку приличные люди, согласитесь, не имеют привычки проникать в здания через окна, когда существуют двери, остается только предположить, что тень явилась с намерениями, которые трудно протащить с собой законным путем.

В отличие от тени, Амалия прошла через главный вход, поднялась по лестнице и, нимало не скрываясь, завернула в десятый номер. Дверь должна была быть опечатана, но Амалия даже не задумалась об этом. Впрочем, печати кто-то уже снял.

Оглушительно чихнув пару раз, Амалия переступила через порог. В комнате никого не было, и наша героиня зажгла свет.

– Так, – с удовлетворением сказала себе Амалия и стала обыскивать комнату.

Она начала с ящиков, затем переключилась на два небольших чемодана, стоявших у кровати. Поиски не дали, очевидно, ничего особенного, потому что то и дело Амалия разочарованно бормотала себе под нос:

– Ничего… Ничего…

Она оглядела пепельницу, стол, даже приподняла уголок ковра.

– Постойте-ка, а это что такое? Записка?

Амалия села на кровать, не заметив, что за ее спиной дверца шкафа стала тихо открываться.

– «Дорогая…», ах, черт, неразборчиво… «Дорогая Этель, надеюсь, ты…»

Амалия вскочила с постели, и вовремя. Лезвие блеснуло в воздухе, и перья из разрубленной перины столбом взметнулись к потолку.

– Отдайте записку! – прохрипела Этель Стерлинг, выпрямляясь во весь рост с устрашающим клинком в руке.

Теперь в ней не было ничего от привычного вида бедной родственницы. Голос, повадки, даже лицо – все стало другим. Стальным, жестким и застывшим.

– Дорогая Этель, – пролепетала Амалия, пятясь, – к чему эти шутки? Я просто нашла клочок бумаги…

– Нашли клочок? – Этель пронзительно рассмеялась, обходя кровать и наступая на Амалию. – Вы думаете, я хочу, чтобы меня повесили? Отдайте записку!

– Вам она так нужна, Этель?

Амалия отступала, Этель наступала.

– Значит, это вы подсыпали мышьяк Арчи, пока Брайс отвлекал прислугу?

– А, так вы поняли! – Этель рассмеялась неприятным смехом. – Жаль, что я не рассчитала дозу.

– А тот человек, которого закололи? Его смерть – тоже ваших рук дело?

– Моих. Отдайте записку!

– За что вы его убили, Этель?

– Он видел нас с Генри. Отдайте же записку, иначе я прикончу вас!

– И что же вы рассчитывали получить за свои труды, Этель? Мэри Невилл вам что-то обещала? Или Брюс? А, Этель?

Они кружили по комнате, настороженно следя друг за другом.

– Брюс? – Этель хмыкнула. – До чего же вы глупы, миледи! Брюс стал бы герцогом Олдкаслом, а я, его жена, стала бы герцогиней! Мы женаты, ясно вам? Тайно поженились пару месяцев тому назад. Записку!

– И он знал, что вы собираетесь предпринять?

– Он? Нет! Этот слабак ни на что не способен. Не то, что Генри! У него была голова на плечах, только вот в последний раз он сплоховал. – Острие рапиры почти касалось Амалии. – Вам не надоело бегать от меня? Дайте сюда листок!

– Пожалуйста, – смиренно сказала Амалия, протягивая записку. – Да, Этель…

– Что? – Левой рукой Этель схватила вожделенный клочок бумаги.

– Никакой записки не существует. Я ее выдумала. Потому что я вовсе не глупа.

С диким воплем Этель Стерлинг бросилась на Амалию, но внезапно покачнулась и упала. Князь, подкравшийся сзади, ударил ее по голове бутылкой.

Констебль Уолтерс и двое полицейских вбежали в комнату.

– Вы все слышали, джентльмены? – обратилась к ним Амалия.

– Да, миледи!

– Забирайте ее.

– Да, миледи!

Герцогиня Олдкасл подошла к констеблю Уолтерсу и протянула ему руку. Смутившись, тот пожал ее.

– Хочу вам сказать, Уолтерс: вы молодец! Это дело будет достаточно громким, и вы наверняка сделаете себе имя. Может, вы мечтаете о переводе в Лондон? Я знаю, у вас большое будущее!

Оставив констебля, которого прямо-таки распирало от гордости, Амалия повернулась к князю.

– Володя, – укоризненно шепнула она.

– Что?

– Зачем бутылкой-то?

Владимир Львович развел руками.

– Так ничего другого под рукой не оказалось!

Глава 33,

в которой Амалия получает развод и девичью фамилию

– Я вам поражаюсь! – сказал Арчи, узнав о происшедшем. – Но как вы узнали, что это была она?

– Я не знала до самого конца, Арчи. Разумеется, кое-что подозревала, но… Видите ли, Этель была такой серой, безропотной и примерной, что я поневоле стала к ней приглядываться. Ни один человек, а тем более молодая женщина, не захочет добровольно влачить жалкое существование, питаясь одними надеждами. Но окончательно в своих подозрениях я убедилась только тогда, когда, подходя к «Веселому кабану», увидела, что свет в номере Владимира не горит. Мы условились, что если в ловушку попадет Мэри Невилл, он зажжет свет, а если это окажется Этель – света не будет. По-моему, он блестяще справился с возложенным на него поручением.

Этель Стерлинг была арестована. Ей должны были предъявить как минимум обвинение в убийстве Сэмюэля Рейли, но вызванные Арчи доктора подтвердили, что она психически невменяема, и ее поместили в лечебницу доктора Баттла – ту самую, куда небезызвестный Уивертон хотел упрятать Амалию.

Больше всех о поступке Этель Стерлинг сокрушалась Мэри Невилл. Мало того, что ее дорогая родственница оказалась замешана в ужасных происшествиях, она вдобавок вышла замуж втайне от всех, и за кого – за брата Мэри!

– Брюс, как ты мог! Поверь, я ничего не имела против Этель, но неужели ты не мог сказать мне? Я хотя бы приглядела за ней, а теперь что?

– Послушай, Мэри, но ты же была с ней вместе двадцать четыре часа в сутки и ничего не заметила. И я тоже не заметил! Я и понятия не имел, что она решила убрать с дороги Арчи, чтобы я стал герцогом, а она – герцогиней. По-моему, Арчи прав, что отправил ее в лечебницу.

– Как ты можешь так говорить, Брюс! Ведь это же твоя жена!

– Мэри, если бы я мог начать все заново, то, поверь, никогда бы на ней не женился. Арчи был прав: надо было мне найти кого-то более подходящего.

Лорду и леди Эмбер не было вообще предъявлено никаких обвинений. Их некрасивую роль в происшедшем попросту замяли, и по чистому совпадению вскоре после этого Беатриса и Стивен отправились в кругосветное путешествие.

Итак, еще одно дело Амалии было с успехом завершено. Что же касается предыдущих смертей в семье Олдкаслов, то после свидетельства доктора Арлингтона Амалия окончательно убедилась в том, что в них нет ничего необъяснимого, и с легким сердцем перестала о них думать, тем более что у нее появились другие заботы. Сначала надо было выпроводить великого князя, проследив за тем, чтобы он ненароком не прикончил Арчи. Впрочем, князь и Арчи после сидения в погребе сделались лучшими друзьями. Они пару раз даже выпивали вместе, и как-то Амалии довелось своими ушами услышать следующий диалог:

– Отдай мне Амалию, Арчи! На кой она тебе сдалась?

– А тебе? – заплетающимся языком возражал герцог Олдкасл.

– А мне она очень нужна! Дозарезу!

– Очень? Ну так слушай, князь: я тебя уважаю, но Амалию не отдам!

– Почему?

– Да потому, что она моя жена, ха-ха!

И оба затянули нестройным дуэтом какую-то песню, повергая в тоску и ужас лягушек в знаменитом пруду Утопленницы неподалеку.

– Франсуа, – спросила Амалия в некотором недоумении, – это ваших рук дело?

– Я тут совершенно ни при чем. Это все водка, мадам!

Наконец с большим трудом Амалии удалось уговорить князя уехать в Лондон и ждать ее там. Она знала: Арчи уже получил грозное письмо от королевы Виктории и, стало быть, расторжение их брака не за горами.

В понедельник Амалия собрала вещи. Им с Арчи предстояла поездка в столицу, после которой Амалия рассчитывала наконец вернуться домой.

– Вы уезжаете, мадам? – почтительно осведомился Роджерс.

– Да, друг мой, уезжаю.

И, к удивлению старого дворецкого, Амалия обняла его и расцеловала в обе щеки, добавив:

– Как следует присматривайте за Арчи, хорошо?

Чуть позже к Амалии заглянул лакей Скрэмблз. Он выглядел очень смущенным.

– Нет, тут их не может быть… – пробормотал он себе под нос.

– В чем дело, Скрэмблз?

– Ах, миледи, вы даже не поверите! Пропали три золотые ложки из буфета. Мы прямо с ног сбились, не знаем, где искать!

В отличие от лакея, Амалия отлично знала, где следует искать пропажу, и поэтому отправилась прямиком к Франсуа.

– Ну?

– Что, мадам?

– Где ложки, прохвост?

– Какие ложки?

– Сам знаешь!

– Нет, не знаю!

– Франсуа!

– Но, мадам, посудите: должен же я иметь хоть какой-то сувенир о моем пребывании в Англии!

– Франсуа, или ты возвращаешь ложки на место, или я бросаю тебя здесь!

Угроза возымела действие, и в тот же день недостающие ложки были обнаружены в ящике с бельем. Каким образом они туда попали – для прислуги замка навсегда осталось загадкой.

Амалия попрощалась с горничными, садовником, конюхом Бертоном и Билли Холлом и каждому из них дала на память по золотой монете. Маленький Билли не выдержал и разрыдался.

– Но ведь вы не навсегда уезжаете, миледи? Вы еще вернетесь?

– Кто знает, Билли! Может, и вернусь.

Наконец настал час отъезда. Амалия, сидя перед зеркалом, поправляла шляпу, а Франсуа, согнувшись в три погибели, таскал ее чемоданы. В дверь коротко постучали.

– Войдите! – крикнула Амалия, бросив на себя последний взгляд в зеркало. Царапины уже зажили, и она была хороша, как никогда.

На пороге возник Арчи.

– А, это вы! – весело промолвила Амалия. – Заходите.

Арчи вошел, пряча одну руку за спиной. Амалия поднялась с места.

– Дорогой Арчи, – сказала она, поправляя узел его галстука, который показался ей немного небрежно повязанным, – я надеюсь, несмотря на все, что произошло, вы на меня не в претензии.

– О, что вы! Конечно же, нет!

– Со своей стороны, – продолжала Амалия, – должна вам сказать: мне было необыкновенно приятно познакомиться с вами и быть вашей женой.

Арчи порозовел, как омар в кардинальской мантии.

– О, что вы… – забормотал он. – Я… и мне… то есть…

Он собрался с духом и вытянул вперед руку, которую прятал за спиной.

– Я надеюсь, вам будет приятно… В память обо мне… Я хотел бы, чтобы это осталось у вас.

На его ладони трепетным светом переливался необыкновенный сиреневый камень.

Амалия поглядела на это великолепное произведение матери-природы, легонько вздохнула и согнула пальцы Арчи.

– Нет, Арчи. Я не могу. Это слишком дорогой подарок.

– Но, Амалия…

Только что вошедший Франсуа громко кашлянул. Он все еще дулся на Амалию – не мог забыть, как она лишила его вожделенных золотых ложек.

– Карета подана, мадам! – объявил он.

– Я не могу, Арчи, – повторила Амалия мягко. – Подарите его Эмили, она будет рада.

Она поцеловала его в щеку, едва коснувшись губами, и проследовала к двери.

– Вы идете? – спросила Амалия, обернувшись.

В Лондоне был туман – или, возможно, в тумане был Лондон, кто знает? Биг-Бен как раз просипел три часа пополудни во вторник, когда герцогу и герцогине Олдкасл, томившимся в приемной, доложили, что королева ждет их.

С их последней встречи Виктория, казалось, еще больше обрюзгла. Дорогие серьги покачивались в ее мясистых ушах, седые волосы были гладко зачесаны под белый чепец. Нос заострился, как клюв хищной птицы. Кроме королевы, в комнате находился также архиепископ Кентерберийский Бэзил Сазерленд, имевший вид человека, только что узнавшего, что у него две язвы желудка, а не одна.

– А, Арчи! Пойди-ка сюда! И вы тоже, моя милая!

Битых четверть часа королева распекала Арчи, а он стоял, потупив голову, и молча слушал весь царственный бред, который на него изливала безобразная старуха. Она уже знала от Сеймура все подробности скандальной женитьбы герцога, но единственное, чего ей не осмелились открыть, – это род занятий Амалии, посему королева утвердилась в мысли, что ее племянник попался на удочку обыкновенной авантюристки, охотницы за чужими состояниями.

– Арчи, я понимаю, ты был в затруднении, но хоть мне-то ты мог сказать! В конце концов, ты же мой племянник! Разве ты не знаешь, как я к тебе привязана? Я всегда любила тебя, как мать!

Надо сказать, что в представлении Виктории любовь была лишним поводом для того, чтобы шпынять человека и донимать его своими придирками, и поэтому многие бежали от ее любви, как от чумы, а она, видя это, искренне обижалась и считала, что люди невероятно неблагодарны.

– А вы! – обратилась Виктория к Амалии. – Как вам не стыдно!

Она укоряла Амалию еще минут десять – но, к ее раздражению, молодая женщина только мило улыбалась и смотрела куда-то в потолок, словно королевы вовсе не было в комнате. Исчерпав весь запас увещеваний и, возможно, поняв, что от Амалии они отскакивают, как от стенки горох, Виктория обернулась к архиепископу Кентерберийскому и заявила:

– Этот брак с самого начала был недействителен! Почему я должна вам все указывать? Как девяносто седьмой наследник престола, Арчи не имел права жениться без моего согласия! Вы должны немедленно аннулировать эту женитьбу!

– Да, ваше величество, – смиренно промолвил Бэзил Сазерленд.

Ибо королева – глава церкви, а с главой церкви, как известно, лучше не спорить, даже если ты архиепископ, не то сам останешься без главы.

– Можете идти! – сухо бросила Виктория Амалии.

Герцогиня, вновь ставшая баронессой, почтительно поклонилась… и вдруг заговорила:

– Только одно слово, ваше величество. Моя мать просила передать вашему величеству, как она вами восхищается.

– Что? – Королева на мгновение опешила. – Вы что, смеетесь надо мной? Вы свободны!

Выйдя из дворца, Амалия с облегчением вздохнула. Несмотря ни на что, она чувствовала себя победительницей. Она не допустила войны, и это главное. А Арчи… Конечно, она успела к нему привязаться, но ей вовсе не улыбалось быть его женой до конца своих дней.

Арчи остановился возле нее. На лице застыла грусть.

– Ну, вот и все, – сказал он. – Вы больше не герцогиня Олдкасл. Архиепископ издаст соответствующую бумагу.

– Правда, забавно? – весело спросила Амалия и стала натягивать перчатки. – Зато теперь вы можете без помех жениться на своей прекрасной Эмили Стерн.

Последние слова были произнесены без всякой иронии. Амалия знала, что тот, кто одному представляется уродливым, другому вполне может казаться пределом мечтаний и чуть ли не эталоном красоты. Но Арчи только вздохнул и ничего не ответил.

– Скажите, – проговорила Амалия, – тут где-нибудь поблизости продают птиц?

– Птиц? – озадаченно переспросил Арчи.

– Ну да. Мой сынишка просил меня привезти ему из Англии птицу.

Арчи взял Амалию под руку.

– Пойдемте, я вас провожу. Вы мне еще не рассказывали о вашем сыне. Какой он?

Идти пришлось довольно далеко, но Арчи не захотел брать кеб. Он болтал без умолку, называя все церкви и значительные постройки, мимо которых они проходили. Однако у Амалии создалось впечатление, что ее бывшему супругу отчего-то не по себе.

– Подумать только, – вырвалось у него, когда они дошли до лавки, торгующей птицами, – я больше вас не увижу!

Они зашли в лавку, и над дверью зазвенел колокольчик. Амалия купила пару канареек, расплатилась и велела доставить покупку в отель, где остановился великий князь Владимир Львович.

– Пожалуй, – сказала она, когда они с Арчи вышли из лавки, – мне пора.

– Уже? – жалобно спросил Арчи.

Он стоял перед ней, большой, нелепый и трогательный, сжимая в руке цилиндр. Начал моросить дождь.

– Вы ведь еще приедете в Англию, правда? – умоляюще спросил Арчи.

– Не знаю, – честно призналась Амалия, про себя подумав, что ее поездки в большей мере зависят от профессиональных нужд, чем от ее собственного желания.

– А все-таки? – настаивал герцог.

– Не знаю. Может быть.

Арчи вздохнул:

– А писать мне будете?

– Зачем? Вашей Эмили это не понравится.

– Да? – Арчи потер нос. – А я? Можно я буду вам писать?

– Конечно, можно.

Она дала ему визитную карточку со своим адресом, и Арчи принял ее благоговейно, как реликвию.

– Я никогда не забуду, что вы для меня сделали, – признался он.

– Я тоже вас не забуду, Арчи. Прощайте.

Амалия повернулась и легкой походкой поспешила прочь.

Дождь начал лить как из ведра, но Арчи еще долго стоял с непокрытой головой, провожая глазами свою бывшую жену, пока она не скрылась в толпе.

Глава 34,

в которой некто переживает крушение надежд

Амалии оставалось сделать еще одно дело – самое неприятное, и поэтому она оставила его напоследок. В среду вечером она отправилась в российское посольство, повидаться со старым другом Сергеем Владимировичем Голицыным.

Князь был свободен и, казалось, искренне обрадовался встрече с Амалией.

– А, прекрасная Амалия Константиновна! Заходите, заходите. Видите, какие я статуи приобрел? Просто чудо!

В центре небольшой полукруглой залы стояли четыре статуи, вынутые из ящиков, набитых стружкой – чтобы не повредить их бесценное содержимое при перевозке.

– Не правда ли, восхитительно? Обратите внимание на разворот головы. – Князь подошел ближе и осторожно сдул завиток стружки с одной из статуй, у которой не хватало руки. – Не удивлюсь, если это и впрямь Древняя Греция! – Глаза Сергея Владимировича горели непритворным восторгом. – Но даже если это и подделка, я не в обиде. Знаете, как говорят итальянцы: se non è vero, è bene trovato.[33]

Старик обернулся к Амалии, и лицо его разгладилось.

– Однако я что-то совсем заболтался. Садитесь, прекрасная баронесса! Я слышал, вы снова стали баронессой, не так ли?

– Увы, да, – в тон ему ответила Амалия. – По воле королевы.

– Старой бочки? – Князь хитро сощурился. – Одним словом, теперь вас больше ничто не удерживает в Англии. И слава богу! Но как вы провернули вашу миссию! Браво, брависсимо! Его императорское величество просто в восхищении, да и я тоже. По возвращении вас наверняка представят к награде.

– В самом деле? – спросила Амалия недоверчиво.

– Да, да! Император уже и указ заготовил. Ввиду ваших особых заслуг, – князь прочистил горло и улыбнулся, – на ниве, гм, благотворительности…

Оба засмеялись.

– Да, да, баронесса! Ведь вы на самом деле творите благо для своей страны! Стало быть, ваша деятельность и есть благотворительность…

Князь повернулся к своим статуям и отступил на несколько шагов назад, чтобы обозревать их с более удобной точки.

– Кстати, что слышно про наших друзей? – осведомилась Амалия, играя веером.

– О… – небрежно отозвался Голицын. – Лаймхауз терпит колоссальные убытки. Он поторопился произвести больше пушек, чем надо, и теперь не знает, куда их девать. Лорд Ундервуд на днях закатил супруге ужасную сцену, когда она робко предложила пригласить баронета к ним в гости. Лорд Сеймур хоть и не получил отставку, но поговаривают, что дни его в правительстве сочтены. И все это благодаря вам!

«И вопреки вам», – подумала Амалия, сохраняя на лице непринужденную улыбку.

– Изумительные статуи, – заметила она, складывая веер и пряча его в сумочку.

– О да, – рассеянно отозвался Голицын.

Амалия шагнула к двери и незаметно заперла ее на ключ.

– Любопытно, – продолжала она ровным голосом, – вы купили их на те деньги, которые получили за меня, или нет?

– Простите, милостивая государыня? – насторожился князь, из любезного хозяина враз превращаясь в сухого и неприятного старика-бюрократа.

Амалия пожала плечами и вскользь заметила:

– Я знаю, что именно вы предали меня.

– Я вас не понимаю! – Голицын выпятил грудь, украшенную орденами.

– Я говорю о моей миссии, – невозмутимо пояснила Амалия. – Почему Уивертон ждал меня в Дувре? Потому что его предупредили. И сделать это могли только вы. Вы единственный в Лондоне были осведомлены о том, зачем я еду сюда.

– Амалия Константиновна, – вдруг заговорил Голицын благодушно-заботливым тоном, – я, конечно, не врач, но мне кажется, вы перетрудились.

– Неужели? – спросила Амалия вкрадчиво.

В следующее мгновение она извлекла из сумочки револьвер. Судя по выражению лица Голицына, появление столь грозного оружия вовсе не прибавило князю оптимизма.

– Это… это же… – забормотал он. – Вы что… Вы хотите меня убить? Хм, просто смешно!

– Согласна, – тяжелым голосом промолвила Амалия. Она слегка шевельнула рукой и прицелилась в одну из статуй.


33

Если это и неправда, то выдумано хорошо (итал.).

– Нет! – дико вскрикнул князь, вскинув стиснутые кулаки. – Не надо! Только не это!

Амалия улыбнулась. Ее расчет полностью оправдался. Как, впрочем, и всегда.

– Милостивый государь! – вежливо сказала она. – Запомните: я никому никогда не позволяю водить себя за нос. Так сколько вы выручили за свое предательство?

– Никакого предательства не было! – крикнул Голицын.

– А что же? Дружеская услуга?

Голицын вскинул голову и сжал губы.

– Я вам ничего не скажу. Ничего! Все это вздор! Можете обвинять меня в чем вам угодно!

Грянул выстрел, и с потолка на статую посыпались мелкие частицы штукатурки. Амалия нарочно выстрелила мимо, но в первое мгновение Голицын даже не понял этого.

– Как вы смеете… – простонал он. – Это же шедевры!

– А вы? – вопросом на вопрос ответила Амалия. – Как смеете вы? – Она дернула плечом, притворяясь, что снова целится в статую.

– Не надо! – взвизгнул Голицын, теряя самообладание. – Может быть, это работа самого Праксителя!

– Вы скажете мне или нет?

– Скажу. Скажу! – Князь весь трясся. Он достал платок и утер пот. Злобная улыбка кривила его губы. – Узнаю вас, Амалия Константиновна. Всегда правда, и ничего кроме правды, да? Ну так вы еще пожалеете об этом! Пожалеете, что не остались в неведении!

– К делу, Сергей Владимирович, – промолвила Амалия скучным голосом.

– Я и в мыслях не имел предавать вас. Клянусь!

– Все так говорят.

– О, но я-то оказался в особом положении, баронесса. – Последнее слово больше походило на шипение гадюки. – У меня был приказ.

– Какой приказ?

– Приказ выдать вас, чтобы вы не смогли выполнить свою миссию.

– Что за чушь! Кто мог вам приказать?

– Как кто? Я слуга государя, Амалия Константиновна. Государь император Александр Александрович и приказал мне. Как я мог ослушаться?

Амалия замерла на месте. Что за бред!

– Вы! Что вы мелете, жалкий старик?!

– Ага, не нравится… – залопотал Голицын. – Не нравится правда-матушка? Да, я предал вас! И я сделал так, потому что этого захотел император. Неужели вы так ничего и не поняли, Амалия Константиновна? Не поняли, зачем вам поручили столь неправдоподобную миссию – не допустить войны? Миссию, которую никто в целом свете не смог бы исполнить? А вы, с вашим-то умом, с вашей сообразительностью – как вы могли воспринять всерьез такое дикое задание? А вы поверили, да? Что от вас только зависят война и мир, да? Эх, Амалия Константиновна! Да никто и не ждал от вас, что вы справитесь с порученным вам делом! Никого оно не интересовало, поймите! Это был всего лишь предлог. Предлог, чтобы убрать вас из Петербурга!

– Вы лжете! – голос Амалии почти срывался на крик. – Лжете! Вы только что придумали всю эту галиматью, чтобы оправдаться, чтобы…

Голицын улыбнулся.

– Не верите? – Он подошел к столу, выдвинул какой-то ящичек. Амалия следила за ним настороженно, как зверь, попавший в ловушку, следит за охотником. – Вот, полюбуйтесь! Собственноручное письмо императора. Может, и он тоже лжет? А?

Амалия опустила револьвер и схватила листок. Французские строчки запрыгали перед глазами.

«…je vous demande de faire tout votre possible pour que la baronne ne puisse pas accomplir sa mission, celle-ci n’étant d’ailleurs (comme vous le savez bien) qu’un pretexte pour la renvoyer de St. Pétersbourg…

…si nos amis anglais l’arrêtent…

…elle ne doit rien en savoir…

…nous comptons sur vous dans cette affaire délicate…»[34]

…если наши английские друзья ее арестуют…

…она не должна ничего об этом знать…

… мы рассчитываем на вас в этом деликатном деле…

Амалию затрясло, хотя в комнате было совсем не холодно. Что же все это значит?

– Но что… – начала она беспомощно, кладя письмо на стол, и как бы захлебнулась, не сумев произнести свой вопрос.

– Деточка, – произнес Голицын с жалостью, которая была хуже любого презрения, – я думал, вы умнее. Они же обманули вас! Правда, и вы тоже обвели их вокруг пальца. Они дали вам невыполнимое задание, а вы взяли и справились с ним, причем блестяще! О, они это оценили, можете быть спокойны. Как они там в Петербурге, должно быть, надрывали животы! – Старый дипломат горько улыбнулся. – Да, я предал вас. Я подставил вас, баронесса. Но не по своей воле, клянусь вам!

– А как же война? – спросила Амалия дрожащим голосом. – Или это тоже выдумка?

– А что война? – сказал Голицын устало. – Россия всегда воюет. Такая уж у нас, видно, судьба. Все жируют, а мы воюем. Мы ведь Наполеона побили, Амалия Константиновна, и что ж, думаете, не побили бы какую-то Англию? В ней ведь отродясь Наполеонов не водилось.


34

…прошу вас сделать все, чтобы баронесса не смогла выполнить свою миссию, которая, впрочем (и вы это знаете), является лишь предлогом к тому, чтобы удалить ее из Петербурга… (фр.).

– Но зачем? – промолвила Амалия тихо. – Зачем нужно было сдавать меня? Что я такого сделала?

Лицо Голицына сделалось серьезно.

– И вы не догадываетесь?

– Нет.

– Вы, Амалия Константиновна, нарушили планы его императорского величества, а такое не прощается. Князь Владимир Львович должен был ради упрочения наших связей с Германией жениться на немецкой принцессе. А теперь что? Вертихвостка вы, право. Вскружили голову не тому, кому надо, да так, что он помолвку разорвал. Скандал до небес! Вот они и решили – если дать вам невыполнимое задание да сделать так, чтобы вас упрятали подальше… Свои-то руки никому марать не хочется, а чужие – на то они и чужие, чтобы грязную работу делать.

Тень ближайшей статуи была похожа на раскинувшую крылья омерзительную летучую мышь. Амалия смотрела на нее безумными глазами.

– Так все только из-за великого князя? Из-за этого…

– Да, Амалия Константиновна. Из-за него. Вы бы находились в лечебнице под присмотром, далеко, а там бы, глядишь, и его удалось уломать. Он и раньше блажил, но до такого еще не доходило. Поэтому, когда император узнал о вашей свадьбе, он был очень доволен. Он вызвал Владимира Львовича и… Словом, огорошил его. Да еще сказал, что вы, дескать, предательница и все такое. Только на Владимира Львовича сами знаете как подействовало известие. Он взял да и помчался в Англию за вами.

Вот оно что… Он просто сказал… Знал, что она никого не предавала, но все же сказал. Забавно, что из совершенно неверных предпосылок она все же сделала правильные выводы.

– А Багратионов? – спросила Амалия. – Он знал об этом?

– Да как же не знать-то, – вздохнул Голицын. – Вся комбинация его, он же ее и придумал, чтобы от вас избавиться. Как раз его идея и была – в Англию вас послать…

Амалия шагнула к дверям. «Только бы не разрыдаться теперь. Не здесь. Не сейчас. Потом…» У нее было такое ощущение, словно собственное тело вдруг стало на десять пудов тяжелее. Каждое движение стоило ей неимоверных усилий.

– Так что я тут ни при чем, – добавил Голицын. – Я всего лишь исполнитель монаршей воли.

Амалия дернулась, как от удара. Это было уже чересчур.

– Сволочь! Мерзавец! – крикнула она, обращаясь не то к Голицыну, не то к далекому императору.

– Нет, нет, не надо! – истошно завопил Голицын.

Но Амалия уже вскинула руку с револьвером, и голова мраморной Венеры брызнула осколками во все стороны, упал с постамента раненый Амур, отлетела нога у Феба. Барабан сухо защелкал – патроны кончились. Амалия повернулась и бросилась прочь.

– Ненормальная! – кричал Голицын ей вслед. – Ты… ты… Боже, что она наделала! Мои статуи! О-о!

Амалия распахнула дверь, сбежала по лестнице, кинулась к карете великого князя, ждавшей ее у крыльца.

– В отель!

– Сейчас, – пробормотал кучер, испуганный безумным лицом баронессы Корф.

И вновь мимо потекли окутанные туманом улицы под ровное цоканье лошадиных копыт. Забившись в уголок, Амалия дала волю своим чувствам – разрыдалась в три ручья, и слезы градом катились по ее щекам. Она уже не чувствовала себя победительницей. Она верой и правдой служила своей родине, много раз рисковала ради нее и жизнью, и здоровьем, и что получила взамен? Баронесса Корф была одним из лучших агентов, и ее предали! Ею пожертвовали, как пешкой, только ради того, чтобы какой-то великий князь, ничтожество с громким титулом, если вглядеться пристальнее, смог жениться на образине, лишь немного посимпатичней, чем леди Джейн Ундервуд. Да, вот так просто ее, Амалию Корф, сбросили со счетов. Хуже того – ее использовали и выбросили вон, как вещь, словно она не была и умна, и хитра, и… Теперь она понимала, что должен был почувствовать лорд Ундервуд, читая письма якобы жены и к жене, которые сочинила она, Амалия, от начала до конца. И даже то, что она одержала верх, несмотря ни на что, уже не радовало ее. Она зло улыбнулась, вспомнив лицо Голицына во время расстрела дорогих его сердцу статуй. Это было жестоко, нелепо и бессмысленно, но она ничего не смогла с собой поделать.

– Да… – мрачно проговорила она вслух. – Как сказал бы мой друг Билли Мэллоуэн, хороший выстрел, да попал не туда.

Ей неожиданно опротивело все. Работа, ради которой она совсем недавно была готова если не на все, то по крайней мере на многое; Багратионов, Голицын, государь император, Лондон и его туман… И великий князь Владимир Львович стал ей глубоко неприятен.

Да, но что будет теперь? Конечно, она уйдет со службы, это ясно. И награды никакой, разумеется, не получит, это еще яснее. Может, стать для разнообразия великой княгиней, показать им всем, насколько мало она считается с их мнением? Но наша героиня мгновенно представила себе, как муж будет изменять ей, пренебрегать ею, унижать ее (а Владимир Львович был именно таков, и ожидать от него чего-либо другого было бы глупо), и у нее пропало всякое желание становиться его женой.

– Ладно, – сказала Амалия самой себе. – Там увидим.

Глава 35,

в которой происходят две знаменательные встречи

– Дорогая Эдвина, как я рада, что вы пришли к нам!

Леди Эрлин устраивала прием по случаю помолвки дочери своей давней подруги, графини Стерн. Невеста, в розовом платье, белых бриллиантах и желтых розах, была очаровательна, как и всякая невеста. На фоне своего двухметрового жениха она смотрелась весьма трогательно, ибо ее головка находилась где-то на уровне его локтя; но, как внушительно заявил лорд Эрлин, которого где-то отыскали специально по случаю торжества, «большими армиями всегда командуют маленькие генералы».

– Леди Горинг, какой сюрприз! Изумительное платье, моя дорогая: вам так идет этот персиковый цвет! – произнесла хозяйка, встречая очередную гостью, а про себя подумала: «Хорошо бы, конечно, позаимствовать где-то еще и персиковой кожи, а то получается жуткий диссонанс». И тут же повернулась к следующему визитеру: – А вот и мой любимый журналист. Мистер Уайльд, вы заставляете себя ждать! Вы знакомы с герцогом Олдкаслом?

Рыжий верзила герцог покраснел и пробурчал нечто невнятное. Леди Эрлин, с опозданием сообразив, что сказала что-то не то, поспешно увлекла широкоплечего ирландца в угол гостиной.

– Кажется, в прошлый раз, когда я его видел, – задумчиво заметил мистер Уайльд, – у него была другая спутница.

Леди Эрлин вся заколыхалась от еле сдерживаемого смеха. Ноздри ее затрепетали. Она обожала злословить с мистером Уайльдом. Он умел делать это тонко и тактично, не то что большинство людей, которые даже в сплетнях обнаруживают свою вульгарную сущность. Сейчас леди Эрлин с немалым удовольствием предвкушала поток раскованных афоризмов, дегустировать которые будет лишь она одна, тем более что ситуация была весьма двусмысленная.

– С предыдущей спутницей, – прошептала она, – вышла презанятная история. Мы все думали, она ему жена, а оказалось, что нет!

– Неужели? – протянул мистер Уайльд. – Разумеется, стоит время от времени менять жен, но нельзя же, чтобы это превращалось в привычку!

Леди Эрлин захихикала и прикрыла рот веером. Ох уж этот мистер Уайльд! Однако лучше действительно не скажешь.

– О, я уверена, Эмили найдет на него управу. У этой малютки есть голова на плечах, мистер Уайльд!

– Ей бы не повредила еще одна, мама, – сказала мисс Стелла Эрлин, подходя к ним.

Леди Эрлин сделала страшные глаза.

– Молодежь! – шепнула она Уайльду. – Никакого представления о приличиях, право слово… А вот и великий князь Вольдемар! А…

Леди Эрлин замерла с открытым ртом. Особа, державшая под руку великого князя Вольдемара, оказалась не кто иная, как прежняя герцогиня Олдкасл (незаконная, как выяснилось). Прежде чем леди Эрлин успела принять какие-либо экстренные меры, Арчи повернул голову и заметил Амалию. Эмили тоже увидела свою соперницу и слегка побледнела.

– Ой, что сейчас будет! – прошептала Стелла Эрлин Уайльду со сладким ужасом.

Но ничего особенного не произошло: князь и герцог пожали друг другу руки, Арчи поцеловал руку Амалии, правда, задержав ее ладонь в своей чуть дольше, чем допускается приличиями, а князь сделал Эмили какой-то замысловатый комплимент. Во всяком случае, мир не был нарушен.

– Ах, как скучны нынешние гостиные! – сказала в досаде Стелла, складывая веер. – Даже приличного скандала не увидишь.

Амалия не успела опомниться, как перед ней оказался тот самый говорливый ирландец, чье общество наводило на нее оторопь. По мнению Амалии, мистер Уайльд довел искусство разговора до такой степени, что всякая надобность в собеседнике отпадала сама собой. Любая беседа с журналистом неизменно превращалась в его монолог, отчего наша героиня начинала отчаянно скучать. Он стал излагать ей свои взгляды на мировую историю, дамскую одежду, искусство, христианскую мораль, английскую мораль и сочинения мистера Достоевского, которого баронесса Корф терпеть не могла. Если бы Амалия догадалась записать этот монолог, то, вне сомнений, он представлял бы собой поистине бесценный документ для современных исследователей творчества Уайльда. Но так как Амалия не умела читать в будущем и не знала, что этому крупному, неповоротливому, добродушному человеку суждено стать одним из величайших писателей ее века, она только кивала головой на его высказывания, самым беспардонным образом пропуская их мимо ушей. Арчи и князь в углу гостиной оживленно обсуждали достоинства охотничьих собак, причем князь насмерть стоял за русскую борзую, а Арчи – за гончую. Улизнув наконец от словоохотливого ирландца, Амалия с облегчением перевела дух. Но оказалось, что она рано обрадовалась, ибо у окна ее подкараулила Эмили Стерн. Больше всего Эмили боялась, что Амалия попытается как-то заявить права на ее жениха, и, видя, что та даже не предпринимает попыток к этому, маленькая глупышка воспрянула духом.

– Я безумно рада вас видеть, – говорила Эмили, глядя на соперницу блестящими, оживленными глазами. – Правда, забавно? Вы и… – Она умолкла и порозовела, внезапно осознав, что ничего забавного в создавшейся ситуации, в сущности, нет. – Вы тоже выходите замуж? Наверное, это очень приятно – стать великой княгиней. Хорошо бы и в Англии ввести такой титул! Мы с Арчи когда-нибудь наведаемся в Петербург, если выдастся свободное время. Красивый город, мне говорили. Это его называют северной Венецией?

– Да.

– Вы там все время живете?

– Почти.

– Вы на меня не сердитесь? – жалобно спросила Эмили, на которую краткость ответов ее собеседницы произвела удручающее впечатление.

– За что мне на вас сердиться?

– О, ну вы знаете… Просто Арчи всегда любил меня, – сказала Эмили застенчиво. – Все остальные для него не существуют. Когда вы выходите замуж?

– А вы?

– После Нового года. Так хочет королева. Потом начнем перестраивать замок.

– Зачем?

– Но он ведь так ужасно выглядит! Вся эта мешанина… Никакого единства, сплошная безвкусица. Так сказал архитектор. Вы знаете, мы уже архитектора нашли. Столько дел, столько дел! Потом надо будет избавиться от викария. Попросить, чтобы его перевели куда-нибудь.

– Викария? Чем же мистер Моррис пришелся вам не по душе?

Эмили потупилась.

– Трудно сказать. То одно, то другое… Просто я не хочу, чтобы он был там. Он недобрый человек.

– В самом деле?

– Да. Священник не должен быть таким. Он столько всякого наговорил мне про Арчи, когда я… когда вы с ним… Словом, я думала, все пропало, а этот злой человек только бередил мои раны. И Мэри мне на него жаловалась.

– Мэри Невилл?

– Да. Она говорила, ей с ним неудобно. Когда утонул ее кузен, брат Арчи, она плакала, а викарий выразился в том смысле, что ей не следует тратить зря свои слезы. Но вам, наверное, это неинтересно.

Однако Амалии как раз это было очень интересно.

– Эмили, – спросила она, стараясь говорить спокойно, – а что еще вы знаете о викарии?

Эмили пожала плечами.

– Ничего особенного. Кажется, он не из наших мест. Он сирота, ему покровительствовала леди Эверилл. С ее помощью он четыре года назад получил этот приход… А, вот и ты, дорогой!

К ним подошли великий князь Владимир Львович и Арчи.

– Здравствуйте, – застенчиво сказал герцог Амалии.

– Здравствуйте, – как ни в чем не бывало отозвалась она.

Эмили тотчас же вцепилась в своего жениха.

– О, милый, ты обещал познакомить меня с синьорой Боргезе. Смотри, она как раз свободна!

И девушка в розовом решительно увела герцога Олдкасла. – А он все оборачивался на Амалию, одетую в изумрудно-зеленое платье, и Эмили, видя это, сердилась и кусала себе губы…

Викарий Моррис перестал читать и зажег лампу. Стемнело. Он налил себе чаю и, мельком взглянув на стенные часы, вышел в сад, позвать пестрого кота, бродившего где-то по соседству. Кот был единственным существом, которое викарий терпел возле себя. Сколько он себя помнил, он никогда не любил собак, развязных, нечистоплотных животных, которые совокупляются у всех на виду. В кошках же ему чудилось нечто бунтарское, необъяснимое. Кто знает, о чем думает кот, глядя на языки огня в камине?

Вернувшись в дом с котом на руках, викарий сразу же ощутил опасность. Он отпустил Сэнди, и тот, мяукнув, скользнул по коридору в гостиную.

Поколебавшись, викарий с сильно бьющимся сердцем последовал за котом. Ладони у него вспотели, и он нервно вытер их об одежду.

Она сидела в плетеном кресле у камина, и из-под шляпки с облаком перьев он хорошо видел ее сверкающие золотистые глаза. Сэнди, смущенный вторжением постороннего в свое царство, забился в угол.

– Кто вы, мистер Моррис? – спросила она.

Викарий нервно сглотнул.

– Миледи! Как я… Какая честь… – Слова булькали в горле, не желая выходить наружу. – Снова в наших краях?

– Я задала вам вопрос, – спокойно повторила она. – Кто вы, Роберт Моррис?

– Я? Я викарий. – Он наконец-то смог улыбнуться. – Может быть, чаю? Я не привык…

Амалия не сказала ни слова. Он ловко достал вторую чашку, налил в нее чаю.

– Признаться, я привык один… Сахару?

– Да. Ну так кто же вы, сэр?

Викарий сел и сложил руки перед собой кончиками пальцев. Такая поза вскоре показалась ему утомительной, и он опустил руки.

– Что есть человек? – Он чувствовал себя все увереннее. – Древние не раз пытались ответить на этот вопрос. Квинтилиан…

– Не пытайтесь увиливать. Старый герцог Олдкасл – ваш отец?

У викария вдруг напряглись все мускулы на лице.

– С чего вы взяли?

– С того, что больше всего на свете вы ненавидите его семью.

У него забегали глаза. Это было неприятно. Она поднялась с места и подошла к нему. Медленно, очень медленно, – и он стиснул руками подлокотники, борясь с желанием вскочить и убежать прочь.

– Ну так как? – спросила она, останавливаясь перед ним и глядя на него сверху вниз с безграничной гадливостью.

Моррис почти решился. Он уже сознавал, что выдал себя, но не мог вот так просто прекратить сопротивляться.

– Я не понимаю…

– Нет, вы все понимаете.

Она метнула взгляд на Сэнди, притаившегося под комодом, и не спеша вернулась на свое место.

– Вы незаконнорожденный. Кто была ваша мать, я не знаю. Вероятно, одна из служанок в Олдкасле. Герцог был не слишком разборчив в своих связях. Ваша мать умерла. Вас воспитали чужие люди, и от них вы узнали, кто ваш отец. Вы были нищим, жалким, отверженным. Он был богат и знатен, его дети учились в лучших школах и имели все, а главное – они не были незаконнорожденными. Когда вы возненавидели его и их? Тогда, в детстве, или позже? Вы стали священником и втерлись в доверие к леди Эверилл. Вы добились назначения в этот приход, лелея в душе план мести. Не так ли?

Слабый румянец выступил на щеках викария.

– Даже если так, что из того?

– И вы начали мстить. Герцогиня Олдкасл умерла еще до вашего приезда от чахотки. Наверное, вы очень страдали, что не успели с ней разделаться, но перед вами был другой слабый член семьи – Джорджина. Это вы подыскали ей любовника, который встречался с ней в заброшенной хижине?

– Вы и это знаете? – удивился викарий. – Поразительно!

– А потом не вы ли нашептали ей на ухо спасительную мысль о самоубийстве?

Викарий взял чашку обеими руками и медленно отпил несколько глотков. Он с удовлетворением отметил, что его руки не дрожат. Амалия, зябко поежившись, последовала его примеру и тоже сделала глоток.

– Я исполнил свой долг, – произнес Роберт Моррис очень спокойно. – Вы хотите знать, было ли мне ее жаль? Нет.

Амалию передернуло.

– В сущности, вы совершили убийство, но ни один суд на земле не смог бы вас наказать за то, что вы сделали. И вы решили, что будете действовать так же и дальше – скрытно, исподтишка, используя обстоятельства. Верно? Так, кто у нас был дальше – старый герцог?

– Он умер от удара, – прозвучал ответ.

– Вы улыбаетесь? Я думаю, что удар приключился при вас, ведь вы были в замке как раз до того, как обнаружили тело. Вы могли бы позвать на помощь, но не сделали этого. Вы просто сидели там… и смотрели, как старый герцог умирал. Потом вы вышли и сказали, что герцог просит не беспокоить его. Кто знает – может, вы и спровоцировали этот удар? Сказали ему что-нибудь про дочь… чего он не мог выдержать.

Викарий улыбнулся:

– Он сильно сдал в последние дни. Я решил, что он созрел, знаете, как спелая груша. Пора было срывать плод: герцог и так слишком задержался в этом мире.

– Понимаю, – сказала Амалия. – Но младшие члены семьи были крепче, к ним труднее было подобраться. И тогда вы стали настраивать против них Невиллов из коттеджа и их друзей. Что вы там нашептывали Брюсу, Мэри, Этель и Генри, а? Что немного яду и смекалки, и богатство у них в кармане? Но Брюс был слишком ленив для такого рода действий, а Мэри – слишком прямодушна, зато Этель и Генри восприняли ваши наставления очень близко к сердцу. Они оба попались на вашу удочку, не зная этого. Мне говорили, что они не такие люди, чтобы пойти на хладнокровное убийство, но я не верила, а ведь мне следовало еще тогда понять, что за ними стоите вы. Викарий – главное лицо в деревне, он в курсе всех дел, с ним все советуются… ему доверяют, как никому другому, потому что он духовное лицо. Как же все просто!

– Да, я негодяй, – спокойно сказал викарий, зевая и прикрывая рот ладонью. – А еще я упросил моего бога наслать бурю на Венецию, когда Сирил и его жена катались на лодке.

– Мне не нравятся ваши шутки, Моррис.

– Я слышал, – лениво произнес викарий, прихлебывая чай, – что Генри Брайс оказался в то время в Венеции, под другим именем. Но я почему-то склонен думать, что это совпадение.

– Значит, он их убил по вашему наущению, – подытожила Амалия. – Черт! Как я рада, что отправила этого мерзавца на тот свет.

– Негоже для христианина таить в голове дурные мысли, – заметил викарий со слабой улыбкой.

– Ваша ненависть к Олдкаслам зашла так далеко, что вы даже притворились, будто заболели, когда надо было венчать Арчи и Эмили. Вы просто не могли видеть их счастья. Зато потом вы отыгрались, нашептывая бедной Эмили гнусности про ее жениха.

– Я просто хотел раскрыть ей глаза. А теперь, с вашего позволения, я бы предпочел остаться один. Все эти разговоры про убийства и заговоры мне порядком надоели. Всего доброго, миледи.

– Не торопитесь, Моррис, – перебила его Амалия. – Дайте мне… – Она запнулась и потерла виски пальцами. – Конечно, с точки зрения закона вы неуязвимы.

– Я надеялся, что вы это поймете, миледи. – Моррис посвободнее сел в кресле и закинул ногу на ногу. – Запомните: что бы вы ни измышляли, вам никогда ничего не доказать. Брайс в земле, Эмили в больнице, старый герцог сдох, его дочь тоже сдохла.

– Да как вы смеете… – вскипела Амалия.

– Смею, – возразил викарий. – О, это было так забавно, дергать за ниточки эти мелкие душонки и потом наблюдать, как они корчатся. А Джорджина… – Моррис улыбнулся. – Ей приглянулся мой помощник, а я… я не стал возражать против их встреч. Бедняжка так верила в любовь и всю эту чепуху из романов, что совершенно потеряла голову. Проблема заключается в том, что жизнь – настоящая жизнь – начинается там, где романы обычно заканчиваются. И когда произошло непоправимое, оставалось только легонечко ее подтолкнуть. Потому что она никогда не посмела бы сказать отцу о том, что с ней произошло.

– Оказывается, вы еще больший негодяй, чем я полагала, – промолвила потрясенная Амалия.

– А, это все слова. Негодяй, праведник… – Моррис демонстративно зевнул. – Вы очень назойливы, миледи. Тем не менее мне даже в какой-то степени приятно, что вы раскусили меня. Утомительно носить все время в себе тяжкий груз своих замыслов. К счастью, ими вы ни с кем не сможете поделиться – иначе вас засмеют. Священник-убийца? Да такого по определению не может быть, а значит, не бывает никогда… Теперь вы все знаете, но ничего не можете доказать.

– Ну, это еще как посмотреть, – задумчиво сказала Амалия. – Любопытно, если поднять труп леди Эверилл…

– Леди Эверилл? – насторожился викарий.

– Да, вашей благодетельницы. Странные они люди, благодетели! Делают добро, но взамен непременно требуют, чтобы им были благодарны всю оставшуюся жизнь. Говорят, леди Эверилл умерла в муках, якобы от приступа острого гастрита. Любопытно, ведь она завещала вам порядочные деньги. И если поднять труп старой леди… Ведь следы яда сохраняются долго, очень долго! Да, наверное, с этого и следует начать.

Викарий, не отрываясь, смотрел в лицо Амалии.

– Вы так не сделаете! – прохрипел он.

– Еще как сделаю, мистер Моррис!

Викарий отвел глаза и, взяв нетвердой рукой молочник, налил себе в чай молока.

– Вы пытаетесь загнать меня в угол, – все так же хрипло промолвил он. – Но у вас ничего не выйдет! – Он прокашлялся и залпом проглотил чай. – Никто не даст вам разрешения копаться на кладбище. Я кое-что знаю о вас, навел справки. Вы – подозрительная особа, миледи, и никто не позволит вам тут распоряжаться. У нас в Англии все просто: человека закопали – и никто его уже не потревожит. Так что забудьте о леди Эверилл. – Он слегка поморщился. – Что-то молоко прокисло… Так что вы зря стараетесь. Я все продумал, прежде чем начать претворять в жизнь свои планы. Колебался, прикидывал так и эдак. Умный человек сначала взвесит все шансы, а потом уже действует. Говорю вам сразу же: виселица меня не прельщает! И я туда не попаду. Так что всего доброго, миледи.

Он сделал попытку подняться с места, но внезапно повалился обратно в кресло. На лбу у него выступили крупные капли пота.

Амалия встала, взяла молочник и понюхала молоко.

– Странно, – заметила она безразлично, – молоко-то свежее.

Викарий поднял на нее глаза, и тут в его взгляде что-то мелькнуло. Он понял.

Жесточайшая судорога сотрясла его тело. Он скатился с кресла на пол и стал царапать ногтями половицы, извиваясь всем телом.

– Вы… вы… – прохрипел он.

Глаза его буквально вылезли на лоб, он тяжело дышал. Сэнди жалобно замяукал.

– Врача! Умоляю вас!

Амалия не шелохнулась. Викарий приподнялся, глядя на нее диким взором.

– Вы… вы подменили чашки…

– Рада, что вы это поняли, – сказала Амалия. – Просто я решила, что с таким, как вы, не грех будет подстраховаться. Я не имею привычки пить чай с отравителями.

Она подменила чашки, когда подходила к викарию в начале беседы. Платьем Амалия загородила стол и свободной рукой осуществила подмену. Если бы в ее чашке не оказалось мышьяка, викарий бы не пострадал. Но она угадала правильно: не зря он так долго возился у буфета. Поняв, что его разоблачили, он сразу же решил, что не отпустит ее живой.

Морриса вновь начало сводить ужасающей судорогой. Он катался по полу, его тело корчилось в немыслимых позах, руки и ноги дергались, как у эпилептика.

– Спасите меня! – крикнул он из последних сил. – Вы же можете, я знаю!

– Могу, – спокойно ответила Амалия. – Но не хочу.

Агония продолжалась еще некоторое время. Наконец Моррис вытянулся и застыл. Изо рта его текли кровь и пена. Судя по всему, он не поскупился на яд для Амалии, но испытать его действие пришлось ему самому.

– Спасибо за чай, мистер Моррис, – сказала Амалия. Она убрала свою чашку и, убедившись, что не оставила в комнате следов своего присутствия, скользнула за порог.

Сэнди вылез из-под комода, подошел к хозяину и стал жалобно мяукать. Викарий не шевелился, и Сэнди лег, свернувшись калачиком, возле него. Так они и встретили утро, когда случайный прохожий обнаружил уже окоченевшее тело того, кто когда-то был Робертом Моррисом.

В это время Амалия была уже далеко.

Эпилог,

после которого автор этой правдивой истории наконец сможет позволить себе немного передохнуть

– Пассажиров просят занять свои места! Отправление поезда через пять минут!

От вагонов валил пар. Леди и джентльмены давно расположились в своих купе, и только Амалия с великим князем да еще несколько человек, в основном провожающие, топтались на перроне.

– Черт возьми, – кричал Владимир Львович, – да куда он денется, этот мошенник, приедет потом!

– Я не двинусь с места без моего повара, – отвечала Амалия.

– Но поезд уйдет!

– Ну и пусть себе уходит.

– Амалия Константиновна, – сказал измученный великий князь, – я положительно не узнаю вас!

Амалия только поглубже спрятала руки в муфту и ничего не сказала.

– Вот и он! С какой-то девицей! О! Это форменный кошмар!

– Наоборот, – отозвалась Амалия, – если Франсуа с девицей, значит, все в порядке.

– Прошу прощения, мадам, – начал оправдываться Франсуа, подбегая, – но эта милая девушка… Она провожает сестру и совершенно запуталась… Моя соотечественница… Я счел своим долгом проводить ее до поезда.

Девушка направилась к дальнему вагону и стала оживленно махать кому-то рукой.

– Садитесь в поезд, я сейчас, – сказала Амалия.

– Но… – попробовал было протестовать великий князь.

– Делайте, как вам говорят.

– Пассажиров просят занять свои места! – протрубил зычным голосом кондуктор.

– Мадемуазель! – окликнула Амалия незнакомую девушку, догнав ее.

Та обернулась. Простенькое скуластое личико, веснушки… Но одежда подобрана со вкусом, и воротник манто отделан соболем.

– Да, мадам?

– Будьте так добры, – спокойно сказала Амалия, – отдайте мне кошелек моего человека, который вы у него украли.

– Что?! – От негодования девушка, казалось, вот-вот задохнется.

– То, что вы слышали, милая. Кошелек, не то я зову полицию.

– Но я… Но вы…

– Кондуктор! – Амалия резко повысила голос.

Личико девушки исказилось плаксивой гримасой.

– Хорошо, хорошо, – пробормотала она, – вот, держите… Но как вы…

Амалия уже ушла. Она последняя из пассажиров оставалась на перроне, и кондуктор, подскочив к ней, предупредительно помог ей забраться в вагон и убрал за ней лесенку.

Франсуа уже устроился у окна. Великий князь смотрел на него с раздражением.

– Что вы так долго? – напустился он на Амалию, когда та вошла.

– Да так, – беспечно отозвалась баронесса. – Франсуа, где ваш кошелек?

– Здесь, мадам! – с готовностью ответил Франсуа и стал хлопать себя по карманам. – А… э… Кажется, я положил его сюда… Ничего не понимаю!

Амалия молча достала кошелек и отдала ему.

– Впредь, Франсуа, будьте осторожнее. На вокзалах полно таких прелестниц, но вам-то совсем не к лицу быть обворованным! Профессионал вы или нет, в конце концов?

Князь, сообразив наконец, что произошло, разразился сочным хохотом, который заставил задрожать стекла в окнах и содрогнуться от ужаса двух старых дев в соседнем купе.

– Ай да моя Лялька! Никому ее не надуть! Ей-богу, Амалия Константиновна, я начинаю тебя бояться.

Кондуктор засвистел, как Соловей-Разбойник, подавая сигнал к отправке поезда. И в это мгновение со стороны вокзала показался человек.

На нем не было шляпы, и пальто даже не было застегнуто. Он бежал, наклонив вперед рыжую голову, и изумленные пассажиры расступались перед ним. Толстая дама не успела вовремя посторониться, и он едва не сбил ее с ног.