Апостолы судьбы

Евгения Михайлова


АПОСТОЛЫ СУДЬБЫ


Глава 1

Мир стал враждебным. Все восстало против Кати: темнота и свет, тишина и звуки, неестественные, навязанные сны и тяжелое бодрствование, в котором не было ни минуты покоя и свободы. Больше всего Катю убивало то, что в этой тотальной оккупации невозможно было затаиться под собственным одеялом, прижавшись лицом к подушке. Потому что рядом, не спуская с Кати глаз, напряженно дышал самый опасный, самый чужой человек. Господи, совсем недавно она считала его своим мужем! Катя задыхалась. Легким необходим воздух, но он вытеснен из маленькой комнаты страхом, ненавистью и гневом. Тише! Катя сжала кулачки под одеялом. Он, кажется, уснул. Нельзя спешить. Нужно дождаться храпа. Через пять минут Катя неслышно соскользнула с кровати и на цыпочках, босиком, пробралась в прихожую. Ей удалось тихо отжать щеколду. Дверь чуть скрипнула, но похрапывание в комнате не прервалось. Катя быстро взглянула на висевшее на вешалке пальто, на сапоги у двери… Нет, одеваться некогда. Она выбежала в ночной рубашке на площадку, проскочила четыре лестничных пролета, толкнула дверь подъезда и оказалась одна посреди холодной февральской ночи.

* * *

Дина села в свой золотистый «Пежо» и облегченно вздохнула. Она вынесла этот утомительный, нагоняющий тоску прием, на который ее пригласил один из известнейших европейских торговых домов, открывший представительство в Москве. Сначала был показ шуб, потом — в качестве оригинального контраста — демонстрация женского и мужского нижнего белья. Женские гарнитуры из шелка и дорогих кружев, украшенные дорогими камнями — все натуральное, никаких стразов, — представляли собой пленительное зрелище даже на моделях, большинство из которых состояло из костей и мускулов. Но как ни крути, лениво размышляла Дина, это всего лишь бюстгальтеры и трусики, имеющие пусть очень романтизированное, но все же конкретное назначение. И вряд ли это большое удовольствие — сидеть на крупных жемчужинах или ощущать между ног рубин величиной с яйцо. Вариант с рубином явно приглянулся известной тусовщице. Она дергала всеми конечностями, шмыгала носом с явным признаком неудаленных полипов и что-то возбужденно шептала на ухо любовнику-миллионеру, щуплому малому с кислой физиономией и тонкими пальцами еврейского музыканта. Дина оглянулась вокруг. За ней раскрученная в сериалах актриса усердно делала вид, что не замечает нацеленных на нее объективов. Она не сводила глаз с подиума, по которому прохаживались статные ребята в декольтированных трусах. Актриса, заметив рядом с собой репортера желтого издания с диктофоном, томно заерзала, облизнула силиконовые губы и громко сказала соседке, эстрадной певице: «А мне нравится! Посмотри, как аппетитно смотрятся ягодицы в этих разрезах».

К счастью, все кончается, даже декольтированные трусы. Дина быстро встала и хотела незаметно улизнуть. Но ее перехватил один из менеджеров торгового дома.

— Вы должны украсить наш банкет. Буквально пятнадцать минут. Могу гарантировать: никаких снимков. Наша охрана проследит.

Дина была лицом сети элитных ювелирных салонов «Черный бриллиант», принадлежавшей ее дяде. Ричард Штайн, один из самых крупных финансистов планеты, несколько лет назад отыскал свою единственную родственницу в час ее великой беды. Редкой красоты девушка, талантливая журналистка потеряла всех близких, бросила работу, закрылась в маленькой ветшающей квартирке и вела жизнь, больше похожую на умирание. Дина заставляла себя существовать ради щенка, которого отобрала на улице у буйной алкоголички. О том, что у нее есть дядя, она даже не догадывалась. Ричард подарил ей весь мир, Дина вернула ему родину. Страну, которую когда-то с разбитым сердцем покинул его прадед. Ричард нашел и то, что многие годы искал по всему миру, — совершенную модель. В ее лице было все, о чем может мечтать эстет: совершенный овал, удлиненной формы глаза цвета зеленой воды, полный рот удивительно красивого рисунка. И еще магнетизм, иначе не скажешь. То, что заставляет людей выпадать на время из действительности при виде ее портретов.

В контракте с Ричардом не было пункта, запрещающего ей работать с другими фирмами. Но Дина всем говорила, что такой пункт есть. Она не любила лишних людей и суеты. И, если честно, была патологически ленива. В последнее время Дина поправилась и по этой причине не держала дома сладкого. Пришлось дождаться, когда сладкое появится на столах банкетного зала. Дина собиралась только посмотреть, что они приготовили. Но, увидев, обреченно вздохнула. И съела сначала десерт из взбитых сливок, заварного крема, сливочного ликера и свежей клубники. Виновато взглянула на ближайших дам, которые томно лизали что-то ядовито-зеленое и безкалорийное. Заметила несколько нервных, нетерпеливых взглядов, брошенных в сторону бутылок с разнообразным алкоголем на подносах официантов. Успокоилась и усугубила свою участь большим шоколадным пирожным с восхитительным кремом. И после бокала шампанского ей стало казаться, что вечер прошел не зря. У двери Дину ждал главный кулинар, давно заметивший пристрастия красавицы и полюбивший ее за них как родную.



Инвестиции в Index TOP-20. FOREX MMCIS group

— Настоящему ценителю нашего искусства, — он склонил большую голову, сверкнув розовой кожей под редкими светлыми волосами, и протянул небольшой пакет из красной фольги.

— Ой, — вздохнула Дина. — Это уже похоже на эвтаназию. В смысле — я очень благодарна. Вы — волшебник.

Охрана устроителей проводила ее до машины. Она протянула водителю Николаю Ивановичу пакет с пирожными.

— Возьмите, пожалуйста, Оле и детям и спасите меня от ожирения.

Дина опустила окно машины и с наслаждением вдохнула ночной воздух. Пахнет весной? Может, самую чуточку. Холод вообще-то собачий, хоть март начнется уже через два дня. Но все равно хорошо. Только по ночам она загадочна и прекрасна, эта бестолковая, суетливая Москва. Дина остановила машину за квартал до своего дома на Соколе, где на двадцать пятом этаже был ее пентхаус.

— Я пройдусь, Николай Иванович. Спасибо. Спокойной ночи.

Дина застегнула шубу, сделала несколько шагов по тротуару, покрытому ледяной коркой. И вдруг перед ней выросла черная нелепая фигура.

* * *

У Вовки-Кабанчика началась непруха. Он почувствовал, как ночной мороз покусывает его ноги в мокрых туфлях. Носки он не носил из соображений гигиены и экономии. Спина ныла, глаза слезились. Вовка вспомнил свое место у горячей трубы в подвале дома у метро «Белорусская» и огорченно вытер нос рукавом пальто. Туда никак нельзя. Он огляделся. Куда это он забрел? Ни одной чертовой помойки. А жрать до того хочется, что замучился слюну глотать. Вовка посмотрел на темно-серый лохматый комок у своих ног. Дрыхнет цуцик. Уморился. Валить от него надо по-тихому. В такой компании ночлег не найти. Вовка сделал несколько шагов, стараясь ступать бесшумно, потом, как ему казалось, побежал. На самом деле он просто тащил по земле свои падающие с голых пяток туфли и задыхался под намокшим тяжелым пальто. Вдруг что-то коснулось его ладони — влажное и холодное. Вовка оглянулся: серый щенок ласково смотрел ему в лицо и помахивал пушистым хвостом.

— А ну пошел! — Вовка сделал страшное лицо и топнул ногой. Пес не шелохнулся. Вовка оглянулся, нашел взглядом какую-то тряпку, поднял, скрутил жгутом, привязал один конец к ошейнику и потащил собаку к металлической ограде вокруг высотного здания. Привязал и пошел, не оглядываясь. Пес сначала залаял, а потом так страстно, отчаянно завыл, зарыдал, что Вовка споткнулся.

— От е-мое, — в досаде проговорил он и вернулся к забору. Развязал тряпку и устало присел рядом с собакой. Какой же он теплый и мягкий, этот цуцик. С ним насмерть не замерзнешь. Вовка прикрыл глаза.

Позавчера все было иначе. Вовка проснулся, как всегда, поздно, съел припрятанную с вечера булку с колбасой. Потом долго плевал на ладони и чистил свое черное пальто. Подкладкой протер туфли. Вышел из подвала и зажмурился. В глаза било солнце. Вовка не спеша дошел до Земляного Вала. Там был его любимый магазин «Седьмой континент». Вовка вошел с деловым видом, долго бродил по залу, слишком внимательно разглядывая ценники. На самом деле он давно знал, где лежит то, что ему нужно. Минут через двадцать он с тем же озабоченным видом прошел мимо одной из касс, непринужденно помахав обеими руками: я, мол, без покупки. И тут началось. Схватили, повели, какой-то амбал крепко держал его за шиворот. В кабинете администратора вытащили все из большого кармана, любовно пришитого к подкладке: бутылку «Мартини», палку сырокопченой колбасы, вареные королевские креветки, коробку английских шоколадных конфет.

— Ну, ты придурок! — почти восхищенно сказал амбал. — Седьмой раз только мне попадаешься. И всегда одно и то же.

Приехали менты. Конечно, не удивились. «Опять ты», — меланхолично сказал знакомый рыжий. Повели его вроде бы в отделение. А у машины рыжий дал ему коленом под зад и сказал:

— Вали отсюда! Еще раз попадешься с «Мартини»…

Менты уехали. Тут Вовка и увидел цуцика. Пес смотрел на него и вилял всем своим лохматым телом, проявляя любезность и дружелюбие. Вовка показал ему пустые руки и даже вывернул карманы для наглядности. «Видишь? Нема ничего». Щенок деликатно отвернулся, но как только Вовка двинулся с места, пошел за ним. Им везло. На пути попались столики вокруг палатки «Куры- гриль». Вовка сразу заметил группу мужчин, пришедших сюда не столько поесть, сколько выпить и закусить. Он сделал озабоченное лицо и небрежно сказал: «Ребята, косточки не выбрасывайте. Собачонка надо кормить. Собачонок вот привязался». Мужики взглянули на забавную морду с черными блестящими глазами и нетрезво умилились. А потом отсыпали — не меньше чем полторы курицы. Вовка быстро схватил пакет, нашел укромное место за углом дома, и они с собакой хорошо пообедали. И дальше у них все неплохо складывалось. Вовка-Кабанчик, бомж бог знает с каким стажем, понял, что песик вызывает у людей гораздо больше симпатии, чем он сам. Но это его не обидело. Наоборот, Вовка стал планировать совместное благополучное будущее. Когда они, сытые и усталые, пришли в подвал, где у Вовки имелся свой угол, матрас и тумбочка, на которой лежала расческа, там еще никого не было. Вовка расстелил пальто, служившее по ночам постельной принадлежностью, расстегнул брюки и лег. Пес прыгнул ему под бок и уютно засопел.

Проснулся Вовка поздно ночью. Подвал был уже обитаем. За столом — доской на двух пеньках — сидели Фарид, Петька-Косой и Надька-Оторва. Фарид и Петька жили здесь уже несколько месяцев, Надька имела еще и параллельные точки приземления. Все трое были сильно пьяные. Фарид потянул Надьку в свой угол. Та закочевряжилась и жеманно сказала: «Отстань. Я с Петькой сегодня ляжу». Дальше все произошло как в дурном сне. Фарид разбил пустую бутылку о Надькину голову, а потом с диким рыком воткнул «розочку» ей в горло. Хлынула кровь, зашелся в лае пес. Вовка сжался и зажмурил глаза, будто он спит. Но Фарид, оглянувшись, увидел собаку и взревел: «Кто привел! Убью! Зарежу!» Он бросил окровавленный осколок бутылки, схватил со стола нож и двинулся к Вовкиному матрасу. Собака задрожала, оскалилась и не очень умело зарычала. Вовка быстро вскочил:

— Ты че, Фаридик! Да ты че! Это цуцик мой. Я ничего не видел. Мы сейчас уходим.

Он набросил на плечи пальто, прикрыл полой щенка и по стенке стал пробираться к выходу. На улице перевел дыхание, добежал до соседнего дома и увидел из-за гаража, как из подвала выскочили Фарид и Петька. Все. Накрылся номер люкс. Теперь от этого дома надо держаться подальше. Они брели часа два. За это время Вовка понял: бывают ситуации, когда собака не в помощь, а совсем наоборот. А вот убежать от своего цуцика не смог. Вовка прижался еще теснее к теплому тельцу и задремал.

* * *

Катя бежала босиком по обледеневшей земле, но не чувствовала холода. Фонари почему-то не горели. Только стройка большого дома была тускло освещена. Катя споткнулась о разбитый кирпич, больно ушиблась, дотронулась до ступни и увидела кровь на ладони. Но боль мгновенно прошла. Со строительной площадки выехал темный, крытый грузовик, поравнялся с Катей и остановился. Она побежала, не оборачиваясь. Вдруг крепкая рука поймала ее за локоть. Похолодев от страха, Катя оглянулась: перед ней стоял крупный широкоплечий парень в черной куртке. Его лицо было открытым и симпатичным.

— Поехали со мной? — мягко предложил парень, не выражая удивления по поводу Катиного вида. — Там ребята. Захватим их. Посидим, выпьем. Ты замерзла, наверное.

— Нет, — решительно выдернула руку Катя. — Мне некогда… У меня кое-что случилось.

Парень медлил. Катя повернулась к нему спиной и пошла быстрым шагом. Она слышала, как машина тронулась, затем остановилась. Водитель обогнал ее и преградил дорогу.

— Ну, давай без ребят. Со мной поедешь? В машине тепло. Мне одному скучно.

Катя прекрасно понимала, что нужно убегать, прятаться от назойливого незнакомца. Но кто-то, управляющий ее поступками со стороны, отдал приказ, и она кивнула. Послушно отправилась за парнем, подошла к машине, вскарабкалась в высокую кабину. Они поехали. Катя с любопытством смотрела в окно. Закончились знакомые дома, мелькнуло несколько станций метро и началась пустынная темная трасса.

Водитель гнал так быстро, что у Кати в груди стало щекотно, как в детстве во время полета на качелях. Прошло не меньше часа, а может, и много часов. Местность за окном стала мрачной, как в фантастическом триллере. Разрытое поле, рядом то ли руины, то ли начало строительства. Много какой-то брошенной техники. И ни души. Парень заглушил двигатель, посмотрел Кате в лицо. «А ты красивая. Иди ко мне». Страха не было. Катя не чувствовала даже неудобства. Она по- прежнему себе не принадлежала. Спинка сиденья откинулась. Он был в ней, этот огромный незнакомец. Катино тело не протестовало. Оно было совершенно безучастным. А сердце вдруг зашлось от нежности и жалости. Катя несмело провела ладонью по красивому лицу парня, обняла его за крепкую шею, заглянула в глаза:

— Что с тобой? — спросила она. — Ты плачешь? Не надо…

Дина сунула руку в карман шубы. Опять забыла газовый баллончик. Черный силуэт явно направлялся к ней. Когда человек приблизился, она увидела, что он не один. Рядом семенил смешной лохматый пес. Дина облегченно вздохнула. О маньяках-собачниках она никогда не слышала.

— Слышь, девка. Не бойся, — сказал незнакомец. — Собачонок тебе не нужен? Цуцик. Хороший. Умный. Привязался вот. А мне никак. Убьют его со мной. Или с голоду подохнет.

— Вы продаете собаку? — совсем успокоилась Дина.

— Да бери так. Халява, значит.

— Но у меня есть собака. А чей это щенок? Он бездомный?

— Ошейник у него есть. Неблохастый. Может, порода какая…

Дина открыла рот, чтобы решительно сказать: «Нет!» — но тут по неосторожности посмотрела на собаку. Сквозь спутанные лохмы на нее уставились горячие блестящие глаза. Опущенные ушки поднялись. И весь пес, похожий на мягкую игрушку, превратился в трепет и ожидание. Дине стало жарко. «Он все понял».

— Хорошо. Я его возьму. Что-нибудь придумаю. Может, на ошейнике есть телефон? Вы не смотрели?

— Да мне без разницы. Я по телефонам не звоню. Возьми. Пусть хоть поест-поспит в тепле. Голодный он.

Дина отцепила ручку-цепочку от золотистой сумочки и просунула ее под ошейник.

— Я посмотрю. И, конечно, он поспит-поест. А вы кто?

— Вовка. Вовка-Кабанчик. Для друзей. Бомжую я. Типа без места жительства. Так я пойду?

Он повернулся, ссутулился, подготовился к долгому пути и с недоверием оглянулся, когда Дина его окликнула.

— Подождите. Собаку нельзя брать бесплатно. Счастья у нее не будет. Возьмите, пожалуйста.

Вовка молча зажал в ладони две бумажки и долго смотрел вслед Дине, уводящей его цуцика, не совсем понимая причину пустоты и дискомфорта у себя в груди. Потом медленно дошел до фонаря, посмотрел на купюры и сказал себе без особой радости: «Ну, ни фига!» На ладони лежало двести долларов.


Глава 2

Парень поднялся, застегнул брюки, закурил. Потом притянул к себе Катину голову и крепко поцеловал ее в губы. Катя с детства ненавидела табачный дым, но сейчас запах дешевых сигарет был ей даже приятен. Она внимательно смотрела в небольшие серые глаза. В них действительно блестят слезы или ей это просто кажется?

— Я скоро приду, — сказал он. — Мне нужно тут… недалеко… заглянуть.

Катя кивнула. Но как только осталась одна, почувствовала: к ней вернулось то состояние, от которого она бежит, как от смерти. Тоска, нетерпение, чувство бесконечного одиночества и уверенность в том, что за ней кто-то неотступно наблюдает. Надо бежать. Катя выглянула в окно кабины. Ни людей, ни домов. Куда бежать? Взгляд ее упал на руль, кнопки, рычаги управления. Она не любила технику вообще и автомобили в частности. Муж Игорь три раза покупал подержанные иномарки и столько же раз их продавал. Интервал между сделками был, как правило, мал и определялся кривой их финансовой нестабильности, которая все время почему-то стремилась к нулю. Но даже тогда, когда у них была своя машина, Катя избегала на ней ездить. Ей не нравилось, что вся эта хлипкая ерунда, которую нужно дергать, нажимать, крутить, все время перед глазами. Даже в самолете Катя чувствовала себя гораздо спокойнее, потому что не наблюдала за процессом управления. Но над всеми остальными чувствами превалировало желание передвигаться. Причем как можно быстрее. Катя зачем-то надела оставленные водителем большие черные перчатки без пальцев и стала храбро нажимать все кнопки, тянуть разные рукоятки, крутить руль. Она удивилась тому, что машина не сдвинулась с места. Но отчаяния не было. Как обычно в последнее время, решение пришло внезапно извне. Катя открыла дверь кабины и спрыгнула босыми ногами на подмерзшую грязь. Пошла, не выбирая направления. Времени она не чувствовала. Но заметила, что небо стало светлеть.

* * *

Топик радостно залаял, услышав, как Дина открывает дверь. Когда увидел рядом с ней незнакомого пса, обалдел и попятился.

— Знакомьтесь, ребята, — сказала Дина, вытащив цепочку из-под ошейника гостя. — Только без драк, пожалуйста. Я тебя, Топик, имею в виду.

Но ревнивый и импульсивный огненно-рыжий Топаз повел себя неожиданно миролюбиво. Осторожно подошел к оробевшему визитеру и вежливо обнюхал его со всех сторон. Тот ответил тем же.

— Ну, хватит пока, — остановила реверансы Дина. — Сейчас этот тип будет у нас мыться-купаться. Потом устрою поздний ужин. Обоим. Так и быть. А еще попробуем имя определить и подумать, можно ли хозяина найти.

По тому, как спокойно вел себя найденыш во время купания, можно было с уверенностью заключить, что он приучен к дому и цивилизации.

— Что с тобой приключилось, дурень лохматый? — ласково спрашивала Дина, укладывая феном богатую шерсть трех оттенков серого цвета. — Прямо чернобурка какая-то, — Дина восхитилась, увидев результат. Пушистое, сверкающее чистотой и качественным мехом существо смотрело на нее, не моргая, темными, круглыми преданными глазами. Дина, не сдержавшись, поцеловала блестящий черный нос. Пес, негромко взвизгнув от избытка чувств, облизал ей лицо. За закрытой дверью раздался возмущенный лай Топика.

После того как собаки плотно поужинали говяжьей вырезкой, Дина вышла с ними на террасу. Найденыш с любопытством разглядывал и обнюхивал незнакомое место. Топик пристально наблюдал за ним. Дина время от времени называла разные собачьи имена. Реакции никакой. Дина уже отчаялась, когда пес внезапно отреагировал на имя «Чарли». И только тут она вспомнила про ошейник, который оставила в ванной. На нем могут быть имя и адрес! На ошейнике действительно обнаружилась пластинка. Имени там не было и адреса тоже. Просто какие-то непонятные цифры, не соответствующие московским номерам телефонов. На мобильный тоже непохоже. Может, это все-таки адрес? В Зеленограде улицы без названия — только цифры. Может, еще где-нибудь такие. Или телефон немосковский…

Дина сидела на диване в гостиной, а собаки лежали рядом на полу и старались держать открытыми слипающиеся глаза.

— Ладно. Утром подумаем. А сейчас спать.

Дина положила на диван пушистый плед, свернутый вчетверо, и маленькую подушечку: «Это для Чарли. Ты понял? Будешь спать здесь». Она вышла на кухню и вернулась с пластмассовым лотком: «А это на всякий случай. Ты уж меня не буди, ладно?» Когда Дина с Толиком поднимались по лестнице в спальню, Чарли уже лежал на своей постели и спокойно смотрел им вслед.

— Как же я устала, — пожаловалась Дина, разжигая камин. — Будем спать долго, ладно?

Но даже после горячей ванны с ароматной, успокаивающей пеной она чувствовала себя взвинченной. Голова была забита моделями шуб, сверкающими гарнитурами белья, знакомыми и впервые увиденными лицами, услышанными фразами, разговорами. Внезапно перед внутренним взором возник силуэт Вовки-Кабанчика, потеснив праздную пеструю толпу. Дина зябко поежилась. Куда он пошел, бедняга? Надо же, позаботился о чужой собаке. Ах, какая ж она дура. Дала ему доллары. Как он их поменяет? Нет. Так невозможно. Нужно заставить себя не думать, а почувствовать блаженство уединения и уснуть. Она глотнула таблетку легкого швейцарского снотворного и улеглась с новым детективным романом в руках. Топик уже возлежал на подушке рядом. Дина почитала, погасила лампу, немного полежала в тишине, глядя на догорающий в камине огонь, качнулась на первой сладкой волне сна. Но вдруг открыла глаза и села. Что-то темное маячило на ковре у камина. Дина зажгла свет. Ах ты умница! Нашел нас. Пес тихонечко лег к теплу поближе. «Чарли ты мой милый!» Сопение двух собак — лучшая колыбельная. Как хорошо, что я повесила эти черные шерстяные шторы в маленькую звездочку. Мы будем спать сколько влезет. Дина с наслаждением потянулась, и тут раздался телефонный звонок. Господи! Три часа ночи!

— Да. Кто это? — испуганно произнесла она.

— Это Игорь. Муж Кати. Дина, у нас беда. Катя исчезла.

— В каком смысле? Когда?

— Да вот прямо этой ночью. Я уснул, и она выскочила. Понимаешь, что ужасно. Она не оделась. Пальто, сапоги, куртка, плащ — все на месте.

— Ты как-то странно говоришь. Почему она вообще выскочила? Что случилось?

— Случилось. Понимаешь, с ней что-то случилось. Она стала странной. Я бы даже сказал — неадекватной.

— Катя?

— Да. Я никому не говорил. Сейчас понимаю, что это ошибка. Я даже отпуск взял, потому что ее нельзя было оставлять одну. Она не ела, не спала, все время куда-то рвалась. Представляешь, открывала окна, становилась на подоконник… Я не могу рассказывать. Все так ужасно.

— Может, между вами что-то произошло? — И это реакция? Срыв?

— Ничего между нами не происходило — ни плохого, ни необычного. Если, конечно, не считать того, что она стала меня бояться и, похоже, даже ненавидеть…

— Я не понимаю.

— Я тоже. Дина, сейчас дело уже не в этом. Ее нет! Мы лежали рядом, я уснул, а она убежала из дома. В ночной рубашке, возможно, босиком. Тапочки стоят у кровати. Прошло часа два. По телевизору вечером говорили, что по утрам находят замерзших людей. Ты знаешь, как она боится холода. Я не знаю, что делать.

— Ты в милицию звонил?

— Да звонил. Легко представить, что мне сказали. «Может, к соседям пошла». Это среди ночи, раздетая! «Если не появится через три дня, приходите с заявлением». Дина, что делать? У тебя же знакомые в прокуратуре, Катя говорила. Может, ты кому-нибудь позвонишь?

— У меня есть приятель — бывший следователь генеральной прокуратуры. Сейчас он частный детектив. Что даже лучше. У него связи, где нужно. Но что он придумает в такое время? Игорь, боюсь, нам придется ждать до утра. Ты сможешь?

— Нет. Я пойду искать. Вокруг наших домов уже пробежался, но это, конечно, не поиски.

— У Кати есть ключи от квартиры?

— Нет, конечно. Сумка, кошелек — она ничего не взяла. Но я оставлю дверь открытой. На случай, если мы разминемся.

— Нет. Кто-то должен быть в квартире. Вдруг она позвонит. Я собираюсь. Приеду минут через сорок. Обязательно дождись.

Дина прошла к себе в гардеробную и дрожащими руками натянула темные джинсы, свитер, теплую куртку. Придется брать такси. Будить водителя Николая Ивановича она не станет.

На улице промозглый ветер нес какую-то мелкую гадость: то ли дождь с градом, то ли колючий поздний снег. Дина почти бросилась под первую же машину и торопливо проговорила:

— Пожалуйста, к метро «Беляево». Я хорошо заплачу. У меня несчастье.

В машине она попыталась осознать то, что говорил Игорь. Это невозможно. Какой-то бред. Спокойная, красивая, никогда не теряющая головы Катя, лучшая подруга. Да разумнее ее нет никого. Может, это он свихнулся? Игорь? Дина взглянула в окно и вдруг отчетливо услышала голос своего ночного незнакомца: «Возьмите собачонка. Убьют его или с голоду помрет со мной. Бомжую я». Дина с трудом сдержала стон. Умная Катя доверчива и наивна, как ребенок. И она не выносит холода.

* * *

Катя бежала к огромной темной машине, как к последнему убежищу на земле. У грузовика с открытым кузовом возился мужчина в яркой вязаной шапочке. Катя без раздумий направилась к нему. Он оглянулся, всплеснул по-женски руками:

— Вай! Ты почему такой раздетый?

«Наверное, армянин, — подумала Катя. — Они добрые». Хотела что-то объяснить, попросить помощи, но не знала какой.

— Подожди, дорогая, — заговорил армянин, оказавшийся молодым парнем с круглым румяным лицом. — Там моя сестра, — он показал в сторону жилого вагончика, перед которым вешала на веревку белье женщина в платочке. — Мы тут живем. Она даст одежду, мы поедем на работу, а ты можешь отдохнуть в вагоне. У нас плитка есть, матрас. Пока садись в машину, погрейся.

Катя уже привычно забралась в высокую кабину, и плотное, пахнущее бензином тепло окутало ее как одеяло. Она прикрыла глаза. Открыла их, когда армянин сидел рядом, держа на коленях какие-то тряпки. Катя улыбнулась. Он покраснел еще больше и тяжело задышал.

— Не спеши, — шептал он ей в ухо. — Ты весь замерз. Такой красивый…

Его дыхание было несвежим, руки потными, но Катя не чувствовала отвращения. Только горячую жалость.

— Конечно, — сказала она парню. — Ты только не волнуйся, я с тобой. — Она посмотрела в карие глаза с темными ресницами. — Ты плачешь?

— Да, — немного удивленно ответил армянин. — Я плачу от тебя, дорогая.

Когда он освободил ее от своей тяжести, Катя села, поправила роскошные каштановые волосы и попросила: «Я хочу пить». Армянин кивнул и пошел к вагончику. Катя натянула принесенные им тренировочные штаны, желтую застиранную рубашку без пуговиц, завязала ее узлом на животе, набросила черную нейлоновую куртку. Обнаружила стоптанные мальчуковые ботинки и толстые носки. Ботинки можно было не мерить: велики размера на три. Катя скатала шарики из носков и затолкала в обувь. Теперь будут держаться. Она открыла дверцу кабины, выскочила и побежала, забыв об усталости, жажде и армянине, который стал ее третьим в жизни мужчиной.

* * *

Дина положила в чашку три ложки растворимого кофе, плеснула кипяток. Заглянула в холодильник, нет ли там молока. Там не было ничего. И это не единственное свидетельство того, что в доме неладно. Маленькая, обычно чистая, очень уютная квартирка со старой мебелью, недорогими, но со вкусом подобранными безделушками сейчас выглядела как приют случайных людей, поселившихся здесь недавно и ненадолго. Кровать расстелена, белье скомканное и не очень чистое. Старинное покрывало с удивительно красивой ручной вышивкой, доставшееся Кате от прабабушки, валялось на давно не мытом полу. Катя так им дорожила! Вещи, которые обычно висели в большом стенном шкафу, повсюду разбросаны, а Катя следила за одеждой, все постоянно чистила, проветривала. Она даже выбросила большую плетеную корзину для грязного белья, чтоб не было соблазна что-то в ней оставить. Она все стирала в момент загрязнения. Дина заглянула в ванную и увидела кучу грязных полотенец на полу. Вообще- то Игорь мог бы и сам… Нет, пожалуй, он ничего не мог, кроме того, что делал, — стерег Катю до сегодняшней ночи. Дина вздрогнула, когда он открыл ей дверь. Он похудел килограммов на пятнадцать. Глаза провалились, на щеках отливала серым тоскливая щетина. Они недолго разговаривали. Игорь уже собрался уходить — искать Катю. Но даже того немногого, что он успел рассказать, хватило, чтобы Дина ему поверила. С подругой действительно стряслась какая-то не поддающаяся пониманию беда. Может, Игорь и должен был поднять шумную тревогу, вызвать врачей, собрать консилиум. Но Дина понимала его поведение. У него, кроме Кати, нет другого смысла в жизни. Он ради нее существует. То есть внешне все выглядит, как у всех. Очень любимый сын, родственники, друзья. Но все это, даже сын, нужно Игорю, когда рядом Катя. И он в ней, как всегда, был уверен. И вдруг она не то чтобы заболела или разлюбила. Она просто перестала быть собой. И Игорь здесь с ней закрылся. Думал, что прячет ее от беды. А Катя сама стала бедой…

Дина вздрогнула от телефонного звонка, бросилась в прихожую.

— Это я, — голос Игоря срывался от усталости и отчаяния. — Она не появилась? У меня тоже ничего. Пойду еще искать.

— Игорь, уже утро. Ты сам где-нибудь свалишься. Возвращайся. Я сейчас Сергея вызову, частного детектива и моего большого друга по совместительству. Думаю, пора искать профессионально. А я до его приезда выскочу в магазин.

Сергей приехал, когда Дина жарила омлет на кухне, а Игорь сидел в комнате на диване, глядя перед собой воспаленными, ничего не видящими глазами.

Они уселись за круглым кухонным столом. Дина рассказала все, что смогла.

— Надо было сразу мне звонить, — резко заключил Сергей. — Раздетая женщина среди ночи, не в себе. Вы представляете, что могло произойти? Да у нас здоровым, одетым мужикам белым днем не всегда удается дойти до места.

— Сережа, — укоризненно зашипела Дина, показывая глазами на убитого горем Игоря.

— Ребята, сейчас не время друг друга щадить. Наоборот, мы сознательно будем исключать самые нежелательные варианты… С вашего позволения я только доем омлет, к которому вы все равно не притронулись. Меня нисколько не смущает то, что это не кондиция.

— Свинья, — пробормотала Дина, придвигая к Сергею еще две тарелки с омлетом и блюдо с консервированными помидорами и огурцами.

— А какие нежелательные варианты? — вдруг недоуменно спросил Игорь.

— Черт, старик, — Сергей посмотрел на него с жалостью. — Только то, что узнают в таких случаях. Происшествия, больницы. Морги… Извини. Но это просто необходимо исключить. Я позвоню ребятам из МВД, они сразу начнут наводить справки. Потом будем дальше решать.

— Звони отсюда. А мы с Игорем уйдем в комнату, — предложила Дина. — Скажешь нам, если что-то узнаешь. Ты, Игорек, полежишь, попробуешь уснуть. Я рядом посижу, почитаю.

— Да, — тихо согласился Игорь. — Только в ванную зайду. Умоюсь. — Он закрыл за собой дверь, пустил сильную струю воды в раковину и опустился на пол. Дина замерла в коридоре, прижав ладони к сердцу. Сквозь шум воды она ясно слышала сдавленные рыдания.


Глава 3

Вовка-Кабанчик провел остаток ночи в подъезде со сломанным кодовым замком. Вышел рано, посидел на скамейке, поплевал на пальто и потер его. Это немного его взбодрило, как любая гигиеническая процедура. Но все равно чувствовал он себя паршиво. Скулил голодный желудок, болела голова, ныли суставы. Хотелось выпить. И даже не то чтобы выпить. Хотелось испытать какую-нибудь радость. И тут он вспомнил ночь, цуцика, красивую даму в шубе. «Ёб…» — хлопнул он себя по лбу и сунул руку в карман. Ему не приснилось! Там действительно оказались две зеленые бумажки с приятными цифрами 100. «Во хрень! — взволнованно сказал себе Вовка. — И чего я тут…» Он побрел, не очень ясно представляя себе, где находится, но ноги сами привели его к «Седьмому континенту». Вовка нащупал в кармане купюру и поискал глазами обменный пункт. Он его нашел. Люди из небольшой очереди выгребали из лотка деньги без всяких паспортов. Но если бы у Вовки даже спросили паспорт, он бы его показал. Нормальный, российский, общегражданский, с московской регистрацией. Улица, дом, квартира. Только по этому адресу давно не живут даже крысы. Один из последних московских бараков был снесен задолго до того, как Вовке поставили эту прописку. В другой жизни Владимир Васильевич Серков, на имя которого и был выдан паспорт, жил в обычной панельной пятиэтажке с мамой- пенсионеркой, работал слесарем в своем ЖЭКе. Когда мама умерла, он растерялся, сильно запил, стал водить домой вмиг появившихся приятелей. Они — своих приятелей. В один из таких чумных вечеров у Вовки пропал паспорт. А через какое-то время он очнулся на свалке за городом — ничего не помнящий, избитый, раздетый, в одном тренировочном костюме. В кармане штанов он обнаружил потерянный паспорт с новой регистрацией и копию документа, согласно которому Владимир Васильевич Серков продал свою двухкомнатную квартиру неизвестному гражданину и купил другую по адресу, указанному в регистрации. Он нашел это место. Там, где давно снесли барак, скучно застыла стройка нежилого объекта, замороженная несколько лет назад. Сходил он и по старому адресу, обращался в милицию. После этих попыток утвердиться в гражданских правах у него и стали ныть кости по ночам и в непогоду, а во рту осталось восемь зубов. Хорошо, что есть коренные: жевать можно. Выяснилось, что люди живут и на свалках, в подвалах, в таких дырах, куда и бездомная собака не полезет. Выжил и Вовка. Только похоронил в душе Владимира Васильевича Серкова, оставив на память паспорт. Нашлись для Вовки места, приросла кличка. Кабанчиком его назвали за привычку есть по ночам, обязательно в одиночку, добытую за день еду. Он раскладывал все на тумбочке, принесенной с помойки, — и ел, аккуратно, не торопясь, со вкусом, как будто это ужин, приготовленный мамой.

…Вовка постоял немного в вестибюле, а потом решительно прошел мимо обменного пункта прямо в богатый торговый зал, где все радовало глаз, а запахи кружили голову.

* * *

Дина подъехала к своему дому, когда Анна Ивановна, ее помощница по хозяйству, вела с прогулки Топика и Чарли.

— Анна Ивановна, — извиняющимся голосом сказала Дина, кивнув на Чарли. — Понимаете, так получилось.

— Да понимаю я, откуда ночью берутся незнакомые собаки, — улыбнулась Анна Ивановна. — Сразу сообразила, еще до того, как записку твою прочла. Ничего. Зверь симпатичный, умный, ласковый. Не такой красавец, как наш Топаз, но и не такой своенравный. Ты действительно будешь искать его хозяев или просто так написала — для меня?

— Попробую. У него ошейник есть с какими-то цифрами. Вроде и не телефон, и не адрес, но что-то же они значат. Я потом разберусь. Я, Анночка Ивановна, валюсь с ног и совершенно убита. Произошла ужасная история. Поднимемся, я вам все расскажу.

Когда собаки были вымыты, накормлены и мирно улеглись рядом подремать, Дина получила большую чашку капучино, с наслаждением вдохнула аромат и отказалась от тоста.

— Ох, нет, не могу, не проглочу куска. Потом. Ну, слушайте. Может, у вас возникнут какие-то соображения.

Анна Ивановна уселась поудобнее и стала внимательно слушать, а Дина в очередной раз подумала, какое приятное и открытое у нее лицо. Дина очень доверяла мнению и опыту своей шестидесятилетней помощницы.

— Ну, и что вы думаете? — спросила она, закончив рассказ. — Вы же видели Катю. Она приходила к нам несколько раз.

— Конечно, я помню. Такая хорошенькая, спокойная, культурная. Непонятно, что с ней могло случиться? Но это сейчас второй вопрос. Надо ее найти. Не дай бог что…

— Сережа найдет. Он этим занимается, уже многих подключил. Пока есть один положительный результат: ее не нашли в моргах, больницах, сводках несчастных случаев. Хотя… у нее же нет с собой документов. Мужу кажется, что она вообще ушла из дому раздетой, но, может, она накинула что-нибудь. Ох, у них в квартире такое творится. Игорь совершенно потерял голову. Я купила немного продуктов, но он ничего не ест.

— Диночка, я все поняла. Сама собиралась это предложить. Конечно. Я поеду туда, приберусь, приготовлю. Может, еще как-то помогу. У телефона там посидеть, за лекарствами сходить. Кстати, насчет лекарств. Есть мужики, которым в горе выпить надо. А есть такие, которым ни в коем случае. Потом возни не оберешься. Игорь как?

— Он, по-моему, нормальный. Но я бы не стала рисковать. В их ситуации только запоя не хватало.

— Может, да, а может, и нет, — глубокомысленно заключила Анна Ивановна и стала собираться. — Ты мне адрес и как доехать напиши.

— Вы на машине поедете. Сейчас Николаю Ивановичу позвоню.

— Ой, не надо. Я люблю ногами походить, магазины рассмотреть, на рынке оглядеться. Забуду где-нибудь этого Колю. Потом его искать придется.

— А говорите, Топик своенравный. Ладно, пишу. Вот деньги, ключи от Катиной квартиры. Игорь сказал, можно не звонить. Он поспать собирался.

— Ты тоже отдохни. Я позвоню попозже.

Дина была в ванной, когда туда влетела осененная какой-то мыслью Анна Ивановна.

— Извини, я на секунду. Слушай, а это не сглаз? В смысле порча? У Кати твоей?

— Вопрос на засыпку, Анна Ивановна, — вздохнула Дина. — Но мысль интересная.

Дина прилегла на кровать, собираясь подремать минут двадцать, но сразу провалилась в глубокий сон. Она шла по густому лесу и никак не могла выбраться из него. И вдруг в просвете между деревьями увидела свою школу. Сердце забилось, как в детстве, когда бежала туда по утрам, боясь опоздать. Она пошла быстрее, но школа не приближалась. Вдруг за кустами мелькнул золотой хвост Топика. Дина позвала его, но он почему-то не оглянулся. Дина рванулась и увидела, что собака бежит за фигурой в белой рубашке. «Катя! — закричала Дина. — Подожди меня, Катя!» Она проснулась и провела рукой по взмокшему лбу. Где ты, Катя?

В дверь звонили. Она открыла. Озабоченный Сергей сказал с порога:

— Спокойно. Пока ничего. Понимаешь? Ничего плохого.

Они какое-то время сидели молча, пытаясь родить хоть какую-нибудь идею. Дина вздохнула и вышла на кухню.

— И все-таки нельзя сбрасывать со счетов возможность естественных поворотов в этой странной истории, — глубокомысленно произнес Сергей, когда Дина вернулась.

— Что ты имеешь в виду? — Дина поставила перед ним вазочку с клубничным мороженым и стакан апельсинового сока.

— Ой, вкусно как! — восхитился он. — И лишних денег не берут.

— Помешались все на этой рекламе. Не отвлекайся. Какие повороты?

— Нормальные. Молодая привлекательная женщина переживает стресс, кризис, депрессию, раздрызг. За что-то обижается на мужа. Игорь сам говорил, что Катя его вроде бы возненавидела. Она дожидается, пока он уснет, выскакивает в рубашке, босиком из дома и… Продолжай: и…

— И…Чего ты хочешь от меня? — спросила она.

— Сиротских вкраплений сообразительности. Катя выскакивает из своего дома и заскакивает в другой. Скорее всего, в соседний. К мужчине, тугодумка ты несчастная. К другому мужику. Которого она, мягко говоря, не ненавидит.

— Это исключено, к сожалению.

— Почему ты так уверена?

— Потому что Катя — особенный, очень чистый человек. И честный. Она мне говорила, что Игорь у нее — первый и единственный мужчина.

— И ты, конечно, поверила.

— И речи не было, чтобы меня в чем-нибудь убеждать. Я поняла: она именно такой человек. Если она об этом сказала, значит, так оно и есть. В противном случае Катя просто не касалась бы подобной темы.

— Игорь тоже так думает?

— Надеюсь. Он же не дурак. Есть у него, конечно, признаки общемужского идиотизма, но они не составляют его суть.

— Мысль ясна. А вот интересно, как ты думаешь с позиции общеженской мудрости: я сыт этой детсадовской размазней?

— Ты о чем?

— О том, чтобы пожрать по-человечески. Колбасы там побольше, хлеб, огурец какой-нибудь соленый. Да и бар, как мне помнится, в этом доме имеется.

— Ох, извини. Мне самой есть не хочется, вот я и не подумала… Сейчас принесу.

— Принеси. Только еще один вопрос. Почему ты уверена, что второй мужчина не мог появиться у Кати после вашего разговора? Допустим, она просто не успела тебе о нем сообщить. А?

— Ох, я уже не знаю. Замучил ты меня. Но мне кажется, что это не так. Я чувствую какую-то напасть. И то, что твои милиционеры ничего не узнали, меня только убеждает в этом.

* * *

Анна Ивановна вышла из метро «Беляево» и обнаружила небольшой рынок недалеко от подземного перехода. Внимательно изучила ассортимент, купила парную телятину, свинину, зелень, свежую и квашеную капусту, лук, морковь, свеклу, томатный соус, красный сладкий перец, сметану. Хороший украинский борщ понравится Игорю и вернет силы Кате, когда она вернется. Секрет оптимизма Анны Ивановны заключался в том, что она мысленно приближала позитивное разрешение сложных ситуаций. Сейчас она полностью сосредоточилась на желании, чтобы милая, нежная Катя оказалась дома — целая и невредимая. Думая о ней, Анна Ивановна купила яблоки, бананы, виноград и" два граната. Сумка стала по-на- стоящему тяжелой. И все-таки Анна Ивановна не удержалась — остановилась у палатки с рассадой и семенами. Оранжерея в пентхаусе Дины стала для нее источником радости и вдохновения. Она поставила сумку на землю, сжала ее ногами и погрузилась в изучение ярких пакетиков.

— Возьмите эти ирисы, — раздался рядом женский мелодичный голос. — Я их открыла для себя в прошлом году и не могла нарадоваться. Такие богатые цвета, высокие и стоят до самой осени.

— Да? — Анна Ивановна посмотрела на женщину лет сорока, которая, как и она, с явным удовольствием выбирала семена. — Пожалуй, возьму, попробую. А то я розами увлеклась. Думаю, надо бы их чем-то разбавить. Ирисы подойдут.

Женщина улыбнулась.

— Чувствую родственную душу. Я тоже могу часами выбирать и думать, что с чем сочетается. Меня Валей зовут. А вас?

Анна Ивановна представилась, с интересов разглядывая собеседницу. Нежный певучий голо совсем не вязался с крепкой коренастой фигурой и волевым лицом с неженственными, резкими чертами. Глаза у Вали оказались очень чистого голубого цвета.

Сделав покупки, они вместе пошли по улице.

— Вы здесь живете? — спросила Валя.

— Нет, первый раз приехала. К знакомым. А вы?

— Я живу в Ясеневе. А здесь часто бываю. Муж привозит меня с утра, я хожу, семена, рассаду присматриваю. Тут богатый выбор. Так что заглядывайте сюда. Может, еще увидимся.

Женщины попрощались, и Анна Ивановна заспешила к Профсоюзной улице, где жили Катя и Игорь. Совсем свихнулась. У людей горе, а она развлечение себе нашла. В дверь Анна Ивановна на всякий случай позвонила. Игорь сразу открыл, и по его взгляду стало ясно, как он разочарован. Не вернулась, значит.

— Я Анна Ивановна. Дина прислала меня помочь вам. Вы отдыхайте. Я приберусь, обед приготовлю. Борщ сварю.

— Да, спасибо, — рассеянно кивнул он и ушел в спальню.

«Надо было купить ему водки», — с жалостью подумала Анна Ивановна.

* * *

Катя обнаружила себя в лесу. Брела без мыслей. В какой-то момент ей просто захотелось лечь на снег, покрытый твердой коркой, и закрыть глаза. Но она не остановилась. Как будто кто-то толкал ее в спину. Катя находила тропинку, теряла ее, вновь находила. Лес не кончался. И тут она услышала собачий лай. И пошла на него. Деревья поредели. Катя увидела на поляне большую серую овчарку, с любопытством уставившуюся на нее. Горячая радость вспыхнула у Кати в груди. Она узнала Ирму из соседнего дома, которую убил полгода назад кухонным ножом пьяный хозяин. Собака выжила! Ее спасли!

— Ирма! Ирмочка! — Катя бросилась к собаке.

— Это не Ирма, — холодно произнес незнакомый голос. — Вы что-то перепутали, девушка.

Катя растерянно смотрела на женщину с поводком в руке.

— Да? Извините… Вы не скажете который час?

— Пять.

— А где начинаются дома?

— Вон там. Пройдите по этой тропинке несколько метров — и увидите… — Женщина внимательно посмотрела в Катины широко распахнутые, смятенные глаза, но ни о чем не спросила… Всем не поможешь.

Катя вышла к белым одинаковым домам и остановилась в ожидании какого-нибудь знака. Пять. Она сказала, пять. Сколько часов или дней она в пути? Когда появится то, что она ищет? Внезапный порыв ветра заставил Катю задрожать. Она стояла посреди какого-то двора, стараясь запахнуть куртку поплотнее. Из гаража медленно выехала синяя «Ауди». За рулем сидел крупный мужчина в темном костюме и белой рубашке. Небольшие цепкие глаза остановились на Катином прелестном лице, скользнули по изящной, хрупкой фигуре в нелепом одеянии. Он открыл дверцу, вышел. Катя подумала: ждал меня. Но мужчина равнодушно отвел взгляд. Он расплылся в ленивой, снисходительной улыбке обладателя, адресованной девушке с короткой стрижкой, в песцовом полушубке. Обошел машину и открыл ей вторую дверь.

— Не холодно тебе, Дашуль?

— Ты что!

Девушка заметила Катю, вопросительно на нее посмотрела и бросила мужчине:

— Подожди минутку.

Она подошла, дотронулась до Катиного локтя.

— Эй, ты чего? Случилось что-то? Может, тебя подвезти?

Катя отрицательно помотала головой. Она не открыла рта, потому что боялась расплакаться. Ей хотелось попросить о помощи эту сильную, уверенную в себе девушку. Но что-то мешало. Кате все мешало. Хотелось кричать и одновременно стать невидимкой.

— Ну, смотри. Я предложила. Думай быстрее, а то мы спешим. Может, денег тебе дать?

— Нет, спасибо. Ты очень хорошая… — Слезы все-таки потекли из Катиных глаз. Даша почувствовала острую жалость. Но мужчина ей уже сигналил, сидя за рулем. Катя смотрела, как машина выезжает со двора. Даша помахала ей на прощание.

— Ты что, знаешь эту оборванку? — спросил он.

— Откуда? — буркнула Даша и подумала: «Надо было оставить ей телефон. Видно, крепко вляпалась девка».

Катя вздрогнула оттого, что кто-то то ли кряхтел, то ли хихикал за ее спиной.

— Видала? — ехидно поведала ей толстая старуха, умиротворенно сложив руки на большом животе. — Жена на работе, а он проститутку привел.

— Нет, — быстро сказала Катя. — Ничего такого я не видела.

— Нет, ты мне, падла, скажи, ты издеваешься? — остервенело тряс Вовку за плечи амбал-охранник. — Я не буду милицию вызывать, я сам тебя урою! Своих денег не пожалею, а «Мартини» это гребаное разобью на балде твоей упертой.

«Парень-то совсем больной, — в ужасе думал Вовка, закрывая глаза, чтобы они не вылетели от такого сотрясения. — Он разобьет!»

— Помогите! — закричал он тонким, плачущим голосом. — Есть тут начальство или нет?

— Есть, — спокойно произнес кто-то рядом. — Отпусти его, Валера. Я — менеджер торгового зала. Не знаю, помните ли вы меня, но я вас точно уже видел. И в такой же ситуации.

Вовка открыл глаза и с надеждой посмотрел на симпатичного молодого человека.

— Слушай, паренек! — горячо попросил он. — Отпусти ты меня. Не буду я больше. Ну, не сдержался. С кем не бывает?

— Честно говоря, так ни с кем не бывает. Вы регулярно пытаетесь вынести из магазина один и тот же набор продуктов. Как это понять? Мне просто интересно. Психоз, что ли, у вас такой?

— Да, — с готовностью признался Вовка. — Психоз такой. Мечта, в смысле. Хочу попробовать буржуйскую выпивку и закуску. Ну, нет так нет. Я пойду?

— Да вы посмотрите! — заорал вдруг охранник, вытаскивая у Вовки из кармана доллары. — Он же еще у покупателей тут ворует!

Дальше Вовкины объяснения уже никто не слушал. Приехал милицейский наряд, забрал и Вовку, и деньги. У машины милиционеры помедлили.

— В общем, так, — сказал один. — Или едешь с нами в отделение, даешь показания по поводу кражи, или завтра придешь сам. А то сегодня протокол нам некогда составлять.

— А деньги? — без особой надежды спросил Вовка.

— Деньги у. нас остаются. Как вещественное доказательство.

— Не крал я их. Собачонка продал. Цуцика.

Менты радостно заржали. Вовка сделал несколько шагов в сторону и отчаянно завопил: «Мусора вонючие!» После чего бросился бежать, петляя между домами. Впрочем, он не особенно беспокоился о том, что его догонят. Впервые он честно заплатил за право сказать то, что думает.

Валя вошла в квартиру, отнесла на кухню тяжелые сумки, пошевелила отекшими пальцами. Посидела на табуретке, перевела дыхание и лишь потом сняла в прихожей куртку, вязаную шапочку и сапоги. Очень хотелось есть, она на мгновение представила себе чашку горячего крепкого кофе, стакан чаю с лимоном. Но тут же прогнала соблазн. Никаких вкусных, бодрящих напитков, никаких бутербродов с колбасой, пирожков, сдобных булочек. Валя давно уже истязала себя травяной диетой и такими же отварами. И даже почти убедила себя в том, что это не только полезно, но и вкусно. Она быстро натерла морковку, свеклу, порезала петрушку, капнула растительного масла и съела это без соли. Запила отваром ромашки из кувшина. Потом достала из сумки кусок свинины с жирком, как любит Дима, и порезала на толстые кусочки. Залив мясо винным уксусом, Валя приготовила все для разделки селедки. Сегодня у него будет то, что он считает полноценным ужином. Валя поставила в холодильник две бутылки светлого пива. Пожарила отбивные, приготовила салат, выключила газ под кастрюлькой с чуть недоваренной картошкой. Доварит, пока Дима будет переодеваться. У нее осталось несколько часов. Это ее время. Валя постоянно ждала мужа и сына, звонков от них. Нетерпение заглушала домашней работой, от уныния последней спасалась с помощью романов в мягкой обложке. И был у нее час, освобожденный от дел, забот, обязанностей и даже привязанностей. Час свидания с собой. Час любви, вдохновения и компенсации. Валя медленно раздевалась в прихожей у большого зеркала, ласкала взглядом свою пышную фигуру: тяжелые груди, полные бедра. Готовила ванну с травами, молоком и медом. Пожалуй, лишь этих минут она не экономила. Смазывала лицо и тело дорогим кремом, включала тихую музыку и лежала, закрыв глаза, втянув живот и вытянув шею, чтоб на ней не образовались складки. Затем смывала мягкой губкой крем и несколько минут стояла под прохладным душем, чувствуя, каким плотным и гладким становится ее тело. Выйдя из ванной в свежем махровом халате, Валя выпивала маленький стаканчик красного вина. Сладкая волна согревала грудь, омывала мозг. После этого она приступала к главному этапу. Садилась к туалетному столику с зеркалом, наносила на лицо и шею другой крем — нежирный, подтягивающий и тонизирующий кожу, расчесывала негустые темно-русые волосы и подкалывала их красивой заколкой, которую больше никогда не носила. Обычно она стягивала хвостик аптечной резинкой.

Валя долго смотрела на свое отражение. Любовалась розовой кожей, яркой, неестественной голубизной глаз. Подкрашивала губы бледной помадой. И доставала шкатулку. Сердце ее в этот момент всегда радостно замирало при виде изделий — не уникальных, но достаточно дорогих, подобранных со вкусом и знанием. Валя прежде всего доставала серьги с темно-синими сапфирами в обрамлении маленьких ярких бриллиантов. Надевала к ним золотую цепочку с кулоном в виде сердца из голубого топаза тоже с бриллиантами. Ее глаза начинали сиять как драгоценные камни. Затем наступал черед сережек с аметистами — крупные букеты из сиреневых камней с темно-розовым отливом. К ним подходило ожерелье из аметистов и золотых бусин. В шкатулке были изумруды, александриты, аквамарины — все изящное, яркое, обрамленное бриллиантами. Эти украшения демократично соседствовали с недорогими серебряными вещицами с бирюзой, речным жемчугом, янтарем, оливином, гранатом.

Как обычно, наигравшись всласть, Валя открыла шкаф и стала раскладывать на кровати небогатые наряды. И тут в ней поднялось раздражение. Эти неуклюжие платья, блузки скромных, то есть забитых расцветок совершенно не подходили к Валиным украшениям. Она вернулась к зеркалу с двумя резкими морщинами между бровями. Посмотрела на себя иначе — пристально, придирчиво. Ей показалось, что нежные сияющие камни не скрашивают, а лишь подчеркивают жесткость и резкость губ, носа, подбородка. Сняла все и бросила в шкатулку. Она вспомнила эти серьги в других ушах, маленьких, розовых, аккуратных, ожерелье — на тонкой и стройной шее. Камни казались вовсе не яркими, когда украшали чудесное лицо с огромными бархатными глазами и красивым ртом. Катино лицо.

Черт! Опять Катя. Даже эти спрятанные от всех минуты она умудрилась ей испортить. Надо же было вспомнить о Кате сейчас. Но и забыть ее совсем не просто. Ведь эти украшения Валя купила именно у нее. Всю жизнь мечтала о таких вещах, копила на них деньги, но совершенно терялась в ювелирных магазинах. Стеснялась обратиться к продавцам, не решалась примерить, боялась встретить насмешливый взгляд из-за того, что не умеет выбрать то, что ей подходит.

Однажды, листая газету «Из рук в руки», наткнулась на объявление: «Продаю серьги с сапфиром. Срочно». Так Валя познакомилась с Катей. Она купила эти серьги гораздо дешевле, чем они стоили. И была совершенно очарована новой знакомой. Такой милой, доброй, образованной, интеллигентной и совершенно бесшабашной в смысле денег. Катя была филологом. Писала рецензии для издательств, критические статьи для журналов, иногда ей удавалось получить хорошо оплачиваемый заказ. С каждого гонорара она покупала себе украшение. Выбирала тщательно, придирчиво, какое-то время не могла налюбоваться на свое приобретение. Но как только кончались деньги, а до зарплаты мужа надо было прожить несколько дней, она, не раздумывая, несла в ломбард свою радость и, как правило, не выкупала. Кто-то сказал ей, что можно быстро продать через газету. Она написала объявление, познакомилась с Валей, они подружились. Теперь у Кати не было проблем с куплей-продажей. Увидев на ней новое украшение, Валя начинала строить на него планы и дожидаться удобного момента. Она, конечно, знала о суевериях, связанных с приобретением чужих камней, но была уверена в том, что здесь ей ничего не грозит. Катя такой открытый, прелестный человек, практически без изъяна… Только теперь Валя поняла, что отсутствие изъяна — это, возможно, и есть главная опасность. От подобных людей нужно избавляться, чтобы не стать грязью под их ногами. Валя — сильный человек. Она решилась. Но, господи, как же хочется, чтоб события последнего времени оказались страшным сном.

Валя заставила себя подойти к телефону, набрала номер. Ответил Игорь.

— Здравствуй, Игорь. Катюша дома? — голос Вали звучал приветливо и ровно.

— Нет. Ее нет, — он явно не хотел разговаривать.

— Она скоро придет? В смысле — далеко пошла?

— Я не знаю, когда она вернется. И не знаю, где она. Извини, Валя, но я сейчас беспокоюсь, навожу справки и не могу занимать телефон. Она позвонит тебе. — Игорь бросил трубку.

Валя стояла, оцепенев. Во рту пересохло, она почувствовала дурноту. Нужно выпить воды, только ноги отяжелели и не отрываются от пола. Спокойно. Еще ничего не случилось. Все может объясниться просто, и она, Валя, окажется ни при чем. Для того чтобы набрать еще один номер, ей понадобилась вся решимость.

— Мне Ирину Анатольевну, пожалуйста. Это Валентина Гришина. Да, я жду, спасибо… Ирина? Это я. Хотела спросить. То есть я сейчас узнала, что Ка… Что ее нет дома. Это как-то связано с нами? Или…

— Думаю, да. Еще раз прошу вас не обсуждать дела по телефону.

— Конечно. Я только хотела… Вы помните, я не хотела, чтобы что-то случилось… Непоправимое.

— Вот как? — Голос в трубке стал ледяным. — Насколько я помню, вы ко мне обратились не по поводу корзины роз для подруги. Пока ситуация под контролем.

— Я могу приехать… расплатиться?

— Да. Звоните секретарю.

Вот оно. «Деньги после результата». Валя прислонилась к стене, кровь отлила от сердца, от головы. Она знала, что лицо у нее сейчас пепельно-серое. У нее было такое кровообращение.


Глава 4

Ближе к вечеру неожиданно выползло почти весеннее солнце. Вот это, наверное, знак, — подумала Катя. Она ходила из двора во двор, читала таблички с адресами, но они ей ни о чем не говорили. Она не помнила своего адреса. Может, она уже прошла всю Москву, может, пришла в другой город, но не устала. Была даже неясная надежда на то, что ее где-то ждут. У белого павильона на холме стояла очередь с пустыми пластиковыми бутылками и бидонами. «Вода», — Катя с трудом сглотнула. Слюны почти не осталось в пересохшем рту. Она прочла надпись: «Святой источник» — и подбежала. Люди смотрели на нее равнодушно и угрюмо. Катя на мгновение задумалась: встать в конец очереди или попросить разрешения глотнуть из родника прямо сейчас, подставив ладони. Но тут взгляд ее упал на маленький столик. Все клали туда деньги. Катя молча повернулась и пошла прочь.

Она брела по каким-то улицам, иногда останавливалась у незнакомых подъездов, прислушиваясь к себе. Вдруг страшный спазм сжал горло, грудь, боль мгновенно распространилась по всему телу, и невозможно было понять — это сердечный приступ или разрывает душу тоска. Я одна! Я совсем одинока! И места на земле для меня просто не существует. Кате хотелось завыть, броситься на землю, умолять ее о смерти. Но проклятое воспитание… Оно не позволило ей даже застонать. Катя сжала зубы и подняла голову к солнцу. Помоги мне, господи, хотя бы исчезнуть!

И тут боль прекратилась. Катя не слышала звуков, но мозг принял четкую команду: «Домой». Перед ней как будто появилась невидимая надпись с названием улицы и номером дома. Как туда попасть? О том, чтобы обратиться к прохожим с вопросом, почему-то не могло быть и речи. Катя медленно вошла во двор какой-то школы. Под деревом стояла группа ребят, громко звучала песня: «Пять минут ходьбы. Солнце спину лижет…» Александр Новиков. Катя очень любила эту песню. Она остановилась послушать и вдруг поняла — это и есть подсказка. Солнце покажет ей дорогу домой. Она повернулась так, чтобы солнце оказалось у нее за спиной, и уверенно пошла вперед. Когда солнечный луч начинал светить ей в лицо, она поворачивала.

* * *

Анна Ивановна сделала генеральную уборку в Катиной квартире, приготовила полный обед, купила-таки Игорю бутылку водки и даже заставила его проглотить тарелку борща. Несколько раз звонила Дина, пару раз Сергей, один раз Валя, Катина подруга, но ни Кати, ни информации о ней не было. Игорь нервничал все сильнее. Анна Ивановна поняла, что ему хочется остаться одному. Она вернулась к Дине подавленная: «Если ничего плохого не случилось, то почему она не звонит? Я не понимаю».

— Если бы плохого не случилось, она бы не ушла из дома, — печально ответила Дина.

Анна Ивановна занялась уборкой, цветами. Дина позвонила знакомому ветеринару, чтобы зашел посмотреть Чарли. Вспомнила: надо было у Сергея спросить, не говорят ли ему о чем-нибудь цифры на ошейнике. Так трудно сейчас на чем-то сосредоточиться. Она поднялась к себе в спальню, полюбовалась прекрасной картиной: Топик спит на кровати, развалившись на трех подушках, Чарли вытянулся на пушистом ковре рядом с камином. У Дины еще сильнее заныло сердце. Она очень ясно представила себе Катю, детали ее внешности, поведения. Трудно вообразить человека, более привязанного к дому. Она в своей маленькой квартирке, как хорошенькая птичка в гнезде, постоянно что-то украшала, улучшала, создавала уют. Защищала себя, сына, мужа от холодного, жестокого мира. Была перестраховщицей и трусихой. Получается, не защитила?

Они познакомились в пору добровольного заточения Дины во дворе ее бывшего дома, у старой трубы теплоцентрали, в которой родила щенков бездомная собака. Обе ходили их кормить. Выяснили, что их объединяет страстная любовь к животным. Они жили в соседних домах, в квартирах бабушек, в тихих кооперативных пятиэтажках. Дине было двадцать шесть, Кате — тридцать четыре. Со временем знакомство переросло в настоящую дружбу. Когда жизнь Дины резко изменилась, Катя радовалась за нее, но очень переживала, что они теперь живут далеко друг от друга и, как закоренелые лентяйки, не смогут часто видеться. Дина хотела купить ей хорошую квартиру, машину. Катя наотрез отказалась от любой материальной помощи. Но тут вмешалась сама жизнь. Катин сын, Павлик, кончал школу, уверенности в том, что он поступит в институт, не было. Зато маячил призрак военкомата. И Дина взяла на себя обязательства по обучению Павлика в Гарвардском университете и поддержанию достойного уровня его жизни.

Будет ужасно, если Павлик позвонит родителям. Сейчас, когда Кати нет, а Игорь в таком состоянии, что не сможет толком ничего сочинить. Дина подумала о том, чтобы самой позвонить Павлику, — как будто без повода. Просто узнать, как дела, сказать, что дома все в порядке. Но тут же отбросила эту мысль. Врать близким людям она не умела. И потому позвонила в Америку своему поверенному в делах Филиппу Нуаре.

— Филипп, мне просто очень захотелось узнать, как там мой крестник. Ты присматриваешь за ним?

— Что за вопрос, Дина?! Павлик — очень талантливый мальчик. Его профессор видит для него большую перспективу. Он занимается спортом.

— Филипп, я думаю, пора приобрести ему в собственность хорошую квартиру. Так, чтобы он мог родителей вызвать и вообще…

— Я очень одобряю эту мысль.

— Сможешь заняться этим прямо сейчас?

— Конечно.

— Но обязательно привлеки его к поискам, выбору, пусть он сам решит, как ее оформить, обставить. Я хочу, чтобы он сразу почувствовал, что это его дом.

— Понял. Нахожу его, и мы начинаем действовать.

— Очень хорошо. Спасибо. Да, передай ему, пожалуйста, что дома все в порядке. Его мама делает одну серьезную работу, поэтому много времени проводит в редакции. Папа в командировке. Но как только они освободятся, позвонят ему. Целую его и тебя. Звони!

Дина нервно походила по комнате, взяла со стола ошейник Чарли, но тут же отложила его в сторону. Это может подождать.

* * *

Им, конечно, приходилось расставаться за девятнадцать лет брака, которому предшествовали четыре года сумасшедшей школьной любви. Недолгие расставания были всегда связаны с его командировками. Игорь работал оператором в телецентре. И не было случая, чтобы он позвонил из другого города, а Кати не оказалось дома. Хотя жена, естественно, не сидела безвылазно в квартире. Она ездила по делам, обожала ходить по магазинам, общалась с подругами. Просто всегда чувствовала, когда он должен позвонить. Иногда понимаешь, какой простой и окончательный смысл выражают некоторые банальности. Проросли друг в друга. Стали одним существом. Черт побери, это же действительно так. И если она в своем помешательстве забыла об этом, что же делать ему? Как жить, чувствуя себя не человеком, а кровоточащей половиной? Игорю было так больно и тяжело дышать, что он уже несколько часов лежал неподвижно, боясь еще больше расшевелить эту боль. Наконец огромным усилием воли он заставил себя встать, дойти до кухни, взять из холодильника бутылку водки, купленную Анной Ивановной. Он пил прямо из горлышка и, когда способность двигаться вернулась к нему, стал обходить квартиру, круг за кругом, без мыслей, чувствуя, как отсчитывает мгновения его пульс. Остановился для того, чтобы допить бутылку. Вещи вдруг оживленно завертелись перед его глазами…

Сергей долго звонил в дверь, затем толкнул ее и обнаружил, что она не заперта. Он окликнул: «Есть кто-нибудь?» Потом прошел в спальню и обнаружил Игоря, который свернулся клубочком на ковре у кровати и крепко спал, тяжело дыша и временами горестно постанывая. Рядом с ним стояла пустая бутылка из-под водки.

— Все ясно, — вздохнул Сергей. — Яснее просто не бывает.

* * *

Катя вернулась домой ночью. К своему дому она почти бежала. Взлетела на четвертый этаж, толкнула дверь: она оказалась открытой. Игорь, полностью одетый, спал на кровати. Рядом на тумбочке стояла пустая бутылка водки. Катя склонилась к его лицу… Красные веки, мокрые щеки. Он плакал? Наверное, видел страшный сон. Катя вышла в прихожую, сняла влажную, грязную одежду, переступила через нее и пошла в душ. Теплые струи оживляли, успокаивали, радовали ее тело. Катя тихо запела: «Пять минут ходьбы. Солнце спину лижет…» Голос ее окреп, зазвучал выразительно, звонко, нежно. Катя вышла из душа, не вытираясь, прошла в спальню и остановилась перед большим зеркалом. Никогда еще она не казалась себе такой красивой. Лицо — цветок, тело богини — все в капельках воды. Катя подняла высоко густые волнистые волосы и встретила в зеркале взгляд Игоря.

— Господи, что это? — с мукой произнес он. — Ты как-то ненормально прекрасна. И по-прежнему сумасшедшая. Где ты была?

* * *

Дина старательно перемешивала в глубокой вазочке деревенский творог с густой сметаной. Добавила сахар, немного ванили. Подумала и налила в смесь яичного ликера. В большую фарфоровую кружку с порошком «кола-као» налила кипящего молока и тоже тщательно размешала до появления розовато-бежевой пены. Вынула из духовки разогретые хачапури. Поставила на поднос и немного постояла у кухонного стола, чтобы «надеть» на лицо спокойное и веселое выражение. Как же тяжело общаться с незнакомым человеком, лишь внешне похожим на подругу Катю. Когда Игорь позвонил утром и сказал, что она вернулась, Дину неприятно задело, что в его голосе нет настоящей радости. «Может, все-таки дело в нем? — вновь подумала она. — Сам ее довел и сам же переполох устроил».

Но когда она вошла в квартиру, увидела Катю, которая сидела на кровати в вечернем платье и рассматривала под светом торшера свои украшения, то сразу поняла, что на простое объяснение ситуации рассчитывать не приходится. Катя посмотрела на Дину отрешенным взглядом, узнала ее, но не обрадовалась, не удивилась, только сказала: «Смотри, как чудесно сияет этот камень, у меня просто глаз не хватает, чтобы налюбоваться им».

— Видишь, как… — упавшим голосом пробормотал Игорь.

— Да. Но она все-таки дома, — Дина старалась говорить бодро. — Понимаешь, главное — она дома, и мы спокойно во всем разберемся. Ты покормил ее?

— Она ничего не хочет. А меня вообще не видит и не слышит.

— Погоди. Я сейчас. Я принесла кое-что. Анна Ивановна с утра специально на рынок ездила.

Дина привезла парное мясо, красное вино, овощи, острые приправы, которые так любила Катя. Но, увидев ее, приготовила младенческий вариант питания. Даже кофе решила ей не давать.

— Ну-ка, оставляем все эти штучки-дрючки, — радостно и не слишком фальшиво провозгласила Дина, войдя с подносом в спальню, — и приступаем к завтраку.

Катя не повернула головы. На этот раз она с восхищением смотрела в зеркало с ручкой на крупный крест с аметистами, который висел на ее шее.

— Катя… — уже менее уверенным голосом позвала Дина. — Отвлекись на пять минут. Тебе нужно поесть. — Она поставила поднос на тумбочку у кровати и легонько сжала Катин локоть. Та, не глядя, нетерпеливо освободилась и продолжала любоваться своим отражением. Она даже не повела взглядом в сторону Дины, лишь подняла и опустила длинные, сильно накрашенные ресницы. Как будто занавеску задернула. «Она же никогда не красилась дома, — подумала Дина. — Приходила, и с порога сразу в ванную — смывать макияж. Что же это все значит?»

— Слушай! — Игорь решительно подошел к Кате и сильно встряхнул ее за плечи. — Может, ты прекратишь, наконец, заниматься фигней! Тебе человек через всю Москву пожрать привез. А ты выпендриваешься, как идиотка!

— Подожди… — Дина собиралась сказать что- то примирительное, но осеклась, взглянув на Катино лицо. Гладкий лоб прорезали две гневные морщины, ноздри вздрагивали, а взгляд, казалось, должен был испепелить того, кто ей сейчас так не нравился. Это был убийственный сплав презрения, ненависти и страха. На Игоря взгляд подействовал, как сильный удар по лицу. Он сначала покраснел, затем кровь отхлынула, резко выделились скулы на осунувшемся лице. Дина с ужасом увидела, как его крупная рука сжалась в кулак и поднялась.

— Нет! — она рванулась к нему и вонзила острые ногти в его плечи. — Не вздумай, — прошипела она. — Успокойся! Выйди на кухню. Нам с Катей нужно поговорить.

Игорь бросился из комнаты, свалив по дороге стул, заваленный каким-то тряпьем. Дина опустилась на кровать, дрожащими руками притянула к себе Катю, прижалась губами к копне ее душистых волос.

— Ты ничего не бойся. Не переживай, — зашептала она. — Мы во всем разберемся, со всем справимся. Все будет хорошо. Тебя все любят.

Катя отстранилась и внимательно посмотрела Дине в глаза. Ее лицо было бледным, страдальческим.

— Ты понимаешь, Дина, мне необходимо от него избавиться. Он убивает, душит меня своим присутствием. Мне нужно остаться здесь без него.

— Но почему? Зачем тебе оставаться без него? Ты не можешь без него. Что-то случилось, и ты перестала это понимать. Но это пройдет. Возможно, ты сейчас не совсем здорова, Катюша. Я не понимаю, конечно, в чем дело. Но вижу, что у тебя появилась большая проблема. Точнее, она в тебе.

— Да, эта проблема — он, — Катя кивнула в сторону кухни. — А тебе я потом объясню. Просто я должна быть свободной… То есть мне трудно сказать конкретно, но я знаю, что произойдет что- то важное. Очень скоро. Я только жду знака.

— Как ты об этом узнала? Тебе кто-то сообщил о чем-то? Сказал? Написал? Намекнул? Кто? Когда? Дорогая, ты можешь мне ответить хотя бы на один вопрос?

— Нет, мне никто ничего не говорил. Ну, то есть так примитивно, как ты имеешь в виду… Я получаю знаки, команды, но со мной связываются на расстоянии… Но ты мне, конечно, не веришь. — Катин взгляд стал холодным, почти враждебным. — Тогда и ты оставь меня в покое. Мне никто не нужен.

— Ничего, — упавшим голосом пробормотала Дина. — Я постараюсь тебе не мешать. Я попробую что-то понять, если ты захочешь получше объяснить. А пока я немного у вас побуду. Ты поешь?

Изысканная, воспитанная Катя с младенческой непосредственностью сунула палец в вазочку со сладкой смесью, старательно облизала его, одобрительно хмыкнула и жадно проглотила несколько ложек. Затем вытерла рукой рот и небрежно сказала:

— Унеси это. Мне некогда.

На кухне Дина аккуратно и молча поставила продукты в холодильник, села рядом с Игорем, который даже не поднял головы, и тихо произнесла:

— Боюсь, нам с тобой придется принять очень непростое решение.

* * *

Стройное, мускулистое, загорелое тело с гладкой, будто отшлифованной кожей напряглось на мгновение, а затем содрогнулось, забилось под ним. Он закрыл ладонью влажный горячий рот, заглушая хриплый ликующий стон. Анжела. Он никогда прежде не встречал женщину, в такой степени помешанную на сексе. Она может запланировать тысячу дел на день, решать одновременно множество сложных проблем, быть усталой, подавленной, удрученной из-за каких-то неприятностей, но всегда найдет время для того, чтобы закрыться с ним на полчаса. Все равно где: в спальне своего коттеджа, в номере мотеля, в сауне, раздевалке бассейна, машине. И сразу же для нее перестает существовать все остальное: работа, проблемы, муж, дети. Все, что не имеет отношения к жаркому, нестерпимому удовольствию, которое для нее, возможно, и есть смысл жизни. Интересно, сколько еще мужчин знают ее тайну? Как она их выбирает? Имеет ли для нее значение если не любовь, то хотя бы эмоциональное влечение к человеку? К мужу, скажем, или к нему, Дмитрию? Он не любил Анжелу, ему все чаще хотелось освободиться от этих порабощающих отношений, но ему было бы неприятно узнать, что она спит с ним только потому, что он всегда под рукой.

Разгоряченная влажная спина Дмитрия коснулась прохладного шелка простыни. Он блаженно закрыл глаза и чуть было не забылся сладким сном, но на тумбочке Анжелы уже чирикал мобильный телефон. Лицо ее стало независимым, отстраненным, она резко и коротко отвечала на вопросы. Это значит — их время истекло. Продолжается трудный и ответственный рабочий день. Они слаженно встали, сходили по очереди в душ, быстро оделись, вышли, в машине синхронно закурили. Анжела взглянула ему в глаза и не сразу отвела взгляд. Что-то неожиданное, чего он не замечал раньше, вдруг промелькнуло в ее глазах. Неужели нежность? Он даже в мыслях не произнес слово «любовь». Дмитрию стало не по себе.


С одной стороны, конечно, ему лестно, как любому мужчине. Анжела — эффектная женщина, интересный человек. С другой — упаси меня бог от страсти этого вулкана.

Они молча приехали в офис, принадлежащий Петру, мужу Анжелы и бывшему сокурснику Дмитрия. Несколько лет назад Петр окликнул его на автозаправке. Дмитрий не сразу узнал сутулого, вечно озабоченного неосуществимыми коммерческими проектами приятеля в солидном, уверенном в себе бизнесмене. Тот понимающим взглядом окинул Димину старую «девятку», дешевые джинсы и майку и сразу заключил:

— Частный извоз. Детишкам на молочишко. Бросай это сию минуту! У меня фирма по нашему профилю. Проекты домов для приличных людей. Именно тебя мне как раз и не хватает.

Так Дмитрий Гришин, безработный, окончивший архитектурный институт с красным дипломом, был спасен Петькой Ивановым, которому «тройка» на экзамене без шпаргалки сроду не снилась. Так Дмитрий познакомился с Анжелой, Петькиной женой, которая владела филиалом фирмы мужа и занималась дизайном интерьеров. Петр — большой начальник — занимался организацией крупных заказов, а жену его по делам возил в основном Дмитрий. Так она хотела.

Анжела, чуть кивнув на прощание, быстро прошла в широкий светлый коридор, украшенный причудливыми светильниками и креслами в стиле модерн. Дмитрий направился в свой скромный, заваленный бумагами кабинет и провалился в дела. Когда поднял голову, за окном было совсем темно, а вокруг — тишина. Ни шагов, ни голосов. Все уже разошлись по домам. Он быстро собрался, спустился к машине, набрал домашний телефон:

— Я еду, Валя. Нам ничего не нужно?

— Нет, все есть. Ужин на плите. Приезжай поскорее, я жду тебя.

Его всегда радовал и успокаивал мелодичный, ровный голос жены. Услышав его, он думал о том, как ему повезло. Валентина. Преданная, надежная, по-женски трепетная и по-человечески сильная и открытая ему до самой маленькой, случайной, незначительной мысли.

* * *

Пошел мокрый густой снег. Дина стояла у подъезда пятиэтажного дома, безуспешно пытаясь справиться с дрожью. У нее даже зубы стучали. Пальто из лайки оливкового цвета, подбитое серебристой норкой, с большим меховым капюшоном, спасало ее от ветра и сырости, но сердце тоскливо ныло от леденящей тревоги, страха, жутких сомнений в том, что она поступает правильно. Полчаса назад она буквально заставила Игоря вызвать психиатрическую неотложную помощь. Сначала он и слышать об этом не хотел.

— Ты сама с ума сошла! — кричал он. — Ее там замучают, заколют, может, даже изобьют. Ты что, не понимаешь, что это за место? Ты забыла, в какой стране мы живем?

— Игорь, мы узнаем у врачей неотложки, в какую больницу ее повезут. И тут же мой секретарь Алена помчится к главврачу. Объяснит ситуацию, отстегнет нужную сумму, потребует лучшего в Москве врача. Ты пойми, на дому с этой напастью нам не разобраться. Здесь нужны специалисты и клинические условия.

— Ни за что! Специалисты? Специалисты по созданию инвалидов. Одним уколом! И никакой секретарь не сможет этому помешать.

— Я клянусь тебе. Поверь, у меня есть своя информация. Отец моего покойного мужа был министром здравоохранения. Очень добрый человек, он помогал людям в самых сложных ситуациях. Я немножко освоила механизм использования отечественной медицины в мирных целях. Пока у нас не будет гарантий, что Катю посмотрит лучший врач, мы не позволим дать ей ни одной психотропной таблетки. Никаких уколов. Ну, поверь мне раз в жизни. Если нам не понравится государственная больница, завтра мы начнем искать самую дорогую частную клинику. Я не делаю этого сейчас, потому что именно с частной медициной мы можем не справиться. Вот там слишком старательно лечат и умело затягивают процесс. Мы с Сергеем занимались такими делами. Я тоже люблю Катю и больше всего на свете хочу, чтобы она стала прежней. Но для этого нужно решиться. Надо решиться и ничего не упустить. Ради сына, ради самой Кати. Ты не можешь вечно сидеть с ней взаперти и скрывать этот кошмар. Ты не можешь круглосуточно не спать, наконец.

Он сдался. Но он почти умер. Еле говорил, не мог поднять руки. Бессильно сидел в углу кухни и смотрел перед собой страшными страдальческими глазами. Перед тем как спуститься вниз, к подъезду, Дина попросила его:

— Слушай, не сиди так. Встань. Покури, выпей воды, умойся. У тебя такой вид, что, боюсь, как бы и тебя не забрали.

— Какая разница! — махнул он рукой.

Дина знала, что Алена уже развила бурную деятельность. Она связалась с бригадой «Скорой», которая едет сюда, и с больницей, куда повезут Катю. Вызвала из дома главврача. Продолжает консультации с нужными людьми и даже собирается за оставшееся время заскочить в лучшую платную клинику. И все равно Динё хотелось тихонько поскулить, так болела душа. Как всегда в подобных случаях, машина приехала слишком быстро. Дина пристально смотрела на двух мужчин в белых халатах, которые торопливо шли к подъезду. Вроде ничего, приличные, ничуть не похожи на страшных санитаров психушек, которых показывают в кино. Может, это вообще врачи. Но если они скажут или сделают что-то не то, Дина их выгонит.

— Вы, видимо, нас встречаете? — спросил один из них.

— Да. Мы с мужем моей подруги вас вызвали. Но я хотела бы сказать прежде, чем мы туда пойдем…

— Может, не будем терять времени, — прервал ее второй. — Нам уже звонили. Случай непонятый, особый, и все такое… — он улыбнулся.

У Дины перехватило дыхание.

— Нет, вы, пожалуйста, сразу и здесь поймите, что это не «все такое», а действительно особый случай. Иначе мы просто никуда не пойдем.

— Не надо так волноваться, — врач перестал улыбаться. — Мы постараемся не напугать вашу подругу. Наша задача — просто доставить ее в стационар. Подробнее вы расскажете все лечащему врачу. Насколько мне известно, по этому поводу уже звонили и в больницу. Пойдемте. — Врач взял Дину за локоть и легонько подтолкнул к подъезду.

Они поднялись на четвертый этаж, Дина толкнула незапертую дверь и сразу наткнулась на больной взгляд Игоря.

— Спокойно, — быстро сказала она. — Все будет нормально. Пропусти врачей к Кате.

Катя, все в том же вечернем платье, с очень ярким макияжем, стояла на коленях посреди кровати, на которой были разложены летние платья, светлые блузки, цветастые юбки, сумки и босоножки. Она вынимала украшения из шкатулки и прикладывала их к нарядам, видимо формируя ансамбль. Когда Дина окликнула ее, она не сразу подняла голову. И вдруг увидела незнакомых людей в белых халатах. Глаза стали огромными на бледном лице. Губы беспомощно и жалобно приоткрылись, подбородок задрожал… Все остальное Дина воспринимала как кошмарный сон. И, как во сне, не могла ни двигаться, ни говорить. Только смотрела сквозь слезы, как один врач надевает на Катю сапоги, другой пытается вытащить из ушей золотые серьги. Одну снял, а вторую не смог. Махнул рукой и принялся утешать Катю. А она смотрела на всех, словно на палачей, и, сунув руки в рукава длинного кашемирового пальто, которое ей подал доктор, пошла к двери, как идут приговоренные к казни.

На улице, поднимаясь в машину, Катя повернулась к Дине и мужу. На ее ресницах и щеках блестели слезы. Она скользнула взглядом по Дине и прямо посмотрела на Игоря.

— Пусть он не едет, — Катя протянула руки вперед, как будто преграждая путь самому страшному врагу. Игорь закрыл лицо руками и зарыдал.

Было совсем темно, когда машина «Скорой помощи» подъехала к мрачному зданию больницы за высоким бетонным забором. Дина беспокойно взглянула в окно и крепко сжала Катину руку. Они вышли, и Дина сразу увидела элегантную даму в шубе из голубого песца, которая прохаживалась у ворот, как по подиуму на Неделе высокой моды. Она спокойно подошла к ним и радушно повела к воротам.

— Вам туда нельзя, — нервно сказал ей один из врачей.

— Можно, — улыбнулась Алена. — Я как раз оттуда. Меня пригласила поговорить Зинаида Васильевна, главврач. Мы вообще-то не закончили. Я за вами выскочила.

Дальше события развивались для Дины как бег в тумане по болоту. Они прошли мимо дружно задремавших охранников, едва не переломали ноги в чудовищном сквере, звонили в двери без ручек, шли мимо убогих, переполненных палат, откуда на них смотрели измученные, тоскливые или слишком радостные глаза. В отделении их с распростертыми объятиями встретила полная голосистая тетка, которая и оказалась главврачом. Она так преданно смотрела на Алену, что стало ясно: факт передачи денег состоялся. Дина немного послушала басни о том, как хорошо будет «нашей Катюше», потом отвела в сторону Алену.

— Дорогая, мы уезжаем. Я не оставлю Катю в этом кошмаре.

— Подожди. Я ничего тебе еще не сообщила. Самый лучший в Москве или в мире психиатр консультирует именно в этом кошмаре. Он уже старый и лечащим врачом бывает только в исключительных случаях. Как, например, в нашем. Я заскочила в две лучшие частные клиники. Что называется супер-пупер: цветы, кондиционеры, отдельные палаты, черная икра на полдник. Врачи похожи на Джорджа Клуни в «Скорой помощи». Пациенты гуляют по коридорам в роскошных халатах — все как один умиротворенные и счастливые. Понимаешь? В такие заведения, как наше, люди попадают после драм, трагедий, неудавшихся самоубийств и тому подобного. Для них естественно страдать, а не порхать над пальмами в слабоумной эйфории от слишком хороших лекарств.

— Алена, страдать можно и в человеческих условиях!

— Дина, у нас такой выбор: страшноватые условия и настоящий специалист или все прекрасно, как на том свете, а мозги пудрит неизвестно кто с оттопыренными карманами.

Потом Дина смотрела сквозь пелену слез, как Катю, ставшую совсем крошечной в неуклюжем фланелевом халате, повели по коридору. Алена крепко сжала ей локоть.

— Ничего. Утром я соберу для нее вещи, передачу, узнаю, когда ее посмотрит профессор. И сразу приедем. Думаю, соблюдение дней и часов приема нам не грозит. Если, конечно, тетя-главврач умеет считать. Идем в машину, я отвезу тебя домой, а сама заеду к этому бедняге, который, как ты говоришь, остался рыдать у подъезда.

— Нет, мы вместе.

— Никаких вместе. Ты б на свое лицо посмотрела. Ты можешь сейчас только слиться с ним в рыданиях. А я либо попробую его в сознание привести, либо вырублю до утра хорошим снотворным, чтобы глупостей не наделал.

Они сели в серебристую «БМВ» Алены, выехали на темную улицу. Дина, наконец, почувствовала, как устала. Она откинулась на спинку и с благодарностью взглянула на четкий профиль Алены, на ее крупные, сильные руки, безупречно прямую спину. Их познакомили год назад, когда подруга и секретарь Дины вышла замуж за главного менеджера их с дядей фирмы Филиппа Нуаре и стала сопровождать мужа по миру. Дине казалось, что никто не заменит ее. Но Алена поразила ее с первого взгляда. Высокая, худая, резковатая, с короткой стрижкой и прямым взглядом темных глаз, она была похожа одновременно на искреннего подростка, опытную женщину и благородного рыцаря. Дина предложила ей работу и ни на секунду об этом не пожалела. Она приобрела новую подругу, надежную опор/, умного советчика. Дина прикрыла глаза.

— Я подремлю, — пробормотала она. — Я верю в тебя больше, чем в Конституцию.

Валентина Гришина, счастливая жена и мать, благополучная хозяйка дома, шла уверенной, решительной походкой человека, осознающего свою значимость и место в жизни. Полные ноги легко несли пышное, крепко сбитое тело. Никто бы не догадался, что Валентина не чувствует под ногами земли. Что сердце ее сорвалось с места и то трепещет, то замирает. Если бы кто-нибудь сумел заглянуть за ширму гладкого лба, за невыразительный взгляд голубых глаз, крепко сжатые губы — тот попал бы в ад.

Валентина остановилась у подъезда шестнадцатиэтажного жилого дома, спрятанного в настоящем лесу. Тропарево. Валя приезжала сюда летом с мужем и сыном. Купались, загорали, жарили шашлык, чувствуя себя на курорте. Валя тогда не знала, что в том лесу водятся настоящие ведьмы. По крайней мере, одна. И сейчас ей кажется, что она ощущала себя тогда счастливой именно потому, что не знала этого. Первый подъезд обычного дома был богато облицован белым и зеленым мрамором. Дверь из дорогого дерева таила в себе стальное содержание, глазок наружного наблюдения деликатно скрыли в изящных архитектурных украшениях. Валя прикоснулась к незаметной кнопке, и массивная дверь открылась с легким щелчком. В просторном холле, украшенном живыми цветами, сидел на кожаном диване широкоплечий молодой человек с приятным, доброжелательным лицом. Валя взглянула на него нетерпеливо и зло, как на ненужного свидетеля. «Что за работа для такого богатыря! Швейцар при колдунье! Сидит целый день у телевизора. Костюм дорогой… А почему нет? Несчастных дур, которые оплачивают его безделье, сколько угодно». — Валя холодно кивнула и быстро прошла в разъехавшуюся перед ней стеклянную дверь. Секретарь Вера подняла голову и уставилась на Валю, как той показалось, с жадным любопытством.

— Здравствуйте, Валентина Сергеевна! Вы сегодня ко мне, или вам нужна Ирина Анатольевна?

— Разумеется, к вам: нам нужно рассчитаться. А потом, надеюсь, меня примет Ирина Анатольевна, — сухо проговорила Валя.

— Я думаю, примет. Пойду спрошу. Там осталось только два человека. Посидите пока.

Вера вышла в другую комнату, вернулась и радостно сообщила:

— Все в порядке. Вы подождете?

— Посмотрим, — сквозь зубы процедила Валя и открыла сумку. Она аккуратно положила перед Верой три пачки стодолларовых купюр, по десять в каждой.

— Мы, кажется, так договаривались?

— Да. — Вера небрежно смахнула деньги в ящик стола. — Это за работу до сегодняшнего дня. А дальше — как вы с Ириной Анатольевной решите. — Вера немного помолчала, глядя на замкнутое лицо Валентины, затем поерзала на стуле и вкрадчиво спросила: — А как у вас дела? Немножко наладились?

— Конечно, — Валя посмотрела на секретаршу с вызовом, почти гневно. — Кажется, мой заказ выполнен. Человека мы погубили. И, возможно, не одного. Если не одного, мне придется доплачивать?

— Не-ет, — протянула Вера. — Только как договаривались. А что это вы так настроены? Ирина Анатольевна, между прочим, никому ничего не навязывает. Она делает то, о чем ее просят. А если кому-то становится плохо… То, знаете, это вам же во спасение. Помните, какая вы в первый раз пришли? И неизвестно, что бы с вами было, если бы Ирина Анатольевна не вмешалась… А что все-таки случилось? Ну, с человеком, за которого вы… — Вера выразительно кивнула на ящик стола, куда положила деньги.

— Ничего. У меня нет претензий. Я могу пройти в приемную?

— Пройдите, — Вера недовольно пожала плечами. Валентина вошла в маленькую уютную гостиную, где стояли двухместные диванчики с вышитыми темно-красными розами на обивке и элегантные журнальные столики со светильниками под розовыми абажурами. В гостиной ждали две женщины. Валя села так, чтобы они не видели ее лица.


Глава 5

Профессор Константин Николаевич Тарков открыл свой единственный голубой глаз и сердито уставился на старинную люстру над кроватью. Он не хотел вставать, видеть постное, обиженное лицо жены. Организм, захваченный в плен похмельным синдромом, сопротивлялся необходимости водных процедур, а душа требовала совсем немногого: нескольких спасительных глотков спиртного. Но Константин Николаевич знал: все остальное человечество озабочено сейчас одним: отказать ему в этой малости, без которой войти в новый день совершенно невозможно.

— Нина! — жалобно простонал он и внимательно прислушался. За дверью было по-прежнему тихо. — Нина! — крикнул он требовательно и нетерпеливо. — Что творится, черт побери! Ко мне могут, наконец, подойти! Нина! Я кому говорю!

Дверь кабинета, где он провел ночь, и не подумала открыться. А на пороге все не появлялась та, которой, видимо, доставляет удовольствие мучить его по утрам. Она ведь лучше всех знает: сильнее свирепой жажды его душат сейчас угрызения совести. Он, конечно, вчера шумел и обижал свою милую, но такую бескомпромиссную Ниночку. Но что же теперь ему делать: подыхать из-за ее глупых обид? Она же знает, что он не может без нее, что он сейчас вообще ничего не может.

— Ниночка! — взревел Константин Николаевич в отчаянии и страхе. — Ты дома? Ты жива? Ниночка!

Он нашарил на полу свою палку с массивным набалдашником и стал колотить ею в стену. Дверь открылась. На пороге стояла жена, как всегда, с утра тщательно причесанная, полностью одетая, с непроницаемым выражением лица.

— Тебе что-нибудь нужно? — холодно осведомилась она.

— Очень нужно, — взволнованно ответил он. — Мне надо, чтобы на меня посмотрели не как на прошлогодний снег. Чтобы подошли, погладили, в идеале — поцеловали. И чтобы все это сделал не кто-нибудь, а моя единственная, родная жена.

— Нет, — произнесла Нина голосом его первой, самой ненавистной учительницы. — Что-нибудь еще?

— В таком случае да. Что-нибудь еще, — он попытался растравить в себе обиду, чтобы просьба звучала убедительнее. — Что мне остается, кроме двух бутылок пива? Ниночка, я прошу тебя, позвони собачнице Тасе, чтобы их принесла. Ты же знаешь, мне необходимо преодолеть недомогание, собраться. У меня столько важных дел.

— Тебе придется собраться без пива. Звонили из больницы. Там очень серьезный случай. Молодая женщина в тяжелом состоянии и с высокопоставленными родственниками. Зинаида Васильевна сказала, что до твоего приезда девушке не будут назначать лечение, а ее торопят. Она предупредила, что пришлет машину, как только ты встанешь.

— Я не могу! Ты же знаешь! — Его глаз смотрел жалобно, умоляюще, но Нина уже вышла из комнаты.

Константин Николаевич чувствовал себя маленьким обиженным мальчиком. Он натянул одеяло на лицо и, стыдясь самого себя, тихонечко всхлипнул.

— Костя, — шепнул кто-то над его ухом. — Повернись ко мне, Костя, побыстрее.

Он просто бросился на этот шепот. Сестра Марина, девочка, ласточка. Константин Николаевич прижал к губам руку немолодой женщины с печальным, даже недобрым лицом. Он-то знал, какое прекрасное, золотое сердце у его сестры. Как переживает она за него всю жизнь. Через пару секунд он уже жадно пил холодную живительную влагу из высокого стакана.

— Ты не слышала, что там за случай? Нина говорила.

— Так, в общих чертах. Молодая здоровая женщина без наследственности, предпосылок, срывов и т. д. Первый случай психического расстройства. Произошел внезапно. Навязчивых идей нет, но, как сказала Зина, есть полное выпадение из действительности. Что-то в этом роде.

— Удивляюсь, — хмыкнул Константин Николаевич. — Полон дом врачей, Зинка — курица — вообще великий практик, а сформулировать толком никто не может.

— Формулировать толком — это твое дело. — Марина ласково провела ладонью по мягким, редким, но все еще золотистым кудрям брата. — Гениев много не бывает.

— Ладно уж. Лиса ты, конечно. Но мне нравится твоя грубая лесть. Это потому, что я тебя люблю.

— И я тебя люблю, мой дорогой. А теперь в ванную. Постой под душем подольше. Потом хотя бы секунду под холодной водой. А после… Сам знаешь. Надо перед Ниночкой извиниться. Ты ведь полночи орал, что глупее ее дуры не видел.

— Но она же знает, что это не так. Я считаю ее очень умной женщиной. Понял. Готов пасть на колени. А ты звони Зинке насчет машины.

* * *

Ирина остро взглянула на сидящую перед ней полную старуху и отвела взгляд. Все, что нужно, она увидела.

— Вы все-таки пришли, Маргарита Михайловна. Хотя я вас предупредила по телефону, что вряд ли смогу вам помочь.

— Но я не поняла, почему именно мне вы отказываете. Другим помогаете, а мне нет.

— Я не занимаюсь целительством. И отказываю всем, кто этого от меня ждет. Вы сказали по телефону, что не уверены в правильности диагноза и что вас не лечат так, как нужно. Но я не вмешиваюсь в область официальной медицины. Это одно из условий моей практики. Вы не верите одному врачу, одной клинике, обратитесь в другую, третью. Выбор сейчас огромный.

Клиентка вдруг густо побагровела, хотела, видимо, сказать что-то резкое, но подбородок ее мелко задрожал, глаза налились слезами, и она несколько картинно прикрыла лицо белым носовым платком.

— Мне нужна не официальная помощь и, возможно, даже не медицинская, а человеческая. Я пришла к вам с надеждой, что вы облегчите мои мучения. Даже не физические. Я невыразимо страдаю. Не понимаю, почему именно со мной это случилось. Меня не слышат, не понимают. Я очень одинока.

— Но вы живете не одна, — негромко произнесла Ирина, посмотрев клиентке прямо в глаза. — Ваши родственники о вас заботятся.

— Да, я не одна. Но вы думаете, это легко? Ты между жизнью и смертью, а люди, которые считаются близкими… они же думают только о себе. О своей работе, развлечениях, отдыхе. Нет, никто не подает вида, что я им в тягость, но иногда… или всегда… они ведут себя так, будто меня уже нет. Даже дочка и сын. Я не говорю уже о зяте и невестке.

— Вы назвали дочь, сына, зятя, невестку, но по-настоящему негативное отношение я уловила только в последнем случае. Вам не нравится невестка?

— Ну, почему не нравится. Просто поражает ее нечуткость, демонстративное поведение. Вот хотя бы такой на первый взгляд пустяк. Она любит крепкие французские духи. А у меня всегда было обостренное обоняние, и слишком сильный запах просто вызывает дурноту. Я даже дезодорантом не пользуюсь. Лучше помыться с мылом несколько раз в день. Женщина должна пахнуть чистотой, а не забивать неприятный запах более сильным. Но вот вчера — стою на кухне, готовлю мужу завтрак. Она выходит. Ну, я уже не говорю о том, что на ней почти прозрачный пеньюар. И просто несет духами! Я ни слова не сказала, только закрыла нос платком. А она как будто не видит. Стоит, смеется, что-то моему мужу рассказывает.

И он тоже улыбается! Представляете? Насколько хамство заразно.

— Я представляю, в чем ваша проблема… Ваши страдания связаны не только и даже не столько с болезнью, сколько с тяжелой завистью и ненавистью к тем, кто сегодня моложе и счастливее вас. Кому еще рано каждую минуту бояться смерти и ежедневно терять ощущение жизни, надежду на самое близкое будущее. А невестку вы еще и ревнуете к мужу, превращая свою жизнь в череду пыток.

Ирина вышла из-за стола, подошла к посетительнице и положила ладонь на ее крепко сжатые руки. Та подняла к ней искаженное страданием лицо.

— Зачем вы меня оскорбляете? — прохрипела она.

— Я вам уже помогаю, — мягко ответила Ирина. — Прикройте глаза, сосредоточьтесь на том тепле, которое вы ощущаете от моей ладони, расслабьтесь, можете даже вздремнуть, вы все равно будете меня слышать…

Маргарита Михайловна вдруг качнулась на теплой волне, что-то мягкое и приятное растеклось в груди, окутало сердце, и убедительный, удивительный голос зазвучал отовсюду, проникая прямо в расслабленный мозг.

— Смерти нет, боль проходит. Есть только страх. Он тает, когда мы понимаем, что от него не нужно прятаться. Попробуйте глубоко вздохнуть, ощутить пространство вокруг себя, увидеть со стороны свое уставшее тело. Вы почувствуете свою юную прекрасную душу, которая хочет свободы. Вы не исчезнете, а просто пойдете навстречу лунному свету. Он поднимет вас, озарит печальные лица ваших близких. Вы почувствуете их жалость и любовь… Ваше прощание будет светлым, грустным и неокончательным…

Маргарита Михайловна открыла глаза и не сразу сообразила, где находится. Ирина сидела за своим столом, лицо ее было непроницаемым и отчужденным.

— Я не могу понять… — возбужденно начала Маргарита Михайловна.

— Еще не время. Не надо ничего говорить, — прервала ее Ирина. — Вы во всем разберетесь уже в ближайшее время. Вы поймете себя, а это для вас самое главное.

— Я могу еще раз прийти к вам?

— В этом нет необходимости. Один лишь совет: не стремитесь испытать на себе все лекарства и получить помощь всех врачей. Верьте своей судьбе. И просто живите. Да, я могу вам сказать. Ваш диагноз — не ошибка. А сейчас пройдите, пожалуйста, к моему секретарю. У меня закончилось время.

Когда за посетительницей закрылась дверь, Ирина соединилась с Верой.

— К тебе идет пожилая дама. Посмотри, как она себя чувствует. На всякий случай дай корвалол, пусть посидит немного. Вызови такси. И зайди ко мне.

Вера вошла через пять минут.

— Там одна дама по списку, вторая — та самая, которую привезла Васильева. Что-то страшное. В каком-то плаще, резиновых сапогах, в кулаке держит сто долларов. Хотела мне дать. Я сказала: «Потом».

— Как ее фамилия?

— Иванова.

— Свою фотографию она принесла?

— Вот. Без слез не взглянешь. Да, чуть не забыла. Там еще эта сидит, Гришина. Я думала, она не дождется, а она сидит. Расплатилась, но разговаривает так странно, что я прямо не знаю. Как будто мы ей должны.

— Понятно. Давай сначала Гришину.

Валентина вошла в кабинет быстро, решительно и произнесла с порога:

— Я хочу точно знать, что происходит с Катей.

— Садитесь, — спокойно сказала Ирина.

Когда Валентина присела на краешек стула,

как будто ей нужно было куда-то бежать, Ирина посмотрела ей в глаза. В небольшие глаза необычного, очень чистого голубого цвета, в которых метались тоска и смятение. В лице Ирины ничего не изменилось, но ей понадобилось сконцентрировать всю свою волю, чтобы подчинить себе сидящую перед ней женщину.

— Успокоились? Вот и хорошо. Я не знаю, что сейчас происходит с Катей. Не понимаю, что вам мешает это узнать. Наша совместная деятельность закончена. Это понятно?

* * *

Катя всю ночь смотрела полными слез глазами на маленькую тусклую лампочку в стеклянном плафоне над дверью в палату. Если бы ее выключили хоть на минуту, может, Кате удалось бы закрыть глаза, немного отдохнуть в темноте. Но лампочка все горела, и Катя кожей чувствовала, как напряженно дышат, мучительно и тревожно ждут чего-то двенадцать женщин. Господи, она посмотрела на них мельком, украдкой, и они показались ей такими страшными!

В палате вспыхнул яркий свет, и Катя прикрыла глаза, ставшие к утру горячими и сухими.

— Артемьева! — произнес рядом громкий, резкий голос. — Подниматься. Давление мерить, градусник ставить, лекарства пить.

Катя в панике открыла глаза. Рядом с кроватью стояла полная женщина в белом халате, похожая на Верку Сердючку.

— Зачем градусник, давление? Я здорова. И лекарства никакие пить не буду.

— Вот я сюда пришла спозаранку, чтобы с тобой посоветоваться, — от громового голоса у Кати заломило в висках. — Будешь ты делать все, если не хочешь, чтоб тебя к кровати привязали.

Сердце на мгновение остановилось. Привязать? Ее? Лучше пусть сразу убьют. Она поднялась, прижалась спиной к стене и натянула одеяло до подбородка. Медсестра точными, тренированными движениями освободила от одеяла одну ее руку, пристроила к ней тонометр, сунула градусник под другую. Затем сильными пальцами сжала Катины щеки и высыпала в рот какие-то таблетки, посмотрела на пустую тумбочку у кровати и взяла с соседней ободранную эмалированную кружку с водой. Кружка стукнулась о Катины зубы, грубая больничная рубашка стала мокрой на груди. Катя глотнула, ей показалось, что таблетки застряли в горле, но она не произнесла ни звука, побоялась даже кашлять. Ей хотелось одного: пусть эта бабища отойдет от нее подальше. Она посмотрела на другие кровати. Женщины лежали на них неподвижно, как мертвые. Оттого, что у некоторых глаза были открыты, Кате стало еще страшнее. Медсестра уже бесцеремонно трясла за плечи ее соседку. Из-под одеяла выглядывал лишь темный, коротко стриженый затылок.

— Таня, вставай, я кому говорю! Что за наказание с тобой каждое утро!

— Ой, ну я одна, что ли? Тряси еще кого-нибудь. Отстань. Ты чего ко мне присралась? Я, может, спать хочу от колес ваших поганых. — Короткая челка закрывала широкий низкий лоб и густые брови, под которыми вдруг широко открылись ясные карие, совсем девчоночьи глаза. У девушки оказалось круглое миловидное лицо с пухлыми губами и вздернутым носиком.

— Ты мне похами еще, — добродушно сказала медсестра. — Вот возьму и зеленкой тебе язык намажу. Все сейчас встанут. — Она силой посадила девушку и сдернула одеяло. — Опять все загадила. Вот так и будешь лежать, нет у нас для тебя белья. Думаешь, нанялись каждый день тебе менять?

Катя посмотрела на соседку и ахнула. Та сидела на окровавленной простыне, серая рубашка с одной стороны была заправлена в страшные, тоже окровавленные штаны.

— Что с ней?! — воскликнула Катя.

Таня молча посмотрела на нее из-под челки, а медсестра охотно ответила:

— Родила она в детском доме. Ребеночка в унитазе пыталась утопить, а когда ее застукали, весь персонал перекусала. Вот что с ней приключилось. Теперь, конечно, подтекает.

— Рай, — позвал кто-то медсестру, — посмотри на Рогожкину. Она какая-то неподвижная, ни на что не реагирует.

Все повернулись в сторону женщины с полуоткрытым ртом и застывшим взглядом.

Рая подошла, подняла ее лицо за подбородок, потеребила безжизненную руку.

— Ты смотри. И правда. Девки, признавайтесь: кто ей вчера свои таблетки давал?

Ответила только Таня:

— Очень надо — таблетки ей давать. Она вообще никогда не реагирует. А на х… ей реагировать?

К большому Катиному удивлению, сложная медицинская проблема на этом была решена. Больные стали вяло подниматься, вешать на шеи полотенца и брести к двери, по всей видимости, умываться. Катя, страшно волнуясь, робко дотронулась до локтя медсестры Раи.

— Простите, пожалуйста, нельзя ли мне попросить зубную щетку, пасту, мыло?

— Щас тебе ларец принесу с прибамбасами. Девка вчера с тобой привезла. Такая стильная, шикарная девица, главврача среди ночи строила. Она тебе кто?

— Понятия не имею, — пожала плечами Катя.

— Ох, я и забыла, что ты у нас ни о чем понятия не имеешь. Ладно. Сейчас свой короб получишь, помойся получше. К тебе профессора вызвали.

— Какого профессора?

— Хорошего. Даже самого лучшего. Если он, конечно, трезвый.

— Что? — задохнулась от ужаса Катя и вновь натянула одеяло до самых глаз.

* * *

Дина проснулась и, не открывая глаз, нашла рукой пушистую голову Топика, притянула ее к себе, вдохнула теплый уютный запах.

— Воробышек, — прошептала она нежно.

Веки отказались подниматься, и Дина, сохраняя иллюзию сна, сладко потянулась. Ноги неожиданно наткнулись на что-то мягкое и явно живое.

— Это как? — не сразу поняла Дина, открыла глаза и убедилась, что Топик находится на подушке рядом. Мягкий комок в ногах зашевелился и громко зевнул.

— Ну, ты, Чарли, даешь. Так завоевывать территорию. Скоро мне на коврике спать придется.

Четыре блестящих глаза преданно уставились на нее, а поднявшиеся ушки свидетельствовали о готовности к любым играм и безумствам. Дине понадобилось время, чтобы справиться со страшным соблазном: отодвинуть все дела и заботы еще хотя бы на несколько часов, погулять с собаками, потом поваляться, поспать.

— Нет! — сурово сказала она себе. Пора бороться с жизнью. Нужно навалиться на проблемы, потому что с ними — какой отдых, какой сон. Дина решительно вскочила и направилась в ванную. Какая гадость этот контрастный душ! Зато напрочь истребляет жалость к собственному телу. Дина пила крепкий черный кофе без сахара, все больше ощущая себя воином без страха и упрека, когда позвонил Сергей.

— Как ты можешь пропадать надолго? — набросилась она на него. — У нас такие дела, нужна твоя помощь, совет хотя бы. Неужели тебе даже не интересно, что с Катей?

— Да я знаю, что она нашлась и уже в больнице. Игорю звонил. За кого ты меня принимаешь? Думаю, сейчас надо подождать, что врачи скажут. Чем мы можем помочь?

— Чем?! Да хотя бы тем, о чем врачи понятия не имеют. Ситуацию изучить, подумать, узнать, предположить. Вдруг ее кто-то сознательно напугал, потрясение какое-то она пережила, а Игорь об этом не знает? Врачи что — приложат один симптом к другому и состряпают диагноз. Залечат, на учет поставят. Ты отдаешь себе отчет в том, какими ужасными могут быть последствия, если слепо довериться врачам вообще и психиатрам в частности?

— Диночка, скажи конкретно, что лично я могу сейчас сделать?

— Поехать со мной в больницу. Нет, там от тебя толку не будет. Нужно с Игорем встретиться. Узнать о Катиных друзьях, знакомых, коллегах. Просто взять ее записную книжку и звонить по всем телефонам подряд. Вообще-то следователь ты, тебе должно быть виднее.

— Дина, я с тобой когда-нибудь спорил? Может, ты и права. Но нельзя исключать самого простого варианта. Того, что это на самом деле болезнь. Тихо! Не начинай! У меня телефон зашипел. Занимайся сама врачами, дуркой этой, а я займусь очерченным кругом моих задач.

* * *

— Не знаю я, что и сказать, — женщина неопределенного возраста с бледным, как будто стертым лицом смотрела на Ирину затравленным взглядом.

— Ваша знакомая очень просила вас принять. Видимо, для этого есть причина? — Ирина вся собралась, почувствовала, как стянуло вдруг ее кожу под гладко причесанными волосами, как отвердели, стали почти стальными тонкие пальцы ее красивых рук, лежащих на столе. Сомнений не было. Вместе с незаметной посетительницей в кабинет вползло грозовое облако большого несчастья.

— Да. Васильева привезла. Замдиректора наш. Скажи, говорит, все этой ясновидящей. Ну, вам. А я там сижу, думаю, чего говорить-то.

— У вас проблемы со здоровьем? В семье? На работе? Постарайтесь четко отвечать.

— Я Васильевой просто сказала: с дочкой что-то не так. Какая-то стала… ненормальная, что ли. На мужа моего наговаривает. Даже не знаю, как это повторить. Вроде насильничает он, мучает, бьет ее. На родного отца такое наговаривать! Я к тому, что… Может, кто повлияет, чтоб она чужим людям гадости про семью не говорила. Мне сказали, у детей бывает такое. Мороженое там не купил или что, а ребенок сочиняет. Телевизора насмотрелся.

— Сколько лет девочке?

— Маришке? Семь было недавно.

— Вы принесли фотографии ее и мужа?

— Да. Васильева мне сказала. — Галина Петровна дрожащими руками порылась в сумке, после чего положила на стол два любительских снимка плохого качества. Худенькая девочка с большими глазами. Мужчина с низким лбом и тяжелым подбородком.

Ирина медленно придвинула снимки, прижала к ним ладони, закрыла глаза. Через пять минут Галине Петровне показалось, что колдунья уснула. А может, притворяется, чтоб деньги взять и ничего не сказать. Она быстро спрятала смятую стодолларовую купюру на дно сумки.

Ирина тем временем провалилась в состояние, похожее на тяжелый сон или обморок. Ее не было в кабинете. Она шла за светловолосым ребенком, стараясь попадать в следы тонких слабых ножек. Она увидела порог бедной комнаты, тень крупного мужчины, затем его лицо, глаза, рот, расплывшийся в улыбке… Облако несчастья приобрело конкретные очертания и багровые тона. Маленькая жизнь беспомощно цепляется за краешек земли. Мозг Ирины вспыхнул. Когда она открыла огромные темно-зеленые глаза, ставшие почти черными, посетительница от страха вжалась в стул.

— Ваша дочь говорит правду, Галина Петровна. Вы слушаете меня, понимаете?

— Я не понимаю, — Иванова отвечала с трудом, ее тело била сильная дрожь.

— Уверена, что понимаете. — Голос Ирины был холоднее и тверже мрамора. — Вы много работаете, но найти время, чтобы проверить то, о чем вам рассказывала дочь, легко. Достаточно один-два раза прийти домой в неурочное время. Вы не хотели, боялись узнать правду.

— Какую правду? Я ж говорю, девчонка фантазирует, как все. Я просто хотела узнать, как у нее с головой.

— Нормально для тех условий, в которых она существует. Ее насилует, истязает отец. Вы купаете своего ребенка? Видели следы побоев на ее теле?

— Маришка уже сама моется. Но я знаю, что муж может ее ударить. Он взрывной человек.

— Ваш муж — не совсем человек. Это жестокая и похотливая скотина. У ребенка множество разрывов внутри. Ее насилуют, в том числе извращенными способами: твердыми предметами.

— Нет. Не верю.

— Вы лжете. Вы не разрешаете себе верить. Просто хотите избавить себя от ответственности. Уже не получится. Слушайте меня внимательно… — Ирина говорила тихо, но Галина Петровна вдруг стала слышать ее голос сверху, со всех сторон. — Сегодня же оставьте заявление в милиции и прокуратуре, требуйте, чтоб девочку положили на обследование. Не бойтесь ничего. Я вам помогаю.


Глава 6

Катя плотно запахнула фланелевый халат и робко присела на краешек странного кресла, обитого дешевым кожзаменителем черного цвета с мелкими красными цветочками. Кресло было равномерно прожжено сигаретами по всей поверхности. Как будто кто-то, выполняя специальное задание, сидел и старательно дырявил его с помощью зажженных сигарет. Все может быть. Дурдом как-никак. Во время утреннего обхода Катю дважды спрашивали, знает ли она, где находится. Она прилежно отвечала: «В психиатрической клинике» — и удостаивалась одобрительного кивка. Она явно перешла в разряд существ, чьи умственные способности оцениваются по заниженным критериям. После завтрака, к которому Катя не притронулась, медсестра Рая привела ее к этому кабинету и велела ждать, пока не вызовут к профессору Таркову. К очень знаменитому. К тому, который, как сказала Рая, может оказаться даже трезвым. Катя в тоске сжала холодные дрожащие руки. Она ничего не могла поделать с этой дрожью, мучительной тошнотой и массой других неприятных ощущений. Легкость и неутомимость ее тела, к которым она привыкла в последнее время, помогавшие ей справляться с самыми странными событиями ее жизни, — исчезли без следа. Ей было тяжело ходить, стоять и даже сидеть. Противное скользкое кресло, как живое, сбрасывало ее маленькое, сжавшееся под халатом тело. Катя задыхалась, у нее кружилась голова, все расплывалось в утративших зоркость глазах. Вдруг рядом появилась Рая, взяла ее за руку и повела в кабинет.

— Я пойду, Константин Николаевич? — по обыкновению проорала она. — Крикните меня, когда ее забирать надо будет.

— Спасибо, Раечка, — услышала Катя глуховатый, низкий, приятный голос. — Думаю, наша девушка найдет дорогу в палату без тебя. Да, кстати, все спросить забываю: как у тебя со слухом?

— В смысле? Вы думаете, я глухая?

— Нет, конечно. Такая молодая и здоровая. Просто ты говоришь очень громко. Это может быть определенная предрасположенность. Я как-нибудь тебя проверю, если хочешь.

— Еще бы, Константинчик Николаевич. Да я от счастья с ума сойду, если вы меня лечить станете. Хоть не глухая я вовсе. Ладно. Пойду я. Но вы меня позовите. Эта принцесса что-то совсем плоха.

Рая деловито протопала к выходу, хлопнула дверью, а Катя, почувствовав, что ее руки коснулась прохладная, легкая и немного дрожащая ладонь, впервые подняла голову. На нее смотрел одним небесно-голубым глазом обычный Санта- Клаус с белой бородой, розовой кожей, редкими серебристо-золотистыми кудрями и большим, уютным животом.

— Садитесь на этот диван, — приветливо сказал живописный профессор и, кряхтя, опустился рядом с ней. — Давайте начнем со знакомства, прелестное дитя. Как вас зовут?

Катя почувствовала страшное волнение, будто на экзамене. Ей хотелось ответить правильно, четко, полно, чтобы этот замечательный старик сразу понял, что с ней произошло. Она с ходу поверила в то, что он сможет ее понять.

— Меня зовут Роза, — ее подбородок дрогнул, пришлось закусить губу, чтобы не заплакать.

— Вы в этом уверены? — спокойно спросил профессор. — В документах указано другое имя.

— Да, конечно, — торопясь, заговорила Катя. — Я знаю. Вы не думайте, я все помню. Но у меня больше нет той жизни, в которой я была Катей. Мне дали… Или вернули другую жизнь. Я пыталась это понять. Роза — так звали мою бабушку. Она ко мне вернулась. Она стала мной. Я должна дожить ее жизнь. Она ведь умерла рано, была несчастлива… Ох, я запуталась. Наверное, я ничего не знаю. Временами мне кажется, что меня нет. Только больно очень.

* * *

Вовка-Кабанчик прижался горячим лбом к металлической ограде дома, куда однажды ночью нарядная дама увела его щенка. Он второй день совсем не хотел есть. Знал, что у него высокая температура. Все время вспоминал маму, которая сразу замечала, что он заболел, и озабоченно прикасалась губами к пылающему лбу, щекам. Сам не помнит, как ноги привели его к этому дому. Сам не знает, зачем пришел, чего ждет. Но он его увидел! Своего цуцика. Может быть, единственную родную душу. Вовкин пес выбежал из подъезда первым, за ним другой — ярко-рыжий и пушистый, за собаками еле поспевала симпатичная немолодая женщина с очень добрым лицом. Они вышли на площадку у дома, женщина бросила собакам мяч, и началась такая веселая, такая радостная беготня, что Вовка задохнулся от счастья. Он чувствовал, что у него согревается сердце, знал, что ночью, когда не будет сил уснуть, он вспомнит эту картину. Как тепло, хорошо, весело живется его распрекрасному цуцику. Как здорово устроил его судьбу никому не нужный Вовка-Кабанчик.

* * *

Когда Дмитрий легонько коснулся ее груди, она, как всегда, порывисто и крепко обняла его за шею, вдохнула знакомый, родной запах единственного для нее мужчины на свете, раскрылась ему вся, как цветок под солнечными лучами. Знакомое чувство удивительного покоя и гармонии согрело ее кровь, когда они стали одним целым. Но уже через несколько минут Валя встревоженно и отстраненно прислушалась к своему телу. В нем не возник тот огонь, который во время каждой близости с мужем превращал ее в покорную, изнемогающую от страсти рабыню и в то же время — давал ощущение невероятной свободы и счастья телу, летящему к великому наслаждению. Она почти ничего не чувствовала, кроме приятной тяжести любимого мужчины. И не испарились, как это бывало всегда, ее тягостные мысли, не отступили за пределы спальни ее тоска и тревога. Она просто лежала и ждала, когда Дмитрий сам дойдет до завершения, затем благодарно поцелует ее в губы, сладко потянется, зевнет и уснет, оставив ее одну в той кромешной ночи, которую она сама себе создала. Валентина испугалась, что муж заметит эти перемены и впервые в жизни сымитировала оргазм. Дима вел себя как обычно. Но когда вернулся из душа и потянулся к выключателю настольной лампы, быстро и внимательно посмотрел на нее. Валя прочла в этом взгляде вопрос и отвернулась, закрыв глаза.

Утром Валя встала, по обыкновению, первой, долго стояла под прохладным душем, затем тщательно расчесала влажные волосы, туго стянула их резинкой и надела новый махровый халат небесно-голубого цвета. Почти такого же цвета глаза сияли на ее розовом после душа лице. На кухне она положила на сковородку приготовленные с вечера блинчики с мясом и творогом, заварила кофе, согрела густые деревенские сливки и радостно повернулась к вошедшему Дмитрию. Еще несколько спокойных минут они проведут вместе. Они обсуждали проблемы сына, который недавно переехал со своей девушкой в съемную квартиру, болтали о всяких пустяках. Валя рассказывала, что соседский котенок два раза в день орет под их дверью — есть просит. «Может, взять его, раз они его не кормят?»

— А что — возьми, — промычал Дима с наполненным ртом.

Они успели поговорить о том, что ему нужен новый костюм, что в воскресенье не мешало бы съездить на рынок, еще о чем-то… И вдруг это произошло. Дима встал из-за стола, надел пиджак и спросил:

— Слушай, отчего это Катя перестала у нас бывать, не звонит? И ты ничего о ней не рассказываешь. Вы, случайно, не поссорились?

Вале показалось, что ее ударили прямо в сердце. Кровь отлила от лица, кончики пальцев онемели. Она с трудом перевела дыхание и ответила ровно, мелодично:

— Да что ты! Катю не знаешь? Как с ней можно поссориться? Просто она заболела, в больнице лежит.

— Серьезно? Что ж ты не говорила ничего? Что с ней?

— Да я точно не знаю. Как-то внезапно все произошло. Игорь толком ничего не объяснил. Что-то вроде стресса. Она в психиатрической клинике.

— Господи! Что за стресс такой, если от него лежат в психушке? Слушай, ты как следует все узнай. Я позвоню тебе. Может, вырвусь сегодня, съездим к ней. Я побежал. Опаздываю. Целую.

Валя столбом стояла посреди кухни еще минут десять после того, как за мужем захлопнулась дверь. Затем с трудом оторвала ноги от пола, тяжелым шагом прошлась по комнатам. Глаза ее стали совсем бесцветными, губы сжались в твердую, прямую линию. В гостиной она оглянулась по сторонам, не зная, на что распространить терзающую ее боль. Взгляд ее упал на небольшой фотоальбом. Она взяла его в руки, полистала, вытащила одну фотографию. На ней они с Катей, обнявшись, сидели на диване и смеялись. Дима их фотографировал и, наверное, говорил что-то смешное. Валя разорвала фотографию пополам и прошипела в Катино прелестное лицо: «Сволочь! Дрянь! Чтоб ты не вышла никогда из этой психушки! Чтоб ты сдохла там!» Легче не становилось. Валя заметалась по комнате, схватила с тумбочки пилку для ногтей и стала яростно колоть, рвать ею Катину фотографию. Затем выбежала с ней на кухню, положила изуродованный клочок в металлическую пепельницу, подожгла и побежала в комнату за другими снимками.

* * *

Катя застонала и спустилась по стенке на пол в коридоре. Адская боль разрывала ее голову на части. Горячие слезы бесконтрольным потоком лились по щекам, груди, на стиснутые кулаки, колени.

— Эй, ты! — пробивался к ней издалека знакомый голос. — Скажи что-нибудь. Да ты чего? Бабы! Зовите сестру, срочно!

Кто-то касался Катиных волос, плеч, теребил за руки. Она подняла тяжелые мокрые ресницы, но ничего не увидела в густой пелене. Лишь мгновение спустя смогла рассмотреть круглое лицо и темную челку Тани.

— Я, наверное, умираю, — пожаловалась Катя и зарыдала вслух уже от благодарности этой девочке за то, что она оказалась рядом.

Потом ее подняли сильные руки, понесли, уложили. Холодное мокрое полотенце вернуло ее к жизни, капли с резким запахом немного успокоили, и она никак не могла оторваться от большой кружки с водой. Приступ отступил, но мышцы, казалось, атрофировались. Катя пальцем не могла шевельнуть. Но она не хотела проваливаться в сон и растягивала секунды облегчения. Легкие сухие ладони легли на ее лоб и запястье. Тонкие сильные пальцы сжали ниточку пульса и, как ей показалось, уняли его сумасшедшее биение. Катя открыла глаза и улыбнулась.

— Санта-Клаус ко мне пришел. У вас нет пряников с мандаринами?

* * *

Алена выехала на Каширское шоссе и достала из кармана мобильный телефон.

— Доброе утро, Игорь. Я собралась сейчас в больницу к Кате. Она вчера не говорила, что ей нужно? Что? Серьезно? Вас не пустили? И ничего не объяснили? Но такой болевой приступ не может быть без причины. Они проверяли давление, делали томограмму? В общем, я беспокоить ее не буду, сразу пойду к профессору. Фрукты, йогурты, печенье, ну и все такое оставлю для Кати в холодильнике. Думаю, вам сегодня уже не стоит сюда приезжать. Подождите меня дома. Я подробно расскажу о разговоре с профессором и заодно позабочусь о вашем холодильнике. Чтоб не забарахлил от тоскливой пустоты.

* * *

То, чем занималась Ирина, никак нельзя было назвать скромным словом уборка. Она вдохновенно истребляла грязь и пыль. Доводила каждый сантиметр своей небольшой квартиры до сияющей чистоты. Она умела добиваться хрустальной свежести воздуха и безжалостно отправляла в мешки для мусора ветхие вещи, ненужные бумажки, не самые свежие продукты. Приведя квартиру в идеальный порядок, Ирина закрыла вымытые окна, задернула чистые шторы, зажгла несколько ароматических свечей. Вот таким чистым, красивым, благоуханным должен быть их маленький рай. Их с Женей убежище от остального мира. Жене скоро исполнится двадцать лет. Иногда ее провожают мальчики. Бывает, она приглашает кого-то домой. Правда, очень редко. Ирине кажется, что дочка тоже оберегает от посторонних их покой. Но главное, конечно, заключается в том, что Женя еще не испытала серьезного чувства к мужчине, а несерьезных чувств для нее не существует. Такой она цельный человечек. Но когда-то это случится. И что тогда будет с их жизнью? С их дружбой? Взаимной привязанностью? Ясновидящие не заглядывают в свое будущее. И, как от беды, защищают от своего дара родных детей. Это неписаный закон.

Ирина остановилась у Жениного письменного стола. Комнату дочки она так же тщательно мыла и чистила, как и всю квартиру. А вот на столе ничего не трогала. Женя любила читать сразу несколько книжек, сидя перед включенным компьютером. Здесь, за столом, не подходя к пианино, она набрасывала на нотной бумаге свои мелодии. Часто что-то писала от руки. Возможно, она вела дневник. Она ничего не прятала, зная, что мать не станет рыться в ее бумагах. Ирина поправила стопку книг, и вдруг ее неодолимо потянуло к тонкой школьной тетради. Ирина открыла ее. Это были стихи, написанные Жениным красивым почерком. Ирина почувствовала легкую обиду. Почему дочь никогда не говорила ей, что пишет стихи? Думает, мать не поймет, или боится, что ей не понравится? Ирина произвольно выбрала страницу, прочитала первые строчки и прерывисто вздохнула. Это серьезнее, чем она могла предположить. Просто стихи в школьной тетрадке — это пение расцветающих гормонов. И проходит это незаметно, как все юношеские иллюзии. Хорошие стихи — плоды сосредоточенного одиночества глубокой, ранимой, страдающей души. Это навсегда. Ирина села на диван и медленно прочла, чуть шевеля губами.

  • Я боюсь прилететь привиденьем,
  • Но заносит подсматривать сны.
  • Сторожу тебя кошкиным бденьем
  • Неизвестно с какой стороны.
  • Что за муха меня укусила —
  • Мне никто еще не объяснил.
  • Я — нечистая чистая сила,
  • Безнадежно лишенная сил.
  • Совершенно уже извитавшись,
  • Я и свет потушить не могу.
  • Неподвижности тихо отдавшись,
  • Одеяло твое стерегу.
  • Ты не сделаешь лишнего жеста,
  • Чтобы выгнать изгнания дух.
  • Только кошка и сдвинется с места.
  • У кошачьих на призраков нюх.
  • Кошка — медиум. Я сочиняю,
  • Как бы ей, наконец, угодить,
  • И собою ее заполняю,
  • Чтоб от вредности освободить.
  • Я шепчу ей мышиные сказки,
  • Чтоб она разразилась — мур-мур.
  • Ты закроешь когда-нибудь глазки?
  • Ты не спал уже — сколько там? Jour…

Ирина закрыла тетрадку, положила на место, вошла в кухню и присела на табуретку. У нее ослабели ноги. Ей не нужно было пользоваться своими аномальными способностями, чтобы прочесть суть между строк. Ей все рассказало растревоженное сердце, материнская интуиция. Она не уловила негативной информации в возникшем образе человека, которому посвящены стихи. Наоборот, воображение выдало достаточно светлый и чистый рисунок. Хороший мальчик из благополучной семьи. Этот образ кошки, охраняющей его сон… И что-то в нем есть особенное. Возможно, его талант, звезда яркого будущего. Но в нем нет ответа. Он не любит ее дочь так, как любит его она. Он может сделать ее несчастной! Ирина так сильно сжала руки, что у нее онемели пальцы. Вот он, ее страх, подступает к ней все ближе, сейчас схватит за горло. Она боится, что за ее грехи будет наказана не она сама. Платить придется дочери. Милой, невинной, самой прекрасной девочке на свете. Ирина раздвинула занавески на окне. Там, на подоконнике, стояла маленькая икона Богоматери. Ирина встала на колени и взмолилась:

— Сделай так, чтобы Женя не знала страданий! Пошли мне любые испытания и муки. Я все вынесу. Или не вынесу. Это неважно. Только пусть доченьку беды обходят стороной.

Покоя больше не было. Она переставляла какие-то вещи, они мешали, лезли под руку. Ирина открыла сумку и достала фотографию своей недавней посетительницы Ивановой. За бледным изображением женщины Ирина вдруг увидела тонкие детские ноги, по которым текла кровь, крупные мужские руки, которые вертели ребенка, как куклу, огромный обнаженный член. И услышала тоненький безнадежный плач. Так плачут дети, которые знают, что им не помогут. «Сука бестолковая!» — вырвалась хрипло у Ирины. Кровь горячей волной хлынула в ее мозг.


Глава 7

Галина Петровна сидела за швейной машинкой на своей фабрике и рассказывала подругам, какие мошенницы все эти гадалки. Столько денег берут, а все врут. «Ну, откуда она знает, что у меня дома делается, правда?» Вдруг мысль ее оборвалась, выражение лица резко изменилось. «Ой, — сказала она. — Мне нужно домой бежать. Скажите бригадиру, что мне позвонили: дочка заболела». Она собралась за минуту и умчалась, а подруги с недоумением смотрели ей вслед.

В тот же вечер по адресу Галины Петровны Ивановой приехали машины милиции и «Скорой помощи». В маленькой, залитой кровью комнате сидела на стуле худая женщина с пустыми глазами и смотрела на труп мужчины у своих ног. Эксперты насчитали на теле убитого десять ножевых ударов, нанесенных в жизненно важные точки.

— Вот нож, — протянула руку женщина. — Я убила мужа.

В углу сжалась в комочек маленькая девочка. Когда на мать надели наручники и повели к двери, девочка закричала: «Не трогайте ее. Она меня спасла. Он был плохой!»

Врач «Скорой» подошел к ребенку, осмотрел ушибы, кровоподтеки, царапины и, вздохнув, погладил по голове.

— Ты сейчас с нами поедешь, в больницу. Полечишься немножко, а там и мама вернется. Они разберутся. Не бойся и не плачь.

* * *

Игорь сидел в больничном коридоре и задыхался. Ему казалась тесной собственная разношенная водолазка, давили на сознание решетки на окнах, мучил удушливый запах то ли препаратов, то ли дезинфекции. Он вообще считал, что в больнице у него обостряется обоняние. Он где-то читал, что у всех тяжелых заболеваний, в том числе и психических, есть свой запах. Ученые даже обучили собак распознавать по запаху болезни на ранних стадиях. Может, в Игоре пропадает ценный собачий дар? Может, ему предложить себя науке? Должно же быть для него какое-то применение в этой жизни. Что ж он сидит здесь как дурак рядом с удрученной, измученной Катей и слов человеческих найти не может. Он притянул жену к себе за плечи и с тоской вдохнул родной запах волос, нежной тонкой шеи. Вот она даже в таких чудовищных условиях пахнет, как всегда — чистотой и свежестью. Но она не смотрит на него так, как смотрела прежде — открыто, уверенно, честно. Она смотрит искоса, отводит взгляд, когда замечает, что он это видит. Есть ли в ней еще та ужасная ненависть, агрессия по отношению к нему, которая стала кошмаром последнего времени? Прошла ли ее обида на него? Наверное, нет. Конечно же, он виноват перед ней. Бывал грубым, несдержанным, даже жестоким. Но он вел себя как мог, в ситуации, которая и в страшном сне ему не снилась.

— Катенька, съешь ложечку икры, пока я здесь, — попросил он ее. — А то я поставлю в холодильник, а ты забудешь ее взять.

— Мне ничего не хочется, — ее лицо страдальчески морщится, но она тут же улыбается ему. — Да, конечно, дай мне икры. Как вкусно! Ты такой умница, что приносишь мне всю эту вкусноту. Ты не думай, я ем потом. Если самой лень сходить к холодильнику, я девочек прошу. Вон Танечка сидит, видишь? Ты ей улыбнись, пожалуйста. Она очень добрая девочка. Привязалась ко мне, как родная.

Игорь посмотрел в указанном направлении и встретился с таким зловещим взглядом на беспросветном лице, что у него мурашки поползли по спине. Конечно, может, это ему кажется, и здесь на самом деле полно милейших людей, но эта Танечка, как ему говорили, младенца пыталась в унитазе утопить! Как родная! «Господи, — сказал он про себя, — я случайно не в чистилище? У нас тут не репетиция Судного дня?» Но Тане он улыбнулся со всем радушием и обаянием, на какие был способен. И заслужил понимающий, благодарный взгляд Кати.

— Здесь очень тяжело всем, — сказала она, сжав его ладонь. — Ты молодец, что часто приходишь.

— Прощаться! — зычно завопила здоровенная краснощекая медсестра Рая, которая всегда подмигивала Игорю как сообщница. Как будто лишь благодаря ей он может обнять собственную жену. Катя крепко прижалась к нему, расставаясь, Игорю пришлось со страшной болью отрывать ее от сердца, чтобы оставить тут одну.

На улице кто-то мелодично посвистел у него над ухом. Он удивленно оглянулся и увидел Алену.

— Последний раз меня подзывала свистом девочка в пятом классе.

— Хорошая была девочка?

— Хорошо свистела.

— Вечная опасность для женщины. Сделает что-нибудь слишком хорошо, мужчина только это и запомнит. Кто, почему, в связи с чем — это становится ненужными деталями. Я Дину привозила к профессору Таркову. Домой она поехала на такси. Вот я и решила тебя подождать. Заходить не стала, чтобы вам с Катей не мешать. Подвезти?

— Только если тебе нечего делать или нужно в наши края.

— Допустим, и то и другое.

* * *

Дина проснулась среди ночи оттого, что в мозгу ворочалась какая-то неуклюжая, но важная мысль. Она долго смотрела в темноту, затем зажгла бра над кроватью, выпила стакан минеральной воды, мысленно прокрутила события прошедшего дня. Вспомнила! Во время свидания с Катей она сидела в комнате для встреч, и с нее не сводила светлых безмятежных глаз маленькая старушка, завернутая в желтое одеяло. Когда Дина намазала Кате бутерброд черной икрой и налила кофе со сливками из термоса, старушка сбросила одеяло и предстала перед ними в больничной рубашке и каких-то подштанниках. Дина не успела вздрогнуть, как бабуля лихо села на шпагат, затем, вскочив с цирковой легкостью, встала на голову.

— Света, спасибо, больше не надо, — спокойно сказала Катя. — Возьми бутерброд. И принеси свою чашку, мы тебе кофе нальем.

— Сама принеси мне. Я устала. И потом жду генерала Берестова. Только не чашку неси, в ней живительный грибок развивается, а банку.

Катя без лишних слов побежала в палату, а Света села перед Диной прямо на пол по-турецки.

— Вы знакомы с генералом Берестовым? — светским тоном поинтересовалась она.

— Нет, — растерянно призналась Дина.

— Вы говорите неправду, я все вижу, — строго заметила Света. — Это она у вас ничего не соображает, никого не знает. Катя — ваша сестра?

— Нет, моя подруга.

Света с видом заговорщицы оглянулась по сторонам и зашептала:

— Ее сглазили. Колдуны мозги выдули из головы.

Дина не успела отреагировать на это откровение, потому что рядом загремел голос медсестры Раи:

— Светка, прикрой штаны и марш в палату! Сколько раз говорить, чтоб к людям не приставала и не попрошайничала.

— Я? — Света накинула на плечи одеяло с видом оскорбленной королевы. — Меня попросили съесть бутерброд с икрой. Вот Катя банку для кофе принесла. Я здесь просто сидела и ждала генерала.

— Раечка, — попросила подбежавшая Катя, — мы сами ее позвали. Пойдем, Света, я помогу тебе это отнести.

Света кивнула и вдруг подмигнула Дине глазом лукавого младенца. «Господи, — с облегчением вздохнула та, глядя Свете вслед. — Надо же быть такой сумасшедшей!»

Вот что она пыталась вспомнить. Безумие — как звезда во лбу. Его не скроешь, это не проходит и не меняется. А в Кате сейчас нет ничего, что напоминало бы о недавнем кошмаре. Умница и красавица из сказки. А что, если это действительно сглаз? Ну, то есть то, что Дина могла себе представить, слыша это слово: что-то типа проклятия, гипноза, психологического насилия…

Ирина открывала дверцу своей машины, когда за ее спиной выросла фигура. Оболенская произнесла, не оборачиваясь:

— Опять вы пришли. И снова без предупреждения. Но я уже закончила и еду домой. Между прочим, когда вы в прошлый раз сидели в моем кабинете, то почему-то так и не смогли объяснить, чего еще хотите, чем недовольны. В чем дело, Валентина? Что с вами происходит?

— Происходит, Ирина Анатольевна. А что именно — кроме вас, наверное, никто не ответит на этот вопрос. Я очень страдаю. Да, вы все сделали, как я сказала, все получилось, но мне легче не стало. Мягко говоря. А жду здесь, потому что в салоне мне совсем не по себе. Не хочется видеть других людей, не хочется, чтобы меня кто-то видел. Может, вы побеседуете со мной тут? Я заплачу сразу или завтра Вере деньги привезу.

— Валя, я же объясняла: в кабинете есть все, что мне нужно для работы, для определенного состояния. Я же не цыганка с вокзала, которая всю жизнь расскажет, если ей ручку позолотить.

Ирина раздраженно посмотрела на Валентину, и выражение ее глаз сразу изменилось. Да, это, пожалуй, серьезно.

— Садитесь ко мне в машину. Я отвезу вас домой, попробуем поговорить по дороге.

Какое-то время они обе молчали. Ирина испытывала неприятное ощущение тесноты. Валино напряжение заполнило салон машины.

— Вы хотели со мной поговорить о подруге? Вас беспокоит ее состояние?

— Нет. Подругу, как обычно, спасает и обожает целая команда благодетелей. Ее муж не всегда может вклиниться в их ряды… Я думаю о том, почему мы ограничили свое внимание только Катей? Почему вы не сказали мне, что чувствует к ней мой муж?

— Забавный вопрос. Вы забыли, как сразу потребовали, чтобы я не работала с вашим мужем?

— Я не забыла. Я очень боялась, что ваше вмешательство в его биополе навредит Дмитрию.

— Грамотно подумали.

— Но у вас же есть какие-то возможности защиты. Облегченный вариант воздействия… Ну, я не знаю.

— Значит, вы просите меня поработать с вашим мужем. Хорошо. Разумеется, не сейчас. Принесите в любой из ближайших дней с утра его фотографию, какие-то вещи: часы, расческу, майку… А пока, вне дела, скажите: вы считаете, что между вашим мужем и Катей была связь?

— Нет, я так не считаю. Я бы заметила. Они' достаточно искренние люди. Мне кажется, правда хуже. С ее стороны есть, точнее, была симпатия с легким интересом, которая могла перерасти в желание, роман. А для него, похоже, Катя стала мечтой. И просто поселилась в нем. Он всегда ею любуется, говорит при мне, как она красива, относится к ней с такой нежностью. Один ее знак — и он провалится с головой в эту страсть, забыв обо всем на свете. Мне трудно говорить о таких вещах, но вам… Я всю жизнь очень сильно его хочу. Но в последнее время мне стало казаться, что он думает о ней, когда мы вместе. Что он именно таким образом возбуждается.

— Как я понимаю, вам требуется знать мое отношение к вашей теории. Ну, допустим, все так и окажется. Что вы захотите предпринять? Воздействовать на него, как на Катю? Стереть естественные эмоции, мысли, создать проблемы, через которые ему придется пробираться, чувствуя лишь страх от того, что теряет себя? Вы этого хотите?

— Пока я хочу все точно знать. Я больше не могу так жить. У меня душа стала, как у старухи. Ни надежды, ни веры, ни радости. Вы — мой последний шанс на спасение. Вдруг все это не так, и можно жить как прежде.

Ирина высадила Валю у подъезда и какое-то время смотрела ей вслед. Хранительница очага. Как безмятежны искренние мужчины рядом с преданными женами!

* * *

Профессор Тарков задумчиво шагал по своему маленькому кабинету. Он в который раз выстраивал картину болезни, объективную и субъективную информацию о личности больной, память услужливо предлагала похожие случаи из практики. Казалось, еще чуть-чуть — и он услышит щелчок, как обычно бывает, когда составные части занимают свои места и возникает ясная, окончательная, бесспорная конструкция. Диагноз Таркова. За всю свою долгую жизнь и бурную практику он ни разу не ошибся в диагнозе. Константин Николаевич сел за стол, перечитал историю болезни Кати Артемьевой, затем долго рассматривал в блокноте свои записи, сделанные во время бесед с ней, провел пальцем по графику маршрута, составленного с ее слов. Она в деталях описала местность, по которой бродила, сбежав из дома, людей, которых встречала. Улицы, лес, стройка, свалка, дома, магазины, родник, школа, станции метро… Что это? Феномен больного воображения или настолько организованный ум? Память, анализ, четкие наблюдения, не затронутые тем страшным смятением, которое заставило женщину выпасть из собственной жизни, привычек и представлений? В кабинете на все вопросы не ответить. А что, если попытаться проехать по этому маршруту, найти кого-то, кто ее запомнил? Это возможно, если начать экскурсию от ее дома. Если все окажется не так, если ничего подобного вообще не было, а она видела так называемые «фантазмы» — видения, галлюцинации, рождаемые больной психикой… Тогда Константин Николаевич назначит Артемьевой комплексное лечение, которое откорректирует неординарное поведение и… убьет ее нежную, трепетную душу, стремящуюся к чуду. Константин Николаевич уже несколько дней знал, что ему очень важно все, что происходит и будет происходить с этой больной. Он сложил в старый портфель свои записи, историю болезни и набрал по внутреннему телефону номер главврача.

— Зинаида Васильевна, мне завтра с утра нужна машина на несколько часов. Пожалуйста, Зина, это по делу. По серьезному делу… Почему? Ну и что? Да плевать я хотел на твои планы! Ты только мне не рассказывай, что без тебя в Минздраве рабочий день не начнется. Уж я-то знаю, что ты по утрам внуков развозишь да по рынкам таскаешься. Зина, я редко чего-то требую. Но если мне нужно, сделай так, как я говорю. Ты меня знаешь. Ну, вот и все, Зиночка. Извини, что я погорячился, но мы же не первый день знакомы. Нам ссориться нельзя. Родина не простит. Целую твои милые ручки. Привет твоей чудесной семье.

В машине по дороге домой Константин Николаевич вдруг поймал себя на том, что улыбается ни с того ни с сего. Он быстро посмотрел на спину водителя: еще подумает, что он свихнулся. Собственно, он и так, вероятно, думает, что все психиатры сумасшедшие. Константин Николаевич прикрыл свой глаз и вернул на место Катино лицо, которое в последнее время постоянно маячило в его мозгу, как ярлык в компьютере. Необыкновенная, восхитительная женщина. Эти ее реакции трогательного, доверчивого ребенка: «Санта- Клаус пришел…» Это не просто беспомощность и открытость больного человека. Здесь более глубокая суть. Видимо, она и называется женственностью. Нина тоже очень красивая женщина. Она была самой красивой студенткой курса. Возраст ее не слишком изменил, совсем не обезобразил. Такое же безупречное лицо, небольшие светло-серые, ясные глаза. Морщинки в уголках даже как-то смягчают их холодное выражение. Он был очень влюблен в свою жену в молодости и долго не признавался самому себе, что ему мучительно не хватает живого тепла, ответной эмоциональности в общении с ней. Нина всегда считала эмоции чем-то неприличным. Если, конечно, дело не касалось их сына. Сын. Ваня. Так называлась незаживающая рана Константина Николаевича. Наверное, он виноват. Его жизнью была наука, открытия, борьба. А сын, здоровый удачный мальчик, рос и правильно развивался под присмотром обожающей его мамы. Затем пришло время выполнить отцовский долг. Мальчик без особых способностей с первого раза поступил в мединститут, остался в аспирантуре, получил хорошую должность в большом онкологическом центре. Главврач центра, давний друг Константина Николаевича, при встрече всегда говорил, что Ваня становится хорошим хирургом. Но со временем почему-то перестал касаться этой темы.

В тот день Константин Николаевич приехал в онкоцентр посмотреть нескольких больных с послеоперационной депрессией. Он вошел в палату, поговорил с каждым в отдельности, потом завязалась общая беседа. Измученные болью и тяжестью лечения люди пожаловались симпатичному профессору на то, какими жестокими, алчными, беспощадными бывают врачи. Особенно один: постоянно вымогает деньги, пугает родственников выпиской до срока, если перестанут платить. Вчера выписал семидесятилетнюю старушку через четыре дня после операции и даже не дал «Скорую» — домой ее отвезти. А она одинокая. До вечера она плакала в коридоре, умоляла дать ей переночевать. Когда стемнело, санитарка сказала: «Ты б шла, пока транспорт ходит. Врач на твое место другую положил. Без очереди. Заплатили за нее. Тебе его не упросить». И побрела старушка со своим пакетом. Медсестричка одна ее, правда, догнала, деньги сунула, такси вызвала. Когда Константин Николаевич встал, его попросили: «Только вы Ивану Константиновичу не говорите, что мы на него пожаловались. Он нас всех отсюда выбросит».

Константин Николаевич вошел в ординаторскую, где Ваня с коллегами пил чай. Подошел к сыну и тихо сказал: «Встань!» Когда светлые, как у Нины, глаза с удивлением уставились на него, Константин Николаевич собрал всю свою выдержку, чтобы не разбить это красивое лицо. Он просто загремел на все отделение:

— Подонок! Ты больше здесь не работаешь! Ты в моем доме больше не живешь! Если задержишься здесь на минуту, под суд отдам, мерзавца такого!

После этого начался период, который он и не помнил толком. Что-то с ними всеми происходило. Рыдала Нина, в доме постоянно пахло сердечными каплями, сестра Марина переехала к ним, чтобы помогать вести междусемейные переговоры. Константин Николаевич успел выполнить требования жены и сына — отправил Ваню в Америку, устроил там в частную клинику, из которой его, впрочем, очень быстро выгнали. Константин Николаевич в это время уже лежал в больнице с инсультом. Вышел оттуда грузным, больным стариком. Золотые кудри стали наполовину серебряными, и навсегда закрылся один голубой неотразимый для женщин глаз. А в его доме пролегла линия фронта. Нина не собиралась прощать ему разлуку с сыном. Он напился через несколько дней после больницы и с тех пор даже не пытался заснуть трезвым.


Глава 8

— Бесценная ты женщина, — произнес Игорь, окинув взглядом накрытый Аленой стол. — И до сих пор свободна? Или не совсем?

— Знаешь, всегда не могла терпеть историю. Все эти порабощения, освободительные движения, партизанские подвиги, праздники со слезами на глазах. Давай без этого. Я бы только уточнила: моя бесценность в твоих глазах, это что — способность вовремя оказаться рядом, умение готовить или достоинства водителя?

— Ты за кого меня принимаешь? — искренне удивился Игорь. — Я что, похож на меркантильного мерзавца? Да мне не нужно ничего. Я честно удивлен тобой как человеком, как женщиной. Ты кажешься мне безупречной. Я таких не встречал никогда. Вот мы столько общаемся в разных, тяжелых в основном, ситуациях, и я не нахожу в тебе недостатков.

— Спасибо, — просто сказала Алена. — И давай торжественную часть, посвященную мне, завершим. Просто поедим. Я тут кое-что приготовила на десерт. Кстати, все забываю у тебя спросить: ты сластена?

— Слушай, а я не знаю, — растерянно пожал плечами Игорь. — В детстве, конечно, любил конфеты, мороженое, пепси-колу. Катя часто покупала сладкое, когда сын с нами жил. Мне нравилось, если они мне что-нибудь оставляли. А думать об этом, как об отдельном вопросе, как-то не приходилось.

— Ну, тогда решим в процессе. Скажу честно: салаты покупные, осетрина и балык в нарезке. Из выпивки — итальянский вермут и французский коньяк. А вот десерт — произведение моих рук и, надеюсь, мне за него не будет стыдно. Я сама не то чтобы очень люблю сладкое, просто иногда чувствую в нем нестерпимую потребность. Мозги, что ли, еще развиваются. Но в этом случае пряники из магазина меня не устраивают. Сама пеку. Рецепты собираю.

— Да ты вообще женщина штучная, думаю, тебе нужно все только особенное… — Игорь впервые за время их знакомства серьезно посмотрел Алене в глаза и долго не отводил взгляд.

— Возможно, — прервала она затянувшуюся паузу и протянула ему бутылку коньяка. — Открой, пожалуйста.

Игорь отдыхал. За окном уже совсем стемнело. В больнице все спят. Значит, сегодня не надо бояться неожиданных звонков, неприятных известий, можно выдохнуть до утра постоянный, измучивший его страх. В квартире прибрано, уютно, красиво накрыт стол. Его кормили, за ним ухаживали вот уже столько дней, от вина приятно кружилась голова, растворился камень на сердце. И эта странная женщина, которая так хорошо к нему относится, она ведь такая шикарная, эффектная. Он к ней, наверное, сам и подойти бы побоялся. Игорь посмотрел на Алену, блаженно улыбнулся и сдержал очередной комплимент. Наверное, они у него топорно получаются, а она или очень скромная, или привыкла к похвалам, знает себе цену.

— Я к тому, — сказал он, — что пора бы и сюрприз предъявить. Я тут подумал и решил, что люблю сладкое.

Алена открыла духовку и с озабоченным, вдохновенным лицом стала выкладывать на блюдо красивые ароматные квадратики.

— Пробуй, — требовательно сказала она Игорю и с напряжением эксперта следила за выражением его лица, когда он в два приема съел первый кусочек, потом с округлившимися от удовольствия глазами проглотил еще несколько.

— Я мог бы жизнь прожить и не знать, что такая вкуснятина существует. Скажи хоть, как называется, из чего это?

— Чизкейк с финиками, — с достоинством профессионального кулинара объявила Алена. — Хорошее тесто с начинкой из сливочного сыра, сметаны, меда, лимонного сока, фиников, изюма. Главное в выпечке — чувство пропорции. Ты ешь, пока теплые. — Она отвернулась к плите и добавила: — Я оставила для Кати. Просто разогреешь утром в духовке, положишь в кастрюльку и в теплый платок завернешь.

— Да, понял, — сказал Игорь. — Честно говоря, я так наелся, что чувствую себя фаршированным поросенком.

Он вышел в ванную, долго умывался горячей и холодной водой, затем тщательно чистил зубы. Когда он вернулся в кухню, Алена домывала посуду. Она все делала лучше и быстрее бытовой техники. Он молча встал за ее спиной. Она легко прижалась коротко стриженным затылком к его лицу. Он коснулся губами ее душистых волос и почувствовал, что десерт на самом деле еще только предстоит.

В щель между шторами заглянула любопытная звезда. Игорь лежал на кровати, слушал шум душа и не мог оторвать взгляда от этой звезды. Она была началом неожиданного приключения. Алена скользнула к нему бесшумно, легла рядом, но не коснулась его. Он протянул к ней руки.

Игорю не с чем было сравнить то, что с ним происходило. Его отношения с Катей настолько неприкосновенны, что о сравнении речи быть не могло. Другого опыта практически не было. А сейчас как будто кто-то сказал ему: ты узнаешь новое наслаждение. И будешь удивляться, и не сразу поверишь, что это происходит с тобой. Но самое главное — тебя убедят в том, что ты этого достоин. Игорь не потерял контроля над собой ни на минуту. Он чувствовал себя таким сильным, желанным, могущественным в эту ночь с Аленой, как никогда в жизни. И запоминал себя таким. Он видел все, как будто со стороны: ему принадлежит изнемогшая от страсти, великолепная женщина. Ее прямая спина и красивые плечи, маленькая беззащитная грудь, плоский живот, длинные ноги — все это существует только для него. Ему не стало неловко, когда Алена целовала ему руки, зажигала бра над кроватью, чтобы любоваться его лицом и телом. Он только удивился. Он думал, что любоваться можно лишь красотой женщины, ребенка, цветка. Он был неутомим, но ей, казалось, его не хватало. Игорь даже не догадывался, как внимательно слушала она каждый его вздох, как прятала в памяти любое, самое незначительное проявление нежности. Она не ждала признания в любви. Она ждала всего лишь знака: мы друг другу не случайные люди. И на рассвете он заглянул ей в глаза так глубоко, что мог рассмотреть ее душу. Сказал: «Я рад тебе. Ты просто солнце в моей жизни». Это было больше, чем она ждала. Алена, наконец, расслабилась, потянулась, почувствовала счастливую усталость и засмеялась, представив себе, как крепко и безмятежно они уснут сейчас рядом, чтобы вместе проснуться. И они действительно провалились в сон почти в одну минуту.

Она проснулась от какого-то неясного звука.

Игорь лежал лицом в подушку и что-то быстро, горячо говорил, как это делают люди во сне. Она сначала не разобрала ни слова. Протянула к нему руку. Боже! Его лицо и подушка под ним были мокрыми от слез. Она услышала: «Моя прекрасная девочка. Я не знаю, как тебя найти. Моя Катя. Мне приснилось, что ты моя дочка. Я плачу всю жизнь…» Алена встала с постели, чувствуя страшный холод и протест чужих стен. Она стучала зубами под горячим душем, долго терла жестким полотенцем свое тело, ставшее ей постылым, а перед тем как выйти из ванной, до крови прокусила себе ладонь, чтобы сдержать вой.

* * *

Катю как будто кто-то толкнул среди ночи. Она сунула ноги в тапки и тихонько выскользнула в коридор. Пробежала по нему до окна. Прижалась лицом к холодному стеклу. Двор был таким же пустынным, как кусочек улицы, видневшейся за забором. Ни души. Ее сердце билось в груди будто в клетке. Ей было легче умереть, чем вынести это одиночество и безнадежность заточения. Вдруг на улице показался силуэт высокого мужчины с лопатой. Он чистил снег у гаража. Может, это Игорь? У него нет ни гаража, ни машины, ни лопаты, но если она сейчас не убедит себя в том, что это он, то просто не доживет до утра.

Константин Николаевич не пил и не спал. Он не пил, потому что не хотел спать. Ему жалко было тратить жизнь на обычный сон, не говоря уже о тупом хмельном провале. Если бы он не был таким осторожным человеком, множество раз обжигавшимся на молоке, строгим теоретиком, он, наверное, назвал бы свое состояние счастьем. Какой прекрасный подарок неожиданно преподнесла ему судьба. Обворожительную, бесконечно милую женщину, которую он может спасти из плена странного, загадочного недуга. Он проверил маршрут ее путешествия. Невероятно, но Катя в состоянии, которое трудно назвать адекватным, ничего не забыла, не перепутала. Расстояние, которое она проехала на грузовике, а затем прошла пешком, оказалось очень большим. Константин Николаевич полдня ездил по сложной местности на машине. Обнаружил описанные Катей стройку, свалку, вагончики для проживания рабсилы (от слова «рабы»), лес, школу, родник… У одного из вагончиков он и обнаружил молодого румяного армянина. Поколебавшись, обратился к нему — Простите, я ищу свою племянницу. У нее случилось беда. Дача загорелась. Соседи говорят, она побежала куда-то раздетая. Пожарников искать или телефон, не знаю, но, похоже, она заблудилась. Это было дней десять назад. Понимаете, в московской квартире она не появилась. Вот я ищу, может, кто-нибудь ее видел.

— Раздетый? — живо отреагировал армянин. — Такой красивый? Да! Я видел. Я дал одежду. Надо искать. Я поеду с вами.

Константин Николаевич молча скептически смотрел на раскрасневшуюся физиономию парня, заблестевшие глаза. Обрадовался, придурок. Вспомнил приятные минуты. Воспользовался беспомощным состоянием женщины. Был бы я помоложе, дал бы ему в нос.

— Спасибо, — произнес он вслух. — Не нужно. Мне уже помогает милиция. Спасибо за подсказку.

— Подождите, — услышал он за спиной. — Скажите мне свой телефон. Я позвоню, узнаю.

— Не стоит, право, — сказал Константин Николаевич, обернувшись, и увидел, каким огорченным стало лицо парня.

Что было самым необычным в этом вояже? Кроме того, что подобный поступок — отправиться неведомо куда — сама Катя считает совершенно невозможным для себя, ей почудилось, что она услышала или ощутила команду — идти. Она ехала, шла, как ей казалось, по заданному маршруту, не думая о том, как вернется домой. А потом она получила команду — вернуться. И сумела это сделать, не обращаясь ни к кому за помощью.

Хотя, по ее словам, пешими прогулками она не увлекается и на местности ориентируется плохо. Профессор перебирал в памяти все случаи «неправильных» психических расстройств, но не смог провести никаких аналогий. Он стал выстраивать версии, связанные с влияниями извне. Психиатрией на службе государства разработаны методики, которые взяты на вооружение спецслужбами: кодирование, зомбирование людей, полное подчинение, достигаемое с помощью сильных психотропных препаратов. Но при чем здесь мирная Катя, которая просто не может кому-то помешать.

Константин Николаевич вызвал в памяти лицо ее мужа. Симпатичный парень. Конечно, простоват внешне и внутренне для такой красавицы. Конечно, безумно ее любит. А она? Любит ли его она? Она призналась, что во время болезни чувствовала по отношению к нему нехарактерную для себя агрессию, даже отвращение. А что, если он чего-то испугался и попытался покрепче ее привязать? Кто-то дал ему «рецепт» — дураков много! — и он им воспользовался, но по неумению добился противоположного результата. Вот такой случай Константин Николаевич помнит прекрасно. Одна его бывшая студентка, опытный психиатр, узнала, что муж ей изменяет и даже собирается уйти к другой женщине. Она подобрала препараты, рассчитала дозы и провела в рамках домашних завтраков, ужинов, воскресных обедов медикаментозную терапию. Сначала у несчастного мужа появилось ощущение постоянной усталости, затем он впал в тяжелую апатию. Жена стала лечить его от этой «напасти» уже открыто, под видом витаминов и безобидных антидепрессантов, загружая в него тяжелые препараты. Она добилась полной зависимости мужа от себя. Он стал всего и всех бояться, бежал к ней, прятался под ее крыло. О любовнице, конечно, речи больше не было. Но внезапно оказалось, что речи нет и ни о чем, кроме неконтролируемой плаксивости, слабоумной радости при виде еды и слюней, текущих по подбородку. Когда бывшая студентка привела эти человеческие останки к Константину Николаевичу с просьбой вернуть мужа к жизни, тот констатировал серьезное повреждение психики и явные симптомы органических изменений мозга. Он очень подробно вспомнил, как выглядел и как вел себя тот человек. Типичная картина запущенной интоксикации: дрожащие руки, воспаленные, слезящиеся глаза, затрудненная речь, неуверенная, шаркающая походка. И Катя. Чудесные глаза, ясный взгляд, несмелые, но легкие и точные движения. У того мужа все эмоции были сбиты, стерты. Катя же реагирует на происходящее мгновенно: тревога туманит взгляд, от обиды вздрагивает подбородок, надежда зажигает лучики в глазах. И такая женственная. Тот бедолага, конечно, начисто утратил пол.

— Помогите нам, — со слезами на глазах просила Константина Николаевича его непутевая ученица.

— Как? — с интересом спросил он. — Вы же врач, причем неплохой, во всяком случае, до той кошмарной выходки.

— Надо что-то придумать. Ведь это мой муж!

— Нет, — ответил профессор. — Это не ваш муж, потому что это вообще больше не мужик. Ваш муж имел какие-то человеческие особенности, мужские привычки, которые вам, видимо, нравились, раз вы решили никому его не отдавать. Ваш муж мог, например, влюбиться в другую женщину. Понимаете, он мог влюбляться! А этот несчастный может в лучшем случае не сходить ночью под себя. Вы совершили чудовищное преступление, и единственное, что я могу сделать для вас, — это не требовать возбуждения уголовного дела. Причем буду себя корить за это. Но за столь больным человеком должен кто-то ухаживать.

— Господи, посадите меня в тюрьму, но сделайте что-то для него, — рыдала она.

— Вам известны методы реабилитации, — холодно сказал он. — Я считаю, что время упущено. Но, как говорится, любовь творит чудеса. Извините за банальность. Вы обязаны тащить его обратно с той же маниакальностью, с какой делали из него калеку. Вот так — поминутно, посекундно, из последних сил. Может, у вас что-то и получится.

Да. Если бы люди умели любить беззаветно, они, наверное, не были бы людьми. Просто лизали бы друг друга, как собаки и кошки, отдавая ни на что не претендующую любовь.

Катя. Константин Николаевич зажмурился, и она сразу возникла перед ним. Он, вероятно, уже во сне увидел, что она протягивает к нему руки.

И он застонал от нежности и счастья.

* * *

Когда Валентина передавала Ирине вещи Димы, ее сердце бешено колотилось. Никогда еще она его не предавала. Она понимала, что в семье при самых корректных и доверительных отношениях не может не возникнуть зависимость друг от друга, нарушающая права личности. И старалась оберегать права мужа, его интересы, его жизненное пространство от собственных притязаний. Он это ценил, отвечал тем же и, наверное, не поверил бы, что она решилась вывернуть наизнанку всю их жизнь под чужим беспощадным взглядом.

Ирина положила обе ладони на серо-голубую майку с изображением яхты и прикрыла глаза. Руки медленно тяжелели, вещь приобретала живое тепло, но не спешила расставаться со своей информацией. Ирина терпеливо ждала, когда в ее ушах раздастся первый стук, как во время измерения давления тонометром. Это будет означать, что подключение к биополю незнакомого пока человека удалось. После она, как опытный хакер, взломает любые коды и проникнет в скрытую базу данных. То есть в мысли, чувства, желания, самые интимные тайны объекта. Вот оно. Началось. Ирина почувствовала прилив адреналина. Пальцы стали необычайно чувствительными, легкими, быстрыми. Они закончили изучение одной вещи, потянулись к другой. К наручным часам, забытым Дмитрием дома, его перчаткам, шарфу. Фотография. Ирина впервые видела лицо мужа Валентины, но оно не показалось ей незнакомым. Она уже сама в какой-то степени была тем человеком, который лениво улыбался со снимка. Она зацепила прямой взгляд красивых глаз под четкой линией бровей, провела пальцем по широкому лбу.

— Где он сейчас? — она наконец подняла глаза на застывшую в напряжении Валентину.

— На работе.

— Вы знаете людей, с которыми он работает?

— Конечно.

Ирина вдруг резко отодвинула вещи Дмитрия и долгим внимательным взглядом посмотрела в глаза Вали. «Какой чистый голубой цвет, — подумала она. — Слишком чистый и слишком голубой».

— Мы никогда не говорили о вас, Валентина. О вашей проблеме.

— То есть как — не говорили?

— У меня есть профессиональное правило: не проявлять инициативы. Вы обратились ко мне по поводу подруги, четко выразили свою волю, и я ее исполнила. Сейчас я начала работать с вашим мужем. Как я поняла, пока вам нужна только информация. Вы ее получите, но… Валентина, я должна предупредить, что вы — не хозяйка своим эмоциям. Это и есть ваша проблема.

— Я не совсем понимаю.

— Вы человек, чьи страсти очень близки к исступлению. Если их отпустить — по собственной воле, с моей помощью, еще кого-то, — возможны драматические последствия. Вы убедились в этом на примере подруги Кати. Но я сейчас говорю о последствиях для вас.

— Что вы имеете в виду?

— Ну что ж. Я называю вещи своими именами. Убийство, самоубийство, безумие.

— Вы считаете меня склонной к безумию?

— Очень многие люди способны в эмоциональном порыве совершить то, с чем не справляется их мозг.

— Почему мы об этом говорим? — У Вали дрожали руки, подбородок, застыли слезы в глазах.

— Я хочу вам помочь. Сразу скажу, что делаю для вас исключение. Речь идет о психосоматике, то есть области официальной медицины. Я, как вы знаете, целительством не занимаюсь.

— Не уверена, что мне нужно… Но я в любом случае заплачу. Отступать некуда.

— Я не об этом. Плата остается в рамках договоренности. Я же сказала: это моя инициатива. Что называется — подарок фирмы. Только метод мой достаточно суровый. Вы получите полную информацию. Быть может, более полную, чем рассчитывали. А я попробую оценить силу ваших реакций. Вы очень хорошо умеете их скрывать, поэтому не удивляйтесь, если при мне вы потеряете возможность самоконтроля. Ничего не бойтесь: я лишь постараюсь зафиксировать начало патологии, для того чтобы в дальнейшем корректировать ваше состояние. Вы согласны?

— Нет. Конечно, нет. Мне не нужна никакая коррекция. Я вообще не понимаю, к чему все это.

— Как хотите. Мое дело предупредить. Возвращаемся к вашему мужу… — Ирина придвинула к себе фотографию.

— Нет, пожалуйста, еще минуту. Почему вы предложили мне помощь?

— Считайте, это альтруизм. Есть и такая патология. Ну, и профессиональный интерес. Я не всегда была гадалкой.

— Я согласна! — Валю бил озноб. — Вы ведь, вероятно, уже все знаете.

— Фотографию Кати, пожалуйста. Давайте. Посмотрим.

В наступившей тишине Валя чувствовала себя не человеком, а муравьем, который видит опускающийся на него сапог, но не может сдвинуться с места.

— Наверное, все было бы иначе, если бы мы с этого начали. Возможно, нет, поскольку дело в вашем отношении, а не в тайной страсти мужа. Дело в том, что никакой страсти нет. Есть очень хорошее, светлое отношение. Ваш муж в глубине души эстет, сибарит. Ему нравится общение с очаровательной женщиной. Возможно, она кажется ему совершенством. Но никаких мужских надежд, сексуальных планов… — Ирина говорила медленно, не сводя с Валентины глаз, которые той вдруг стали казаться огромными, страшными, угрожающими.

Сердце Вали как будто сковало льдом. Оно билось об этот лед с трудом и болью. А в мозгу появилась пылающая надпись: «Она кажется ему совершенством. Очаровательная женщина». Валя почувствовала, как свело ее скулы, она попыталась разжать зубы, но не смогла И вдруг со всех сторон услышала незнакомый хриплый голос: «Пусть она умрет. Пусть она сдохнет там. Нет, я сама ее убью. Я мечтаю задушить эту тварь. Если бы не она, он бы никогда… Он бы так не думал… Он не может так… Он знает, что я… Что только я…»

Какой-то частью мозга она видела со стороны, как беснуется, рычит и бьет себя кулаками по лицу грузная тетка с искаженным, изуродованным злобой лицом. Потом все заволокло пеленой.

Когда Валя пришла в себя, она лежала на диване. На лбу у нее было мокрое полотенце, от которого резко пахло нашатырем и какими-то травами. На груди она чувствовала прохладную руку, которая как будто держала ее сердце, успокаивая его биение.

— Полежите спокойно. Сейчас Вера принесет вам горячее питье.

— Что это было?

— Все нормально. Мы просто работаем.


Глава 9

Дина была страшно расстроена Катиным состоянием. Она даже не находила слов во время их свиданий. Катя невыносимо страдала от своей изоляции и от того, что слишком четко представляет себе все, что с ней произошло. Она вела себя как сумасшедшая! Это было! Она понимает, что такие болезни нужно лечить, но не может убедить себя в том, что это произошло с ней. Что она внезапно заболела, а теперь вдруг выздоровела. Катя все время вопросительно смотрела Дине в глаза. Если Дина верит, что Катя носит в себе какой-то ген безумия, то она сама поверит в это. И перестанет доверять себе. У Дины не было ответа. Она просто умирала от жалости и какой-то вины. Она чувствовала себя в этом заведении как в дурном сне. Здесь любые человеческие странности, отклонения от нормы выглядели столь буднично, воспринимались столь естественно, что казалось нелепым искать уникальные причины. Здесь умнее всех медсестра Рая, для которой нет загадок: «Дураков всегда больше, чем нормальных».

Дину принял профессор Тарков, спросил, как она находит свою подругу.

— Она такая же, как всегда. Только страшно подавленная, униженная, что ли. Тут каждый считает, что подобное может случиться с кем угодно, только не с ним.

— То есть вы считаете, что ваша подруга страдает своеобразным психическим расстройством?

— Конечно, я так не думаю. Я не могу ничего считать в той области, где врачи через раз ошибаются.

— Как вежливо и деликатно.

— Извините, это на нервной почве.

— Нервная почва. Да. Честно говоря, во время наших многочисленных бесед я понял вашу позицию и оценил информированность. Помните, вы с каким-то товарищем-детективом собирались проводить расследование по поводу случая с Катей? Вы что, полагали, что возможно криминальное воздействие?

— Знаете, на криминал можно наткнуться даже в собственном шкафу. Образно говоря, Сережа, детектив, отыскал Катиных знакомых, с которыми она общалась в последнее время. Мы — дилетанты там, где молчит наука. Можем лишь рыскать вслепую.

— Очень занимательно. После бесед с вами мне иногда хочется купить такую, знаете ли, книженцию со страшным названием и еще более страшной картинкой на обложке.

— Я вам привезу пару ящиков таких книг.

— Весьма любезно. Кстати, насчет знакомых. Я попросил бы организовать их свидание с Катей. Это очень полезная информация.

— Конечно.

— Значит, ничего настораживающего вы в состоянии своей подруги больше не видите. Правильно?

— Ну, да. Я хочу вас поблагодарить…

— За что?

— За правильное лечение, наверное.

Дина поднялась со стула, собралась попрощаться, но профессор уже внимательно и сосредоточенно смотрел в потолок. Дина пару раз взглянула на часы, потом склонилась к его уху.

— Я могу идти?

— Да-да, — легко согласился он.

У двери она оглянулась и еще раз посмотрела в его загадочный голубой глаз. Он ей вдруг подмигнул. Переступая порог, она вдруг услышала за спиной: «А мы и не лечили ее вовсе». Дина до самого дома думала: показалось ей или он на самом деле так сказал?

В квартире она долго ходила кругами вокруг телефона, потом решительно позвонила:

— Сережа, слушай. Я вернулась из больницы. Там этот профессор. Он меня все время ставит в тупик. Он вдруг заговорил о криминальных воздействиях. Сейчас все об этом говорят из-за секты, которая под землю зарылась в ожидании конца света. Но я подумала о тебе.

— Я был бы удивлен, если бы ты в связи с сектой подумала о ком-то другом.

— Да не надо шутить. Ты не мог бы поспрашивать у следователей… не знаю даже, как сказать… О странных преступлениях, каких-то необычных деталях. В общем, сам сообразишь.

— Да, дорогая. Чувствую, ты на пороге великих открытий. Но что все-таки разумного сказал наш великий профессор?

— Ой, не спрашивай. Всякое-разное. Недавно он мне диагноз установил.

— Да ты что! Я весь внимание. Мне этого очень не хватало.

— Он сказал, что у меня гносиофобия.

— Что за черт?

— Страх перед знаниями. Понимаешь, я как- то вспомнила, что мне Анна Ивановна про порчу, сглаз говорила. Ну, и спросила у него. Бывает ли, мол, такое или нет. Ну, он и подвел теорию. И добавил, что если у Кати все подруги такие, то он понимает ее попытку уйти от действительности.

— Круто. Мне кажется, у нас с этим профессором будет не меньше проблем, чем с Катей. Особенно если учесть, что в криминале он разбирается, как Анна Ивановна в порче.

— А ты на что?

* * *

— Как вы себя чувствуете? — Ирина внимательно посмотрела на Валентину. В глазах той метнулся страх, но она спокойно ответила:

— Нормально.

— Ваш муж страстный мужчина?

— У нас все хорошо в этом смысле.

— Он вам изменял?

— Наверное, ни одна жена не может сказать точно, но я думаю, у него нет такой необходимости. Да и времени тоже. Он много работает, а потом сразу едет домой. Он всегда звонит мне, когда выходит из офиса.

— Понятно. Валя, он сейчас не в офисе. Он в большом доме, по-видимому, за городом, в большой спальне. Он в постели с женщиной.

— Что? — Валя громко, неестественно захохотала. Потом ей показалось, что в комнате погас свет, она перестала чувствовать свое тело. И в кромешной темноте, ничего не понимая, она лишь слышала чей-то протяжный вой.

Дмитрий приехал домой в обычное время. Его удивило, что телефон не отвечает, когда он звонил из машины. Мобильного у Вали не было: она всегда считала это напрасной тратой денег, поскольку надолго из дома редко отлучалась. Дмитрий очень хотел есть, но готового ужина не обнаружил, и в холодильнике было не густо. Кусок колбасы, пакет молока и два яйца. Он собирался сделать себе омлет, но почувствовал, что есть расхотелось. Покурил, походил по комнатам, включил и выключил телевизор, поднял трубку телефона и послушал, есть ли гудок. Телефон работал.

— Она, наверное, у Васьки, — с облегчением догадался Дима. — У Васьки вечно что-то происходит, вот она и забыла написать записку.

Он набрал телефон сына, долго ждал, наконец трубку взяла Аня, девушка Васи.

— Да, Дмитрий Петрович. Нет, Васи еще нет. Он в институте. Валентина Ивановна? Нет, она не заходила. И не звонила. Я, правда, не так давно пришла. Если позвонит, я скажу, что вы беспокоитесь.

Это уже ни на что не похоже. У Вали нет дел, о которых он не знает. Раньше она могла поехать только к Кате, заболтаться с ней. Но сейчас Катя в больнице. Вот. Валя могла поехать в больницу. Нужно позвонить Игорю.

— Вряд ли, старик, — сонно ответил Игорь. —

Сейчас там уже закончен прием посетителей. Опоздавших вроде туда не пускают. Но я каждый вечер звоню в отделение — узнать, спит ли Катя. Если Валя у нее была и задержалась, я тебе перезвоню.

Прошло два часа. Игорь не звонил. Аня тоже. Дмитрий почувствовал что-то похожее на панику. Он подумал, что никогда не ждал ее, даже в роддоме: когда он приехал за ней, она уже стояла с младенцем в вестибюле. В одиннадцатом часу вечера Дмитрий решительно набрал 02. Но в это время позвонил его мобильный.

— Это Дмитрий? — спросил незнакомый женский голос. — С вами говорит знакомая вашей жены Валентины. Меня зовут Ирина. Вы только не пугайтесь. С ней ничего страшного не случилось. Просто небольшой сердечный приступ. Она у меня в клинике. Я врач.

— В какой клинике? Какой врач в десять часов вечера? Почему она не позвонила? Что происходит?

— Одну минуту. Сейчас она с вами поговорит.

— Дима, — произнес слабый голос Вали, — я не могла позвонить. Понимаешь, я днем приехала к своей знакомой. Она врач, в общем, по женским болезням. Я просто хотела показаться на всякий случай. А тут сердце прихватило.

— Я не понимаю, где ты? В поликлинике? В такое время?

— Не совсем. Это маленькая частная клиника. Дима, извини, мне еще трудно говорить. Тебе Ирина все объяснит.

— Ирина, — раздраженно сказал Дмитрий, — мне не нужно ничего объяснять. Просто назовите адрес, я приеду за женой.

— Я именно об этом и хотела сказать. Понимаете, Валентине сделали успокоительный укол, она засыпает. Рядом с ней ночная медсестра. Но я вас прошу до утра не звонить.

Трубку вновь взяла Валя.

— Со мной все в порядке. Поешь и ложись спать. Извини, что напугала тебя. Я утром приеду, но ты не жди, а то можешь на работу опоздать. Меня врач привезет или на такси посадит.

Дмитрий не знал, как поступить, когда услышал в трубке короткие гудки. Но волнение улеглось. Действительно, с кем не бывает. Хорошо, что она в этот момент была у врача. Он съел кусок колбасы без хлеба, постоял под горячим душем, лег в постель, включил телевизор и почувствовал вдруг наслаждение: он тысячу лет не был в таком полном уютном одиночестве. Как же это здорово!

* * *

Утром Дина прямо из душа вышла на террасу, распахнула окно. Влажный холодный ветер перебирал мокрые пряди волос цвета темного золота. Она чувствовала, как дышит этим ветром ее горячая кожа. Услышав за спиной глухой стук, с улыбкой оглянулась. Так и есть. Топик бросил к ее ногам мужской ботинок. И тут же появился его владелец в носках.

— Второй башмак в зубах другого зверя, — возмущенно произнес Сергей. — Они у тебя что, на курсы террористов ходят?

— У них потрясающее чувство юмора, — просияла Дина. — Они все время шутят.

— Ты просто дрожишь от античеловеческой радости собачника, — Сергей притянул Дину к себе. — Почему ты такая мокрая и горячая? Ты что, из душа сюда пришла?

— Моя душа здесь выдыхает человеческие страдания.

— Какая прекрасная душа, — Сергей провел ладонью по тонкой шее, нежной груди. — Слушай, Анна Ивановна там вовсю убирает, псы заняты своей подрывной деятельностью, то есть уничтожением моей обуви. Давай побудем тут, причем без твоих допросов с пристрастием…

Через сорок минут Сергей уже докладывал в гостиной о проделанной работе.

— Собственно, я для того и пришел, чтобы поговорить о делах. Мне нужно смотаться за город с одним клиентом, телефон может быть недоступен. Но прежде всего хочу сказать: я скучаю. Ты становишься недосягаемой, когда тобой овладевает очередная блажь, прости, идея. Ну, не смотри так. Прости. Я понимаю всю ее важность. И меня интересует именно идея умышленного причинения вреда здоровью. В болезнях пусть разбирается профессор Тарков. Ну так вот. Я организовал свидание Кати с ее приятельницами из издательства и редакции. Профессор, как заправский тихушник, прослушал всю их болтовню из своего кабинета. Потом еще с ними беседовал. По-моему, они его ни к какому выводу не подвели. А эта пара, Гришины, с которыми Катя больше всех дружила, уходят от контакта. Он все время на работе, она его мобильный номер не дает, сама на здоровье жалуется.

— Может, подействовать на них через Игоря?

— Я с ним говорил. Но это не его друзья. Так, приходилось посидеть вместе, если Катя просила. Но чего-то требовать от них, если они сами не хотят, он не берется. В общем, никуда они не денутся. Думаю, это вообще не проблема, а уход за тараканами в голове профессора. Спокойно. Я не хотел никого обидеть. Договорюсь — сообщу.

— А похожими случаями ты интересовался?

— Похожих нет. Я попросил Славу Земцова позвонить, если появится что-то сверхъестественное. Ну, ты знаешь этого приколиста. Он радостно будит меня по ночам, когда попадаются обычные мошенники.

— Понятно. Сережа, если бы я или профессор знали, что нужно искать, все выглядело бы не настолько по-дурацки. Просто у меня нет сомнения: останавливаться нельзя. Тем более это не так уж сложно. А вот и Анна Ивановна. Завтрак тебе несет.

— Завтрак. Я ему ботинки спасла! Чудом! А то пошел бы преступников ловить в носках, как бомж.

— Господи! Бомж! Сережа, ты забыл, я просила узнать где-нибудь насчет бомжа по имени Вовка-Кабанчик? Ну, это тот, который Чарли мне отдал.

— Честно говоря, этого я и боялся. Не успел. Но ничего невозможного не вижу. Обзвоню участковых… Понимаешь, бомж — личность не менее публичная, чем депутат Госдумы или светская львица. Все дело в размахе тусовки. Мы найдем этого рыцаря собачьего хвоста!

Когда Сергей умчался, Дина вызвала Николая Ивановича, чтобы съездить с ним в офис «Черного бриллианта». Но никакие дела не могли вытеснить из ее головы мысли о Кате.

— У меня заболела подруга, — сказала она Николаю Ивановичу. — Катя. Вы ведь ее знаете?

— Да, конечно. Очень жалко. Такая милая женщина. Нет ничего хуже проблем со здоровьем. Тут самое главное, чтобы с врачом повезло. Знаете, у меня есть один знакомый, мы с ним когда-то в таксопарке работали. Он уже пенсионер. И у него очень больна жена. Кому он ее только ни показывал, где она только ни лежала, ничего не помогало. Я не спрашивал диагноз, но у нее вроде рак крови. Тяжело им было. У нее характер вообще не сахар, а из-за болезни она их жизнь просто в ад превратила. Как он ни старается, все не так. И вот представьте себе: нашла она какую-то гадалку или ценительницу. Сходила к ней один раз, сумму приличную заплатила. Конечно, не выздоровела, но в остальном ее как подменили. Я тут встретил его, зашли пива попить, он и говорит: «Ты не поверишь, но так хорошо у меня дома никогда не было. Я иногда думал: пусть бы Маргарита поскорее отмучилась, а то она всех нас в могилу загонит, — как вспомню это, так сердце разрывается. Я ж люблю ее всю жизнь. Но по-человечески поговорить никогда не получалось. А сегодня я вспылил с утра: невестка посуду не помыла, сын в ванной за собой не убрал. Маргарита вдруг говорит: «Не сердись, не раздражайся. Ведь это все жизнь. Мы вместе, мы нужны друг другу. И наши силы нам нужны, чтобы суметь попрощаться. Чтобы мы оба помнили всегда нашу любовь. Ты на земле, а я там». Рассказывает он мне это и плачет. Я, говорит, теперь жизнь бы свою отдал, чтобы она не уходила от меня. Вот такие дела.

— Вы считаете, это все из-за гадалки?

— А тут и считать больше нечего. Баба с рождения агрессивная, чумовая была. Доставала его страшно. На свадьбе букетом по лицу ударила.

— Верится, конечно, с трудом. Но вы не могли бы попросить у приятеля адрес или телефон этой гадалки? Так, на всякий случай.

— Не вопрос.

* * *

Ирина привезла Валю домой. Перед этим они позвонили Дмитрию и убедились в том, что он уже на работе. После тяжелейшей ночи даже Ирина чувствовала себя разбитой и совершенно опустошенной. Валино состояние было трудно описать словами. Она вся осталась во вчерашнем дне, до страшных открытий, до самого тяжелого в жизни испытания, когда ее заставили сначала гореть заживо в костре отпущенных на свободу страстей, затем разглядывать пепел своей любви, доверия, надежды, ярости. Она поняла, что даже ярость умирает без надежды. Это какая-то ошибка — то, что ее тело продолжает бессмысленное существование после того, что пережила душа. Валя смотрела вперед и видела только выжженную пустыню.

— Вам нужно принять душ, позавтракать и лечь в постель. Необходимо поспать несколько часов, — сказала Ирина, обеспокоенно глядя на свою клиентку. Она знала, что острых приступов агрессии, отчаяния в ближайшее время не будет, но трудно предположить, как справится с экстремальной ситуацией организм. Когда человека лишаешь его соломинки, он может просто развалиться.

— Какой сон… — безучастно проговорила Валя.

— Хороший, крепкий. Я уйду лишь после того, как вы уснете.

Пока Валентина была в ванной, Ирина сварила два яйца всмятку, заварила зеленый чай и достала из сумочки ампулу с дорогим и сильным успокоительным средством.

Валя сделала над собой усилие и проглотила завтрак. Затем позволила Ирине расстелить постель, укрыть себя двумя одеялами и сделать укол. Ирина сжала ее запястья, снимая тахикардию. Затем представила Валино сердце, обвитое холодной скользкой змеей. Закрыла глаза и направила сгусток воли на эту змею. Та стала уменьшаться, терять блеск и силу и, наконец, отвалилась, как корочка на ране. Валентина глубоко вздохнула и слабо улыбнулась:

— Кажется, я действительно хочу спать, Ира. Можно на «ты»? Ира, опиши мне, пожалуйста, внешность той женщины, которая вчера была с Димой… Я нормально к этому отнесусь, просто знать хочу.

— Я ночью описывала ее внешность и дом, ты просто забыла. Женщина примерно сорока лет, стройная, худощавая, с короткими волосами.

Очень темпераментная. Она доминирует в отношениях. И, похоже, влюблена в твоего мужа. Для него это, скорее всего, просто секс в ситуации, когда трудно отказаться. Дом большой, за городом, я могла бы найти его по карте Московской области.

— Не нужно. Я знаю. Это дом Петра, шефа мужа. А женщина — Анжела, его жена. Хорошо. Больше не надо об этом. Я усну, а ты просто захлопни дверь.

— Валя, — склонилась к ней Ирина. — Запомни: почувствуешь недомогание, сразу вызывай врача. Поняла?

— Да, врача… — Валя повернулась лицом к стенке и задышала ровно и глубоко.

Когда она проснулась, в комнате было уже темно. В прихожей настойчиво звонил телефон. Валя хотела вскочить, но у нее отекли ноги. Она села, стала их растирать, но не почувствовала собственных прикосновений. Попыталась встать, только ноги ей не подчинились. «Отнялись! — в ужасе подумала она. — Что же это, господи!»

* * *

Вовка-Кабанчик пришел к огромному дому на Соколе за час до прогулки своего цуцика. Он волновался словно перед свиданием. С утра все шло как по маслу. Он пришел в облюбованный с вечера небольшой магазин, сразу направился в мясной отдел. Выбрал батон самой толстой вареной колбасы, с удовлетворением отметил, что она дорогая, затем, не глядя, прихватил бутылку вина, всю в блестящих наклейках, и встал в очередь в кассу. Прелесть магазина заключалась в жуткой тесноте. Впереди и сзади Вовки стояли люди с полными тележками всякой всячины. Мимо них протискивались другие покупатели, все друг другу мешали и охотно ругались и огрызались. Когда Вовку притиснули к кассе, у него просто выскользнул батон с колбасой и, как дрессированный, покатился к выходу. Прогуливающийся же охранник внимательно разглядывал дорогую бутылку в руке дешевого, мягко говоря, покупателя. Вовка торжественно водрузил бутылку на столик у кассы и, увидев сумму на мониторе, талантливо изумился:

— Да вы что? Сколько-сколько?

— Знать надо, сколько! — возникла кассирша. — Пришел, ишь умный. Ты когда такое вино пил? Это же ужас какой-то! Совсем обнаглели!

— Да, — скорбно сказал Вовка. — Никогда не пил и, наверно, не буду. Забирайте свое вино. Этот еще уставился. Оставляю, — обратился он к охраннику. — Пей сам. За здоровье моей собаки.

— Ах ты… — охранник сделал неловкое движение навстречу Вовке, наткнулся на поток выходящих покупателей, Вовка нечаянно сбросил на пол несколько пустых пакетов, поднял и, оказавшись на улице, с удовлетворением разглядел свою прекрасную добычу. Он разделил ее поровну. Позавтракал своей половиной и разорвал на кусочки вторую. У дома ушел подальше от будки охраны у ворот, приник к решетке. Они появились — не запылились. Добрая женщина и две собаки. Одна гуляла спокойно, а Вовкин цуцик носился по двору как угорелый. Оказавшись недалеко от ограды, он притормозил, принюхался, подбежал и начал с удовольствием поедать разбросанные сквозь решетку куски колбасы. Вовка смотрел на него из-за колонны. Пес вдруг поднял голову, и они встретились, два взгляда: усталый, слезящийся и шоколадный, блестящий.

— Что ж такое творится! — раздалось рядом. Женщина бежала к собаке. — Чарли, ты что нашел? Как не стыдно хватать что попало! Как будто дома тебя не кормят.

Вовка повернулся и быстро пошел прочь. Голова была переполнена информацией, сердце — чувствами. «Чарли его назвали. «Что попало. Дома кормят». Колбаса-то понравилась. Меня узнал. Дружок мой единственный».


Глава 10

Дина договорилась с Аленой пойти следующим вечером на презентацию новой коллекции украшений в «Черный бриллиант». Она приняла это решение главным образом потому, что Алена на нем не настаивала. Наоборот, она была совершенно безучастной, подавленной и не склонной к разговорам.

— Нам это необходимо, — заявила Дина за обедом. — Я до сих пор не видела, как выглядят «счастливые» бриллианты.

— Счастливые бриллианты? — поразилась Анна Ивановна. — Это что ж такое? Чем они отличаются от несчастных?

— Свободой, — мрачно объяснила Алена. — Они не закреплены в оправе, а свободно плавают внутри полого прозрачного камня. Болтаются как люди, которым кажется, что они от этого счастливы.

— У тебя чудесное настроение, — улыбнулась Дина. — Самое время на людей посмотреть и себя показать. Прошу, не надевай завтра черный брючный костюм. Давай откроем весну.

На рассвете Дина как обычно вышла в сквер с собаками и подумала, что назвать весной эту промозглую слякоть может лишь человек, впавший в эйфорическое слабоумие. Тем не менее они отгуляли свой час, купили свежие газеты в одном раннем киоске и отправились домой спать. Раздвинув шторы в двенадцатом часу, Дина зажмурилась, так неожиданно засияло мартовское солнце. Да вот же она, весна! Если она сегодня не купит себе «счастливые» бриллианты, то когда же их покупать!

Наблюдая за беготней собак, Дина обратила внимание, что Чарли цепляется за ворс ковра лишними, «прибылыми» пальчиками на задних лапах. Она перехватила пса на бегу, подняла к себе на колени и осмотрела.

— Аристократическое излишество, — сообщила она внимательным шоколадным глазам. — Династический порок, если тебе это о чем-то говорит. Ничего страшного, но ветеринару показать нужно.

Топик при слове «ветеринар» быстренько лег и закрыл глаза, как будто он давно и крепко спит. А Чарли с готовностью спрыгнул с коленей и завертел хвостом, давая понять, что с Диной он хоть на край света.

— Ты у нас самый храбрый, — с уважением призналась она ему и стала быстро собираться. В гостиной Анна Ивановна уже разговаривала с Аленой. Скоро приедут стилист, парикмахер, и они начнут готовиться к вечеру.

* * *

— Нет, Анна Ивановна, ничем он меня не обидел. Наоборот, обращался, как с королевой, а не как с женщиной на одну ночь. — Алена похудела, осунулась. Она сидела на диване, съежившись, высоко подняв плечи, как будто у нее что-то болело, и беспомощно щурила глаза. Анна Ивановна впервые заметила, что она близорука. — Просто такие вещи понимаешь сразу. Что бы ты ни сделала, как бы ни лезла из кожи вон, что бы он ни делал, что б ни говорил — тебя для него нет. Ты пустое место.

Анна Ивановна не верила своим ушам и глазам. Когда она открыла дверь и увидела бледную, удрученную Алену, у нее сердце оборвалось: что- то случилось! Выяснив, что все живы, и напоив Алену чаем, Анна Ивановна так умело повела разговор, что Алена сама захотела с ней поделиться. Анна Ивановна изо всех сил скрывала свое изумление. Алена влюбилась? Безответно? В Игоря? Когда она думала об Алениной личной жизни, то представляла себе очередь олигархов, добивающихся ее благосклонности. Такая шикарная, стильная, недоступная женщина. Игорь, конечно, мужчина симпатичный, но совершенно из другой оперы. К тому же не надо быть большой умницей, как Алена, чтобы понять: он не просто любит Катю, порабощен ею навеки. В такой ситуации придумать слова утешения трудно. И все-таки Анна Иванова попыталась.

— Знаешь, это мнительность. Ты чего-то ждала, была к нему чересчур внимательной, вот и мучаешься сейчас, все по-своему трактуешь.

— Да что тут трактовать, Анна Ивановна, — горько улыбнулась Алена, и глаза у нее влажно заблестели. — Он после ночи любви во сне Катю звал и плакал.

— Катю… — растерянно пробормотала Анна Ивановна. — Но это же его жена, и она больна. Такая напасть. Знаешь, я сплю одна, но если бы мне сказали, что я ночью Катю зову и плачу, я бы не удивилась.

— Если бы вы плакали, я бы тоже не удивилась. Но он — в той ситуации, после такой ночи…

— Алена, ты б себя не накручивала. Он привык о ней думать, а ты все-таки свалилась на него как снег на голову. Катя — очень красивая, милая женщина, но она не столь шикарная, как ты. Я к тому, что к таким, как ты, привыкнуть сложнее.

— Анна Ивановна, к таким, как я, привыкать не надо. Нас, таких, пруд пруди. Мы жизнь положили на то, чтобы шикарно выглядеть. Я с детства знала, какие мышцы нужно накачивать, какие витамины пить, сколько бегать, сколько плавать, сколько времени и денег убивать на косметологов, стоматологов, дизайнеров одежды. У меня не очень богатые родители, поэтому я рано научилась зарабатывать. Я всю жизнь пашу как лошадь, чтобы выглядеть, как шикарная кляча. Вы правы: какая- то очередь, условно говоря, олигархов существует. Но у меня на них аллергия! Я всегда думаю на свидании: вот я, бывшая школьная уродина, и вот он — школьный двоечник, дубина, научившаяся деньги воровать. Что изменят эти деньги?

— Ну, не скажи. Деньги меняют многое.

— Не то, что нужно. Моя беда в том, что я всегда знала, чего хочу. У нас в школе был один мальчик, который всем нравился. Красивый, отличник, добрый, умный, великодушный. Он мне каждую ночь снился. И была школьная красавица. На Катю, кстати, немного похожа. Пока мы все доводили свою внешность до совершенства, с каждым прыщиком бегали к пластическому хирургу, она плевала на все с высокой колокольни, ела пирожные, конфеты постоянно. А мы слюни пускали и дорогие зубы берегли. У нее передние зубы косо росли, но ее это совершенно не волновало. И на физкультуре она стояла предпоследней из-за роста, и живот распускала, и надеть могла жуткое тряпье. Все равно этот мальчик, как и все остальные, так в нее влюбился, что однажды прыгнул зимой с обрыва в чуть подмерзший пруд. Она от нечего делать ему приказала. Потом он несколько месяцев болел.

— Ну, и кем он стал, этот мальчик?

— По нынешним понятиям — никем. Нищий математик-теоретик. И муж, кстати, этой распрекрасной Аськи. Она уже в дверь не проходит из-за своих пирожных.

— Вот видишь. Наверное, она теперь тебе завидует. Ты — светская львица, вокруг тебя вьются богатые мужчины. Какая женщина об этом не мечтает?

— Та, которая знает этому цену, наверное. Дело в том, что школьные красавицы забрали все лучшее. Может, оно им и не нужно. Может, они на самом деле хотят хвостом мести перед денежными мешками без мозгов и чувств.

— Кате нужен Игорь, — мягко сказала Анна Ивановна.

— Не знаю. Не уверена.

В дверь позвонили, Топик вылетел из спальни и помчался мимо них в холл.

— Это Дина с Чарли, — радостно сказала Анна Ивановна. — Он ее всегда по звонку узнает.

— Хирургическое вмешательство пока не требуется, — торжественно возвестила, входя, Дина.

— Ты ради этого ездила к ветеринару? Меня бы сначала спросила, — проворчала Алена. — Ампутация «прибылых» пальчиков — это вмешательство в частную жизнь собаки. Чарли тебе сказал, что они ему не нужны? Да он, может, от них в восторге.

— Я тоже пришла к такому выводу. А вы о чем говорили, когда я вошла? Мне показалось, вы чем-то взволнованы.

— Да так, — уклончиво ответила Анна Ивановна. — О Кате вспомнили.

— Я о ней вообще ни на минуту не забываю. Ой, забыла рассказать. Николай Иванович на днях такую историю поведал. У его знакомого тяжело больна же^на. Никто не мог ей помочь, там дело не только в болезни, но и в психологических проблемах. И вот она сама нашла какую-то ясновидящую или целительницу, короче, экстрасенса. Один раз сходила к ней, и все изменилось. Теперь у них в доме мир и покой.

— Она больше не тяжелобольная? — насмешливо спросила Алена.

— Больная, конечно, у нее что-то неизлечимое. Но ее отношение ко всему изменилось. Появилось умиротворенное, даже счастливое восприятие жизни. В общем, я так поняла. И подумала: а что, если найти эту колдунью? Катю ей показать? Или просто посоветоваться?

— Дина… — Алена смотрела на нее с недоумением. — Надеюсь, ты не всерьез? Ты же не веришь на самом деле в эту чертоплюшину?

— По большому счету, нет, конечно. Но вдруг? Я всегда допускаю какое-то «вдруг».

— А я верю, — заявила Анна Ивановна. — А врачам не верю.

— Послушай меня, Дина, — тоном терпеливой воспитательницы произнесла Алена. — Ты не можешь бегать ко всем колдунам, которые знакомым твоих знакомых мозги пудрят. Такую задачу перед тобой может поставить только твой Сергей, который натаскивает тебя на поиск как рабочую овчарку. Я считаю, что прежде всего нужно знать мнение специалистов. Кстати, я читала, что, например, Кашпировского проверяли ученые, после чего выдали лицензию на его, по-моему, чудовищную деятельность.

— Да… — задумалась Дина. — Кашпировский — сильный гипнотизер. Не знаю, как там насчет ясновидения. Но Вангу тоже проверяли ученые. Хотя сейчас, мне сдается, можно спокойно колдовать по лицензии, купленной в переходе или сляпанной на домашнем компьютере. И там будет настоящая печать Минздрава. Так поступить легче всего не только мошенникам.

— Ладно, девочки, всегда можно что-нибудь придумать. Главное — быть вместе в трудную минуту, — подытожила Анна Ивановна.

— А быть вместе в легкую минуту — тоже главное, — Дина прижалась к теплому плечу Анны Ивановны. — И потому слушайте мое решение: Анна Ивановна едет с нами на презентацию.

— Дина, ты что… Да я…

— Вы хотели посмотреть на «счастливые» бриллианты. Значит, вы на них посмотрите.

* * *

— Вы хорошо себя чувствуете, Галина Петровна?

Женщина, которую привели на допрос к следователю отдела убийств Славе Земцову, выглядела совершенно больной. Слезящиеся глаза, полуоткрытый рот, сухие потрескавшиеся губы, которые она постоянно облизывала. Слава достал из холодильника бутылку минеральной воды, налил полный стакан и протянул подследственной. Она жадно выпила, не глядя на Славу. Казалось, она его просто не видит. Сергей, которого Земцов вызвал на «странное» дело, как тот просил, не сводил глаз с лица женщины. Это было не лицо, а маска ужаса и смерти.

— Галина Петровна! — повторил Слава громче. — Вы меня слышите? Я спрашиваю, как вы себя чувствуете?

— Я? Да, слышу. Нормально. Чувствую себя нормально. Я только не знаю, где Маришка!

— Ваша дочь в больнице.

— А Витя?

— Если вы имеете в виду своего мужа Виктора, то он умер. Он убит. Галина Петровна, мы уже в третий раз начинаем разговор с этой точки. Если вы не в состоянии вспоминать то, что произошло в вашем доме, скажите. Мы вызовем врача.

— Зачем врача? У меня ничего не болит. Я могу вспоминать.

— Стало быть, возвращаемся к тому дню, когда вы отпросились с работы, сказав, что вам позвонили насчет заболевшей дочки. Вы помните?

— Да. Я сказала девочкам и начальнику смены, что мне позвонили насчет Мариши.

— На самом деле вам никто не звонил. Почему вы отпросились домой?

— Не звонили?

— Ладно, поехали дальше. Вы пришли домой и увидели нечто такое, что вас потрясло. Кого вы увидели?

— Витю и Маришу.

— Что они делали?

— Наверное, телевизор смотрели.

— Они не смотрели телевизор. Ваш муж что-то делал с вашим ребенком, из-за чего вы выбежали на кухню, схватили нож, вернулись в комнату и нанесли ему десять ножевых ран. Вы убили своего мужа, Галина Петровна.

— О-о-ой! — раздался леденящий душу вопль. Иванова закрыла лицо руками, раскачиваясь будто от невыносимой боли.

Слава растерянно посмотрел на Сергея, который на протяжении всего допроса курил у окна. Тот пошарил в кармане куртки, нашел пластинку валидола, подошел к Галине Петровне, мягко отнял ее руки от лица и сунул в рот таблетку.

— Подержите, пожалуйста, под языком. — Она посмотрела на него, и Сергей содрогнулся: такое страдание было в ее смятенных глазах. — Слава, может, на сегодня достаточно?

— Посмотрим. Попытаемся сначала еще поговорить. Галина Петровна, вы увидели, что ваш муж истязает ребенка, и потом убили его в состоянии аффекта, то есть сильного душевного волнения, да?

— Нет, я ничего не видела.

— А ваша дочка рассказала, что отец над ней издевался, у нее по ногам текла кровь, и в это время вы вошли в комнату. Вот, читаю: «Мама не сколько минут стояла и смотрела». Так показала девочка следствию. Вы думали в эти несколько минут, что хотите убить его?

— Нет, я не могла. Я курицу в деревне зарезать не могу.

— Но вы в тот же день признались, что убили мужа по приказу какой-то гадалки. Что это значит?

— Да. Я ходила к гадалке. Она сказала: девочка не врет. Ваш муж — не человек. Я ей деньги заплатила.

— И она посоветовала вам убить мужа?

— Нет.

— Почему же вы так написали в признании?

— Я была на работе, а она мне сказала: иди домой.

— Она была у вас на работе?

— Нет, ее не было. Я услышала, как она сказала: «Иди домой».

— Так. Потом что произошло?

— Я пришла… увидела… Не помню, что я увидела. Но она мне сказала: «Убей его». Извините, молодой человек, скажите мне, Витя умер? Это правда?

— Правда, Галина Петровна. Послушайте меня: у вашего поступка есть очень серьезный мотив. Вам ничего сверхъестественного придумывать не нужно. Вашему адвокату будет достаточно легко вас защищать.

— Я не придумала.

— Хорошо. Вы можете назвать имя, фамилию, адрес этой гадалки?

— Нет. Я не знаю. Меня привезли. Одна… — Галина Петровна, посерев, стала валиться со стула. Сергей подхватил ее, перенес на диван.

— Слава, вызывай «Скорую».

— Вызываю… Сейчас приедут. Похоже, она сердечница.

— Похоже.

— А под невменяемую, как тебе кажется, она не косит?

— Трудно сказать. Но для человека, никогда не привлекавшегося, она слишком здорово это делает. И в таких обстоятельствах нужна, конечно, психиатрическая экспертиза. Но я вот о чем думаю, Слава. Она почти невесома. Как это у нее получилось — ножом?

— Причем, что характерно: десять ударов нанесены практически с равной силой. Все раны проникающие, поражены жизненно важные точки.

— Вы хорошо проверяли: там точно больше никого не было?

— Не было. Во-первых, есть свидетель — девочка, во-вторых, соседи видели, как Галина вошла в квартиру. Сразу после убийства Марина открыла дверь на площадку и стала звать на помощь. На ноже отпечатки пальцев Ивановой, она вся была в крови мужа. В общем, тут все точно.

— Тем не менее что-то не так. Хотя в такой ситуации сила может появиться даже у немощного. Спасибо тебе, старик. Я буду забегать, если ты не против.

* * *

Дина вошла в кухню и требовательно посмотрела на Анну Ивановну.

— Говорите, что с Аленой случилось? Я заметила: вы от меня что-то скрываете. И она мрачная как колумбарий. Она не заболела?

— Ох, Диночка, я тебе скажу, потому что ты все равно узнаешь. Глупость большую она совершила.

— Алена? Глупость?

— Девчонка, она и есть девчонка. Если ее не обидят, она сама себя обидит.

— Неужели…

— Ты даже себе не представляешь, что про изошло. В Игоря Катиного она влюбилась без памяти, да еще переспала с ним. А он среди ночи стал Катю звать и плакать. Она теперь себя заживо съедает. Ой, в дверь звонят. Наряды привезли.

* * *

Дмитрий пришел с работы раньше, чем обычно. С гордым видом показал Вале пакет с продуктами. Около часа пробыл на кухне, после чего поставил на столик перед диваном тарелку горячего бульона с кусочками белого куриного мяса и блюдце с разрезанными пополам свежими помидорами и огурцами.

— Поешь, — нерешительно попросил он. — Конечно, это не так вкусно, как у тебя, получилось, но ничего, есть можно. Я сам почти полкастрюли слопал. Правда, за целый день даже перехватить ничего не удалось.

Дмитрий и сам не знал, почему он все время чувствовал неловкость в присутствии неожиданно и непонятно отчего заболевшей жены. Что-то вроде вины. Хотя с какой стати? Но этот ее взгляд… Валя приподнялась на одном локте, глотнула пару ложек ароматного бульона, съела кусочек мяса. Кровь как будто быстрее потекла по жилам. Да, нужно есть, набираться сил. Но нервный спазм вновь перехватил ее горло.

— Спасибо, очень вкусно, — она устало откинулась на подушку. — Только я не могу больше. Извини. Я потом доем. Можешь даже не уносить.

— Да ты что! Я разогрею и опять принесу. Ты лежи, отдыхай. Слушай, а давай диван раздвинем? Я с тобой лягу. Будем телевизор смотреть. Если я тебе, конечно, не помешаю. А то мне лежать там, в спальне, одному как-то… Как будто тебя дома нет.

— Да я только рада. Как ты мне помешаешь? Я сама себе очень мешаю. Целый день в такой неприятной компании… — Валя говорила шутливо, но в то же время тревожно думала, не похоже ли это на жалобу, нытье больной, заброшенной жены.

Дима уже помогал ей пересесть на кресло, ловко раскладывал диван, стелил свежее белье, принес из спальни еще подушку, одеяло, помог Вале лечь. Она пристально следила за выражением его лица всякий раз, когда он до нее дотрагивался. Она не вызывает у него отвращения? Он не преодолевает себя? Если бы он только знал, каких невероятных усилий стоит ей уход за собой. Тот уход, который она бы ни одному человеку не доверила. Особенно этому, единственному… Он никогда не будет ухаживать за ней, как за калекой. Если дело дойдет до этого, она убьет себя. А пока у нее есть изнурительная работа на весь день. Добраться до туалета, привести себя в идеальный порядок в ванной, надеть чистую сорочку, сполоснуть грязную. Она даже голову каждый день моет. Возвращается к своему дивану, как из дальнего похода. Долго лежит, прислушиваясь, как замирает от усталости сердце, чувствует, какой холодной стала кожа на лице, руках и ногах. Ждет, пока кровь наладит свое течение и ее тело станет живым. Почти живым.

За все дни болезни Вале впервые было хорошо. Дима лежал рядом, она вдыхала запах его тела и сигарет, умилялась тому, с какой непосредственностью он реагирует на бокс, который показывают по телевизору.

— Ты представляешь? Нет, ну ты подумай! — обращался он к ней время от времени, и она понимающе кивала.

После бокса они смотрели новости. Потом Дмитрий покурил на кухне, вернулся, зевнул со вкусом, лег и погасил свет. Он повернулся на живот, обнял ее одной рукой, и его дыхание сразу стало ровным.

— Дима, — срывающимся голосом позвала Валентина, — подожди минуту, не засыпай. Я все хотела спросить, как ты относишься к тому, что мы сейчас не можем быть вместе? Тебе тяжело или ты уже привык?

— Ну, о чем ты думаешь, — сонно и ласково пробормотал он, прижимая ее голову к своей груди. — Нетяжело и не привык. Мне главное, чтоб ты опять стала здоровой, а между нами все как было, так и будет. Все хорошо.

— Действительно хорошо? — напряженно спросила Валя, с отчаянием понимая, что остановить себя она уже не может. — Тебе хватает Анжелы?

Темная комната как будто взорвалась для обоих. Дмитрий резко сел и включил лампу.

— Что ты сказала? Что это значит: хватает ли мне Анжелы? Ты сошла с ума?

— Нет. Я просто все знаю! — Валя почувствовала, как знакомая волна гнева заполнила, ослепила ее мозг. Она даже ощутила прилив сил.

Она сейчас встанет. Она бросит ему в лицо эту тяжелую лампу, разобьет окно, выбросится на улицу. Нет, она не подарит ему свободу так легко. Она куда-нибудь уедет, а утром ворвется в офис, увидит его с этой шлюхой, выцарапает ей глаза и будет кричать, кричать, кричать… Валя вдруг услышала свой голос — хриплый, страшный. Оказывается, она уже кричит. Она бросает ему в лицо угрозы.

— Ты не боишься, что я убью себя, тебя, ее? Или ты надеешься, что я тут безмолвно подохну сама собой? Пусти! Не смей меня держать! Ты убил меня, но я в этот ад полечу вместе с тобой. Если я вцеплюсь тебе в горло, никто не разожмет моих рук. Ты не знаешь. Мне нечего терять. Я единственную подругу загубила из-за тебя.

Она видела его бледное лицо, глаза с расширенными от ужаса зрачками и понимала, что эту минуту пережить нельзя. И вдруг откинулась на подушки, раздавленная страшной слабостью. Погас свет. Нет, это она теряла сознание. Дима стоит над ней с мокрым полотенцем и рюмкой, от которой пахнет валокордином. Она послушно пьет капли, жестом показывает, чтоб он положил ей полотенце на грудь. Затем еле заметным кивком просит его лечь рядом. Она чувствует, как он дрожит под своим одеялом, как бешено бьется его сердце. Она не может шевельнуть даже пальцем руки. Неужели ее разбил паралич? Они лежали так и не спали до рассвета. А потом как будто услышала спокойный голос: «Ты пережила эту ночь». Валя повернулась лицом к мужу и сказала:

— Я живу для того, чтобы любить тебя. Если тебе это не нужно, дай мне, пожалуйста, знать. Только подумай. Если не надо, не добивай меня жалостью. Я справлюсь. Я хочу, чтобы мы остались людьми.

Дмитрий прерывисто вздохнул и уткнулся лицом в подушку.

— Господи, как же это все! Я разбит. Я не знаю, что мне делать. Ну, конечно, мне нужно. Я не могу жить без твоей любви. Но что ты сказала насчет загубленной подруги? О ком это? О Кате? И при чем тут ты и я?

— Не знаю, о чем ты говоришь. Ты разве не понял? Я была не в себе.

* * *

Ирина утром не смогла дойти до кровати. Она уснула прямо на диванчике в кухне. Женя проснулась рано и вошла попить воды. Увидела спящую маму, вернулась в комнату за пледом и накрыла ее. Потом заметила на столе две фотографии. Посмотрела на них удивленно. Совершенно незнакомые люди. Женщина с широким, волевым лицом и мужчина с улыбчивыми красивыми глазами.


Глава 11

Дина выбрала ярко-зеленое шифоновое платье от Эммануэля Унгаро с пышной многослойной юбкой, объемными рукавами и простым полупрозрачным лифом, вышитым мелким жемчугом и бисером. Стилист Саша затянул на ее талии широкий атласный пояс, задумчиво подержал в ладонях копну золотых волос, а затем решительно пригладил волосы с помощью легкого мусса и разделил их прямым пробором. «Косметики не нужно», — веско заявил он и лишь провел кисточкой с золотистым блеском по губам.

— Ты просто цветок, — он подвел Дину к зеркалу. — Другого такого быть не может.

В комнату вошла Алена в диковинном наряде от Жана-Поля Готье. Кантри, цыганские мотивы, длинная полосатая юбка с оборками, блузка в горошек, корсет с простым узором, грубое полотно и плотный шелк.

— Хорошо! — восхищенно выдохнула Дина.

— Да, — согласился Саша. — Слушай, Алена, у тебя волосы немного отросли. Давай я тебя причешу как следует.

— Ради бога, не надо! Только без рук!

— Она не выносит, когда к ее голове кто-то прикасается, — объяснила Дина.

— Давай причешу тебя под наркозом, — не обиделся Саша.

Алена молча подошла к зеркалу и плотно повязала голову платком в неярких бежево-коричневых цветах, туго стянув концы на затылке.

— А что! — одобрительно кивнул Саша. — Это стиль! Пастушка на миллион долларов.

Анна Ивановна, растревоженная, смущенная и склоняющаяся к мысли о побеге, предстала перед зеркалом в костюме из тонкого шелка, комбинированного с кружевами. На черном фоне — алые маки на высоких зеленых стеблях. Всего три цветка, которые шевелились, как живые, при каждом движении.

— Ну, Дина, ну, хоть ты скажи: нельзя старой тетке так ярко одеваться.

— Я скажу. Старой, может, и нельзя, тетке — тем более, а для вас — лучше не придумаешь. Английская леди в своем замке — элегантная, женственная, умеющая соединить строгий стиль с романтическим сочетанием цвета и рисунка.

Анна Ивановна быстро взглянула в зеркало и поспешила погасить довольную улыбку.

— Ас этой гривой, парень, что делать, подскажи, пожалуйста?

— Эту благородную седину, — усаживая Анну Ивановну в кресло, сказал Саша, — мы просто гладко причешем, увеличим пучок на затылке и украсим его старинным гребнем.

Когда в гардеробной запахло французскими духами, в проеме двери появилась удивленная мордочка Чарли. Он осторожно приблизился к нарядным хозяйкам, радостно уставился на них и вдруг, высоко подпрыгнув, выдернул зубами гребень из прически Анны Ивановны и помчался с ним прочь.

— Какая сволочь! — не на шутку разозлился Саша.

— Ты что! — тут же возникла Дина. — Это прелесть, а не собака. У него просто повышенная игривость и тяжелая судьба. Немножко ворует. Но он отдаст.

Бегали они за игруном не меньше получаса. Потом на скорую руку устранили последствия незапланированного кросса. И, наконец, все спустились к машине, где Николай Иванович склонился перед ними в восхищенном приветствии.

— Катьки не хватает, — вздохнула в машине Дина. — Вот кто любит украшения. — Она посмотрела на Анну Ивановну и глупо добавила: — Ой!

Анна Ивановна сделала непроницаемое лицо, Алена, окинув скептическим взглядом обеих, ровно заметила:

— Но мы обязательно ей что-нибудь купим. Ей это полезнее всех лекарств.

— Да, Диночка, — повернулся к ним Николай Иванович. — Я пытался выполнить вашу просьбу. Заходил к своему приятелю, чтобы узнать координаты гадалки, которая его жене помогала. Но попал в недобрый час. Умерла его жена несколько дней назад.

— Ой, как жалко, что умерла.

— Да, приятель очень подавлен. А насчет гадалки говорит: никто из нас ничего не знает. Маргарита сама ее нашла.

— Ну, это уже неважно, Николай Иванович. Спасибо, что беспокоились. Алена, не надо на меня смотреть как на безнадежную идиотку. Мне просто было любопытно. И вообще… Отсутствие предрассудков тоже можно рассматривать как ограниченность.

— Девочки, не ссорьтесь, — привычно сказала Анна Ивановна. — Мы ведь на «счастливые» бриллианты смотреть едем.

В сумке Дины запел телефон.

— Дина, — услышала она голос Сергея, — ты где?

— Мы в «Черный бриллиант» едем, Сережа. Смотреть новую коллекцию. Хочешь к нам присоединиться?

— Да нет, спасибо. Не до того. Слушай, дело есть любопытное. Одна баба мужа убила. Между нами, правильно сделала. Суть в том, что она утверждает, будто какая-то ясновидящая отдала ей мысленный приказ. Сейчас проверяется вменяемость убийцы, то да се. Но есть странные детали в деле. Потом расскажу. Я к чему звоню. Ты, когда к Кате пойдешь, поговори с профессором Тарковым. Не знает ли он каких-то частнопрактикующих гипнотизеров. Возможно, с медицинским образованием, или вообще действующих врачей. Так, на всякий случай. Я тут кое-какую литературу посмотрел.

— Да, конечно, я завтра поеду.

Дина положила телефон в сумочку и посмотрела на Алену. Та улыбнулась:

— Я все слышала. Не такая уж глупая мысль. Для него.

* * *

— Она нормальна, — Слава Земцов придвинул к Сергею заключение психиатрической экспертизы о состоянии Галины Ивановой, подозреваемой в убийстве мужа. — То есть вообще. Как бы «аффект» у нас не сорвался. Могут навесить «умышленное». Смотри: не склонна к порывистым, внезапным поступкам, вызванным эмоциональным потрясением. Вот какой образ запузырили: «Для личности подобного типа характерно поведение страуса, прячущего голову в песок».

— Понятно, — Сергей быстро просмотрел документ. — Песка просто не оказалось. А как у нее с сердцем?

— Ничего. Оклемалась. Сердце слабое, но инфаркта нет.

— Но приступов больше не было?

— Вроде нет. А ты что, еще и кардиологом подрабатываешь?

— Ни от чего не зарекаюсь, но в данном случае дело в другом. Я в больнице был, у Марины Ивановой.

— Интересно. А мне ее допросить врач не разрешил.

— Не хотел тебе говорить, но ментов народ не любит. Шучу, воздержись от ответа. Просто я не называл это допросом. Поговорил с ребенком. Честно скажу: у самого сердце разболелось. Такая истерзанная, стойкая кроха. Жуткого ужаса и боли натерпелась и, представляешь, о матери беспокоится как взрослый, умный человек. Что, говорит, мне сделать, чтоб маму выпустили? Короче, сидела она минут сорок и своим детским почерком старательно писала ужасные вещи, от которых даже у прокурора волосы дыбом встанут. Детали такие, что вопрос с подростковыми фантазиями отпадает сразу. Девочка еще и свидетелей назвала, которые сами, конечно, и не подумали бы в этом деле засветиться. Подружка однажды забежала, соседка одна немало видела. Вместе с заключением врачей это убийственный материал. Я, извини, оба документа на ксероксе для себя тиснул. А оригиналы можешь приобщать. И даже не благодарить. В общем, всем все понятно. У меня предложение: Иванову не поздно сейчас на допрос вызвать?

— Конечно, поздно. У меня теоретически нормированный рабочий день. Ладно-ладно. Чего ты от нее сейчас хочешь услышать?

— Давай дадим ей это почитать. Не знаю, какой может быть ее реакция, но хитрить она точно перестанет. Если, конечно, она это делала.

— Давай, — после паузы очень серьезно сказал Слава, положив на стол несколько страниц, исписанных детским почерком. — Слабое у нее сердце или очень слабое, убивается она по убиенному мужу или делает вид, но это свидетельство мать прочесть должна. Я внимательно перечитаю его после допроса, когда никто не помешает мне залить страдающую душу каким-нибудь бальзамом.

— Слава, ты не поверишь, но я захватил пузырь того, без чего твоя нежная душа может просто обуглиться. Не бегать же известному следователю по дешевым пивнушкам.

— Быстро сунь это в ящик стола и отойди от меня. С тех пор как ты отказался от гарантированной зарплаты в Генпрокуратуре, я тебя все время подозреваю в провокациях.

— Похоже на синдром и манию.

— Ладно, не время диагнозов. У меня по твоему поводу тоже есть наблюдения. Работаем.

Галина Петровна вошла в кабинет и села на стул, не поднимая глаз. У нее было лицо человека, которому совершенно безразлична собственная судьба. Разговор со Славой она повела по привычной схеме. Ничего не помнит. Мотивов убийства не было. Команды ей давала невидимая гадалка, найти которую не представляется возможным.

— Извините, я перебью, — вмешался Сергей. — У меня кое-что есть для вас, Галина Петровна. Я был в больнице у Марины. Вот что она написала.

— Как она там? — холодно спросила Иванова.

— Вообще-то неважно, — ответил Сергей. — Здесь есть, кстати, и заключение врачей.

— Ну, и что ж она написала? Сначала отца оговорила, а теперь рассказала, какая мать у нее убийца?

— Тихо! — вдруг стукнул кулаком по столу Слава. — Сегодня припадков не будет. Если ты мать и человек вообще, то прочитай это и перестань затягивать следствие. Тебя ребенок хочет из тюрьмы вытащить! Замученный, несчастный ребенок хочет, чтоб у него была хоть такая мать, раз другой нет. — Слава нервно выдвинул ящик стола, посмотрел на бутылку водки и задвинул ящик обратно. Процедура помогла. Он вытер рукой лоб и успокоился.

Галина Петровна, испуганно глядя на мирного обычно следователя, протянула за бумагами руку. Через пару минут она сказала:

— Извините, а по вашим правилам можно мне одной это почитать?

— Читайте, — кивнул Слава, и они с Сергеем вышли в коридор покурить.

Вернулись они, когда за дверью кабинета раздались такие горькие, отчаянные рыдания, как будто женщине показали ее душу, истерзанную в клочья. Говорить Иванова в тот день не смогла. Но, когда ее уводили, она повернулась к Славе и сказала:

— Я потом… Я все вспомню и расскажу…

* * *

Дина выбрала кулон — крупный овальный аметист в платиновой оправе. Внутри розовато-сиреневого камня плавали три «счастливых» бриллианта.

— Очень красиво, — одобрила Алена. — А Кате возьми это сердечко из сапфира с черными бриллиантами. Смотрится благородно и загадочно. Что касается меня, то я остановлюсь на кольце с черным опалом, он крепко-накрепко сидит в оправе, что, как выяснилось, меня устраивает. — Она улыбнулась Дине, та внимательно смотрела ей в глаза. — Знаешь, живешь-живешь, думаешь, что современнее и свободнее тебя и нет никого. А потом вдруг — раз! — хочется лишь постоянства, крепости, надежности, короче, оков. Это значит, молодость тю-тю. И черт с ней.

— Когда слышишь от подруги подобные речи, полагается спросить: хочешь поговорить об этом? Но я подожду, когда у тебя самой появится такое желание.

— А что. Это не исключено.

— Здравствуй, Вика! — Дина повернулась к знакомой актрисе, которая налетела на нее с объятиями. — Ужасно рада тебя видеть. Ты просто изумительно выглядишь в этом потрясающем платье.

— Валентино Гарвани, — деловито прокомментировала Алена.

— Точно. Между нами — пятьдесят тысяч баксов. И совсем секрет — оно не мое. Была сегодня на показе, дали поносить до утра. С ума сойти, правда?

Вика прошлась, как по подиуму, и сделала эффектный поворот вокруг своей оси. Платье из тончайшего шелка струилось, трепетало и переливалось. Сочетание цветов было ошеломляющее. Нежно-салатовый лиф, светло-серый тон юбки переходил в приглушенно-синий, а фиолетовые рукава — объемные фонарики в форме крупных букетов — придавали наряду изысканную завершенность. Вика поймала несколько завистливых взглядов и громко захохотала.

— Видели, как эта гладильная доска на меня посмотрела? — Она кивнула в сторону дамы в длинном атласном платье — крупные алые розы на желтом фоне. — Я все жду, когда она от зависти взорвется. — Она открыто и невинно посмотрела на даму в розах и задумчиво добавила: — Сколько дерьма прольется.

— Ну, как можно, деточка? — повернулась к Вике Анна Ивановна. — Ты такая красивая и ужасные слова говоришь.

— Ой, Анна Ивановна, здрасте, извините, я вас просто не заметила, потому и сказала правду про эту кочергу.

— Она неисправима, — объяснила Анне Ивановне Алена. — Я, например, стараюсь не слушать то, что она говорит.

— А мне эта певица нравится, — упрямо заявила Анна Ивановна. — Ее ведь Каролиной зовут? Почему-то никогда не называют фамилии.

— Потому что на самом деле ее зовут не Каролина, а Марфа из-под задницы, — охотно объяснила Вика. — Просто у них клички как у собак, оттого и фамилий нет. Может, только порода указана в ветпаспорте.

— Нет, девочки, я больше с ней не могу в этом приличном месте общаться, — добродушно сказала Анна Ивановна. — Я тут похожу, полюбуюсь, пока Вика всех гостей с вами не обсудит. Пока, Викуся, приходи к нам в гости. Если позвонишь заранее, я твою любимую кулебяку испеку.

— Пока, Анна Ивановна. Я обязательно! — Вика с нетерпением дождалась, когда Анна Ивановна отойдет подальше, и выпалила радостно: — А вы знаете, что Людка Бессонова, которая своим хвостом общипанным метет все тусовки, этой Каролине морду расцарапала неделю назад?

— Из-за чего? — удивилась Дина.

— Из-за мужика, конечно. То есть «мужик» — это громко сказано. Кошмар на двух бракованных ногах. Но, конечно, набит бабками, недвижимостью и криминальными потрохами. В общем, жил он с Людкой, а потом этой голосящей швабре квартиру обалденную купил. После чего, конечно, стал жить с кем-то третьим. А Бессоновой он даже велосипеда на память не подарил. Но дело в другом. Дело в том, что Каролина еще год назад охотилась за денежными мешками абсолютно вхолостую. А в последнее время ей поперло. Депутат один дал какие-то миллионы на альбом, клип, раскрутку. Потом волосы, говорят, на себе рвал. Кто-то «Бентли» подарил, колье вон на ней какое, на люстру похожее. Между прочим, брюлики чистейшей воды. А раньше она, кроме бижутерии, даже во сне ничего не видела.

— И в чем же причина? — заинтересовалась Алена. — Может, она сделала удачную пластическую операцию?

— Ой, не смеши меня. Уродство — это дар божий. Его ничем не испортишь. Девки, говорят, она колдунью нашла. Та ей помогает мужиков богатых в беспамятство и спонсорство вводить. Они вроде потом понять не могут, как их на такую глупость потянуло.

— Потом они и без колдуньи, как правило, изумляются, — насмешливо протянула Алена. — Но я бы удивилась, если бы твои, Дина, поиски ведьм не притягивали бы соответствующую информацию. Надеюсь, ты не будешь спрашивать у Каролины, кто ей так здорово колдует?

— Нет, конечно.

— А тебе правда интересно? — загорелась Вика. — Я, честно говоря, сама хочу узнать. Так, на всякий случай. Мой козел совсем спился на своих сериалах. Я думаю, надеяться теперь надо только на себя. Орлята учатся летать! — Последние слова она произнесла уже на ходу, послав Дине и Алене воздушный поцелуй. Она стремительно направилась к высокому брюнету, который картинно бродил по залу, ожидая, когда на него начнется клев.

— Не знаю, кто это, — заметила Алена, взглянув, как Вика вешается брюнету на шею, — но точно не ее козел.

— А знаешь, — совсем не к месту сказала Дина, — все это не просто. Каролина — девушка неглупая, прагматичная, жесткая. Ей ерундой никто голову не заморочит. Отворот, приворот… Если она действительно получает какую-то помощь, значит, платит за товар. Подожди, не перебивай. Я лишь о том, о чем сказал Сережа. А вдруг есть какая-то группа сильных профессиональных гипнотизеров, которая прибирает к рукам сладкий рынок любителей чудес? История показывает, что таких людей в одно время не бывает много. Не рождаются. Им легко затеряться в море мошенников. И как их найти, если они существуют? Проверять любую сплетню? Аленушка, тебе ничего не стоит выйти на директора Каролины. Если Вика ничего не придумала, он с легкостью продаст тебе эту информацию.

— Сделаю, шеф, — пожала плечами Алена.

Они нашли Анну Ивановну, купили ей золотые часики, в оправе которых плавали «счастливые» бриллианты. Заглянули в зал для фуршета. К ним навстречу вышел толстый и всегда улыбающийся повар-француз Жан. Попросил подождать минуту и вернулся с подносом, на котором в роскошной чаше из разноцветного стекла дымился и благоухал горячий пунш с корицей, а вокруг него соблазнительно подмигивали крошечные пирожные с вишнями и клубникой, окруженные облаками взбитых сливок. Анна Ивановна все попробовала и стала выпытывать у Жана рецепты. Тот отвечал на смешной смеси русского и французского.

Атмосфера всеобщего удовольствия была разрушена громкими криками в центре зала.

— Я сказал халдею: поставь полную бутылку, а он мне опять этот наперсток принес! А ты чего уставилась, жопа с ушами? Имел я вас всех! Скобари! Страна заштопанных презервативов!

Дина грустно переглянулась с Аленой. Орал высокий брюнет, вдребезги пьяный. Рядом с ним трепетали фиолетовые фонарики-букеты роскошного платья Вики. Девушки деликатно отвернулись, засобирались домой.

— Вот ей, пожалуй, без гипнотизеров не выбраться из замкнутого круга козлов, — прокомментировала инцидент Алена.

— Точно! — поддержала ее Дина.

— Кто знает, — задумалась Анна Ивановна. — У некоторых такая судьба, что им даже фокусник не поможет.


Глава 12

Профессор Тарков приехал на работу рано, но у ворот его уже ждал незнакомый мужчина.

— Извините, вы меня не знаете, но я к вам. Мне сказали, что…

— Что у меня один глаз, — добродушно продолжил Константин Николаевич.

— Да, то есть нет, мне сказали, что вы хотели со мной встретиться. И с моей женой. Но она больна.

— Что-то случилось? — Тарков внимательно посмотрел на бледное, взволнованное лицо посетителя.

— Не знаю, думаю, да. Моя фамилия Гришин. Дмитрий Гришин. У вас лечится Катя, подруга жены.

— Поговорим спокойно в кабинете. Вы сможете Катю повидать. Только не надо так волноваться.

Разговор получился сумбурным и странным. Ни один из собеседников не обладал достаточно полной информацией, которая помогла бы приблизить их к сути проблемы. Да и существовала ли проблема?

— У вас была тяжелая бессонная ночь, вы расстроены из-за срыва жены, — Константин Николаевич говорил очень мягко, спокойно, пытаясь притянуть к себе тоскливый взгляд посетителя. — Но это не такая уж редкая для мужчины ситуация. Больная жена узнает об измене, остро реагирует. Что вас так напугало? Почему вы решили, что к этому имеет отношение Катя? Разве Валентина назвала ее имя? Может, она имела в виду какой- то давний случай, может, ей что-то померещилось. Бредовые состояния случаются у психически здоровых людей из-за потрясения.

— Мы вместе очень давно. У Вали нет подруг. То есть существуют какие-то знакомые женщины, с которыми она может поговорить по телефону. Но подругой она называет только Катю. И еще: я не понимаю, как она узнала об Анжеле. Она не могла этого узнать.

— Ну, тут обычное мужское заблуждение. Женщина может все.

— Я знаком с публицистикой на тему полов. Но Валя за мной не следит. Никогда. Это исключено. У нее нет знакомых среди моих сослуживцев, с которыми она могла бы перезваниваться. Да и сослуживцы ничего не знают…

— Дмитрий, у Кати есть подруга, которая очень увлекается детективными расследованиями. Нам сейчас ее не хватает. Но я попробую настроиться на ее образ мыслей. О чем бы она у вас спросила? Вот вы пережили конфликт, стресс, выслушали массу неприятных для себя откровений. И между делом — одна фраза о подруге. То есть у вас лично и у вашей жены сейчас глубочайший кризис, усугубленный ее беспомощным состоянием. Почему вы рано утром бросились сюда? Почему вы подумали о Кате? Что вас больше всего насторожило, какая деталь?

— Я утром заметил, что на столике нет фотографии в рамке. Я снимал Валю с Катей. Посмотрел в ящике стола, в альбоме, Катиных фотографий нет. А их было много. Я люблю фотографировать, а она очень фотогенична.

— Так, это уже кое-что. Еще что-нибудь?

— Я вспомнил, что Валя странно себя вела, когда Катя попала в больницу. У них близкие отношения, она должна бы броситься сюда, пироги печь, ну, все такое… А тут я предлагаю навестить Катю, а у Вали не получается. Дела какие-то. Хотя их, в общем-то, нет. Кроме хозяйства, конечно.

— Хозяйство — это много дел. Я могу пока установить лишь один предположительный диагноз. Подруги поссорились. А вы чего боитесь?

— Мне трудно объяснить, потому что я не в состоянии описать, какая она была ночью. С ней происходило что-то чудовищное. Я подумал… Я испугался, решив, что она совершила что-то ужасное. Какое-то преступление.

— Это просто ваши нервы не выдерживают. Катя жива и сейчас практически здорова. Я думаю о выписке. Вы сами можете убедиться.

Профессор велел позвать Катю. Через десять минут она уже входила в кабинет.

— Дима? Почему ты один? И так рано? Где Валя? — Катины глаза стали огромными и тревожными.

— Я заехал по дороге на работу. Понимаешь, Валя приболела, я совсем закрутился. Она переживает, что мы тебя забросили.

— Ты что! Дай телефон, я ей позвоню.

— Катюша, не нужно звонить. Ей к телефону тяжело подходить.

— Тяжело дойти до телефона? Что с ней? Дима, объясни!

— Что-то с ногами. Я не знаю. Она не хочет ни к врачу обращаться, ни в больницу ложиться.

— Спокойно, Катя, — вмешался Константин Николаевич. — Дмитрий мне обо всем рассказал, я подумаю над ее проблемой, я все-таки врач. У нас к вам вопрос, который может показаться странным. У вас с Валей не было размолвки? Например, она вас обидела? Дело в том, что она чем-то очень расстроена.

— Валя меня обидела? О чем вы говорите! Она любит меня. Мы подруги. Может, это я обидела ее тогда, ну, когда всех обижала?

Мужчины растерянно переглянулись. Катины глаза наполнились слезами.

— Катюша, — несчастным голосом сказал Дмитрий, — мало мне дома переживаний. Теперь ты плакать собралась. Вы точно подруги. Какие-то страхи себе придумываете. Я же тебе сказал, она не ходит, позвонить не может, думает, что ты из- за этого обижаешься. Дай я тебя обниму и поеду на работу. Я буду звонить профессору. Постараюсь еще заехать.

Тарков проводил Дмитрия до двери, протянул руку для прощания.

— Ну, и чего мы добились? — спросил Дима. — Что узнали?

— Трудно сказать… — пожал плечами профессор.

* * *

Галина Петровна Иванова вошла в кабинет следователя, тяжело переступая немеющими ногами и не поднимая головы. Но на стул не села. Приблизилась вплотную к столу Земцова и пронзительно посмотрела ему в глаза. Славе даже не по себе стало.

— Заявление хочу сделать, — сказала она. — Признание. Убила я мужа, потому что сама так решила. Долго не хотела верить, что он подонок, над собственным дитем так страшно измывается. Но проверила, своими глазами увидела. Сейчас мне в тюрьму идти не страшно. Да что в тюрьму! Я смерти не боюсь. Если увижу его на том свете, еще раз убью.

— Галина Петровна, — Слава сочувственно посмотрел на женщину. — Ну, при чем здесь ваша смерть. Рано вы о ней заговорили. Вам еще жить и жить, ребенка поднимать. Вы садитесь, пожалуйста. Нужно уточнить, как нам расценивать предыдущие ваши заявления. Ничего не видела, не верю, гадалка велела, и прочее.

— Ерунда все это, — резко ответила Иванова. — Испугалась я сильно. Сами понимаете. Придумала.

— Извините, — вмешался Сергей, — но так не получится. Я был на фабрике. И ваши коллеги сказали, что вы сначала деньги занимали на гадалку, потом жаловались, что она мошенница, а потом странно себя повели в день убийства. Просто за час до него. Заспешили, отпросились. Как мы это объясним?

— Да плевать мне, что эти клуши наговорили. Они думают, это им сериал по телевизору, — зло сказала Иванова. — Я все сказала. И не пойму, чего он ко мне привязался, — не глядя на Сергея, зло произнесла Иванова.

— Сережа, — пожал плечами Слава. — Ты же видишь: не время для потусторонних расследований.

— Ну конечно, — Сергей махнул рукой и вышел из кабинета.

* * *

Дина грустно смотрела на профессора Таркова, который, по своему обыкновению, разглядывал потолок. Минут десять назад она задала ему простейший вопрос: «Почему Катя выздоровела, если вы ее не лечите?» Дина взглянула на часы, поерзала на стуле, затем подошла к окну. Унылый пейзаж ее не порадовал, и она вернулась. Какая приятная неожиданность: профессор внимательно смотрит на нее, и лицо у него милое как у Деда Мороза.

— Мы даем ей реланиум на ночь. Иногда сердечные капли, таблетки от головной боли. Я вам ответил? Артемьева не получала у нас специфического лечения. Все действительно закончилось внезапно и резко, как и началось. Как будто… — Голубой глаз вновь уставился в потолок.

«Только не это», — с отчаянием подумала Дина и почти прокричала:

— Константин Николаевич! Что «как будто»? О чем вы подумали?

— У меня нормальный слух, — невозмутимо ответил профессор. — Я подумал о том, что так кончается гипнотическое воздействие. Если учесть количество и качество Катиных приключений, то речь может идти об уникально сильном дистанционном управлении человеком.

— Ой, я как раз об этом и пришла спросить.

— Серьезно? Вы, как сказал бы мой косноязычный сосед, продвинутая девушка.

— Не я. Это идея моего приятеля, частного детектива. Он столкнулся со странным делом, в общем, не очень понятным убийством…

— Дела детективов — вещь страшно увлекательная. Особенно убийства. Но у меня, простите, скоро прием.

— Я не собираюсь рассказывать подробности. Я только спросить хотела: вы не слышали о сильном гипнотизере или, скажем, группе таких людей, которые работают на рынке частных услуг? Ну, знаете, есть объявления в газетах: «Магия, целительство» и тому подобное.

— Подобное. Нет. Не интересуюсь. Даже не знал, что есть такие газеты. А рынок и услуги для меня — как мешок с семечками и вызов такси.

— Но гипнозу учат в мединституте, а лицензии экстрасенсам вроде бы выдают в Минздраве, Институте психиатрии.

— Никогда не выдавал ничего похожего. И вообще сомневаюсь, что люди, реально обладающие серьезным, даже опасным даром, испытывают нужду в бумажке с печатью. Вольф Мессинг с легкостью внушил охранникам Кремля, что он — Лаврентий Берия, и без всякого пропуска вошел в кабинет к Сталину. О том, как Ванга смотрела сквозь годы и расстояния, я знаю со слов академика Натальи Бехтеревой, которая однажды без предупреждения, без личных связей, как говорится, встала в огромную очередь к ней на прием и вдруг услышала, как эта слепая старушка громко кричит из своего домика: «Наталья, ты пришла!» А один знакомый, занимавший в свое время серьезный пост в спецслужбах, рассказывал, что все их разработки в сфере влияния на человека — просто крохи со стола этой беспомощной старушки. Я к тому, что при наличии настоящего дара газеты с объявлениями, лицензии с печатями — ненужная суета.

— Если речь идет о даре, то суеты не надо, конечно. Но я говорю еще и о бизнесе, захвате рынка, потоке клиентов, легализации странной деятельности в относительно правовом поле. Сейчас человек, обладающий таким даром, вряд ли станет кричать из убогого домика, как Ванга. А без бумажки он замучается давать взятки милиции.

— Возможно. Но тут я просто полный невежда. И не имел счастья познакомиться хотя бы с одним экстрасенсом. Так что, извините: не оправдал ваших надежд.

— И вы меня тоже простите, — уныло сказала Дина. — Я ухожу.

— Подождите, — вдруг вскочил с кресла профессор. — Я вспомнил один забавный случай. Пожалуй, я знал особу с необычными способностями. Училась у нас студентка с красивой фамилией — Оболенская. Да и сама она была невероятно эффектной девицей. И вот однажды моя коллега, строгая дама, принимает у этого курса экзамен. Заходит очень скромный, воспитанный молодой человек, отличник, берет билет, садится, готовится отвечать. Потом подходит к столу преподавателя. И вы представьте: начинает раздеваться! Пиджак снимает, рубашку, брюки, ботинки. Взялся за носки. Тут на вопль преподавателя сбежалась куча народу, парнишку вывели, за ним вынесли одежду. Он спокойно оделся, вернулся к экзаменаторше и спрашивает: «Так мне отвечать? Или вы и дальше орать будете?» Особо смешливые в тот день отвечать, конечно, не могли, так их разбирало. Но потом в институте, как тогда водилось, началось настоящее расследование. Время было не столь вольное, как сейчас. Я заведовал кафедрой психиатрии, высказался за клиническое обследование этого студента. Ну, чтоб его не посадили за хулиганство. Эта статья была одной из самых зловещих. И тут ко мне приходит Оболенская и говорит, что поспорила с друзьями о том, есть ли люди, не поддающиеся гипнозу. Все сказали, что есть. И в качестве примера привели этого парня. Ну, она и продемонстрировала, на что способна. «Я, говорит, очень виновата, что никого не предупредила». Как будто ей разрешили бы такой фокус проделать, если бы предупредила. В общем, удалось все замять. Я положил мальчика на два дня в клинику, установил диагноз — сильное переутомление, и Оболенскую в этой связи не упоминал. Но помню, как смотрел в ее совершенно колдовские глаза и думал: от тебя, голубушка, всем надо держаться подальше. Вот такая история.

— А где сейчас эта Оболенская?

— Я встречался как-то с бывшим деканом их факультета. Говорили о выпускниках. О ней вспомнили. Он сказал: она просто исчезла из виду. Ходили слухи еще во время учебы, что она в каких-то секретных разработках участвует. На нее была персональная заявка из очень закрытой клиники. Она отказалась. Вроде бы пошла работать участковым врачом в обычную районную поликлинику. Если работает до сих пор, вашему приятелю несложно это узнать. От нечего делать.

— Это даже мне несложно. — Дина поднялась, но уходить от уютного собеседника расхотелось. — Можно еще праздный вопрос? Почему у нас вся эта муть так востребована — колдовство, магия, предсказания? Мне кажется, это беспрецедентная влюбленность народа в мистификаторов, манипуляторов, кукловодов.

— Певуны, как сказал профессор Преображенский в «Собачьем сердце». Любители хора, парадов, массовых движений, направленных иногда против самих себя. Наши люди настолько безмятежны в этом смысле, что все вместе они представляют собой клиническое чудо. Да, чуть не забыл. Попросите своего сыщика поговорить с мужем подруги Кати. С Дмитрием Гришиным. Ваш Сергей его искал, а он сам ко мне приходил на днях.

Дина вышла из больницы, накупила газет и ужаснулась. Объявлений об оказании магических услуг больше, чем полезного текста. А фамилий у магов или нет, или они явно придуманы. Как, впрочем, и имена.

* * *

Сергей Кольцов согласился попить пива со Славой Земцовым, хотя и продолжал злиться на него. После того как подследственная изменила показания и пошла на прямое признание, у Земцова появилась возможность использовать свое психологическое преимущество — уточнять детали. Иванова решилась доверить ему свою судьбу, могла бы и ответить на вопрос, с какого такого потолка взялась в ее показаниях гадалка. На фантазерку она мало похожа. Возможно, эти показания действительно лучше исключить из материалов следствия, но информацию извлечь можно. Сергей кое-что сделал ради этого. Если бы он не взял письменные показания Марины Ивановой, неизвестно, сколько еще времени Слава пытался бы получить внятное признание. Реакцию Галины Петровны на его же вопросы Сергей понимал. Он для нее — человек со стороны, который почему-то роется в ее горе.

Какое-то время приятели молча утоляли жажду и задумчиво жевали креветки. Первым молчание нарушил Слава.

— Не помню, кто из классиков произнес фразу: «Специалист подобен флюсу. Его образованность однобока». Не знаешь?

— Откуда, старик? После церковно-приходской школы? Классики — это твой конек.

— Обижаешься? — широко улыбнулся Слава. — Напрасно. К друзьям нужно относиться открыто, без комплексов. Если друг оказался вдруг… далее по тексту. Я, например, считаю тебя культурным человеком и этого не скрываю. Помню, как ты однажды под Новый год прочитал наизусть два стихотворения Коли Рубцова. Правда, в сильном алкогольном опьянении. Но с выражением.

— Ладно, у меня, честно говоря, времени на треп нет. Ты к чему это насчет флюса? Думаешь, я не понял?

— Уверяю тебя: ничего личного. Имеется в виду только сфера частного бизнеса. Я хотел сказать — сыска. Когда профессора психиатрии подаются на блюде, гадалки бьют рыбьими хвостами в бассейне и все прочее. А с человеком тонко поговорить — этого нет, прости.

Сергей давно понял: болтовню друга надо потерпеть. Наградой будет, возможно, неплохая новость. После четвертой кружки Слава посмотрел на жалкого частного сыщика с нескрываемой нежностью.

— Была гадалка, Сережа. Мы с Галиной Петровной поговорили о ней в спокойной обстановке. Теперь она сама не понимает, повлияла на нее эта самая ведьма или просто все сложилось одно к одному. Фамилию она, разумеется, не знает, зовут ее, как ей сказали, «госпожа Ирина», адреса, телефона нет. Знакомая ее туда привезла. В общем, Галина согласилась показать, где это находится, если вспомнит, конечно. Ориентиры какие- то есть. Но требует, чтоб никаких проблем у этой чревовещательницы из-за нас не было.

— Интересно. И как ты объяснил Ивановой, для чего данная госпожа понадобилась правоохранительным органам?

— Я сказал: моему другу нужно погадать на подругу.

— Ты шутишь?

— Нет. Я считаю, что твою задачу можно сформулировать и так.

— А если…

— А если Баба-яга у нас расколется и признается, что бесконтактным методом убивает людей чужими руками, мы возбудим отдельное уголовное дело. А к следствию по преступлению Ивановой я привязывать ее не буду. Вот тебе последнее мое слово. Ни к чему нормальному это не приведет.

— Когда поедем?

— Только не в ближайшие дни. Сейчас у нас с Ивановой много текущей работы, формальностей, ей еще адвоката бесплатного не назначили. Короче, как только, так сразу.

* * *

Поздно вечером Дина открыла дверь на звонок. На пороге стояла Алена. Она была в экстравагантном лиловом кожаном пальто, украшенном рыжими и черно-бурыми хвостами. Топик, спящий в гостиной на диване, приоткрыл один глаз, неодобрительно посмотрел на Алену и опять уснул. Зато Чарли радостно встал на задние лапы, чтобы поцеловаться с поздней гостьей.

— Аленушка, — посоветовала Дина, — ты наклонись пониже. Он в лицо тебя хочет поцеловать, а не в пуговицу, которая наверняка недавно была яйцом Фаберже.

Алена без минуты колебаний подставила псу такое количество дорогой косметики, что он сразу понял, какая гадость этот «Педигри». Дина тоже отметила необычно яркий для Алены макияж.

— Ты на приеме была или на презентации?

— Нет, что ты. Ты же знаешь, у меня на эти глупости нет ни времени, ни интереса. Нам бы со всех своих презентаций выйти живыми. Спать хочу, умираю. Но если бы сейчас домой поехала, вас не повидав, точно на луну бы выла.

— Все прекрасно, только где ты все-таки была, если не секрет? Кстати, Чарли сейчас отгрызает офигительный страз Сваровски с подола твоей юбки. Ты для нас так вырядилась?

— Праздника захотелось. Одинокого, грустного праздника. И я его себе устроила. Слушай, вот еще осталась бутылка старого красного французского вина. Открой ее, пожалуйста. Точно такую же бутылку я выпила однажды ночью после того, как закрыла дверь за любовником, сказав ему, что меня каждую ночь тошнит от него в постели. Так прямо и обрисовала: у меня угрожающий токсикоз от твоего тела, запаха, движений. Я все время боюсь родить лягушонка, который подрастет и спросит: как же тебя угораздило найти мне такого папашу?

— А ты бы ответила своей кровинушке: гордись, лягушонок, твой отец был космонавтом. — Дина отодвинула в сторону бутылку, положила ладонь на локоть Алены. — Мы сейчас, конечно, выпьем и поговорим о всякой ерунде, и пошутим. Только одну задачу давай решим сразу. Закроем все, что в открытом виде болит. Во-первых, тебя не тошнило от того любовника, а совсем наоборот: ты прогнала его потому, что он был тебе слишком нужен. И во-вторых, ты сегодня пообщалась с Игорем и наслушалась всласть про его любовь к Кате. У него это всегда было главной темой. А теперь тебе надо чем-то полечить свою расцарапанную душу. Как же тебя угораздило? Не так чтобы очень красивый или слишком умный, Катьку он действительно обожает до невозможности. И вообще это скучный домашний однолюб, зануда, совершенно тебе не подходящий. Ты же яркая, сильная, неординарная… — Дина замолчала, потому что Алена приложила палец к ее губам.

— Не надо, Диночка, я знаю все, что ты скажешь. Кстати, тот, кого я выгнала, тоже был занудой. И однолюбом. Представляешь, как смешно! Он тоже любил свою жену. И у них имелся ребенок. А я своего малыша в прямом смысле выплакала. Четырехмесячный выкидыш с ручками, ножками, пальчиками захлебнулся в моих ядовитых слезах и выплыл уже мертвым. Вот с тех пор я такая эффектная, сильная, экстравагантная. Мужики у меня — да что я тебе буду рассказывать, сама знаешь — не мужики, а мэны, мачо, хрен их срачо…

— Алена!

— Извини, подруга, сорвалось. И голубая кровь, бывает, сбой дает. Кстати, о крови. Профессор Тарков, умнейший, между прочим, человек, рассказал мне научный детектив о похождениях дефектного гена. Он долго-долго прячется у совершенно нормального человека. Потом этот нормальный встречает не менее нормального, и у них все замечательно, здоровые дети, которые в свою очередь находят здоровых людей. Вроде бы хорошая, благополучная жизнь могла бы продолжаться вечно… Но тут вдруг у кого-то появляются младенцы с поросячьими хвостиками, как это было у Маркеса. И оказывается, что жизни как таковой не было. Было просто сто лет одиночества. Как тебе такая философская трагедия?

— Как надо. Только мне все более ясно, что ты не ждала момента, чтобы распить со мной бутылку этого чудесного вина. Ты самым свинским образом где-то налакалась водки. И теперь мы поступим так: ты примешь ванну, выпьешь горячего молока с медом и парой легких таблеток снотворного и поспишь. Начинай. А мы с Чарли еще выйдем погулять минут на пятнадцать. Топика будить не станем. Согласна?

— Ради бога! Для тебя — абсолютно все. Ты даже можешь меня попросить прыгнуть на люстру и раскачивать ее, чтоб на вас дул легкий ветерок. Я обучаема как шимпанзе…

Ванна, молоко, снотворное не понадобились. Алена уже храпела на диване, когда Дина с Чарли вернулись. Топик сидел на ковре и удивленно к ней принюхивался. Дина открыла бутылку красного вина и выпила целый бокал. Почему все так сложно? Дефектные гены, поросячьи хвостики и роковая склонность влюбляться в тех, кто Уже кому-то принадлежит. Спи подольше, бедная сестрица Аленушка. Без козленочков наша жизнь, видимо, невозможна.


Глава 13

Женя третий день ждала звонка Артема. Сама не звонила, потому что знала, как он занят. В одном международном сборнике опубликовали его курсовую работу, она попалась на глаза профессору Флоридского университета, и тот приехал в Москву, для того чтобы встретиться с талантливым студентом физтеха. Женя знала, насколько исчезает для Артема все остальное, когда он занят своим главным делом — океанологией. Она просто вдруг поняла, как ей тяжело быть для него всего лишь «остальным». Ей было не до музыки, не до подруг, не до еды, питья. Она осваивала новую науку под названием «жизнь не мила». Она не читала, не лежала, не сидела, не стояла, не ходила по комнатам. Просто находила себя в состоянии невесомости то в одном месте квартиры, то в другом. И везде было больно дышать. Только тетрадка со стихами притягивала взгляд. Женя открыла ее на чистой странице и, не зажигая настольную лампу, не зная, что хочет написать, просто следила за своей рукой, набрасывающей слова на листке. Потом прочитала, как будто это написал кто-то другой.

  • О впечатленье спрашивать боюсь.
  • Тебе давно со мной все ясно.
  • И, уходя, опять не оглянусь,
  • Хотя могу оглядываться классно.
  • Я побросала все к твоим ногам,
  • Что только можно. Нету впечатленья.
  • Легла сама. Презренная мадам,
  • Твое искусство — самообольщенье.
  • Я некрасива. И нехороша.
  • Неинтересна и неприхотлива.
  • И это знаю. И моя душа
  • Ничуть не меньше внешности тосклива.
  • Сказать тебе — я тайну берегу.
  • И ты еще попомнишь, право слово,
  • Я очень сильно нравиться могу,
  • Когда люблю кого-нибудь другого.

Женя закрыла тетрадку, небрежно бросила ее на стол и подошла к зеркалу. Бледное лицо. Глаза такие больные, что ими просто неприлично смотреть на людей. Как ужасно — отражаться в зеркале, не желая того. Женя испугалась собственной мысли. И метнулась в прихожую, набрала номер. Трубку сразу же подняли, Женя услышала голос мамы, а не секретарши.

— Я слушаю тебя, доченька.

— Мне как-то не по себе, мама.

— У тебя что-то болит?

— Да, но не в том смысле. Я не больна. — Я понимаю. Но не будем сейчас об этом говорить. Просто послушай меня. В шкафчике в ванной есть розовый мешочек с травами. Возьми его и положи в ванну. Налей горячую воду, какую сможешь терпеть. Полежи десять-двадцать минут, пока тебе не покажется, что ты хочешь спать. По- еле этого выходи. На кухне в золотом китайском слонике есть зеленый чай с жасмином. Завари пару ложек, добавь гречишного меда, выпей минуты через три небольшими глотками. Затем возьми плед на диване, иди к себе в комнату, положи плед на свое одеяло…

— Но у нас тепло.

— Сделай так. Ты можешь замерзнуть. Только сначала возьми у себя в шкафу голубую фланелевую ночную рубашку с длинными рукавами, надень после ванны, хорошенько закутайся в халат. — Жене вдруг стало казаться, что голос матери звучит глуше, отдаляется. — Сделай так, как я говорю. Ты проснешься, когда я вернусь.

После ванны, которая странно приятно обессилила Женю, лишив даже способности на чем-то сосредоточиться, в квартире стало явно прохладно. Женя включила электрический чайник на кухне, пробежала в свою комнату, достала голубую мягкую рубашку и, надевая, с удовольствием вдохнула запах чистоты и теплоты, как будто по рубашке только что прошелся горячий утюг. Затем босиком прошлепала на кухню, взяла фарфорового, покрытого позолотой слона, заварила в большой чашке чай, добавила ложку темного, с лучиками солнца меда, медленно размешала, вдохнула аромат и почувствовала, какой легкой сделалась голова. После первого же глотка Жене стало спокойно, после второго кухня показалась ей как никогда уютной и защищенной. Она медленно допила чай, несмело отодвинула занавеску, увидела двор, продрогший в непогоде, и улыбнулась. Ей было хорошо, она думала о том, какой теплый пушистый плед лежит на диване, как надежно она сейчас спрячется под ним и пуховым одеялом. Женя с наслаждением зевнула, потянулась. Легкий плед она уже тащила до кровати по полу, так отяжелели у нее руки, и ей это нравилось.

Длинные ресницы быстро сомкнулись, опустились на щеки, которые начали медленно розоветь. Женя облизнула губы. Ей снился горько-сладкий вкус гречишного меда. Она была в каком-то невиданном месте: у горячего луча, светившего ей в лицо, был запах пряных трав или смолы. Женя оглянулась в поисках солнца, но вдруг увидела огромный камин, обложенный красными кирпичами. В нем металось и благоухало розовое пламя. Женя свернулась клубочком и поплыла вместе с этим пламенем, и одеялом, и пледом. Потому что это был корабль… Женя, не открывая глаз, не просыпаясь, прижала ладони к лицу, чтобы поймать свой радостный вздох. И услышала издалека тонкий певучий голос.


  • Не считай корабли миражами.
  • Паруса на закате горят.
  • И обрушится счастья цунами
  • За один твой ласкающий взгляд.

Это был ее, Женин, голос. Она узнала его.

* * *

Ирина сжала пальцами виски и помассировала, чтобы восстановить четкость зрения. За восемнадцать лет она не так уж часто помогала дочери справляться со сложностями. Она ее оберегала даже от себя, возможно, главным образом, от себя. Не дай бог невзначай подавить ее самостоятельность, сделать зависимой. Ирина знала, что когда-нибудь может произойти что-то на самом деле серьезное, тяжелое, даже ужасное. И вот тогда пусть не подведет Ирину ее дар. Потому что он подводит именно тогда, когда нужно помочь самому близкому человеку.

А первый раз она бросилась на защиту дочери, когда та была в четвертом классе. Девочка очень любила Рекса, дворового пса, который принадлежал всем детям. Но однажды соседи — супружеская чета по фамилии Ильичевские — вызвали живодеров, и те убили Рекса на глазах у детей. Если бы Женя успела сбегать за матерью, когда машина с ловцами только въехала во двор, может, все было бы иначе. Но девочка сама пыталась спасти собаку, упрашивала этих взрослых уродов и, наконец, просто прикрыла Рекса собой перед поднявшими ружья мужчинами. Ее отшвырнули в сторону как котенка. И та самая соседка с садистским удовольствием провизжала ей прямо в лицо: «Пошла вон, сучка маленькая!» Они так поступили с Женей, ребенком, душа которого нежнее цветка, с чудом, посланным Ирине неизвестно за какие заслуги. Когда дочку привели домой, она ничего не видела от слез, не знала, что с собой делать, все время рвалась то в дверь, то на балкон. А когда Ирина дала ей успокоительных капель и попыталась поговорить, оказалось, что девочка слова сказать не может, так сильно она заикалась. Тогда Ирина сняла стресс и его последствия приблизительно за сутки. Она не касалась памяти дочери, ясности деталей увиденного и не сняла причины ее эмоций, смягчив лишь их остроту. Она не хотела навредить хрупкой, но уже очень последовательной нравственности. Когда они вместе преодолели глубину страданий, Ирина сказала:

— Рексу уже не больно. Его нет. А его душа где-то рядом с тобой, потому что ты его любила, и он об этом знал. Те, кто это сделал… Их накажет жизнь. Потому что они плохие люди, а у жизни есть законы. Мы можем их только пожалеть за то, что они этого не учли.

Ирина, конечно, давно знала, что на строгость и справедливость законов жизни можно лишь теоретически возлагать надежды. Но если хочешь видеть результат… Если знаешь, как его приблизить…

Ирина с детства знала, что она человек с необыкновенными способностями. Однажды поняла, что сильное напряжение ее мозга, связанное с протестом, желанием, гневом, заставляет других людей вести себя так, как ей хочется. Позже заметила, что может внушать другим людям свои мысли. Еще несколько десятков никем не замеченных экспериментов, и ей стало ясно, что она сумеет изменить судьбу постороннего, даже незнакомого человека, направив события в другое русло, предотвратив беду или притянув ее. Ирина читала мысли в чужой голове легче, чем свои собственные. Ей достаточно было увидеть человека, чтобы знать о нем почти все. Затем она попробовала читать по фотографиям. Получилось. Ирина была еще подростком, когда ей пришлось задуматься о тяжести собственных грехов: чьих- то несчастьях, болезнях, потерях, которые никому бы в голову не пришло связать с ее вмешательством. Никто не знал, как истово она пыталась замолить свою вину в церкви. Она просила бога, чтобы ее страшный дар покинул ее, не искушал больше. Но поняла лишь, что все придется решать самой. Она тренировала душу и характер, стала на редкость организованной и эмоционально собранной. Заставила себя относиться к людям и ситуациям по принципу: ничего личного. Но ей нужно было разобраться в сути своего то ли таланта, то ли патологии. И она поступила в мединститут. И вновь пришлось скрывать от всех очень многое. Получение теоретических знаний оказалось для нее легким повторением неизвестно когда пройденного. Туманные сведения о телепатии, скудный курс гипноза — все это имело для нее более конкретное значение, чем для других студентов и даже преподавателей. Ирина стала искать контакта с людьми, похожими на нее. И пришла к двум выводам. В этой области сходства не бывает: дар феноменального восприятия и воздействия на людей или события неповторим, как отпечатки пальцев. И второе: обильный и пестрый рынок «колдунов» и «магов» — это просто гонки авантюристов, очень немногие из которых от природы наделены хотя бы интуицией. Она прочитала все, что смогла найти, о таких уникальных личностях, как Ванга, Вольф Мессинг, способных повлиять на стихию, политику, историю, и пришла к выводу, что это редчайшие одиночки, которых природа создает для какой-то миссии. Но она не хотела нести крест этой миссии. Ей казалось, что она может просто жить как обычная женщина.

Позже, когда Ирина родила Женю и безжалостно порвала с ее отцом, слишком обычным человеком, и они оказались на грани выживания на нищенскую зарплату участкового врача, она не раз думала о том, что обладает богатством, которое может стать материальным по ее желанию. Но она отгоняла эти мысли.

Именно в поликлинике Ирина и работала, когда произошла история с Рексом. Как-то ночью, когда Женя уснула, Ирина увидела их ситуацию во всей остроте. Такой хрупкий, ранимый ребенок может в любой момент заболеть, а у нее нет денег ни на хорошую клинику, ни на дорогие лекарства, ни на качественный отдых. Они с дочкой вообще жили на съемной квартире после того, как она ушла с ней на руках из собственной «двушки», оставив жилплощадь мужу с условием, чтобы он не возникал больше в ее жизни.

«Нужно все менять. Надо срочно что-то делать», — подумала она в ту ночь. А перед глазами вдруг против воли возникли лица соседей, травмировавших ее дочь. Ирина тогда самой себе не призналась, что уже приняла решение. Но утром она прогуливалась у подъезда, где жили Ильичевские, пока они не вышли. Ирина подошла, представилась, внимательно рассмотрела их лица и спокойно спросила: «Зачем вы это сделали?» Агрессивного вздора, последовавшего в ответ, она не дослушала до конца.

Отработала в тот день свою смену, вернулась домой, задернула шторы, зажгла свечи, взяла чистый лист бумаги и ручку. Восстановила в памяти лицо женщины — ей лет сорок пять, грубые черты, массивный подбородок, склеротические прожилки на щеках. В одном глазу точечка кровоизлияния. Плохие сосуды. На листке появился овал с глазами, ртом, лбом… Затем мужчина — того же возраста, лицо вытянутое, худое, щеки впалые, глаза глубоко посаженные, жидкая бородка прикрывает скошенный, недоразвитый подбородок. Шизоидный тип. Явная предрасположенность к психопатии. На листке возник еще один овал. Потом Ирина отпустила что-то в себе. Горячая волна захлестнула мозг, возникли разорванные картинки: щеки с тонкими прожилками синеют, взрывается сосуд, льется кровь, узкий рот перекошен над жидкой бородкой, в костлявых руках блестит лезвие опасной бритвы, в висках Ирины зазвучал протяжный вой, и все оборвалось…

Она обнаружила себя через некоторое время лежащей на полу в комнате, где было очень душно и пахло расплавленным воском. В тот вечер еле нашла в себе силы покормить ребенка, задать какие-то вопросы и поблагодарила пришедшую ночь за возможность провала в полную черноту. Несколько дней Ирина не посещала работу и почти не выходила на улицу. А потом встретила в магазине мать Жениной подруги, и та сказала:

— Ты слышала, что с Ильичевскими случилось? Он вроде как сатанинских книг начитался и свихнулся. Схватил бритву, себе горло стал резать, потом решил сначала жену убить, бегал за ней. Она в рубашке на улицу выскочила с жуткими воплями, упала. Пока вызвали милицию, «Скорую», ее инсульт хватил. Ноги отнялись и речь, в общем, по полной программе. Его с потерей крови увезли в реанимацию, если выживет, наверно, на психэкспертизу направят. Вот такой кошмар.

На следующий день Ирина нашла квартиру в другом районе и рассчиталась в поликлинике. На скудные сбережения она купила литературу о малом бизнесе и по менеджменту. И еще раз поклялась себе: ничего личного. Никакого вмешательства в судьбу дочери. Она должна оградить Женю от своих методов спасения…

В кабинет заглянула Вера.

— Можно кому-нибудь войти?

— Отпусти всех. Пусть записываются. Полянской скажи, чтоб пришла завтра.

— Но она же возникнет!

— Это ее проблемы. Только не пускай ее ко мне в кабинет.

— Ладно. Лягу у порога.


Глава 14

Валентине позвонил профессор Тарков из психиатрической клиники, где лежала Катя, и Попросил разрешения приехать к ней домой.

— Я знаю, что вы болеете, но считаю наш разговор очень важным. Катя сказала, что вы очень близкие подруги. Общение с вами может помочь мне прийти к заключению. Это необычный, странный случай, мне нужно знать, какой Катя была до срыва.

Валя не смогла отказать, хотя это казалось ей пыткой — впустить человека в свои сумерки.

— Хорошо. Запишите адрес. Входную дверь просто толкните: она будет открыта. У меня что-то с ногами, я без вас доберусь до двери, иначе вам придется долго ждать на площадке.

После этого разговора прошло несколько часов. Время для Вали исчезло. Она мылась, переодевалась, открыла замок на входной двери уже в полуобморочном состоянии. К своему дивану добиралась на четвереньках, чувствуя себя недобитым животным. Провалилась в тяжелую душную дремоту, а когда открыла глаза, перед ней стоял незнакомый старик и, забавно склонив голову набок, как игрушечный Дед Мороз, внимательно разглядывал ее единственным глазом. Он ей понравился. Валя даже слабо улыбнулась.

— К сожалению, я не могу встать, чтобы вас угостить, но скажу, что где стоит на кухне. Может, вы себе приготовите растворимый кофе и сделаете пару бутербродов? Вы же с работы.

— Нет, нет. Ни в коем случае. Ничего не хочу. Разве что вам хочется перекусить или попить чего-нибудь?

— А что, я бы не отказалась, — неожиданно для себя сказала Валя, несмотря на то, что совсем недавно сама мысль о еде казалась ей невозможной.

Константин Николаевич сосредоточенно выслушал все инструкции, отправился на кухню и минут через десять поставил на столик перед диваном поднос с кофе и бутербродами. Он умело помог Вале сесть, подоткнул подушку под спину, накрыл ноги пледом.

— Давно это с вами?

— Нет. Объективно это случилось недавно, но мне теперь кажется, что так было всегда.

— К врачам вы, конечно, уже обращались.

— Вряд ли можно так сказать. Муж вызывал участкового терапевта, но он сказал, что без обследования не может поставить диагноз. Но о каком обследовании может идти речь? Я не передвигаюсь, муж на работе… Извините, я не хочу об этом говорить. Давайте поговорим о том, ради чего вы приехали.

— Конечно. Я только обязан спросить, что вы думаете насчет стационара? Я бы помог.

— Нет. Это исключено.

— Извините. Как давно вы знакомы с Катей?

Валя рассказывала обо всем обстоятельно, временами удивляя Константина Николаевича зрелостью выводов, точностью наблюдений.

— Вы очень умная женщина. Возможно, у вас есть свое мнение по поводу Катиного, скажем так, срыва?

— Ну, какое мнение. Я думаю, женщины очень часто находятся в состоянии психического срыва. И дело лишь в том, что кто-то это скрывает, а кто- то нет.

— Вы считаете, Катя не умеет скрывать?

— Катя — очень искренний человек и никогда не боится доставить кому-то неудовольствие своим состоянием, внешним видом, пристрастиями, привычками.

— Почему не боится?

— Потому что это невозможно. Она всем очень нравится и, конечно, чувствует это. Вы только не подумайте, она никогда этим не злоупотребляет. Она скромная и милая.

Константин Николаевич уже давно думал не о Кате, а о своей собеседнице. Что-то с ней было не так. Он пытался поймать ее взгляд или хотя бы определить цвет глаз. Но странные расширенные глаза с точечками зрачков ускользали, смотрели сквозь него, а почти бесцветная, как будто полинявшая радужка временами начинала светиться ярко-голубым, совершенно необычным цветом. Он прошелся по комнате, взял в руки фотоальбом, лежащий на столе.

— Вы позволите? Спасибо. Хорошие фотографии. Ваш муж снимал? Ох, что это я. Муж ведь стоит с вами. Это он? Симпатичный. А кто делал снимки? Катя? Хорошо. Это, видимо, ваш сын. А это Катин муж, Игорь. Его я знаю. Интересно: у вас, кажется, нет Катиных фотографий. Никто, кроме нее, не умеет снимать?

— Умеют. Она просто не любит фотографироваться.

Константин Николаевич остро взглянул на узкие, плотно сжавшиеся Валины губы. Они как будто закрыли лицо на замок. Он понял, что разговор закончен.

— Ну, что ж. Извините, что утомил вас. Спасибо за беседу, угощение. И позвольте все-таки совет. Нужно заняться своим здоровьем. Я могу договориться в институте неврологии насчет обследования: надо сделать компьютерную томограмму, магнитно-резонансную. Просто исключить неверные варианты. Вот моя карточка, позвоните, когда примете решение, за вами приедет машина. Я как врач предполагаю вот что: это последствие сильного стресса. Лечение должно быть комплексным. Стоит обратить внимание на душевное состояние: вы угнетены, подавлены.

— Спасибо. Если дело в этом, я попробую справиться сама.

* * *

Артема часто приглашали в элитные клубы друзья — сыновья богатых родителей, которым он по щедрости левой ногой делал любую работу — курсовую, дипломную. Иногда он брал в клубы с собой Женю. Так он извинился и сейчас за свое невольное исчезновение. Они полночи провели в каком-то странном месте с неинтересными Жене людьми. Что называется, убивали время. А Женя была слишком чувствительной даже для столь условного убийства. Они выбрались на улицу, подошли к Жениному «Фольксвагену», и вдруг она сказала неожиданно для самой себя:

— Давай поедем ко мне. Позвоним сейчас твоей бабушке, что ты у нас останешься, и моей маме, что мы вместе приедем. Хочешь?

— Хочу, — просто ответил Артем.

Бабушка не имела ничего против, а Ирина сказала, что к их приезду будет спать и им придется хозяйничать вдвоем.

В сонном уюте своей квартиры, где Артем оказался таким уместным, Женя почувствовала себя как в раю. У них не возникло ни малейшей неловкости. Все было словно прекрасное воспоминание о том, что уже происходило здесь же когда-то, может, сто, а может, тысячу лет назад.

— Какая ты прелестная, — сказал Артем, когда обнаженная девушка встала перед ним в ожидании призыва своего первого мужчины. Ему стоит лишь повести бровью, взмахнуть ресницами, и она раскроется ему как цветок. Он протянул к ней руки, вдохнул ее запах, сделал все, чтобы совпал даже ритм их пульсов. Женя растворилась в неге и собственной любви, ей лишь хотелось, чтобы он не так уж сильно оберегал ее от своего желания. Ей хотелось, чтобы это желание победило на время его деликатность и благородство. Она хотела спрятать в своей памяти миг его неистовства. Но ведь она любила его именно за то, что он всегда оставался самим собой. Чуть отстраненный, чуть над обычной жизнью и даже над любовью.

Утром, когда Женя еще спала, Артем почувствовал страшный голод и вышел на кухню. Он налил себе стакан молока, нашел булочку в хлебнице и с удовольствием принялся за еду. Когда вошла Ирина в халате, с мокрыми после душа волосами, он не сразу поздоровался, не ответил на ее приветливую улыбку. Он неловко встал, опрокинул стул и закашлялся, поперхнувшись молоком.

— Я вас испугала? — рассмеялась Ирина.

— Да, — серьезно ответил он. — Я не знал. Я был не готов. Я не представлял себе, что вы такая невозможная красавица.

Он действительно был потрясен. Не мог отвести взгляда от ее изящного лица с огромными темно-зелеными глазами, почти страшными в своей красоте, скрывающими в глубине какую-то мрачную тайну. Ирина в смятении отвернулась. Ее мозг пронзил красный луч — знак тревоги, опасности, запрета.

* * *

Дина, наконец, выбрала в разделе «Магия» одной газеты самое, как ей показалось, интеллигентное объявление и набрала телефон. Ответили ей сразу и предложили приехать, не откладывая: «У хозяйки скоро будет окно. Можно без предварительной записи».

Это была обычная трехкомнатная квартира. Дине открыла девушка с красными прядями в белых волосах.

— Вам на когда назначено? — спросила она с сильным украинским акцентом. — А-а… Петренко Дина. Вы звонили. Придется подождать. Платить мне. Двести долларов за прием, помощь отдельно. Хозяйка скажет.

Дина прошла в гостиную, где на стульях, поставленных в ряд, чинно сидели разного возраста женщины. Их было довольно много, несмотря на обещанное окно. Две из них громко шептались, остальные делали вид, что не слушают.

— Она говорит, у вас все черное внутри. Это вам сделано. Такая порча, такая порча, что прямо описать затруднительно. В третий раз она со мной работать будет.

— Ну, и как, легче стало?

— Знаете, да. Я ж вообще ничего не могла. То в жар кидает, то в холод. Ночью вскакиваю, вся мокрая, глаза на лоб лезут. Я знала, что сноха у меня непростая. В тихом омуте… Здрасте, пожалуйста, мама — то, мама — се. А сама по квартире зыркает. Они ж жилплощадь снимают, а я одна живу. У меня хорошо: ковры, люстры хрустальные. Они приедут обедать, уйдут, а я в зеркало смотрю: лицо все красное, пот льется и задыхаюсь.

— Извините, — робко вмешалась Дина. — А вы к гинекологу не обращались? Я к тому, что симптомы очень на климакс похожи.

Это было ошибкой. Никто не произнес ни слова, но под искрами многих негодующих глаз Дина испытала сильный дискомфорт.

— Нет, вы не поняли. Это наверняка порча, просто можно еще и к врачу… — вякнула она.

И тихонечко пробралась в комнату секретарши.

— Прошу прощения. Я вспомнила об одном деле. Очередь эту мне сегодня не переждать. А нельзя ли…

Пестрая девушка деловито сунула в ящик стола еще сто долларов и уверенно сказала: «Пошли». Они прошли через приемную, секретарь открыла дверь в помещение, где принимала гадалка, и громко произнесла: «Эта сейчас!» — после чего просто толкнула Дину в спину.

Колдовское место оказалось скромной комнатой явно съемной квартиры, в которой жили и спали. Таинственными были лишь полумрак и около десятка зажженных свечей на столе. Хозяйка сидела в кресле, нетерпеливо глядя на раскланивающуюся и благодарящую ее посетительницу. «Иди, — наконец сказала ей она и посмотрела на Дину маленькими черными глазами: — А ты садись». Дина скромно села на старый стул с засаленной обивкой и окинула внимательным взором полную женщину в бордовом халате и с черной банданой на голове. «Ничего, можно и так решить свой образ».

— Знаю, с чем ты пришла, — раздался приглушенный хрипловатый голос.

— Серьезно? — удивилась Дина. — С чем?

— Я здесь задаю вопросы, — голосом плохого прокурора произнесла гадалка. — Давно это у тебя?

— В смысле? Что? А, ну да, я поняла. Не очень давно. Понимаете, я вдруг заметила, что муж изменился. Домой стал поздно приходить, невнимательный какой-то. В общем, ничего конкретного, но мне не по себе.

— Фотку принесла? Давай.

Дина быстро вытащила из сумочки распечатанный из Интернета снимок Ричарда Гира и протянула гадалке. Та положила его перед собой, зажмурилась и стала что-то шептать про себя. Потом открыла глаза.

— Плохо. Сильный приворот. У него все черное внутри.

— Извините, я не поняла.

— Ты вообще непонятливая. Приворожила его твоя подруга. У нее цыганка знакомая. Сглазили его.

— Какая подруга?

— Сама знаешь какая. Которую ты в дом привела. — Понятно. И что теперь будет?

— Ничего хорошего. Я ж говорю. Горит он весь изнутри. Недолго ему осталось.

— Ой, да что вы! Что же мне делать? Вы можете помочь?

— А кто ж тебе еще поможет. Слушай сюда. Приходишь домой, берешь из холодильника сырое яйцо и катаешь по его постели. Потом собираешь все, что он подарил. Деньги, украшения — вон на тебе какие — и приносишь ко мне. Деньги и камни долго порчу держат. Надо чистить.

— Деньги чистить — это понятно. А как же то, что у него внутри?

— Вот так, как я сказала. Думай быстрее. Времени у тебя мало. Если не почистить, может быть и рак, и паралич.

— Да, конечно. Сколько я вам должна?

— Завтра приноси все, я скажу. Конец. Мне некогда.

Дина вылетела из квартиры, мысленно извиняясь перед Ричардом Гиром. Села в машину и выдохнула: «Магия, черт побери! Все черное внутри! Да чтоб у нее язык отсох».

* * *

Ирина приехала домой рано. Ей впервые со дня рождения дочери хотелось побыть одной. Что- то ныло в ней и трепетало. Что-то просилось на свободу и одинаково боялось жизни и смерти, как цыпленок, разбивающий скорлупу. Но Женя была дома. Она открыла матери дверь, и та сразу поняла: дочь хочет сказать ей что-то важное.

— Я плохо себя почувствовала, — заявила с порога Ирина. — Сделай мне, пожалуйста, чаю покрепче. А я сразу в ванную пойду.

Они попили чаю. Женя купила их любимый торт «Клубника со сливками», но Ирина не смогла проглотить ни кусочка.

Женя села рядом с ней на диванчик и провела ладонью по лбу, как делала совсем маленькой, разглаживая мамины «сердитки», так называла она морщины. Ирина прижала дочку к себе и прикрыла глаза от нежности, блаженства и печали.

— Ты о чем-то хочешь поговорить? — спросила она.

— Мама, я хочу попросить. Ты только не говори как всегда: это можно только с чужими и все такое. Ты же можешь как-то себе внушить на минутку, что я не твоя дочка, а просто на прием пришла. А, мам?

— Женя, ну зачем ты начинаешь…

Но девочка закрыла ей рот ладонью, рассмеялась, побежала к себе в комнату и вернулась с фотографией.

— Мама, а ты несерьезно. Просто для прикола. Посмотри на этот снимок и скажи, чувствует он что-то ко мне или нет? Понимаешь, он замечательно ко мне относится. У нас уже было… все. Но я думаю, что у него нет таких чувств, как у меня. Он увлечен наукой, открытиями, решениями, будущим. А я… Он мне радуется. Но стоит мне исчезнуть, он ничего и не заметит. Такое у меня впечатление сложилось. Может, это не так?

— Это не самое плохое впечатление, — серьезно сказала Ирина. — И в таких случаях просто не стоит исчезать. По крайней мере до тех пор, пока тебе самой этого не захочется. Давай фотографию.

Ирина долго рассматривала тонкое мальчишеское лицо с аристократической ямочкой на подбородке, волной густых светло-русых волос, близоруким прищуром красивых светлых глаз и открытой улыбкой. Она смотрела до тех пор, пока лицо не скрылось в пелене тумана. Ирина положила снимок на стол, закрыла глаза, и лицо возникло вновь, но гораздо более отчетливо и ярко. Это уже был не снимок. Ирина задрожала от пронзительного света его глаз и почувствовала жар из- за приблизившихся твердых мальчишеских губ. И отчаянно, как сигнализация, забилась острая боль в правом виске.

— Что с тобой, мамочка? — услышала она голос Жени и открыла глаза.

— Ничего особенного, детка. Просто мигрень. Я ведь сразу сказала, что плохо себя чувствую.

— Ой, мама, а я заставила тебя напрягаться. Ну, прямо дура какая-то.

— Ну, что ты, — рассмеялась Ирина. — Ты не виновата, что у меня болит голова. Я сейчас приму лекарство, полежу, и все пройдет. Только сначала отвечу тебе. Он хороший мальчик. Но чувства — и в этом ты совершенно права — пока не стали для него главным в жизни. Он получает удовольствие от возможностей своего интеллекта, а любви, страданий, зависимости интуитивно побаивается. Конечно, с точки зрения женщины, это эгоизм, инфантилизм и так далее. Но найти лучший вариант трудно. Особенно такой хорошей и порядочной девочке, как ты. Да ты и не станешь сознательно искать замену Артему. Но если кто-то полюбит тебя сильнее, чем он, не нужно сразу отказываться. Присмотрись. Я хотела бы видеть рядом с тобой человека, для которого на первом месте будешь ты, а потом уже все открытия на свете.

— Ой, мама, ну ты сразу выстраиваешь целую программу. А мне самой, может, и не нужны все эти страсти-мордасти. Молилась ли ты на ночь, Дездемона? Ладно, не буду тебя больше мучить. Пойди, поспи.

Женя поцеловала Ирину в щеку и пошла к себе. Ирина подождала, когда из комнаты дочки раздастся музыка, встала и добрела до своей кровати, держась за стены. Ей было совсем плохо.

Она проснулась поздним вечером. За стеной было тихо, видимо, Женя спала. В прихожей еле слышно журчал телефон. Они всегда уменьшали звук на ночь. Ирина, не включая свет, подняла трубку и услышала взволнованный, срывающийся юный голос.

— Ирина? Это Артем. Пожалуйста. Не нужно звать Женю. Вы не могли бы выйти ко мне на минуту? Я у вашего подъезда.

Ирина положила трубку. Она стояла, смотрела в темноту и видела светящуюся треснувшую скорлупу. Цыпленок в ней трепыхнулся, ударил клювиком изо всех сил и оказался в мире без конца и края. Он вытянул голубую шейку, закатил глаза и оцепенел от ужаса. Ирина щелкнула выключателем и посмотрела в глаза своему отражению. Темно-зеленые озера разлились по бледному лицу. А плотно сжатые губы вдруг вспыхнули, как красный свет на переходе. Нельзя идти. Надо бежать. Ирина накинула темный шарф на голову, плащ на плечи и выскользнула из квартиры.


Глава 15

Артем пребывал в ужасе. Ему казалось, что его раздавит это несчастье. У него никогда не было невыполнимых желаний. Не испытывал он потребности в них. Он не знал, что такое страсть. Когда ты пылаешь как факел, и сам видишь это со стороны, но не в состоянии себя спасти. И вдруг такое случилось. Он увидел женщину, какой не видел никогда, даже не мог себе такую представить. И для него имело значение только то, что все так внезапно изменилось — он и его жизнь. Он стремился к Ирине. Мчался к ней, не придумывая особенных слов. И не сомневался в том, что она его услышит и поймет. Она такая умная, невероятная и даже что-то типа ясновидящей. Но все происходило как в дурном сне. Ирина голосом учительницы говорит какую-то ерунду. Про разницу в возрасте, про то, что у него это пройдет и они должны уберечь от страданий Женю. Но Женя — это совсем другое. Она подруга, она бы его поняла. Артем бессильно откинулся на спинку скамейки в пустом мокром сквере, где сидели они с Ириной, боясь коснуться друг друга даже одеждой, и до боли сжал кулаки. Какой ненужной, никчемной казалась ему собственная жизнь. Да и он сам — кому нужен? На что надеялся? Даже мама бросила его и уехала на несколько лет в Америку к отцу, который работает там по контракту. Даже матери он неинтересен. Он ни на что не способен. Только решать задачи. А вокруг совсем другие люди, сильные, богатые, властные. Они живут яркой, полной событий жизнью. Только Женька, самая добрая девчонка на свете, могла его пожалеть за убогость. А он размечтался о большем… Артем вдруг вспомнил, как встретил однажды вечером возле института руководителя своей дипломной работы. Этот авторитетный ученый, интеллигентнейший человек был пьян как сапожник. Он дохнул ему в лицо какой-то адской смесью и проговорил: «Беги из этой страны, вундеркинд. Здесь сдохнешь под забором от нищеты. Если тебе не проломит голову от нечего делать какой-нибудь отморозок. Ты не нужен здесь никому. Неужели не понятно?»

Артем почувствовал острую боль в груди и понял, что у него разрывается сердце. Все пропало, и он заплакал, не скрываясь, не пряча слез, чего не позволял себе даже в детстве. И тут произошло чудо. Губы Ирины коснулись его губ, собрали его слезы. Он рванулся к ней, но она вдруг соскользнула со скамейки и встала перед ним на колени. Она разжала его ладони и долго целовала их. Он встал, поднял ее, и они так крепко прижались друг к другу, что никакая сила не могла бы их разделить.

— Мой мальчик… — прошептала Ирина. — Мой прекрасный, чудесный мальчик. Ты поймешь, ты запомнишь, что в моей жизни ты лучший, нет, ты единственный мужчина. Ты осчастливил меня. Ты осчастливил мир своим появлением.

— Я люблю тебя.

— И я люблю тебя.

— Куда мы пойдем?

— Мы поедем. Ко мне, в мой салон. В логово ведьмы.

В ту ночь мальчик, не знавший о себе ничего, умер. И родился сильный, уверенный в себе мужчина, познавший страсть, какая выпадает немногим, и готовый к взрослой жизни. Артем не сразу поймет лишь одно: отныне его внезапное влечение навсегда останется сбывшейся мечтой. А повзрослевший ум, как главную ценность, как нравственную доминанту, воспримет особую задачу — дать счастье Жене.

* * *

Галина Иванова заставила Сергея долго кружить по улицам и дворам, прежде чем узнала обычный жилой дом с одним заметным, дорого отделанным подъездом.

— Это здесь, — она по обыкновению обращалась только к Славе. — Вы скажите ему, что я туда не пойду. И вы мне обещали, что про меня ей говорить не будете.

— Галина Петровна, — улыбнулся Слава. — С ним можно говорить напрямую. Он вообще- то нормальный человек. Скажу больше: Сергей Кольцов — мой друг и коллега… Тут есть нюансы, которые мы сейчас опустим.

— Спасибо, Галина Петровна, — решительно вмешался Сергей, подозревая, что именно нюансы Слава опускать не собирается. — Я вам действительно очень благодарен за то, что вы согласились помочь. Вы нас в машине подождите.

Галина Иванова смотрела, как мужчины шли к подъезду, потом вдруг окликнула Земцова:

— Вячеслав Степанович, вы не могли бы подойти ко мне? Я сказать забыла: там кнопочку справа нажать нужно. И еще: я подумала, а вдруг она сама все про меня увидит? Как тогда быть? Если увидит, скажите, пусть поможет. Маришке моей.

Слава внимательно посмотрел в ее измученные глаза и молча кивнул. Догнав Сергея, он сказал: «Жалко ее».

Нажав названную кнопочку, приятели оказались перед крупным парнем с приятным лицом и в дорогом костюме. Но лицо его, впрочем, сразу приобрело выражение неприступности. Сергей отметил это и подумал: «Профессионал. Он нас вычислил».

— Вы к кому?

— К госпоже Ирине, — бодро ответил Слава.

— Извините, вы кто? Сегодня у нас нет приема.

Слава предъявил удостоверение.

— Можешь считать, что у нас дело личного характера.

— А на самом деле?

— И на самом деле личное. Ты какой-то неприветливый. Проводи нас к своей хозяйке и вернись на место. Так я понимаю твой долг, — назидательно объяснил Слава.

— Ее нет. И не будет несколько дней.

— А ты здесь один?

— Нет, есть секретарь.

— Значит, нам нужно к секретарю.

— Подождите, я спрошу.

Через несколько минут Слава и Сергей с интересом разглядывали полную рыжую девушку со светлыми любопытными глазами.

— Ну, и что у вас? — протяжно спросила она. — На прием хотите записаться?

— Хотим, — воодушевленно воскликнул Слава. — Прямо сейчас.

— Сейчас не получится. А вы что, вдвоем на прием пойдете?

— А что, нельзя? — округлил Слава глаза.

— Не знаю. Я это не решаю. Только хозяйка, — девушка вдруг уставилась куда-то мимо Славы и Сергея. Мужчины оглянулись. В двери стоял охранник и с помощью мимики и жестов пытался донести до секретаря какую-то мысль. Сергею показалось, что она очень проста: ты, мол, дура. Похоже, девушка тоже поняла примерно так.

— Знаете, — сказала она с важным видом. — Если вы сюда пришли по каким-то своим ментовским, в смысле милицейским делам, то я ничего не знаю. А хозяйку надо заранее предупреждать. У нее сейчас семейные проблемы. Так что в ближайшие дни ничем вам помочь не могу.

— Как вас зовут?

— Вера.

— Верочка, вы не могли бы дать нам ее домашний телефон или, к примеру, адрес?

— Еще чего, — фыркнула Вера. — С какой стати?

— Понятно. А имя, отчество и фамилию можете назвать?

— Нет. Чтоб вы по своим каналам адрес пробили и с ОМОНом к ней ввалились? Она госпожа Ирина. И все наши документы оформлены на это имя. Документы правильные. Адвокат у нас есть.

— Да-а… — протянул Слава. — Тут чудеса, тут леший бродит. Ну, при чем здесь ОМОН, Верочка?

— Ни при чем. Извините, мы закрываемся.

— Слава, в общем, нам доступно все объяснили, — вмешался Сергей. — Давай запишем телефон Верочки, рабочий, конечно, и позвоним, когда хозяйка вернется. Не сомневайтесь, — добавил он, увидев, что в глазах девушки мелькнуло замешательство. — Мы ведь адрес этот знаем. Телефон ничего не стоит выяснить.

Когда Вера писала номер на бумажке, ее курносый нос с веснушками от возмущения шевелился, как у кошки перед шипением.

У подъезда мужчины остановились покурить.

— Думаю, когда хозяйки нет, она звонит ей с этого телефона на мобильный. У меня есть один гений сотовой связи. В ближайшее время мы получим и адрес, и фамилию таинственной госпожи.

— Кого только не приходится содержать частным сыщикам! — не удержался от сарказма Слава. — А мне эта Вера понравилась. По-моему, она не ведьма. Толстая, рыжая и урчит, как кошка у камина.

* * *

Когда Катя вошла в кабинет Константина Николаевича, он сразу понял: что-то изменилось. Серьезный, холодноватый взгляд, собранность в движениях, губы плотно сжаты.

— Как поживает моя самая любимая пациентка?

— Нормально, Константин Николаевич. Я полагаю, вы можете закрыть историю моей болезни. Вы ведь больше не думаете, что я больна?

— Я давно уже так не думаю. Просто закрывать эту историю, мне сдается, рано. Ваши друзья хотят разобраться в причинах того, что с вами произошло. Мне кажется, это имеет смысл.

— Какой?

— Вы могли подвергнуться незаконному гипнотическому воздействию. И это не только ваша проблема. Речь идет о преступлении, и преступника стоит найти хотя бы для того, чтобы он не навредил другим людям. То, что вы пережили, — это выстрел в сердце, после которого можно выжить лишь случайно.

— Знаете, Константин Николаевич, — Катя подошла к нему совсем близко и положила руку на плечо, — эта больница битком набита людьми, выжившими случайно. И далеко не все считают эту случайность счастливой. Я не хочу ничего знать. И если вы остановите Дину и Сергея, я буду вам очень благодарна.

— Я даже не знаю, чем именно они занимаются и каким образом их можно остановить. Катя, скажите мне прямо: что вас беспокоит?

— Валя Гришина. Ее болезнь, ее муж, ваши вопросы. Эту тему нужно закрыть.

— Деточка, что ж вы сегодня так категоричны? И не особенно рады тому, что мы вас выписываем.

— Я очень рада.

— Тогда давайте звонить вашему мужу. Скажем, когда ему приехать, что взять из вещей. У нас это определенная церемония.

— Вот об этом я и хотела поговорить. Константин Николаевич, я даже Дине ничего не сказала, а вам скажу. Я не поеду домой. Не пугайтесь. Я просто хочу где-то побыть совсем одна, понять себя, услышать. Как вы к этому относитесь?

— Я вас очень хорошо понимаю. Но поймет ли ваш Игорь? И главное, куда вы поедете?

— Не знаю. Дина привезла мне денег. Может, номер снять в гостинице? На недельку. Отлежаться, отсидеться, поплакать, раны зализать.

— Я подумаю. Вы знаете, что можете всегда на меня рассчитывать. А пока готовьтесь к вечернему свиданию. Попробуйте не слишком ранить своего мужа, он тоже здорово пострадал.

* * *

Игорь подумал, что ослышался. Его измученный мозг отказывался принимать новое испытание.

— О чем ты говоришь? Что с тобой? Ты за всю нашу жизнь двух недель не провела за пределами квартиры. И с восемнадцати лет ты никогда не жила без меня. Ты не привыкла, не способна о себе заботиться.

— Игорь! — Катя посмотрела на него взглядом, который показался ему чужим. — Ты не слышишь меня. Я не могу! Понимаешь? Я не хочу совершать над собой насилие. Мне необходимо самой ответить себе на вопрос: в чем дело? Я должна что-то пережить.

— А что в это время делать мне?

— То же самое, Игорек. Мне почему-то кажется, что у тебя за это время была женщина. Нет, не говори ничего. Не объясняй, не отрицай. Я не ревную. Понимаешь, все могло произойти из-за того, что во мне за какой-то месяц сгорели гормоны счастья и радости, отпущенные на целую жизнь. Наверное, так живут столетние старухи. Мне нужны сейчас только тишина и пустота. Пожалуйста, разреши мне какое-то время пожить одной.

…Профессор Тарков стоял у окна и смотрел, как из двери выбежал муж Кати Артемьевой. У него было лицо человека, оказавшегося в эпицентре землетрясения. Он оглянулся на окна больницы, бросился назад, но у входа остановился. Достал сигарету, но она сломалась в его дрожащих руках. Его кто-то окликнул, Игорь обернулся потерянно и увидел высокую элегантную женщину, которая спешила к нему. Это Алена, узнал Тарков. Игорь какое-то время слушал ее, потом начал что-то говорить, но, махнув рукой, бросился прочь со двора. «Бедняга», — подумал Тарков. Мужчины очень плохо переносят подобные потрясения.

* * *

— Игорь, я ничего не понимаю. Что значит, Катя не вернулась домой из больницы? Где она? И почему ее выписали, если она в таком состоянии, что домой не захотела вернуться? — Дина держала трубку телефона, и рука ее дрожала от потрясения.

— Дина, дело в том, что она совершенно здорова. Просто хочет побыть одна. Я ей предложил: если это настолько серьезно, я куда-нибудь перееду. На время. Но она сказала, что ей будет тяжелее, если мне придется уйти из дому. В общем, кошмар. Честно говоря, я в полной панике. У нее, понимаешь, как-то изменилось отношение ко мне. Все время она так радовалась, когда я приходил. Но окрепла, подумала, вспомнила… Я, конечно, грубо с ней обращался тогда, ну, ты помнишь.

— И где она? Ты даже приблизительно не знаешь?

— Я знаю совершенно точно. Профессор Тар- ков сказал мне по секрету от нее, что отвез Катю на свою дачу в Переделкино. Обещал, что будет за ней присматривать.

— Ой, ну, это же почти хорошо! Что ж ты сразу не сказал?

— Дина, о чем ты! Катя не хочет меня видеть! Для меня это просто конец света. Страшнее ее болезни и, наверно, страшнее ее смерти. Я не могу вынести разлуки с ней. Что мне делать, Дина?

— Держаться. Привести себя в чувство. Ты в таком состоянии, что я начинаю думать, что Катя права. Вам нужно разобраться — каждому в себе. И как у тебя язык повернулся сказать: страшнее ее смерти! С ума, что ли, сходишь? Она на даче. Она жива и здорова.

Дина в гневе бросила трубку, походила по квартире и почувствовала раскаяние. Не надо было на него кричать. Кому он еще может позвонить, поплакаться. В таком состоянии что угодно можно сделать и сказать. Дина набрала телефон Алены и попросила ее приехать.

— Сейчас, Диночка, приеду, — сразу ответила та. — У меня, кстати, есть информация о колдунье, помогающей Каролине в ее великих делах.

— Давай, колдунья — это прекрасно.

— А что у тебя голос невеселый? Что-то случилось?

— Да так. Приезжай, поговорим.

Дина не промучилась в ожидании и десяти минут, как в дверь позвонили. На пороге стоял Сергей, задумчивый и усталый.

— Не ждала?

— Я тебя всегда жду. Ты ведь просто пропал, не звонишь.

— Забегался, закрутился. Зашел отряхнуть прах с ног и души.

— Много дел?

— Да. Ничего особенного, но именно это и утомляет. Насчет твоего заказа. Сегодня встречаюсь с Дмитрием Гришиным, мужем Катиной подруги. Узнаю, отчего наш профессор так насторожился. И еще: мы со Славой вышли на колдунью, которая по делу об убийстве проходит. Но из дела Слава ее исключил. Подследственная сделала новое признание. Но мы логово посетили, с секретарем побеседовали. Ушли, правда, практически ни с чем. У ведьмы, оказывается, тоже есть семейные проблемы. Ее не будет несколько дней. Но я кое-что предпринимаю, чтобы установить ее личность.

— Молодец. И у меня урожайный день. Сейчас Алена приедет и еще про одну колдунью расскажет. У меня тоже была спонтанная попытка полетать над шабашем. Ничего, правда, хорошего не вышло.

— Понимаю. Дело не особенно перспективное. Если, конечно, твоя домоправительница не начнет этих мошенниц мариновать. У тебя поэтому настроение плохое?

— Да нет. Просто Катю выписали, а она к Игорю отказалась вернуться.

— Ничего себе. Может, этому одноглазому кудеснику лечить ее лучше надо было, а не фантастические теории придумывать?

— Не в этом дело. С ней все нормально в смысле болезни. Просто как в сказке: ударилась оземь и что-то в своей жизни увидела, чего раньше не замечала. Она сейчас на даче профессора.

— Вот это поворот! Но мне в женских тонкостях не разобраться… — Сергей почувствовал, что его кто-то тянет за штанину, и оглянулся. — Ох, эта метелка для стирания пыли все еще у тебя живет?

— Ты про Чарли? Что ты себе позволяешь? Я глаз от его прекрасного лица отвести не могу.

— Да, красота — страшная сила. Если не отпустишь штанину, получишь по носу, дрянь такая! — рявкнул Кольцов на Чарли.

— Не пугай его. Он знает, что за каждый акт хулиганства ему положено печенье. Это значит, цель достигнута.

Сергей дождался, пока Чарли захрустит печеньем, и спросил:

— А ты не звонила по телефону, который на ошейнике написан?

— Ты все забыл. Это не телефон. Во всяком случае, не московский. И вообще, я не собираюсь Чарли никому возвращать. У хорошего хозяина щенок не окажется бездомным.

— Ты не права и прекрасно это знаешь. Этот паршивец мог сбежать от золотого хозяина. Потому что паршивец. Зачем приличной собаке что-то писать на ошейнике! Ладно, в другой раз я обязательно посмотрю цифры. Хоть помечтаю о том, что его кто-нибудь заберет.

— Можешь притворяться чудовищем сколько влезет. Но ты знаешь, из-за чего я еще мучаюсь…

— Да. Из-за бомжа, которого я должен найти в нагрузку к ведьме. Ты не поверишь, но я спрашивал у разных участковых насчет альтруиста с романтико-кинологическим уклоном по кличке Вовка-Кабанчик. Они все сказали, что припоминают что-то похожее и выразительно смотрели на карман. Короче, поищем путешественника по подвалам отчизны и найдем. А дальше что? Возьмешь его гувернером к Чарлику?

— Подумаем. Ему жить негде!

— А государство на что?

— Вот на это. Чтоб человеку жить было негде и есть нечего.

— Не буди во мне патриотизм. Мне б сейчас бутерброд побольше. Но сначала постой со мной рядом, я вдохну твоего очарования. Все. Пошел. Позвоню. Насчет бутерброда сам решу с Анной Ивановной.

Сергей мимолетно прижал Дину к себе, и она почувствовала, как ее согрел и взволновал горячий ветерок. Он ушел, а она встретила Алену уже немного успокоенная.

— Сразу скажу, — с порога заявила Алена. — Насчет Кати я знаю. У нее все в порядке, я у Таркова узнавала. А для Игоря это просто шок.

— Я подумала, может, ты его поддержишь? Присмотришь за ним. Вы ведь дружите.

— Дина, я была у него. Но он, по-моему, этого не заметил. Даже выпить не захотел.

— Ну что ж… Значит, будем ждать, пока он сам это переживет. А там и Катя вернется.

— Если он переживет.

— Дорогая, не стоит моделировать негативные исходы. Их и без того слишком много. И потом, знаешь, со стороны всегда кажется, что люди слабее, чем они есть на самом деле. Ты ведь переживешь то, что с тобой происходит. А по тебе никто, кроме меня, этого не заметит.

— Если честно, я не могу ничего пережить, и никто не может. Люди умирают, а потом бродят как зомби. Я как-то посмотрела вокруг, а глаза у всех мертвые.

— Это нервы, Аленушка. Кстати, как колдунья?

— Ее зовут Ирина. Салон на Юго-Западе. Принимает только по рекомендации и после фейс-контроля по фотографии. Агент Каролины попросит, чтобы она тебя приняла, и покажет снимок, где ты больше всего похожа на грустного ангела. Она уже звонила. Пока не приняли. Но ты не беспокойся. Агент Соня — девушка деловая и настойчивая. Да и деньги взяла за успех.


Глава 16

Сергей и Слава подъехали к дому по адресу, который они узнали после того, как гений сотовой связи сообщил им имя и фамилию владельца мобильного телефона. Нашли нужный подъезд, возле которого Сергей поставил машину, но не спешили выходить из нее. Слава насмешливо посмотрел на него.

— Ну, и что ж ты ей не позвонил, если телефон знаешь? Колись: побоялся, что не доедем?

— У нее мобильник, между прочим, отключен сегодня. Ей из салона звонят по несколько раз в день. Вера выходит на связь. А по домашнему я не стал. Не знаю, с кем она живет, что ей сказать.

— То есть мы притащились, а ее, может, и дома нет вовсе. Ладно, понеслись, проверим и закроем тему колдуньи до лучших времен.

Дверь квартиры на пятом этаже открыла тоненькая девушка с большими светло-зелеными глазами. Она увидела незнакомых мужчин, и глаза стали еще больше.

— Ой, вы к кому?

— Ирина Анатольевна Оболенская здесь живет? — растерянно спросил Сергей.

— Мамы нет дома. А вы что… Почему…

— Извините, что мы без звонка, но у нас важное дело, а в офисе сказали, у нее семейные дела, вот мы и решились приехать… — Сергей многозначительно посмотрел на Славу, чтобы тот не вздумал размахивать своим удостоверением.

— Мама уехала утром в Подольск. Понимаете, — у девушки дрогнул подбородок, — у нас бабушка умирает.

— Она заболела? — уточнил Слава.

— Мы как раз думали, что она выздоравливает. У нее инсульт был, но она хорошо восстанавливалась. Она у нас очень умная, активная, просто необыкновенная. Мама вчера вечером только вернулась от нее, — глаза девушки уже были полны слез. — А ночью мама проснулась и сказала, чтоб я не пугалась и подготовилась. Мол, бабушка умрет сегодня в… Сколько сейчас времени? — вдруг испуганно спросила она у Сергея.

— Шестнадцать. Без двух минут.

— Господи, — девушка побледнела и задрожала. — Осталось две минуты.

— Девушка, извините, мы не спросили ваше имя, — Слава дотронулся до ее локтя. — Мне кажется, вам плохо. Может, вызвать врача?

— Женя меня зовут, — ответила она, и тут рядом с ней позвонил телефон. — Мама! Умерла? Нет, мама, нет! Я не могу в это поверить!

Женя сползла по стенке на пол с трубкой в руке, слезы залили ее лицо. Мужчины тихо вышли из квартиры.

— Мне кажется, что мы в фильме ужасов, — серьезно проговорил Слава.

Катя покинула дачу Таркова только для того, чтобы приехать к Валентине. Толкнула незапертую дверь квартиры, как они договорились, дошла до гостиной и увидела, как Валя, сидя на полу, поднимает по очереди то одну, то другую ногу. Гимнастика была несложной, но лицо Вали искажала гримаса невыносимой боли.

— Валечка, я не помешала? — тихо спросила Катя.

— Господи, Катя. Я тебя жду. Пытаюсь победить себя, чтоб время быстрее прошло.

— Очень больно?

— Немного. Но это хорошо. Хуже, когда ноги как камень. Но не будем на этом заострять внимание. Давай говорить так, как будто у нас все прекрасно.

— А у нас будет все прекрасно. Не сейчас, так завтра. Слушай, я пойду на кухню чай заварю, «Наполеон» порежу — ты ведь любишь его раз в год. Пусть это будет именно тот самый раз. А ты придешь на кухню, как королева.

Валя пришла, держась за стенку, и была похожа на королеву только тем, что уверенно и гордо держала голову над бессильно опущенными плечами. Они, как старые подруги, осторожно говорили обо всем, не касаясь того, что могло бы причинить обеим боль. Катя была готова к тому, что Валя не станет интересоваться ее здоровьем. Она пыталась поставить свою жизнь на место, но пока не очень получалось. Она внимательно взглянула на подругу, и сердце привычно потеплело от любви и жалости. Валя очень осунулась, была угнетена.

— Скажи, как Дима, Вася? — спросила Катя.

— Нормально. Как всегда. Дима на другую работу собирается переходить. Ничего особенно выгодного, но, как выяснилось, не так-то просто получать зарплату из рук бывшего сокурсника.

— Понятно. Это хорошо, что он выбирает. Надо и мне начинать писать свои статьи и рецензии на опусы графоманов.

— Как Пашенька?

— Хорошо. Я звонила ему вчера вечером. Приглашает к себе. Представляешь, Дина ему квартиру отличную подарила. Но мне пока не хочется в совершенно другую страну. А по нему, конечно, я страшно тоскую.

— И когда он приедет?

— Не знаю. Он очень занят, пишет диссертацию.

Валя смотрела на Катю со странным чувством, которое не смогла бы выразить словами. Недоумение, узнавание, тоска по прошлому, которое сейчас казалось таким беззаботным, понимание, что его нельзя вернуть, потому что они обе сильно изменились. Катя все так же красива, выглядит здоровой, спокойной, но Валя безошибочно чувствовала, что их души сейчас очень похожи. По ним как будто каток прошел. Она не посмела сделать движение первой. Но когда Катя обняла ее, крепко прижала подругу к себе.

— Господи, как я рада. Ты такая молодец, что пришла. Я даже не надеялась.

— Почему? Ты что? Я все время о тебе думала. — Катя отстранилась, окинула взглядом похудевшую Валину фигуру, осунувшееся лицо, палку. — В чем все-таки дело? Ты прошла обследование?

— Да мне уже не надо, — отмахнулась Валя. — Мне становится лучше с каждым днем. Ты сама видела, я уже гимнастику делаю.

Они провели странный вечер. Им было хорошо вместе, но они не пытались преодолеть тонкую как паутина границу. Каждая из них осталась на своей территории — с собственной тайной и нежеланием кого-то в нее посвятить. Во время разговора с Тарковым и Дмитрием Катя поняла, что Валя, возможно, имела отношение к тому, что с ней произошло. Сейчас ей казалось, что и Валин внезапный недуг тоже каким-то образом связан с ней, Катей. Она иногда ловила на себе Валин взгляд, в котором сквозило и желание искренности, и страх перед нею. Но Катя не хотела откровений. Она переживала период понимания того, что самый близкий человек — все-таки не самый знакомый человек.

— Валя, ко мне недавно приезжала Дина, подруга. Помнишь ее? Она лицо салонов «Черный бриллиант». Предложила в плане эмоциональной реабилитации пойти с ней на какой-то элитный прием. Знаешь, с демонстрацией нарядов, драгоценностей, с участием всяких звезд. Я подумала, давай пойдем вместе, когда тебе станет легче ходить. Посидим, посмотрим. Я как-то была на таком. Все как в голливудских фильмах. Дина еще и платья в этих случаях дает.

— Давай. Почему нет? Я, честно говоря, здесь одна иногда просто на стенку лезу. Дима поздно приходит.

Они простились, в общем-то, с надрывом. Каждая чувствовала, что вместе легче справиться с тем грузом, который просто повис на их душах. Но почему-то обе понимали, что рассчитывать придется только на себя.

Катя всю ночь лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к стуку дождя на крыше. Она никогда не знала одиночества, боялась его пуще всех несчастий, как все очень любимые женщины. И вот они встретились — она и ее одиночество, — и оказалось, что они друг другу интересны, что в их горьковатом союзе есть смысл. И лишь утром она подумала об Игоре, и по тому, как заныло ее сердце, поняла: ему сейчас хуже, чем ей. Ему хуже, чем всем. Но жалость и боль — не самые веские основания для того, чтобы продолжать общую жизнь. Нужно ждать, когда кровь разнесет по всем сосудам команду: рядом с этим человеком твое место. Только так и не иначе.

* * *

— Как дела? — Сергей неторопливо дошел до стула перед столом Славы Земцова, сел и задумчиво уставился на приятеля.

— Ничего. Хочу поскорее закончить дело Ивановой.

— Что с адвокатом?

— Назначили какую-то второстепенную личность, но он не спешит знакомиться ни с делом, ни с ней.

— То есть шансы на оправдание или условный срок минимальны?

— Их нет, Сережа. Психиатры из Сербского дали заключение, что она не была в состоянии аффекта в день убийства. Это умышленное.

— А если все же…

— Гадалки не будет в деле, это мое последнее слово. Я не клоун и не хочу слышать радостный смех судьи и присяжных.

— Я у девочки был, у Марины.

— Зачем?

— Просто так. Куклу принес и клубнику. Она маме привет передала и сказала, что ждет ее.

— Привет Галине передам.

— В салон позвонил, с Верой пообщался.

— И что намурлыкала рыжая кошка?

— Что хозяйка похоронила мать и вышла на работу.

— Я не буду общаться с уродом, способным предсказать смерть собственной матери с точностью до минуты.

— Вот в этом ее обвинять вряд ли можно. Я в Интернете порылся. Оказывается, Мессинг тоже предсказал смерть своей жены с такой же точностью, а потом чуть не умер от горя. Страшный дар. И совершить любое преступление с его помощью — нет проблем. Ты не можешь не попытаться что-то узнать.

— Ладно, убедил. Мне кажется, ты сам загипнотизированный. Но поеду не сейчас. Через несколько дней. Вообще неудобно допрашивать человека сразу после похорон матери, не имея на то никаких формальных оснований.

* * *

Алена поставила машину у подъезда с мраморной отделкой и придирчиво осмотрела Дину. Темно-синий брючный костюм, серый полушубок из искусственного меха, волосы, собранные на затылке, и ни капли косметики.

— Ты выглядишь как вдова. О, господи, прости. Я знаю, что ты потеряла мужа. Просто твой естественный образ — это девушка-мечта, у которой не бывает горя, как у других женщин. Я к тому, что ты правильно оделась. Есть план по раскрытию возможного обмана?

— Да, он очень простой. Той колдунье, которую я сама нашла, я повесила лапшу на уши. Этой — скажу правду. Короче, все по обстоятельствам.

— Так что же именно вы хотите узнать? — Ирина долго смотрела на снимок, который Дина протянула ей, а потом прямо, почти требовательно посмотрела ей в глаза. Дина ответила таким же прямым взглядом. — Вы сами мне сказали, что этот человек умер. Что вас теперь беспокоит?

— Это мой друг. Он известный ученый, специалист по особо важным экспертизам. Он умер внезапно, во время следствия по одному тяжелому преступлению, которое пытались замять серьезные люди. Настолько серьезные, что я не верю в естественность его смерти.

— Вам очень нужно это знать?

— Да.

Ирина глубоко вздохнула и закрыла глаза. Руки с тонкими пальцами безжизненно лежали на снимке. Дина увидела, как вдруг затрепетали длинные ресницы на смуглых щеках. Она не догадывалась, что Ирина сейчас уже не здесь, не в уютном кабинете. Она у холодного стола в морге. Резиновые руки патологоанатома, блеск скальпеля, сердце. Золотое сердце… Дальше, дальше… Тонкие пальцы мелко задрожали, сквозь сжатые зубы вырвался стон…

Дина с ужасом смотрела в широко открытые, страшные глаза Ирины, в которых были смерть и нечеловеческая боль.

— Сейчас, — пробормотала Ирина. — Сейчас. Одну минуту. — Она сжала виски руками, затем закрыла ладонями лицо. Ровно через минуту перед Диной вновь сидела строгая, красивая, спокойная женщина, которая внимательно смотрела на нее.

— Что? — не выдержала Дина.

— Я скажу. Я знаю этого человека. Это Александр Васильевич Масленников. Он в нашем институте заведовал кафедрой патологоанатомии. Но мне было неизвестно о том, что он умер. Он не убит и не отравлен. У него практически разложились легкие. У больших ученых так бывает: вовремя не помогли себе, а потом уже было поздно. Он работал, испытывая страшные мучения, невыносимую боль. Но он, как вы говорите, работал.

— Я даже не знаю, что сейчас чувствую, о чем хотела бы вас спросить…

— Если вы не знаете, как проверить мою информацию, могу вам помочь. Нужно поговорить с патологоанатомом, который делал вскрытие. — А его жена сказала, что семья отказалась.

— На самом деле оно было. Вас устроила моя консультация? Или вы хотите меня еще каким-то образом проверить?

— С чего вы взяли, что я вас проверяю?

— Ничего сверхъестественного. Просто ко мне приходят не только темные бабки. Бывают и образованные, умные женщины, которые пытаются перехитрить самих себя.

— Я вам не понравилась?

— Как вы можете не понравиться. Наоборот, я жду, когда вы спросите о том, ради чего на самом деле пришли.

— Вот… — Дина положила на стол перед Ириной фотографию Кати. — Это моя подруга. С ней что-то произошло. Непонятный эмоциональный срыв, что ли. Она попала в психиатрическую клинику.

— Надеюсь, для врачей клиники этот срыв не является чем-то непонятным?

— Представьте себе, является.

— Поищите других врачей.

— Мы нашли лучшего. Известного профессора психиатрии. Он не считает случившееся болезнью. Он полагает, что мы имеем дело со случаем криминального гипноза, если это так можно назвать.

— Вы меня просто просвещаете. Не знала, что у нас есть такие профессора-вольнодумцы. Но сейчас эта женщина находится не в больнице. Что же вас беспокоит?

— Она ушла от мужа. У них были идеальные отношения, а сейчас она все пересматривает и просто убивает Игоря.

Ирина очень долго смотрела на фотографию Кати. Затем ровно произнесла:

— Ваш профессор прав, скорее всего. Во всяком случае, сейчас ваша подруга — совершенно здоровая женщина, восстанавливающаяся после сильного внедрения в ее биополе. Что касается проблем, связанных с пересмотром жизни, с этим можно работать. Если она захочет, я ее приму.

— Катя не знает, что я решила проконсультироваться с… с таким специалистом, как вы. Но я попробую ей предложить. При случае. Большое спасибо.

В холле Дина посмотрела в зеркало и припудрила покрасневший носик. Встретившись взглядом с секретаршей, она измученно улыбнулась и неожиданно для самой себя спросила:

— Я забыла, как фамилия Ирины. Мне говорили, но после этого сеанса голова как решето.

— Ничего. Так у всех бывает, — сочувственно ответила Вера. — Оболенская она.

Дома Дина судорожно вытащила из всех ящиков стола записные книжки. Телефон самого близкого друга Александра Васильевича Масленникова она записала при знакомстве несколько лет назад и никогда по нему не звонила. Вот он, кафедра патологоанатомии мединститута. Раскатистый бас ответил ей сразу, любезно поприветствовал. Дина комкано, почти заикаясь, изложила ему свои опасения по поводу смерти Александра Васильевича.

— Я вам отвечу, — обстоятельно произнес собеседник. — Может быть, нарушу при этом какие- то обязательства перед семьей и самим Сашей, который скрывал рак, как неприличную болезнь. Но мы знали о ней давно. Я сам проводил вскрытие. Только гений может бороться за чужие судьбы, за торжество закона, преодолевая такие мучения. Я рассказал это вам, чтобы вы не страдали из-за того, что подсовывали ему запутанные дела, как он сам об этом рассказывал. Но он говорил о вас с большой теплотой. Он считал вас чем-то вроде богини справедливости.

— Неужели он столь невероятно ошибался? — Дина больше не могла сдержать слезы. Алена и Сергей в этот день звонили ей безуспешно.

* * *

Она чувствовала себя прохудившейся бочкой с дождевой водой. Топик тяжело вздыхал рядом, а Чарли устал слизывать соленую жидкость, льющуюся по ее лицу. Дина пыталась найти объяснение своему состоянию, но от этого стало еще хуже. Ей пришлось восстановить в памяти ужасный визит к экстрасенсу до малейших подробностей. Ощущение бесконтрольности ситуации, своей подчиненности, боль, навязанные видения. Значит, это возможно. Значит, рядом с нами живут существа, для которых наши тела и души — просто стеклянные колбы, и мы в них защищены не больше рыб в аквариуме. Дине было так неуютно от этой мысли, ее индивидуальность и независимость так протестовали, что срочно требовалось нестандартное решение. Она почему-то вспомнила деревенскую родственницу соседей с двадцатого этажа, тетю Машу. Они познакомились во дворе, выгуливая собак. Тетя Маша постоянно ругалась со своей таксой, называя ее «тварью неблагодарной». Дина решила влезть о ненавязчивым советом: «Вообще-то собак нельзя ругать. Она любить вас не будет».

— Очень мне надо! — гордо сказала тетя Маша. — Пусть она кобелей любит. Сделали из меня няньку собачью! Я в этой Москве сижу как синичка в клетке.

Дине образ понравился. «Синичка» весила не меньше 130 килограммов. С тех пор они здоровались, встречаясь во дворе, а временами беседовали на отвлеченные темы.

Встреча с соседкой показалась Дине неплохой идеей. Она пошла на кухню, взяла пакет, бросила туда какую-то выпивку и закуску, спустилась на двадцатый этаж и позвонила в квартиру, где проживала тетя Маша.

— В гости я, тетя Маша, — решительно сказала Дина, когда дверь открылась, и протиснулась в узкую щель между стенкой и толстым животом. — Давай выпьем и поговорим о жизни.

— А че выпьем-то? — обеспокоенно спросила тетя Маша.

— Я принесла. «Чинзано», сливочный ликер, красное вино. На выбор. Есть у меня корзиночки — с малиновым желе. Любишь?

— Люблю, — с готовностью сказала тетя Маша. — Когда поем.

— Ясно. Бери пакет. Там еще балык гусиный есть, телячья колбаса с трюфелями. В общем, сама посмотри.

Тетя Маша любовно расставила на кухонном столе выпивку и закуску.

— Плохо мне сегодня, — скорбно сказала Дина и налила в чашки красное вино. — Без причины, понимаешь? Просто сил нет дальше жить.

— Без причины не бывает, — со знанием дела сказала тетя Маша, хлопнув одним глотком содержимое чашки. — Давай теперь из этой бутылки нальем, а то как-то не забирает. Причина есть. Может, отравилась, может, запор. Мне как- то сестра с Украины сало привезла. Мы сели, как сейчас с тобой. Горилка у ней еще была. А меня как схватит, не продохнуть… Вот как бывает.

— Ну, и что это было?

— А хрен его знает. Потом прошло.

— Как ты думаешь, тетя Маша, наша жизнь кем-то сверху расписана? Ну, когда нам родиться, замуж выйти, умереть?

— Ты про что?

— Скажу иначе. Ты веришь в то, что какой-то незнакомый человек может точно сказать, что с тобой было вчера и что будет завтра? Что случилось, скажем, тридцать лет тому назад? От чего умерла твоя бабушка, чем болела мама? Просто посторонний человек, который первый раз тебя видит?

— А-а… Ты про это. Зинке, снохе моей, одна цыганка сказала, что ей соседка на коврик землю могильную посыпает.

— Зачем?

— А хрен ее знает, зачем.

— Но сноха жива после этого?

— Жива. А что ей сделается?

Когда Алена нашла Дину, дозвонившись ей на мобильник, у той, может, и стало немного легче на душе, но разум явно помутился от большой народной мудрости тети Маши. Алена все поняла с полуслова и через двадцать минут уже звонила в дверь тети-Машиной квартиры. Дина послушно поднялась и пошла к выходу, а соседка неодобрительно покачала головой: «Командирша выискалась».

— Что с тобой произошло? — с изумлением спросила Алена, когда они вернулись в квартиру Дины. — Это из-за визита к гадалке? Что она с тобой сделала?

— Я скажу, Аленушка. Она вывернула меня наизнанку, а потом сделала фарш из того, что у меня внутри.

— Фу! Никогда не слышала большей гадости. Я позвоню профессору Таркову и Сергею. Если она тебе навредила, я на нее в суд подам.

— Ничего она не навредила. Она мне помогла. Помогла понять, что мы просто песчинки на ветру. Она, может, и преступница, но, понимаешь, она и есть черный бриллиант. Потому я и плачу. Скоро в этом доме будет наводнение.


Глава 17

Вовка-Кабанчик брел по Арбату, старательно глядя себе под ноги, обутые в грубые ботинки размера на три больше, чем нужно. Ничего, даже удобно, нигде не жмет, особенно после того, как он обмотал их скотчем. Когда он был мальчиком, таким же, как все, и у него, как у всех, был дом, родители, школа, его учила приезжающая из деревни бабушка: «Ты, детка, завсегда под ножки смотри. И люди будут уважать за скромность, и сам найдешь то, что другие потеряют». И он действительно находил: то какие-то деньги, то забавные безделушки, то ручку, то фломастер. А однажды нашел золотое кольцо с камнем. Принес матери. Та сначала растерялась, испугалась, говорила, надо в милицию сдать, но за ночь передумала. Отнесла в ломбард, купила Вовке на рынке два килограмма клубники и много вкусной еды. И еще деньги остались. Вовка вспомнил мамино счастливое молодое лицо и улыбнулся. Глазам тут же стало горячо, он помотал головой, чтобы прогнать воспоминание.

Была бы сейчас жива бабушка, он бы спросил у нее, почему под его ногами больше не бывает никаких подарков? Или тем, кто все потерял, совсем ничего не положено? Разве только сигарета, недопитая бутылка пива, леденец на палочке в прозрачной бумажке… Одним словом, чупа-чупс. Вовка добрел до Никитских ворот, задумался как рыцарь на перепутье. Взгляд вдруг наткнулся на две стройные ножки в сапогах на высокой шпильке. Он, не поднимая глаз, начал деликатно обходить симпатичное препятствие, но тут услышал: «Можно вас попросить? Да, я вас зову. На одну минуточку». Вовка недоверчиво взглянул на юное круглое личико с чистыми карими глазами и ямочками на щеках. Девушка улыбнулась ему.

— Понимаете, у меня что-то случилось с замком. Дверца не закрывается. Не хочу машину оставлять. Вы не могли бы купить мне в той палатке баночку кока-колы? — и она протянула Вовке пятьдесят рублей.

— Я? — удивился он и на всякий случай оглянулся.

— Ну, вы. Кто же еще, — рассмеялась девушка.

У Вовки даже сердце задрожало от ее смеха. «Прям Мальвина какая-то», — растроганно подумал он. Аккуратно взял купюру, быстро, задыхаясь, дошел до палатки, вернулся, сияя поблекшими голубыми глазами, протянул девушке банку и сдачу. Она взяла кока-колу, а руку с деньгами мягко оттолкнула.

— Ну, что вы. Спасибо. Вы так меня выручили. Я чуть не умерла от жажды. Меня Женя зовут, а вас?

— Вовка. Владимир.

— Очень приятно, Владимир.

Сверкнули ямочки, зубы, глаза. Мальвина села в маленькую, необычного ярко-голубого цвета машину и уехала. Вовка долго стоял на месте, вновь и вновь вспоминая все с самого начала. Вот он шел оттуда, здесь увидел ножки в сапогах, потом она ему сказала… Потом засмеялась, взяла баночку, дотронулась до его руки, в которой была сдача, улыбнулась, уехала… Он вспоминал это до тех пор, пока чувство потери не вытеснила позитивная, спасительная программа. Раз уж она тут ездит и хочет пить, и замки у нее ломаются, он не будет далеко уходить. Не станет надолго отлучаться. Ему что, ни детей по лавкам, ни лавки как таковой. Ни начальства над душой. И родина его не пошлет ни на трудовую вахту, ни в горячую точку, ни за этими, как их, туманами… Вовка и родина существуют параллельно, не пересекаясь. Не скажешь, что она его щедро поила березовым соком, но на всех, видимо, не напасешься. Да не больно ему и хотелось. Так что он подождет, он понадеется, потусуется вокруг чудесной палатки с кока-колой. И Вовка с прерывистым вздохом сунул двадцать рублей во внутренний карман своего пальто.

* * *

Ирине с утра показалось, что ей стал мал пиджак. Все причиняло ей дискомфорт. Неудобно стало сидеть на столь тщательно выбранном стуле, стол казался то слишком высоким, то слишком низким. Она позвонила по внутренней связи секретарше.

— Вера, кто у нас сегодня?

— Ну, как вы сказали. Мамашка с Рублевки, у которой сынок, по ее словам, все деньги увел со счета с помощью хакера. Две дамы насчет мужей. И мужчина один, пожилой. Нести фотографии?

— Да.

Но через несколько минут вместо Веры на пороге кабинета появились двое мужчин с очень серьезными лицами. Вера выглядывала из-за их спин и безмолвно открывала рот, что-то объясняя Ирине. Та поняла сразу. «Это те самые. Менты. Поняли?» Ирина кивнула Вере и встала.

— Я знаю, что вы меня ищете. Но я должна принять одного клиента. Вам придется подождать. У него серьезное дело. Извините, но это не обсуждается. Вера, пригласи Ковалева. Этих господ проведи в приемную.

Странно, но за все время ее практики таких неприятных визитов еще не было. Немудрено, что пиджак и стул возмутились и протестуют.

Когда за Славой и Сергеем закрылась дверь, в кабинет вошел седой человек с удрученным выражением лица. Редкий случай. Мужчинам легче напиться до чертиков или сунуть голову в петлю, чем обратиться за помощью к практикующему экстрасенсу. Интеллектуальный и половой снобизм, рожденный не столько конкретными знаниями, сколько ограниченным воображением. Этот человек пришел потому, что не может больше нести свое многолетнее отчаяние. Его пугает мысль, что он не сумеет встретить достойно смертный час. Он сел, растерянно посмотрел в глаза Ирине и смущенно улыбнулся.

— Вот такие дела. Пришел к вам.

Ирина собрала все свои силы, чтобы сосредоточиться, но смуглое лицо с белыми волосами вдруг закружилось вокруг нее. Она вцепилась в край стола и сдавленно проговорила:

— Извините, мне нехорошо.

— Что? — недоуменно спросил посетитель. — Это у вас такая система? Я заплатил за прием вашему секретарю. И узнал лишь о том, что вам нехорошо. Какое незатейливое мошенничество.

— Если хотите, деньги вам вернут, — тихо сказала Ирина. — Но не уходите. Мы сейчас попробуем поработать. Садитесь.

Глубокие зеленые глаза поймали взгляд светло-карих, и старик прерывисто вздохнул, опустился на стул, покорно сложил тяжелые узловатые руки на коленях.

— Ваша проблема в прошлом, — проговорила Ирина. — Ваша работа была связана с засекреченной информацией.

— Да, — потрясенно ответил посетитель. — Я был агентом разведки в одной из стран… много лет тому назад.

— Вас мучают обида и недоумение. Вы считаете, что вас предали. Расскажите об этом, пожалуйста.

— Понимаете, поступил донос на меня руководству нашего ведомства. О том, что я сотрудничаю еще с одной разведкой.

— Это правда?

— В определенной степени. Дело в том, что это достаточно распространенный способ сбить с толку слежку, закрепиться, расширить свои возможности. Но попадаться на этом нельзя. Даже не так. Нельзя допустить именно доноса. Поскольку негласное сотрудничество не вызывает официального протеста. Ну, а если попался, то, как говорится, огреби по всей строгости.

— Вам до сих пор трудно смириться с провалом, пережитым унижением?

— Нет, дело в другом, хотя пройти пришлось через такое, о чем говорить не просто тяжело, а невозможно. Дело в том, кто написал донос. Полной информацией обладал лишь один человек — мой лучший друг. Поэтому для меня все годы сомнений в его вине не было. Но вчера я узнал, что Валентин умер. Мы не общались с ним больше тридцати лет. Его вдова позвонила мне и попросила прийти на похороны. Говорит, Валентин перед смертью просил передать мне, что он ни в чем не виноват. И мне стало страшно: а вдруг я действительно ошибся?

— Вы принесли фотографию друга?

— Да, только она у меня очень старая и, к сожалению, групповая. Мы здесь все молодые. Я, он, наши жены.

— Ничего. Давайте.

Ирина пристально посмотрела на пожелтевший черно-белый снимок. Хорошие молодые лица.

Открытые, смелые, умные. Она прикрыла глаза. Увидела холодный длинный коридор, деревянную дверь, строго обставленный кабинет, письменный стол, лист бумаги с текстом, отпечатанным на старой пишущей машинке.

— Игорь Иванович, — обратилась Ирина к посетителю. — У вас сохранилась пишущая машинка «Эрика»?

— Да, сейчас у меня есть компьютер, все собираюсь написать о своей жизни, что-то вроде мемуаров. Но все пишущие машинки храню. Я их воспринимаю не как коллекцию, а как круг друзей, которые были со мной в разные периоды жизни. С каждой связано что-то важное. «Эрика» — моя первая машинка.

— Это хорошо, что все сохранилось. Игорь Иванович, вам нужно пойти на похороны друга и попросить у него прощения. Не он написал тот донос.

— Вы можете сказать, кто это сделал?

— Мне кажется, вам не стоит загружать себя новой информацией. Вы же понимаете, что она не облегчит вашу жизнь.

— Стоит. Если вы не блефуете, не просто успокаиваете меня, как глубокого старика на пороге смерти, то назовите мне доносчика. Иначе я вам просто не поверю.

— Хорошо. Вы не просто поверите. Вы сможете меня проверить. На вас донесла ваша жена.

Вот эта симпатичная молодая женщина, которая сейчас, конечно, уже старуха. Она узнала о вашем романе с другой молодой женщиной — вот этой, которая, как вы сказали, и является вдовой вашего друга.

— Я не верю. Зачем? Моя жена всю жизнь со мной рядом, она переживала за меня, она… Нет, этого просто не может быть.

— А вы спросите у нее. Только начните с того, что вам удалось добыть тот донос и отдать его на экспертизу. Скажите, что передали на экспертизу также текст, отпечатанный на вашей «Эрике». И получили ответ, что оба документа напечатаны на одной машинке. Можете даже назвать только вам известные дефекты своей «Эрики». Поскольку это сделали не вы, значит, она.

— Но…

— На самом деле экспертиза не понадобится. Ваша жена признается. Ей тоже тяжело с этим умирать. Она совершила этот поступок из-за любви. Она верно рассчитала, что только так сможет навеки разлучить вас с другом и, главное, его женой. Мой совет: простите ее сразу. Попросите прощения за то, что ей пришлось всю жизнь страдать, не имея возможности поделиться с вами. И поставьте, наконец, на этой истории крест. Пора беречь друг друга.

— Я уже простил. Боже, какая боль.

Когда посетитель вышел, Ирина прижала руку к левой стороне груди. Да, боль. Снаряды падают рядом. Она подняла трубку телефона.

— Вера, приглашай господ сыщиков.

* * *

Катя, услышав, как у забора остановилась машина, выбежала на крыльцо.

— Константин Николаевич, Дина, Топик! Господи боже мой, какие гости! Прямо праздник. А это что за чернобурка с вами? Наверное, тот щенок, о котором Дина говорила? Чарли. Ой, как он на меня посмотрел. Как будто представился: «Я Чарли. Я хороший».

— Хороший — не то слово, — Дина обняла Катю. — Он обычный гений. Скажи, мы тебе не помешали? Ты не отдыхала? Здесь так тихо и здорово.

— Хижина старого русского, — извиняющимся голосом сказал Константин Николаевич. — Места мало, а поводов для аварийных ситуаций много.

— Вот это и прекрасно, — воодушевленно заявила Дина. — Старый домик настоящего интеллигента. А с аварийными ситуациями мы справимся. Вы теперь от нас не избавитесь. Вы нам понравились.

— А уж как он понравился мне! — улыбнулась Катя. — Я сразу поняла, что именно здесь вернусь к себе. Что касается моего отдыха, так мне именно вас и не хватало. Ты не поверишь, полчаса назад я затеяла печь оладьи. Знаешь, такие толстые, пышные, которые тебе есть нельзя.

— Какая прелесть. Я от них оторваться не могу, — призналась Дина. — Меня можно оттащить, только привязав к трактору.

— Вот и хорошо, — сказал Константин Николаевич. — Трактора у нас нет, а хороший чай, клубнику и варенье мы привезли. Праздник получается.

Вскоре все сидели как дружное семейство за большим круглым столом, покрытым кремовой кружевной скатертью. Катя посмотрела на двух собак, которые устроились каждая на своем стуле и ели оладьи со сметаной, порезанные на кусочки, из тарелок от старинного сервиза.

— Дина, — вспомнила она, — ты говорила, что хочешь найти бомжа, который Чарлика спас. Не нашла?

— Как всегда, вся надежда на Сережу и на то, что у него для меня найдется свободная минута.

— Он найдет. А я, знаешь, кого все время вспоминаю? Девушку одну. Обычную, с короткими волосами, в пушистом полушубке. Когда я бродила раздетая, без денег, документов и даже адреса своего не помнила, эта девушка ко мне подошла. Помощь предложила. Она вышла из одного дома, я помню его, и ее ждал в машине мужчина. Я отказалась, потому что даже не знала, что мне нужно. Но меня это очень тронуло. Понимаешь, на улице было полно народу, и только она одна поняла, что мне плохо. Мужчина ее назвал Дашей. Я бы очень хотела ее увидеть.

— Вот девушку в полушубке, пожалуй, тяжелее найти, чем бомжа, которые, по определению Сережи, публичнее и консервативнее, чем депутаты Госдумы. Девушки иногда выходят из домов и никогда в них больше не возвращаются.

— Я понимаю. Но, мне кажется, мы однажды просто встретимся, и я ее узнаю. Мне везет на хороших людей.

Дина и Константин Николаевич посмотрели на Катю задумчиво и внимательно. В их взглядах была чуть заметна доля сомнения.

После обеда Топик уснул на диване, а вся остальная компания пошла дышать свежим воздухом.

— Я нашла вашу Оболенскую, — тихо сказала Дина, когда Катя ушла немного вперед.

— Серьезно? И как она?

— Странно. Немыслимо. Она — самая востребованная в светских кругах колдунья.

— Черт знает что! — пробормотал профессор и вдруг воскликнул: — Ой! Я забыл дома трость!

— Нет! — звонко рассмеялась Катя. — Оглянитесь.

Они оглянулись и увидели Чарли с тростью в зубах, пес приветливо смотрел на профессора шоколадными глазами.

— Спасибо, — Константин Николаевич взял трость и серьезно сказал псу: — Ты по-собачьи дьявольски красив.

Катя поежилась.

— Я замерзла. Вы погуляйте, а я в дом пойду, камин растоплю. Можно, Константин Николаевич?

— Катюша! Зачем вы спрашиваете? Вы же здесь хозяйка.

Он посмотрел ей вслед с бесконечной нежностью и повернулся к Дине:

— Ну, и как она колдует, эта Оболенская?

— Неплохо. Я бы даже сказала, хорошо. Она — сталкер.

Катя вбежала в дом, разожгла в камине дрова, втянула носом их свежий пряный запах и от избытка беспричинного счастья громко вздохнула. И тут услышала рядом такой же вздох, словно эхо. Она повернула голову и встретилась взглядом с Чарли. Катя тихонько засмеялась, прижалась лицом к лохматой голове с холодным носом и прошептала:

— Мы с тобой бродяжки. Бродяжки-дворняжки. Я люблю тебя. Ты по-собачьи дьявольски красив.

* * *

Бесплодный разговор, измучивший всех его участников, длился больше часа. Ирина велела отменить прием и назначить клиентам другое время. Сергей и Слава чувствовали себя уже не идиотами, а использованными футлярами от идиотов. Их знание законов, методов ведения следствия, способы допросов — все это вдруг оказалось танцами не под ту музыку. Ирина ничего не отрицала. Она сама показала фотографию Галины Ивановой, объяснила, в чем состояло ее вмешательство.

— Ее муж был мерзавцем. Он истязал и насиловал ребенка несколько лет. Девочка жаловалась матери. Но та от ужаса и страха перед общественным мнением подавила в себе те центры мозга, которые помогли бы ей оценить ситуацию. Я их просто оживила.

— Но вы передавали ей этим… телепатическим способом, чтобы она пошла домой и убила мужа? — строго спрашивал Слава.

— Конечно, нет, — пожимала плечами Ирина. — А если бы внушение было, вы что, можете это проверить, предоставить суду доказательства, найти улики? Я буду откровенной. Я всего лишь женщина, мать, и какие-то события вызывают у меня достаточно сильные эмоции, вот они в некоторой степени, вероятно, могут передаться клиенту.

— Вероятно! — воскликнул Слава. — Да если вам захочется мочить всех подряд, из вашего предбанника выйдут ряды домохозяек, которые натворят такого, что профессиональным террористам и не снилось.

— Слава, не увлекайся, — прошептал Сергей.

Ирина покачала головой.

— Нет. Никаких преступлений против жизни и здоровья граждан. У экстрасенсов есть кодекс чести, и я знакома с Уголовным кодексом.

— Ну, конечно, — пробормотал Слава. — Вам в голову наблюдателей не поставишь.

— Ладно, — вмешался Сергей. — Мы, кажется, пошли по пятнадцатому кругу. А мне что вы скажете, Ирина Анатольевна? У нас как раз есть заключение эксперта, свидетели, заказчица вычислена из числа ваших клиентов. Она, судя по всему, пойдет на признание.

Ирина, чуть нахмурившись, взглянула на снимок Кати и Вали Гришиной, которые безмятежно смеялись, сидя на диване.

— И кто же ваш эксперт, если не секрет?

— Совсем не секрет. Это известный психиатр, профессор Тарков.

— Замечательный эксперт, — улыбнулась Ирина. — Таких умных и талантливых медиков, наверно, и нет больше.

— Конечно, нет, — охотно поддержал ее Слава. — Остальные клиентов у вокзалов ловят и ручку золотят.

— Остроумно, — холодно сказала Ирина и вновь посмотрела на Сергея.

— Заведите уголовное дело о причинении вреда здоровью. Пусть пострадавшая, как положено, напишет заявление, заказчица признается, эксперт даст оценку совершенному преступлению. И все. Ничего сложного. Я действительно по заказу клиентки водила эту Катю по холоду раздетой почти сутки. Она не ела, не пила, не знала, куда идет, но врачи больницы должны подтвердить, что на ней не осталось ни царапины, ни обморожений, у нее даже насморка не могло быть.

— Какой насморк! — возмутился Сергей. — Она страдала, вы ей душу надорвали.

— У Кати была душа нежного, залюбленного ребенка. Ее душа просто повзрослела.

— Может, ей спасибо вам сказать?

— Нет, что вы. Я действовала против нее. Если она напишет заявление, обвиняя меня и свою подругу, которая, кстати, тяжело больна отчасти из-за вины и раскаяния, то я, разумеется, не буду прятаться от суда. Вопрос материальной и моральной компенсации без суда тоже рассматривается.

— Вы не принимаете нас за шантажистов и вымогателей?

— Вы меня, как личности, пока не интересуете. Просто я помогаю вашему интеллекту найти логичные решения. Похоже, мы обо всем поговорили. — Ирина взглянула на часы. — Кстати, вы всегда перед своим приходом к подозреваемому сначала подсылаете девушку под видом клиентки?

— Какую еще девушку? — туповато спросил вконец замороченный Слава.

— У вас была девушка? — Сергей даже приподнялся со стула. — Красивая, с глазами такими, волосами и вообще?

— Да, описание точное. Зовут ее Дина Петренко. Пришла по рекомендации поп-звезды.

— Вот чертова девка! — в сердцах выругался Сергей. — Это моя приятельница, партнерша. В общем, она заказывает расследование, а сама вечно лезет поперек него. Всегда раньше меня приходит!

— И ты знаешь, почему? — влюбленно уставился на Сергея Слава. — Потому что ты дьявольски хороший сыщик.

— Пошел ты! — отмахнулся Сергей.

— Пожалуй, мы оба пойдем, — не обиделся Слава. — Пока тебя в кролика не превратили, а меня в морковку. Мы с вами еще свяжемся, Ирина Анатольевна. Постарайтесь нас запомнить.

Ирина проводила взглядом мужчин до двери, а потом негромко окликнула:

— Одну минуту. По какой статье пойдет Иванова?

— Умышленное убийство.

— А кто ее адвокат?

— Ей назначили бесплатного гаврика, но он еще ни разу не появился, — охотно объяснил Слава.

— А какой адвокат является лучшим по подобным делам?

— Равников, конечно. Он же самый дорогой.

— Он позвонит вам в ближайшее время. Он будет защищать Иванову.

— Это вы размечтались, — заметил Слава. — У него дела обиженных и униженных олигархов расписаны на десять лет вперед. Они занимают к нему очередь еще до того, как попадутся.

— Слава, ты не понял, — сказал Сергей. — Мы в зазеркалье.


Глава 18

Известный адвокат Петр Ильич Равников наслаждался спокойным утром после триумфально выигранного накануне процесса. Все радовало его душу: предстоящий свободный от дел день, который он всегда себе давал после завершенного процесса, чудесный запах кофе и тостов, принесенных в постель улыбающейся женой, веселый смех маленького внука, который, конечно же, сейчас носится по столовой, заставляя няню ловить его с целью покормить. И где-то на заднем плане сознания отчетливо сияла сумма с приятным количеством нулей, поступившая вчера на его счет. В дверь несмело постучали. Вошла гувернантка.

— Петр Ильич, там звонит клиент из «Роснефти». Говорит, срочное дело. Будете говорить?

— Ни в коем случае, — добродушно ответил Равников. — Вы же знаете, Надя, я сегодня отдыхаю. Скажите ему: пусть завтра перезвонит.

Он надел халат, раздвинул шторы, с наслаждением потянулся.

— Кирочка, ванна готова? — крикнул он жене.

— Сейчас, Петя, я соли добавляю.

После несложных гимнастических упражнений и ванны Равников спустился в гостиную и попробовал перехватить своего летающего внука, чтобы поцеловать. Получилось не сразу и ненадолго. Хорошо хоть удалось вдохнуть теплый вкусный аромат за ушком, между светлыми кудряшками. Петр Ильич уже собирался подняться в детскую, куда должны загнать ребенка, чтобы он поиграл в развивающие игры, как опять кто-то позвонил.

— Я не поняла, — удивленно сказала жена. — Какой-то странный звонок. Женщина. Сказала, что представится только тебе и что это очень важно для тебя.

— Что значит — представится? По нашему телефону не может позвонить незнакомый человек. Я подойду.

Он взял трубку и какое-то время недоуменно слушал. Затем стал задавать вопросы, которые заставили его жену изумленно приоткрыть рот.

— Вы предлагаете мне к вам приехать? Вы собираетесь поручить мне срочное дело? Вы вообще нормальный человек? Вы знаете, что… Знаете? А это откуда вы знаете? Вы кто такая? Кто-кто? Ничего себе. Что вы еще обо мне знаете? Что вам кажется? Диктуйте адрес.

— Петя… — выдохнула жена.

— Не волнуйся, Кирочка. Какой-то невероятный случай. Мне позвонила колдунья. Дальше не буду пересказывать, чтобы ты не подумала, что я сошел с ума. Но я поехал.

— Петя, может, ты на самом деле сошел с ума? Куда ты поехал? Зачем? Что значит — колдунья?

— Вот это мы и узнаем, — решительно сказал Равников и пошел одеваться.

Минут через сорок он сидел в кабинете Ирины и старался не жмуриться от зеленого света ее глаз. Свой голос он слышал как бы со стороны и не понимал, почему он такой нерешительный, оправдывающийся.

— Да, в моей практике есть случаи, связанные с судьбой детей. Но ничего похожего на то, что вы рассказали, не было. Я даже опускаю момент вашего мистического вмешательства в ситуацию. То, что я делаю, — это другой уровень, борьба за детей между родителями, крупнейшие состояния, наследование и тому подобное. А для обычного криминала есть обычные адвокаты.

— Вы стараетесь меня не понимать. В то время как возможности вашего интеллекта очень велики. Давайте не будем повторять пройденное. Вот на бумажке сумма вашего гонорара, заработанного вчера. Если мы ее немного увеличим, вы сможете отодвинуть на время другие дела?

— Вы сказали, обвиняемая работает на швейной фабрике?

— Да. Работала. Но пусть это вас не занимает. Мне понадобится несколько дней, чтобы собрать необходимую сумму. Какие вам нужны гарантии для того, чтобы вы прямо сейчас поехали в следственный изолятор?

— Никаких, — задумчиво ответил Равников. — У адвокатов моего ранга есть свои способы материальной защиты. Звоните следователю.

Когда Ирина поговорила со Славой Земцовым, Равников встал и направился к двери. У порога он оглянулся.

— А почему вы не пользуетесь своими колдовскими способами, чтобы заставить меня работать бесплатно?

— Профессиональный принцип: ничего личного.

* * *

Константин Николаевич приехал домой поздно вечером в растрепанном настроении. Он очень внимательно наблюдал сегодня за встречей Игоря и Кати. Игорь заметил жену и остановился потрясенно, как будто не ожидал ее увидеть. Катя улыбнулась, подошла очень близко и посмотрела ему в глаза. Константин Николаевич видел, каким нежным был ее взгляд. У него защемило сердце, как будто ему довелось увидеть миг счастья родного человека. А когда они уехали вместе, ему долго пришлось справляться с холодком абсолютной пустоты, отбивать атаку одиночества. Он бродил по дорожкам сада, сидел на крылечке, трогал огромное количество пледов, которые Дина навезла Кате, и думал о том, на что похожа его жизнь. Конечно, клиника, больные, наука. Конечно, масса дел, из которых нужно успеть сделать столько, сколько получится. И еще дом. Жена Нина, закрытая, как сейф, кода которого он не знает. Сын Ваня. Они не виделись много лет, острота взаимного гнева, наверное, прошла, но близкими по духу людьми им не стать никогда. И скорее всего, сын и Нина давно придумали для него пожизненное наказание: он никогда не увидит своих внуков. Но почему Нина с ее безумной любовью к сыну и его детям не уезжает в Америку? Ваня ее не зовет? Господи, как же он не сообразил раньше! Она рядом с ним стережет Ванину собственность. Нина боится, что, если она уедет, муж напишет завещание или дарственную на сестру Марину, самого близкого ему человека. Они судят по себе. Марина живет тяжело, у нее крошечная квартирка в Люберцах, но она никогда не захочет, чтобы из- за нее Ваня лишился хотя бы коврика в прихожей. Константин Николаевич решительно засобирался. Нужно успеть на последнюю электричку. Перед тем как запереть дверь, он совсем другим взглядом окинул маленькую уютную гостиную, террасу. Здесь так тепло, везде Катя разложила какие-то милые пустяки — подушечки, салфетки, на окнах яркие занавески. Это же дом для него! Он здесь может дышать, думать и даже немножко мечтать. А почему нет? В отпущенном сроке любой длительности предусмотрено какое-то количество радостей и сюрпризов.

Нина не появилась, когда он заваривал себе чай на кухне, курил, хотя он видел, что за плотно закрытой дверью ее комнаты горит свет. Он вздохнул и направился к этой двери. Она читала, лежа на кровати, которая за последние годы их жизни приобрела совершенно девичий вид: белоснежное белье с кружевами, маленькие атласные подушечки пастельных тонов. Нина была в шелковой бледно-розовой ночной рубашке, которая застегивалась почти у подбородка. Константин Николаевич придвинул стул, сел на краешек, как в гостях, и подождал, пока жена дочитает страницу и поднимет на него холодный взгляд.

— Я увидел, что ты не спишь. Нам не о чем поговорить, Нина?

— Ты что-то еще придумал?

— Интересная постановка вопроса. Никогда не считал себя большим придумщиком. Но твое мнение мне небезразлично. Может, наконец, выясним, чем же я тебе так досаждаю? Что я сделал?

— Ты все сделал. И прекрасно это знаешь. Ты лишил меня сына, внуков, нормальной семьи.

— Ну, что ж. Ты точно обозначила тему. Я как раз хотел спросить: почему ты не едешь к Ване в Америку? Он тебя не зовет?

— Представь себе, зовет.

— И что же тебе мешает? Здесь тебя, как мы оба знаем, ничто не держит.

— Я не хочу об этом говорить.

— Зато я хочу. Ниночка, неужели ты ждешь моей смерти, чтобы убедиться в том, что квартира достанется Ване? Можешь даже не отвечать. Это риторический вопрос. Я очень виноват в том, что не решил его раньше. Просто некогда было об этом подумать. Прости. У тебя, видимо, есть знакомые нотариусы, адвокаты. Договорись, пожалуйста, прямо завтра, чтобы они подготовили договор дарения. Ты станешь владелицей квартиры и распорядишься ею, как считаешь нужным.

— Хорошо.

— А потом нам, видимо, придется пройти через неприятную формальность: развод. После него я выпишусь.

— Куда?

— На дачу, если ты не возражаешь. Завещание напишу на внуков.

Константин Николаевич тяжело поднялся и вдруг порывисто взял сухую руку жены.

— Ты не была со мной счастлива, дорогая. Возможно, никогда. Знаешь, я вчера искал щетку для обуви. Рылся в старом шкафчике, где у нас свалено всякое барахло. Я нашел там наш первый семейный альбом. Мы такие молодые. Ты — ослепительно красивая. Крошечный Ваня у тебя на руках. Ты постоянно все раскладываешь по своим местам. Как же нужно возненавидеть нашу жизнь, чтобы сунуть в мусор первый семейный альбом! Я виноват. Я очень виноват в том, что заговорил о разводе только сегодня, а не тогда, когда ты могла сделать другой выбор. Впрочем, ты все еще хороша собой.

Он поцеловал ее руку и быстро вышел. Нина Ивановна долго смотрела на дверь, закрытую мужем. Затем выключила настольную лампу. Спрятала лицо в подушку. И лишь через несколько часов она издала горестный стон. Он виноват. А я? Что с ним сделала я?

* * *

Дмитрий подошел к столу Анжелы и положил ладонь на ее плечо. Она, не поднимая глаз от бумаг, прижалась щекой к его руке.

— Ты освободился? Подождешь? Мне нужно буквально полчаса.

— Анжела, мы не сможем сегодня никуда поехать.

— Да? — Она подняла голову и внимательно посмотрела на него. — В таком случае нам надо поработать еще час, и все разойдутся.

— Черт, как трудно это сделать. Петру твоему я уже сказал, а тебе никак не мог.

— О чем ты?

— Я ухожу из фирмы. Как говорится, в связи с переходом на другую работу.

— Вот как? И давно ты это решил?

— Не очень. Но решил.

— Это связано с нами?

— Не знаю даже, честно признаюсь.

— Попробуй еще честнее. Я тебя не устраиваю как партнерша?

— Меня не устраивает твой лексикон. Ты не партнерша. Ты для меня достаточно близкий человек, желанная женщина. Просто, по-моему, не стоит ждать фазы взаимной усталости, что ли. Пусть…

— Пусть все останется прекрасным воспоминанием, ты это хотел сказать? Какая дешевка. Сам не слышишь?

— Нам трудно разговаривать. Вообще-то мы ведь и не разговаривали ни о чем серьезном никогда. Не выясняли отношений.

— Не думала, что ты из числа тех жалких мужчин, которым это требуется.

— Анжела, не напрягайся. Не хватало нам еще обижать друг друга на прощание.

— На прощание? То есть мы будем жить в одном городе и никогда больше не увидимся?

— Почему…

— Не надо. Все ясно. Я жалею лишь, что не почувствовала все за пять минут до того, как ты начал говорить, и не покончила со всем сама.

— Да, конечно. Ты все должна делать сама. Можешь выгнать меня сейчас, если тебе так будет легче. Скажи: пошел вон!

— Пошел вон. Убирайся. Я ненавижу тебя. Потому что я тебя люблю.

— О боже! Это самое страшное, что ты могла мне сказать. Я ничего не могу изменить.

Он быстро вышел из кабинета и с ужасом услышал сдавленные рыдания за дверью. Он почти добежал до своей машины и долго справлялся с дрожью в руках.


Глава 19

Дина опустилась на теплый пол у камина рядом с Катей.

— Тебе хорошо?

— Очень.

— Наконец-то, — выдохнула Дина. — Как долго я этого ждала. К тебе вернулась гармония, в которой ты и должна пребывать, как совершенное существо. Скажи, тебе уже настолько хорошо, чтобы помочь тому, кому плохо?

— Сюда едет Игорь?

— Не только он. Алена везет его и твою подругу Валю с мужем. Но если ты не хочешь их видеть, я позвоню, и все вернутся домой. До лучшего момента.

— Ты что! — Катины глаза повлажнели. — Мне здесь так уютно и тепло. Константин Николаевич просто заласкал мою душу, как озябшего котенка. Но я не могу ему признаться, что ужасно затосковала по Игорю. Мы не можем жить отдельно. И по Вале соскучилась. Я была у нее дома. Она заболела. Кстати, твой Сергей случайно с ними не едет?

— Я не поняла, почему это кстати, но он едет, правда, сам по себе. Мы решили собраться, если ты не будешь против, и отметить начало нового периода твоей и, стало быть, нашей жизни.

— Вы еще так отмечаете завершение очередного расследования. Диночка, я кое-что поняла сама. В больницу приезжал весь перевернутый Дима, муж Вали, они таинственно шептались с Константином Николаевичем, задавали мне странные вопросы. Что-то не то произошло с Валей, а главное — этот гриф секретности в твоих глазах. Полагаю, именно моей историей вы с Сер геем в последнее время и занимались. Так вот. Я хочу, чтобы мы все на этом остановились, пошли не вперед, а назад. Туда, где было все хорошо. Я тебя просто умоляю. Не нужно никаких разоблачений, припираний к стенке, очных ставок. Давайте все забудем, нам надо просто жить и согревать друг друга. Ты согласна? Я тебя не обидела?

— Нет, — серьезно ответила Дина. — Тебя необходимо беречь и слушаться, потому что ты редкий человеческий экземпляр, считающий, что можно вернуться туда, где было хорошо. И, кто знает, может, в этом единственном случае этот ход окажется удачным.

— Пошли чего-нибудь приготовим на всю ораву? — просияла Катя.

— Ничего не нужно. Алена наверняка тащит чертову уйму корзин. Я только хотела спросить. Ты вернешься сегодня с Игорем домой? Это не станет слишком большим ударом для профессора?

— Даже если мы уедем, завтра я обязательно приеду к Санта-Клаусу. Он мой родной человек.

В тот вечер собаки, перепробовавшие все блюда, видели только одного грустного человека. Алена через каждый час выходила в сад покурить. Когда она в очередной раз села на скамейку, поеживаясь от холода, Топаз лег у ее ног, а Чарли положил ей на колени свою любимую резиновую курицу.

— Вот такие дела, собаки, — доверительно сообщила Алена. — Здесь столько умных людей, а все понимаете только вы.

* * *

Петр Равников поправил белоснежные манжеты и подошел к своей подзащитной. Она тревожно подняла к нему лицо с провалами глаз, заострившимся носом, сухими губами.

— Как вы себя чувствуете, Галина Петровна?

— Я?

— Понятно. Постарайтесь судью ни о чем не переспрашивать. Это очень нервная публика. Если что-то не поймете, спросите у меня.

— Я спрошу.

— Теперь о главном. Смотрим только на меня. Если я делаю так, — Равников опять поправил свои манжеты, — надо заплакать, застонать, закрыть лицо руками. Что получится. Значит, мне нужна пауза. Вы сможете?

— Я только это и смогу.

— Молодец. Я считаю, что вы к своей защите готовы. И все же еще один совет. Прокурора не слушаем. Когда начнут читать экспертизу, отвлекаемся, мечтаем о чем угодно.

— О чем?

— О том, что я для вас приготовил.

— Ой!

— Ничего страшного. Все будет хорошо.

— А если вы так не сделаете и я заплачу?

— Сколько угодно. Но силы нужно поберечь, чтобы заседание не перенесли. Вот вам валидол. Держите постоянно под языком. Захотите воды, просите прямо во время заседания.

Когда вышел судья в мантии и другие люди, все поплыло перед глазами Галины. Она изо всех сил сжала ладони, чтобы почувствовать боль. Потом затравленно взглянула сначала на манжеты Равникова, затем ему в лицо. Он чуть заметно кивнул. Заседание началось. Если бы Галина Петровна могла заткнуть уши во время чтения обвинительного заключения, она бы это выдержала. Но жестокие слова проникали к ней в мозг, как стальные прутья. Равников сделал знак судье, налил стакан воды, дал подзащитной и крепко сжал ее руку, обхватившую стакан. «Не слушаем», — тихо произнес он, не открывая рта.

Судья при чтении заключения экспертизы осматривал вещественные доказательства, сурово хмурил брови.

— Встаньте, подсудимая, — обратился он к Галине. — Вы признаете себя виновной?

— Я убила мужа, — хрипло ответила она и с ужасом уставилась на манжеты Равникова.

— Вы можете пояснить нам, как это случилось?

Равников поправил манжеты. Галина Петровна закрыла лицо руками, изо всех сил стараясь не потерять сознание.

— Моя подзащитная сейчас не может отвечать, — сказал адвокат. — Мы ответим на вопросы суда позже.

— Это ваше право, — заметил судья.

Сергей и Слава, сидевшие в зале, переглянулись. Надеждой на мягкий приговор пока не пахло.

Свидетели-соседки явно упивались предоставленной им трибуной. Они в подробностях рассказывали, когда в день убийства Галина вернулась домой, какие звуки доносились из-за стенки, как на площадку выбежала плачущая Марина и позвала на помощь.

— У меня вопрос к свидетельнице, — прервал монолог соседки Равников. — Как выглядела девочка, когда выбежала звать на помощь?

— Как она выглядела? Как всегда.

— А как она всегда выглядела?

— Ну, худенькая, конечно. Мать на работе целый день. Отец… Что с него взять.

— Он тоже был худеньким?

— Почему?

— Жена на работе, с него взять нечего.

— Нет, он, конечно, мужчина был плотный.

— Я так понял, слух у вас неплохой, слышите, что за стенкой происходит, правильно?

— Это не мое дело. Что в чужих домах происходит, меня не касается.

— Позиция свидетеля понятна. Я попрошу суд приобщить к делу документы из клиники, где проходит лечение Марина Иванова. Здесь написано, в каком состоянии она поступила, как выглядела: кровь, гематомы, разорванное платье. Вот акт экспертизы, подтверждающий то, что девочка регулярно подвергалась нечеловеческим истязаниям. Каким бы стеснительным и сдержанным ни был ребенок, такую боль выносить молча он не может. Каких же свидетелей нам подготовило обвинение? Разве это не те люди, которые постоянно оставляли без какой-либо поддержки ребенка, находящегося в заведомо беспомощном состоянии? Разве они сами не должны сидеть на скамье подсудимых?

— Так мы полстраны посадим на эту скамью, — пробурчал себе под нос судья. — Суд постановил: приобщить к делу представленные стороной защиты документы.

— У нас есть ходатайство о вызове в суд ранее не заявленного свидетеля, имеющего самое прямое отношение к делу. Это Марина Иванова.

— О-о-й! — тоненько застонала Галина Петровна.

— У обвинения есть возражения? — спросил судья.

— Да, — ответил прокурор, — причем хочу сослаться на документы, предоставленные защитой. Больной, потрясенный ребенок. На его глазах мать убила отца. Как мы можем доверять его показаниям?

— Очень просто, — ответил Равников. — С ребенком приглашен врач-психолог, который принес заключение психиатра о полной адекватности Марины Ивановой. И впредь я попросил бы обвинение не передергивать мои слова. Тяжелое физическое и моральное состояние не влияет на способность юного мозга запоминать детали.

— Пригласите свидетеля, — сказал судья.

У Марины дрожали губы, подбородок, подгибались колени, когда психолог, держа за руку, привел ее в зал заседаний. Но она нашла взглядом мать и улыбнулась ей. Галина громко всхлипнула и зажала рот руками, чтобы не зарыдать в голос.

— Здравствуй, Марина, — серьезно и спокойно сказал судья. — Мы собрались здесь, чтобы разобраться в том, что случилось в твоей семье. Что с тобой случилось. С твоим папой. Ты можешь отвечать на наши вопросы?

— Я могу, — ответила Марина.

— Тогда четко произнеси свои имя, фамилию, возраст, адрес, чтобы мы внесли это в протокол.

Когда в мертвой тишине зала зазвучал детский голос, ничего не слышала только Галина Иванова. Ее голова наполнилась звоном, сердце отказывалось биться. Она приоткрыла рот, хватая воздух, а перед глазами вдруг четко возникла сцена, которую она увидела, когда прибежала с работы домой. Ее маленькая истерзанная девочка с искусанными в кровь губами в огромных руках этого скота. Галине нестерпимо захотелось выбежать из тесного зала, нестись куда глаза глядят. Она с надеждой посмотрела на манжеты Равникова, умоляюще взглянула ему в глаза. Он чуть заметно строго покачал головой. Нужно слушать.

Слава легонько толкнул Сергея и прошептал:

— Вот как детей готовят профессионалы. У прокурора чесотка началась.

Сергей с волнением смотрел на ребенка. Это настоящий, взрослый подвиг. Как бы хорошо ни подготовил девочку Равников, она произносит не заученный текст. Она сознательно отвечает на вопросы, объясняет, анализирует. Она спасает мать!

— Марина, — перехватил вопрос прокурора Равников, — мы знаем, что ты рассказывала матери о том, как с тобой обращался отец. Как она на это реагировала?

— Мама очень пугалась. Она думала, что я придумываю. Она не могла поверить. Она добрая и простая.

— Что ты имеешь в виду, говоря «простая»?

— Она не знала, что с детьми можно так поступать.

— И в тот день…

— В тот день она пришла, чтобы посмотреть, проверить. У нее стало такое белое лицо.

— А отец?

— Он обозлился. Он убил бы ее. И меня.

«Фу! — выдохнул Сергей. — Есть. Умничка».

Марину повели к выходу. У двери она оглянулась.

— Мама, — вдруг жалобно сказала она. — Я тебя люблю.

Галина плакала обильными, омывающими душу слезами, сжимая в руке промокший носовой платок Равникова.

Прокурор в прениях потребовал двенадцать лет колонии строгого режима за умышленное убийство, совершенное с особой жестокостью.

Адвокат был немногословен.

— Меня часто поражает нравственная и правовая непробиваемость представителей прокуратуры. В данном случае они имели дело с достаточно объективно проведенным следствием. А то потрясение, которое испытали все присутствующие во время показаний Марины Ивановой, должно было, по-моему, откорректировать заготовленную прокурором речь. О каком умышленном убийстве идет речь? У нас что, есть информация о том, что Галина Иванова с кем-то делилась подобным намерением, выбирала орудие преступления, подходящий момент, пыталась обеспечить себе алиби? Какая особая жестокость? Она вошла в квартиру и увидела, как большой, сильный мужчина истязает и уничтожает ее ребенка. Все слышали, как единственный свидетель убийства Марина Иванова сказала: «Он обозлился, увидев маму. Он убил бы ее». Я даже не знаю, зачем развивать эту мысль перед просвещенным судом. Разумеется, речь идет о необходимой самообороне в схватке с озверевшим подонком. О поступке более значительном, чем самооборона, — спасении своего дитя.

Знаете, я сейчас поставил себя на место этой несчастной женщины. Я представил, что увидел, как взрослый мужчина издевается над маленькой девочкой, над моей дочкой. И рядом нет никого — ни доблестной милиции, ни бдительных соседей. Я убил бы этого мерзавца совершенно сознательно и не менее сознательно пошел бы в тюрьму. Потому что у меня был бы шанс с ним справиться, скрутить, избить. Но у этой хрупкой женщины со слабыми руками и очень больным сердцем шансов в подобной борьбе не было. Она схватила нож, которым ранее — чистила для него картошку, и вложила всю жизненную силу в свои удары. Не дай бог, если бы промахнулась, мне сейчас некого было бы защищать. У маленькой девочки не стало бы матери. Только отец-извращенец и садист, который рано или поздно вышел бы из тюрьмы. Я верю в то, что суд примет правильное решение и освободит Галину Иванову прямо сейчас.

Оправдательный приговор Галина Петровна слушала как во сне. Она уставилась огромными, изумленными глазами на Равникова, уверенная в том, что ничего не поняла. «Вот так», — подмигнул тот ей.

После окончания заседания к Равникову подошли Сергей и Слава.

— Петр Ильич, — серьезно сказал Слава, — у меня нет слов.

— Да ладно, ребята. Не самое сложное дело. — Адвокат вдруг поднял руку, словно для ритуального приветствия: — Да здравствует наше братство колдунов!


Глава 20

Ирина сидела в кабинете одна и напряженно смотрела на телефон. Когда он позвонил, она сразу подняла трубку.

— Да, Петр Ильич. Очень хорошо. Я вам благодарна.

Она глубоко вздохнула и поморщилась. Сердце продолжало болеть. Ирина собралась, вышла из кабинета и едва кивнула Вере:

— Я ухожу. Сердце побаливает.

Она села в машину, выехала со двора на шоссе, и вдруг лента событий, как в кино, закрутилась перед ее глазами. Она уже не понимала, где она, кто едет в машине. Руки Ирины разжались, упали бессильно. Машина пьяно метнулась на встречную полосу.

Ирина пришла в себя, когда врачи «Скорой помощи» укладывали ее на носилки. «Не нужно», — слабо запротестовала она, но они продолжали свое дело. Ирина беспомощно огляделась и встретилась взглядом с высоким плечистым мужчиной, в глазах которого прочла сочувствие и обеспокоенность. «Подойдите, пожалуйста», — взмолилась она. Мужчина склонился над ней.

— Вы не могли бы мне помочь? — попросила Ирина. — Скажите этим людям, что мне не надо в больницу. Я сама врач, я знаю, что у меня все в порядке, просто слабость, шок. Мне лучше поехать домой.

— Собственно, это я вам вызвал «Скорую». — Мужчина сделал властный знак врачам, и те остановились. — Вы были без сознания, помните? Влетели в мою машину на встречной полосе.

— Ваша машина разбита?

— Да нет, повреждена. Но она на ходу. Разбита, к сожалению, ваша. Не хочу вас пугать, но вас с трудом вытащили из того, что от нее осталось. Боюсь, вы серьезно ранены. Вы не приходили в себя часа два.

— Протокол составлен?

— Да. Все уже уехали, вашу машину эвакуировали. Я остался, потому что «Скорая» долго ехала: застряла в другой аварии.

— Послушайте, Александр. — Ирина притянула к себе незнакомца за руку. — Только вы сейчас можете мне помочь. Дело в том, что со мной все в порядке. Я не пострадала в аварии. Мне стало плохо до нее. Обморок. Мне нельзя тратить время на больницы, осмотры, процедуры. Пожалуйста, отправьте «Скорую» и помогите мне добраться домой. Мне нужна какая-то сумма на такси. Я обязательно вам ее верну. Сумка моя, вероятно, потерялась или в машине осталась.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — мужчина широко улыбнулся. — Только не говорите, что вы моя поклонница.

— Мы это потом обсудим. Давайте не будем задерживать врачей.

— Но вы действительно можете встать с носилок?

— Конечно.

Александр задумчиво посмотрел на Ирину, затем поговорил с двумя молодыми врачами «Скорой», которые на протяжении всего разговора невозмутимо курили. Ирина услышала: «Ребята, мы разберемся сами, спасибо большое. Нет, не отказывайтесь, вы с таким трудом сюда добирались». Ирина встала, преодолевая головокружение, и оглянулась. Следов происшествия практически не осталось. На обочине дороги стоял серебристый джип «Мерседес» с разбитой передней фарой, вмятиной на капоте и несколькими царапинами. «Скорая помощь» уехала, Александр открыл дверцу джипа и пригласил Ирину.

— Я по вашей милости потерял столько времени, что ничего не изменится, если я сам отвезу вас домой.

— Мне как-то неловко.

— Да ладно вам. Нас уже объединили грядущие взаимные расчеты.

— Не такие уж взаимные, — улыбнулась Ирина. — Но вы не беспокойтесь. Я оплачу и ремонт вашей машины, и потерю времени.

— Что вы говорите! — преувеличенно радостно воскликнул Александр. — Значит, я еще заработаю частным извозом? Отличная перспектива.

Какое-то время они ехали молча. Ирина, откинувшись на спинку сиденья, пыталась воссоздать в памяти все, что произошло, и найти причину. Причины отозвались резкой болью в сердце. Смерть мамы, Женя, Артем, следователи, дело несчастной Ивановой. Она не сдержала стон.

— Что? — тревожно спросил ее спутник. — Вам плохо? Какая глупость, что мы отправили «Скорую». Точно говорят: послушай женщину и сделай наоборот.

— Просто у меня заболело сердце. Переутомилась немного. Нужен отдых. Доберусь домой, и все будет в порядке.

— Послушайте. Моя квартира в пяти минутах езды. Давайте заедем ко мне. Приведете себя в порядок. У меня хорошая ванная, аптечка с полным набором лекарств. Передохнете, а потом я отвезу вас домой.

— Я забыла спросить: у меня ужасный вид?

— Не так, чтобы совсем. Немного грязи, несколько ссадин, царапин, одежда выглядит пострадавшей в боях. А у меня есть сушка. Можно постирать.

— Давайте, — решительно сказала Ирина, держась из последних сил. Полежать в горячей воде, смыть грязь, восстановить дыхание, успокоить сердцебиение.

В очень большой богатой квартире Ирина сразу почувствовала, что начинает успокаиваться. Это дом одинокого человека, тщательно оберегающего свое одиночество. То, что Ирине сейчас нужно. Она опустилась в большое кресло из мягкой, апельсинового цвета кожи, хозяин придвинул ей столик с напитками.

— Пару глотков сделайте, чтобы напряжение отпустило. И давайте, наконец, познакомимся.

— Меня зовут Ириной. Я психолог.

— Мне, видимо, можно не представляться? Вы действительно меня узнали?

— Вас зовут Александр. Вы известный человек, пишете стихи, музыку, поете. У вас очень много поклонников, но я вижу вас впервые. Я не интересуюсь ни шлягерами, ни авторской песней.

— Разыгрываете меня?

— Да нет. Просто я зарабатываю психологическими опытами. Что-то вроде фокусов.

— Приключение становится еще более занимательным. Что вы еще можете сказать обо мне?

— Вы были в заключении.

— Черт! Правда, об этом не писал только ленивый. Вам действительно платят за столь незатейливые фокусы?

— Представьте себе… — Ирина с наслаждением выпила бокал терпкого красного вина, взяла маленькую шоколадную розу из массивной старинной вазы. Теплая волна разлилась по сосудам, согрела руки, ноги, осветила изнутри лицо. Она подняла длинные ресницы, внимательно посмотрела на Александра, и у того перехватило дыхание. Такими прекрасными показались ему темно- зеленые глаза, щеки цвета дорогого фарфора, четкого и строгого рисунка губы.

— Расскажите еще что-нибудь обо мне.

— Хорошо. Сейчас. — Ирина легко коснулась лба Александра, прикрыла глаза. Он зачарованно следил за тем, как меняется выражение ее лица. На нем появились растерянность, горечь, кончики губ опустились скорбно, печально, жалобно. — Очень тесное помещение, — быстро заговорила она. — Стены покрашены коричневой краской. Пол бетонный, мокрый. Я не могу вытянуть ноги. У меня болит колено, наверное, вывих коленной чашечки. Дышать больно: сломана ключица и одно ребро. Поврежден глаз. Я не дышу. Боль на мгновение проходит. Новый вдох причиняет ужасную муку. Я плачу. Мне кажется, я кричу. Господи, забери ты у меня эту проклятую жизнь! Я хочу одного — не дожить до утра. Но меня никто не слышит…

Ирина открывает глаза и видит бледное лицо Александра.

— Что это такое? — спрашивает он. Его губы дрожат. — Я действительно никому не рассказывал. Это был мой первый карцер. Меня посадили туда мальчишкой за хулиганские песни.

Ирина проснулась и с наслаждением потянулась, не открывая глаз. Простыни были шелковыми и душистыми, воздух в спальне теплым и свежим. Она приоткрыла глаза, стараясь сохранить остатки сладкого сна, и рассмотрела в полумраке тяжелые парчовые шторы темно-зеленого цвета с красноватым отливом, множество красивых массивных светильников, стены цвета заката, обшитые дубовыми панелями. Ирину заполнило блаженное чувство уверенности, что это ее дом, что она уже была здесь когда-то. В каком-то параллельном существовании. Она глубоко вздохнула и прислушалась к себе. Сознание было спокойным и ясным, тело отдохнувшим, сильным, упругим, а чувства улеглись по своим местам, как довольные собаки. Ирина не повернула головы, не посмотрела на соседнюю подушку. Она и с закрытыми глазами видела мужественное лицо, по-мальчишески взъерошенные русые волосы, широкие смуглые плечи, крупные руки. Он даже не знает, что сделал для нее этот человек, о существовании которого Ирина вчера еще не подозревала. Впервые в жизни она не отдавала кому-то свои силы, а только получала. Ее внезапный возлюбленный оказался не просто способным на беззаветную страсть с первого взгляда. Он оказался настолько сильным и духовно богатым, что, сам того не сознавая, пополнил все ее энергетические потери. Все-таки она, видимо, не безнадежная грешница, если ей послано такое спасение.

Ирина представила себе Женю. Девочка дома, крепко спит. Артем? Артем спит еще более крепко в своей квартире. Ирина не чувствовала себя виноватой перед дочерью из-за того, что ответила на чувство Артема. Она никогда не объясняла свои поступки бессодержательными словами «любовь», «влюбленность». Мир ее представлений и знаний был куда более сложным и конкретным. Когда она вошла на кухню, где был Артем, то сначала увидела золотистое свечение над его головой, ауру высшего существа, возможно, гения, а потом его самого. О, как суровы высшие силы к этим избранным существам! Не зря о них говорят: не от мира сего. Мир обустроили для себя совсем другие люди. Более примитивные, лишенные необходимости и возможности полетов. Ирина просто почувствовала, как покачивается земля под ногами этого чудесного мальчика. Какая он опора для ее беспомощной Женьки. Ирина знает: его чувство к ней возникло именно потому, что ей было суждено его спасти, наполнить силой, уверенностью. Она отдала ему так много, что только сейчас, взвесив все в покое, поняла, что могла умереть. А взяла с него самую малость — способность взрослой заботы о Жене.

— Ты проснулась? Здравствуй, колдунья.

Ирина ласково притянула к себе Александра, горячего, еще совсем сонного, и с удивлением вдохнула запах его тела. Родной мужчина. Она даже не знала, что быть собственницей так тепло и уютно.

* * *

Бабушка Артема полночи прислушивалась к тому, как внук без конца бегает на кухню варить кофе. Что-то его беспокоило. Когда он занимается, то забывает обо всем. А тут места себе не находит. Она накинула халат и вышла на кухню. Артем пил черный кофе и взглянул на бабушку, как той показалось, с надеждой.

— Я тебя разбудил?

— О чем ты говоришь. Я по ночам смотрю сериалы о своем прошлом и о твоем будущем.

— Интересно?

— Еще как. А что это за кофейные церемонии всю ночь напролет? У тебя ничего не случилось?

— Нет. Все нормально. Бабушка, ты присядь. Я одну задачу никак решить не могу.

— Если по физике, то я тебе не помощник.

— Ладно, ты большая шутница. Понимаешь, я не знаю, как правильно себя вести с девушкой.

— У тебя новая девушка?

— Ой, трудно с тобой. Я Женю имею в виду.

— А почему ты ее имеешь в виду?

— Бабушка, ты издеваешься? Я думаю о Жене, но хочу выстроить строгую теорию: как правильно нужно поступать с девушками.

— Так. Я тебе сразу отвечу. Ты с ними вообще никак не поступай. Ты с нынешними девушками просто не справишься. А Женя — это совсем другое дело, она за рамками твоих теорий. Но что случилось все-таки?

— Понимаешь, мы были близки. Она отнеслась к этому хорошо, естественно, без всяких там… Ну, ты понимаешь. Но меня что-то все время мучает.

Мне кажется, я должен ей сделать предложение. Или что-то в этом роде.

— Ужас. В каком роде? Ты хочешь на ней жениться? Так и скажи. Мне сначала.

— Не знаю. Может быть. Я хочу, чтобы она сама решила. То есть дать ей такую возможность.

— И что тебе мешает?

— Как ты к этому относишься? Как мама отнесется?

— Сразу скажу, что я отнесусь к этому лучше, чем твоя мама. Она столько раз тебе говорила, что талантливые физики не должны жениться до тридцати лет, потому что именно до этого возраста совершаются великие открытия. Лично меня открытия волнуют гораздо меньше, чем твое счастье. Тебе хорошо с Женей, ты веришь в то, что она не усложнит твою жизнь, а наоборот — украсит ее?

— Не усложнит точно. Я, конечно, мог бы и дальше просто с ней встречаться, но вдруг для нее это проблема?

— Знаешь что: предложи. Она не из тех, кто потащит тебя в загс в ту же минуту и на аркане. Но ваши встречи приобретут другой, более осознанный уровень. Ты вообще-то молодец, хотя и не особенно в жизни разбираешься. Женщина, которой после близости сделали предложение руки и сердца, становится счастливее, увереннее. Она действительно получает право решать. Как это ты додумался сам, без моей подсказки?

— Понятия не имею. Вдруг засело в голове — и никак не отделаешься.

— Золотая моя голова, — потеребила мягкие волосы внука бабушка.


Глава 21

Дина увидела, как по залу летит к ней Вика, актриса, без которой не обходилась ни одна презентация. Дина постаралась зафиксироваться у колонны. Вика всегда очень возбужденная и может вовремя не затормозить.

— Динка-льдинка-холодинка, какая ты классная! Как всегда. Побежали со мной. Я там держу одного фотографа из желто-глянцевого журнала. Снимись со мной, а? Известная модель, лицо «Черного бриллианта» и немного менее известная актриса встретились на светской тусовке. Пошли, а?

— Нет, я не могу, Викуль. У меня контракт, всякие условия. Ты сходи, попозируй, а потом пообщаемся.

— А где твоя выдра-распорядительница?

— Алена? Она здесь. Гостей встречает.

— Вот и хорошо. Ты знаешь, может, она девка и неплохая, но, как бы вежливо ни разговаривала со мной, я всегда слышу одно: ты, Вика, дура.

— Это мнительность. Алена тебя очень ценит.

— Нет, ты только посмотри, что этот козел делает!

— Какой, прости, козел?

— Да фотограф этот недоразвитый! Он какую- то клюшку малолетнюю снимает. Скажи, как на такой приличный тусняк могли пропустить этот генитальный синдром?! У нее же на лбу написано: сто пятьдесят рэ в вокзальном туалете.

— Вообще-то она выпускница «Фабрики звезд» и, кажется, дочь олигарха. Так что твой фотограф делает выгодную работу. К тому же, обрати внимание, где кончается разрез на ее юбке. Почти у талии. Ничего похожего на трусы в этом разрезе нет. Она вне конкуренции.

— Я давно заметила: все эти безголосые про- шмандовки трясут на публике самым дорогим. Больше нечем. Я смотрю на них и вспоминаю, как в нашем детском саду во время прогулок в сквере стоял дебил, который спускал штаны и показывал нам свое хозяйство. Знаешь, какая травма! Я до сих пор получаю оргазм только с закрытыми глазами. Ну, и как ты считаешь, подойти мне к этому подонку или послать его подальше с его пакостным журналом?

— Пошли, конечно. Здесь работают наши фотографы. Сейчас Алена придет, организует тебе нормальную съемку и сама пристроит в хороший журнал.

— Правда, что ли? Ой! Я вас на премьеру позову.

— Буду рада. Послушай, Вика, мне кажется, что у Каролины появился живот, характерный для пятого месяца беременности, или это просто платье такое?

— Какое платье! Там такая драма, что я чуть со смеху не умерла. Понимаешь, когда у нее началась пруха с мужиками, она выбрала самого богатого и стремительно от него залетела. Чтоб, значит, сочетаться законным браком. Бабе ведь под сорок. Три свадебных платья купила. И тут — здрасьте! — ее бросает гадалка. Ну, та, которая помогала ей деньги высасывать как пылесос. Ты представь себе — утром эта гадалка то ли исчезает, то ли болеет-умирает, то ли посылает ее на три буквы, а вечером приходит богатенький Буратино и сообщает Каролине, что между ними все кончено. И чтоб она сматывалась из квартиры в пятьсот метров, которую он ей якобы подарил. Оказалось, что хата ему принадлежит. Как и три машины, яхта и вертолет. Каролина бросается в банк, а все деньги с ее счета сняты. Осталась в чем была — он ей даже шубы и бриллианты не отдал.

— Ужасно.

— Это еще что! Пока были деньги, ей фонограмму Маша Дэн записывала, та, которой дали награду «Лучший голос мира». Она за многих поет, причем так профессионально, что может сымитировать даже талантливое отсутствие голоса. А теперь Каролине что делать — сипеть собственными дряблыми связками? Да если у нее пожар случится, ей нечем «караул» закричать.

— Ладно, Вика. Давай оставим ее в покое. Не хватало нам еще пожар на ее голову накликать. А вот и Алена гостей ведет.

— Так я пока побегаю тут, посмотрю, есть ли приличные кадры. Но ты не забудь насчет съемки.

— Ну, что ты. Алена тебя найдет.

К Дине подошли Катя в роскошном бирюзовом платье от Эли Сааба и Валя Гришина в строгом черном костюме. Валя опиралась на трость. Пока Дина целовалась с Катей, к ним присоединились Игорь и Дмитрий — элегантные, подтянутые, серьезные.

— Ох, какие вы все замечательные, — восхитилась Дина и посмотрела на Алену.

Та стояла спокойно. Ее безупречное лицо ничего не выражало, губы приветливо улыбались. Но Дина видела, какими усилиями достигается это спокойствие. Она читала в глазах Алены бесконечное одиночество.

. — Мне нужно выйти. У меня для тебя сюрприз, — Алена поймала взгляд Дины. — Ты обра дуешься. Алена шла по залу, высокая, очень стройная, в изысканном сером костюме от Шанель с белыми воланами на рукавах, и была похожа на инопланетянку, для которой нет пары на земле. Вскоре Алена подвела к Дине еще одного гостя. Это был профессор Тарков. Он с любопытством оглядывался и улыбался.

— Вот, значит, как это выглядит. У нас чуть проще.

— Константин Николаевич, — рассмеялась Дина, — какие прелестные ассоциации!

— Вы сегодня экзотически прекрасны, — оценил Тарков яркое платье Дины от Жана-Поля Готье. На желтом фоне синие и красные детали, рукава в форме больших красных крылышек с желтой отделкой.

— Так захотелось цвета, тепла, радости. Просто жизни, в которой можно отдыхать от тяжелых мыслей.

— Да, радость жизни — это большое искусство. Надеюсь, вам это дано, несмотря на не совсем здоровое пристрастие к детективным историям.

— Скажите прямо: больное пристрастие, — улыбнулась Дина.

— Мне кажется, у Кати все наладилось. Муж смотрит на нее как на клад.

— Да, а она на него, как моряк дальнего плавания на землю. Она очень домашняя. Самостоятельная жизнь не для нее.

— Я это понял. Вы передайте ей, что я переезжаю на дачу. Мы с женой отдыхаем друг от друга. Так что жду вас в гости.

— Мы обязательно приедем. Нам будет очень хорошо. А вот и Сергей. Если бы он пришел не в джинсах, я бы очень удивилась и насторожилась.

— Привет честной компании. Здравствуй, моя райская птичка, — коснулся губами щеки Дины Сергей. — У меня новость. Суд оправдал Галину Иванову. Хотя мы надеялись в лучшем случае на условный срок. Но наша колдунья купила нам Равникова. Он их сделал.

— Слава богу. Надо помочь этой семье. Мать и девочка вернутся на выжженное поле.

— Подумаем. Сделаем. Вообще-то меня вроде бы позвали сюда отдохнуть. Где тут еда лежит?

* * *

Была уже совсем ночь, когда Дина и Сергей подъезжали к ее дому.

— Кстати, я почти нашел твоего бомжа, — вспомнил Сергей. — Несколько участковых сказали, что знают такого Диогена в подвале. Правда, не в одном. Он мигрирует. Любитель странствий. Но попадается в одних и тех же магазинах. Так что личность установим и найдем.

— Спасибо. Я очень устала и даже не знаю, помогли мы Кате или нет… Она же по-прежнему не в курсе. Правда, говорит, что о чем-то догадывается, а большего знать не хочет. То есть не хочет наших ломовых откровений. Ой, смотри, вон там, у ограды, стоит человек. Это он, Сережа! Это Вовка-Кабанчик. Он и в ту ночь там меня встретил.

Сергей выскочил из машины и бросился к темной тени. Тень всплеснула руками от страха и бросилась бежать в ближайший двор.

— Какая же я дура! — в отчаянии сказала Дина, когда Сергей вернулся к машине один. — Мы же его напугали до смерти.

— Он не за жизнь испугался, а за свою свободу, — серьезно ответил Сергей. — Я найду его при солнечном свете и сделаю предложение, от которого он не сможет отказаться.