Без единого выстрела


Воронин Андрей

Без единого выстрела

Глава 1

Просторный двухэтажный дом с мансардой мерно вздрагивал от подвала до конька крутой черепичной крыши в такт ритмичным ударам басовых барабанов. Под зеркальным потолком гостиной плавал густой табачный дым, подсвеченный ритмичными красно-сине-зелеными вспышками цветомузыкальной установки. На заставленном грязной посудой и бутылками столе, мерцая от недостатка кислорода, оплывали свечи. Их было десятка три — все, что нашлись в доме. В огромном, сложенном из красного кирпича камине полыхал огонь, хотя в комнате и без того было душно. Какой-то идиот с пьяным энтузиазмом натолкал в закопченную пасть камина столько дров, что мирное пламя домашнего очага напоминало лесной пожар.

Стол был сдвинут в сторону, чтобы освободить место для танцующих. Впрочем, танцевали всего несколько человек. Остальные давно разбрелись по углам и занялись куда более интересным делом, чем танцы. Повсюду — в глубоких гобеленовых креслах, на диване и даже на полу — миловались полуодетые парочки, постепенно выколупывая друг друга из тесных, пропахших вином и табаком тряпок, нащупывая, расстегивая и стаскивая их. Отблески пламени и разноцветные вспышки цветомузыки вырывали из полумрака то обнаженное длинное бедро, то чью-то упругую грудь, то запрокинутое назад пьяное лицо, искаженное гримасой истомы. То тут, то там размеренно вспыхивали красные огоньки сигарет, отражаясь в расширенных зрачках. Вечеринка была в самом разгаре, и Юрий Рогозин почувствовал, что пить ему больше не следует. Среди этого бардака хоть кто-нибудь должен оставаться относительно трезвым, чтобы сберечь дом от полного уничтожения. В конце концов, если эта банда придурков спалит дачу, ответ перед отцом придется держать не Пушкину, а ему, Юрию Рогозину.

— Все, — громко сказал Юрий, обращаясь к самому себе, — срочно трезвеем!

Он почувствовал, как напряглась, формируя звуки, гортань, но услышать себя сквозь рев и громыхание тяжелого металла так и не смог. Протрезветь ему тоже не удалось, и он решил обойти дом, чтобы слегка развеяться, а заодно и посмотреть, все ли в порядке.

С трудом выбравшись из скрипучего кресла-качалки, Рогозин встал, слегка пошатнулся, ловя ускользающее равновесие, и шагнул вперед, сразу же въехав ногой в шеренгу пустых бутылок, которые какой-то кретин выставил поперек прохода. Юрий выругался, чувствуя, как нехотя, словно деревянный, ворочается во рту язык, и на нетвердых ногах двинулся в обход стола. Перед глазами все плыло и прыгало, в голове гудело. Он увидел на ковре брошенный кем-то дымящийся окурок и с пьяной старательностью растер его подошвой белой кроссовки, с силой ввинтив табачные крошки и черный уголь в пушистый бежевый ворс.

Кто-то, покачиваясь, стоял у камина и, пьяно ухмыляясь, мочился прямо в огонь. Струя сверкала в отблесках пламени и шипела на раскаленных углях, распространяя облако вонючего пара. Рогозин нацелился было дать недоумку по шее, но подумал, что все к лучшему: по крайней мере, не будет пожара.

Какая-то сгорбленная фигура, тяжело мотая головой с растрепанными патлами и придерживая расстегнутые штаны, спотыкаясь и пошатываясь добрела до стола, перебрала бутылки и с пьяной размашистостью до краев наполнила водкой фужер, пролив половину на скатерть. Подняв фужер на уровень груди, человек повернулся к камину, и Рогозин увидел, что это Баландин. Нижняя губа у Баландина пьяно отвисла, обнажив плохие зубы, глаза смотрели в разные стороны. Заметив Рогозина, Баландин отсалютовал фужером, щедро расплескивая водку, и сделал приглашающий жест другой рукой. Для этого ему пришлось на секунду отпустить джинсы, и они немедленно съехали до колен, приоткрыв тощие волосатые ноги и цветастые «семейные» трусы. Однако всем, кто здесь был, как и самому Баландину, было глубоко наплевать на это.

Кривясь и морщась Баландин выглотал водку, сунул фужер на стол и только после этого подтянул съехавшие штаны.

— Ништяк, Юрик! — проорал он, перекрикивая музыку. — Штатная тусовка! Отрыв по полной программе! А ты чего один бродишь? Или ты уже?..

— Что — уже? — не понял Рогозин.

Вместо ответа Баландин сделал недвусмысленное движение тазом, держась обеими руками за пояс сползающих штанов. По его виду было ясно, что он-то как раз «уже», причем, возможно, не один раз. Рогозин почувствовал, как его охватывает привычная черная зависть, и попытался взять себя в руки.

Баландину он завидовал всегда, с самого раннего детства, хотя, по идее, все должно было быть наоборот.

Игорь Баландин рос без отца и никогда не отличался ни красотой, ни умом, ни умением стильно одеваться. Мать Баландина работала на каком-то заводе на другом конце Москвы, так что со своим чадом виделась только по вечерам. Чадо, как и полагается в подобных условиях, росло двоечником и хулиганом — что называется, оторви да выбрось. Семья Рогозиных жила в одном подъезде с Баландиными.

Маленький Юра Рогозин, с четырех лет против собственной воли посещавший изостудию, а с шести — еще и музыкальную школу, люто завидовал Баланде, который днями слонялся по двору, задирая мальчишек и дергая за косы девчонок. Баланда был во дворе королем, а Юрик Рогозин — обыкновенным гогочкой, которому каждый раз попадало за испачканную рубашку и которого загоняли домой с первыми тактами музыкальной заставки программы «Спокойной ночи, малыши!». Всякий раз, проходя по двору с нотной папкой под мышкой, Юра стыдливо отводил глаза от знакомой растрепанной фигуры Баландина, который, поплевывая и болтая ногами, сидел на крыше металлического гаража и грыз подсолнухи или краденые зеленые яблоки. У Юры Рогозина было все, что полагается иметь мальчику из благополучной и обеспеченной семьи: красивая одежда, новенький велосипед и сколько угодно дефицитной жевательной резинки, но он завидовал Баландину, который обладал полной свободой. Кроме того, у Баланды были твердые кулаки, с помощью которых он мог в любой момент взять все, что ему требовалось: велосипед, жвачку и даже электрический маузер фирмы «Страуме» с лампочкой в стволе и трещоткой внутри корпуса, которым так гордился Юрик Рогозин. Не раз и не два юный Рогозин прибегал домой в слезах и с расквашенным носом, прежде чем понял, что с Баландой лучше делиться заранее, не дожидаясь начала военных действий.

Как-то незаметно их отношения потеплели и со временем превратились в настоящую дружбу. Рогозин много читал, и Баланда с горящими от возбуждения глазами слушал в его пересказе будоражащие мальчишечью душу истории Майн Рида и Дюма. В знак благодарности он научил Рогозина курить, сплевывать сквозь зубы и метко стрелять из рогатки по жирным и ленивым московским голубям. Баланда впервые дал Рогозину попробовать портвейн, и именно от него Юра узнал значение некоторых слов и выражений, которыми пользовался его отец, когда думал, что сын его не слышит.

Потом Рогозина-старшего перевели из райкома в ЦК, и семья сменила квартиру на более просторную и расположенную поближе к центру. Приятели стали видеться реже. Баландин с грехом пополам закончил восемь классов и поступил в строительное ПТУ, после которого пошел ишачить каменщиком в стройбате — военной кафедры в его ПТУ не было. Юрий Рогозин по окончании школы получил золотую медаль и через полтора месяца уже был студентом МГИМО, сознательно не заметив усилий, которые приложил к этому его отец.

Последний раз они виделись два года назад — как раз в тот день, когда Баланда получил повестку из военкомата, а Юрий готовился к сдаче первой в своей жизни летней сессии.

Писем они друг другу не писали, полагая это занятие пустой тратой времени, но, случайно столкнувшись на улице, не скрывали радости. Баланда щеголял в ушитой до немыслимого облегания парадной форме. Сапоги у него были любовно обработаны — голенища собраны гармошкой, высоченный каблук стопочкой, — а на кителе пестрело и сверкало такое количество непонятных значков, самодельных медалей, нашивок и сплетенных из бельевой веревки аксельбантов, что рядовой запаса Баландин больше напоминал генерала из какой-нибудь банановой республики, чем отечественного дембеля. Оказалось, что в Москве он первый день и ищет, по его выражению, «где бы вмазать».

Юрий сказал, что с этим проблем нет. Его родители вторую неделю грелись на пляжах Средиземноморья, так что и квартира, и дача остались в его полном распоряжении.

«Клево, — живо отреагировал Баландин. — Только я буду не один». Рогозин в ответ только пожал плечами: какая разница? Чем больше компания, тем веселее. Однокурсников из МГИМО он приглашать не стал: Баланда со своими приятелями не вписывался в компанию надутых интеллектуалов, с которыми учился Юрий.

Баланда притащил с собой человек пятнадцать, и все они сразу же почувствовали себя на даче бывшего инструктора ЦК КПСС Рогозина как дома, быстро перестав обращать внимание на Юрия, который предоставил им кров и закуску.

— Так ты чего, а? — справившись с непослушной «молнией», пристал к нему Баландин. — Неужто до сих пор не оприходовался?

— Да как-то… — пробормотал Рогозин.

— Чего? — проорал Баландин. — Ты ори громче, не слышно же ни хрена! Я не понял, ты трахался или нет?

— Нет! — гаркнул Рогозин, и в этот момент музыка смолкла.

В наступившей тишине стали слышны сосущие и чмокающие звуки, доносившиеся со всех углов комнаты. Кто-то принялся возиться с магнитофоном, поминутно с грохотом рассыпая кассеты.

— Музон давай! — крикнул кто-то.

— А что так? — с трудом ворочая языком, поинтересовался Баландин. Смотри, какие телки… Я специально их побольше привез… чтобы выбор был. Ты давай, братан, не теряйся.

Он снова перебрал горлышки стоявших на столе бутылок, вяло махнул рукой и, пошатываясь, удалился в темноту, откуда сразу же послышался женский визг и пьяное похохатывание. Потом снова загрохотала музыка, начисто заглушив все остальные звуки. Рогозин неопределенно повертел в воздухе растопыренной ладонью и зачем-то полез на второй этаж по винтовой лестнице.

Здесь была родительская спальня. Остановившись на верхней ступеньке лестницы, Юрий задрал голову и посмотрел на свое отражение в зеркальном потолке. То, что его старики устроили в своей спальне такой потолок, уже перестало его удивлять и шокировать. В конце концов, они тоже живые люди и иногда нуждаются в том, чтобы как следует оттянуться. А когда человеку за пятьдесят, для этого приходится все больше напрягать воображение.

Он осмотрелся и понял, что не один. На широченной родительской кровати, сбивая стеганое покрывало, возилась голая парочка. Музыка была слышна и здесь, но не так громко, и Рогозин без труда различал среди громыхающих аккордов преувеличенно страстные стоны и вскрикивания худосочной брюнетки, оседлавшей распростертого усатого блондина, одетого в одни дырявые носки. «Все покрывало запачкают», — подумал Юрий, но тут же махнул рукой: изменить что бы то ни было он теперь все равно не мог. Пусть пачкают, черт с ними. Не напрасно же папашка установил на даче стиральную машину-автомат — как чувствовал, ей-богу…

В глубоком кожаном кресле, кряхтя и похрюкивая, раскинулся еще один приятель Баландина. Лица его Юрий не видел, но из-под спущенных до самых щиколоток штанов выглядывали острые носы рыжих ковбойских сапог.

Обладателя сапог звали не то Владиком, не то Костиком — Юрий не запомнил. «Да плевать, как его зовут, — с завистью подумал он. — Зато как устроился!»

Владик (или Костик) устроился действительно неплохо. На каждом подлокотнике занятого им кресла сидело по полураздетой девице, и обе наперебой ласкали своего партнера, временами переключаясь друг на друга. Некоторое время Юрий с растущим интересом наблюдал за этой сценой. Потом он заметил, что стоит с отвисшей челюстью, сердито захлопнул рот, вздохнул и повернулся, чтобы уйти. Спустившись на две ступеньки, он вдруг остановился, обернулся и долгим взглядом посмотрел на компанию в кресле.

Юрию Рогозину был двадцать один год, но он до сих пор не встречался с девушками. Он не мог понять, что ему мешает, но что-то, несомненно, мешало: девушек он побаивался, и они платили ему тем же, старательно обходя стороной. Не раз, глядя в зеркало, он задавался вопросом, какого дьявола им нужно. Внешность, казалось бы, без патологий, ростом тоже не обижен, деньги есть, одет, как картинка из модного журнала… Так какого черта?

Он смотрел на группу в кресле, чувствуя растущее возбуждение. А что, собственно, такого? Почему хозяин дома должен бродить среди совокупляющихся гостей, как какое-то привидение? Чем он хуже остальных? Чем он хуже этого Владика… или Костика? Да ничем! А если как следует разобраться, то и лучше. А эти девчонки насели на него, как мухи на дерьмо, и облизывают… Кто они — малярши, вагоновожатые?

Должны почитать за счастье, если студент третьего курса МГИМО обратит на них внимание. И потом, зачем этому Владику или Костику сразу две? Он же так набрался, что и с одной, наверное, не справится. Вот подойти сейчас к ним, взять одну за руку… вон ту, со светлыми волосами, которая в колготках и без лифчика… взять за руку и сказать: «Пойдем». Что, не пойдет? Пойдет, как миленькая! Она чего хочет? Правильно, мужика! А я кто? Мужик! Ну так в чем же дело?

Он еще раз проверил цепь своих рассуждений и не нашел в ней ни одного слабого звена. Стараясь ступать твердо, Юрий подошел к креслу и, не давая себе времени на раздумья, взял блондинку за плечо. Плечо оказалось неожиданно прохладное, гладкое и упругое.

Блондинка прервала свое увлекательное занятие и обернулась, резким движением отбросив назад рассыпавшиеся по лицу волосы. Лицо у нее оказалось красивое, хотя и немного грубоватое. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что цвет ее волос имеет очень мало общего с тем оттенком, который был у них от природы. Глаза и губы девушки влажно поблескивали, щеки раскраснелись, на подбородке темнел мазок губной помады.

— Че надо? — без предисловий поинтересовалась она.

Ее подруга, воспользовавшись случаем, распласталась на Владике (или Костике), так что тот даже не заметил появления Рогозина.

— Пойдем, — сказал блондинке Юрий. — Они тут без нас разберутся.

Обнаженная грудь девушки притягивала его взгляд как магнитом. Он протянул руку и накрыл ладонью твердый розовый сосок. Блондинка отпрянула, едва не свалившись с подлокотника, и с треском ударила Юрия по запястью.

— Отвали, козел! — пьяным голосом выкрикнула она. — Ишь, чего удумал! Ты кто такой, чтобы меня лапать? И не пяль свои пьяные зенки, извращенец!

Рогозин вздрогнул и отшатнулся. Это было как оплеуха, тем более, что последнее бездумно брошенное блондинкой слово угодило в точку: в своих фантазиях Юрий Рогозин заходил очень далеко — гораздо дальше, чем мог рассчитывать в реальной жизни.

— Слышь, ты, как тебя, — продолжала блондинка, возвращаясь к своему прерванному занятию и глядя на Юрия через плечо, — принеси лучше выпить, а то мне не дотянуться.

Юрий постоял еще немного, до звона в ушах стискивая челюсти и прожигая блондинку взглядом. Он уговаривал себя, что обижаться на эту пьяную тварь просто глупо, но ничего не мог с собой поделать: голая гладкая спина, ласкающие пьяного Владика-или-Костика руки, длинные стройные ноги в колготках телесного цвета, сквозь которые виднелись узкие кружевные трусики, повернутый к нему затылок с копной крашеных соломенных волос, даже накрашенные темно-вишневым лаком ногти на ногах — все криком кричало о нанесенном ему незаслуженном оскорблении.

Плотно сдвинутые ноги блондинки медленно, томно двигались, потираясь одна о другую. Не отводя от них мрачного взгляда, Юрий попятился и остановился, уткнувшись в край туалетного столика. Стоявшие на столике бутылки мелодично звякнули.

— Выпить тебе, — пробормотал Рогозин, поворачиваясь к блондинке спиной. — Будет тебе выпивка, сука.

Он не глядя выплеснул из самого большого фужера остатки какой-то мутноватой дряни и наполнил его адской смесью пива и водки, для вида закрасив «Медвежьей кровью». Оглянувшись через плечо и убедившись, что за ним никто не наблюдает, Юрий потянул на себя выдвижной ящик и вынул оттуда хрустящую упаковку с голубыми таблетками. Таблетки принадлежали мадам Рогозиной, которая каждый вечер глушила себя лошадиными дозами снотворного, ссылаясь на повышенную возбудимость. Причиной этой возбудимости были лошадиные же дозы хорошего бразильского кофе, который мать Юрия просто обожала.

— Будет тебе выпивка, — повторил Юрий, раздавливая таблетку на поверхности стола большим пальцем, как клопа, и сметая крошки в фужер.

Он размешал пойло рукояткой массажной щетки, лежавшей здесь же, и повернулся к креслу, чувствуя себя почти трезвым. «Что это я делаю, а?» мелькнула шальная мысль, но он прогнал ее прочь. Эта сука не имела никакого права оскорблять его в собственном доме! Теперь он вправе сделать с ней все, что захочет…

Разгоряченная блондинка повернулась к нему, когда он похлопал ее по плечу, и, кажется, была удивлена, увидев у самого своего лица огромный фужер, до краев наполненный мутной жидкостью красноватого оттенка. Впрочем, в следующее мгновение она сцапала фужер, рассеянно кивнула в знак благодарности и единым духом выпила до дна. Ее перекосило.

— Это что за отрава? — сдавленным голосом спросила она, смахивая выступившие на глазах слезы.

— Дареному коню в зубы не смотрят, — равнодушно ответил Юрий, глядя на ее бедра. Теперь не имело ни малейшего значения, что говорить. После такой дозы эта кобыла не продержится и десяти минут, утром не вспомнит, с кем была и что с ней делали.

— И то правда, — согласилась блондинка. — Ну, вали, вали, красавчик. Не подглядывай.

— Э, братан, — с хрюкающим звуком высвобождаясь из недр молочно-белой женской плоти, заплетающимся языком выговорил обладатель ковбойских ботинок. — Дай закурить. Не в падлу, а? Помираю курить хочу, а встать не получается.

— Зато твой дружок стоит, как солдатик, — промурлыкала блондинка.

— Дык, елы-палы, — сказал Владик-или-Костик, давая понять, что иначе и быть не может.

Юрий непослушными пальцами нашарил в кармане сигареты, раскурил одну и сунул Владику-или-Костику в зубы, поскольку руки у того были заняты. Владик-или-Костик что-то промычал и несколько раз кивнул косматой головой. Брюнетка на кровати издала протяжный хриплый вопль, не то имитируя бурный оргазм, не то будучи не в силах совладать с собой. Юрий не обращал на нее внимания, целиком сосредоточившись на блондинке. Краем сознания он понимал, что делает глупость. В конце концов, компания подобралась такая, что он мог развлечься, не прибегая к таким сомнительным средствам, как насилие и снотворное, но при воспоминании о промелькнувшем на пьяном лице блондинки отвращении, его руки сами собой сжались в кулаки. Улыбнувшись троице в кресле кривой улыбкой, которой никто не заметил, Юрий засек время по своим часам и спустился вниз, пытаясь понять, что так громко стучит у него в висках: пульс или электронные барабаны «Депеш мод»?

Внизу на него снова налетел Баландин. Теперь он был вообще без штанов, но зато почему-то в рыбацких сапогах Рогозина-старшего, раскатанных во всю длину, то есть до самого паха. За столом опять жрали и пили, из угла торчали чьи-то ноги. Правая была в носке, к голой ступне левой прилип расплющенный окурок. Весело проорав что-то неразборчивое, Баландин ткнул Юрию в губы слюнявую беломорину с изжеванным мундштуком. Папироса издавала непривычный сладковатый запах. Юрий вопросительно посмотрел на приятеля.

— Пыхни, чудак! — прокричал Баландин, перекрывая «Депешей». — Травка первый сорт, в Москве такой не достанешь! Чистый кайф! Не бойся, с одного раза наркотом не станешь!

Юрий пожал плечами и принял из рук Баландина косяк. Затягиваясь пахучим дымом, от которого сразу же приятно закружилась голова, он обвел взглядом гостиную отцовской дачи, превратившуюся в филиал Содома и Гоморры.

— Ну как, нашел себе телку? — надсаживая глотку, поинтересовался Баландин. — Или тебе помочь? Я уже три раза разгрузился, так что могу теперь постараться для друга!

Юрий мгновение помедлил с ответом. Ему вдруг подумалось, что так, возможно, было бы лучше. Пусть бы Баланда, если уж он такой ушлый, подыщет ему какую-нибудь овцу — почище, постройнее и посговорчивее, а эта крашеная шлюха может убираться в тартарары вместе со своим Владиком или Костиком и подругой-лесбиянкой. Он посмотрел на часы. Прошло двенадцать минут. Приготовленный им адский коктейль наверняка уже подействовал. Юрий затянулся косяком и надолго задержал в легких дурманящий дым. Баландин смотрел на него с пьяным любопытством, в котором чудилась насмешка.

— Ну, так как?

Юрий отрицательно покачал головой.

— Нет, — крикнул он Баландину в самое ухо. Сам справлюсь! Дурное дело нехитрое!

— Молоток! — прокричал Баландин и крепко хлопнул его по плечу. — Давно бы так! А то ходишь, как этот… Пойду, пожру. После этого дела жрать хочется! Не, не надо! — отмахнулся он от протянутого Юрием косяка. Добивай сам! Или с телкой поделись… А мне уже — во!

Он чиркнул по горлу ребром ладони, чуть не свалившись при этом в камин, и виляющей походкой двинулся к столу. Юрий сделал богатырскую затяжку, разом спалив косяк до самого мундштука, швырнул окурок в огонь, еще раз посмотрел на часы и стал подниматься по лестнице.

Ступеньки двоились перед глазами, стены, пол и потолок пьяно раскачивались, норовя поменяться местами, и Юрию стоило немалых трудов добраться до второго этажа, не сломав себе шею.

Ситуация наверху изменилась. На кровати по-прежнему возились и вскрикивали, но теплая компания в кресле уже распалась. Владик-или-Костик успел поменяться с подругой блондинки местами, и теперь оба трудились в поте лица, не замечая ничего вокруг. Блондинка валялась на ковре возле кресла, как забытая тряпичная кукла. Она успела наполовину стащить с себя колготки, которые теперь держались только на ее левой ступне. Пустой фужер поблескивал поодаль.

Юрий подошел к ней и первым делом сдернул с ноги колготки. Скомкав скользкий невесомый нейлон в кулаке, он отшвырнул колготки в сторону и с пьяной ухмылкой покосился на широкий бледный зад Владика-или-Костика, ходивший вверх-вниз с механической размеренностью паровозного шатуна. Ему вдруг захотелось дать обладателю ковбойских ботинок хорошего пинка. Вместо этого Юрий наклонился, подхватил блондинку под мышки и с натугой поволок вперед.

Ощущая ладонями ее горячий скользкий пот, Юрий присел и перебросил свою добычу через плечо, как мешок с картошкой. Разгибаясь, он потерял равновесие и чуть не упал.

Он немного постоял, озираясь. На него по-прежнему никто не обращал внимания.

— Пока, уроды, — негромко сказал он и двинулся к дверям, которые вели на лестничную площадку.

Поднявшись по десяти скрипучим ступенькам, он пинком открыл обитую дерматином дверь и вошел в мансарду. В маленькой, обшитой сосновыми досками комнатушке не было ничего, кроме узкой кровати, тумбочки и окна с ситцевой занавеской. С облегчением свалив свою ношу на скрипучую кровать, Юрий захлопнул дверь и щелкнул выключателем: чтобы удовольствие было полным, ему требовался свет.

Обернувшись, он с удивлением увидел, что блондинка открыла глаза. Это действительно была кобыла: по крайней мере, здоровье у нее оказалось лошадиное. Рогозин торопливо двинулся к кровати, на ходу расстегивая брючный ремень.

Блондинка вдруг неожиданно села и выбросила перед собой ногу, целясь Юрию в пах. Она еще не совсем пришла в себя, и удар пришелся в бедро. Юрий выругался и навалился на нее всем весом, опрокидывая на кровать, прижимая изо всех сил, безжалостно подавляя слабое сопротивление, с треском срывая последний кружевной лоскуток. Оглушенная алкоголем и снотворным, блондинка отбивалась совсем слабо, но этого хватило для того, чтобы Юрий окончательно потерял голову. Он намеренно причинял ей боль, распластывая, вонзая жадные пальцы в податливую горячую плоть, накручивая на кулак крашеные волосы.

Блондинка принялась орать, словно ее режут.

— А-а-а-а-а! — вопила она. — Милиция! Кто-нибудь! Помогите! Люди, помогите!

В доме по-прежнему грохотала музыка. Если бы даже было тихо, никто из гостей не обратил бы внимание на доносившиеся с мансарды вопли. Но тут ему некстати вспомнилось, что форточка открыта, а через дорогу, в какой-нибудь сотне метров от дома Рогозиных, стоит дача полковника КГБ Жвирова. Если Жвиров сейчас на даче, дело может плохо кончиться. «Что же это, Валерий Константинович, — скажет Жвиров Рогозину-старшему при встрече, — сынок-то ваш совсем распустился. Шум, гам, музыка на весь поселок, баб каких-то всю ночь насиловали…»

— Молчи, сука, — яростно прохрипел Юрий и попытался зажать блондинке рот. Та цапнула его зубами — цапнула всерьез, до крови. Юрий одернул прокушенную ладонь, и блондинка снова завопила.

Юрий размахнулся и что было сил ударил ее кулаком по лицу. Голова девушки стукнулась о деревянную соску кровати. Блондинка завизжала, как циркулярная пика, и двинула его коленом в пах. Юрий озверел и принялся молотить ее кулаками по голове, забыв обо всем, помня только одно: эту тварь нужно заставить замолчать. Он схватил ее за волосы и несколько раз с силой ударил затылком о спинку кровати, слыша треск и не понимая, что именно трещит: дерево или кость.

Наконец блондинка замолчала, издав напоследок странный булькающий звук. Юрий некоторое время тупо разглядывал застрявшие между пальцами спутанные клочья ее крашеных волос. Он встал, отступил от кровати и посмотрел на свою жертву.

Все-таки она была чертовски красива. Тело у нее было белое, длинное, с крутыми бедрами, сильными, красиво очерченными икрами и высокой грудью, казавшейся еще выше и крепче из-за того, что девушка лежала на спине.

Рассыпавшиеся соломенные пряди скрывали изуродованное, разбитое и вспухшее лицо, руки и ноги были широко раскинуты. Юрию показалось, что подушка под ее головой изменила цвет с белого на красный, но он глянул туда лишь мельком: смотреть на ноги было интереснее. Как, черт возьми, широко она их раскинула! Будто нарочно, честное слово…

Постель оказалась сырой, и даже не сырой, а мокрой, но Юрия это не остановило. Его уже ничто не могло остановить.

…Все кончилось безобразно быстро, липко и буднично. Рогозин коротко застонал и в последний раз запустил скрюченные пальцы в крашеные соломенные пряди. Когда он вынул их оттуда, пальцы были красными и влажно поблескивали. Юрий перевел взгляд со своих окровавленных рук на лицо блондинки и только теперь заметил, что она не дышит. Некоторое время он боролся с желудком, пытаясь переварить это открытие, а потом опрометью бросился к дверям, но не добежал: на полдороге его вывернуло наизнанку. Он разогнулся, кряхтя и постанывая, подтянул штаны, оглянулся на кровать, и его снова вырвало.

— Сука, — проскулил он, садясь на пол. — Чертова трахнутая сука, что же ты со мной сотворила…

Через полчаса его нашел Баландин. Юрий по-прежнему сидел на заблеванном полу, вцепившись в волосы испачканными в крови руками, и, раскачиваясь из стороны в сторону, монотонно повторял:

— Сука… Ах, сука… Ну, сука…

Баландину хватило одного-единственного взгляда, чтобы все понять. Окоченевшее в неестественной позе тело на кровати, кровь на подушке и на пальцах Рогозина, запахи мочи, спермы и рвоты — все это говорило само за себя.

Мигом протрезвев, Баландин подскочил к приятелю, сгреб его за грудки и рывком поставил на ноги.

— Ты что наделал, студент?! — яростно прошипел он прямо в остекленевшие от скотского ужаса глаза Рогозина. — Ты что тут наковырял, сучье вымя?! Ты же ее замочил, недоумок!

— Зн…аю, — заикаясь, с трудом выговорил Рогозин. — Что будет, Баланда? — спросил он, с надеждой глядя в перекошенное лицо приятеля. — Что теперь будет, а?

— Тюряга будет, — ответил Баландин и с отвращением оттолкнул его от себя. — Ну и козел же ты, братуха. Нажрал плечи на папашиных харчах! Сила есть — ума не надо.

— Как — тюряга? — тупо переспросил Рогозин. В отличие от Баландина, он, казалось, с каждой минутой делался все пьянее. — Мне нельзя в тюрягу. У меня экзамены…

— Вот пидор, — возмутился Баландин. — Экзамены у него. Все, брат, сдал ты свои экзамены… Да погоди ты, не трясись Перестань выть, сука!!!

Рогозин испуганно замолчал и выпустил руку приятеля, за которую цеплялся, как утопающий за соломинку. Баландин задумался, хмурясь и кусая губы.

Наконец он вздохнул, приняв какое-то решение, и оглянулся на кровать. Лицо его досадливо сморщилось.

— Ладно, — сказал он со вздохом. — Черт бы тебя побрал… Какая баба была!.. Машина есть?

— Папашина «в-вольво» в гараже, — с запинкой откликнулся Рогозин.

— Ключи?

Рогозин торопливо закивал.

— Иди вниз, выгоняй машину. Багажник открой… Только тихо! Не вздумай еще кому-нибудь покаяться. С машиной-то справишься?

Рогозин снова кивнул, — Да? — с сомнением переспросил Баландин. — Если справишься так же, как с ней, — он кивнул в сторону постели, — то лучше не надо… Ладно, ладно, не заводи опять свою волынку… Ступай. Стой!

Рогозин замер в дверях и медленно обернулся.

— Что? — испуганно спросил он.

— Штаны застегни, придурок, — криво усмехнулся Баландин.

…Через три минуты из окна мансарды вывалился какой-то продолговатый, завернутый в простыни тюк и с тяжелым треском приземлился в кустах сирени, росших на заднем дворе рогозинской дачи. В доме продолжала грохотать музыка, и никто из гостей не заметил, как зеленая «вольво» со свежей вмятиной на переднем крыле, полученной при выезде из гаража, выкатилась за ворота и, бешено ревя двигателем, скрылась за поворотом ухабистой проселочной дороги.

Было два часа ночи третьего июня тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. В два часа семнадцать минут зеленую «вольво» с пьяными водителем и пассажиром и завернутым трупом в багажнике остановил случайный милицейский патруль. Патрульные долго гнались за петляющей иномаркой по ночному шоссе и разрядили целую обойму, прежде чем одна из пуль угодила в правый скат, и «вольво», вильнув в последний раз, нырнула в кювет.

Вечеринка на даче Рогозиных удалась на славу.

Глава 2

Запыленная зеленая змея пассажирского поезда плавно, без толчка замерла у платформы Казанского вокзала. Двери вагонов открылись, выпуская на перрон пеструю, навьюченную багажом толпу пассажиров. Перрон мгновенно наполнился сутолокой, вдоль вагонов, громыхая тележками, заспешили носильщики. Закудахтали обремененные пудовыми сумками мамаши, безуспешно пытаясь приструнить своих вырвавшихся на волю из душного вагонного плена детишек, забубнили железными голосами репродукторы. Вечно взмыленные и озабоченные командировочные в сбитых на сторону галстуках и неизменных шляпах, держа наперевес дорожные сумки, топоча, устремились к метро.

Чье-то чадо протяжно канючило, требуя одновременно подать горшок, мороженое и такси. Измученные бледные родители вслед за командировочными волокли чадо к станции метро, провожаемые сочувственными и в то же время раздраженными взглядами проводницы и попутчиков.

Постепенно хаотичное движение на перроне упорядочилось, приобретя вид своеобразной людской реки, которая текла в узком русле между двумя составами, направляясь к привокзальной площади. Когда толпа схлынула, стоявший у двери восьмого вагона человек лет тридцати, выглядевший намного старше, неторопливо закурил, нервным движением оправил ворот летней рубашки, подхватил тощую спортивную сумку и не спеша двинулся в сторону метро.

Он шел по перрону, полной грудью вдыхая ни с чем не сравнимый московский воздух. Оказалось, что за одиннадцать лет он ничего не забыл. Конечно, многое изменилось с тех пор, и воздух в Москве стал уже не тот — в нем ощутимо прибавилось выхлопных газов, — но запах остался. Человек, в кармане которого лежал паспорт на имя Виталия Григорьевича Головинова, Он мог с уверенностью сказать, чем именно пахнет Москва, но запах был, и теперь, после долгого отсутствия, он убедился, что этот неуловимый аромат не являлся плодом его фантазии.

Спохватившись, он ускорил шаг, догнал толпу пассажиров и смешался с ней, сделавшись незаметной каплей в людской реке. В Москве помимо запаха существовали и такие неприятные вещи, как милицейские патрули и паспортный режим. Человек, именовавший себя Головиновым, не заблуждался по поводу своей внешности: он знал, что от него за версту разит зоной Украденный у пьяного попутчика на вокзале в Потьме паспорт с вклеенной кустарным способом фотографией мог выручить его только при поверхностном досмотре, но более тщательная проверка наверняка закончилась бы для него скорым возвращением в «места не столь отдаленные».

Рукава его просторной, с чужого плеча, белой рубашки были опущены и застегнуты у запястий, чтобы скрыть корявую вязь покрывавших руки татуировок. Широкие костлявые плечи привычно сутулились, обтянутое сухой, продубленной морозом и солнцем кожей лицо с первого взгляда напоминало волчью морду. Глубоко запавшие выцветшие глаза с нездоровыми, желтоватого цвета, белками смотрели угрюмо и настороженно. В жестком ежике отраставших волос густо серебрилась ранняя седина, сквозь которую неприятно розовели извилистые рубцы старых шрамов. На его правой руке недоставало двух пальцев — безымянного и мизинца. На левой, в которой он держал сигарету, мизинец был. Был там и большой палец, зато остальные три отсутствовали, так что кисть руки напоминала изуродованную крабью клешню, вдобавок ко всему украшенную татуировкой. Даже походка у лже-Головинова была не такой, как у всех людей — шаркающая иноходь усталого зека, морозным зимним вечером бредущего в родной барак с лесной делянки. Впечатление усиливалось тем, что при ходьбе он сильно хромал на правую ногу.

Выйдя на площадь, он остановился, не обращая внимания на маячивший неподалеку милицейский патруль. Его взгляд словно прикипел к огромному, в полстены, рекламному щиту, с которого лучезарно улыбалась длинноногая загорелая красотка в бикини. Позади красотки синело теплое море с полосатыми пузырями надутых тугим бризом парусов. Красотка держала в руке трубку мобильного телефона, увеличенное изображение которого красовалось слева от нее. Над головой красотки была выведена надпись: «Весь мир в ладони с мобильной сетью „Эра“!» Ниже, на уровне загорелых колен, располагалось пояснение для особо непонятливых:

«Чтобы не отстать, нужно торопиться!»

— Если хочешь есть варенье, не лови хлебалом мух, — перевел эту надпись на привычный ему язык пассажир с чужим паспортом и нехорошо усмехнулся. Если бы владелец и президент правления компании «Эра» Юрий Валерьевич Рогозин сумел видеть эту усмешку, с ним бы случился инфаркт, поскольку сверкающий сталью оскал лже-Головинова предназначался персонально ему. Не будь на свете Юрия Рогозина, человек с волчьей физиономией ни за что не стал бы рисковать вновь обретенной свободой, воруя чужой паспорт и отправляясь в Москву. За Рогозиным числился старый должок, и теперь настало время платить по счетам.

Игорь Баландин вернулся домой.

Зона обошлась с Баландиным круто. Собственно, ничего другого он и не ожидал: тех, кто сидел по сто пятнадцатой, за проволокой во все времена не жаловали. Наслышанный о том, что бывает в таких местах с насильниками, Баландин держался тихо и незаметно, по мере сил и возможностей изображая глухонемого, но это не помогло. К нему присматривались неделю, а потом подстерегли в душевой и «опустили» со звериной жестокостью, на которую способны только зеки. Баландин отбивался молча, отчаянно и бесстрашно, но он был один, и огромный срок висел над ним свинцовой могильной плитой, лишая дальнейшее существование не только перспектив, но и какого бы то ни было смысла. Полуживого от побоев, с сильным кровотечением из ануса его доставили в лазарет. Он вышел оттуда через две недели, и все снова повторилось. Лежа на продавленной больничной койке с забинтованной головой, Баландин принял твердое решение покончить с собой, но потом ему вспомнилась перекошенная от ужаса физиономия Рогозина, и он понял, что не сможет умереть прежде, чем не посчитается с этим маменькиным сынком.

…Их взяли тепленькими — пьяных, обкуренных, в угнанной машине, в багажнике которой лежал еще не успевший остыть труп. Когда багажник открыли, Рогозин сделал круглые глаза и с огромным изумлением поинтересовался у милиционеров, что это такое — вот это, в простынях. «Это не наше», — возмущенно сказал он. «Да, — отлично понимая, что все напрасно, поддержал его Баландин. — Черт его знает, откуда здесь эта хреновина.» «Заткнитесь, уроды, — сказал им угрюмый сержант, освещая их мощным фонариком. — Вы же по уши в кровище. Как с бойни, ей-богу».

Это было не совсем так. На руках и одежде Баландина осталось всего несколько пятнышек… ну, пусть не пятнышек, а пятен. Вот Рогозин действительно перемазался, как передовик производства с мясокомбината, и не мудрено: ведь он убил чертову бабу практически голыми руками.

О том, что Рогозин на свободе, Баландин узнал на десятый день пребывания в СИЗО. Въедливый следак долго путал его мудреными вопросами, заставляя по двадцать раз повторять одно и то же, и в конце концов сказал прямо: «Дело твое, парень, труба. Как ни крути, а соучастие тебе обеспечено. Получается преступная группа. У Рогозина характеристики с места учебы, золотая медаль, безупречная репутация, блестящее будущее и, главное, большой папа. А что у тебя — сам знаешь. Так что ты, гражданин Баландин, запросто потянешь на организатора. Учитывая характер преступления и отягчающие обстоятельства, это будет лет пятнадцать, а те и, чем черт не шутит, полновесная „дырка“… Так что подумай, Баландин, стоит ли игра свеч».

Баландин думал. Это было непривычное занятие. Сосед по камере, вечно потный красномордый брюхай, вдоль и поперек исполосованный мастями, посоветовал ему взять все на себя. Спустя четыре года Баландин встретил его на этапе.

Кто-то издалека показал ему смутно знакомое лицо и объяснил, что это знаменитый на все лагеря стукач и подсадной, которого тысячу раз клялись посадить на пику и который вопреки здравому смыслу и лагерным законам продолжал жить: жрать, пить чифирь и странствовать из зоны в зону, из одного следственного изолятора в другой, верой и правдой служа кумовьям и следакам. Но тогда, в своей самой первой камере, Баландин этого не знал, и слова разжиревшего провокатора казались ему чуть ли не голосом с небес. Сосед подсказывал выход — не самый приятный, но единственно возможный. Все, чего мог добиться Баландин, отстаивая правду, — это утянуть Рогозина за собой, намотав себе самому лишний срок, а то и, как недвусмысленно намекал следователь, высшую меру.

Лишь годы спустя до него дошло, что все было разыграно, как по нотам, и наверняка щедро оплачено из глубокого кармана Рогозина-старшего. А тогда, тем дождливым серым летом, он не придумал ничего лучшего, как подписать признание.

Рогозина в зале суда не было. Прокурор задавал Баландину вопросы, на которые нужно было отвечать только «да» или «нет». Баландин, которому все это окончательно осточертело, отвечал «да»: да, да, да. Был. Знал. Пил. Курил. Занимался развратом. Да. Был пьян, ничего не помню, да. Да, угнал. Пытался скрыться. Да.

Что — да? Ну как это — что? Да, признаю. Конечно, признаю. Раскаиваюсь, да. Чистосердечно.

Показания свидетеля Рогозина были представлены суду в письменном виде и зачитаны вслух. Свидетель Рогозин сообщал, что он ровным счетом ничего не знает, и что в машине вместе с подсудимым Баландиным оказался против собственной воли: Баландин вынудил его погрузить тело в багажник и сесть за руль, угрожая ножом. Что это был за нож, куда он потом подевался, и каким образом обнаруженная на теле сперма Рогозина превратилась в сперму его приятеля Баландина, показания не объясняли. Баландина очень впечатлило то обстоятельство, что эти вопросы никого, кроме него самого, не волновали.

Позже пришла обида, а следом за ней холодная, лишенная всяких примесей злоба.

За одиннадцать лет лагерей Баландин потерял все, кроме этой злобы. Взамен он приобрел пожизненную хромоту и массу хронических заболеваний, самым веселым из которых был туберкулез, уже вошедший в стадию кровохарканья.

Продолжая внимательно разглядывать рекламный щит, Баландин запустил клешнястую руку в задний карман джинсов и вынул кожаный бумажник, который свистнул у закемарившего по пьяному делу командировочного вместе с паспортом и дорожной сумкой. Наличности в бумажнике было негусто, но Баландин не думал об экономии: прежде чем пришить Рогозина, он намеревался как следует его подоить. Он даже знал, где искать старого дружка: перед самым выходом на свободу ему удалось посмотреть в программе «Время» интервью с главой концерна «Эра» Рогозиным.

Порывшись в бумажнике, Баландин выудил оттуда телефонную карточку и уже в который раз с интересом осмотрел ее с обеих сторон. Когда его посадили, таких еще не было. В ту пору многого не было из того, что он видел сейчас вокруг. А машины-то, машины! Куда до них похожей на бронированную мыльницу «вольво», на которой они с Рогозиным пытались вывезти с дачи труп!

Глядя вокруг, Баландин чувствовал себя путешественником во времени конечно, совсем не тем, которого описал Уэллс в своей «Машине времени». Да и совершенное Баландиным путешествие вряд ли заслуживало доброго слова. Ему вспомнилось, как один доморощенный зоновский философ убеждал его, что все на свете делается к лучшему: дескать, не случись этого убийства, он, Баландин, продолжал бы считать Рогозина своим закадычным другом, и тот непременно подставил бы его в какой-то другой ситуации, так что все могло закончиться еще хуже.

«Баран ты, — сказал философу Баландин. — Куда уж хуже-то?» Насколько он мог припомнить, философ так и не нашелся с ответом.

Больше не глядя на рекламный щит с телефонной красоткой, Баландин закурил еще одну сигарету и обвел площадь долгим пристальным взглядом. Его внезапно охватило расслабляющее чувство возвращения домой, словно он был вернувшимся из кругосветного плавания моряком. На мгновение старые счеты показались ему неважными. Эка невидаль — струсивший студентик! Много чести — гоняться за этой швалью.

Баландин удивленно приподнял брови: такого благодушия он от себя не ожидал. Мечта разделаться с Рогозиным помогла ему выжить, и он не собирался отступать от задуманного только потому, что Москва, видите ли, сохранила присущий ей запах.

Игорь Баландин не для того парился в зоне целых одиннадцать лет, чтобы раскиснуть и повернуть назад, увидев Каланчевскую площадь.

Баландин повернулся спиной к рекламному щиту и двинулся к примеченному заранее таксофону, зажав телефонную карточку между большим пальцем и мизинцем левой руки. Быстро сориентировавшись, что к чему, он вставил карточку в щель таксофона, снова повернулся лицом к рекламному щиту и набрал указанный там номер.

Дозвонился он с третьей попытки и без предисловий поинтересовался, как ему найти господина Рогозина.

Дрессированная сучка на том конце провода вежливо, с напевным московским акцентом сообщила ему, что справок не дает. Баландин подавил в себе острое желание спросить, что, в таком случае, она дает и кому конкретно, вежливо извинился и прервал связь, тут же набрав второй обозначенный на рекламном щите номер.

Результат оказался аналогичным. Ему даже почудилось, что он разговаривает с той же девицей, что и в первый раз, но этого, конечно же, просто не могло быть. Баландин повесил трубку и двинулся к станции метро. Неудача не обескуражила его. Он и не надеялся добраться до такого человека, как Рогозин с первой же попытки.

Весь день он провел в поисках, и только ближе к вечеру удача улыбнулась ему. В каком-то мелком рекламном агентстве, ютившемся в подвальном помещении на окраине Северного Бутова, за полчаса до закрытия ему удалось стянуть со стола зазевавшейся секретарши толстый бизнес-справочник с желтыми страницами Он ушел прежде, чем кто-то хватился пропажи, унося в своей дорожной сумке пухлый том в мягком бумажном переплете.

Через десять минут он уже сидел на скамейке в сквере, покуривая и неторопливо перелистывая желтые страницы. Вскоре он нашел то, что искал, и удовлетворенно кивнул.

Дорога к Рогозину была открыта. Баландин ухмыльнулся.

Похоже, драгоценный Юрий Валерьевич напрочь забыл о его существовании.

Что ему грехи туманной юности? Для него тот июньский день давно умер, затерявшись в далеком далеке, неразличимо слившись с четырьмя тысячами других дней и ночей, — не то, что для Баландина, в жизни которого зияла огромная брешь шириной в одиннадцать лет. На одном краю этой пропасти был только что уволенный в запас сопливый рядовой стройбата, на другом харкающий кровью изуродованный полутруп с волчьей мордой и стальными зубами, до сих пор не отдавший богу душу только потому, что хотел отомстить. А Рогозин о нем давным-давно и думать перестал.

— Зря, — вслух сказал Баландин, убирая справочник в сумку. — Зря, Юрик. Дорого тебе это обойдется!

Он снова достал бумажник и пересчитал наличность.

Наличности, как и следовало ожидать, кот наплакал: за одиннадцать лет Москва сделалась еще более дорогим городом, чем была когда-то. Проглоченные на бегу хот-доги стояли у Баландина в глотке, в то время как привыкший к строгому лагерному распорядку желудок урчал, настойчиво требуя пищи. Баландин вспомнил своего первого «кума». Ознакомившись с его личным делом, брюхатый майор ухмыльнулся и сказал: «Баландин? Хорошая фамилия. Здесь тебе самое место. Давай, Баландин, привыкай к баланде».

Баландин встал со скамейки и бесцельно побрел по аллее. До наступления темноты оставалось еще не меньше двух часов. Он потратил остаток денег на очередной хот-дог, запив его бутылкой крепкого темного пива.

Вытряхнув из бумажника мелочь, Баландин пополнил истощившийся за день запас сигарет и долго гулял по вечерней Москве. В этой прогулке не было ровным счетом ничего романтического: волк со стальными челюстями кружил по городу, высматривая добычу.

Наконец ему повезло. У подъезда шестнадцатиэтажного дома остановилась сверкающая черным лаком «вольво».

Из машины неторопливо выбрался квадратный, уже успевший основательно заплыть жиром бритоголовый тип с золотой цепью на шее. В руке он держал пухлую сумочку из толстой натуральной кожи, похожую на кошелек-переросток, на брезгливо оттопыренной нижней губе дымилась дорогая сигарета. Баландин быстро огляделся по сторонам. Темный двор был пуст, где-то играла музыка. Прислушавшись, Баландин узнал тот самый альбом «Депеш мод», что звучал в тот вечер на даче Рогозина. Неторопливо шагая наперерез бритоголовому, Баландин подумал, что все это будто подстроено: и «вольво», и «депеш»…

— Эй, парень, — окликнул он бритоголового, — дай денег.

Бритоголовый остановился и без тени испуга оглядел Баландина с головы до ног при свете уличного фонаря. На его круглом сытом лице мелькнула полупрезрительная понимающая улыбка.

— Откинулся, волчара? — спросил он, запуская руку в глубокий карман брюк. Баландин не двинулся с места и не ответил. Бритоголовый на некоторое время многозначительно задержал руку в кармане, потом сделал вид, что передумал, расстегнул свою сумочку, выудил оттуда двадцать долларов и протянул Баландину. — Держи, старик. Дело понятное. Только имей в виду, что в Москве так с людьми не разговаривают. Можно наскочить на неприятности. Если просишь — проси вежливо. Теперь все нервные. Чуть что, сразу пулю в башку и в дамки. Москва, братан, любого нагнет. Понял, нет? На, держи, не тушуйся.

— Этого мало, — сказал Баландин, не делая попытки взять деньги.

— Да ты что, козел? — мгновенно утратив все свое благодушие, возмутился бритоголовый. — Ты что, сучара драная, совсем оборзел? Развелось вас, тварей, ногу поставить некуда…

Договорить он не успел, потому что Баландин быстро шагнул вперед и трижды быстро ударил его: растопыренной левой клешней в глаза, правым кулаком в горло и коленом в пах. Удары были жестокими и эффективными. Бритоголовый, хрипя и булькая, рухнул на колени, не зная, за что хвататься первым делом. Секунду Баландин смотрел на него, думая, как быть дальше. Дело решили «вольво» и «Депеш мод». Волк шагнул вперед, хорошенько прицелился и нанес своей жертве страшный удар носком ботинка. Бритоголовый всхрапнул, как лошадь, и упал лицом вниз, ударившись головой о бордюр, Баландин, хромая, шагнул вперед, снова занес ногу и с силой опустил ступню на шею бритоголового, который, скорее всего, уже и без того был мертв. Услышав, как хрустнули шейные позвонки, Баландин мрачно улыбнулся.

Удача действительно была на его стороне. В сумочке бритоголового оказалось больше полуторы тысяч долларов и толстая пачка российских рублей. Кроме того, Баландин разжился золотым «ролексом», цепочкой, перстнем, пачкой дорогих американских сигарет и фирменной зажигалкой «зиппо», которая, если верить рекламе, не гаснет даже на самом сильном ветру.

К сожалению, правый карман бритоголового, в котором тот так многозначительно держал руку, оказался пуст.

Баландин, который почти не сомневался в том, что так оно и есть, все-таки был разочарован: пистолет ему был нужнее денег.

— Фуфлыжник, — на прощание сказал Баландин трупу и бесшумно растворился в темноте.

Первый день, проведенный Игорем Баландиным в родном городе после долгой разлуки, закончился.

* * *

— Я вот думаю, — глубокомысленно изрек Илларион Забродов и интригующе замолчал, взвешивая на ладони метательный нож с широким обоюдоострым лезвием.

Полковник Мещеряков, который со всеми удобствами расположился в любимом кресле хозяина и неторопливо потягивал хороший коньяк, закусывая его дымом дорогой сигареты, покосился на своего бывшего подчиненного и лучшего друга сквозь дымовую завесу и промолчал. «Фиг тебе, — злорадно подумал он. — Тот, кто сказал „а“, непременно скажет и „бэ“. А я тебя за язык тянуть не собираюсь. Ломаешься, как девка на выданье, совсем обалдел от безделья».

Пауза затянулась. Бывший инструктор спецназа в последний раз взвесил нож на ладони, задумчиво повертел его в пальцах, недовольно поморщился, положил его на стол, взял другой, пожал плечами, снова взял со стола предыдущий нож и почти не глядя метнул его в укрепленный на противоположной стене липовый спил. Нож с глухим стуком вонзился в самый центр мишени.

— Ты почему не бреешься? — нарушил молчание Мещеряков.

— Я думаю, — лаконично отозвался Забродов. Брошенный им нож вошел в мишень так близко от первого, что металл издал протестующий скрежет.

— И о чем же ты думаешь, если не секрет? — спросил Мещеряков, забыв о данном себе минуту назад обещании.

Он смотрел на нож, который с глухим прерывистым гудением вибрировал в центре липового спила, и не заметил промелькнувшей на заросшем недельной щетиной лице Забродова ехидной улыбки.

— Думаю, не отпустить ли мне бороду, — сказал Илларион, примериваясь перед очередным броском.

— Фу, гадость какая! — скривился Мещеряков.

— Не спорю, — покладисто согласился Забродов. — О вкусах, друг мой Андрюша, вообще спорить не принято. Допускаю, что ты в силу неизвестных мне причин можешь не любить мою потенциальную бороду. Впрочем, кто знает: возможно, тебе понравится…

— Тьфу, — отреагировал полковник. — Может, мне уйти?

— Зачем это? — живо поинтересовался Забродов.

— Ну, мне всегда казалось, что, если у человека понос, он нуждается в уединении. Пусть даже понос словесный.

— Грубо, — печально сказал Забродов — Грубо и в корне неверно. Что же мне теперь, задыхаться от…

— От собственной вони, — с готовностью подсказал Мещеряков.

— От недостатка общения, солдафон! И потом, ты ведь никуда не уйдешь. На столе еще полбутылки коньяку, куда же ты пойдешь-то?

— Дурень, — обиделся Мещеряков. — Подавись ты своим коньяком. Я, между прочим, задал тебе вопрос и до сих пор не получил ответа.

— Это про бороду, что ли?

— Нет, — в душе умиляясь собственному долготерпению, кротко произнес Мещеряков. — Не про бороду. Плевать я хотел на твою бороду, если хочешь знать.

— Хорош же я буду в заплеванной бороде, — огорченно сказал Забродов. Нет, борода отменяется. Ну тебя к дьяволу, верблюд, с тебя станется… — Он вдруг сделался серьезным. — А на твой вопрос, Андрей, я уже ответил.

— Что-то не припомню, — сердито проворчал полковник, наполняя свою рюмку.

— А это потому, что вопрос не стоил ответа. К чему впустую сотрясать воздух? Ты спросил, не может ли оказаться так, что террористов Масхадова и Хаттаба инструктирует кто-то из наших спецов. Но ведь ответ очевиден! Ты просто засиделся в кабинете, Андрей.

Смотайся на полигон, посмотри, как работают наши курсанты. Это тебе не водители-камикадзе, которые таранят кирпичные стены на грузовиках со взрывчаткой. Будь у этих сволочей хотя бы парочка настоящих спецов, мы давным-давно вылетели бы из Чечни вверх тормашками. Ну, если не из Чечни, то из Совета Европы наверняка, потому что тогда в Ичкерии пришлось бы воевать по-настоящему.

— А сейчас там, по-твоему, в игрушки играют? — язвительно осведомился Мещеряков.

Илларион в ответ только махнул рукой.

— Вот я и думаю, — повторил он, — не отпустить ли мне бороду? Хаттаб, в отличие от тебя, обожает небритых мужчин. Заодно и подзаработаю. Куплю себе, понимаешь, новый «лендровер», а то мой старикашка что-то барахлит в последнее время… Да! И галстук тебе подарю!

— Трепач, — буркнул Мещеряков и залпом осушил рюмку.

Он не подал вида, но мысль о том, что мог бы натворить, воюя на стороне Хаттаба, такой человек, как Забродов, заставила его содрогнуться. Пожалуй, заданный Иллариону вопрос и в самом деле был чересчур поспешным и недостаточно продуманным, решил полковник.

Впрочем, слова Иллариона навели его на мысль. Мещеряков задумчиво подвигал нижней челюстью, прикидывая, с какой стороны лучше всего начать атаку. Забродов, с откровенным любопытством наблюдавший за этой пантомимой, выставил перед собой кверху острием метательный нож и отрицательно помахал им из стороны в сторону, как указательным пальцем.

— Ни-ни, — проникновенно сказал он. — Ни боже мой. Даже и не думай, никуда я не поеду. Чего я там не видел, в твоей Чечне?

— При чем тут Чечня? — буркнул Мещеряков, очень не любивший убеждаться в том, что Забродов по-прежнему видит его насквозь. — Точнее, при чем тут ты? Я и не думал предлагать тебе ничего подобного.

— Правда? — обрадовался Илларион. — А мне показалось… Ну, извини. Не думал, и не надо. В самом деле, думающий полковник — это же нонсенс, небылица вроде розового слона.

Мещеряков привычно пропустил этот выпад мимо ушей и немедленно нанес ответный удар.

— И потом, староват ты уже для Чечни, — мстительно заключил он.

— Золотые твои слова, — невозмутимо согласился Забродов. — Стар, стар… Очень стар…

— Супер стар, — закончил за него Мещеряков, и оба рассмеялись. — А все-таки, — продолжал гнуть свое полковник, — если мы с тобой думали не об одном и том же… почему ты, в таком случае, небрит?

— Ты мне еще наряд вне очереди впаяй, — проворчал Илларион, — или пять суток губы. Не успел я побриться, ясно? Неделю на озере сидел, а бритву, черт бы ее побрал, дома оставил. Вернулся домой, дай, думаю, побреюсь… А тут ты со своей чепухой.

— Ничего себе — чепуха! — обиделся Мещеряков. — Ну ты даешь, пенсионер. Там люди гибнут, а он тут ножичками балуется и говорит, что это чепуха.

— Там гибнут солдаты, — поправил его Илларион. — Гибнут не по моей вине, заметь, а в результате, скажем так, некомпетентности некоторых лиц.

— Вот ты бы это дело и изменил, — с преувеличенным энтузиазмом вставил Мещеряков, наперед зная, каким будет ответ.

— Нет, Андрей, — негромко сказал Забродов, опускаясь в кресло и наливая себе коньяка. — Нет, дружок. Этот номер у тебя не пройдет. Ты ведь знаешь, однажды я уже пытался, как ты выразился, «изменить». Второй попытки уже не будет. Помнишь, как в детском саду говорили? «Рыбка передом плывет, а назад не отдает».

— Ты что же, в детский сад ходил? — с притворным изумлением спросил Андрей.

— Представь себе. И в детский сад, и в среднюю школу, и на комсомольские собрания…

— Постой-постой… «Ты комсомолец? — Да! — Ужель не поумнеешь никогда?» — уныло процитировал Мещеряков.

— Вот именно, — сказал Илларион. — А в Чечне грамотных ребят хватает и без меня. И там, и здесь, в Москве, и вообще везде.

— А кто виноват? — агрессивно спросил Мещеряков, которому в последних словах Иллариона почудилась замаскированная обида. — Ты вроде пассажира, который повздорил с проводником, демонстративно сошел с поезда, а потом стоит на перроне и удивляется, почему поезд пошел дальше без него. И нечего хихикать! — прикрикнул он, потому что Забродов, вообразив себе описанный полковником персонаж, действительно зашелся своим характерным беззвучным хохотом. — Все принципиальность твоя дурацкая.

— Позволь, — снова делаясь серьезный, перебил его Забродов. Принципиальность дурацкой не бывает. Дурацкими бывают принципы, а я свои принципы дурацкими не считаю. Ферштейн зи?

— Же компри, — морщась, как от зубной боли, ответил Мещеряков. Переговорить Забродова во все времена было делом немыслимым.

— Кофе хочешь? — после длинной паузы спросил Илларион.

— Хочу, — буркнул Мещеряков.

— Тогда айда на кухню. Я тебе все приготовлю, а ты будешь следить, чтобы не убежало.

— А ты?

— А я пойду побреюсь. Раз моя служба у Хаттаба все равно отменяется. Вот идиот, — вставая, проворчал Мещеряков. — Ради такого дела я готов все приготовить сам. Или я, по-твоему, неспособен налить в турку воды и засыпать туда кофе?

— Способен, — наполняя водой медную джезву, согласился Илларион. — Ты способен, а я нет.

— На что это ты неспособен? — подозрительно спросил полковник.

— Пить приготовленную тобой бурду я неспособен, — честно признался Забродов. — Тебе ведь утренний кофе госпожа полковница варит, а на службе ты к генералу Федотову на кофеек бегаешь, так что извини-подвинься. Кофе дело тонкое, наподобие чайной церемонии. Это тебе не внешняя разведка, тут с умом надо…

Продолжая нести чепуху, он как бы между делом измельчил в ручной кофемолке пригоршню зерен, засыпал кофе в турку и поставил ее на медленный огонь.

После этого Забродов взял полковника за рукав, подвел к плите и хлопнул по плечу.

— Пост номер один, — сказал он. — Бди, полковник. А я пойду соскребать с себя шерсть.

Он со скрипом поскреб ногтями заросшую челюсть и скорчил зверскую мину.

— Изыди, сатана, — сказал ему Мещеряков, и Илларион послушно скрылся в ванной.

Оставшись один, Мещеряков бросил взгляд на джезву, закурил и отвернулся к окну. За окном опять пошел дождь, частые капли громко барабанили по жестяному карнизу.

Наверху, под свесом крыши, гулко ворковали прячущиеся от дождя голуби, в распахнутую форточку тянуло влажной прохладой. Мысли полковника сами собой свернули в привычное русло повседневных дел и забот. Его ждала работа, но оставалось еще кое-что, что были просто необходимо обсудить с Забродовым. Кроме тоге, Мещерякову здесь было покойно и уютно, как нигде. Даже дома, где его покой и отдых бдительно охраняла горячо любимая жена, всегда находились какие-то неотложные дела и требующие безотлагательного вмешательства проблемы наподобие засорившейся раковины в ванной или подтекающего смывного бачка. Мещеряков был далек от того, чтобы роптать на судьбу, но здесь, в похожей на помесь музея, библиотеки и — совсем чуть-чуть — офицерского общежития квартире Иллариона, было единственное место, где он мог со спокойней душой забыть обо всем.

Из ванной доносился плеск текущей в раковину веды и немелодичное, но очень громкое пение Иллариона — Забродов снова дурачился, поднимая настроение полковнику, а заодно, пожалуй, и себе. Мещеряков, не оборачиваясь, покачал головой. «Мальчишка, — подумал он. — Голова седая, а пацан пацаном. Принципы у него…

Если не видеть его в деле, запросто можно решить, что разговариваешь с сущим недоумком, который окончательно свихнулся на почве чересчур усердного чтения. Никакой гибкости в простейших, казалось бы, житейских ситуациях. Никакой, черт бы ее побрал, дипломатии… Другое дело — Забродов на задании. Быстрый, хитрый, умелый, беспощадный, ситуацию видит на сто ходов вперед».

Позади него послышалось громкое шипение, по кухне поплыл дурманящий аромат кофе. Полковник резко обернулся и одним движением выключил конфорку, но было поздно — кофе уже убежал. Мещеряков схватил лежащую на раковине тряпку и принялся торопливо вытирать плиту, обжигая пальцы о горячие прутья решетки и шипя от боли. «Вот дьявольщина, — думал он, орудуя тряпкой со сноровкой бывалого дневального. — Интересно, почему рядом с Забродовым я все время чувствую себя недотепой? Стоял в десяти сантиметрах от плиты и не уследил, потому что пялился в окошко, как второгодник на уроке ботаники. Сейчас придет Забродов и скажет, что из-за таких, как я, Чапаев погиб…»

— Ты знаешь, полковник, из-за чего погиб легендарный комдив Василий Иванович Чапаев? — послышалось у него за спиной.

— Знаю, знаю, — проворчал Мещеряков, брезгливо бросая в раковину грязную тряпку и споласкивая под краном испачканные кофейной гущей пальцы. — Не бухти, там еще осталось немного. Можешь мне не наливать.

— Правда? — Забродов наклонил голову и искоса посмотрел на полковника, высоко задрав брови. — А что, над этим стоит поразмыслить.

Благоухая дорогим одеколоном и сверкая гладко выбритыми щеками и подбородком, он вошел в кухню, отодвинул Мещерякова от плиты, налил ему кофе и мигом организовал вторую порцию.

— Что-то ты сегодня грустный, — сказал он, одним глазом поглядывая на Мещерякова, а другим на джезву. — Задумчивый какой-то. Чересчур задумчивый, я бы сказал.

— Следи за своим кофе, а то окосеешь ненароком, — буркнул полковник. Станешь тут задумчивым, когда кругом такое творится… Кстати, тебе привет от Сорокина.

— Мне очень нравится это «кстати», — заметил Илларион. — Ну, и как наш полковник?

— Тоже задумчивый, — криво ухмыльнувшись, сообщил Мещеряков. — На его орлах очередной «глухарь» повис. Какие-то отморозки замочили нового русского прямо у подъезда.

— Заказуха?

— Да какое там! Все карманы вывернуты, даже сигареты и зажигалку забрали, не говоря уже о деньгах и ружье. Часы сняли, представляешь?

— Представляю, — с пренебрежительной гримасой сказал Илларион и выключил конфорку. — Обыкновенная шпана.

— Вряд ли, — с удовольствием нюхая свою чашку, сказал Мещеряков. — У шпаны этот тип ходил в авторитетах.

— Гастролеры, — сказал Забродов.

— Может быть, и гастролеры, — согласился Мещеряков. — Но что характерно, Илларион, так это то, что потерпевшего буквально забили насмерть, причем не так, как это делает шпана, а точными ударами — двумя или тремя.

— Так двумя, тремя или несколькими? — спросил Илларион, начиная понимать, к чему этот разговор.

— Возможно, и одним, — ответил полковник. — У него проломлен череп результат удара головой о край бордюра, — перебита гортань и сломана шея. Каждая из этих травм, сам понимаешь, могла послужить причиной смерти.

— Тогда бил не наш, — равнодушно сказал Илларион. — Наши в драке не звереют — по крайней мере, когда приходится иметь дело с заплывшим жиром денежным мешком.

— А ты откуда знаешь, что он заплыл жиром? — вкрадчиво поинтересовался Мещеряков. Илларион не принял шутливого тона.

— Насчет жира — это я так, к слову, — сказал он. — Но если бы этот-потерпевший сопротивлялся, повреждений на нем было бы больше. Значит, это был наглый и самоуверенный кусок дерьма, давно забывший, что это такое — получать по морде и давать сдачи. Или же он струсил и молча ждал, пока его прикончат голыми руками. Ни то, ни другое не делает ему чести. Но убил его не наш. Можешь так и передать Сорокину, если это он тебя послал.

Мещеряков отхлебнул кофе, зажмурился от удовольствия и покачал головой.

— Специалист, — похвалил он. — А Сорокин меня никуда не посылал. Я ему то же самое сказал и почти теми же словами. А тебя спросил… ну, чтобы сравнить наши мнения. Сопоставить, так сказать.

— Ну хорошо, — усаживаясь напротив него и закуривая, сказал Илларион. Чашка с кофе курилась горячим ароматным паром у его левого локтя, дым от сигареты тонкой струйкой убегал в открытую форточку. — Ну сопоставил ты. Кстати, я рад, что наши мнения совпали. Растешь, полковник. Но ведь ты же не за этим пришел, правда?

— Я что, не могу зайти к тебе просто так, без повода? — изобразил возмущение Мещеряков.

— Можешь, — не стал спорить Илларион. — Только редко пользуешься этой возможностью.

— Ну знаешь! — На сей раз возмущение Мещерякова было искренним и неподдельным. — Я, между прочим, на службе, и рабочий день у меня ненормированный. Не всем же быть пенсионерами по принципиальным соображениям!

— Пенсионер по принципиальным соображениям, — медленно повторил Илларион, смакуя каждое слово. Оскорбление, как всегда, скатилось с него, как с гуся вода. — Красиво. Надо бы написать транспарант с таким текстом и повесить над дверью. Но вернемся к нашим баранам. Значит, человек ты занятой, так? И твой ненормированный рабочий день сейчас, насколько мне известно, в самом разгаре. А ты в это время сидишь у меня, попиваешь то коньячок, то кофе и развлекаешь пенсионера светской беседой. Не стыкуется, а? Не очень это на тебя похоже, занятой полковник Мещеряков.

— Много ты понимаешь, Шерлок Холмс занюханный, — буркнул Мещеряков, торопливо поднося к губам чашку так, словно хотел за нее спрятаться. Илларион молча смотрел на него, и под этим спокойным взглядом полковник слегка увял. — Есть такое дело, — сказал он после долгой паузы. — Какая-то сволочь копает под нашу контору.

— Ой, — сказал Илларион, изобразив комичный ужас. — Сволочь, да? Копает? Прямо так под ГРУ и копает?

— Представь себе, — сердито ответил Мещеряков. — Прямо так и копает. ГРУ, конечно, переживет, но может случиться парочка неприятных моментов, связанных с оглаской некоторых наших секретных операций.

— Ну, брат, — качая головой, сказал Илларион, — спасибо тебе. Удивил. Я-то уж, грешным делом, думал, что ко всему привык, но такое… Ну-ка, ну-ка, расскажи, если не секрет.

— Пока что секрет, — угрюмо сказал Мещеряков, — но если так пойдет дальше, очень скоро у нас не останется никаких секретов. Дело в том, что в Москве завелся какой-то мелкий сукин сын…

Глава 3

Фамилия мелкого сукиного сына, о котором полковник спецназа ГРУ Мещеряков собирался рассказать Иллариону Забродову, была Чеканов. Звали его Николаем, по отчеству он был Анатольевич, но по отчеству его, как правило, никто не называл, и бывали случаи, когда Николаю Чеканову приходилось лезть в паспорт или обращаться к матери, чтобы вспомнить, как звали его исчезнувшего много геологических эпох назад отца. Эпохи эпохами, но родителя своего Чеканов никогда не видел и видеть, по вполне понятным причинам, не хотел.

Окружающие называли его Чеком, имея в виду, конечно же, вовсе не тот чек, который выбивает кассовый аппарат в магазине, и даже не тот, которым принято расплачиваться в цивилизованных странах вместо наличных денег. Просто это прозвище хорошо подходило к нему, облегая, как перчатка. Коротенькая кличка кочевала за Чеком из детского сада во двор, оттуда в школу, потом в институт, в армию и даже на работу. На работе к Чеку относились с уважением, но по имени-отчеству величать так и не привыкли. Иногда ему начинало казаться, что, доживи он хоть до ста лет, его по-прежнему будут звать Чеком. Он не имел ничего против: это прозвище нравилось ему гораздо больше, чем имя Николай. Чеку почему-то представлялось, что все Николаи должны быть крупными, широколицыми, плечистыми и непременно толстозадыми. Он же уродился мелким, с тонкими нервными чертами лица и длинными пальцами потомственного пианиста. Впрочем, кроме пальцев и общей субтильности, в нем было меньше общего с музыкой, чем в медной кастрюле: у Чека начисто отсутствовал музыкальный слух, не говоря уже о голосе.

С самого детства Чек был непоседой, фантазером и затейником.

Родственники и педагоги, качая головами над его очередной проделкой, расходились во мнениях: одни прочили ему карьеру великого афериста, другие утверждали, что в тщедушном теле Чека стремительно вызревает удачливый политик. В те переменчивые годы еще не все население страны догадывалось, что это одно и то же.

Прозрение пришло к ним позже, но к тому времени Чек уже вырос и не стал ни тем, ни другим.

Ему было тринадцать, когда у него внезапно погибла старшая сестра. Хоронили ее в закрытом гробу, и обстоятельства смерти, по всей видимости, были таковы, что даже болтливые старухи, проводившие все светлое время суток на скамеечке у подъезда, не отваживались судачить на эту тему, если подозревали, что Чек может находиться где-то поблизости. Чека во дворе любили, несмотря на его проделки, а его мать уважали и жалели, так что он дожил до двадцати четырех лет, пребывая в полном неведении по поводу обстоятельств гибели собственной сестры.

Этот, с позволения сказать, случай как-то подсушил Чека. Он словно повзрослел за одну ночь на десять лет.

Внезапно, буквально в один день прекратились хитроумные проказы и сложные многоходовые розыгрыши. Чек стал серьезным и сосредоточенным, словно бился над решением какой-то важной проблемы. Взрослые понимающе кивали и перешептывались у него за спиной: все понятно, у парня такое горе… Ничего, молодость свое возьмет. Вот успокоится немного, отойдет, и все начнется заново.

Они ошибались, как и тогда, когда гадали о будущем Чека. Переполнявшая его бурная энергия, конечно же, никуда не делась, но он нашел для нее новое русло. Чек страстно увлекся электроникой, которой раньше интересовался от случая к случаю. В школе, где он учился, имелся подаренный шефами компьютерный класс — один из первых в Москве, не говоря уже о Советском Союзе.

Компьютеры буквально очаровали Чека скрытыми в них безграничными возможностями. Его мать зарабатывала неплохо, но не настолько хорошо, чтобы купить сыну такую дорогую игрушку. Неугомонный Чек обложился книгами и стал проводить целые дни на радиорынке, скупая по дешевке электронный хлам. В результате ему удалось собрать некий жуткий агрегат, самым удивительным в котором было то, что он работал. Чек сутками возился с этим электронным чудищем, отлаживая и модернизируя его, мало-помалу приводя в соответствие. Видимо, предъявляемые им к своему детищу требования были чересчур высоки, поскольку примерно через полгода существования электронный монстр в один прекрасный вечер задымился, с громким треском выбросил из своих развороченных внутренностей сноп ярких белых искр и весело, чадно загорелся. Мать в это время была на работе. Чек сразу потушил пожар. Мебель не пострадала, но с первого взгляда было ясно, что собранный Чеком прибор приказал долго жить.

Две недели Чек ходил как в воду опущенный, а потом, вернувшись из школы, с недоверчивой радостью обнаружил на своем опустевшем столе старенький «Кондор» и коробку с гибкими дисками. Торопливо поблагодарив мать, Чек включил компьютер и сел за клавиатуру. Через час он окончательно убедился в том, что «Кондор» туп, как бревно, и в подметки не годится его погибшей самоделке.

Это был великий день: Чек понял, что нашел свое призвание.

Судьба и карьера складываются из тысяч малозаметных мелочей. Порой достаточно, прогуливаясь, свернуть не в тот переулок или заговорить с незнакомым человеком, чтобы ваша жизнь либо пошла кувырком, либо превратилась в волшебную сказку. При этом никто загодя не знает, какой из тысяч переулков тот, и с кем конкретно не стоит заговаривать на улице. В силу своего характера, привычек, воспитания и цепи мелких, никем не замеченных и не оцененных по достоинству случайных происшествий Чек, который мог бы стать российским вариантом Билла Гейтса, заделался хакером.

Это занятие, весьма увлекательное само по себе, не могло полностью удовлетворить кипучую натуру Чека: в России не так уж много компьютерных систем, в которые стоило бы проникать. Кроме того, хакерство, при всей его увлекательности, всегда было и остается довольно дорогостоящим увлечением, не приносящим никакого дохода — если, конечно, вы не собираетесь доить банки, переводя чужие денежки на свой собственный банковский счет. Банковского счета у Чека не было, так же как и желания в один прекрасный день проснуться в камере следственного изолятора. Так что он очень обрадовался, прочитав в газете объявление о том, что «солидной фирме требуется опытный программист с нетрадиционным мышлением для работы, требующей творческого подхода». Конкурс оказался довольно большим, но проводивший отбор человек в строгом деловом костюме и с каменной физиономией, похоже, был очень неглуп, потому что из нескольких десятков претендентов выбрал именно Чека в его обтрепанных джинсах и мятой футболке.

«Солидная фирма», в которую приняли Чека, оказалась всего-навсего службой безопасности какой-то коммерческой структуры — какой именно, Чек не сразу разобрался.

Поначалу он загрустил, решив, что ему предстоит монотонная и нудная работа по компьютерному обслуживанию электронных систем охраны, но очень быстро убедился, что это не так, а вернее, совсем не так. То есть такой работой его контора тоже занималась, но для этого в ней имелся укомплектованный штат работяг-программистов и дипломированных специалистов по электронным сетям. Дело, к которому приставили Чека, было гораздо более тонким и действительно творческим.

— Парень ты грамотный, — сказал ему однажды шеф, которого подчиненные почтительно именовали Валентином Валерьяновичем как в лицо, так и за глаза. Чек действительно был грамотным парнем и догадывался о причинах почтительности подчиненных — все помещения в просторном офисе службы безопасности наверняка были до отказа нашпигованы следящей аппаратурой.

— Да, я очень грамотный, — дурашливо ответил Чек, у которого порой возникали те же проблемы с собственным языком, что и у Иллариона Забродова.

— Парень ты грамотный, — повторил Валентин Валерьянович, тем самым как бы отменяя неуместную реплику Чека. Его непроницаемое лицо с утиным носом оставалось бесстрастным и неподвижным. Чеку приходилось внимательно присматриваться, чтобы заметить, как шевелятся губы шефа, выталкивая из себя гладкие, как морская галька, слова. Волосы у Валентина Валерьяновича были редкие, бесцветные, гладко зачесанные назад и на вид казались мертвыми, глаза напоминали два торчащих из откоса белой глины серых булыжника.

— Любой мало-мальски грамотный человек не может не понимать, продолжал Валентин Валерьянович, — что основой прогресса и экономического роста как любой частной компании, так и страны в целом является честная конкурентная борьба. Честная, но, — тут он поднял кверху сухой указательный палец с квадратным ногтем, — жесткая. А поскольку борьба — это всегда азарт, некоторые из участников состязания постепенно увлекаются, входят в раж и забывают о правилах… Мы — служба безопасности, и наша задача как раз и заключается в том, чтобы вовремя одергивать таких, с позволения сказать, спортсменов. Ты можешь сказать, что это дело милиции и прокуратуры… — Он сделал паузу и внимательно посмотрел Чеку в лицо своими серыми булыжниками, давая тому возможность высказать свои соображения по этому поводу. Чек сидел молча, всем своим видом демонстрируя повышенное внимание. Валентин Валерьянович едва заметно кивнул, давая понять, что доволен занятой Чеком позицией, и продолжал говорить:

— Так вот, милиция и прокуратура — это, если продолжать пользоваться спортивной терминологией, «скорая помощь» и квалификационная комиссия. Они всегда выходят на сцену, когда дело уже сделано и поправить что бы то ни было не представляется возможным. И потом, не тебе объяснять, насколько топорно и непрофессионально они работают. А мы — что-то вроде судьи на ринге. Наше дело — не допускать инцидентов, пресекать их в самом зародыше. Если кто-то, скажем так, нарушает правила игры, мы должны быть начеку и поставить нарушителя на место — предупредить, наказать, удалить, наконец…

— Физически? — поинтересовался неугомонный Чек.

— Что? — переспросил сбитый с мысли Валентин Валерьянович.

— Удалить физически? Ну там… я не знаю… пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой…

Валентин Валерьянович позволил себе улыбнуться краешком тонкогубого рта.

— Похоже, с моей лекцией что-то не в порядке, — пошутил он. — Она возымела совсем не то действие, которого я ожидал, а прямо противоположное. Я как раз пытался объяснить тебе, что мы не мафия и не тайная полиция, а солидная организация, стоящая на страже законности и интересов фирмы законных интересов и прав. Это понятно?

— Понятно, — сказал Чек. — Я ведь просто уточнил… для ясности.

— Я тоже, — кивнул Валентин Валерьянович. — Потому и пригласил тебя для разговора. Чтобы впоследствии не возникло ненужных вопросов, неверно истолкованных моментов и прочих недоразумений. Испытательный срок ты прошел, пора приступать к настоящей работе. Специалист ты стоящий, подходишь нам по всем параметрам, так что мне не хотелось бы использовать тебя втемную — от этого, знаешь ли, сильно страдает эффективность работы.

— Согласен, — сказал Чек, почувствовав, что от него ждут ответа. Ценю ваше доверие. Постараюсь оправдать. Так сказать, соответствовать…

— Не паясничай, — одернул его Валентин Валерьянович. — Это довольно серьезный разговор.

— Извините.

— Уже извинил. Так вот, наше дело — безопасность. Защита. А защита, как известно, бывает двух типов: пассивная, включающая в себя всевозможные охранные системы, пароли, допуски и прочую чепуху вплоть до ночных сторожей, и активная, состоящая из системы профилактических мер…

— Лучшая защита — нападение, — пробормотал Чек.

— Можно сказать и так, — согласился Валентин Валерьянович. — Так, пожалуй, даже лучше. Заметить противника на дальних подступах и напасть первым… Да, это наиболее полно описывает суть нашей работы. А нападение требует разведки. Вот этим ты и займешься.

— Класс! — не сдержавшись, воскликнул Чек.

— Я знал, что тебе понравится, — сказал Валентин Валерьянович. Работать будешь дома. Завтра тебе доставят и установят все необходимое. Собранный материал будешь привозить сюда и сдавать лично мне под расписку. Объекты… гм… исследований тоже буду указывать я. Учти, дело это серьезное, не какое-нибудь хакерство, хотя элементы сходства, конечно, имеются.

— Да при чем тут хакерство! — воскликнул Чек, всем своим видом стараясь показать, что если на свете и бывают хакеры, то он не принадлежит к их числу.

— Тихо! — прикрикнул на него Валентин Валерьянович. — Руками махать будешь в милиции, а у нас контора серьезная. Чего взвился-то? Кажется, не на допросе…

«Это вам так кажется», — хотел сказать Чек, но промолчал. Он быстро усваивал уроки.

— Так вот, — продолжал шеф. — К чему я заговорил о хакерстве? А заговорил я об этом для того, чтобы ты раз и навсегда уяснил: самодеятельность строго воспрещается. То есть рыться в информации ты можешь беспрепятственно, это даже приветствуется. Глядишь, ненароком что-то интересное откопаешь… Но боже тебя упаси распространять эту информацию без моего ведома — распространять, использовать, продавать и даже трепаться с друзьями за бутылкой водки. Погон мы, конечно, не носим, но не надо обольщаться на этот счет. Мы — спецслужба, и дисциплина у нас суровая. Начнешь выкаблучиваться — вылетишь с работы, да с таким треском, что тебя потом даже в дворники не возьмут. Уяснил?

Чек все уяснил в лучшем виде, но на всякий случай сделал в памяти зарубочку: в приведенном Валентином Валерьяновичем перечне запрещенных действий главным, разумеется, была торговля информацией. Кому, как не Чеку, было знать, что в наше время информация стала самым ценным товаром на свете? Тут маячили какие-то туманные, но весьма заманчивые перспективы, и Чек решил, что дисциплина дисциплиной, а думающий человек должен во всем разбираться сам. Он очень не любил, когда его пытались запугивать, а каменнолицый Валентин Валерьянович, похоже, именно этим и занимался.

Он не торопился с выводами и, тем более, решительными действиями. Он не сомневался, что установленный в его квартире суперсовременный компьютер постоянно контролируется и ревизуется из главного офиса. Для такого виртуоза, как Чек, наглухо закрыть свой винчестер от постороннего вмешательства было бы плевым делом, но он не хотел возбуждать ненужные подозрения. Кроме того, он не хотел рисковать работой, которая ему нравилась и за которую очень хорошо платили — так хорошо, что не избалованный изобилием денежных знаков Чек первое время чувствовал себя настоящим богачом.

Помимо денег, работа давала Чеку возможность круглые сутки заниматься любимым делом. Открывшиеся перед ним горизонты были так широки, что в прежние хакерские времена он и мечтать не мог о подобном.

Каждые полгода ему меняли компьютер, устанавливая взамен морально устаревшего более совершенный. Технический отдел фирмы работал как часы, стараясь держаться на уровне новейших мировых разработок, а порой даже на полшага вперед. С такой техникой Чек чувствовал себя всемогущим и неуязвимым. Она позволяла беспрепятственно проникать в темные омуты защищенных мудреными паролями хранилищ информации и безнаказанно удить там золотых карасей компромата. Иногда он не ложился спать по несколько суток, блуждая в запутанных лабиринтах мировых компьютерных сетей и наугад влезая в чужие банки данных. Порой, когда того требовала работа, он покидал свою комнату и мотался по всему городу, вооруженный компактным ноутбуком, мобильным телефоном и, при необходимости, набором следящей и записывающей аппаратуры, которому позавидовал бы любой шпион. Трудностей в обращении с незнакомыми устройствами Чек не испытывал, поскольку электронику чувствовал спинным мозгом и мог с первого взгляда сказать, для чего предназначена та или иная штуковина и как она работает.

Между делом он путем нехитрых упражнений с клавиатурой своего компьютера узнал, что служба безопасности, в которой он работает, обслуживает концерн «Эра», занимающийся, помимо всего прочего, мобильными средствами связи, телевизионным вещанием и издательской деятельностью. Чек обдумал добытую информацию и счел ее нейтральной: какая разница, на кого работать, если фирма действительно солидная и щедро платит.

Немного позже ему пришлось в корне пересмотреть свое мнение по этому вопросу, и день, когда он это сделал, стал для него началом конца.

* * *

Чек проснулся и сел на кровати, спустив босые ноги на пол. Зевая и протирая заспанные глаза, он поднялся, прошлепал к столу и прихлопнул ладонью будильник. Сводящее с ума электронное пидиканье смолкло.

Чек двинулся обратно к кровати, но на полпути спохватился, повернул к окну и с треском раздвинул плотные шторы, впуская в комнату серенький свет, озаривший развороченную постель и заваленный бумагой, какими-то печатными платами, мотками проводов и прочей электронной требухой стол, посреди которого, беззастенчиво вывалив наружу внутренности, красовался новенький компьютер последнего поколения, не выдержавший очередной модернизации и накануне вечером отдавший богу свою электронную душу.

Чек зевнул и выглянул в окно. Погода, как и предрекали синоптики, была мерзопакостной; над Москвой завис очередной циклон, небо обложило глухими тучами, и шел дождь — точнее, не шел, а лупил, как будто копился где-то над Атлантикой годами, а теперь вот, наконец, прорвался.

Прямо под окном, приткнувшись к бордюру под ветвями старой корявой рябины, мокла, дожидаясь хозяина, принадлежавшая Чеку красная спортивная «хонда». Позади нее, почти упираясь в задний борт бессильно отвисшим клыкастым бампером, стояла «победа» зловредного военного пенсионера Курьянова. Курьянов все время норовил подпереть машину Чека так, чтобы тому утром было не выбраться со стоянки. Чеку было невдомек, чем он не угодил пенсионеру, но злой умысел был, как говорится, налицо: Курьянов подпирал «хонду» при всяком удобном случае, и Чеку приходилось по полчаса сигналить, сажая аккумулятор, а то и подолгу барабанить Курьянову в дверь кулаками и даже ногами, прежде чем ядовитый старикан снисходил, наконец, до того, чтобы спуститься во двор и отогнать свою ржавую телегу.

На этот раз Курьянов просчитался: спереди, между бампером «хонды» и стволом рябины, оставался почти метр пустого пространства. Привыкший ездить на неповоротливой «победе» старый хрыч, похоже, был уверен, что этого никак не хватит, чтобы выехать на дорогу, но Чек знал, что верткая «хонда» пройдет там с запасом. Ее строили японцы, а они уже много лет страдали от переизбытка личного транспорта и острой нехватки парковочных мест, так что с маневренностью у японских автомобилей был полный порядок. Когда-то Чеку даже попалась на глаза журнальная публикация, в которой шла речь о перспективной разработке японских конструкторов: автомобиле, где все четыре колеса могли бы поворачиваться на девяносто градусов, так что машина выбиралась бы со стоянки боком, под прямым углом. Интересно, подумал Чек, что бы стал делать Курьянов, обзаведись я таким автомобилем? Удавился бы, наверное, от тоски.

Чек потянул за рукоятку, и тройной стеклопакет бесшумно повернулся на шарнирах, впуская в прокуренную комнату поток свежего воздуха, пахнущего мокрой зеленью и теплым асфальтом. Будильник на столе вдруг ни с того ни с сего тихонечко пиликнул, словно напоминая о себе. Чек выругался, отошел от окна и стал натягивать брюки.

Будильник он заводил только в исключительных случаях, собираясь выйти из дома раньше одиннадцати утра, и ставил его всегда не в изголовье, как это принято у большинства людей, а подальше, на стол, чтобы до адской машинки нельзя было дотянуться, не вставая с постели. Чек давно заметил за своим организмом эту особенность: если будильник стоял в пределах досягаемости, он просто выключал его, не открывая глаз и чаще всего даже не просыпаясь, и продолжал мирно спать до полудня, поскольку привык вести ночной образ жизни. Однажды он проспал назначенную на десять утра встречу с Валентином Валерьяновичем и получил свой первый настоящий нагоняй.

Нагоняй в исполнении шефа выглядел жутковато, и с тех пор Чек предусмотрительно ставил будильник подальше, на всякий случай дублируя его таймером музыкального центра.

Вспомнив о таймере, Чек метнулся к музыкальному центру, но запутался в натянутых до половины брюках и чуть не упал. Он схватился за спинку кровати, чтобы удержать равновесие, и в этот момент в недрах музыкального центра что-то звонко щелкнуло, и установленные в углах комнаты огромные колонки, постепенно набирая мощность, обрушили на Чека водопад ревущих аккордов. Уровень звука стоял на максимуме, и Чек поспешно разинул рот, как это делают артиллеристы, чтобы не оглохнуть в момент залпа.

Изрыгая проклятия, Чек дотянулся до пульта дистанционного управления и торопливо выключил музыку. В наступившей тишине стало слышно, как живший этажом ниже Курьянов старательно колотит в потолок чем-то деревянным скорее всего, ручкой от швабры, которой старый хрыч пользовался при ходьбе вместо трости. Чек поглядел на часы. Было тридцать пять минут шестого. «Старик, небось, навернулся от моей музыки, — подумал он. — Хорошо, что наверху чердак, а то лупили бы сейчас с двух концов — и сверху, и снизу. Ну, чего барабанит? Я ведь уже выключил…»

Он наклонился, уперевшись ладонями в колени, и гаркнул прямо в пол:

— Угомонись, дед! Все уже, все!

Он не был уверен, что Курьянов слышит, но стук прекратился. Чек застегнул штаны и потянулся к лежавшей на подоконнике пачке сигарет, но вовремя спохватился и отдернул руку.

— Сначала завтрак, — сказал он вслух. Его завтрак состоял из большой чашки черного, как деготь, термоядерного кофе и лежалой горбушки с кусочком сухой колбасы. Больше в холодильнике ничего не было, и Чек, загибая пальцы, попытался сосчитать, какой сегодня день. По всему выходило, что до визита мамы, которая наверняка принесет что-нибудь пожевать, оставалось еще как минимум двое суток.

— Интересно, — прошамкал Чек набитым ртом, обращаясь к пустому холодильнику, — когда это я успел все сожрать?

Ему было не впервой оказываться в подобной ситуации: увлекшись работой, он превращался в настоящего лунатика, не видя и не понимая ничего, кроме мерцающего перед глазами экрана компьютера. В таком состоянии он мог не спать и не есть по трое суток, а потом, все так же незаметно для себя самого, вымести холодильник дочиста, уничтожив в течение часа недельный запас продуктов. Судя по состоянию холодильника, в котором не было ничего, кроме каким-то чудом попавшего в отделение для овощей профессионального фотоаппарата «минольта», именно так все на этот раз и произошло.

— А ты что тут делаешь? — прокурорским тоном спросил Чек у фотоаппарата, за ремешок вынимая его из нижнего ящика холодильника.

Фотоаппарат молчал, от кожаного футляра веяло прохладой. Чек поискал, куда бы его сунуть, но все горизонтальные плоскости в кухне были загромождены грязной посудой и книгами, от одного вида которых любой поклонник беллетристики впал бы в глубокую депрессию.

— Ага, — глубокомысленно сказал Чек фотоаппарату. — Следствию все ясно. Понятно, как ты сюда забрел… Ну ты пока тут полежи, а я, когда вернусь, наведу порядок.

Он вернул «минольту» в холодильник, захлопнул дверцу и допил остывший кофе Приведя себя в порядок и одевшись, как полагается служащему солидной фирмы, он направился к дверям, но, спохватившись, вернулся и перерыл все в доме в поисках денег — на обратном пути нужно было заехать в магазин за продуктами. Бумажник почему-то обнаружился на полке в туалете, где пылились забытые баночки с гвоздями и шурупами и тихо ржавел скудный инструмент молоток с вечна норовящей слететь головкой, тупая ножовка, давно нуждавшаяся в разводке, и пара гаечных ключей из велосипедной аптечки.

Заглянув в бумажник, Чек обнаружил, что в нем, помимо денег, лежат его права и регистрационный талон на машину.

Он пожал плечами, обозвал себя олигофреном и вышел из квартиры. Уже вызвав лифт, он спохватился еще раз, вернулся домой и потратил еще пять минут на поиски среди груд электронного хлама коробочки с компакт-диском, на котором хранилась добытая им накануне любопытная информация. Помнится, он как раз собирался кое-что уточнить, но тут ему показалось, что компьютер работает раздражающе медленно, и в тот же миг его осенила идея, как ускорить происходящие внутри серого жестяного ящика процессы. Он торопливо скачал информацию на диск и вооружился паяльником и отверткой — как оказалось, совершенно напрасно. Насколько Чек разбирался в электронике — а он разбирался в ней весьма прилично, — его «персоналка» раз и навсегда превратилась в утиль, оживить который было не под силу никаким инженерам. Само по себе это не было трагедией. Чек знал, что компьютер ему заменят без слов, да и сам он располагал теперь такими средствами, что мог приобрести новейший агрегат из карманных денег, но его раздражала непредвиденная заминка в работе. И надо же было такому случиться как раз тогда, когда он нащупал что-то интересное!

На лестничной площадке он остановился, придирчиво обследовал содержимое своих карманов и заставил себя сосредоточиться, пытаясь выяснить, не забыл ли еще чего-нибудь. Все необходимое было при нем, газ на кухне не горел, и Чек готов был присягнуть, что не включал утюг вот уже полторы недели. Краны в ванной и на кухне тоже были в порядке, замок он закрыл только что… — Вперед, — сказал себе Чек и вошел в лифт. Машину Чек водил виртуозно, поскольку это занятие было сродни компьютерной игре. После долгих периодов затворничества наедине с компьютером его немного отвлекала необходимость работать педалями и поминутно дергать рычаги, но это неприятное ощущение проходило в течение нескольких минут, и Чек сливался с машиной в одно целое. Его стиль вождения напоминал последний полет японского летчика-камикадзе, ведущего горящий истребитель в атаку на американский авианосец, но на блестящих бортах его «хонды» не было ни единой царапинки: Чек всегда успевал думать и реагировать и за себя, и за других водителей. Правда, объяснить это инспекторам ГИБДД удавалось не всегда, и маршрут каждой поездки Чека был обозначен оставляемыми то тут, то там солидными суммами, но его это не волновало: копить деньги Чеку было не на что.

Контора, как называл свою фирму Чек, располагалась на одной из оживленных центральных улиц. Транспортный поток был здесь таким плотным, что Чеку поневоле пришлось снизить скорость, и к офису он подъехал, выжимая всего-навсего сто километров в час. Затормозив в сантиметре от заднего бампера «волги» начальника технического отдела, Чек вышел из машины, захлопнул дверцу и поднялся на низкое мраморное крыльцо. Он помахал рукой глазку следящей телекамеры, дождался характерного щелчка электронного замка и потянул на себя ручку солидной зеркальной двери.

В вестибюле царили кондиционированная прохлада и стерильная чистота. За невысоким барьером, одним глазом глядя на монитор, а другим — в порнографический журнал, сидел плечистый охранник в полувоенной форме. Это был просто кусок мяса с пудовыми кулачищами, но вполне безобидный и с незатейливым, но своеобразным чувством юмора. Стосковавшийся по простоте Чек остановился у барьера, чтобы перекинуться с охранником парой слов.

— Лихо ездишь, Чек, — сказал охранник, с некоторым сожалением закрывая журнал. — И тормозишь лихо.

— Не спорю, — сказал Чек. — Интересный журнальчик?

— Журнальчик-то интересный, но вот про твои компьютеры там ни слова. Слушай, а что ты будешь делать, если у тебя откажут тормоза?

— Разобьюсь в лепешку и подохну, — честно ответил Чек, но охранник почему-то решил, что с ним шутят, и расхохотался.

— Ну ты артист, — с трудом выговорил он сквозь одолевавший его смех. Ну артист! Кино вчера смотрел? Там как раз про такого, вроде тебя… с мухами в башке.

— С мухами? — переспросил Чек. — Да нет, боюсь, что не смотрел.

— Да ну! Как это не смотрел? Да по первому каналу, сразу после «Времени»…

— Нет, — сказал Чек, — точно не смотрел. — У меня и телевизора-то нет.

— Как это — нет телевизора? — поразился охранник. — А что же у тебя тогда есть? Компьютер твой, что ли?

— Ага, — сказал Чек, начиная скучать. — А у тебя компьютер есть?

— Нету, — ответил охранник. — На кой хрен он мне сдался, твой компьютер?

— Вот видишь, — сказал ему Чек, подводя черту. — У тебя нет компьютера, у меня — телевизора… У каждого из нас чего-нибудь нет. А насчет компьютера ты не прав. Это, брат, такая штука, что твоему телевизору до нее далеко. Заходи ко мне как-нибудь, я тебе покажу, какая это вещь. Хотя нет, постой… У тебя семья есть?

— А как же, — сказал охранник.

— И дети?

— И дети.

— Тогда не надо заходить, — сказал Чек. — Ты ведь не собираешься разводиться? Вот и правильно, вот и ни к чему тебе это. В самом деле, на кой хрен тебе сдался этот компьютер? Смотри лучше телевизор.

— Погоди, погоди, — сказал заинтригованный охранник, — ты это про что? Про Интернет, что ли, про игрушки всякие?

— В целом, да, — сказал Чек и вдруг заметил, что охранник его не слушает. Потеряв всякий интерес к разговору, он так внимательно вглядывался в монитор, словно собирался в него нырнуть.

— Ох, мать твою, — простонал охранник, — опять двадцать пять…

Он потянулся к кнопке, с помощью которой можно было, не вставая с места, открыть дверной замок. Чек хотел спросить у него, что случилось, но ответ пришел раньше, чем был задан вопрос. Оправленная в нержавеющую сталь толстая пластина закаленного зеркального стекла за его спиной со страшным грохотом рухнула на мраморный пол, и в дверной проем, лязгая железом, хлынули пятнистые фигуры в бронежилетах и черных трикотажных масках. В этом была какая-то запредельная жуть, словно Чек сделался свидетелем вторжения инопланетян.

Охранник за барьером, судя по его поведению, переживал нашествие враждебно настроенных гуманоидов не впервые. Он резво, как на учениях, нырнул головой вперед с кресла и распластался на полу, широко раскинув все четыре конечности. Несведущий в житейских делах Чек, который все еще не мог до конца осознать реальность происходящего безобразия, машинально посторонился и прижался спиной к барьеру, давая пятнистым фигурам беспрепятственно проникнуть во внутренние помещения офиса. Однако не тут-то было. Один из вооруженных людей, отделившись от общей толпы, сделал какое-то короткое движение зажатым в руках короткоствольным уродливым автоматом, и в животе у Чека словно разорвалась граната. Пол и потолок стремительно поменялись местами, и прохладный, усеянный незаметньми с высоты человеческого роста песчинками и комочками мрамор, которым был выложен вестибюль, больно ударил Чека по левой щеке. Чек почувствовал у основания шеи чужое твердое колено, которое бесцеремонно давило на него сверху, причиняя боль. Потом боль пронзила завернутую чуть ли не до затылка правую руку, и Чек решил, что его последняя экскурсия по чужим банкам данных, похоже, завершилась совсем не так успешно, как могло показаться поначалу. Каким-то немыслимым образом его вычислили, выследили и взяли тепленьким, с компакт-диском в кармане, на котором хранилась информация, не предназначенная для посторонних глаз.

«Какого черта! — пронеслось у него в мозгу. — Что я им, „зеленый берет“? К чему вся эта оперетта?» Он уже хотел было задать этот вопрос вслух, но тут к нему частично вернулась способность соображать, и он понял, что весь этот шум поднялся, пожалуй, все-таки не из-за него. Это предположение превратилось в уверенность, когда оседлавший его спецназовец выпустил его руку, убрал колено с шеи, встал и, легко перемахнув через барьер, завел какой-то разговор с охранником.

Чек сел на полу, прислонившись к барьеру и попеременно потирая то плечо, то отдавленную шею. У обезображенного дверного проема, широко расставив ноги в высоких армейских ботинках, стоял автоматчик в маске. Из внутренних помещений офиса раздавались властные окрики, топот и треск вышибаемых дверей — похоже, пятнистые инопланетяне понятия не имели, для чего к дверям привинчены ручки. На их планете, решил Чек, потирая ноющее плечо, — двери открывают исключительно ногами, причем высшим шиком при этом считается, по всей видимости, способность сорвать дверь с петель одним богатырским ударом.

Продолжая массировать плечо, он словно невзначай ощупал внутренний карман своей легкой непромокаемой куртки. Коробка с компакт-диском была на месте. Инстинкт бывалого хакера подсказывал Чеку, что из конторы надо уносить ноги, пока у него не изъяли диск. Он покосился на дверь, возле которой все еще торчал автоматчик, и поморщился: легко сказать — уносить ноги! Этим парням, похоже, не составит ни малейшего труда повыдергивать программисту Чеканову не только ноги, но и руки.

Он оглянулся на второго автоматчика, который теперь сидел на барьере верхом, и нерешительно встал, придерживаясь рукой за верхний край барьера, почти уверенный в том, что его вот-вот отоварят прикладом по шее. Автоматчик покосился на него, но ничего не сказал.

Чек посмотрел на охранника. Тот отрицательно качнул головой. Чек не понял его, но на всякий случай утвердительно опустил глаза и отвернулся.

С улицы послышался шум подъехавшего автомобиля. Небрежно отстранив стоявшего в дверном проеме автоматчика, в вестибюль вошли несколько человек. На них тоже были маски, довольно нелепо смотревшиеся в сочетании с деловыми костюмами и галстуками. Один из них держал в руке какую-то бумагу самого зловещего и официального вида. Подойдя к барьеру, он сунул этот документ в лицо охраннику.

— Ордер на обыск, — уныло прочел тот. — Ну и обыскивайте на здоровье. Зачем же двери-то ломать? Руки крутить зачем? Уж который раз приходят, и все никак не научатся двери по-человечески открывать…

Человек в деловом костюме не удостоил его ответом. Повернувшись к Чеку, он вперил в него внимательный взгляд блестевших сквозь прорези маски бледно-голубых глаз.

— Вы кто? — отрывисто и властно спросил он. — Сотрудник?

— Да как вам сказать… — замялся Чек. Покосившись на охранника, он увидел, что тот пытается подать ему какой-то сигнал, страшно тараща глаза. Чек поспешно отвернулся, чтобы кто-нибудь из присутствующих, проследив за направлением его взгляда, не заметил этой пантомимы. — Скорее нет, чем да. Я, видите ли, программист, сижу без работы. Вот, зашел узнать, не требуется ли здесь специалист моего профиля… то есть, конечно, не просто так зашел, а по предварительной договоренности… на девять мне назначено… Человек в штатском посмотрел на автоматчика. Автоматчик неохотно съехал с барьера и встал более или менее прямо.

— Так точно, — глухо сказал он сквозь трикотажный намордник. — Когда мы вошли, он разговаривал с контролером.

Штатский посмотрел на охранника.

— А я знаю? — возмущенно сказал тот. — Мы с ним двух слов сказать не успели, а тут эти ваши костоломы. Дверь снесли, шею отдавили… вон, паренька ни за что ни про что помяли…

— Но это не ваш сотрудник?

— Впервые вижу, — равнодушно сказал охранник. «Эге, — подумал Чек, припомнив давнишний разговор с Валентином Валерьяновичем. — Вот тебе и рамки закона!»

— Документы, — снова обратился к Чеку штатский. Чек протянул ему паспорт, радуясь, что тот совершенно случайно оказался в кармане куртки. Когда он вынимал твердую книжицу, проклятая коробка с диском зацепилась и чуть не вывалилась на пол. Чек покрылся холодным потом, но сумел сохранить непроницаемое выражение лица.

Штатский невнимательно пролистал паспорт и вернул его Чеку.

— Вы свободны, — сказал он. — Попытайте счастья в другом месте. Встреча, о которой вы договорились, сегодня, к сожалению, не состоится. Боюсь, что она не состоится вообще.

«Это мы еще посмотрим», — подумал Чек. Он взглянул на охранника и словно наяву увидел эти же слова, крупными буквами написанные поперек его широкой физиономии.

Спрятав паспорт в карман, Чек повернулся и вышел на улицу, слыша, как за спиной возмущенно галдят сгоняемые в кучу сотрудники конторы.

Глава 4

Войдя в комнату, Чек включил свет, подошел к столу и с грохотом скинул на пол остатки компьютера вместе с загромождавшим стол хламом. Внизу немедленно застучал своей клюкой Курьянов. Не обращая внимания на этот стук, Чек сходил в прихожую, принес оттуда купленный с рук «пентиум», торопливо распаковал и установил на очистившемся столе. Это было не бог весть что, но ждать, пока закончится бодяга с обыском, Чек не собирался. В конторе полно посторонних людей, но ему-то никто не мешает работать! Если бы людей, явившихся в офис с обыском, интересовала его скромная персона, он уже давным-давно сидел бы на нарах или в кабинете у следователя.

Порывшись в рассыпавшемся по полу хламе, Чек выкопал модем и подключил его к компьютеру. Теперь аппарат был готов к работе. Чек плюхнулся в старое вертящееся кресло с продранным сиденьем и утопил клавишу включения в сеть.

Пока «пентюх», басовито жужжа и мигая разноцветными огнями, упоенно занимался самоконтролем, Чек содрал с себя сырую куртку, не глядя швырнул ее в угол и закурил сигарету. Щурясь от дыма, он смотрел, как по экрану монитора привычно пробегают цепочки символов.

Где-то на самом дальнем краю сознания родилась и сразу же тихо скончалась мысль о том, что он так и не удосужился купить хоть какой-нибудь еды. Чек не стал горевать по этому поводу: ему было не до того.

Чек чувствовал, что то, чем он намерен заняться, выходит за рамки его полномочий и упомянутые Валентином Валерьяновичем «рамки закона». Добытые им сведения были такого свойства, что даже его каменный шеф крепко призадумался бы, прежде чем дать Чеку «добро» на продолжение исследований.

Начиналось все, как обычно: Валентин Валерьянович вызвал Чека к себе и в присущей ему прохладной манере предложил поискать «что-нибудь этакое» на руководство и сотрудников внешнеторговой фирмы «Кентавр». Такое предложение означало, что «Кентавр» ухитрился оставить отпечатки своих копыт на одной из многочисленных тропинок, которые концерн «Эра» считал своей собственностью, и теперь Чек должен был отыскать в архивах конкурента компромат, с помощью которого всемогущее руководство «Эры» рассчитывало слегка укоротить излишне резвому «Кентавру» ноги. Это была по-настоящему творческая работа, поскольку деловые документы в крупных фирмах составляются таким образом, что, даже глядя на компромат в упор, его легко можно принять за совершенно невинный финансовый отчет. Чеку предстояли недели кропотливого анализа бесчисленных документов и столбцов цифр: доходы, расходы, всевозможные премии, выплаты, зашифрованные стенограммы деловых переговоров… Он не сомневался, что параллельно с ним этой же работой будут заниматься еще несколько человек, но, как правило, искомый компромат первым обнаруживал именно Чек.

Поначалу все шло, как всегда. Чек с головой ушел в работу, время от времени отвлекаясь только на то, чтобы через шефа сбросить показавшуюся ему подозрительной информацию аналитикам из юридического отдела. Как всегда, девяносто девять процентов добытых им данных оказывались ни на что не годными. Тогда на столе у Чека звонил телефон. Чек брал трубку и подносил ее к уху. «Не пойдет», — говорила трубка. Иногда она говорила другое: «Хорошо. Но мало».

«Понял», — лаконично отвечал Чек и вешал трубку.

Потом ему повезло. Лениво, скорее по обязанности, чем в надежде отыскать что-нибудь достойное внимания, просматривая личные дела сотрудников «Кентавра», Чек курил и пил кофе, когда до него вдруг дошло, что он только что своими глазами видел настоящую бомбу. Он торопливо вернулся к привлекшему его внимание досье и перечитал его, вдумываясь в каждую строчку.

Досье было совеем коротким: фамилия, имя, отчество, место и дата рождения, национальность («Ого, — пробормотал Чек. — А я слышал, что пятую графу отменили…»), родители, образование — разумеется, высшее, и, наконец, прежнее место работы — ГРУ Генштаба МО СССР, а потом, естественно, Российской Федерации…

Чек закурил новую сигарету и, чтобы ненароком не запутаться, стал рассуждать вслух.

— Так, — сказал он, безотчетно оттягивая нижнюю губу и щелкая ею, как резиновым жгутом. — Аверкин Николай Андреевич… тезка, значит… Давайте посмотрим, что мы с вами имеем. ГРУ — это, конечно, не зазорно, а наоборот, почетно и достойно всяческого уважения. Хотя ЦРУ почему-то принято ругать. Вот если бы вы, Николай Андреевич, работали в ЦРУ, дело было бы, можно сказать, в шляпе, и разговаривать нам с вами было бы не о чем. Но на безрыбье, как говорится, и рак рыба, так что сойдет и ГРУ. Ведь тут главное что? Главное тут, Николай вы мой Андреевич, что работаете вы теперь не в какой-нибудь фирме, а во внешнеторговой. В командировочки, небось, выезжаете, и не в Узбекистан, не в Беларусь, а куда-нибудь подальше… Да вот тут у вас прямо так и написано… Ну-ка, где оно? Ага, вот, пожалуйста: США, Германия, Япония, Соединенное Королевство, Нидерланды и, опять же, Корея — и не Северная, мать ее, Корея, а самая что ни на есть Южная! Интересно, как посмотрят ваши зарубежные партнеры на то, что вы бывший офицер Главного Разведывательного управления? Косо они на это посмотрят, Николай вы мой Андреевич. Ведь это мы с вами знаем, что вы бывший, а им поди докажи. Может выйти неловкость, как вы полагаете?

Выдав эту тираду, Чек задумался и пришел к выводу, что, хотя он и молодец, было бы неплохо накопать на этого Аверкина что-нибудь еще помимо факта его службы в ГРУ. Он принялся бегло просматривать открытые файлы, выискивая упоминания об Аверкине, и вот тут-то ему и показалось, что его компьютер работает со скоростью паралитика, взбирающегося на шестнадцатый этаж по пожарной лестнице. Тогда он скопировал досье Аверкина на компакт-диск и предпринял попытку модернизации, которая привела к известным результатам.

Теперь, когда главный офис конторы трясли и разносили вдребезги неприветливые люди в масках, перед Чеком в полный рост встал вопрос, что делать с добытой информацией. Контора, судя по всему, была выведена из игры как минимум на неделю, если не навсегда. Выбрасывать такую информацию в мусорный ящик было жалко до слез — Чек не привык так поступать с плодами своих усилий.

А информация была интересной! Если над ней немного поработать, расширить и углубить, то за нее можно выручить сумасшедшие деньги. Это сейчас они тебе не нужны, а что будет завтра? А через год? Рано или поздно контору прихлопнут, это же ясно, как божий день, и что ты тогда станешь делать? На что жить? И потом, не собираешься же ты всю оставшуюся жизнь горбатить на этого каменнорылого Валентина Валерьяновича…

Некоторое время он сидел неподвижно, тупо уставившись на плывущее по экрану изображение звездного неба.

— К черту, — сказал он наконец и опустил руки на клавиатуру.

Встроенной программы «09» в стареньком «пентюхе» не было. Предчувствуя новые трудности, Чек соединился с банком данных Мосгорсправки и через пять минут узнал все, что требовалось для дальнейшей работы. Здесь он чувствовал себя, как дома. Засекреченных номеров и вымаранных адресов для него просто не существовало — эти хитрости срабатывали против «чайников», а Чек перестал быть «чайником» много лет назад.

Выписав на клочок бумаги несколько номеров, которые могли пригодиться во время поисков, Чек вышел из справочной сети и соединился с отделом кадров ГРУ. Не успев набрать последнюю цифру, он резким нажатием клавиши оборвал связь.

— Ф-фу-у, — сказал он дрожащим от испуга голосом. — Надо же, до чего додумался! Верно говорят: и на старуху бывает проруха. Мало было мне сегодня опер-группы…

Он закурил, не замечая, как дрожат руки, и на всякий случай выключил компьютер, благословляя въевшийся в плоть и кровь инстинкт хакера, в последний момент уберегший его от непоправимой ошибки. Чек был уверен в своей способности безнаказанно играть в прятки со службами безопасности различных коммерческих структур, но взламывать банк информации ГРУ, сидя в собственной квартире, было бы верхом глупости.

— Однако, — произнес он куда-то в пространство, жадно затягиваясь сигаретой и посыпая пеплом свои выходные брюки, — давненько же я не действовал на свой страх и риск!

Докурив, он натянул на плечи еще не успевшую просохнуть куртку, вытащил из-под груды одежды в углу ноутбук, затолкал его в сумку, положил сверху плоскую коробку модема, побросал туда же всякую мелочь, которая могла пригодиться, когда он станет напрямую подключаться к телефонному кабелю, проверил, на месте ли сигареты и бумажник, снял с крючка ключ от машины и торопливо вышел из квартиры.

Он поехал в Медведково. С одной стороны, это было достаточно далеко от его дома, а с другой, линии подземных коммуникаций здесь были старыми, так что можно было не бояться застрять в какой-нибудь слишком узкой трубе. Кроме того, в Медведково он провел детство, здесь до сих пор жила мама, и Чек мог с закрытыми глазами нарисовать каждый фонарный столб и каждый канализационный люк на территории десятка кварталов.

Он вернулся домой далеко за полночь, проведя под землей наедине с компьютером около двух часов. Это были тяжелые два часа: ему все время казалось, что вот-вот из-за поворота широкой кирпичной трубы блеснет свет мощных ручных фонарей, и властный голос прикажет ему поднять руки и не двигаться. С сырого кирпичного свода мерно капала вода. Тяжелые холодные капли с завидной точностью падали Чеку за воротник, заставляя ежиться и зябко поводить плечами. Воздух здесь тоже был сырой, неподвижный и какой-то мертвый. Несмотря на то, что в трубе было довольно прохладно, Чек очень быстро взмок от нервного напряжения. Ему было страшно, но в то же время им владел знакомый азарт, многократно усилившийся из-за сложности поставленной Чеком перед собой задачи. Впервые в жизни Чек чувствовал себя главным героем какого-то крутого боевика, где бесстрашный одиночка рискует вступить в единоборство с могущественной организацией.

Где-то на задворках его сознания шевельнулась скользкая мыслишка: да бог с ним, с Аверкиным! Бог с ним, с тем примитивным шантажом, который он затеял! Раз нащупав тропинку в это хранилище бесценной информации, по ней можно ходить долго, и продавать данные, которых нет ни у кого в целом свете, тем, кто может дать за них по-настоящему большие деньги. Чек немедленно задавил эту мысль в самом зародыше: несмотря на молодость, идиотом он не был и понимал, что игры в шпионов кончаются плохо. Одно дело — мелкий шантаж, и совсем другое — то, что уголовный кодекс недвусмысленно именует изменой Родине. Перспектива провести остаток жизни за проволокой в компании особо опасных маньяков, убийц и насильников Чеку не улыбалась.

Он работал с филигранной точностью сапера, обезвреживающего хитроумную систему начиненных мощной взрывчаткой ловушек и мин-сюрпризов, или проводящего операцию на сердце нейрохирурга. Его пальцы порхали по клавиатуре ноутбука с немыслимой скоростью, глаза не отрывались от мерцающего экрана. На исходе второго часа этого каторжного труда в мозгу у него тихонько звякнул тревожный колокольчик: Чек почувствовал, что его или уже засекли, или вот-вот засекут. Он привык в подобных случаях безоговорочно доверять своей интуиции и потому свернул свое оборудование и покинул подземелье со всей быстротой, на которую был способен.

Усевшись за руль своей припаркованной в ряду других автомобилей спортивной «хонды», он увидел, как из-за поворота на безумной скорости вылетели две новенькие черные «волги». Эти мрачные близнецы, визжа покрышками, остановились в двух метрах от люка, из которого минуту назад выбрался Чек, и из них бесшумно и стремительно полезли какие-то люди в спортивной одежде и трикотажных масках, полностью скрывавших лица. Некоторые держали в руках какие-то уродливые, никогда прежде не виданные Чеком автоматы с громоздкими короткими казенниками и непропорционально длинными и толстыми стволами. Судя по виду, эти штуковины должны были стрелять быстро и бесшумно, из чего следовало, что служат они отнюдь не для запугивания. Мигом сообразив, что ребята в масках вовсе не намерены шутить, Чек боком упал на сиденье, от души жалея, что не может забиться в щель обивки, как какой-нибудь таракан. В следующее мгновение луч мощного ручного фонаря скользнул по спинке сиденья и ободу рулевого колеса.

Обливаясь холодным потом. Чек лежал на боку битых полчаса, пока, наконец, черные «волги» не уехали, разочарованно фырча выхлопными трубами. Выждав для верности еще несколько минут, Чек осторожно приподнялся и сел, вертя головой во все стороны.

Скупо освещенная редкими фонарями тихая улица была пуста. Прошептав коротенькую матерную молитву, Чек включил зажигание и вздрогнул, потому что едва слышное курлыканье стартера показалось ему оглушительным, как удар грома. Когда он выруливал со стоянки, снова пошел дождь и лил не переставая, пока он гнал машину из Медведково к своему дому, без нужды петляя по городу, чтобы избавиться от гипотетического «хвоста».

Войдя в квартиру, Чек, не раздеваясь, рухнул в свое кресло и включил «пентюх». Его все еще трясло, как в лихорадке, пальцы прыгали, и, чтобы успокоиться, он стал играть в нескончаемую тактическую игру, передвигая призрачные бронетанковые соединения и отражая хитроумные атаки несуществующего противника. Обычно, если не было срочной работы, Чек мог развлекаться подобным образом сутки напролет, но сегодня игра его не увлекала — мысли были заняты другим. Проиграв компьютеру четыре сражения подряд, Чек с отвращением оттолкнул клавиатуру, выбрался из-за стола и как был, в мокрой куртке и грязных кроссовках, ничком повалился на кровать. Через минуту он перевернулся на спину и закурил, глядя в потолок и жалея о том, что в доме нет ни капли спиртного.

Через какое-то время ему удалось заснуть, но сон его был тревожным и недолгим. Чек проснулся, едва тьма за окном начала сереть. Чувствуя себя мятым и невыспавшимся, он снял успевшую немного просохнуть куртку, разулся, сходил в ванную, а потом долго сидел на кухне, пил кофе и курил длинными затяжками. Находиться в комнате он не мог: ноутбук в сырой спортивной сумке мозолил ему глаза, напоминая о пережитом накануне ужасе. Чек не сомневался, что находился в шаге от гибели: ребята в масках выглядели людьми, привыкшими сначала стрелять, а уже потом задавать вопросы.

К шести утра ему удалось более или менее успокоиться.

Все хорошо, что хорошо кончается, решил Чек. В конце концов, ему удалось-таки обвести всемогущее разведывательное управление вокруг пальца и уйти с места своего преступления неузнанным и невредимым, унося в кармане дискету с информацией, которая сулила солидную прибыль. Он умылся, побрился, переоделся в сухое, прихватил сумку для продуктов и отправился в расположенный неподалеку круглосуточный супермаркет. По дороге он остановился возле, будки телефона-автомата и, сверившись с записью на клочке бумаги, набрал номер домашнего телефона бывшего майора спецназа ГРУ Аверкина, занимавшего сейчас хорошо оплачиваемую должность во внешнеторговой фирме «Кентавр».

Ему ответил женский голос. Чек вежливо извинился за ранний звонок и попросил пригласить к телефону Николая Андреевича. Собственный голос доносился до него как бы со стороны, глаза резало, словно в них насыпали по пригоршне песка, распухший язык тяжело ворочался в пересохшем рту.

Думать Чек не мог и действовал, как во сне, пункт за пунктом претворяя в жизнь разработанный заранее сценарий. Он даже не обрадовался, когда к телефону подошел Аверкин, который в это время вполне мог бы оказаться в очередной загранкомандировке.

— Николай Андреевич? — сказал Чек. — Извините за беспокойство, но дело не терпит отлагательств. У меня мало времени, поэтому не перебивайте и слушайте. Если вы не хотите широкой огласки некоторых подробностей своей трудовой биографии, вы должны будете уплатить мне сто тысяч долларов в течение трех дней. В противном случае подробности, о которых я упомянул, станут известны вашим зарубежным партнерам.

— Что за черт? — проворчал Аверкин. — Кто говорит? Что за идиотские шутки в шесть часов утра?

— Это не шутки, Николай Андреевич. Это суровая действительность. И она может стать еще суровее, если вы не перестанете сыпать риторическими вопросами и не будете точно выполнять мои инструкции. Вы ведь не хотите потерять свою работу, не правда ли? А вы можете ее потерять, если западные партнеры вашей фирмы узнают, что под видом торгового представителя их периодически навещает… ну, вы сами знаете, кто.

Аверкин задумался на целых тридцать секунд — Чек знал это, потому что все время смотрел на циферблат часов. Он назначил себе крайний предел продолжительности разговора — три минуты, — и не собирался превышать регламент, какой бы оборот ни приняла беседа.

— Это не телефонный разговор, — сказал наконец Аверкин. — И потом, сто тысяч… Вам не кажется, что вы сильно переоценили мои финансовые возможности?

— А вы обратитесь за помощью к руководству фирмы, — посоветовал Чек. Думаю, они согласятся выделить вам требуемую сумму, чтобы избежать огласки, которая приведет к миллионным убыткам. Да, кстати, об огласке. Не вздумайте впутывать в это дело милицию или своих бывших коллег. Если со мной произойдет хоть что-нибудь экстраординарное, весь собранный мной материал будет автоматически вброшен в глобальную сеть Интернета. А материал этот, как вы должны понимать, касается не только вас…

— Послушайте, — перебил его Аверкин, — у нас с вами получается странный разговор. Вам не кажется, что вы несколько голословны?

— Египет, — сказал Чек. — Сирия. Куба. Иран. О Кабуле я уже не говорю. Это далеко не все, но я думаю, с вас хватит и этого. Ждите звонка.

Он с грохотом повесил трубку, поспешно вернулся в машину, съездил в магазин и через сорок минут уже спал мертвым сном, свернувшись калачиком на своей разворошенной постели. Сон его был глубоким и спокойным, как у человека, успешно и до конца выполнившего тяжелую, важную работу.

* * *

Направляясь на работу, Рогозин сделал небольшой крюк и на минуту остановил свой огромный золотистый «бьюик», который друзья и знакомые в шутку называли «бьюриком», напротив офиса службы безопасности.

Обезображенный дверной проем уже оштукатурили, новенькая дверь сияла зеркальным стеклом, в котором отражалась нелепая пятнистая фигура в тяжелом бронежилете и черной маске. Омоновец стоял на крыльце в расслабленной позе, небрежно положив руки на висевший поперек живота короткоствольный автомат, и сквозь прорези маски глазел на девушек, которых здесь, в центре, как всегда, было великое множество. Он покосился на остановившийся напротив длинный, как железнодорожная платформа, роскошный автомобиль Рогозина и равнодушно отвел взгляд, убедившись, видимо, что ожидать нападения со стороны водителя «бьюика» не приходится.

Рогозин немного посверлил этого мордоворота ненавидящим взглядом, но в конце концов пожал плечами и отправился по своим делам. Омоновец был безмозглым инструментом, а кто же обижается на инструмент? Даже прокуратура, санкционировавшая это вторжение, была не более чем слепым орудием в чьих-то умелых, опытных руках. Рогозин не ломал себе голову над тем, кто из его конкурентов все это устроил. Он мог с ходу перечислить не менее полутора десятков названий солидных фирм и имен их владельцев, которые многое отдали бы за то, чтобы устроить Рогозину и его «Эре» хотя бы мелкую пакость. А этот налет на службу безопасности «Эры» являлся не чем иным, как обыкновенной мелкой пакостью, досадной и кратковременной помехой в работе идеально отлаженного механизма. Возможно, это была месть, а может быть, кто-то из взятых в оборот конкурентов пытался таким способом оттянуть свою неизбежную финансовую гибель.

Рогозин не слишком переживал по этому поводу: подобные инциденты не раз имели место в недалеком прошлом и, несомненно, будут повторяться в будущем. На общий ход дел они повлиять не могли, потому что службу безопасности концерна «Эра» возглавлял Канаш, равных которому в этой сфере деятельности не было. Он содержал свое хозяйство в идеальном порядке, и присылаемые прокуратурой и налоговой полицией проверки никогда не могли обнаружить в документации и методах работы «Эры» ничего криминального. В то же время хитроумный Канаш не забывал периодически подкидывать этим волкам мелкие косточки наподобие халтурно замаскированного в комнате отдыха скрытого микрофона или мелкой преднамеренной ошибки в бухгалтерской документации. Это были мелочи, позволявшие проверяющим потешить свое самолюбие, а Канашу — ненавязчиво предложить им взятку, не вызывая при этом лишних подозрений.

За одиннадцать лет, которые миновали с той страшной ночи на отцовской даче, Юрий Рогозин сильно изменился. Он был еще сравнительно молод — что такое тридцать с небольшим лет для человека, привыкшего следить за своим здоровьем! — но в нем не осталось ничего от избалованного маменькиного сынка, которым он был когда-то. Разумно вложенные деньги и умело употребленное влияние Рогозина-старшего превратили Юрия в довольно крупную фигуру, с которой постепенно начали считаться даже те, кого с легкой руки газетчиков в последнее время было модно именовать иностранным словечком «олигархи». Впрочем, дело было не только в Рогозине-отце: сын тоже не сидел сложа руки, в поте лица закладывая прочный фундамент будущей финансовой империи. Он быстро понял, что на этом пути успеха может добиться только тот, кто рассчитывает исключительно на собственные силы и готов на все ради достижения цели. Надеяться на защиту и помощь государства было так же наивно, как вверять свою судьбу авторитетам криминального мира. Для умного делового человека и государство, и мафия были просто инструментами, которые при умелом использовании могли приносить ощутимую пользу — наподобие топора, с помощью которого мастер может срубить прочный и красивый дом, а неумеха — оттяпать себе палец, а то и всю руку. Юрий Рогозин не был неумехой, и возводимое им здание новой империи, которой, как он рассчитывал, будут править его дети и дети его детей, росло не по дням, а по часам, радуя глаз стройностью пропорций и чистотой выверенных линий. Разумеется, в нем, как и во всяком здании, невозможно было обойтись без темных кладовок и вонючих канализационных труб, но все это было надежно спрятано от посторонних глаз. Рогозин никогда не прибегал к услугам преступного мира, если существовала хотя бы малейшая возможность разоблачения. Даже самые заядлые из его врагов не могли связать его имя с заказными убийствами или отмыванием грязных денег, хотя в прошлом Юрия Рогозина были эпизоды, о которых он предпочитал помалкивать. Канаш, как никто, умел прятать концы в воду, и с этой стороны Рогозину ничто не угрожало, тем более, что подобными методами он не пользовался уже лет пять.

Рогозин не нуждался в услугах наемных киллеров, чтобы убирать с дороги конкурентов. У него хватило ума понять, что умело поданная информация разит наповал вернее пули или тротила. Это было чисто, удобно и безопасно, поскольку позволяло расправляться с оппонентами без крови, стрельбы и прочей уголовщины.

Бесценный Канаш, прошлое которого было так же темно, как его каменная физиономия, подхватил идею буквально на лету, и с его помощью Рогозин очень быстро создал в Москве совершеннейшую сеть электронного шпионажа. Это стоило больших усилий и фантастических денег, но Рогозин был доволен: он успел опередить конкурентов, и все их попытки соперничать с ним в информационной войне выглядели смешно и жалко. Он мог душить их на выбор, по одному и пачками, и делал это, не испытывая ни злости, ни стыда, ни жалости — так, как огородник выпалывает проросшие на грядке сорняки.

Постепенно до него дошло, что он не только может, но и должен оказывать влияние на политику. Это понимание пришло к нему не сразу. Поначалу он воспринимал скачки и бешеные зигзаги политического курса так же, как и любой рядовой россиянин: как неизбежные, непредсказуемые и не поддающиеся никакому влиянию капризы погоды наподобие тайфуна или засухи. Но по мере того, как состояние Рогозина росло, он начал понимать, что политику делают все-таки люди, причем, как правило, вовсе не те, которые горланят на заседаниях Думы и позируют перед телекамерами. Это были куклы, а кукловоды прятались в тени за кулисами, дергая за веревочки и с сосредоточенным видом огребая многомиллионные барыши.

Работать с политиками оказалось проще, чем с бизнесменами: они больше зависели от общественного мнения. Рогозин, которому в то время уже принадлежали две газеты с миллионными тиражами, не жалел сил и средств на то, чтобы обзавестись собственным каналом на телевидении. Это было дорого и хлопотно, но овчинка стоила выделки, и контролируемые Рогозиным средства массовой информации уже через час после вторжения в офис службы безопасности «Эры» подняли дикий вой на всю страну, вопя о творящемся беззаконии и туманно намекая на сведение каких-то личных счетов, орудием которого сделалась федеральная прокуратура. В обеих газетах и на телевизионном канале у Рогозина работали матерые профессионалы, в разное время по различным причинам оказавшиеся не у дел или перекупленные у конкурентов, да и материал был острый, злободневный, так что первый вопль был немедленно подхвачен другими газетами, телевидением и радио. Кто-то вовсю ругал Рогозина, кто-то, наоборот, хвалил, помня о хранящемся у него компромате, но все сходились в одном: прокуратура опять села в лужу, порвав штаны из-за желания слишком широко шагать.

Уверенно вертя податливый руль «бьюика», Рогозин задумался о причинах, которые вызвали последний налет на офис его службы безопасности, и в конце концов пришел к выводу, что обыск каким-то образом спровоцировал сам Канаш. При всех своих неоспоримых достоинствах Валентин Валерьянович Канаш имел один мелкий и широко распространенный недостаток: он искренне любил денежные знаки и порой пускался в рискованные предприятия ради приумножения своих сбережений. Рогозин был прекрасно осведомлен и об этом его недостатке, и о большинстве скользких финансовых операций Канаша, связанных с продажей острой информации заинтересованным лицам: Канаш был умен и не пытался играть со своим боссом в кошки-мышки. Обычно Юрий Валерьевич смотрел на проделки шефа службы безопасности сквозь пальцы: торговля информацией ничуть не ущемляла его интересов. Но на сей раз Канаш, похоже, зацепил кого-то, кто обладал привычкой отвечать ударом на удар. Возникшая из-за этого заминка в делах не была фатальной, но Рогозин дал себе слово серьезно потолковать с Канашом: в следующий раз все могло обернуться хуже.

Он привычно загнал «бьюик» на стоянку перед высотным зданием, на третьем этаже которого располагался его офис, и вышел из машины, разминая затекшие ноги. В последние два-три года он начал понемногу тучнеть из-за малоподвижного образа жизни и пристрастия к обильной и вкусной пище, и мимолетный взгляд, брошенный им вниз, на туго обтянутый тонким белоснежным батистом легкой летней рубашки шар растущего, как на дрожжах, живота заставил его недовольно поморщиться. Он вынул из кармана сигареты и чиркнул никелированной «зиппо», хотя курить ему и не хотелось: просто вспомнилось вдруг, что никотин способствует похудению. «Черт знает сколько всякого дерьма сидит у человека в голове, — самокритично подумал Рогозин, неторопливо направляясь через асфальтированную площадку к помпезному, в стиле сталинского ампира подъезду. — Вот, к примеру, эта чушь насчет того, что курение способствует стройности фигуры. Конечно, курить легче и приятнее, чем вертеть педали и таскать железо в тренажерном зале, но… А что, собственно, „но“? Сколько той жизни, чтобы насиловать организм, заставляя его поднимать никому не нужные тяжести или бежать по дорожке, по которой, сколько ни беги, все равно никуда не прибежишь? Бережешь, бережешь свое здоровье, а потом тебя у подъезда встречает какой-то козел с гнилыми зубами и тремя классами образования и стреляет в твою высокообразованную башку или в твое здоровое сердце из „тэтэшки“ китайского производства… Или еще проще: поскользнулся, упал и свернул себе шею. Какая же сука все-таки опять натравила на нас прокуратуру?»

Выбросив сигарету в урну у входа, он пересек просторный, слегка темноватый вестибюль, небрежно кивнул охраннику и поднялся на третий этаж в зеркальной, благоухающей чьими-то духами кабине лифта. Запах был таким сильным, что Рогозин поморщился. «Что-то мне сегодня все не слава богу, подумал он. — Будто не с той ноги встал. С чего бы это? Ведь не из-за того же я бешусь, что на меня опять наехали? Это ведь ерунда, житейские мелочи, бессильные потуги. Собака, так сказать, лает, а караван, как ему и полагается, идет своим курсом. Тогда отчего меня так разбирает?»

Он взял себя в руки, придал лицу обычное благодушное выражение и вступил в свою приемную, где уже вовсю надрывались телефоны, и холеная секретарша с фигурой манекенщицы и двумя высшими образованиями привычно держала оборону, отвечая на звонки приглушенным, предельно вежливым и в то же время холодновато-официальным голосом. Кресла для посетителей были пусты, но в углу у окна маялся Канаш, которого Рогозин заметил не сразу: Канаш имел свойство при беглом осмотре помещения выглядеть просто нейтральной деталью интерьера, наподобие манекена или подставки для цветов.

Рогозин поприветствовал секретаршу, кивнул Канашу и подбородком указал ему на дверь кабинета: заходи.

— Ты еще не в СИЗО? — пошутил он, пропуская его в кабинет.

Секретарша, не прерывая разговора по телефону, улыбнулась бледной мимолетной улыбкой, давая понять, что она в курсе событий и способна оценить юмор и мужество своего начальника, сохранившего способность шутить даже перед лицом крупных неприятностей. Рогозин подмигнул ей, подтолкнул в спину замешкавшегося в дверях Канаша и следом за ним вошел в кабинет.

Здесь он первым делом забрался в бар, налил в стакан «Джека Дэниэльса» и одним глотком опрокинул виски в себя, намеренно не предложив Канашу угоститься. Он был недоволен своим подчиненным и не собирался этого скрывать.

— Ну, — сказал он, наливая себе вторую порцию, затыкая горлышко графинчика хрустальной пробкой и усаживаясь за стол, — чем порадуешь? Что скажешь, Канаш? Опять наколбасил?

— Я? — изумился Канаш. — Честно говоря, я думал, что это вы…

— Правда? — с напускным весельем перебил его Рогозин. — Да что ты говоришь! Я, значит… Вот что, Канаш, прекрати дурака валять. С прокуратурой шутки плохи. Не видишь, что ли, что в стране делается? Всерьез берутся. Так, пожалуй, уже давно не брались, лет шестьдесят уже…

— Так уж и шестьдесят, — проворчал Канаш. Его каменное лицо оставалось неподвижным, лишенным какого бы то ни было выражения, но Рогозин знал его не первый год и видел, что начальнику службы безопасности не по себе. Они старались быть откровенными друг с другом, насколько позволял уровень их отношений и их деловые интересы, и Канаш видел, что Рогозин не врет, говоря, что налет омоновцев и следователей прокуратуры на офис службы безопасности вызван вовсе не его необдуманными действиями. «А ведь и он тоже, пожалуй, говорит правду, — подумал Рогозин. — Пожалуй, он тут действительно ни при чем. Тогда в чем же дело? Неужели за нас действительно решили взяться всерьез?»

Эта мысль окончательно испортила ему настроение, но он не подал виду.

— Как бы то ни было, — сказал он, с откровенным неудовольствием разглядывая грубо вылепленное лицо Канаша, — ты, Валентин Валерьянович, прикрой пока свою торговую точку. Я понимаю, что деньги, которых не заработаешь ты сам, обязательно заработает кто-то другой, но с этим пока придется смириться. Надо осмотреться, понять, чего они, волки, от нас хотят и какие у них шансы это самое получить. И присмотрись заодно к своим людям: возможно, кто-то из них занялся самодеятельностью — Исключено, — буркнул Канаш. — Хотя…

— Вот именно, — сказал Рогозин, — хотя… Тут за себя нельзя ручаться, а ты расписываешься за других. Не надо, Валик. Не стоит рисковать репутацией.

Он знал, что Канаш терпеть не может, когда его называют Валиком, и сделал это намеренно — накопившееся раздражение требовало выхода.

Канаш не подал виду, что его задели слова Рогозина, но каменные желваки на его скулах напряглись и немного походили вверх-вниз, прежде чем исчезнуть.

Рогозин сдержал насмешливую улыбку и снял плоскую трубку внутреннего телефона, который уже некоторое время молча мигал лампочкой, сигнализируя о том, что секретарша желает что-то сообщить шефу.

— Что у вас, Инга? — спросил он, даже не глядя на Канаша.

Видя, что разговор закончен, Канаш встал и двинулся было к дверям, но Рогозин, повинуясь безотчетному импульсу, остановил его движением руки. Канаш пожал плечами и снова опустился в глубокое кресло для посетителей.

— Кто-то все утро требует, чтобы я связала его с вами, — доложила секретарша. — Он на второй линии. Вы ответите?

— Кто-то? Требует? — переспросил Рогозин, тоном давая понять, что подобная форма доклада кажется ему, мягко говоря, странной. Он посмотрел на Канаша. Канаш позволил себе едва заметно приподнять брови, демонстрируя вежливое недоумение. — И кто же он, этот таинственный незнакомец?

— Он отказывается назвать себя, — немного смущенно ответила секретарша, верно расценив холодный тон шефа. — Засечь звонок невозможно, поскольку служба безопасности…

— Про то, что служба безопасности временно не функционирует, мне известно и без вас, — прервал ее Рогозин, бросив на Канаша злобный взгляд. — Но мне казалось, что я плачу вам как раз за то, чтобы меня не отвлекали от дел разные… гм… игнорамусы.

— Извините, Юрий Валерьевич, — прошелестела секретарша, — но он крайне настойчив. Утверждает, что звонит по интересующему вас делу.

«Какой-нибудь хлыщ из прокуратуры, — подумал Рогозин. — Решил нагнать страху…»

— Ладно, — проворчал он в трубку. — Скажите ему, что я на месте, но предупредите, что разговаривать с ним я стану только после того, как узнаю, кто он и чего ему от меня надо.

Он снова покосился на Канаша, но тот с отсутствующим видом смотрел в сторону, казалось, целиком уйдя в разглядывание висевшей на стене репродукции какой-то абстрактной картины. Секретарша молчала с полминуты, потом в трубке снова щелкнуло, и до Рогозина донесся ее шелестящий голос.

— Он отказывается назвать себя, — сообщила секретарша, — но просил передать, что звонит по поручению Анны Свешниковой.

— Какой еще Свешниковой? — недовольно спросил Рогозин и по инерции добавил:

— Впервые слышу…

Потом он снова услышал сухой отчетливый щелчок — на этот раз не в телефонной трубке, а в собственной голове, — и прошлое вихрем налетело на него, как выскочивший из-за угла маньяк с топором в руке. Сжимая трубку внезапно онемевшими пальцами, он быстро прикинул, сколько прошло времени. Одиннадцать лет…

Баланде, помнится, дали двенадцать… Неужели сбежал? Впрочем, существуют ведь всякие амнистии и условно-досрочные освобождения… Вот только какой идиот додумался выпустить эту сволочь досрочно? Черт бы его побрал! Надо же было додуматься до такого изуверства; он, видите ли, звонит по поручению Анны Свешниковой! Вот уж, действительно, звонок с того света! И это как раз тогда, когда Канаш и его мордовороты связаны по рукам и ногам… Будто нарочно, ей-богу…

— Инга, — сказал он сквозь зубы, до звона в ушах стискивая челюсти, чтобы не дрожал голос. — Послушайте, Инга… Он еще на проводе? Да, соедините, пожалуйста. Надо узнать, чего он хочет. Это важный звонок, спасибо, что дали мне знать.

Он опять посмотрел на Канаша и увидел, что тот больше не разглядывает висящую на стенке мазню. Теперь Канаш смотрел на него в упор, и взгляд у него был внимательный и сосредоточенный, поскольку начальник службы безопасности «Эры» обладал воистину фантастическим чутьем на нештатные ситуации. Рогозин кивнул ему, и Канаш подобрался, как перед прыжком, сев на самый краешек кресла и даже слегка подавшись вперед.

В трубке опять щелкнуло, и Рогозин услышал голос, который в первое мгновение показался ему совершенно незнакомым. Потом Юрий Валерьевич узнал его. Хрипловатый, раз и навсегда простуженный, севший на ветру, осипший от чифиря и махорки, этот грубый чужой голос сохранил знакомые интонации, так что ошибки быть не могло: звонил Баландин собственной персоной — тот самый Баландин, о котором Рогозин не вспоминал уже много лет, тот самый, который, казалось, навеки ушел из его жизни, скрывшись за колючим забором колонии усиленного режима…

— Здравствуй, друг, — сказал Баландин. — А ты, я вижу, времени даром не терял. Человеком стал, секретаршу заимел… Не уступишь ее мне на пару часиков?

Судя по голосу, она у тебя очень даже ничего, а я, сам понимаешь, стосковался по женской ласке. Да и должок за тобой числится, если ты еще не забыл.

— Какой еще должок? — не отвечая на приветствие, огрызнулся Рогозин. Судя по тому, как начался разговор, Баландин действительно намеревался предъявить ему счет за все эти одиннадцать лет и отнюдь не собирался при этом церемониться.

— Ты что, в натуре, хочешь, чтобы я обсуждал это по телефону? — насмешливо спросил Баландин. — Я-то могу, но как бы твоя секретутка после этого не начала от тебя шарахаться. Скажи мне лучше, ты научился с бабами договариваться или до сих пор мокроту разводишь каждый раз, когда тебе трахнуться охота?

— Не понимаю, о чем ты, — процедил Рогозин. — Что тебе нужно?

— Того, что мне на самом деле нужно, мне никто не даст, — ответил Баландин. — Но ты, как старый друг, кое-что можешь для меня сделать.

— Деньги? — спросил Рогозин.

— И деньги тоже. Надо бы встретиться! Закончив разговор, Рогозин некоторое время сидел с опущенной головой, давая мышцам лица отойти, отмякнуть и вернуться на свои места. Потом он поднял голову и посмотрел на Канаша.

— Вот так, Валерьяныч, — сказал он. — Человек предполагает, а потом приходит какая-нибудь сволочь и начинает, понимаешь ли, располагать по собственному усмотрению… И нет, черт подери, никакого способа ей в этом помешать.

— Совсем никакого? — спросил понятливый Канаш.

— Н-ну-у, — протянул Рогозин, — один-то способ остается при любых обстоятельствах…

Канаш кивнул и сел еще прямее, хотя это и казалось невозможным.

— Я вас слушаю, Юрий Валерьевич, — с готовностью сказал он.

Глава 5

Чек открыл глаза примерно в то же время, когда полковник Мещеряков в разговоре с Илларионом Забродовым обозвал его (Чека, разумеется, а не Забродова) мелким сукиным сыном. Конечно, разбудил Чека вовсе не этот нелестный отзыв, а сильный запах табачного дыма.

Чувствуя себя невыспавшимся и разбитым, Чек открыл глаза и обвел комнату мутным взглядом. Сквозь щель между портьерами в помещение проникал солнечный луч Судя по тому, под каким углом он упирался в замусоренный паркет, полдень давно миновал. Забытый «пентюх» урчал на столе, по темному экрану монитора плыли звезды заставки. Разбудивший Чека табачный дым плоскими завитками клубился в солнечном луче, под потолком с громким жужжанием моталась одинокая муха, а в любимом вращающемся кресле Чека сидел одетый в строгий деловой костюм манекен с лицом, словно вырубленным из куска твердой древесины при помощи грубого каменного топора.

— Проснулся? — спросил манекен, и Чеку захотелось суеверно поплевать через левое плечо, отгоняя нечистого. Это был, конечно же, никакой не манекен, а начальник Чека Валентин Валерьянович Канаш собственной персоной, прикинувшийся, по своему обыкновению, неодушевленным предметом. Способность шефа моментально сливаться с любым интерьером до полной незаметности всегда приводила Чека в немой восторг, но сейчас ему почудилось что-то зловещее в том, как неожиданно и необъяснимо Канаш возник в его квартире. — Где это тебя носило всю ночь? — продолжал Валентин Валерьянович.

— С чего вы взяли, что меня где-то носило? — насторожился Чек. Ему подумалось, что странный визит шефа вызван его ночными приключениями. От этой мысли Чеку стало не по себе, и он торопливо сел на постели, только теперь заметив, что спал одетым.

— А ты что, всегда спишь в одежде? — задал встречный вопрос Канаш. Да и время, между прочим… Четырнадцать тридцать две, если тебя это интересует.

— Как вы попали в дом? — не слишком приветливо поинтересовался Чек. Не помню, чтобы я открывал вам дверь.

— А ты ее и не закрывал, — парировал Канаш. — Я звонил, звонил, а потом повернул ручку наудачу, а дверь и открылась. Неосторожно, Чек. У тебя тут одного электронного барахла тысяч на восемь-десять…

— На пятнадцать, — зевнув, поправил его Чек. — Только я точно помню, как запирал замок.

— Во сне, дорогой, — уточнил Канаш. — Я уверен, что это было во сне. И потом, какое это имеет значение? Твой замок все равно можно открыть пальцем. В окнах, понимаешь ли, стеклопакеты, а в дверях вместо замка какая-то чепуха. Так и до беды недалеко.

— Я понял, — не сдержавшись, съязвил Чек. — Контору временно прикрыли, охранять вам стало некого, и вы решили позаботиться о моей безопасности…

— Не угадал, — спокойно ответил Канаш. — Я пришел к тебе по делу. Есть работа, Чек. Кстати, как продвигается наше дело с «Кентавром»?

— Так себе продвигается, — осторожно ответил Чек. — Видите, какая история.

Он кивнул на разбросанный по полу электронный хлам. Канаш поддел носком ботинка отлетевшую в сторону материнскую плату и небрежно отшвырнул ее в угол.

— Вижу, — сказал он. — Так ты за этим приходил вчера на работу?

— Ну конечно, — не моргнув глазом, соврал Чек. — Вся работа застопорилась… Видите, пришлось тратить свои кровные на этот хлам.

Он сердито кивнул в сторону «пентюха». Канаш бросил на компьютер равнодушный взгляд и снова повернулся к Чеку.

— Ясно, — сказал он. — А позвонить ты не мог? Ребята из техотдела привезли бы все, что нужно. А я-то, грешным делом, подумал, что ты для нас что-нибудь нарыл…

— Да нет, — с хрустом потягиваясь, сказал Чек. — Просто я долго не мог до них дозвониться, и все равно нужно было ехать в магазин, в доме жратвы не осталось ни крошки… В общем, дай, думаю, заеду… А что, не надо было? Мне показалось, что я ушел тихо, без осложнений…

— Да нет, все в порядке, — медленно ответил Канаш. Он наклонился, подобрал с пола и принялся вертеть перед глазами плоскую квадратную коробочку с маленьким вентилятором и витым красно-белым шнуром, на конце которого болтался разъем. — Это что такое?

— Процессор, — ответил Чек. — Дохлый. Мусор, в общем. Вы что-то говорили о каком-то деле…

— Да, конечно, — спохватился Канаш. — Время — деньги, как говорится.

Он вдруг встал с кресла, осмотрелся с видом человека, который пытается что-то припомнить, затем удовлетворенно кивнул, шагнул к столу, пошарил под крышкой, рывком вытащил оттуда что-то, чего Чек не смог разглядеть, и спрятал в карман.

— Мило, — не сдержавшись, заметил Чек.

— Специфика профессии, — без тени смущения ответил Валентин Валерьянович. — А не нравится, ступай ночным сторожем в детский сад. Так ты готов слушать?

— Да, — ответил Чек после недолгой паузы. То обстоятельство, что его квартира, как оказалось, стояла на круглосуточном прослушивании, было, конечно, неприятно, но вовсе не явилось для него таким уж сюрпризом.

— Хорошо, — сказал Канаш. — Ты знаешь, на кого конкретно работает наша контора?

— Нет, — соврал Чек.

— Молодец, — похвалил Канаш, закуривая новую сигарету. — Так всем и говори. Но сейчас нас никто не слышит, а разговор предстоит серьезный. Итак?..

— Разумеется, знаю, — ответил Чек — Что же я, по-вашему, слепой и глухой? Концерн «Эра» и лично Юрий Валерьевич Рогозин… И вообще, это, по-моему, ни для кого не секрет.

— Рогозина в лицо знаешь?

— Видел пару раз фотографию в интернетовских сайтах, — честно признался Чек.

— Узнать его сможешь?

— Конечно.

— Чудесно. Кстати, ездит он на «бьюике» золотистого цвета. Сегодня в шестнадцать тридцать у него назначена встреча, на которой тебе нужно будет незаметно поприсутствовать. Как ты верно заметил, наши люди сейчас в большинстве своем… как бы это выразиться…

— Парализованы, — подсказал Чек.

— Что ж, можно сказать и так. Встреча предстоит серьезная и небезопасная. Об угрозе жизни речь, скорее всего, не идет, но на этот случай я буду поблизости, так что вооружаться кухонным ножом не надо. Ты должен будешь записать все, что сможешь — и изображение, и звук, — и передать этот материал мне. Но в первую очередь ты должен незаметно проследить за человеком, с которым встретится Рогозин, узнать, где он живет, и сообщить об этом опять же мне. Учти, он опасен, так что на глаза ему не попадайся. В контакт ни с кем не вступай, закончишь — и сразу домой. Я зайду попозже — часиков, скажем, в двенадцать, — и все заберу, Такой расклад тебя устраивает?

— Расклад как расклад, — пожав плечами, ответил Чек. — А вопрос можно?

— Валяй.

— Какие у меня шансы получить пулю в живот? Канаш усмехнулся и раздавил окурок о захламленную крышку стола.

— Если будешь действовать аккуратно — один из миллиона, — ответил он. — Или даже из двух миллионов. Согласись, это даже меньше, чем у случайного зеваки, проходящего мимо пятачка, на котором две шайки отморозков устроили разборку. Главное, не занимайся самодеятельностью… Так ты говоришь, по «Кентавру» у тебя ничего?

— Ничего, — твердо ответил Чек, глядя ему в глаза. Это стоило ему больших усилий, но он не отвел взгляд до тех пор, пока Канаш не кивнул с самым успокоенным видом.

Покинув квартиру Чека, Валентин Валерьянович Канаш отправился в небольшое кафе «Роксана», расположенное неподалеку от Крымского Вала. По меркам здешних завсегдатаев, к числу которых Канаш не относился, время было раннее, и посетителей в кафе можно было пересчитать по пальцам. Возвышение, на котором по вечерам играли музыканты, сейчас пустовало, а рассчитанный на интимное ночное освещение интерьер тесноватого зальчика в беспощадном свете дня выглядел странно и грязновато. Было слышно, как на кухне гремят посудой и ведут какую-то беседу на повышенных тонах. Тем не менее, запах здесь стоял вкусный, сытный, мясной, и Канаш сглотнул набежавшую слюну — за дневными хлопотами он опять забыл пообедать.

Подскочивший официант проводил его к столику у окна, принял заказ и скрылся за бренчащей занавеской из разноцветных стеклянных бус, которая скрывала проход в служебные помещения кафе и, в частности, на кухню. Канаш проводил официанта задумчивым взглядом и выложил на стол сигареты, зажигалку и трубку мобильного телефона.

Заказанную им рюмку коньяку принесли через минуту, и почти сразу же вслед за ней на столе появился салат. Канаш потушил сигарету, с удовольствием пригубил коньяк и принялся за салат, даже не пытаясь скрывать, что голоден. К тому времени, как он расправился с закуской, принесли основной заказ — фирменное мясо с грибами, запеченное в керамическом горшочке. Канаш проанализировал свои ощущения и потребовал еще одну рюмочку коньяку.

Допивая кофе, он заметил, как в зал вошел и уселся в углу невзрачный, неряшливо одетый человечек с длинными сальными волосами и растрепанной козлиной бороденкой. На нем была светлая замшевая курточка, почерневшая на локтях и у карманов, и пузырившиеся на коленях просторные джинсы, вываренные по моде начала девяностых. На тонкой переносице сидели очки в металлической оправе с захватанными линзами, придававшие этому странному типу неуловимое сходство с рассеянным профессором из какого-нибудь старого комикса. В общем и целом вид у него был самый безобидный, но Канаш отлично знал, что за этим засаленным фасадом скрывается по-настоящему страшный человек. Сам по себе он был неспособен обидеть муху, но его связи, как нити гигантской паутины, простирались далеко в темноту — насколько далеко, Канаш не знал и знать не хотел. Из этой темноты, повинуясь отданному едва слышным голосом приказу, время от времени выныривали безликие чудовища, обремененные грузом огнестрельного оружия и тротила, — выныривали, делали свое дело и бесшумно растворялись в темноте, оставляя после себя изрешеченные пулями трупы и пылающие остовы домов и автомобилей. Насколько было известно Канашу, ни одна из «заказух», осуществленных через посредничество этого человека, никогда не была раскрыта. Это был гениальный диспетчер, не принадлежавший ни к одной из многочисленных работавших на территории Москвы группировок и ухитрявшийся плодотворно сотрудничать с каждой из них.

Канаш щелкнул пальцами, подзывая пробегавшего мимо официанта, и потребовал еще два коньяка. Получив заказ, он прихватил обе рюмки и переместился за столик очкарика. Тот никак не отреагировал на появление за своим столиком соседа и, казалось, даже не заметил пододвинутой к нему рюмки.

— Здравствуй, Аполлоша, — поздоровался Канаш. Он понятия не имел, имя это или кличка, но так этого человека называли все, кого он знал. — Есть разговор.

— Серьезный? — по-прежнему глядя в сторону, спросил Аполлоша. Губы его при этом, казалось, не шевелились вообще, а если и шевелились, то лишь самую малость.

— Да как тебе сказать, — ответил Канаш. — Я еще и сам толком не знаю.

— Значит, предварительный, — констатировал его собеседник таким тоном, словно сообщал, что у Канаша нехорошо пахнет изо рта.

— Предварительный — не значит несерьезный, — сказал Канаш. — Когда я буду знать, нужны мне твои услуги или нет, у меня может не оказаться времени на то, чтобы тебя разыскать.

— Ясно, — сказал Аполлоша и впервые с начала разговора посмотрел на Канаша. — А, это ты, Валек…

Канаш поморщился, но ничего не ответил. Он не переваривал вольностей со своим именем, но Аполлоша мог ему пригодиться еще до наступления ночи, и он безропотно проглотил «Валька».

— Так что у тебя за клиент? — снова принимаясь глядеть в сторону, как бы между делом поинтересовался Аполлоша. — Кто-нибудь из деловых?

— Сам не знаю, Аполлоша, — честно ответил Канаш. — Клиент не мой, а тот, кто мне его подсеял, что-то темнит.

— А подсеял его тебе, конечно, твой бугор, — уверенно сказал Аполлоша. — Нехороший он человек, Валек, поимей это в виду. Скользкий. Хотя это, конечно, не моего ума дело.

— Да чего там — не твоего ума, — вздохнул Канаш. — Уж что есть, того не отнимешь. Но я ведь с ним не трахаюсь, а только работаю, так что плевать я хотел, какой он там на ощупь — скользкий или, к примеру, шершавый. Про что ты говоришь, я понимаю, и подляну себе кинуть не дам. А что касается клиента, то сегодня ближе к вечеру я буду точно знать, что он за птица и как нам с ним поступить. Я только хочу знать, могу ли я на тебя рассчитывать.

— Если бабки есть, то, конечно, можешь, — ответил Аполлоша. — А за своим бугром следи в оба. Не нравится он мне. Такому кореша продать — все равно что плюнуть.

Канаш распрощался с ним и вышел из кафе. Солнце, которое светило почти весь день, опять занавесилось тучами, и на асфальте стали появляться первые темные крапинки. Припаркованный у бровки тротуара «чероки» был сплошь усеян мелкими дождевыми каплями, издали похожими на пупырышки, которыми покрывается озябшая кожа. Канаш сел за руль и закурил сигарету. Слова Аполлоши, сказанные о Рогозине, не выходили у Валентина Валерьяновича из головы. Никакой Америки Аполлоша ему не открыл, все это Канаш прекрасно знал и без него, и инструкции, данные им около часа назад Чеку, далеко выходили за рамки, установленные самим Рогозиным. Если бы Рогозин узнал, что Канаш намерен записать его разговор с незнакомцем, который звонил ему утром, он…

«А вот интересно, — вдруг задумался Канаш, — что бы он стал делать, узнав, что я собираю на него досье? Он ведь столько лет таскает каштаны из огня моими руками, что наверняка давно позабыл, как делаются такие дела. Уволить меня он побоится. Убить — кишка тонка. Он даже посадить меня не может, не сев вместе со мной. Разве что наймет какого-нибудь одиночку из любителей. Сейчас их до черта развелось, этих вольных стрелков. И, кстати, стреляют многие из них очень недурно. Так что надо быть поаккуратнее. Главное, чтобы этот лунатик Чек не засветился, когда будет записывать встречу. Тогда уже к вечеру у меня будет весьма интересный материальчик, с помощью которого я возьму Рогозина за кадык по-настоящему».

Он не испытывал по отношению к Рогозину никаких чувств — ни плохих, ни хороших, твердо зная одно: компромат — это деньги, а у Рогозина денег сколько угодно.

В отличие от Чека, который сам не понимал, зачем затеял аферу с продажей информации Аверкину, Канаш отлично знал цену деньгам и имел то, что забытый нынешней молодежью певец Виктор Цой именовал «хорошим жизненным планом». В подробности этого плана он не посвящал никого, но было замечено, что Валентин Валерьянович Канаш старательно избегает обзаводиться семьей и недвижимостью, в повседневной жизни довольствуясь самым необходимым. Это было неспроста: Канаш не собирался задерживаться в России. Много лет назад он поставил себе цель: накопить два миллиона долларов и уехать с ними в Австралию, чтобы зажить на океанском побережье простой и в то же время удивительно красивой жизнью не знающего ни в чем нужды отшельника. Он купит себе катер и, когда станет скучно, станет выходить в открытое море и охотиться там на акул. Канаш не сомневался, что сумеет справиться с любой акулой: его психология мало отличалась от акульей, хотя и была намного сложнее.

На мгновение эта картина предстала перед его мысленным взором: пронзительно-синее небо, ультрамариновый океан, ослепительная белизна прибоя, коралловый песок, зелень пальм и бурые от водорослей верхушки рифов в сотне метров от берега…

Он тряхнул головой, отгоняя видение, запустил двигатель джипа и погнал «чероки» к месту, где Рогозин должен был встретиться с призраком прошлого.

* * *

Илларион остановил «лендровер» перед добротными воротами, набранными из помещенных в стальную раму дубовых досок, и негромко присвистнул, выражая свое восхищение.

— Погоди, — сказал ему Мещеряков, — то ли еще будет. Ты, главное, свистелку не потеряй, когда ворота откроются.

— Постараюсь, — с подозрительной кротостью откликнулся Илларион.

Мещеряков покосился на приятеля. Илларион сидел, положив ладони на руль, и барабанил пальцами по ободу. Глаза его были внимательно сощурены, губы вытянуты дудочкой, словно он собирался снова засвистеть. Мелкий дождь тихо шелестел в верхушках сосен, обещая в скором времени опять превратиться в полновесный ливень. По лобовому стеклу «лендровера» лениво ползли тяжелые капли, оставляя за собой извилистые дорожки. Андрей заметил прилипший в нижнем углу лобовика березовый листок. Листок был лимонно-желтый, и полковнику ГРУ Мещерякову стало грустно: снова приближалась осень, а это означало, что еще один быстротечный год подошел к концу. Он подумал о том, что в последнее время годы мелькают с сумасшедшей скоростью, как будто сама природа ни с того ни с сего решила поскорее избавиться от полковника Мещерякова и с этой целью пустила время вскачь.

— Посигналь еще, — сказал он Забродову. Илларион послушно надавил на кнопку сигнала. Клаксон «лендровера» гнусаво взвыл, и ему ответила собака с соседней, невидимой отсюда дачи.

Потом до них донесся лязг отодвигаемого засова, и створки ворот бесшумно разошлись, открывая заросший мягкой зеленой травой двор и прямую, как стрела, бетонированную подъездную дорожку, которая вела через обширный участок к обманчиво приземистому двухэтажному особняку, сложенному из кирпича вперемежку с дикими валунами и крытому темно-зеленой, под цвет сосновых крон, черепицей. Архитектура особняка была простой, очень функциональной и в то же время радовала глаз.

— Красиво жить не запретишь, — с непонятной интонацией сказал Илларион и, воткнув первую передачу, загнал машину во двор.

Сразу за воротами он остановился, чтобы подождать хозяина, который замешкался, возясь с засовом. Наконец задняя дверца «лендровера» распахнулась, и в салон просунулось знакомое лицо.

— Ущипните меня, — сказало лицо, моргая глазами. Забродов живо обернулся и быстрее, чем кто-нибудь успел среагировать, просунул назад руку и безжалостно ущипнул хозяина дачи за левое плечо. Тот зашипел, схватившись за травмированное место.

— Точно, Забродов, — сказал он. — Все на той же машине и все такой же негодяй. А я думал, что сплю и вижу сон.

— Просыпайся и залезай в машину, — скомандовал Илларион. — Или зови нас в дом… если, конечно, не боишься.

— Чего я должен бояться? — быстро спросил Николай Аверкин, которому принадлежала эта дача.

— Судя по твоему виду, боишься ты многого, — суховато сказал Мещеряков, вмешиваясь в разговор.

— Например, как бы полковник не стибрил у тебя столовое серебро, немедленно разрядил обстановку Илларион. — А еще, не поверишь, он повадился в последнее время на стенках разную похабщину писать. Так что за ним глаз да глаз нужен…

— Вот оно что, — сказал Аверкин, забираясь на заднее сиденье и захлопывая дверцу. — То-то я смотрю, что вас двое. Что, думаю, за притча? Приглашал одного, причем сразу сказал, что разговор будет сугубо конфиденциальный, а явились двое…

Это был прямой выпад. Мещеряков поморщился и открыл рот, но Илларион опередил его.

— Тут вот какое дело, Коля, — доверительно сказал он. — Наш Андрей посоветовался с генералом Федотовым. Тот велел передать тебе привет, а заодно пришить тебя к такой-то матери во избежание огласки. Вот Андрюха и подрядил меня по старой дружбе — чтобы, значит, и дело было сделано, и приятель чуток подзаработал.

Аверкин немного помолчал, качая головой, а потом шумно вздохнул и сказал:

— Все-таки чертовски приятно знать, что на свете есть вещи, которые не меняются.

— Особенно когда убеждаешься в этом раз в десять лет, — язвительно добавил Мещеряков. — А когда каждый день… Тут, знаешь ли, любому консерватору захочется изменений.

Аверкин невольно фыркнул.

— И все же, — сказал он, — я не совсем понимаю, зачем… То есть я рад встрече, но все-таки… как-то…

— Ну что ты мямлишь, разведчик? — проворчал Илларион. — Что «все-таки»? Что — «как-то»? Всю твою секретную биографию я знаю наизусть, она у меня на шкуре записана тем же алфавитом, что и у тебя, а речь, насколько я понял, идет именно о ней. Так что ты мнешься, как одетый в бане?

— Видишь ли, — снова вмешался в разговор Мещеряков, — дело серьезное, а действовать по официальным каналам не представляется возможным. То есть найти и шлепнуть этого твоего шантажиста мы могли бы в любой момент…

— Найти и шлепнуть его я мог бы и без вашей помощи, — проворчал Аверкин. — Невелика хитрость — пришить какого-то мозгляка. Но он сказал, что в случае его смерти вся информация будет автоматически введена в Интернет для самого широкого ознакомления. Я-то это как-нибудь пережил бы, но по отношению к Управлению это было бы что-то вроде… ну…

— Предательства, — закончил за него Илларион. — Ты заметил, Коля, что мы стали стесняться нормальных, всем понятных, вполне литературных русских слов, сплошь и рядом заменяя их туманными намеками, синонимами и обыкновенным матом? И не только слов, но и понятий, которые они обозначают: совесть, верность, честь — в том числе и честь мундира… Почему это, ты не знаешь?

— Потому, что это понятия из девятнадцатого века, — с горечью ответил Аверкин, — а нынче уже двадцать первый на дворе. Сейчас понятия другие: гони бабки и фильтруй базар.

— И сколько он с тебя требует? — поинтересовался Илларион.

— Сто штук, — ответил Аверкин.

— Ото, — с уважением протянул Илларион. — Круто берет.

— Уверяю вас, это только начало, — сказал Мещеряков.

— Фильтруй базар! — воскликнул Илларион голосом рэкетира с Рижского рынка образца тысяча девятьсот девяностого года. — Кстати, — добавил он нормальным тоном, — мы что, так и будем сидеть в машине? Прямо по курсу я наблюдаю очень симпатичный дом, в котором наверняка есть холодильник и парочка кресел, где нам, несомненно, будет удобнее, чем на этих драных седалищах.

— Мне всегда казалось, что седалище — это задница, — заметил Мещеряков.

— Милости прошу, — сказал Аверкин. — Только давайте закончим деловой разговор здесь.

— Ага, — догадался Забродов, — пуганая ворона куста боится? Ты еще не расковырял свое жилище на части в поисках скрытых камер и замаскированных микрофонов?

— Тебе смешно, — уныло сказал Аверкин.

— Конечно, — согласился бессердечный Забродов. — Мне смешно. О чем, собственно, разговор? Кто-то выведал что-то, чего ему знать не полагалось? Так ведь эта ситуация не нова! Более того, мы с вами всю жизнь получали деньги именно за то, что совали нос туда, куда нам его совать не полагалось. Лично я, конечно, по всем понятиям — обычный мордоворот, «зеленый берет» и вообще профессиональный убийца, мне тонкие материи неподвластны, но вы-то!.. Ты-то, господин полковник! Чего вы испугались-то? Хакера сопливого вы испугались? Кого, черт бы вас побрал, вы собрались шлепать?! Найти его, показать ему «козу», чтобы полные штаны навалил, — вот и вся ваша секретная миссия. А то развели тут Ялтинскую конференцию, слушать противно…

— Очень все это у тебя просто получается, — сказал Мещеряков, игнорируя повышенный тон Забродова. — Чем, собственно, ты предлагаешь его напугать? Насчет своей внезапной смерти он высказался вполне определенно. Ну, ты в курсе: Интернет и так далее… Тюрьмой его пугать бесполезно, поскольку человек он бесспорно грамотный и понимает, что доказать мы ничего не сможем, особенно если хотим сохранить нарытую им информацию в тайне. Так что же прикажешь — мордобоем его стращать?

— Да хотя бы и так, — сказал Илларион. — Проще надо быть, господа разведчики. Помните, как у классика сказано? «Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа…» Это про вас.

— Тьфу на тебя, — проворчал Мещеряков. — Что ты предлагаешь? Только, ради бога, конкретно, без цитат и лирических отступлений.

— А ссылки на канонические тексты разрешаются? — тоном прилежного ученика спросил Илларион.

— Я же просил: без цитат, — морщась, ответил Мещеряков. — И вообще, Илларион, не мог бы ты для разнообразия хотя бы ненадолго притвориться нормальным человеком?

— Мог бы, наверное, — сказал Забродов. — Но это так скучно! Ты бы первый отказался со мной общаться. Аверкин тяжело вздохнул.

— Пойдемте пить чай, — сказал он. — Толку от вас… Может, хотя бы денег одолжите?

Илларион возмущенно повернулся к Мещерякову всем корпусом.

— Ну что, полковник, — прокурорским тоном спросил он, — добился своего? Полюбуйся: теперь он денег просит! Может быть, мы его все-таки замочим?

— Которого? — устало спросил Мещеряков. — Его или этого… шантажиста?

— Да обоих же! — с энтузиазмом воскликнул Забродов. — И сразу все проблемы будут решены!

Мещеряков задумчиво посмотрел на него, а потом перевел взгляд на Аверкина.

— Но-но, — сказал Аверкин не очень уверенно. — Я кричать буду.

— Черт с тобой, живи, — разрешил Илларион. — Расскажи лучше, что он тебе говорил, этот твой шантажист? И поподробнее, пожалуйста.

Аверкин как мог точно передал свой разговор с Чеком. Илларион внимательно выслушал его, ни разу не перебив, а когда Аверкин закончил и умолк, удовлетворенно кивнул и закурил сигарету.

— Ну, — сказал он, вместе со словами выпуская изо рта клубящийся сизый дым, — что я говорил? Все проще пареной репы, а вы перепугались, как приготовишки. Давайте для разнообразия рассуждать логически. Что мы имеем? Кто-то позвонил Николаю и угрожал раскрыть некоторые тайны, связанные с его героическим прошлым, причем основной упор этот неизвестный делал на то, что добытая им информация очень не понравится нынешнему Колиному начальству и зарубежным деловым партнерам этого самого начальства. Теперь давайте подумаем, как этот клоун мог выйти на Аверкина. Вряд ли это профессиональный шантажист, очень уж топорно он работает, да и жертву себе выбрал, мягко говоря, не самую подходящую. Конечно, все это, — он обвел широким жестом зеленый двор с белой беседкой, рыжими колоннами росших там и сям высоких сосен и яркими пятнами цветочных клумб, — все это, повторяю, выглядит весьма недурно, но в Москве сотни и тысячи людей, у которых больше денег и темных пятен в прошлом: бизнесмены, преуспевающие жулики, предприниматели, которые привыкли к тому, что их доят на каждом шагу… А наш шантажист выбирает почему-то не кого-нибудь из них, а Колю Аверкина, у которого, насколько я понимаю, кроме довольно крупного оклада, нет никаких сбережений. А если бы и были, то взять их у него довольно затруднительно: все-таки бывший спецназовец, офицер ГРУ, со связями, да и сам может в случае чего голыми руками башку отвинтить… Нормальный шантажист с таким клиентом не связался бы ни за какие деньги, а этот не только связался, но даже залез в банк данных ГРУ, чтобы пополнить свою информацию, отлично при этом понимая, чем для него это может закончиться. Значит, мы имеем дело либо с личной местью, либо с нелепой случайностью. Для мести все это чересчур громоздко, так что я склоняюсь к мысли, что тебя, Коля, зацепили случайно.

— То есть как это — случайно? — возмутился Аверкин. — Хороша случайность!

— Именно случайно! — воскликнул Илларион. — Если бы ты не метался взад-вперед, как курица, которой только что оттяпали голову, ты бы давно во всем разобрался. Ты посмотри, каким безумно сложным путем он к тебе подбирался! Если, к примеру, какая-то сволочь по неизвестной причине рассказала ему, кем ты был раньше, то у него не было бы никакой необходимости лезть в компьютерную сеть нашего родного Управления. А он полез. Почему? Да потому, что это для него — привычный способ добывания информации. Одни ломают руки, другие — компьютерные коды… Я еще раз хочу обратить ваше внимание на тот факт, что шантажист угрожал не столько Аверкину, сколько фирме, в которой он работает…

— Ты намекаешь, что он копал не под меня, а под «Кентавра»? догадался Аверкин.

— Я думаю, что именно так обстоит дело, — ответил Илларион, — Весь этот, с позволения сказать, наезд — просто побочный продукт промышленного шпионажа. Даже его угроза ввести данные в Интернет выглядит не слишком убедительно. Я бы сказал, что шансы на это примерно пятьдесят на пятьдесят. Ну-ка, Коля, напряги извилины: с кем в последнее время наиболее остро конкурировала твоя контора?

Аверкин помедлил с ответом, закуривая сигарету. Мещеряков недовольно поморщился и опустил заедающее оконное стекло со своей стороны. Шелест дождя в кронах сосен сразу усилился.

— «Эра», — сказал наконец Аверкин. — Больше просто некому. Рогозин в последнее время как с цепи сорвался. Гребет под себя все подряд, словно впереди у него десять жизней, и на все десять надо нахапать добра…

— Это та «Эра», которую сейчас прокуратура шмонает? — уточнил Илларион.

— Прокуратура шмонает не «Эру», а ее службу безопасности, — поправил Мещеряков. — И как раз на предмет электронного шпионажа и незаконного вторжения в частную жизнь граждан. Так что я вынужден признать, что твоя версия, Илларион, имеет право на существование. Правда, стиль работы слишком топорный… Обычно эти ребята действуют тоньше. Их уже не первый раз проверяют, и никогда ничего не находят. А тут — прямой шантаж, да еще затрагивающий интересы государственной спецслужбы. Непрофессионально как-то.

Забродов ненадолго задумался, сосредоточенно дымя сигаретой, а потом вдруг хлопнул в ладоши.

— Элементарно, Ватсон! — воскликнул он. — Стоит только сопоставить даты, и все становится на свои места! Действовал одиночка, причем действовал на свой страх и риск, в порядке самодеятельности. Обыск начался вчера, так? Смотрите, что получается: днем — обыск в службе безопасности «Эры»; ночью кто-то взламывает компьютерный банк информации ГРУ, его засекают, высылают группу захвата, но взломщик успевает смотать удочки; и, наконец, в начале седьмого утра кто-то звонит Аверкину, который работает на конкурентов «Эры», и обещает не раскрывать его связи с ГРУ в обмен на сто тысяч баксов. Таким образом, круг замыкается на «Эре», так что ваш шантажист у нас, можно сказать, в кармане. Остается только осторожно разузнать, кто из сотрудников службы безопасности «Эры» имел возможность провернуть все это в известный промежуток времени, потом поймать этого умника и надавать ему пинка под зад.

— Красиво, — вздохнул Мещеряков, — но бездоказательно.

— Доказывает суд, — возразил Илларион. — А наше дело маленькое: найти этого «умельца» и дать ему по рукам, да так, чтоб звон пошел.

— Прокуратуру и вообще информационную поддержку я возьму на себя, сказал Мещеряков. — Ч-черт, не было печали! Как будто больше мне заняться нечем!

— Это все-таки веселее, чем штаны на совещаниях просиживать, — заметил Илларион. — Найди этого клоуна, Андрюха, а уж я с ним, так и быть, сам потолкую о восточной поэзии.

— А я? — обиженно спросил Аверкин. — Выходит, что я получаюсь вроде инвалида, у которого хулиганы пенсию отобрали?

— Ага, — весело сказал Илларион. — Твое дело потерпевшее: сиди дома и жди звонка этого архаровца. Если позвонит, постарайся его разговорить. Может быть, он сдуру сболтнет что-нибудь важное. Парень-то — любитель, да еще, похоже, из начинающих. Насчет своего интереса к «Кентавру» он фактически проболтался, хотя никто его за язык не тянул. Кстати, Коля, в связи со всем вышеизложенным у меня к тебе имеется вопрос…

Он надолго замолчал, барабаня пальцами по ободу рулевого колеса и глядя поверх высокого дощатого забора на густые кроны сосен.

— Какой вопрос? — осторожно поторопил его Аверкин.

— Вопрос, Коля, самый простецкий: ты нам пожрать сегодня дашь или нет?

Глава 6

Старинный, срубленный из высушенного до звона дубового бруса и обшитый прочными досками, дом надолго пережил своих хозяев. Время обошлось с ним жестоко, но он все еще стоял в густых зарослях бузины и сирени, где все лето жужжали пчелы и позванивал на мелких камешках прозрачный безымянный ручеек. Если бы не серые бетонные махины шестнадцатиэтажек нового микрорайона, подступавшие к этому островку московской старины со всех сторон, можно было бы подумать, что вокруг раскинулась глухая провинция, до которой цивилизация доберется не раньше, чем через полвека, если доберется вообще.

Но вокруг была Москва, и дом, чудом уцелевший всего в получасе езды от центра, доживал последние дни, медленно, со странным достоинством разрушаясь среди одичавших зарослей. Где-то совсем рядом, за кустами, целыми днями ревели бульдозеры и экскаваторы, распугивая пчел, и долетавший с той стороны ветерок приносил с собой запахи солярки, выхлопных газов, горячего железа, пыли и битума. Через то место, где стоял дом, вскоре должна была пройти новенькая шестиполосная автомагистраль, и было очевидно, что следующего лета дом не увидит.

Тем не менее, в доме до сих пор жили. По замусоренной земле среди кустов сирени вилась узкая, хорошо утоптанная тропинка, одним концом упиравшаяся в единственный подъезд дома, а другим — в асфальтовый берег расположенной в пяти минутах неторопливой ходьбы тихой улочки, застроенной кирпичными пяти этажными домами. На дощатом крылечке дома в солнечные дни можно было увидеть тощую, как гоночный велосипед, ободранную и плешивую серую кошку. Время от времени из полуразрушенной печной трубы поднимался слабый дымок — газ и электричество здесь давно отключили, и жильцам приходилось готовить по старинке, на примитивном очаге, в который была кое-как превращена чудом уцелевшая в одной из квартир голландская печка.

Из десяти, семей, некогда занимавших восемь имевшихся в доме квартир, теперь осталась только одна, если можно назвать семьей странную компанию, состоявшую из полусумасшедшей старухи и ее лишайной кошки. По старухе давно плакала богадельня, но у Агнессы Викторовны, как звали это странное, скрюченное в три погибели создание, имелось на сей счет свое собственное мнение, которое она отстаивала при помощи суковатой дубины, заменявшей ей клюку. Это была классическая Баба Яга, не желавшая покидать свою избушку на курьих ножках. На нее махнули рукой: авось, к тому времени, когда дом нужно будет сносить, старая карга помрет или как-нибудь все рассосется без вмешательства официальных лиц. Последние официальные лица, а именно главный инженер домоуправления и участковый инспектор из райотдела, пытавшиеся урезонить вздорную старуху, были окачены помоями из окна второго этажа и с позором отступили, обирая с одежды и головных уборов картофельные очистки и иную дрянь. «Ну и подыхай там, старая ведьма!» — обиженно крикнул оскверненный при исполнении служебных обязанностей участковый перед тем, как отправиться домой принимать душ и переодеваться.

Баландин познакомился с Агнессой Викторовной при обстоятельствах не менее странных, чем она сама. Закончив свое небольшое дельце, стоившее обладателю золотой цепи жизни, он вдруг почувствовал, что сыт по горло прогулками по вечерней Москве. Приученный к железному распорядку зоны организм хотел только одного: забиться в какой-нибудь темный угол и уснуть. До Баландина вдруг дошло, что он совершил ошибку, не позаботившись о ночлеге заранее. Его краденый паспорт едва ли мог удовлетворить дежурного администратора даже в самой захудалой гостинице, а искать сдающийся внаем угол было уже поздно. Кроме того, Москва находилась фактически на военном положении, и Баландин понимал, что снять квартиру, имея вместо документов такую подозрительную внешность, какой обладал он, будет очень трудно, если вообще возможно.

Он побрел наугад, сторонясь ярко освещенных улиц и пытаясь сообразить, где бы ему перекемарить хотя бы пару часов. Дорога на вокзалы была закрыта: еще утром он обратил внимание на вооруженных постовых, охранявших входы в зал ожидания на Казанском вокзале, которые придирчиво проверяли билеты у всех, кто проходил мимо них. Попытка переночевать на какой-нибудь скамейке с высокой степенью вероятности закончилась бы в отделении милиции. Он сунулся в пару подвалов, но те были надежно заперты: Москва боялась террористов.

Баландин шел по тихой, плохо освещенной улице, высматривая люки подземных коммуникаций или какой-нибудь брошенный без присмотра грузовик, в кузове которого он мог бы с горем пополам перекантоваться до утра. Потом сплошной ряд пятиэтажек прервался, и Баландин увидел свежо белевший в темноте дощатый забор, за которым обнаружился обширный пустырь, засыпанный толстым слоем привозного песка и щебня и изрытый следами гусениц. Посреди пустыря, освещенные укрепленным на столбе прожектором, неровной шеренгой стояли три бульдозера и самоходный колесный экскаватор. Немного в стороне Баландин заметил строительный вагончик, окошко которого заманчиво светилось теплым оранжевым огоньком. В вагончике наверняка сидел сторож, который, как и все сторожа на свете, вряд ли отказался бы без труда подзаработать, пустив на ночлег незнакомого человека.

Через минуту Баландин убедился в том, что за время его отсутствия сильно изменился не только город, но и населявшие его люди. Сторож, крепко сбитый мужик лет пятидесяти с небольшим, выглядевший, как типичный отставник, был непреклонен. Он наотрез отказался пустить Баландина в вагончик или хотя бы в кабину бульдозера и твердо пообещал вызвать милицию, если тот не оставит его в покое.

— Пришить бы тебя, гнида толстомордая, — с тоской сказал ему Баландин. — Я что, много прошу? Мне переночевать негде, можешь ты это понять?

— Что ж так? — без тени интереса спросил сторож, продолжая загораживать дверной проем своим крепким, как астраханский арбуз, пузом. Позади него виднелся застланный стареньким шерстяным одеялом дощатый топчан, казавшийся усталому Баландину пределом мечтаний.

— Я же тебе объясняю, — терпеливо сказал он. — Откинулся я, понимаешь? А баба, тварь такая, пока я сидел, подала на развод и по второму кругу замуж выскочила. Прихожу я домой, а дома-то и нету. Переехали они, там теперь другие люди живут. И главное, не предупредила, тварюга! Куда мне теперь — в ментовку? Обратно на нары?

— А за что сидел-то? — с притворным сочувствием спросил сторож, которому не терпелось поскорее избавиться от назойливого ночного гостя, но было страшновато.

— Так она же, стерва, и посадила, — пожаловался Баландин. — В семье, сам знаешь, всяко бывает. Иной раз бабу и поучить не грех. Ну, навесил я ей разок по чавке, чтобы не гавкала, так она меня на три года и упекла.

— Да, бывает, — немного оттаивая, сказал сторож. Видимо, эта тема была ему близка и понятна. — Ты вот что, браток, ты не серчай, но пустить я тебя не могу при всем моем желании. Я ведь тоже русский человек, все понимаю, так ведь я-то русский, а хозяева у меня — турки. Чуть что не так — вышибут на улицу за милую душу, и никакой профсоюз не поможет.

— Какие турки? — опешил Баландин.

— Турецкие турки, — пояснил сторож. — Да ты сколько просидел-то, браток — три или трижды три?

— Четырежды, — сварливо буркнул Баландин, маскируя неопределенностью тона то обстоятельство, что говорит чистую правду. — Ладно, леший с тобой Дрожи дальше в своей собачьей конуре.

— Погоди, — сказал сторож. — Ты вот чего сделай. Ты выйди обратно через ворота, пройди направо вдоль забора, а дальше будет тропинка. Метров двести прошагаешь, а там флигелек стоит пустой, под снос. Там и заночуешь, если не гордый.

— Ага, — сказал Баландин, — вот это уже разговор. Ну, бывай.

Он без труда нашел флигель, о котором говорил сторож, и устроился на ночлег в одной из пустующих квартир на втором этаже. В прихожей сохранилась вешалка, на которой пылилось какое-то провонявшее плесенью тряпье: телогрейки, побитые молью драповые пальто и даже один облезлый тулуп, издававший подозрительный писк. Баландин, который после одиннадцати лет лагерей и пересылок не боялся ни бога, ни черта, засветил зажигалку и осмотрел тулуп, почти сразу же наткнувшись на угнездившийся в кармане мышиный выводок. Он разом покончил со всей семейкой, одним ударом кулака расплющив карман вместе с выводком о дощатую стену. Потом он выбрал на полу местечко почище, соорудил из тряпья что-то вроде постели и через две минуты уже спал, громко сопя переломанным носом.

Разбудил его сильный толчок в ребро. Баландин, которому снилась зона, проснулся сразу, но вида не подал. Он осторожно приоткрыл глаза, стараясь сквозь ресницы разглядеть склонившегося над ним человека, но оранжевое сияние керосиновой лампы слепило привыкшие к темноте зрачки, и он увидел только темный сгорбленный силуэт с растрепанными седыми космами вокруг головы и два маслянисто поблескивающих ствола, наведенных точнехонько ему в живот. Вид этого смертоносного вороненого железа заставил Баландина проснуться окончательно, и он наконец припомнил, где находится.

— Кончай под дурачка косить, рыло уголовное, — скрипучим голосом сказал косматый силуэт и для убедительности шевельнул ружьем. Баландин подумал, что, наверное, еще не проснулся: вряд ли наяву у московских ментов случаются такие голоса и такие прически, не говоря уже о том, что вооружают их, как правило, вовсе не двуствольными дробовиками. — Я же вижу, что ты уже не спишь, — продолжал силуэт. — Учти, если быстренько не расколешься, кто ты такой и что тут делаешь, всажу заряд дроби прямо в брюхо. Считаю до трех, два уже было!

Вот таким экстравагантным образом Баландин и познакомился с Агнессой Викторовной.

Когда выяснилось, что новый жилец не имеет никакого отношения ни к домоуправлению, ни к милиции, старуха размякла, пригласила Баландина к себе, накормила пустыми макаронами, из которых начисто лишенный брезгливости Баландин незаметно для хозяйки выбросил двух тараканов, напоила чаем и кое-что рассказала о себе. Оказалось, что в свое время норовистая бабуля отмотала полновесный «четвертак» по печально знаменитой пятьдесят восьмой статье сталинского УПК, так что одиннадцать лет Баландина как-то блекли по сравнению с этим чудовищным сроком. Власть старуха не признавала — ни советскую, ни новую, — а дом престарелых, куда ее пытались упечь участковый и разные собесовские деятели, считала своеобразной разновидностью тюрьмы.

Впечатленный ее рассказом Баландин и сам не заметил, как выложил Агнессе Викторовне всю правду о себе и своих планах. Старуха потерла скрюченным пятнистым пальцем поросший седой щетиной острый подбородок и посоветовала ему быть осторожным.

— Этот твой приятель — обыкновенное совковое дерьмо, — сказала она. От такого только и жди какой-нибудь пакости. Ножом, конечно, не ударит, но заложит при первой же возможности. Или наймет кого, чтобы рот тебе замазали.

Теперь, когда напряженность спала, старуха расслабилась, и речь ее стала соответствовать возрасту, сделавшись почти нечленораздельной из-за вставной челюсти. В сочетании с лагерной лексикой и решительным тоном это выглядело довольно забавно, но Баландину было не смешно. Он слушал старуху, одновременно думая о том, как странно порой оборачивается жизнь. Думал ли он когда-нибудь, что единственным человеком, которому он сможет доверять, будет наполовину выжившая из ума старая ведьма с замашками лагерного пахана? Между ними было так много общего, что на Баландина время от времени волнами накатывал суеверный страх: казалось, старуха была послана сюда специально ради того, чтобы угостить его макаронами и кружкой кипятка. А может быть, подумал он, не только для этого? Ведь должен же быть кто-то, кто закроет человеку глаза и станет ухаживать за его могилой…

От этой мысли его снова окатило холодом. Он вздрогнул и открыл глаза, только теперь поняв, что задремал под монотонный скрип старушечьего голоса.

Агнесса Викторовна, покачиваясь, спала прямо на табурете, напоминая траченое молью чучело какой-то экзотической обезьяны, забытое прежними хозяевами в этой покинутой квартире. Огонек керосиновой лампы мигал за покрытым толстым слоем копоти стеклом. Баландин, скрипя ржавыми пружинами, встал с продавленного дивана и поправил фитиль, мимоходом удивившись тому, где старуха в наше время берет керосин. Потом он бережно взял хозяйку под мышки и проводил на диван. Агнесса Викторовна проснулась на секунду, что-то невнятно пробормотала, с хлюпаньем втянула обратно в рот вывалившуюся челюсть и через минуту захрапела, как усталый грузчик. Баландин бережно укрыл ее драным ватным одеялом и украдкой огляделся, пытаясь сообразить, куда старуха засунула ружье. Ведь, казалось бы, они не расставались ни на минуту, а ружья как не бывало. Стараясь не шуметь, Баландин обошел всю квартиру, сильнее обычного припадая на искалеченную ногу, но ружья так и не нашел. Вернувшись в комнату, он с уважением посмотрел на спящую хозяйку: судя по всему, у этой бабули можно многому научиться.

Соорудив себе постель из старухиных тряпок, он улегся на полу в кухне и задул лампу. Откуда-то пришла облезлая серая кошка, улеглась на его ногах и принялась вылизываться. Даже на таком расстоянии от нее разило помойкой. Потом Баландина кто-то укусил. Это наверняка была блоха, но он не стал прогонять кошку, которая уже успела свернуться калачиком и завести спрятанный у нее внутри моторчик. Слушать мурлыканье кошки и ощущать сквозь старухину рванину и ткань брюк ее горячую тяжесть оказалось удивительно приятно. Баландин заснул с ощущением возвращения домой и проснулся только в десятом часу утра.

Он умылся над ржавой раковиной, сбегал в магазин и закатил для Агнессы Викторовны настоящий пир. По дороге он успел дозвониться до Рогозина и назначить старинному приятелю встречу, о которой мечтал долгих одиннадцать лет.

* * *

Матерчатая спортивная сумка еще не просохла, и Чек невольно вздрогнул, дотронувшись до влажной ткани. Сейчас его ночные приключения казались просто нелепым сном, поганым кошмаром, привидевшимся после чересчур плотного ужина с неумеренным возлиянием.

«Какого черта я ввязался в это дело? — уныло подумал он. — Ведь не умею же я этого, не умею и не хочу… Черт меня дернул позвонить Аверкину. Что мне, денег не хватает?»

Подогретый безумной спешкой энтузиазм минувшей ночи схлынул, как вода из ванны, откуда вытащили пробку, и теперь Чек с тягостным недоумением пытался понять, что заставило его пойти на такой риск. Даже сумма выкупа, названная им Аверкину, теперь казалась смешной и нелепой. Что такое сто тысяч? Для серьезного делового человека это не деньги, а для рядового обывателя — нечто из разряда астрономических чисел. Вот и получается, что он, Чек, ввязавшись в серьезную игру для взрослых людей, повел себя, как малолетний хулиган — все равно что потребовал у прохожего горсть мелочи на мороженое, угрожая заряженным пистолетом.

Он дернул «молнию» сумки и выгрузил из нее ноутбук. Идти на задание без ноутбука было непривычно, но и работа, предстоявшая Чеку, была для него не привычной: прежде ему никогда не приходилось заниматься слежкой в ее классическом варианте, и теперь он чувствовал себя не в своей тарелке.

Посмотрев на часы, Чек заторопился: нужно было прибыть на место раньше Рогозина и таинственного незнакомца, который назначил ему встречу. То, что речь шла о президенте «Эры» Рогозине, наполняло Чека чувством собственной значимости несмотря на его снисходительно-ироничное отношение к чинам и званиям.

Он побросал в сумку все необходимое, начиная от направленного микрофона и кончая компактной видеокамерой. Все еще лежавшая в холодильнике «минольта» последовала туда же. Застегнув сумку, Чек рассеянно похлопал себя по карманам, проверяя, все ли на месте, закурил «на посошок», забросил на плечо ремень сумки и вышел из дома, с самым небрежным видом вертя на пальце кольцо с ключом от машины.

На лестнице ему повстречался пенсионер Курьянов, активно опорожнявший в разверстую пасть мусоропровода содержимое своего мусорного ведра. Спрессованная дрянь ни в какую не желала покидать обжитую емкость, и Курьянов ожесточенно колотил перевернутым ведром по жестяному коробу мусоропровода. Его знаменитая палка стояла здесь же, прислоненная к стене, на окруженной седым пухом лысой макушке поблескивала обильная старческая испарина.

— Привет, дед! — громко сказал ему Чек. Курьянов сделал вид, что не услышал.

— Еще раз подопрешь мою машину своим корытом, сволоку его на свалку, пообещал Чек, — а тебя, старого пердуна, отправлю в больницу.

Курьянов громко икнул — видимо, от удивления Раньше Чек не позволял себе таких выходок.

Чек немного постоял у него за спиной, ожидая реакции, не дождался и стал спускаться вниз, шагая через ступеньку и с некоторым удавлением думая о том, какими странными порой бывают отношения между людьми. Ведь сколько раз он пытался договориться с Курьяновым по-человечески! Просил. Убеждал. Даже, помнится, угощал водкой и интересовался, не нужна ли ему какая-нибудь помощь. Одного он не пробовал — угрожать. И зря, выходит, не пробовал. Старику-то, оказывается, только этого и не хватало! Он ведь, бедолага, всю жизнь так прожил: топчи слабого и лижи задницу сильному. А тут вдруг пенсия, как снег на голову. И топтать некого, и ни одной подходящей для лизания задницы поблизости, опять же, не наблюдается… Беда!

Старая «победа», конечно же, опять стояла бампер к бамперу с его «хондой». Чек обернулся в сторону подъезда и немного подождал. Старик Курьянов так и не вышел, но Чеку показалось, что в окне стариковой кухни едва заметно шевельнулась серая от грязи занавеска. Чек развел руками, глядя прямо в окно — дескать, я ведь предупреждал, а теперь не обессудь, открыл дверцу машины, поставил сумку на пассажирское сиденье и бросил быстрый взгляд на часы. Пара минут в его распоряжении еще была. Чек полез в бардачок, нашел забытый кем-то коробок спичек и выбрался из машины.

Он часто развлекался подобным образом в дни золотого детства, так что никаких проблем с осуществлением задуманного у него не возникло. Через минуту все четыре колеса «победы» громко зашипели, выпуская воздух через заклиненные спичками ниппеля. Чек снова посмотрел на окно Курьянова и приветливо помахал рукой.

Выбираясь со стоянки, он увидел, как старик выскочил из подъезда и, как был прямо в домашних тапочках, выбежал на проезжую часть. Вместо того, чтобы прибавить газу, Чек затормозил и опустил стекло со своей стороны: старик явно нуждался в том, чтобы с ним провели дополнительную разъяснительную работу.

— Ты! — выпалил Курьянов, вцепляясь своими артритными клешнями в раму открытого окна. — Да ты… Да ты что делаешь, бандитская морда? Да я милицию…

— Глохни, дед, — сказал ему Чек. — Я ведь предупреждал, что это плохо кончится. Учти, в следующий раз сделаю, как обещал: вызову эвакуатор, дам водителю на водку и отволоку твою телегу на ближайшую свалку. А про милицию забудь. Что они мне сделают? Штраф? Штраф я заплачу, а вот ты потом пожалеешь. Ты меня понял, стукач заплесневелый?

Курьянов гулко сглотнул слюну и беспомощно кивнул плешивой головой, окончательно уничтоженный неожиданной отповедью Чека, которого всегда считал интеллигентным мозгляком. Чек нажал на кнопку, и тонированное стекло с тихим жужжанием поехало вверх, отрезая от него растерянного старика. В следующее мгновение «хонда» с бархатным ревом сорвалась с места, обдав Курьянова облаком теплого вонючего дыма, пулей пронеслась по двору, мигнула красными огнями стоп-сигналов и скрылась за углом.

Чек прибыл на место без пяти четыре, припарковался поближе к скверу со скамейками и внимательно осмотрелся. Ничего подозрительного он не заметил, но это вовсе не означало, что на площади все чисто: здесь было полно людей и автомобилей, в каждом из которых мог скрываться внимательный наблюдатель, оснащенный не хуже, а возможно, и лучше Чека.

Оптика, подумал Чек. Без оптики наблюдение практически невозможно, это ясно как белый день. Известно также, что оптика бывает разная — от простейшего увеличительного стекла до мощнейших телескопов. Этот широкий диапазон включает в себя, между прочим, и такую удобную вещь, как оптический прицел, с помощью которого можно не только наблюдать, но и прицеливаться, что отлично видно даже из названия…

Развлекая себя подобными размышлениями, Чек сноровисто собрал легкий дюралевый штатив и укрепил на нем следящую видеокамеру, микрофон направленного действия и миниатюрное передающее устройство, которое могло работать также и на запись. Надежно укрепив получившуюся конструкцию внутри салона «хонды», он вышел из машины и ленивой походочкой, закуривая на ходу сигарету, двинулся через площадь, направляясь к расположенному напротив сквера кафе. Здесь он занял столик у огромного, во всю стену, запыленного окна, заказал двойной кофе, еще раз посмотрел на часы и стал ждать, между делом глазея по сторонам и пытаясь засечь Канаша, который наверняка уже был где-то здесь, если вообще намеревался появиться на месте предстоящих событий.

Получив свой кофе, Чек поблагодарил миловидную официантку, удобно развалился на стуле, забросил ногу на ногу, закурил еще одну сигарету и как бы между делом вставил в ухо горошину головного телефона на длинном тонком шнуре. Опустив руку в карман своей просторной куртки, он опробовал действие пульта дистанционного управления. Установленный в салоне «хонды» направленный микрофон исправно вертелся во все стороны, донося до притаившегося в кафе Чека обрывки чужих разговоров и хаотичный уличный шум. Проконтролировать работу видеокамеры, не имея под рукой верного ноутбука, Чек не мог, так что здесь ему пришлось полностью положиться на технику. Это было неудобство, с которым Чек вынужден был мириться, если не хотел собрать вокруг себя толпу зевак, сидя в кафе с компьютером на коленях. Обычно он оставался в машине, где мог со всеми удобствами следить за работой своей аппаратуры, но Канаш ясно дал понять, что объект наблюдения крайне опасен и очень осторожен. Оставалось лишь надеяться, что машина без водителя не привлечет его внимания, и он не заметит любопытного глаза видеокамеры, следящего за ним сквозь тонированное стекло салона.

Когда до указанного Канашом времени оставалось чуть больше двух минут, на площади появился длинный, как грузовая платформа, золотистый «бьюик». Он двигался с солидной неторопливостью входящего в тесную гавань океанского суперлайнера, мигая указателем правого поворота и явно высматривая местечко для стоянки. Чек, не сдержавшись, фыркнул прямо в чашку и забрызгался горячим кофе, когда увидел, как стоявший позади его «хонды» потрепанный «москвич» пару раз моргнул поворотником и вырулил на проезжую часть. Рогозин немедленно загнал свой огромный автомобиль в образовавшийся просвет, заставив его продемонстрировать неожиданную для такой туши маневренность и даже грациозность.

Продолжая улыбаться, Чек снова засунул правую руку в карман и поиграл кнопками на пульте дистанционного управления. Направленный микрофон работал просто великолепно: сидя в кафе, Чек слышал сдержанный рокот мотора огромного американского автомобиля, бодрый голос диск-жокея, доносившийся из встроенных в обивку салона «бьюика» динамиков и даже тихое жужжание свеклоподъемника.

— Ну где эта сволочь? — услышал он, когда минутная стрелка на его часах коснулась шестерки. — Еще и нервы помотает, сука лагерная…

Чек увидел «суку лагерную», наверное, на секунду раньше, чем сам Рогозин. Со стороны сквера, держа курс прямо на золотистый «бьюик», странной ныряющей походкой приближался какой-то костлявый субъект неопределенного возраста. Чересчур просторная белая рубашка болталась на его широких костлявых плечах, как на вешалке, острое костистое лицо было угрюмым и сосредоточенным, кисти рук прятались в карманах мятых серых брюк. На всей площади не было человека, который подходил бы под определение «сука лагерная» больше, чем этот субъект. Чеку оставалось только гадать, что могло связывать президента крупной фирмы с этим угрюмым гуманоидом, от которого за версту разило лагерем строгого режима.

Чек решил, что все-таки ошибся, но тут по-прежнему сидевший за рулем своего автомобиля Рогозин ворчливо пробормотал: «Наконец-то…», и Чек понял, что началась работа, ради которой он сюда приехал.

Он подозвал официантку и заказал еще один двойной кофе без сахара, краем глаза следя за площадью и вслушиваясь в звуки, которые доносил до него спрятанный в ухе наушник.

— Хорошая музыка? — спросила официантка, кивая на змеившийся по одежде Чека провод и кокетливо стреляя блестящими фарфоровыми гляделками.

— Увы, — сказал ей Чек, заставляя себя улыбнуться, — это не музыка, а аудиокурс языка суахили. Ужасная скукотища, но я готовлюсь к экзамену.

Официантка скорчила уморительную гримаску и упорхнула: суахили она явно не интересовалась.

Человек, который сильно смахивал на тощего двуногого волка, между тем дохромал до машины Рогозина и склонился над открытым окном.

— Ну здравствуй, — услышал Чек грубый хриплый голос, который мог бы принадлежать оборотню — не киношному, а настоящему, если бы такие существовали на самом деле. — Сколько лет, сколько зим, как говорится…

— Здравствуй, — напряженным голосом отозвался Рогозин. — Черт, во что же это они тебя превратили… С руками-то у тебя что?

— Ерунда, — прохрипел человек-волк таким тоном, словно речь шла об испачканном манжете. — Главное, что ты отлично сохранился и выглядишь, как огурчик. Поверь, я был бы сильно огорчен, если бы вернулся и узнал, что ты окочурился от какого-нибудь рака. В общем, давай обойдемся без крокодиловых слез и иудиных поцелуев.

— Ого, — насмешливо сказал Рогозин, — а ты, оказывается, помнишь такие слова! Я-то думал, что ты теперь это… по фене ботаешь.

— И это тоже, — заверил его человек с волчьим лицом. — Ас памятью, Юрок, у меня все в порядке. Что видел, в жизни не забуду.

До Чека донесся странный звук: похоже было на то, что Рогозин заскрипел зубами.

— Не забудешь, значит, — повторил он. — Даже если тебя попросить?

— Это смотря как просить, — с нехорошей интонацией сказал собеседник Рогозина. — И смотря кто просит. И, главное, о чем.

— Да ты садись в машину, — предложил Рогозин. — Чего на улице торчишь?

— Лучше пройдемся, — сказал волк. — Откуда я знаю, чем она нашпигована, твоя машина? Хотя мне что-то не верится, что у тебя могло возникнуть желание записать наш разговор.

Невидимый для собеседников Чек согласно закивал головой: у него сложилось точно такое же впечатление. Это, между прочим, наводило на интересные мысли, касавшиеся намерений и планов Канаша, но думать об этом сейчас было некогда.

— Охота тебе по улице хромать, — проворчал Рогозин, открывая дверцу.

— Ладно, — вдруг передумал его собеседник. — Сроду в иномарке не сидел, если не считать того раза… ну, ты помнишь.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — довольно жестко ответил Рогозин.

— Короткая у тебя память, Юрик, — сказал человек с волчьим лицом, садясь в машину. — Лепила в пересыльном пункте говорил, что это опасный симптом. Так, говорил, и ласты склеить недолго.

— Угрожаешь?

— Забочусь, чудак. Ну что, покатаешь старого кореша или как?

— Или как, — жестко ответил Рогозин. — Некогда мне с тобой кататься. И потом, ты хотел говорить о деле, а здесь Москва, а не какие-нибудь Красные Смердуны. Здесь надо либо машину вести, либо языком чесать.

— Да, — сказал волчьелицый, — водитель из тебя всегда был, как из дерьма пуля. Ладно, говорить так говорить. Что думаешь предпринять, Юрик?

— В каком смысле? У меня, знаешь ли, много разных планов, так что говори поконкретнее, уж будь так добр. И учти, что у меня мало времени.

Собеседник Рогозина протяжно вздохнул, и Чек услышал, как он чиркает колесиком зажигалки.

— Ну что ты темнишь, старик? — сказал он наконец. — Что ты целочку-то из себя строишь? Конкретность ему подавай… Хорошо, вот тебе конкретный вопрос: что ты намерен предпринять, чтобы я молчал о твоем участии в деле этой Свешниковой? Я, братец ты мой, одиннадцать лет мечтал задать тебе этот вопрос, так что ты уж постарайся, не разочаруй старого корешка, ответь как полагается. На суд явиться у тебя кишка оказалась тонка, да и папашка позориться не хотел, так ты уж хотя бы теперь поднатужься, побудь хоть пару минут мужиком.

Чек пропустил ответ Рогозина, на некоторое время выпав из реальности и погрузившись в состояние, близкое к кататонии. «Свешникова — одиннадцать лет. Одиннадцать — Свешникова…» — без устали крутилась у него в голове одна и та же мысль.

— Вам плохо? — спросила проходившая мимо официантка.

— Да… Нет… Не знаю, — сказал ей Чек, не слыша собственного голоса и не понимая, что он говорит и говорит ли что-нибудь вообще. — Вы знаете, одиннадцать лет назад у меня погибла сестра. Ее звали Анна, Анна Свешникова. Мы с ней были от разных отцов, потому и фамилии разные: у нее Свешникова, а у ме…

Он оборвал себя на полуслове, поняв, что говорит лишнее, и поспешно закурил, стараясь вникнуть в то, что бубнили голоса в его правом ухе.

— Сочувствую, — разом поскучнев, сказала официантка. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Нет, — сказал Чек. — Спасибо вам. Извините, я не хотел вас пугать. Просто накатило вдруг… У меня так бывает. Все уже прошло, спасибо.

Официантка ушла, недоверчиво оглядываясь и явно борясь с желанием попросить его немедленно расплатиться за кофе. Чтобы она успокоилась, Чек выложил на стол крупную купюру и сосредоточился на происходившем в салоне «бьюика» разговоре.

-..деньги немалые, — услышал он обрывок фразы, произнесенной голосом Рогозина.

— Не смеши меня, старик, — лениво прохрипел собеседник президента «Эры». — Кто бы плакался!..

— Плакаться у меня и в мыслях не было, — сердито огрызнулся Рогозин. Но я же не «челнок» какой-нибудь, не торгаш с базара, я бабки в чулке не храню, они у меня работают. Чтобы собрать полмиллиона зеленых, мне нужно хотя бы три дня. Это минимум, ясно?

— Не забудь про паспорт с московской пропиской, — напомнил хрипатый.

— А какая-нибудь другая прописка тебя не устроит? — недовольно поинтересовался Рогозин.

— Не устроит. Я тут родился и вырос, и помереть хочу тоже тут. Да ты не бойся, в гости ходить не буду. Закончим дело и разбежимся, как котики-песики после случки.

— Надеюсь, — сухо сказал Рогозин.

— Знаешь, — сказал вдруг хрипатый странно изменившимся голосом, кантовался я как-то на пересылке в Крестах, и встретился мне там один очкарик из образованных, вот вроде тебя, только не такой гнилой, пожалуй… Переехал он кого-то, что ли, на тещиных «жигулях». Он мне одну вещь сказал, так я ее на всю жизнь запомнил. Мы, говорит, пуще всего не любим тех, кому какую-нибудь подляну кинули. У него это, конечно, красивее звучало, глаже, но за смысл я ручаюсь.

— Я спешу, — напомнил Рогозин.

— Спеши, спеши. Не стану задерживать. Твое время на вес золота, ясно даже и ежу…

Чек услышал, как щелкнул, открывшись, замок дверцы, и встал, почти не чувствуя под собой ног. Где-то на заднем плане, на самом краю сознания, все еще пульсировало монотонное: «Свешникова — одиннадцать лет… Свешникова… одиннадцать лет… Свешникова…» Он двинулся к выходу, машинально играя в кармане кнопками пульта, заставляя направленный микрофон почти бесшумно поворачиваться на штативе вслед за хромым человеком с волчьей физиономией. Он увидел, как отъехал от бровки тротуара длинный золотистый «бьюик», и ускорил шаг, почти перейдя на бег, когда заметил, что человек, за которым он следил, подошел к припаркованной метрах в двадцати от его «хонды» белой «девятке». «Сейчас сядет в такси и уедет, — лихорадочно подумал Чек, — и тогда поминай, как звали. А упускать его нельзя. И Канаш не велел, и… и вообще».

Он остановился как вкопанный, услышав разговор своего «объекта» с водителем «девятки». Разговор был какой-то странный, совершенно непонятный, словно Чек опять пропустил половину из того, что говорилось.

— Сидишь? — сказал волчьелицый. — А ну, вали отсюда! И передай своему бугру, чтобы не вздумал со мной шутки шутить. Всех зубами порву, имей в виду.

— Ты о чем это, мужик? — раздался удивленный голос водителя, в котором Чек с огромным удивлением расслышал знакомые интонации. Он готов был поклясться, что за рулем «девятки» сидит Валентин Валерьянович Канаш собственной персоной.

— А вот об этом, — ответил хромой приятель Рогозина.

Чек не видел, что он там делал, но в наушнике раздался какой-то глухой шум, потом кто-то страшно захрипел, а в следующее мгновение хромой отступил от машины, повернулся к ней спиной и не спеша, ковыляющей походочкой бывалого зека пошел прочь, закуривая на ходу.

Чек сбежал с крыльца, пересек площадь, лавируя в сплошном потоке машин, перемахнул через металлическое ограждение тротуара, срезал угол и подбежал к «девятке», стараясь не упускать из виду мелькающую в толпе белую рубашку своего объекта.

За рулем «девятки» действительно сидел Канаш. Лицо у него было синее, как у удавленника, он хрипел и сипел, стискивая обеими руками собственное горло, но был, несомненно, жив. Его мутные от боли глаза остановились на лице Чека, лицо мучительно сморщилось от нечеловеческих усилий. Наконец слова вырвались наружу, и Канаш прохрипел:

— Засек, паскуда, волчара рваный… Не упусти, Чек! Чек разогнулся и обвел взглядом людную площадь. Он смотрел на Канаша всего две-три секунды, но за это время костлявый хромой человек в белой рубашке с чужого плеча успел бесследно исчезнуть в толпе.

Глава 7

В то время, как Чек занимался игрой в шпионов и ломал голову над тем, что имел в виду хромой угрюмый человек, говоря о каком-то «деле Свешниковой», его уже начали искать. Никто из занятых поисками сотрудников прокуратуры не знал, кого именно и по чьему конкретно поручению они разыскивают, но зашедшее в очередной тупик расследование деятельности службы безопасности концерна «Эра» мало-помалу начало принимать новое, не совсем понятное сотрудникам пугающее направление. Люди здесь служили, как на подбор, опытные, очень неглупые и умевшие видеть подтекст, так что хитрые отвлекающие маневры и наводящие вопросы следователей никого не могли обмануть: теперь они искали не компромат, а какого-то вполне конкретного человека, связанного, судя по тематике задаваемых вопросов, с программным обеспечением службы безопасности и с электроникой вообще. Поиски продвигались вяло, поскольку их сильно затрудняла корпоративная солидарность сотрудников «Эры» с одной стороны и слабое понимание работниками прокуратуры цели собственных расспросов — с другой.

Полковник Мещеряков, который был тайным инициатором и вдохновителем этой не слишком успешной работы, рвал и метал, донимая генерала Федотова, который, в свою очередь, надоедал частыми телефонными звонками самому генеральному прокурору. Сделанная Чеком глупость подняла на ноги множество специалистов, которых оторвали от гораздо более интересных и важных дел. Если бы Чек узнал о том, сколько народу пытается напасть на его след, он бежал бы из Москвы на первой же подвернувшейся электричке.

Канаш, пожалуй, мог бы догадаться, кого с такой плохо замаскированной настойчивостью пытаются найти люди генерального прокурора, но он, пользуясь наступившей паузой в делах, отлеживался дома, приходя в себя после полученного от Баландина жестокого удара и провала установленной за тем же Баландиным слежки. Он проклинал растяпу Чека последними словами, даже не догадываясь о том, что объект его проклятий заслуживает гораздо большего, нежели пустое сотрясение воздуха.

Илларион Забродов по своему обыкновению самоустранился от всей этой суеты. На раздраженные упреки Мещерякова он неизменно отвечал латинской поговоркой, в приблизительном переводе звучавшей примерно так: «Там, где я ничего не могу, я ничего не должен хотеть». Мещеряков почему-то приходил от этой поговорки в ярость, начинал орать и плеваться в трубку, а потом с грохотом обрушивал ее на рычаги, всякий раз подвергая ни в чем не повинный телефонный аппарат смертельной опасности. Забродов осторожно клал на место трубку стоявшего в его квартире аппарата, пожимал плечами и возвращался к своим книгам и метательным ножам.

Он по-прежнему каждое утро выбегал в сквер с фонтаном, чтобы заняться зарядкой, которая постороннему наблюдателю могла показаться какой-то особо изощренной формой самоистязания, граничащей с суицидом. Только собаки, выгонявшие своих хозяев на утренний променад в одно с Илларионом время, не видели в его занятиях ничего странного или предосудительного и охотно присоединялись к нему в его одиноких пробежках.

Так прошло два дня, а дождливым утром третьего, вернувшись с пробежки, которая в этот день состоялась на час раньше обычного времени, Забродов наскоро позавтракал, собрал рюкзак, вытащил из-под дивана линялый брезентовый чехол с удочками, погрузил все это хозяйство в свой потрепанный «лендровер» и убыл в неизвестном направлении.

Он мог сколько угодно дразнить Мещерякова, демонстрируя свое полнейшее равнодушие к затеянным полковником поискам, но наедине с собой у него не было не обходимости кривить душой. Приключившаяся с Аверкиным неприятная история сильно задела его за живое Он не видел ничего зазорного ни в своем прошлом, ни в прошлом майора запаса Николая Аверкина, но за долгие годы привык к тому, что оно неприкосновенно При обычных обстоятельствах для сохранения этой неприкосновенности достаточно было просто держать язык за зубами, и все коллеги Иллариона, как и он сам, в совершенстве владели этим искусством. Но времена переменились, и молчания стало недостаточно для того, чтобы прошлое было надежно ограждено от чужих любопытных глаз и не слишком чистых рук.

«На карту поставлено доброе имя спецназа, — думал Илларион, ведя машину прочь от шумного центра. — А ведь прав был Аверкин, говоря, что все эти слова принадлежат девятнадцатому веку! Сейчас такую фразочку насчет доброго имени встретишь разве что в плохоньком романе или в письме ветерана НКВД, напечатанном в районной многотиражке. И вообще, многие могут счесть понятия „спецназ“ и „доброе имя“ абсолютно несовместимыми несмотря на ту разъяснительную работу, которую сейчас так активно ведет телевидение. Да бог с ними, со многими, речь сейчас не о них. Речь о том, что какая-то сволочь считает службу в спецназе ГРУ настолько зазорной, что сведениями подобного рода можно торговать наравне с другим компроматом, наподобие групповых снимков и документальных свидетельств миллионных взяток… Вот с кем нужно провести разъяснительную работу! И я ее проведу на высшем уровне…»

Он старался не думать о том, что мог ошибиться, подсказывая Мещерякову направление поисков, но мысли об этом упорно лезли в голову. В конце концов Илларион разозлился и вслух обругал себя старым припадочным ослом. Это помогло ему немного успокоиться, и он стал рассуждать здраво.

«Ну хорошо, — думал он. — Ну, допустим, я ошибся. Возможно, в отделе кадров Управления завелся маньяк или просто какой-нибудь „друг“ нашего Аверкина, решивший испортить ему жизнь таким вот экстравагантным способом Если это псих, то беспокоиться вообще не о чем он либо выдаст себя сам, либо его накроют на первой же медицинской комиссии, благо у нас с этим делом строго В остальных случаях найти этого типа будет сложнее Тут утешает то, что он потребовал денег. Даже если это была неуместная шутка или попытка насолить, шутник обязательно явится на место передачи выкупа — если не за деньгами, то хотя бы просто для того, чтобы посмеяться, сидя в кустах Тут-то мы его и прищучим, даже если для этого мне лично придется неделю просидеть в засаде на каком-нибудь дереве Так что волноваться не о чем Вся эта история от начала до конца отдает непроходимой глупостью, и трепать себе нервы из-за этого нагромождения чепухи — последнее дело»

Придя к такому выводу, он свернул на кольцевую, состроил зверскую физиономию фанерному чучелу дорожного инспектора, торчавшему на обочине с поднятым жезлом, и разогнал машину до ста километров в час Через полтора часа он уже забрасывал удочку в тихие воды лесного озера, надежно укрытого в чаще соснового бора Благодаря какому-то необъяснимому чуду вездесущие дачники еще не успели возвести по берегам этого водоема свои дощатые курятники Даже колхозный скот не приходил сюда на водопой, поскольку берега здесь довольно круто обрывались в воду, а коровы, хоть и могут при случае довольно долго держаться на плаву, никогда не отличались пристрастием к прыжкам с трамплина Действуя неторопливо и обстоятельно, Илларион вырезал несколько рогулек из росшего по берегам озера ивняка и воткнул их в песчаное дно под самым обрывом Дождь не то прекратился, не то просто не успел добраться до здешних мест, но погода была пасмурной, и мошкара «толкла мак» над самой поверхностью воды Наблюдая за этим беспорядочным танцем и время от времени прихлопывая на щеке или шее очередного кровососа, Илларион с удовольствием думал о том, что клев обещает быть просто отменным Пристроив удочки на рогульках, он опустился на корточки, закурил и стал наблюдать за поплавками Это было самое спокойное и умиротворяющее занятие из всех известных Иллариону Забродову — естественно, до тех пор, пока не начинался настоящий клев или поблизости не появлялся другой рыбак, чьи успехи неизменно провоцировали Забродова на соревнование Пока что клевом даже не пахло, и никаких рыбаков поблизости тоже не наблюдалось Последнее обстоятельство показалось Иллариону подозрительным «Может, здесь никакой рыбы сроду не было? — подумал он — Местные потому сюда и не ходят, а я сижу, как дурак, и жду у моря погоды»

— Ну и ладно, — сказал он вслух — Подумаешь Нужна мне ваша рыба, как зайцу стоп-сигнал Поплавок на крайней правой удочке немедленно вздрогнул, наклонился и косо ушел под воду — настолько стремительно, словно на крючке сидел кит — Ага — хватая удилище, воскликнул Илларион — Заело С этой минуты покой закончился и начался сплошной праздник Иллариона всегда поражала способность безмозглой, казалось бы, рыбы изощренно хитрить, с почти человеческим упорством и изобретательностью пытаясь объесть наживку, не заглотив при этом крючок Это была битва интеллектов похлеще шахматной партии, но, поскольку очень многое в этой схватке зависело от опыта и быстроты реакции, перевес был все-таки на стороне Забродова «Мещеряков от зависти удавится», — подумал он, подсекая очередного окунька и выбрасывая судорожно бьющегося на крючке «матросика» на травянистый берег Забрасывая удочку, он понял, что уже в течение довольно длительного промежутка времени слышит какой-то посторонний звук. Звук был смутно знакомый и в то же время абсолютно неуместный на этом берегу среди молчаливых сосен и зарослей лозы.

Где-то постоянно звонил сотовый телефон. «Какой это кретин додумался притащить сюда мобильник?» — сердито подумал Илларион и тут же понял, что отлично знает этого кретина, потому что телефон звонил в его машине.

Он одним прыжком выбрался из-под обрыва и не спеша двинулся к «лендроверу», втайне надеясь, что телефон умолкнет сам по себе. Мобильник продолжал истерично верещать, и непоколебимое упорство, с которым неизвестный абонент пытался испортить Иллариону рыбалку, яснее всяких слов говорило о том, что звонит Мещеряков.

— Спишь, пенсионер? — сварливо поинтересовался Мещеряков, стоило Иллариону поднести трубку к уху.

— Нет, — сказал Илларион, — не сплю.

— А что делаешь?

Голос у Мещерякова был непривычно жизнерадостный.

— Рыбу ловлю, — терпеливо доложил Забродов. — Ты по делу или как? У меня тут, понимаешь, такой клев…

— Где это «тут»? — сразу же спросил завистливый Мещеряков.

— Дома, — сказал скрытный Илларион, — в унитазе. Только никому не говори, а то понабегут разные… А у меня тут местечко прикормленное, уютное… Сам-то, конечно, приходи, я тебе мормышку дам. Знаешь, как с ней тут удобно!

— Болван, — обиделся Мещеряков. — Не ты ли утверждал, что у меня казарменный юмор?

— И буду утверждать, — мстительно сказал Илларион. — Отрывать человека от хорошего клева, это, по-твоему, что — признак утонченных манер? Причем заметь, ты занимаешься этим с монотонной регулярностью.

— Нечего ездить на рыбалку с мобильником, — про ворчал Мещеряков. — Ну ты будешь слушать или еще немного побрюзжишь?

— А у тебя есть, что сказать? Неужели нашли?

— Представь себе. Причем в тот самый момент, когда я уже решил, что ты… что мы с тобой ошиблись и надо начинать все с самого начала.

— Признаться, такие мысли посещали и меня, — сказал Илларион, бросая последний тоскливый взгляд на свои удочки, концы которых торчали из-под обрыва, как мачты затонувшего на мелководье парусника.

— Верю, — сказал Мещеряков. — Я ведь тебя, черта седого, знаю вдоль и поперек…

— Не хвастайся, полковник, — строго прервал его Илларион. — Настолько хорошо я себя и сам не знаю. Бывает, выкинешь что-нибудь и удивляешься: черт возьми, да я ли это? Ну так кто он, наш герой?

— Хакер на твердом окладе, — сказал Мещеряков. — В точности так, как ты и предполагал. Он у них был вроде как за штатом, ни по одной ведомости не проходил… Только учти, что мы не уверены, он ли это. Просто очень уж подходящий типчик, один к одному накладывается на портрет, который ты нам с Аверкиным нарисовал. Юный компьютерный гений, мать его…

— А сам он что говорит?

— А сам он пропал, вот ведь какая штука. Исчез, как корова языком слизала. Я уже обратился к Сорокину, он обещал разослать по своим ребятам ориентировку. Похоже на то, что наш молодчик понял, во что впутался, испугался и подался в бега.

— Ну и отлично! Чего еще желать? Сбежал, и черт с ним!

— А если ему придет в голову светлая идея поправить свое материальное положение путем продажи известных тебе материалов в какую-нибудь бульварную газетенку? Им ведь все равно, из какой мухи раздувать слона.

— Это верно, — согласился Илларион. — Об этом я как-то не подумал. Да, его надо искать. Слушай, а как вы на него вышли?

— Да ерунда сплошная, — фыркнул Мещеряков. — Один из членов следственной группы вспомнил, что, когда они вломились в офис, рядом с охранником был какой-то парень. И парень, и охранник утверждали, что он не имеет никакого отношения к «Эре». У следователя не было никаких оснований его задерживать. Просмотрел, как водится, его документы и отпустил с миром. А потом, когда все застопорилось, вспомнил. Вроде бы, говорит, они с охранником как-то странно переглянулись… А тут как раз этот самый охранник заступает на очередное дежурство. Наш следак и взял его в оборот. Колись, говорит, пока за соучастие не упекли. Тут ему, можно сказать, повезло. Они ведь там все грамотные, у каждого ума палата и свой собственный взгляд на законность и конституционные права. А охранник человек простой, от сохи, ничего, кроме порнографических журналов, уже лет десять не читал. В общем, дрогнул он. Что, спрашивает, этот парень натворил? А следак ему возьми да и ляпни: старушку, мол, топором зарубил. У него, у следака, дочь-старшеклассница, так он, бедняга, как раз накануне «Преступление и наказание» перечитал от корки до корки — чтобы, значит, доказать, что Достоевского читать не только нужно, но и можно.

Забродов фыркнул.

— Смешно ему, — проворчал Мещеряков. — Короче говоря, наш охранник раскололся. Это, говорит, Чек. Больше, говорит, про него ничего не знаю: Чек, и все. Знаю, говорит, что от компьютера сутками не отходит — ни жратва ему не нужна, ни выпивка, ни бабы… Ну, а остальное, сам понимаешь, было делом техники. Адрес его у нас есть, но самого его по этому адресу нет уже двое суток — ни его, ни его машины… А в квартиру мы войти не можем, потому что в деле замешана прокуратура, а они, как тебе известно, бывают просто невыносимы. С одной стороны, никаких обысков без оформленного ордера, а с другой стороны, никаких ордеров без веских доказательств того, что этот самый Чек причастен к проникновению в компьютерную базу данных Управления… Так что мы, похоже, опять в тупике.

— Понял, — с протяжным вздохом сказал Илларион. — Уже еду. Эх, пропала рыбалка!

Он выключил телефон, закурил новую сигарету и вернулся на берег. Все три поплавка опять находились под водой, а одна из удочек даже свалилась с рогульки и теперь плавала в метре от берега. Илларион снял с крючков двух окуней и довольно крупную плотвичку, побросал их обратно в озеро, вздохнул и вывернул туда же содержимое плававшей под корягой рыбацкой сетки Сматывая удочки, он насвистывал замысловатый жалобный мотивчик.

Через десять минут он выбрался на проселок, а через полчаса его тупоносый «лендровер» защитного цвета на бешеной скорости въехал в полосу висевшего над Москвой моросящего дождя.

* * *

Чек вовсе не подался в бега, как решил полковник Мещеряков. Откровенно говоря, он напрочь позабыл и об Аверкине, и о своем гордом единоборстве с засекреченным спрутом, с головой уйдя в поиски хромого волка, который на его глазах так лихо отделал Канаша, знал что-то о гибели его, Чека, сводной сестры Анны и с помощью этой информации, похоже, крепко держал за горло могущественного президента концерна «Эра» Юрия Валерьевича Рогозина.

В этом странном, изуродованном жизнью человеке Чеку чудилась какая-то мрачная загадка, имевшая, к тому же, непосредственное отношение к его собственной судьбе. Сколько ни уговаривал себя Чек, что таких совпадений просто не бывает, уверенность в том, что его погибшую много лет назад сестру, хромого зека и солидного бизнесмена Рогозина связывает какая-то темная история, только крепла. Чтобы успокоиться, он даже открыл телефонную книгу и пересчитал занесенных в нее абонентов, носивших фамилию Свешников. Таких оказалось чертовски много, и это только по Москве. А по всей России? А в ближнем зарубежье? Да и в дальнем, если поискать, непременно отыщется сотня-полторы Свешниковых. Так почему же он решил, что речь идет именно о его сестре? Ведь в подслушанном им разговоре даже не упоминалось имя. Только фамилия и срок — одиннадцать лет. Это, как понял Чек, был срок тюремного заключения, который хромой собеседник Рогозина отсидел по упомянутому им делу Свешниковой. Впрочем, это уже были домыслы, хотя и правдоподобные. А что касается самого срока… Что ж, бывает ведь, что у людей совпадают не только фамилии, но и имена, отчества, а порой даже и даты рождения. Это называется — полные тезки. А тут совпадение всего по двум пунктам: фамилия и срок, который мог вообще относиться к чему-нибудь другому. Все это выглядело вполне логично, но, несмотря на это, Чек продолжал мотаться по городу в надежде встретить хромого. Им овладело что-то вроде затяжного приступа безумия. На протяжении двух ночей он спал всего по два-три часа, а на третьи сутки не пришел домой вовсе, заночевав в машине где-то в Хамовниках. Именно утром третьего дня поисков на квартиру к нему явились посланные Мещеряковым люди, но Чека, разумеется, там не застали.

Проснувшись на водительском месте своей «хонды», Чек сел, привел спинку сиденья в нормальное положение и с некоторым недоумением огляделся по сторонам, морщась от неприятного хруста в затекшей шее.

В остывшей за ночь машине было зябко и неуютно. За окном из серенького предутреннего полумрака выступали унылые корпуса панельных девятиэтажек, по пояс утонувшие в казавшейся при таком освещении угольно-черной зелени разросшихся деревьев. По крыше и капоту автомобиля размеренно постукивал дождь, по стеклам сползали капли. Усеянное бусинками капель стекло напомнило Чеку старенькое бра, которое когда-то висело в маминой спальне. Абажур у него был сделан в форме цилиндра, склеенного из небольших, не правильной округлой формы зернышек какого-то прозрачного пластика с вкраплениями желтой пластмассы. Это было красивое бра, но однажды Чек безнадежно загубил его, накрыв красным шерстяным платком — для создания интима, как они тогда говорили. Свет действительно получился интимным, красноватым и приглушенным, но потом абажур нагрелся и потек, наполняя квартиру удушливой вонью паленой пластмассы.

Вспомнив этот абажур, Чек подумал, что не мешало бы навестить маму. Он попытался припомнить, какой сегодня день, и понял, что еженедельный визит мамы в его холостяцкую берлогу состоялся вчера. Она же, наверное, с ума сходит, с раскаянием подумал Чек. Приехала, постояла под дверью, посидела на лавочке во дворе и отправилась домой. Потом, конечно, стала звонить по телефону: сначала ему, а потом по всем больницам, моргам и отделениям милиции. Всю ночь, наверное, глаз не сомкнула…

Он представил себе, как мама растерянно топчется на лестничной площадке перед его запертой на два замка дверью — сухонькая, сгорбленная, преждевременно поседевшая, навьюченная двумя пудовыми сумками со жратвой для ненаглядного сыночка, которые она кое-как приволокла сюда из Медведково и которые теперь придется волочь обратно, — и ему стало по-настоящему плохо.

«А ведь я впустую потерял время, — вдруг понял он, нащупывая справа на рулевой колонке головку ключа зажигания. — Метался по городу, жег бензин, недосыпал, жрал, как бродячий пес, что попало и когда придется, а ключ ко всей этой истории все время лежал у меня в кармане. Ведь достаточно было поехать к маме и спросить у нее, как было дело. Это был бы не самый легкий для нас обоих разговор, но я имею право знать, как умерла Анна, а мама не должна нести эту ношу в одиночку. Хватит уже обо мне заботиться, и так вынянчила дебила, который дальше собственного носа ничего не видит…»

Он повернул ключ зажигания и удивленно поднял брови: стартер молчал, словно за ночь успел каким-то неизвестным науке способом превратиться в булыжник. Это уже было что-то новенькое, прежде за его «хондой» такого не водилось. Пожав плечами, Чек нашарил под приборной панелью скобу, с помощью которой высвобождалась защелка капота, потянул ее на себя и вышел из машины под моросящий дождь.

Обширное пространство под капотом «хонды» было до отказа забито непролазной мешаниной проводов, пластиковых крышек и литых дюралевых деталей. Больше привыкший копаться в потрохах системных блоков, чем в автомобильных двигателях, Чек озадаченно почесал макушку. Он любил свою «хонду», но по сравнению даже с самым примитивным из компьютеров она была просто тупым куском железа, и Чек никак не мог взять в толк, почему такая элементарная задача, как обеспечение поступательного движения в горизонтальной плоскости, требует такого множества хитроумных приспособлений и агрегатов.

Задумчиво насвистывая, Чек запустил в двигатель свои музыкальные пальцы. Врожденное чутье не подвело его и на этот раз, позволив очень быстро найти и устранить пустяковую неисправность: один из проводов, присоединенных к плюсовой клемме аккумулятора, каким-то образом ухитрился переломиться у самого наконечника.

Рассеянно вытирая испачканные пальцы взятой в багажнике тряпкой, Чек сел за руль и попытался еще раз трезво обдумать принятое решение. Съездить к маме было, конечно же, необходимо, но целесообразность задуманного разговора вызывала у Чека некоторые сомнения. Не натворить бы дел, с тревогой подумал он. У мамы слабое сердце, а тут я со своими вопросами… И вообще, стоит ли ворошить то, что давно похоронено и забыто? Я уже привык, что Анны нет, это уже почти не болит… Разве легче мне станет от того, что я узнаю подробности ее смерти? Да нет, пожалуй, не легче, а наоборот, тяжелее. Тогда какого дьявола мне надо? Правды? А кому она нужна, правда? Кому от нее хорошо? Приятной правды вообще не бывает, а если и бывает, то очень редко. Это потому, что приятные вещи случаются гораздо реже, чем всякие гадости.

Возьмем меня. Допустим, я с кем-то знакомлюсь и говорю: я программист. Мне отвечают: прекрасно. А вот если я скажу, что на днях забрался в мозги компьютера ГРУ, собеседник подскочит и заорет: «Правда?!» Вот и выходит, что правда — это что-то старательно скрытое от человеческих глаз, да еще и присыпанное землицей, чтобы не воняло… Почему большинство людей не любит журналистов и следователей? Да потому, что правда — их бизнес, так же, как дерьмо — бизнес ассенизаторов.

Он затолкал тряпку в карман на спинке сиденья, запустил двигатель и отъехал от бровки тротуара. Через полчаса он уже остановил машину напротив знакомого до боли подъезда кирпичной пятиэтажки, до второго этажа закрытой высокими кустами сирени, под которыми разросся непролазный шиповник. Он знал здесь каждую тропинку, каждое дерево, каждую трещинку на фасаде…

Он уже взялся за дверную ручку, готовясь выйти из машины, но тут его взгляд невзначай упал на вмонтированные в приборную панель электронные часы. Мерцающие красноватым светом цифры показывали двадцать минут шестого. Чек заколебался было, прикинув, что время чересчур раннее даже для сыновнего визита, но тут же спохватился: если дела обстояли так, как он предполагал — а у него не было никаких оснований думать иначе, — то мама все равно не ложилась. Так, наверное, и просидела всю ночь у телефона. Чек испытал мимолетную вспышку раздражения: какого дьявола, что я, маленький?! — но тут же устыдился ее и, кряхтя от неловкости, полез из машины.

Поднявшись на третий этаж по лестнице, навеки, казалось, пропахшей кошками и жареным салом, Чек позвонил в обитую обшарпанньм, во многих местах порезанным и аккуратно залатанным дерматином дверь. Хрипатый звонок внутри квартиры издал знакомую с детства заполошную трель, и сразу же за дверью послышались торопливые шаркающие шаги, а в следующее мгновение дверной глазок потемнел, заслоненный изнутри.

«Так и есть, — с чувством, близким к отчаянию, подумал Чек. — Не то всю ночь не ложилась, не то вскочила ни свет ни заря. И все, между прочим, из-за меня.

Свинья я все же…»

Он подвигал лицом, разминая его, как гончар разминает перед работой неподатливую глину, и когда дверь открылась, выдал на-гора самую широкую и радостную из своих улыбок.

Ему сразу же стало ясно, что мама действительно очень волновалась и вряд ли спала этой ночью. Вид у нее был совсем нездоровый, а в квартире густо пахло корвалолом. Этот запах очень не нравился Чеку, поскольку служил неизменным спутником болезни.

— Коленька пришел! — обрадовалась мама. — Проходи, сынок, у меня сегодня оладушки.

Мама была единственным человеком, который помнил, как его зовут. У Чека к горлу подкатил тугой комок и словно стальным обручем стянуло грудь. «Оладушки…» И, главное, ни о чем не спрашивает: где был, почему не позвонил… И не спросит. Если сразу не спросила, значит, не спросит. Будет делать вид, что ничего не произошло, а когда он уйдет, станет пить корвалол и уговаривать себя, что это в порядке вещей: сын вырос, повзрослел, у него свои дела и даже, может быть, девушки — наконец-то, давно пора…

— Мам, — окликнул он, — а яду у тебя случайно нет?

— Зачем тебе яд? — спокойно, как ни в чем не бывало, спросила она. — У тебя что, тараканы завелись?

— Да нет, — сказал Чек, — это не для тараканов. Для меня. Оладушки посыпать.

Мама помолчала, звякая посудой и поминутно хлопая дверцей холодильника. На столе, словно по волшебству, одна за другой возникали разные вкусности: масло в памятной с детства хрустальной масленке, вазочка с земляничным вареньем, старенький сливочник, в который мама всегда переливала сметану из пакетов и, наконец, огромная тарелка с пышными оладьями, до которых в детстве Чек был большим охотником. Чек вдруг понял, что голоден как волк.

— Совсем ты у меня вырос, — сказала наконец мама, возясь у плиты. Вырос, возмужал и научился странно шутить. Раньше твои шутки не были такими мрачными. У тебя что, несчастная любовь?

— В некотором роде, — ответил Чек и с ходу перестроился на привычный шутовской тон, которым пользовался всякий раз, когда хотел избежать серьезного разговора. — Я по уши влюбился в американского президента того, чей портрет на стодолларовой купюре, — а этот негодяй не отвечает мне взаимностью. Как быть, а?

— Попробуй накрасить губы, — в том же тоне ответила мама и села напротив него.

— Кому? — с набитым ртом спросил Чек, испытывая огромное облегчение от того, что разговор ушел в сторону от его неприятностей.

— А это как тебе больше нравится, — сказала мама. — Можешь себе, а можешь портрету президента.

— Накрашу портрету, — решил Чек, — а то меня с подмалеванными губами на работе не поймут.

Он немедленно пожалел о сказанном: упоминание о работе давало маме возможность задать вопрос, ответ на который мог послужить началом неприятного для них обоих разговора. Чек знал, что разговора не избежать за этим он сюда и пришел, — но хотел сам выбрать подходящий момент. Сейчас такой момент еще не настал.

— А что нового на работе? — конечно же, спросила она.

— На работе новостей сколько угодно, — в прежнем легком тоне ответил Чек, — но, боюсь, тебе они покажутся скучными. Мне поставили новую машину. Машина — зверь. Два процессора, оперативная память втрое больше, чем у прежнего моего компьютера, видеокарта с…

— Да, — перебила его мама, — этих новостей мне не понять. Скажи лучше, дождусь ли я когда-нибудь внуков? Чек поскучнел и даже перестал жевать.

— Ну, мама, — протянул он. — Ну, к чему опять этот разговор? Зачем нам обоим эта морока? Да еще, того и гляди, с невесткой характерами не сойдетесь, а я мучайся между двух огней… Ну, хочешь, я подарю тебе компьютер и запрограммирую виртуальных невестку и внука? С невесткой ты будешь делить кастрюли, а внука воспитывать. И никаких проблем. А?

— Виртуальный шалопай, — сказала мама.

— Какой есть, — ответил Чек и снова налег на оладьи. После завтрака он оттер маму от раковины, вымыл посуду и выразил готовность слетать в магазин.

— Лучше посиди со мной, — попросила мама. — Фуражиром ты всегда был никудышным. Обязательно купишь дороже, чем покупаю я.

— Мама, — сказал Чек, — сейчас в любом магазине всего навалом — на любой вкус и по любой цене. Время фуражиров и очередей за маслом по талонам давно прошло.

— Да, — грустно сказала мама, — все прошло. Странное это ощущение, сынок: понимать, что жизнь прошла. Вот уже и умирать скоро…

— Вот еще, — бодряческим тоном, от которого ему самому стало тошно, сказал Чек и невольно отвел глаза. Запах корвалола упорно лез в ноздри даже здесь, на кухне, где, по идее, хватало других запахов. — Тебе еще жить да жить. Ты у меня крепкая, ты еще меня переживешь.

— Не дай тебе бог когда-нибудь пережить своих детей, — сказала мама таким тоном, что у Чека по спине забегали мурашки.

Момент назрел. Чек глубоко вздохнул, пошуршал сигаретной пачкой, закурил и посмотрел на маму.

— Послушай, — сказал он, — почему ты никогда не рассказывала мне, как умерла Аня?

Мама не вздрогнула и не изменилась в лице, из чего Чек сделал вывод, что она ждала этого вопроса давно — может быть, все долгие одиннадцать лет.

— Во-первых, ты не спрашивал, — ответила она. — А во-вторых, мне не хотелось тебя травмировать. Эта история не из тех, что рассказывают детям перед сном, — Я уже давно не ребенок, — мягко напомнил Чек.

— Это тебе так кажется, — грустно сказала мама. — А впрочем, как знаешь. Может быть, ты прав и тебе это нужно… хотя бы для того, чтобы повзрослеть.

Чек кивнул. Обычно такие, выпады не вызывали в нем ничего, кроме глухого, не вполне осознанного раздражения, но сегодня мамины слова не встретили в нем сопротивления: возможно, он действительно начал взрослеть.

— Расскажи мне, — попросил он. — Для меня это важно.

— Ну, если так… Дай-ка и мне сигарету.

— Твое сердце…

— Если мое сердце смогло пережить смерть дочери, то несколько миллиграммов никотина оно переживет и подавно, — оборвала его мама. Чек протянул ей пачку, чиркнул зажигалкой, и она закурила, старательно, как прилежная ученица, зажав сигарету между пальцами левой руки и неумело выпуская дым изо рта. — Ей было девятнадцать, — продолжала мама, — и она решила, что уже достаточно взрослая, чтобы обходиться без моих советов. Это теперь каждый школьник, у которого есть хотя бы капля ума, стремится получить образование, чтобы не пропасть в будущем, а тогда было другое время. Ты должен помнить, ты тогда был уже большой.

— Эра нигилизма, — подсказал Чек. — Перемен требуют наши сердца, перемен требуют наши глаза… А работать на дядю мы не хотим, и катитесь вы все в… гм… в общем, подальше.

— Верно, — согласилась мама. — Все тогда словно с ума посходили.

— Процесс разрушения гораздо привлекательнее созидания, нравоучительно заметил Чек, чтобы немного разрядить обстановку.

Это замечание вызвало на маминых губах бледную тень улыбки.

— Да, — сказала она. — Ты извини меня за долгое вступление, просто… просто мне тяжело об этом говорить.

Чек опять кивнул, начиная чувствовать себя чем-то наподобие китайского болванчика.

— В общем, — продолжала мама, — она бросила институт и стала самоутверждаться в… Короче говоря, в компаниях. Вот… Это была предыстория. А сама история совсем коротенькая. Однажды она пошла на вечеринку, и там ее изнасиловали и убили. Забили насмерть голыми руками, насколько я поняла… Потом завернули в простыню, выбросили из… из окна третьего этажа, погрузили в багажник машины и попытались вывезти в укромное место.

— Их поймали? — спросил Чек. Он видел, что маме трудно говорить похоже, воспоминания причиняли ей сильную боль, но ему просто необходимо было выяснить все до конца.

— Не их, — сказала мама, — его… Поймали, конечно. Поймали и посадили. Надеюсь, он там умер.

«Зря надеешься», — хотел сказать Чек, но решил, что это будет чересчур жестоко.

Спускаясь по лестнице несколькими часами позже, он машинально выглянул в окно на площадке между вторым и третьим этажами и замер. Поначалу он даже не понял, что именно заставило его насторожиться. История была самая что ни на есть привычная, давно успевшая набить оскомину: какой-то гомо игнорамус ухитрился так поставить на стоянку свой потрепанный «жигуленок», что полностью перекрыл его «хонде» выезд на проезжую часть. Глядя в окно, Чек привычно прикинул последовательность действий, которые потребуются ему, чтобы вывести машину из этой западни, и тут заметил, что салон «жигулей» вовсе не пуст. За рулем сидел мужчина лет тридцати, и на заднем сиденье смутно виднелись чьи-то фигуры. Сидевшие в «жигулях» люди бросали внимательные взгляды то на дверь подъезда, то на его машину, над крышей «жигулей» торчала длинная антенна.

Чек ахнул: он совсем позабыл об Аверкине. Не стоило забывать о том мальчишеском вызове, который он по недомыслию бросил Главному разведывательному управлению Генштаба Вооруженных Сил. Судя по тому, что Чек увидел сейчас из окна, вызов был принят, и не привыкший сдаваться без боя противник уже нанес ответный удар.

Чек тряхнул головой. Сложись подобная ситуация на экране монитора во время компьютерной игры, он точно знал бы, как поступить: послушный его воле виртуальный герой-одиночка всегда бил наповал и стрелял без промаха. Там, в сконструированном виртуальном мире он был непревзойденным бойцом, но здесь, в реальной Москве, его мог без труда сшибить любой амбал с незаконченным средним образованием, не говоря уже о хорошо обученном, натренированном оперативнике. Здесь он даже не мог с полной уверенностью сказать, противник перед ним или просто парочка случайных ротозеев, поджидающих у подъезда своего приятеля.

Чек рассеянно затушил сигарету о подоконник, не сводя глаз с потрепанных жизнью «жигулей» и пытаясь сообразить, как ему быть дальше. Позвонить к соседям, поздороваться — сколько лет, сколько зим, как ты подрос, Чек, ну как дела, Чек? — извиниться, пройти через квартиру и сигануть из окна второго этажа в палисадник за домом? Но в машине осталось все его оборудование. Если аппаратуру найдут, его причастность к незаконным манипуляциям с чужими секретами можно будет считать доказанной, и Канаш, при всем его расположении к Чеку, не упустит случая подсунуть прокуратуре козла отпущения. Штрафом тут не обойдешься, а маму такой конец блистательной карьеры единственного и горячо любимого сына убьет наверняка. Что же делать, черт подери?!

Чтобы прийти в себя, Чек изо всех сил стукнул костяшками кулаков друг о друга. Острая боль немного прояснила сознание, и в этот момент водитель «жигулей», повернувшись назад, что-то сказал своему пассажиру. Тот кивнул, старенькая «шестерка» фыркнула выхлопной трубой и укатила.

Чек еще немного постоял на лестничной площадке, прислонившись разгоряченным лбом к холодной шершавой стене и медленно приходя в себя. Потом, все так же стоя с опущенной головой, поднял руку и посмотрел на часы. Именно сегодня должна была состояться встреча между президентом «Эры» Рогозиным и его хромым приятелем. До назначенного времени оставалось чуть больше часа. Никто не давал Чеку поручения присутствовать при этой встрече, но он знал, что будет там во что бы то ни стало и на сей раз ни за что не упустит хромого, даже если тот порвет глотку десятку Канашей.

Ему было просто необходимо поговорить с этим человеком.

Нетвердо ступая на подгибающихся, внезапно потерявших всю силу ногах, он спустился во двор, завел машину и повел ее навстречу своей судьбе.

Глава 8

Начальник временно прекратившей свою деятельность службы безопасности концерна «Эра» Валентин Валерьянович Канаш припарковал свой «чероки» в тихой боковой улице и вышел из машины, прихватив стоявший на соседнем сиденье плоский пластиковый кейс. На улице снова накрапывал дождик, и Валентин Валерьянович со щелчком раскрыл над собой широкий черный автоматический зонт, предохраняя от влаги свой строгий деловой костюм непременный атрибут его широкоплечей фигуры. Во внешнем облике Валентина Валерьяновича в этот теплый пасмурный день наблюдалась одна-единственная оплошность: Канаш был без галстука. Это объяснялось тем, что воротник белоснежной рубашки Валентина Валерьяновича не сходился на забинтованной шее. Толстая марлевая повязка была кокетливо замаскирована пестрым шейным платком, и даже то обстоятельство, что Канашу было тяжело ворочать головой, как-то скрадывалось каменным выражением его лица: казалось, что иначе и быть не может.

Канаш неторопливо двинулся по улице, небрежно помахивая кейсом, который с виду казался пустым, а на самом деле весил гораздо больше, чем весят чемоданчики такого размера.

Валентин Валерьянович прошел квартал, свернул на проспект, дошел до площади и, быстро оглядевшись по сторонам, нырнул в арку, которая вела во двор старого восьмиэтажного дома, сложенного из желтого кирпича. Древний лифт, громыхавший внутри решетчатой шахты, доставил его на верхний этаж. Держа в правой руке свой чемоданчик, а в левой мокрый зонт, Канаш поднялся по последнему, самому короткому лестничному маршу и остановился перед ржавой стальной решеткой, которая перекрывала вход на технический этаж.

Покосившись через плечо на пустую лестничную клетку, Канаш поставил чемоданчик на ступеньку, аккуратно пристроил поверх него зонт и со звоном извлек из кармана связку каких-то металлических предметов, в которых без труда можно было узнать отмычки. Примитивный висячий замок, запиравший решетку, сдался без боя. Канаш вынул из внутреннего кармана пиджака плоскую масленку, снял с носика колпачок и аккуратно смазал петли решетки. После этого решетка бесшумно открылась, пропустив Валентина Валерьяновича наверх.

Обитая оцинкованной жестью дверь технического этажа оказалась незапертой. Канаш вступил под пыльные своды высокой двускатной крыши. Пыль покрывала здесь все без исключения поверхности — и горизонтальные, и наклонные. Она была нежной, пушистой и великолепно глушила шаги. На полу виднелась цепочка следов, оставленная, по всей видимости, человеком, которого Канаш посылал сюда на разведку позавчера.

Рама слухового окна заранее была заботливо протерта, чтобы Валентин Валерьянович не испачкал свой деловой костюм, коснувшись невзначай пыльного дерева. Под окном стоял крепкий тарный ящик — тоже чистый, почти новенький, очень надежный и как нельзя лучше подходивший для той цели, ради которой его сюда поставили.

Канаш сверился с поблескивавшим у него на запястье массивным хронометром, удовлетворенно кивнул и, положив свой кейс на ящик, открыл его, щелкнув кодовыми замками. Внутренность кейса была выстлана темно-красным бархатом. В бархатном ложе были сделаны специальные углубления, в точности повторявшие форму лежавших в них странных металлических предметов — каких-то трубок, скоб и других непонятных железяк, которые при всей своей непонятности производили, тем не менее, зловещее впечатление. Это были детали какого-то механизма, но какого именно, до поры оставалось загадкой.

Судя по поведению Канаша, для него здесь никакой загадки не было. Натянув на широкие кисти рук извлеченные из кармана черные хлопчатобумажные перчатки, он принялся быстро и сосредоточенно собирать хранившееся в кейсе устройство. Хорошо смазанная вороненая сталь маслянисто лязгала в его умелых руках, детали становились на место. Канаш справился со сборкой за тридцать с небольшим секунд, привинтил откидной приклад, надел на ствол длинный глушитель и укрепил на специальной рамке мощный оптический прицел. Отложив винтовку в сторону, Валентин Валерьянович вынул из углубления последнюю оставшуюся там деталь — объемистый пластиковый магазин на пятьдесят патронов, — положил его рядом с винтовкой и, поддев ногтями за края, вытащил бархатное ложе из кейса. Под обтянутой бархатом картонной формой лежали остроносые патроны в тусклых медных гильзах. Их было ровно десять штук — более чем достаточно для запланированной Канашом акции. Валентин Валерьянович вовсе не собирался вести продолжительные военные действия и, тем более, жертвовать жизнью во имя чего бы то ни было, хотя и надел с утра чистое белье. Просто у него была такая привычка: менять белье каждый день и всегда иметь патронов немного больше, чем могло потребоваться для дела. Он был в некотором роде фаталистом и старался всегда быть готовым ко всему: как к встрече с женщиной, которая окажется не против, так и к свиданию со смертью. Эта простенькая философия не раз выручала его в различных сложных ситуациях, и он не собирался ей изменять ни при каких обстоятельствах.

Зарядив магазин, Канаш со щелчком загнал его на место, поднял винтовку к плечу и осмотрел площадь через прицел. Человека, которого он дожидался, нигде не было видно.

Респектабельный шеф Чека Валентин Валерьянович Канаш забрался на этот пыльный чердак для того, чтобы собственноручно застрелить Баландина, который оставил его с носом и чуть не убил три дня назад. Лежа дома и глотая рекомендованное врачом теплое питье, Канаш пораскинул мозгами и решил не прибегать к услугам Аполлоши. Засаленный сводник брал за свои услуги сумасшедшие деньги, и, кроме того, Канаш жаждал лично влепить пулю в костистый звериный лоб Баландина. Валентин Валерьянович не привык терпеть поражения, а когда все-таки терпел, не успокаивался, пока не брал реванш. Кроме того, он уже давно никого не убивал собственноручно и успел немного заскучать на спокойной канцелярской работе. Баландин был идеальной мишенью для освежения забытых навыков, да и Рогозин отдал по его поводу совершенно недвусмысленный приказ, который предусмотрительный Канаш между делом не поленился записать на магнитофонную пленку. Но запись записью, а отказать себе в удовольствии лично шлепнуть лагерного волка Канаш просто не мог.

Он снова посмотрел на часы и еще раз обвел площадь внимательным взглядом через окуляр оптического прицела. Мишень все еще не появилась, но на стоянке напротив сквера Канаш с удивлением заметил знакомую спортивную «хонду» ярко-красного цвета. Он навел перекрестие прицела на заднюю номерную пластину и убедился, что видит машину Чека, а не ее двойника.

Это был сюрприз. В тот день, он не отдавал Чеку никаких приказов относительно Баландина, ограничившись тем, что отобрал у него отснятый материал и обозвал идиотом. Видимо, решил Канаш, мальчишка оказался самолюбивее, чем он думал: недаром же явился сюда именно в это время. Значит, решил реабилитироваться, по собственной инициативе выследив эту беспалую сволочь… «Ну-ну, — подумал Канаш, отставляя в сторону винтовку и закуривая, чтобы скоротать время. — Порыв, бесспорно, похвальный, но совершенно бесполезный. Следить-то очень скоро станет не за кем!»

Он сидел на тарном ящике, время от времени поглядывая на часы, затягиваясь сигаретой и бездумно стряхивая пепел под ноги. О том, чтобы не оставлять следов, Канаш нисколько не заботился. Ну и что с того, что приехавшие менты рано или поздно обнаружат его огневую позицию? К тому времени труп хромого уже успеет окоченеть, а Валентин Валерьянович Канаш будет лежать дома перед телевизором, глотать теплое пойло и почитывать газеты, потешаясь над наивностью тамошних обозревателей. Районные Шерлоки Холмсы могут сколько угодно делать слепки с его следов и обнюхивать брошенный им окурок. В многомиллионном городе толку от этого, как с козла молока. Даже если допустить на мгновение, что Чек приволок с собой все свои шпионские причиндалы и будет делать запись, никакой полезной информации из его записей извлечь не удастся. Это будут просто кадры, достойные того, чтобы быть вставленными в один из боевиков Квентина Тарантино, где американские отморозки почем зря выпускают друг другу мозги. Хотя, конечно, пленочку лучше будет все-таки отобрать — мало ли что… В кадр может попасть машина Рогозина, и какой-нибудь дошлый мент, не ровен час, додумается связать убийство неизвестного зека с именем президента «Эры». Это будет, конечно, бездоказательный вздор, но Рогозину подобный прокол не понравится.

Канаш сидел на ящике, курил и смотрел на площадь. Его голова торчала над нижним краем слухового окна, как перископ невиданной подводной лодки, готовящейся всадить торпеду во вражеский линкор. Уродливая и смертоносная снайперская винтовка, лишь недавно принятая на вооружение некоторыми спецслужбами США, лежала у него на коленях, и время от времени Канаш безотчетным движением поглаживал тускло поблескивающий вороненый казенник. Бывший майор КГБ Канаш даже не подозревал, до какой степени его натренированное тело профессионального убийцы стосковалось по настоящей работе, которую не могли заменить никакие упражнения в спортивном зале и тире. Он сидел, вспоминая былые лихие денечки, и не подозревал, что из окна дома напротив за ним внимательно наблюдают выцветшие блекло-голубые глаза в густой сетке морщин, близорукость которых с лихвой компенсировалась высококлассной оптикой мощного цейсовского бинокля, взятого в качестве трофея на полях сражений второй мировой.

Ни о чем не подозревающего Канаша спасла лишь давняя вражда, которую испытывала Виктория Андриановна Кублицкая, вдова генерал-майора артиллерии Кублицкого к руководству своего родного жилищно-эксплуатационного управления. Только эта вражда заставила ее позвонить не в милицию и не в приемную ФСБ, номер которой ей был отлично известен, а именно в ЖЭУ. Начальник ЖЭУ, вступивший в должность всего два месяца назад и уже подыскивавший себе более спокойное место работы, выслушав сделанное прокурорским тоном сообщение о том, что на чердаке одного из вверенных его попечению домов сидит и раскуривает, нарушая правила пожарной безопасности, какой-то бомж, устало пообещал разобраться и поспешно повесил трубку, потому что узнал голос Виктории Андриановны, донимавший его даже в ночных кошмарах. Он попытался дозвониться до участкового, потерпел неудачу и послал на чердак одного из своих лифтеров, сказав тому, что кто-то, видимо, забыл запереть дверь технического этажа. Потом у него на столе снова зазвонил телефон, сигнализируя об очередной аварии на его участке, и начальник ЖЭУ начисто позабыл и о Виктории Андриановне, и о лифтере.

Между тем Канаш докурил третью по счету сигарету и в очередной раз посмотрел на площадь через прицел винтовки. Виктория Андриановна в это время вынуждена была прервать свои астрономические наблюдения, так как с возрастом мочевой пузырь у нее сделался еще слабее, чем глаза.

На площади появился длинный золотистый «бьюик» Рогозина. Тонированные стекла салона мешали разглядеть водителя, но Канаш и без того знал, что за рулем сидит вовсе не Рогозин. Уважаемый Юрий Валерьевич в данный момент отсиживался в своем кабинете, мучимый разыгравшимся на нервной почве приступом холецистита, и с нетерпением ждал сообщения о смерти своего странного знакомого. Подумав о нем, Канаш холодно улыбнулся и в который раз дал себе слово как-нибудь на досуге разузнать, что это за «дело Свешниковой», о котором упоминал хромой.

Как только «бьюик» начал притормаживать, нацеливаясь на освободившееся парковочное место, Канаш увидел свою мишень. Знакомая белая рубашка, над распахнутым воротом которой маячила покрытая нездешним красноватым загаром волчья физиономия, вынырнула откуда-то справа, из-под густых темно-зеленых крон росших в сквере деревьев, и стала приближаться к машине Рогозина. Сквозь мощную оптику Канаш отлично видел выражение звериной настороженности, застывшее на костистом лице человека, которому оставалось жить всего несколько секунд.

Указательный палец Канаша мягко лег на спусковой крючок, перекрестие прицела остановилось на голове Баландина, а потом, повинуясь едва заметному движению снайпера, плавно переместилось на грудь. Как бы ни хотелось Канашу раскроить хромому волку череп, выстрел в грудь был все-таки вернее.

Выверив прицел, Канаш начал плавно давить на спусковой крючок, и тут хромой, будто что-то почуяв, резко повернулся боком и даже присел, слегка согнув в коленях ноги. Винтовка в руках Канаша издала негромкий звук, похожий на плевок, и мягко толкнула его в плечо. На белой рубашке Баландина распустился красный цветок, хромой покачнулся и начал падать, но Канаш знал, что этого мало: пуля попала хромому в плечо, а от таких ран не умирают, особенно в центре огромного города, где навалом больниц и машин «скорой помощи».

Толпа на площади шарахнулась в разные стороны от падающего человека. Канаш изменил прицел, наведя винтовку в самый центр широкой белой спины, заслонившей, казалось, весь мир, и тут на него набросились сзади.

Невидимый противник был силен. Ощутив на себе медвежью хватку, опытный Канаш сразу понял, с кем имеет дело. Противник облапил его сзади, прижав обе руки Валентина Валерьяновича к бокам, мощным рывком сдернул его с ящика и попытался повалить. Он пыхтел и сопел, обдавая Канаша волнами чесночного перегара, сыпал сквозь зубы ругательствами, самым мягким из которых было «бандитская харя», и явно уже видел свою физиономию на экране телевизора как он дает интервью корреспонденту программы «Время».

Все это было не страшно, но очень несвоевременно, и Канаш не стал церемониться. Он провел серию коротких жестоких ударов — ребром ладони, обоими локтями, затылком, — и почувствовал, что его руки свободны. Тогда он обернулся и опрокинул противника навзничь страшным ударом в лицо. Таким ударом можно было свалить с ног быка, но противник, вопреки ожиданиям Валентина Валерьяновича, не потерял сознания. Он возился в пыли, пытаясь встать, и тогда Канаш подобрал отлетевшую в сторону винтовку и трижды выстрелил по копошившейся на полу фигуре. Здоровяк в хлопчатобумажном рабочем комбинезоне три раза подскочил, как гальванизированная лягушка, мучительно перебрал ногами в растоптанных кроссовках, сгреб огромными горстями мягкую пыль и затих, обиженно отвернув от Канаша широкое небритое лицо.

Последняя гильза еще катилась по брошенной здесь кем-то в незапамятные времена пыльной расщепленной доске, а Канаш уже вернулся на свою огневую позицию. Вся драка заняла не более сорока секунд, но, в очередной раз посмотрев вниз, на площадь, Канаш не увидел своей жертвы. Машину Чека он тоже не увидел, и понял, что тот бросился в погоню.

— Молодец, сопляк, — сказал он вслух и вышел с чердака на лестницу, бросив винтовку прямо на труп лифтера, которому действительно суждено было попасть во все выпуски новостей, но отнюдь не в том качестве, о котором он мечтал.

* * *

Илларион Забродов миновал узкую арку, которая вела во двор его дома на Малой Грузинской, и сразу же увидел служебный автомобиль Мещерякова, припаркованный на том месте, где Илларион обычно ставил свой «лендровер». Черная «волга» сверкала, как дорогая игрушка. Водитель Мещерякова, здоровяк Миша, имевший почти кубическую фигуру и покладистый нрав, кряхтя от прилагаемых усилий, натирал мягкой тряпицей лобовое стекло. Увидев въехавший во двор «лендровер», он заулыбался, выпрямился и помахал рукой с зажатой в ней тряпкой.

— Привет, Миша, — сказал ему Илларион. — Ты прямо как морячка — стоишь на берегу и машешь платочком.

— Есть такое, — ответил Миша, протягивая для пожатия большую мягкую ладонь. — Дожидаемся вас, как китобоя из рейса.

— И давно дожидаетесь?

— Да уж никак не меньше часа. Товарищ полковник прямо позеленел весь…

— Поговори мне, поговори, — донесся из приоткрытого окна машины голос Мещерякова. — Я тебе устрою такую службу, что ты у меня посинеешь, как баклажан.

Миша поспешно встал по стойке «смирно», опустив руки по швам и стараясь не слишком заметно улыбаться. Он прекрасно знал, что Мещеряков стал строгим для вида, и что в случае чего Илларион не даст его в обиду раздражительному полковнику.

— Однажды в студеную зимнюю пору, — пробормотал Илларион.

— Что ты там бормочешь? — сердито спросил Мещеряков, высовываясь из окна.

— Уж больно ты грозен, как я погляжу, — сказал ему Илларион.

Он стоял перед сверкающей черной «волгой» полковника такой же, как всегда — худощавый, словно высушенный нездешним солнцем, чисто выбритый, насмешливый, одетый в камуфляжный комбинезон и линялое армейское кепи, с тощим рюкзаком у ноги, с дымящейся сигаретой, которую он держал по-солдатски, огоньком в ладонь, а за спиной у него, медленно остывая после стокилометровой гонки, тикал двигателем его потрепанный «лендровер», прошедший вместе с хозяином огонь и воду, чиненный-перечиненный, некрасивый, сто раз похороненный, но все равно живой и по-прежнему надежный. Не будь в левой руке Забродова вылинявшего брезентового чехла с удочками, можно было запросто забыть, какой сейчас год, и решить, что инструктор спецназа ГРУ капитан Забродов только что вернулся с очередного задания. Мещеряков даже ощутил, как по коже зябкой волной пробежали мурашки, словно вокруг была не Москва, а набитые стреляющим железом дикие горы. Чтобы разрушить иллюзию, он посмотрел по сторонам, бросил взгляд на часы, и вид собственной руки, вместо пятнистого х/б обтянутой тонкой шерстяной тканью делового костюма, из-под которого выглядывал белоснежный манжет сорочки, вернул его с небес на землю. Полковник распахнул дверцу и выбрался на сырой асфальт, сохраняя недовольное выражение лица и всем своим видом демонстрируя неодобрение.

— Где тебя носит? — проворчал он. — Битый час торчу здесь, как последний дурак.

— Торчал бы, как умный, — невозмутимо ответил Илларион. — В чем дело, полковник? Что за пожар? Вы что, нашли этого парня?

Мещеряков сделал скучное лицо и обвел рассеянным взглядом ряды выходивших во двор окон. Илларион согласно кивнул.

— Пожалуй, ты прав, — сказал он. — Пойдем лучше в дом!

— А может быть, поедем? — спросил полковник. — Нашего приятеля все еще нет дома, так что…

— День на дворе, полковник, — напомнил Илларион. — На что ты меня подбиваешь? Время рабочее, да и вообще… А если он вернется, пока мы будем там… — Он осекся, вслед за Мещеряковым окинул взглядом задний фасад дома и закончил явно совсем не так, как намеревался вначале:

-..там осматриваться?

Мещеряков кивнул водителю, давая понять, что поднимется наверх и, вероятно, задержится. Опытный Миша, не впервые привозивший полковника на Малую Грузинскую и хорошо изучивший все, что касалось этих визитов, за исключением разве что их содержания, глубоко вздохнул и сел за руль, приготовившись терпеливо ждать. Забродов забросил за плечо свой тощий рюкзак, поудобнее перехватил удочки и первым двинулся к подъезду. В дверях он галантно посторонился, пропуская вперед Мещерякова, который не упустил случая проворчать: «Китайские церемонии…»

Полковник снова заговорил, как только за ним захлопнулась дверь забродовской квартиры.

— Не понимаю, Илларион, — сказал он, вслед за хозяином проходя в гостиную и садясь в кресло — как всегда, именно в то, которое предпочитал сам Забродов, — что тебя смущает? Ну и что с того, что он застукает нас у себя дома? Ты что, боишься его?

Забродов скептически посмотрел на приятеля, немного подумал, решая, очевидно, прогнать полковника из своего любимого кресла или оставить все как есть, плюхнулся на диван и сразу же расплылся по сиденью в совершенно немыслимой позе, наводившей на мысль о том, что у него переломаны все до единой кости.

— Боюсь? — переспросил он. — Да, пожалуй, боюсь. Я боюсь себя и в особенности тебя, полковник. Мы с тобой слишком рьяно взялись за этого парня. Как бы не увлечься… У меня нет ни малейшего желания отправлять его на тот свет.

— Ты же сам сказал, что его угроза ввести данные в Интернет, скорее всего, ничего не стоит.

— Гм, — сказал Илларион. — Ну, полковник… Честно говоря, я даже не знаю, как реагировать… А что, кроме этой угрозы, тебя больше ничто не останавливает?

Мещеряков бросил на него свирепый взгляд, схватил со стола метательный нож и, чтобы успокоиться, принялся вертеть его в руках.

— Отлично, — сказал он. — Вот все и прояснилось. Маньяк-убийца выявлен. Спецслужбы опять демонстрируют общественности свой звериный облик… Общественность в ужасе заламывает руки и взывает к идеалам добра, справедливости и гуманизма… а в особенности — к идеалам законности и правопорядка.

— Обожаю, когда ты злишься, — заметил Забродов. — В тебе тогда просыпается чувство юмора. Хиленькое, конечно, но это все-таки лучше, чем совсем ничего.

— Пропади ты пропадом! — в сердцах воскликнул Мещеряков и, не вставая из кресла, совсем как Забродов, с силой метнул нож, целясь в центр укрепленного на противоположной стене липового спила.

Нож стремительно пересек комнату и с глухим стуком ударился рукояткой о нижний край мишени. Забродов молниеносно пригнулся, и отскочивший нож серебряной рыбкой блеснул в воздухе прямо у него над головой. Дзынькнув, раскололся и рассыпался на мелкие черепки грязноватый глиняный кувшин, стоявший на книжной полке.

— Хорезм, — разгибаясь, проинформировал Илларион, — одиннадцатый век… Пигулевский мне за него много чего предлагал, а я, дурак, не отдал. Хороший был кувшин. Красивый.

— Не вижу в нем никакой особенной красоты, — пробормотал слегка сконфуженный Мещеряков.

— Теперь, конечно, да, — согласился Илларион. — Какая может быть красота в горсти мусора? Торопишься, Андрей. Пользуешься силой там, где нужны умение и тонкий расчет.

— Просто давно не практиковался, — сказал Мещеряков.

— Да я не о ноже, — отмахнулся Илларион, — я об этом вашем компьютерщике. Понимаешь, если он действительно окажется серьезным негодяем, превратить его в груду черепков всегда успеется. А если нет? Он ведь, насколько я понял, еще довольно молод, и за компьютерами своими света белого не видит, как и все эти виртуальные гении. А тут такая задачка: залезть в компьютерную сеть ГРУ, порыться там и уйти безнаказанным… На такое способен далеко не каждый, а он вот справился. Да для него же это подвиг, игра, а ты предлагаешь мне кокнуть этого мальчишку и спокойно отправляться пить коньяк. Заметь, срок, который он назначил Аверкину для того, чтобы собрать сто тысяч, истекает как раз сегодня… точнее, уже истек, если вести отсчет со времени его звонка Николаю. А шантажиста нашего все нет и нет… Или я чего-то не знаю?

— Все верно, — проворчал полковник. — Он больше не звонил. Именно это меня больше всего и беспокоит Что, если он нашел покупателя побогаче?

Илларион задумчиво почесал переносицу, поерзал на диване и вдруг улегся, задрав ноги на подлокотник и уставившись в потолок.

— Вряд ли, — сказал он. — Ты сам подумай, Андрей. Для западных спецслужб эта информация никакого интереса не представляет, они и так знают, где и при каких обстоятельствах мы вступали с ними в силовой контакт. А уж на то, что там присутствовал какой-то Аверкин, им и вовсе наплевать. Остается пресса, причем далеко не вся, а лишь та, которая пожелтее. Не спорю, материальчик может выйти скандальный, но подумай сам: какая газета отвалит за эту информацию сто тысяч? Сто долларов — это да, это я понимаю… Ну, двести, триста… ну, пусть тысячу. Да нет, ерунда, никто ему за эту информацию тысячу не даст. А он точно не звонил Аверкину?

— Нет, — коротко ответил полковник. — Слушай! — воскликнул он, осененный внезапной идеей, — а может, он как-нибудь сам того… рассосался? Под машину попал, дружки пришили… А?

— Не думаю, — не совсем уверенно сказал Илларион. — Это же все-таки не щипач, не урка какой-нибудь, а компьютерщик. Вряд ли, вряд ли… Эх-хе-хе…

Не вставая, он вдруг запустил руку куда-то за спинку дивана и вытащил оттуда бутылку, на этикетке которой Мещеряков даже издали разглядел пять звездочек.

— Это что такое? — строго спросил он.

— Заначка, — честно ответил Забродов.

— От кого? — изумился полковник.

— От кого, от кого… От себя! Коньячок-то редкий, ребята привезли… не скажу откуда, не то ты с них головы поснимаешь за утечку информации.

— С-скоты, — процедил сквозь зубы Мещеряков. — Черт с ней, с информацией, но могли бы и мне бутылочку привезти.

— Постеснялись, наверное, — утешил его Илларион. — А я подумал: черта с два, сколько можно Мещерякову свои запасы спаивать по поводу и без повода? Дождусь, думаю, праздника, а тогда и удивлю: смотри, мол, что у меня есть!

— Жлоб, — сказал Мещеряков. — Ну и подавись своим коньяком.

— Так я же честно покаялся, — возразил Забродов. — Покаялся и добровольно сдал утаенное… Слушай, полковник, сходи за рюмками, а то мне вставать лень. Да, и лимончик прихвати! Он в холодильнике… ну, ты сам знаешь, не первый год замужем.

— Наглец, — сказал Мещеряков. — И вообще, мы ведь, помнится, собирались работать.

— Работать, — проворчал Илларион, откупоривая бутылку, — работать… Что ты называешь работой, полковник? Работать, как ты выразился, мы будем завтра. А пока что подождем. Возможно, парень просто загулял. Вспомни себя в его возрасте. Лето на дворе, крутом ножки, глазки и прочие части тела. Ты посмотри, какая нынче мода! Глаза можно вывихнуть, честное слово. Подождем до завтра и, если он не даст о себе знать, наведаемся к нему домой. Ничего интересного мы там, конечно, не найдем, но хотя бы поймем, тот это человек или не тот. Ну, чего сидишь? Тащи рюмки, полковник!

Мещеряков проворчал под нос короткое ругательство, вынул из кармана трубку сотового телефона и не глядя настучал номер. Илларион безучастно валялся на диване, разглядывая на просвет содержимое бутылки. Прижимая к уху трубку, полковник смотрел на Забродова и привычно поражался его способности к полному расслаблению. Отдыхая, Забродов умел превращаться в настоящую медузу. Самым удивительным в этой его способности было то, что в случае необходимости он мог в любой момент вскочить, как на пружинах, и начать действовать в полную силу — без раскачки, проволочек и пауз, необходимых нормальному человеку для того, чтобы сосредоточиться и понять, что происходит. В силу своих служебных обязанностей полковник Мещеряков контактировал со многими специалистами того же профиля, что и Илларион, но, насколько ему было известно, Забродов до сих пор оставался самым грозным бойцом из всех, кого знал полковник, несмотря на возраст и положение давно отошедшего от дел пенсионера.

Мещеряков не смог сдержать улыбку, очень кстати припомнив, как однажды Забродов на спор расшвырял пятерых своих коллег и учеников, действуя одной головой. Руки у него при этом были надежно связаны за спиной, а ногами он не дрался потому, что таковы были условия пари. Он бодался, как африканский буйвол, и через какую-нибудь минуту пятеро классных профессионалов мирно отдыхали на травке, а этот старый черт даже не запыхался.

— Миша, — сказал он в трубку, — ты можешь быть свободен до завтра. Нам тут нужно кое-что обсудить.

— Может, за закуской съездить, товарищ полковник? — предложил понятливый водитель.

— Съездить просто необходимо, — зловещим тоном произнес Мещеряков. Некоторым умникам очень нужно съездить по шее, но этим я займусь сам, а ты отдыхай, Миша. У тебя завтра трудный день… и у твоей шеи тоже.

Лежавший на диване Забродов издал неприличный хрюкающий звук.

— Ну, — сказал Мещеряков, убирая в карман трубку, — ты что же, так и будешь пить лежа?

— Даже не сомневайся, — ответил Илларион и переложил ноги с подлокотника на спинку дивана.

Полковник плюнул и пошел за рюмками. В тот самый момент, когда он открыл дверцу холодильника, чтобы взять оттуда блюдечко с нарезанным лимоном, Валентин Валерьянович Канаш спустил курок, целясь в Баландина.

Мещеряков этого, конечно же, не знал: он думал о том, что вечером, когда он навеселе вернется домой, ему опять нагорит от госпожи полковницы.

Глава 9

Чек не питал ни малейших иллюзий по поводу предстоящего разговора. Он понимал, что, получив с Рогозина деньги, хромой незнакомец исчезнет, как утренний туман под горячими лучами солнца, и если возникнет вновь, то лишь для того, чтобы отхватить у президента «Эры» еще один кусок мяса. То, как круто хромой обошелся с Канашом, тоже не вселяло в Чека особого оптимизма: похоже, хромого волка не слишком беспокоила перспектива отправить кого-нибудь на тот свет. Он бил жестоко и без предупреждения, предоставляя жертве самой решать, умирать ей или как-нибудь выкарабкиваться с того света на этот.

Впрочем, в свою смерть Чек не верил, как и большинство людей, никогда не сталкивавшихся с костлявой старухой лицом к лицу. Он знал, что ежедневно в мире тем или иным способом погибают тысячи людей, которые при других обстоятельствах могли бы благополучно жить еще долгие годы. Но это была статистика, а он, Чек, существовал не только в статистических сводках, но и на самом деле, и никак не мог всерьез поверить в то, что это существование может ни с того ни с сего просто оборваться.

По дороге к месту встречи Чек ломал голову над тем, что он скажет хромому. Ему явно довелось ввязаться в детективную историю, а по законам детективного жанра он просто обязан обзавестись чем-то, с помощью чего можно было сделать собеседника более сговорчивым: каким-нибудь компроматом, чем-то, что могло заинтересовать хромого, большими деньгами или, на худой конец, большим никелированным пистолетом сорок пятого калибра с костяными накладками на рукоятке. Ничем из перечисленного набора Чек не обладал и потому решил для разнообразия выложить хромому всю правду: кто он, откуда, что ему известно и что хотелось бы узнать. Если хромой потребует чего-нибудь взамен, можно будет немного поторговаться и, если это будет Чеку по силам, расплатиться сполна. А если убьет…

Чек пожал плечами, на безумной скорости ведя машину по Садовому Кольцу. Убьет так убьет, решил он. Хотя за что ему меня убивать? Как говорится, за спрос не бьют в нос. Хотя это как сказать… Канаш, например, его ни о чем не спрашивал, а он взял и врезал ему по кадыку, да так, что тот чуть жив остался.

Так или иначе, отступать было некуда. Чек знал, что тайна, самый краешек которой он подсмотрел, наблюдая за встречей хромого с Рогозиным, не даст ему покоя до самой смерти. От Рогозина правды не добьешься, так что хромой был единственной ниточкой, которая связывала Чека с разгадкой, а его сегодняшнее свидание с Рогозиным — единственным шансом ухватиться за кончик этой ниточки.

Чек решил пойти напролом.

Он поставил машину на краю площади и зачем-то стал собирать следящую аппаратуру. Мысли его были заняты предстоящим разговором, а руки, действуя словно сами по себе, свинчивали, укрепляли, снимали чехлы и втыкали в гнезда разъемы до тех пор, пока Чек не спохватился: а зачем, собственно, он это делает? Кому он отдаст отснятый материал — Канашу? Канаш, конечно, будет доволен, но вмешиваться в очередную историю с шантажом Чек больше не собирался, а в том, что Канаш замышляет именно шантаж, можно было не сомневаться: вряд ли Рогозин заказал запись своего предыдущего разговора с хромым для семейного альбома. Скорее всего, он понятия не имел о том, что такая запись вообще ведется, иначе вел бы себя намного осторожнее.

А, да черт с ним, решил Чек. Пусть видит, что я не вру и что все мои карты лежат на столе. И вообще, никогда не знаешь, что тебе пригодится в следующий момент. Может быть, удастся записать что-то интересное.

Он укрепил штатив на приборной панели и активировал аппаратуру. Сервомотор ожил с тихим электрическим жужжанием, и видеокамера принялась вращаться из стороны в сторону, обводя площадь любопытным, все замечающим глазом. Чек подключил к камере ноутбук, проверил качество видео- и звукозаписи, немного передвинул штатив, чтобы передняя стойка кузова не лезла в кадр, закурил и стал ждать, нетерпеливо поглядывая на часы.

Золотистый «бьюик» возник на площади с опозданием в полторы минуты. Чек направил объектив камеры на лобовое стекло рогозинского автомобиля, дал наезд и одновременно увеличил изображение на мониторе до максимума. Слегка размытое расстоянием и чрезмерным увеличением лицо водителя заняло весь экран. Он был в машине один, и это был не Рогозин.

Мысли Чека лихорадочно заметались, ища объяснения этой новой странности. Неужели Рогозин доверяет кому-то настолько, что послал его на встречу с хромым вместо себя? Полмиллиона долларов, фальшивый паспорт, пикантные подробности, которые могут всплыть в разговоре с хромым… Было очень сомнительно, что Рогозин отважился бы пойти на такой риск.

Чек сообразил, что сидит в самом центре готовой захлопнуться гигантской ловушки. В самом деле, зачем отдавать кому-то такие огромные деньги без каких бы то ни было гарантий, когда в городе навалом отморозков, всегда готовых нажать на спусковой крючок за пару тысяч? Значит, где-то поблизости, скорее всего, на чердаке одного из окружающих площадь домов, сидит снайпер. А может быть, никакого снайпера нет и в помине, просто тот, кто приехал на встречу вместо Рогозина, держит на коленях заряженный пистолет, и когда хромой подойдет к машине, выпалит ему прямо в физиономию…

Все эти мысли промелькнули в голове у Чека за какую-то долю секунды, а в следующее мгновение Чек увидел хромого. Как и в предыдущий раз, тот был одет в белую рубашку и темные брюки, и так же поблескивал на его левом запястье массивный браслет дорогих часов желтого металла — не то позолоченных, не то и в самом деле золотых. Двигаясь своей ныряющей походкой, один вид которой вызывал у Чека мышечные судороги, хромой направился к «бьюику», который в это время неуверенно заруливал на стоянку. Тренированный глаз опытного геймера определил, что он пройдет мимо «хонды» в какой-нибудь паре метров, и, когда хромой достиг расчетной точки, Чек, не придумав ничего лучшего, крикнул в открытое окошко:

— Атас! Засада!

Хромой, который ожидал чего-нибудь в этом роде, стремительно присел и обернулся на крик, и тут правый рукав его рубашки у плеча словно взорвался изнутри, выбросив состоявший из клочков материи и не правдоподобно алой крови фонтанчик. Хромой покачнулся, словно его сильно ударили кулаком в плечо, и упал на одно колено.

Понимая, что губит всю свою карьеру, а возможно, и жизнь, Чек завел двигатель и рывком послал машину на выложенный фигурной цветной плиткой тротуар, поставив ее на линии огня между хромым волком и невидимым охотником. Он испытывал те же ощущения, что и во время компьютерной игры, и был так же решителен и сосредоточен. Снайпер почему-то больше не стрелял, но Чек не обольщался по этому поводу: возможно, стрелок просто хотел получше прицелиться. Ударив по тормозам, Чек перегнулся через соседнее сиденье, распахнул дверцу, откинул спинку сиденья вперед и крикнул хромому;

— Сюда!

Хромой встал на ноги, покачнулся и боком повалился на сиденье. Чек рванул машину с места, развернулся, пронзительно визжа покрышками, выскочил на проезжую часть и дал полный газ. Хромой на заднем сиденье сыпал страшными ругательствами, половины которых Чек не понимал, словно его пассажир говорил на иностранном языке, и раз за разом хлопал дверцей.

— Ногу, — покосившись на дверцу, сквозь зубы сказал ему Чек. — Ногу убери, неужели сам не чувствуешь? Хромой убрал ногу и захлопнул дверцу.

— Ты кто? — спросил он.

— Кто надо, — отрезал Чек. — Какие дела у тебя с Рогозиным?

— Пошел ты, — сказал хромой. — А ну, останови машину!

— Сиди, — ответил Чек. — Ты же мечтал прокатиться на иномарке. А вожу я получше Рогозина, не сомневайся.

— Вон как, — сказал хромой после довольно длительной паузы. — Не того я, значит, вырубил…

— Того, того, — успокоил Чек. — Так куда поедем?

— Никуда я с тобой не поеду. Останови, падло, пока я тебе прямо на ходу башку мордой назад не поставил.

— На спидометре сто двадцать, — проинформировал его Чек. — Расшибемся в тонкий блин. То, что от нас обоих останется, будет похоже на банку тушенки, по которой ударили кузнечным молотом. Ты этого хочешь?

— А чего хочешь ты, сявка? — спросил хромой. Чек заметил, что он говорит с трудом, словно бы через силу — видимо, сказывались потеря крови и болевой шок.

Чек перестроился в левый ряд, включил указатель левого поворота и резко свернул направо — так, что резина протестующе взвизгнула и задымилась, оставив на асфальте широкие черные полосы.

— Я? — Чек резко, неприятно рассмеялся. — Десять миллионов баксов и балетную труппу Большого театра… Я хочу поговорить. Только поговорить, ничего больше. Если хочешь, я сотру все записи. Могу дать денег. Их у меня не много, но на то, чтобы купить паспорт и свалить в какое-нибудь тихое местечко поближе к Уралу, хватит вполне. От Рогозина ты все равно ничего не добьешься, кроме еще одной пули.

— Убью суку, — с трудом выдавил хромой.

— Позади тебя аптечка… такая коробка с красным крестом, — сказал Чек. — Наложи жгут, или повязку, или что там нужно в таких случаях… И скажи мне, куда ехать, пока не потерял сознание, иначе мне придется тащить тебя в больницу, а там Рогозин тебя найдет в два счета. А если не Рогозин, то милиция.

— Налево давай, — прохрипел хромой. — Вот так теперь три квартала по прямой, потом направо. Увидишь стройплощадку и тормози. Только поближе к кустам, понял? О чем будет разговор?

— А ты быстро сдался, — сказал Чек. — Не ожидал.

— За мной должок. Если бы ты не начал орать, я бы сейчас уже остывал. Так что с меня причитается. Только не увлекайся, когда станешь назначать цену, я тебе не Золотая Рыбка.

— Мне много не надо, — откликнулся Чек, не отрывая сосредоточенного взгляда от дороги. — Скажешь, чем тебе не угодил Рогозин, и мы квиты.

— А тебе он чем не угодил? — спросил хромой. Голос у него теперь стал совсем тихим и невнятным.

— Мне он всем угодил, — сказал Чек. — Я на него работаю, он мне платит, и платит хорошо. Но мне надо знать. Надо знать, понял, волчара? Это не имеет отношения ни к деньгам, ни к моей работе.

В кармане у Чека зазвонил мобильник. После недолгого колебания Чек вынул трубку из кармана и ответил на вызов.

— Чек? — голосом Канаша заорала трубка. — Где ты? Ты его ведешь?

— Да, — ответил Чек, чувствуя, как хромой позади него напрягся и вцепился в спинку его сиденья. — Да, Валентин Валерьянович, я его веду.

В это было невозможно поверить, но Канаш, похоже, до сих пор ничего не знал о той роли, которую Чек сыграл в покушении на хромого.

— Не упусти его, Чек, — прорычал Канаш. — Виси у этой падали на хвосте и держи меня в курсе.

— Не знаю, — сказал Чек.

— Что значит «не знаю»?! Ты что, обкурился? Пьян? Ранен?

— Не знаю, — повторил Чек и выбросил телефон на дорогу.

— Кто это был? — прохрипел сзади хромой.

— Мой начальник, — ответил Чек. — Тот, которому ты третьего дня чуть голову не отшиб. По-моему, это он в тебя стрелял. Велел висеть у тебя на хвосте и не выпускать из виду. Еще велел держать его в курсе.

Хромой со стоном откинулся на сиденье.

— А ты его послал, — сказал он. — Почему? Он же с тебя шкуру спустит. Ты же даже слинять от него не сможешь, потому что не умеешь ни хрена… Объясни… Чего ты мне тут горбатого лепишь? Если что не так — задавлю, как клопа.

— С клопом тебе сейчас не справиться, — сказал Чек, — а со мной и подавно. Ты у меня в руках, волчара. Что захочу, то и сделаю. Захочу, отвезу к Рогозину. Он мне должность даст, деньжат подкинет… А захочу, сам тебя на ремешки порежу. У меня, дядя, такое ощущение, что задолжал ты мне уже давненько. Лет одиннадцать будет, пожалуй.

— Не понял, — с трудом проговорил хромой. — Чего тебе надо, придурок? Что ты ко мне пристал? Стой, приехали…

Чек загнал машину прямо на тротуар в том месте, где кончался забор стройплощадки и начинались густые заросли одичавшей сирени. Заглушив двигатель, он обернулся.

Хромой полулежал на заднем сиденье «хонды», закрыв глаза, и выглядел так, словно умер недели полторы назад. Его правая рука у подмышки была туго перетянута резиновым жгутом, рукав рубашки набряк кровью. Светлая обивка салона тоже была густо запятнана красным, на спинках сидений и на обеих дверцах остались кровавые полосы и отпечатки. «Откуда в этом скелете столько кровищи? — подумал Чек. — Только бы не подох раньше, чем все расскажет…»

— Раз приехали, вылезай, — сказал он. — Приглашай в гости…

Хромой не ответил, он был без сознания. Чек закусил губу и некоторое время разглядывал своего пассажира, не зная, что предпринять. Человек на заднем сиденье истекал кровью у него на глазах, и его шансы выжить становились меньше с каждой секундой. В то же время Чек с некоторым удивлением поймал себя на мысли, что не повезет хромого в больницу за все сокровища мира. Когда больничные двери закроются за ним, хромой будет навсегда потерян для Чека. Золотой ключик, которым отпирается таинственная дверца, расположенная в самом темном уголке судьбы Николая Чеканова по прозвищу Чек, навеки утонет в бездонном пруду, откуда его не достанет никакая черепаха.

Внезапно Чеку захотелось, чтобы все стало как прежде. Он представил себе, как разворачивает машину и везет этот полутруп к Канату: получайте вашего волка, я его настиг, рискуя собственной жизнью. Чек отлично знал, что скажет и, главное, что подумает Канат. Канаш скажет: «Спасибо, Чек. Это была хорошая работа», и сразу же подумает, что Чек слишком много знает чересчур много для того, чтобы оставаться живым. После устроенной Канашом стрельбы на людной площади Чек почти не сомневался в том, какая участь ждет его в случае возвращения в объятия своего шефа.

Чек выбрался из машины, прошелся вдоль зарослей сирени и почти сразу обнаружил утоптанную тропинку, которая вела куда-то в глубь благоухающих зеленью и экскрементами джунглей. Он закурил, чтобы перебить вонь, и пошел по тропе. Через две минуты Чек увидел дом, вид которого не оставлял никаких сомнений в том, что перед ним логово хромого волка. Где еще мог обитать его полуживой пассажир, как не в такой вот обреченной на скорую гибель развалине? Чек торопливо вернулся к машине, распахнул дверцу, вытащил из нее бесчувственное тело Баландина и, взвалив на плечо, поволок в заросли.

* * *

Баландин не потерял сознание — точнее, потерял его не до конца. То, что произошло с ним на заднем сиденье машины Чека, больше напоминало вхождение в транс. Он с головой погрузился в странное пограничное состояние между сном и настоящим обмороком. Накрепко заколоченные двери на задворках его сознания открылись с ужасающим гнилым треском, и он снова против собственной воли побрел затхлыми коридорами памяти, где было полным-полно замаскированных ям с острыми кольями на дне и кровожадных монстров, готовых наброситься на него из-за каждого угла.

Хуже всего было то, что он ничего не мог забыть. Баландин помнил каждый день от начала и до конца — с момента ареста до той самой минуты, когда угрюмый вертухай проводил его через предзонник до обшарпанной двери с прорезанным в ней окошком, которая вела на волю. Теперь, когда потеря крови и болевой шок ослабили стальные тиски его воли, эти бесконечные дни один за другим медленно всплывали на поверхность, неторопливо переворачивались, как дохлые рыбины, позволяя досконально рассмотреть себя со всех сторон, и так же медленно, с неуместной торжественностью погружались в темные глубины подсознания.

Боль в плече чувствовалась даже сквозь обморочную муть, и Баландин, который уже успел довольно далеко уйти вспять по дороге с односторонним движением, испытывал слабое удивление: почему болит только плечо? Кроме плеча, должна была болеть еще и голова, и сломанные ребра, и, конечно же, изуродованный, кровоточащий, буквально вывернутый наизнанку анус — двуногие звери, прихватившие его в душевой, были неважными любовниками, грубыми, ненасытными, безмозглыми тварями, в которых не осталось ничего человеческого.

…Поначалу он решил, что жить в зоне можно — не так, конечно, как на воле или даже в стройбатовской казарме, которая по многим признакам мало чем отличалась от лагерного барака, но и далеко не так, как в камере следственного изолятора, где на каждую койку претендовало по четыре человека и спать приходилось по очереди, задыхаясь от спертого воздуха. Собственно, там и воздуха-то почти не было — его вытеснила густая вонь десятков немытых мужских тел, смешанная с ароматами скверной пищи и пронзительным душком, которым тянуло от стоявшей в углу вечно переполненной параши. Но хуже всего в следственном изоляторе были неизвестность и тягостное ожидание приговора, подогревавшееся разговорами соседей по камере, которые тоже ждали решения своей участи.

Здесь, в зоне, у него, по крайней мере, была своя койка. Барак действительно мало отличался от казармы, в которой Баландин провел два года, и работа, которой ему приходилось заниматься здесь, вряд ли была тяжелее той, стройбатовской. Даже порядки здесь были почти как там — в стройбате было полным-полно всяких условно осужденных и даже таких, которые успели отсидеть по паре лет за воровство и хулиганство, так что, вступая на обнесенную высоченным забором с колючей проволокой поверху территорию зоны, Баландин в общем и целом представлял себе, с чем ему придется столкнуться.

Сосущее чувство бесконечного падения, рождавшееся где-то под диафрагмой и наполнявшее противной ватной слабостью все тело, постепенно шло на убыль. Оно не исчезло совсем, но притупилось до приемлемого предела. Не отличавшийся особенной тонкостью душевного уклада Баландин почти без раздумий принял окружающую действительность как данность, в которой ему теперь предстояло существовать. Он оказался в новом мире, населенном незнакомыми и абсолютно несимпатичными ему людьми, и начал осматриваться в нем, безотчетно подыскивая для себя то, что его образованный приятель Юра Рогозин мог бы назвать экологической нишей. Ему казалось, что сделать это будет не так уж сложно: он был молод, крепок, независим, и никто из его знакомых не мог бы назвать его слабаком и трусом. В первый же день он заметил среди своих новых «коллег» несколько парней, которые были еще моложе него, и решил, что, если даже ему не удастся стать среди них верховодом, то уж более или менее приятельские отношения ему обеспечены.

В какой-то мере жить здесь было даже проще, чем на воле. Мир был четко разделен на две половины. По одну сторону черты стояли одетые в черное зеки, а по другую — вертухаи, кумовья, хозяева, вся эта сволочь со светлыми пуговицами, автоматами и собаками, олицетворявшая отныне все остальное человечество. Это был, конечно, очень упрощенный взгляд на вещи, в чем Баландину вскоре пришлось убедиться.

Его поиски экологической ниши закончились совершенно неожиданно и совсем не так, как ему того хотелось. Пока он осматривался, ища, к кому бы прислониться, его судьба решилась без его участия.

Его назначили помощником оператора растворо-бетонного узла. Звучало это солидно, но Баландин был, можно сказать, профессиональным строителем и отлично понимал, что скрывается за этой формулировкой. Оказанное ему высокое доверие означало, что отныне он будет прикован к тяжеленной тачке с цементом, которую сможет время от времени оставлять только для того, чтобы вооружиться совковой лопатой — одной из тех чудовищных штуковин, которые у них в стройбате называли «комсомольскими» из-за их огромного размера.

Один за другим потянулись серые дни — серые в буквальном смысле слова, поскольку внутри дощатого сарая РБУ все было покрыто толстым слоем цементной пыли — полы, стены, потолки, оборудование, оконные стекла и даже люди. Людей, если не считать Баландина, было двое: длинный, худой и угловатый пожилой зек по кличке Аборт, у которого периоды угрюмой молчаливости внезапно сменялись приступами лихорадочного болтливого оживления, и рыжий мордатый крепыш Манюня. Манюне было лет двадцать пять или тридцать, и он обладал чрезвычайно редким даром, присущим, по слухам, самым талантливым из известных истории дипломатов: все время болтать, ничего при этом не говоря. Поток бессмысленной словесной шелухи извергался из него непрерывно и на восемьдесят процентов состоял из адресованных собеседнику вопросов, ответов на которые Манюня, казалось, не слышал.

Эта парочка была не самой приятной компанией, но Баландин совершенно справедливо решил, что могло быть и хуже. В первый же день он заприметил в бараке с десяток рож, от которых ему хотелось держаться подальше. Пока что судьба, казалось, была к нему благосклонна: размалеванная мастями шумная компания не обращала на новичка никакого внимания даже тогда, когда он попадал в поле их зрения. Баландина такая ситуация вполне устраивала, тем более, что статья, по которой он сел, не сулила ему в перспективе ничего хорошего. Он все время ждал неприятностей, но в течение долгих семи дней никто не попытался высказать ему классическую претензию: дескать, пока мы здесь, ты там наших жен и дочерей… ну, и так далее. Ему даже стало казаться, что все эти россказни, которыми его пугали на воле и в следственном изоляторе, есть не что иное, как бабушкины сказки, но тут наступил тот самый вечер.

Работа на РБУ имела то неоспоримое преимущество, что можно было каждый вечер принимать душ. По тесной и грязной душевой гуляли ледяные сквозняки, стоки были постоянно забиты всякой дрянью, но вода из укрепленной на стене ржавой воронки текла довольно теплая, а временами даже горячая, что позволяло покрытым толстой цементной коркой «операторам» возвращаться в барак относительно чистыми.

Баландин мылся после смены, с ожесточением сморкаясь и отхаркивая сгустки замешанного на слюне цемента. В соседней кабинке шумно плескался и вел свой бесконечный матерный монолог Манюня. Игорь как раз раздумывал, не посоветовать ли коллеге заткнуться, как вдруг Манюня замолчал сам — так резко, словно его выключили из сети Вместо его болтовни послышалось какое-то неразборчивое из-за плеска воды шушуканье, и кто-то — похоже, все тот же Манюня — пакостно хихикнул.

Баландин заторопился. Голова у него очень некстати была густо намылена, и он принялся поспешно смывать мыло с остриженного «под ноль» черепа и лица, которое уже успело потерять приятную юношескую округлость и начало понемногу превращаться в костистую зековскую физиономию из-за плохой кормежки и постоянного нервного напряжения.

Он как раз промывал залепленные мыльной пеной глаза, когда его схватили за локти.

Баландин рванулся, не открывая залитых мылом глаз, мокрые чужие ладони соскользнули с его намыленной кожи, и он почувствовал, что свободен. Его босая ступня предательски поехала по покрытому противной слизистой пленкой кафелю, и инерция собственного рывка бросила его головой вперед на ржавые водопроводные трубы. Он ударился головой о вентиль, зашипел от боли и открыл глаза.

Их было много — человек пять или шесть. Считать Баландину было некогда, да и чертово мыло немилосердно щипало глаза, заставляя щуриться и трясти головой. Он заметил только, что в центре тесного полукруга синих от татуировок тел выделяется волосатая туша Мосла, который был правой рукой местного пахана — точнее, той мрази, которая называла себя паханом. Насколько мог судить Баландин, настоящих уголовных авторитетов в их отряде по какой-то причине не было, и их роль выполняли обыкновенные беспредельщики.

Справа от Мосла стоял Аборт. От его угрюмой молчаливости не осталось и следа — он был возбужден и весел, только что руки не потирал от приятных предвкушений. О том, что предвкушения у него самые приятные, догадаться было несложно, поскольку Аборт был одет в костюм Адама до грехопадения и индикатор его настроения был целиком на виду.

Манюня тоже был здесь — ухмылялся золотозубой пастью и тянул к Баландину веснушчатые лапы, пытаясь схватить его снова. Никто не высказывал никаких претензий и не пытался что-то объяснить или выяснить, поэтому Баландин решил, что и ему вряд ли стоит задавать вопросы. Он схватил Манюню за протянутую вперед руку и резко вывернул его пальцы вверх так, что они стали под прямым углом к ладони. Манюня взвыл от неожиданной боли и рухнул на колени. Баландин врезал ему коленом по сопатке, еще раз крутанул напоследок пальцы — при этом что-то сухо щелкнуло, словно сломался карандаш, — и оттолкнул воющего коллегу в угол.

Он развернулся, чтобы встретить следующего, но они бросились на него всем скопом. Он еще успел достать кого-то кулаком по морде, кого-то боднуть и двинуть Аборта локтем прямиком в то место, где у него в данный момент размещалось его настроение, но исход дела был предрешен заранее, и он это знал. Не прошло и тридцати секунд, как его голова оказалась намертво зажата подмышкой все у того же Аборта. Кто-то — ему показалось, что это был Манюня — крепко держал его за руки, еще кто-то медвежьей хваткой облапил поперек туловища. Баландин вскрикнул от страха и унижения, рванулся в последний раз, понял, что все кончено, стиснул зубы и стал терпеть.

Он не издал ни единого звука — ни тогда, когда его насиловали, ни тогда, когда, натешившись, принялись избивать, ни даже тогда, когда к нему, распростертому на залитом кровью полу, подошел Манюня и, прошипев: «Ты мне палец сломал, пидорюга!», рубанул его по правой ладони лезвием лопаты, начисто отхватив два пальца — безымянный и мизинец. Молчал он и в лазарете, лежа на спине и сухими глазами глядя в потолок. Он ничего не сказал ни врачу, ни приходившему к нему каждый день со своими вопросами «куму», ни даже соседу по палате, который маялся кровавым поносом и сильным любопытством. Возможно, этот бледный до синевы дристун и не был подсадным, но Баландин раз и навсегда решил считать всех до единого людей своими личными врагами — решил в тот самый миг, как пришел в себя на больничной койке.

— Ну и хер с тобой, — сказал ему в конце концов кум. — Что я, в самом деле, лезу в твои личные дела? Откуда мне знать: может, тебе понравилось! Ну и на здоровье. Не ты первый, не ты последний. Только потом жаловаться ко мне не бегай, даже слушать не стану. Так петухом и помрешь. И учти: переводить я тебя никуда не буду, понял? Из лазарета пойдешь прямо на свой РБУ, дальше любовь крутить…

Баландин впервые повернул к нему багрово-синее распухшее лицо под марлевой чалмой. Его разбитые губы слабо шевельнулись, раздвигаясь в болезненной гримасе, отдаленно напоминающей улыбку.

— Спасибо, — хрипло прошептал он и отвернулся.

За те две недели, что Баландин отлеживался в лазарете, в его бараке многое изменилось. Из-под Темникова пришел большой этап, состоявший по преимуществу из настоящих блатных. Их было много, они были скованы железной внутренней дисциплиной, и шарага беспредельщиков мгновенно увяла, сделавшись тихой и незаметной. Баландин, впрочем, поначалу даже не заметил этих изменений. В лазарете он принял твердое решение во что бы то ни стало выжить и поквитаться с Рогозиным, а для этого было просто необходимо кое-что сделать.

Начал он с РБУ.

Манюня встретил его кривой блудливой улыбочкой и издевательским вопросом о самочувствии. Баландин молча повернулся к нему спиной, вооружился «комсомольской» лопатой — той самой, которой Манюня отрубил ему два пальца — и принялся наваливать в тачку щебенку. Отрубленные пальцы немилосердно болели, голова кружилась, и ходить все еще приходилось враскорячку, но это были детали. Баландин впрягся в тачку и покатил ее наверх по шаткому наклонному настилу. Он был на середине пути, когда с воем и гулом включились электромоторы, и две огромные бетономешалки начали вращаться, с каждой секундой набирая обороты.

Аборт стоял наверху, у пульта дозатора, угрюмо глядя в недра бетономешалки. Его правая рука лежала на пульте, в левой он держал конец толстого резинового шланга, с которого стекала тонкая струйка воды. Баландин с ходу опрокинул тачку в приемный желоб, выпустил отполированные ладонями железные рукоятки, подошел к Аборту со спины и, не давая себе времени на раздумья, сильно толкнул его между лопаток. Какой-то миг Аборт балансировал на краю дощатого настила, а потом с почти неслышным за грохотом работающей бетономешалки криком упал вниз, прямо в вертящееся полужидкое месиво. Падая, он успел инстинктивно вцепиться в водяной шланг и повис на одной руке, почти касаясь носками ботинок чавкающего бетона. Покрытый корявой коркой засохшего цемента край бетономешалки скреб его по коленям. Баландин увидел, что брюки Аборта уже свисают клочьями, а на краю вращающейся чугунной чаши появился широкий кровавый ободок. Аборт орал, разинув черную пасть, но его почти не было слышно. Баландин не спеша шагнул вперед и с размаха опустил тяжелый кирзовый ботинок на цепляющуюся за конец шланга кисть. Раздробленные пальцы хрустнули и разжались, перекошенное ужасом лицо Аборта в последний раз мелькнуло на сером фоне и погрузилось в жидкий бетон. Его голова возникала над поверхностью еще два или три раза, но теперь она выглядела просто как большой серый пузырь. Баландин плюнул в бетономешалку и обернулся.

Манюня все-таки услышал вопли напарника и теперь топал вверх по настилу, держа лопату наперевес, как винтовку. С новым для себя ощущением свирепой радости Баландин шагнул ему навстречу. Манюня что-то кричал, скаля зубы. Сейчас он был до странности похож на облезлую рыжую дворнягу, пытающуюся довести себя до бешенства истеричным лаем. Баландин встретил его мощным пинком. Манюня потерял равновесие, уронил лопату и замахал руками, пытаясь удержаться на шатком пандусе. Баландин шагнул вперед и врезал ему по зубам здоровой рукой. О последствиях он сейчас не думал, хотя поводов для размышлений было хоть отбавляй.

Манюня всем весом обрушился на хлипкие деревянные перила. Перила захрустели, но выдержали, и тогда Баландин ударил его снова — ударил согнутым локтем, справа налево, наотмашь, прямо по плохо выбритой челюсти. На лице Манюни появилось почти комичное выражение удивления, и так, с удивленным лицом, он кувыркнулся через перила вниз — с почти пятиметровой высоты, прямиком в угловатую мещанину запорошенных цементной пылью фундаментов, ржавых стальных опор и забытых деталей вышедших из строя электромоторов.

Баландин подошел к перилам и посмотрел вниз. Манюня лежал в странной позе, неестественно вывернув голову. Его левый глаз был залит густой темной кровью, а правый, широко открытый, водянисто-голубой, смотрел куда-то в потолок — смотрел и не видел.

Следствие было коротким. Всем все было ясно, но доказать что бы то ни было не представлялось возможным. Баландин ушел в глухую несознанку, выносить сор из избы никому не хотелось, и все закончилось наскоро состряпанным актом о несчастном случае на производстве. Разумеется, не обошлось без ШИЗО, но Баландин был этому даже рад: у него появилась лишняя возможность поразмыслить.

Он думал днем и ночью, сутки за сутками, и его размышления напоминали мысли засевшего в темном углу голодного паука. В редкие моменты просветлений он находил в себе силы удивиться тому, что ничего не чувствует: ни боли, ни обиды, ни ненависти — ничего, кроме спокойной уверенности в том, что действует именно так, как нужно. Теперь он словно обрел способность к провидению — по крайней мере, собственная судьба на ближайшие десять — двенадцать лет была ему ясна до мельчайших подробностей.

Когда срок штрафного заключения истек, в отряд вернулся молодой, но уже познавший вкус крови волк-людоед.

Игорь Баландин отыскал, наконец, свою экологическую нишу.

Глава 10

Чек проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Он открыл глаза и не сразу сообразил, где находится. В верхнюю половину закрытого игравшими роль занавески старыми газетами окна лился голубоватый свет луны, освещая замусоренный пол, рваные обои и дряхлые скелеты того, что было когда-то обеденным столом, двумя жесткими стульями и диваном. На диване кто-то громко храпел, с головой завернувшись в рванье. С потолка свисал пыльный матерчатый абажур с потраченными молью кистями, внутри которого чернел пустой патрон. На краю захламленного стола поблескивала закопченным стеклом керосиновая лампа. В комнате воняло спиртом, табачным дымом и какой-то кислятиной, ассоциировавшейся у Чека с грязными тряпками, которые заменяли ему постель. Он обнаружил, что все тело у него затекло от лежания на почти голом дощатом полу, и попытался сесть, невольно закряхтев при этом от боли в спине.

— Тс-с-с-с! — прошипел кто-то прямо у него над ухом, и предыдущий день во всех своих подробностях налетел на Чека, как выскочивший из-за угла тяжелый грузовик с пьяным водителем.

Он вспомнил, как похожая на ушедшую в столетний запой Бабу Ягу Агнесса Викторовна пыталась вскрыть рану на плече Баландина, трясущимися артритными руками с трудом удерживая сточенный кухонный нож, продезинфицированный водкой и для верности прокаленный над пламенем керосиновой лампы. Чека мутило от этого кошмарного зрелища, но у него хватило ума понять, что если он не возьмется за дело сам, Баландин попросту истечет кровью, пока старуха будет полосовать его своим тесаком. Он отобрал у Агнессы Викторовны нож и почувствовал, что не сможет разрезать этим варварским орудием живую плоть. Потом Баландин, в которого в качестве общего наркоза влили почти две бутылки водки, покрыл его трехэтажным матом и велел резать. Тогда Чек стиснул зубы, зажмурился, снова открыл глаза и стал кромсать плечо Баландина, как купленную на рынке говядину — спокойно и безжалостно.

Баландин вскрикнул только один раз — когда Чек за неимением других инструментов поддел и выковырял пулю кончиком все того же хлебного ножа. Нож при этом скрежетнул по кости, и Чек был уверен, что не забудет этот звук до самой своей смерти. Все остальное время Баландин то скрипел остатками зубов, то говорил, временами переходя с жаргона на чистую феню, которой Чек не понимал вообще, а старуха, казалось, понимала отлично, но переводить отказывалась. Перед тем, как влить в пациента первый стакан водки, Чек все-таки изловчился задать свой вопрос, и в процессе операции получил на него исчерпывающий ответ. Сомневаться в том, что Баландин говорит правду, не приходилось: он был не в том состоянии, чтобы врать, да и вообще, похоже, не понимал, где он и что с ним делают. Рассказ о том, как погибла сестра Чека, неоднократно прерывался лирическими отступлениями на тему лагерной жизни, от которых Чека перекашивало. Страшнее всего ему почему-то показалась старуха, которая все время сидела рядом, мелко тряся головой, и бормотала какие-то невнятные матерные молитвы. По мнению Чека, старуха была совершенно сумасшедшая, и он все время боялся, что она вот-вот зайдет к нему со спины и вцепится в горло своими скрюченными лапами. На самом деле Агнесса Викторовна была просто пьяна в стельку, но именно она, а не Чек, сообразила присыпать изрезанное, сплошь покрытое кровью плечо Баландина черным порохом, извлеченным из охотничьего патрона в тронутой зеленью медной гильзе. Впрочем, откуда Чеку было знать, что в этой берлоге водятся охотничьи патроны?

Края раны смазали йодом, высыпали сверху содержимое гильзы и плотно завязали взятым в автомобильной аптечке бинтом. Баландин к этому времени то терял сознание, то проваливался в сон, больше напоминавший глубокую кому. «Авось, не подохнет, — сказала Агнесса Викторовна, откидывая с морщинистого лба грязные седые пряди. — Здоровый бык, чего ему сделается». После этого она допила остатки водки, рухнула на продавленный скрипучий диван, замоталась в тряпье и захрапела.

И вот теперь Баландин, который и в самом деле оказался крепче железа, будил Чека, тряся его за плечо.

— Тс-с-с! — повторил хромой волк и для убедительности поднес к губам один из двух уцелевших на его левой руке пальцев. Чек поспешно отвел взгляд: смотреть на эту изуродованную клешню было выше его сил.

— Ты что? — шепотом спросил он, решив, что Баландин в бреду и не понимает, что делает. — Ложись, дурак, тебе спать надо.

— Какое, на хрен, спать, — хрипло прошипел Баландин, делая между словами длинные паузы, чтобы набраться сил. — Отсюда сваливать надо, сява. Ты же, пока меня сюда волок, наследил, как корова в валенках. Тебя же, небось, полмикраги видело, как ты меня на горбу пер. Не понимаю, почему здесь до сих пор мусоров нету. Машина где?

— Отогнал подальше, — прошептал Чек, с удивлением понимая, что Баландин вовсе не бредит и, более того, отлично помнит все, что с ним было накануне.

— Правильно, — одобрил Баландин. — И хрен с ней, забудь. Тачка, конечно, хорошая, но чересчур заметная. Заметут нас на ней, как пить дать. Теперь так… Я спросить тебя хочу: ты как, со мной пойдешь или сам по себе?

— А ты куда собрался? — спросил Чек. Накануне такая ситуация даже не могла прийти ему в голову: он собирался, проведя под крышей этой грязной берлоги ночь, уехать куда-нибудь подальше, чтобы без помех обдумать свои дальнейшие действия. Но прозвучавшее в заданном Баландиным вопросе предложение о сотрудничестве заставило его задуматься. — Что ты думаешь делать? — уточнил он свой вопрос.

— Мочить эту падлу, что же еще? — удивился Баландин. — Или у тебя есть другие предложения?

Чек задумался, придирчиво перебирая свои мысли и намерения, и понял, что других предложений у него нет. В самом деле, что же еще остается, когда нет другого выхода?

— Я с тобой, — сказал он хромому полумертвому волку, лежавшему рядом с ним на грязном дощатом полу.

— Тогда надо взять волыну, — горячо и хрипло зашептал Баландин. — У старухи есть, она ее где-то на кухне ныкает. И патроны есть, я видел. Надо найти, сява.

— Я тебе не сява, — твердо прошептал Чек. — Я Чек, запомни. Теперь скажи мне, что такое волына.

— Ну, пушка, ствол… Тьфу ты, тундра, да ружье же! Двустволка охотничья и патроны…

Чек кивнул, бесшумно встал и осторожно двинулся на кухню. В прихожей, куда не проникал лунный свет, было темно, как в угольной шахте. Чек сослепу забрел прямиком в вешалку, запутался в висевшем на ней вонючем тряпье и обрушил всю эту пыльную груду на пол, в последний момент каким-то чудом ухитрившись подхватить саму вешалку, не дав ей загрохотать по голым доскам. Старухин храп на мгновение прервался, но тут же возобновился с новой силой.

Прокравшись на кухню, Чек осторожно отклонил закрывавшие окно газеты и огляделся. На кухне царили запустение, грязь и густая вонь гниющих отбросов. Никаких шкафов, кладовок и антресолей, где можно было бы спрятать длинное охотничье ружье, здесь не было, но Чеку и в голову не пришло сомневаться в словах Баландина: за короткое время их знакомства Чек успел убедиться в том, что хромой волк не бросает слов на ветер. Если он говорит, что старуха прячет ружье на кухне, значит, так оно и есть.

Присев на корточки, Чек засветил зажигалку и принялся при ее мерцающем свете ощупывать кончиками пальцев грязные доски пола. В противоположном от раковины углу он нашел то, что искал: одна доска немного подалась, уступая его усилиям, и легко вышла из паза. Чек увидел узкую черную щель, на дне которой тускло блеснул вороненый металл с серебряной насечкой и благородно светилось гладкое красное дерево резного приклада. Патроны были здесь же, но Чек не спешил вынимать их из тайника: длинное и тонкое, явно не теперешней, штучной работы ружье очаровало его изяществом своих линий, заставлявшим забыть о том, что он держит в руках инструмент для убийства.

— Ишь, чего удумал! — раздался позади него скрипучий старческий голос, сопровождаемый беспорядочным клацаньем выпадающих вставных челюстей.

Костлявая рука схватила Чека за волосы и с неожиданной силой отшвырнула от тайника. Чек приземлился на пятую точку, ухитрившись не выпустить из рук ружье, и увидел косматый призрак, надвигавшийся на него, растопырив костлявые руки и занеся для удара суковатую палку.

— Положи ружье! — приказала старуха. — Не тобой положено, не ты и возьмешь! Одна память от мужа осталась, и за той пришли!

Суковатая дубина свистнула в воздухе. Растерявшийся Чек заслонился ружьем. Эта драка со старой вонючей ведьмой в освещенной луной полуразрушенной кухне напоминала кошмарный сон. Дубина с силой опустилась на вороненую сталь ружейного ствола, отскочила, вырвалась из слабой старческой руки и откатилась в угол. Агнесса Викторовна, не растерявшись, вцепилась обеими руками в ружье и рванула его на себя. Чек с ужасом понял, что не знает, есть ли в стволах патроны. Если они были там, то эта игра в перетягивание каната могла закончиться плачевно.

Он ударил старуху ногой, но остатки воспитания не позволили ему пнуть старую ведьму как следует, в полную силу, и удар получился совсем слабым не удар, а скорее предупреждение о намерении ударить. Зато старуха, словно только того и ждала, с невероятной прытью задрала свою костлявую ногу и наградила Чека полновесным пинком в пах, от которого он сразу потерял всякий интерес к происходящему. Ружье он, тем не менее, не выпустил скорее всего, чисто рефлекторно. Он цеплялся за проклятую железяку, как утопающий за соломинку, ничего не видя и ничего не чувствуя, кроме разрывающей боли в паху.

Старуха ругалась, как бывалый уркаган, и дергала ружье из стороны в сторону с упорством бульдога. Каждый толчок вызывал у Чека новую вспышку боли, и вдруг все кончилось так же внезапно, как и началось. Старуха вдруг отлетела в угол, как отброшенное небрежной рукой старое пальто, и с дробным грохотом обрушилась на грязные доски пола. Звук был такой, словно кто-то высыпал на пол полмешка картошки. Чек от неожиданности потерял равновесие, упал, выронил ружье и наконец-то схватился обеими руками за низ живота, баюкая ушибленное место.

Перед ним, пошатываясь от слабости, стоял Баландин — голый по пояс, забинтованный, изуродованный, от шеи до пояса брюк покрытый корявой вязью татуировки, ощеренный и страшный.

— Хорош у меня корешок, — заплетающимся языком выговорил он. — Со старухой справиться не может… Бери гармонь, пошли отсюда на хрен.

Чек посмотрел на Агнессу Викторовну. Старуха лежала в углу возле раковины не шевелясь, похожая на кучу заскорузлого тряпья, из которой торчали корявые и грязные босые ступни с черными ороговевшими пятками и скрюченными пальцами. Он вынул из тайника коробку с патронами и снова посмотрел на старуху. Та по-прежнему не шевелилась и, казалось, даже перестала дышать.

— Слушай, — сказал Чек, — ты ее, по-моему, убил. Баландин оторвал левую руку от дверного косяка, за который он держался для устойчивости, подошел к старухе, с трудом опустился перед ней на корточки, потерял равновесие, тяжело упал на одно колено, упрямо вернулся в прежнюю позу и запустил изуродованную руку в складки пыльной рванины, пытаясь нащупать пульс. Потом он повернулся к Чеку.

— Шею сломала, старая коза, — сказал он удивленно. — Вот же тварь тупая… Ну, кто ее просил соваться?

Чек вцепился зубами в костяшки сжатого до боли кулака и замычал. Будничность и кажущаяся незначительность того, что только что произошло на его глазах и при его непосредственном участии, были страшнее всего.

— Не мычи, сява, — грубо сказал Баландин. — Ты Рогозина мочить собрался, а тут какая-то бомжиха. Если кишка тонка, лучше сразу беги в ментовку. Они тебя пожалеют, сильно бить не станут.

— Ты, — с ненавистью сказал Чек. — Ты — животное! Она же тебе жизнь спасла, а ты…

— Да ты не ори, — миролюбиво ответил Баландин. Он встал, кряхтя и постанывая, и привалился здоровым плечом к стене, чтобы не упасть. — Что же мне теперь, удавиться? Видишь, как оно повернулось. Я ж не специально, это понимать надо. Несчастный случай. Да она сто раз могла на лестнице шею сломать… Кости-то старые, хрупкие, а туда же — драться. Ты прости, мать, — обратился он к трупу. — Не со зла я, не нарочно. Собирайся, сява, линять надо — А… она? — Чек кивнул в сторону трупа, держа в одной руке злополучный «зауэр», а в другой коробку с патронами.

— А что она? — не понял Баландин.

— Но надо же что-то сделать, — сказал Чек. — Похоронить хотя бы…

— Точно, — насмешливо прохрипел Баландин. — Закопаем во дворе и дадим салют из этой берданки. Ты что, правда больной или только прикидываешься? Собирайся, дурак. Ружье заверни, здесь тебе не тайга. И помоги мне одеться — видишь, у меня с одной клешней ни хрена не получается…

Выходя из квартиры с завернутым в какой-то грязный и рваный мешок коллекционным ружьем под мышкой, Чек на секунду остановился, охваченный странным чувством. Он был уверен, что идет навстречу собственной смерти. Было просто невозможно вернуться к нормальной жизни из этого кошмара, в который он угодил, следуя собственным представлениям о том, как нужно жить. Смерть теперь шла рядом, сильно припадая на изувеченную ногу, одетая в мятые серые брюки и какой-то невообразимый древний пиджак на голое тело. Чек почти наверняка знал, что жить ему осталось совсем мало, но дал себе слово, что постарается умереть не раньше, чем увидит труп Рогозина. И еще одно обещание дал себе Чек, стоя на пороге квартиры Агнессы Викторовны: обязательно повидаться с мамой прежде, чем все это так или иначе закончится.

Потом Баландин, который уже успел спуститься до середины лестничного марша, окликнул его своим хриплым голосом, и Чек, вздрогнув, стал спускаться по скрипучей деревянной лестнице.

На улице они почти сразу свернули в какой-то темный двор и пошли вдоль ряда брошенных здесь на ночь беспечными хозяевами автомобилей, высматривая подходящий.

— Этот, — сказал Баландин, указывая на дряхлый, вручную выкрашенный в бледно-голубой цвет «иж-комби», устало прижавшийся к обочине.

Чек с сомнением посмотрел на этот раритет. Одна фара у «москвича» треснула, покрышки были лысые, а на передней дверце красовалась глубокая вмятина. Чек нерешительно подергал дверную ручку со стороны водителя, как будто рассчитывая на то, что она откроется. Дверца была заперта.

— Что ты его щупаешь, как бабу? — прохрипел рядом Баландин. — Стекло разбей, да поживее, пока не замели!

Чек поднял завернутое в мешковину ружье и ударил прикладом по окошку со стороны водителя. Стекло хрустнуло и со звоном посыпалось на асфальт. Звук получился совсем негромкий и какой-то будничный. Чек просунул руку в салон и открыл дверцу. Положив длинный сверток с ружьем на заднее сиденье, он сел на водительское место и открыл соседнюю дверцу. Баландин тяжело опустился на пассажирское место, заставив заскрипеть старые пружины.

— Ну, что ты телишься? — сказал он. — Заводи!

— Ключ… — начал было Чек, но тут же махнул рукой и полез под приборную панель. Говорить о ключе было просто смешно. Пора было отвыкать от ключей, чистых постелей, собственных имен и иных благ цивилизации, которые всего несколько часов назад казались само собой разумеющимися. Пора было приучать себя к другой жизни — без горячего душа, компьютерных игр и маминых блинчиков, где надо убивать, чтобы не быть убитым, — убивать и прятаться, уходя от погони по темным кривым переулкам…

Чек рывком вытащил из-под панели спутанный клубок проводов, оборвал нужные и соединил их напрямую. Раньше он видел эту операцию только в кино, но все получилось в лучшем виде: стартер закудахтал, двигатель кашлянул и ожил. Чек включил первую передачу, поморшившись от хруста в коробке скоростей, отпустил тугое сцепление, и дряхлый «москвич» неуверенными рывками отчалил от бровки тротуара, держа путь в неизвестность.

* * *

На столе Рогозина ожил и замигал лампочкой телефон внутренней связи. Юрий Валерьевич не торопясь положил дымящуюся сигарету на край пепельницы, оттянул пониже узел галстука и утопил клавишу селектора.

— В чем дело, Инга?

— Здесь ваш водитель, — интимно прошелестела секретарша. — Он говорит, что ему нужно срочно повидать вас.

Рогозин улыбнулся, радуясь тому, что телефонный аппарат в придачу ко всем имеющимся наворотам не оснащен еще и экраном, на котором секретарша могла бы видеть эту улыбку. Он хорошо знал, что собирается сказать ему водитель, и уже предвкушал облегчение, которое испытает, получив радостное известие. Напьюсь, решил он. По такому поводу грех не напиться. Закажу столик в «Арагви» и напьюсь до поросячьего визга, пусть выносят на руках, как героя, павшего в неравной борьбе с зеленым змием…

— Пусть войдет, — сказал он секретарше. — И не соединяйте меня ни с кем, пока мы не закончим разговор.

Секретарша ничем не выразила удивления. Да она, вероятно, и не удивилась, решив, скорее всего, что речь опять пойдет о съеме дорогих валютных баб для очередной вечеринки. Через секунду после того, как селекторная связь прервалась, в кабинет вошел водитель Алексей, к услугам которого Рогозин прибегал, когда был пьян или ехал на деловую встречу, где необходимо было выглядеть представительно и, опять же, всегда существовала вероятность принять внутрь стаканчик-другой взрывоопасной смеси, которую так не любят инспектора ГИБДД — за исключением, само собой, тех нередких случаев, когда пьют ее сами.

Водитель держал в руке аккуратный сверток, завернутый в черный полиэтиленовый пакет. Сверток выглядел точно так же, как и в тот момент, когда Рогозин отдавал его водителю, а вот сам водитель явно пережил какое-то весьма острое ощущение и горел желанием поделиться с шефом новостями.

— В чем дело? — недовольно спросил Рогозин, который отлично знал, в чем дело, но не собирался информировать об этом беднягу водителя. — Ты почему не передал посылку? Только не говори, что попал в аварию. Стоимость ремонта вычту из зарплаты, и все неприятности, которые я буду иметь из-за этой посылки, я разделю с тобой поровну… А это большие деньги, учти.

— Да нет, что вы, Юрий Валерьевич, — в боязливой и вместе с тем несколько развязной манере ответил Алексей. — У меня аварий не бывает. Что уж вы так сразу — неприятности, деньги… Не пришел ваш человек, вот и все. Полчаса его ждал, как вы велели.

— Подождал бы чуть подольше, — проворчал Рогозин. — Небось, калымить торопился… А ты уверен, что он не пришел? Может, ты его проглядел? Толстый такой, лысоватый…

— В очках и с бородавкой на левой щеке, — подхватил водитель. — Не было его там, Юрий Валерьевич, клянусь, не было. А ждать я не мог. Полчаса, как вы велели, высидел, а больше ну просто никак не получалось. Там такое творится…

— И что же там творится? — насмешливо спросил Рогозин, всем своим видом давая понять, что готов выслушать очередную байку, но не обещает в нее поверить. — Пожар? Землетрясение? День рождения мэра?

— Заказуха, — веско сказал водитель. — Какого-то мужика подвалить хотели.

— Хотели или подвалили? — спросил Рогозин, чувствуя неприятный холодок в груди.

— Да я толком и не понял, — признался Алексей. — Шел мужик по площади, и вдруг хлоп на колени! И все плечо в кровище… С крыши, наверное, пальнули. Я, помнится, еще подумал: вот сейчас ему вторую впаяют, чтобы наверняка. А тут эта машина…

— Погоди, — сказал Рогозин. — Что с машиной? Что, машину задели?

— Да нет же, — досадуя на непонятливость начальства, отмахнулся Алексей. — Ваша машина в полном порядке — ни пятна, ни царапинки. Другая машина… Выскочила, понимаете, прямо на тротуар, к этому мужику, которого подстрелили. Мужик в машину, водила по газам, и поминай как звали. Лихой водила, настоящий каскадер. С места в карьер, стольник, наверное, секунд за пять набрал — как ракета, ей-богу…

— Так уж и за пять, — недоверчиво сказал Рогозин, борясь с желанием грохнуть чем-нибудь об пол, а еще лучше — о голову этого придурка. Принес, называется, радостную весть…

— Ну, может, за шесть, — не стал спорить Алексей. — Машина у него зверь, спортивная «хонда»…

— Синяя, — подхватил Рогозин, — девяносто второго года. Я одного такого знаю, на синей «хонде»…

— Нет, — с сочувствием сказал водитель, — не он это. Красная она была, а не синяя, и поновее — года этак девяносто шестого или девяносто восьмого, а то и вовсе годовалая. Я же говорю — ракета. Да и номер — в смысле, серия, — не старый, прошлым летом такие выдавали.

— А ты, я вижу, настоящий сыскарь, — из последних сил сдерживая ярость, сказал Рогозин. Он попытался улыбнуться, но сам почувствовал, что улыбка получилась кривой, страшноватой, и поспешно поднес к губам сигарету, чтобы скрыть исказившую лицо гримасу страшного разочарования. Хромой волк был жив, и теперь, после неудачного похищения, непременно покажет свои желтые клыки во всю длину. — Может, ты и номер запомнил? — как бы между прочим спросил он, затягиваясь сигаретой — А то нет, — без ложной скромности сказал водитель и назвал номер — В кои-то веки увидишь что-то интересное, — добавил он — Тут поневоле запомнишь все до мелочей — Это ты так считаешь, — сказал Рогозин — А остальные, небось, полные штаны навалили с перепугу Уверен, что менты от этого стада баранов ничего не добьются Да ты не стесняйся, закуривай, — добавил он, видя, что водитель жадно косится на сигарету в его руках — Натерпелся, небось Так что менты?

— Да в точности, как вы сказали, — ковыряясь в сигаретной пачке, ответил Алексей, — Бьются, как рыба об лед, свидетелей ищут. Никто ничего не видел, а кто видел, ни черта не может вспомнить — ни мужика этого, ни какого цвета была машина.

— Ну, а ты чего же? — добродушно спросил Рогозин.

Только он один знал, чего ему стоило это добродушие.

— Помог бы родной милиции, которая тебя бережет.

— Бережет, — криво ухмыльнувшись, повторил Алексей, — Сначала ловит, а потом стережет. Что я, больной — в заказуху путаться?

— И то верно, — согласился Рогозин. — Водитель ты неплохой, жалко было бы тебя потерять. Поэтому ты и вправду лучше помалкивай. Кто его знает, из-за чего вся эта заваруха. Вляпаешься, а потом доказывай, что ты не верблюд. Начнешь как свидетель, а кончишь как главный обвиняемый. Им ведь важно дело закрыть, посадить кого-нибудь для галочки. Почему, скажут, никто ничего не видел, а ты видел? Пудришь мозги следствию, отводишь от себя подозрение. Схлопочешь срок, а в зоне тебя найдут и замочат, чтоб помалкивал. Да, ты прав ну их, этих ментов, куда подальше.

— Вот и я так думаю, — сказал водитель.

Когда он ушел, Рогозин трясущимися руками схватил со стола трубку сотового телефона и набрал номер Канаша. Тот ответил сразу, будто только и дожидался звонка.

— Лажа, Юрий Валерьевич, — без всяких предисловий сказал он.

— Сам знаю, что лажа, — сдавленно прошептал Рогозин, — Только появись у меня, сволочь, я с тебя шкуру спущу.

— Непредвиденные обстоятельства, — стал оправдываться Канаш, — И потом, все под контролем. Я жду доклада от своего человека.

— Сюда, — процедил Рогозин, — Быстро Бегом, мать твою! На реактивной тяге! Доклада он ждет начальник затраханный!

Канаш прибыл через полчаса. Физиономия у него по-прежнему была каменная, как у идола с острова Пасхи, но на левой щеке багровела свежая царапина, да на строгом костюме местами виднелись какие-то наспех затертые пятна, словно Канаш, как одолеваемая блохами курица, купался в пыли.

— Слушаю, — неприветливо сказал ему Рогозин, успевший за эти полчаса привести свои растрепанные чувства в порядок с помощью стакана виски.

При взгляде на угрюмую рожу Канаша вызванная спиртным легкая эйфория начала стремительно улетучиваться, но Роюзин все еще продолжал на что-то надеяться, потому что прежде Канаш никогда не подводил.

— Дождался своего доклада?

Канаш едва заметно пожал плечами.

— Сам ничего не понимаю, — признался он, — Мой человек сидит у него на хвосте от самой площади, но почему-то молчит. Далеко ваш клиент уйти не мог, я его хорошо угостил.

— Плохо ты его угостил — грохнув по столу кулаком, рявкнул Рогозин. Ты что, Канаш, стрелять разучился? — уже тише спросил он, сильно подавшись вперед и вытянув шею. — Что случилось? Что это за обстоятельства, которые помешали тебе выполнить элементарное поручение? И что это за твой человек у него на хвосте, когда я ясно сказал никаких посторонних?

— Это не посторонний, — буркнул Канаш, — это необходимая страховка. Хорош бы я сейчас был, если бы не позаботился поставить там наблюдателя.

Он понимал, что сел в лужу, и старался выгородить себя, выдавая самодеятельность Чека за плод своей предусмотрительности.

— Ты и так хорош, — успокоил его Рогозин, — Стоишь тут и мямлишь. Где клиент? Где, черт бы его побрал, этот твой наблюдатель? Нету? Так какого дьявола ты мне тут очки втираешь, будто бы у тебя все под контролем?! Рассказывай, киллер недоделанный. Я сам, я сам… Мститель долбаный.

Поигрывая каменными желваками на высоких скулах, Канаш сжато описал ход событий Рогозин выслушал его, не перебивая, и хватил кулаком по столу.

— Боже — простонал он — С какими кретинами приходится работать. Его посылают сделать плевое дело, а он возвращается и рассказывает мне о битве с каким-то лифтером. Так ты, говоришь, не знаешь, куда подевался клиент?

— Не знаю, — подтвердил Канаш.

Он уже начал понимать, что доклада от Чека не будет. Скорее всего, хромой каким-то образом ухитрился вывести не отличавшегося богатырским телосложением компьютерщика из строя. Подстерег где-нибудь в подворотне и треснул кирпичом по башке. У него, конечно, винтовочная пуля в плече, и нормальный человек на его месте сейчас бы уже, наверное, помер, но этот хромой лагерный волк, похоже, целиком сделан из крепкого железа и стальной проволоки, а Чеку, опять же, много не надо покажи ему издали кулак, он и обгадится.

— Не знаешь, — с отвращением повторил Рогозин, — Зато я знаю. Слушай меня внимательно. Этот гад был на площади не один. Он пришел с приятелем, и ты того приятеля проморгал. Приятель его оттуда и увез, пока ты занимался отстрелом лифтера. Запиши приметы машины Красная спортивная «хонда», года примерно девяносто шестого — девяносто девятого, номер. — Он продиктовал номер и только тогда заметил, что Канаш стоит неподвижно, уставившись на него так, словно у Рогозина вдруг выросла вторая голова Каменная маска. Канаша наконец-то дала трещину, и сквозь нее проглядывало огромное человеческое изумление.

— Ты почему не записываешь? — подозрительно спросил Рогозин.

— А зачем? — каким-то безнадежным тоном откликнулся Канаш, — Знаю я эту машину, и приятель этот мне отлично знаком. Что же это он затеял, щенок? И главное, зачем? Вот уж от кого не ожидал.

— Что такое? — забеспокоился Рогозин. — О чем ты? Что за щенок? — Его вдруг осенило, — Это что же и есть твой наблюдатель?

Канаш обреченно кивнул.

— Ничего не понимаю, — сказал он — Зачем? Почему? Рехнулся он, что ли? Какая муха его укусила? Это же он, наверное, и предупредил клиента. Тот вдруг обернулся как раз тогда, когда проходил мимо его чертовой «хонды» Юрий Валерьевич, вам фамилия Чеканов ни о чем не говорит? Рогозин честно попытался припомнить, но не смог.

— Нет, — сказал он, — А почему она должна мне что-то говорить?

— Я просто подумал, — сказал Канаш, — а вдруг он имеет что-то против вас? А тут этот хромой со своими наездами. Ну, парень и решил, что случай удобный.

— Чепуха, — сказал Рогозин, — Кем он у тебя работал?

— Специалистом по компьютерному взлому, — ответил Канаш, — Вундеркинд, гений, второго такого днем с огнем не сыщешь. И что это ему в голову взбрело?

— Компьютерщик? — задумчиво переспросил Рогозин, — Ну, тогда твоя теория вообще ни к черту не годится Компьютерщик мог подставить меня тысячу раз а сам при этом оставаться чистеньким, вне подозрений… Ты же спец по информационным диверсиям, что я тебе объясняю… Тут что-то другое. Вот что, Валентин Валерьянович. Этих двоих надо найти. Плюнь на все — на прокуратуру, на «Кентавр»… в общем, на все текущие дела, — и достань мне этих двоих. Разговаривать мне с ними не о чем, так что можешь не миндальничать. Для начала узнай все об этом своем компьютерном гении — кто он, что он, откуда и почему. Все до мельчайших подробностей, ясно? Что-то ты проглядел, когда брал эту сволочь на работу, чего-то не заметил. Может быть, это поможет тебе в поисках. И еще… У меня к тебе личная просьба: сделай все сам, без посторонних.

— Разумеется, — кивнул Канаш. — Благодарю за доверие.

— Твердокаменный ты мужик, Валентин Валерьянович. Другой бы на твоем месте бежал от такого доверия, как от чумы, а он еще и благодарит. Не боишься?

— Чего? — спросил Канаш и твердо посмотрел на Рогозина.

Тот некоторое время пытался выдержать его взгляд, но в конце концов сдался и отвел глаза.

— Верно, — незаметно переводя дыхание, сказал он, — бояться нам с тобой друг друга поздно.

— Да, — согласился Канаш. — Вы на тот свет, и я вслед. И наоборот.

Он вышел и через полчаса вернулся. Рогозин за это время успел отменить все назначенные на конец рабочего дня встречи и отправить домой обрадованную такой щедростью секретаршу, велев ей повеселиться, за него, пока он будет заживо гореть на работе.

Когда Канаш без стука вошел в кабинет, Рогозин стоял у окна и сквозь планки горизонтальных жалюзи любовался закатом. К вечеру небо очистилось, и запад горел надраенной красной медью, обещая на завтра ненастье. Начальник службы безопасности позлорадствовал, заметив, что его могущественный босс стоит у окна так, чтобы его не было видно с улицы. Прежде за Рогозиным такого не водилось.

«Погоди, — думал Канаш, глядя на обтянутую белой рубашкой с демократично засученными рукавами спину Рогозина, — то ли еще будет! Вот вывалю тебе на стол то, что я нарыл на Чека, ты у меня вообще припадочным сделаешься».

То, что обнаружили спецы из отдела кадров, копаясь в личном деле Чека, насколько понимал Канаш, могло вогнать Рогозина в глубокую депрессию. Похоже, у Чека действительно имелся давний счет к президенту «Эры», но Канаш не видел своей вины в том, что принял на службу потенциального врага Рогозина. Когда Чек проходил собеседование и проверку, Канаш понятия не имел о существовании какого-то «дела Свешниковой» и связи с этим делом своего начальника. Зато теперь…

«Сам виноват, — подумал Канаш, разглядывая спину Рогозина. — Надо было ввести меня в курс дела хотя бы в общих чертах. Не могу же я обеспечивать его безопасность с завязанными глазами!»

— Что нового? — не оборачиваясь, спросил Рогозин.

— Нового много, Юрий Валерьевич, — ответил Канаш. — Я даже не знаю, с чего начать. Может быть, мне стоит подать в отставку?

— Это и есть твои новости? — все так же глядя в окно, проворчал Рогозин. — Что за дикая идея? Прости, Валентин Валерьянович, но меньше всего я ожидал, что ты придешь ко мне только для того, чтобы ломать комедию.

— Нет, это вы меня простите, Юрий Валерьевич, — непреклонно сказал Канаш. — Если вы мне не доверяете, значит, я сижу не на своем месте.

Теперь Рогозин обернулся. Он приподнял брови, внимательно разглядывая Канаша, который стоял посреди кабинета, непоколебимый, как статуя Командора, всем своим видом выражая упрямство и невысказанный упрек.

— Та-а-ак, — протянул Рогозин, — любопытно… Так в чем же, по-твоему, выражается мое недоверие?

— Вы ничего не сказали мне о деле Свешниковой, — ответил Канаш.

— Верно, не сказал, потому что это тебя совершенно не касается. Голос Рогозина был спокойным и ровным, но Канаш видел, что его слова прозвучали для шефа как гром с ясного неба. — И, тем не менее, ты в курсе. Значит, шпионил, выслеживал, вынюхивал… Зачем? Но это ладно, об этом потом. Я никак не пойму, какое отношение имеет это быльем поросшее недоразумение к нашему с тобой делу.

— Юрий Валерьевич, — сказал Канаш, — я понял, что моя отставка не принимается. — Он сделал паузу, давая Рогозину возможность возразить, но тот молчал. — Тогда давайте сразу договоримся: не темнить. Все очень серьезно, и станет еще серьезнее, если вы не перестанете водить меня за нос. Если бы это было недоразумением, вы не стали бы даже разговаривать с этой лагерной рожей, а просто натравили бы на него наряд милиции или отдали бы через меня приказ намять ему бока и вышвырнуть из города. Но вы этого не сделали, и я хочу знать, почему. Мне необходимо это знать, чтобы понять, каким образом выстраивать защиту.

— Вот даже как? — Рогозин наморщил лоб и сильно потер переносицу. — А впрочем, какая разница? Мы с тобой теперь одной веревкой связаны, стали оба мы скалолазами… Ты, Валентин Валерьянович, про меня столько знаешь, что эта доисторическая чепуха ничего не изменит. Просто неловко вспоминать… В общем, в молодости угораздило меня попасть в неприятную историю с… с изнасилованием. Я там был с боку припеку, но баба умерла. Этого ублюдка посадили, но он почему-то решил, что сидеть мы должны вместе, потому что я сдуру сунулся помогать ему вывезти труп. Вот… А теперь он вышел, как-то разыскал меня и стал требовать денег. Опасности он для меня не представляет… вернее, не представлял, пока ты не облажался с этой стрельбой, но ты ведь знаешь наши газеты! Им только дай повод зацепиться так обольют грязью, что потом век не отмоешься.

Канаш немного расслабился и, не спрашивая разрешения, уселся в кресло для посетителей.

— Ясно, — сказал он. — Вот же черт! И угораздило меня поставить на прослушку именно этого недоноска… Можно последний вопрос?

— Валяй.

— Эту… потерпевшую… Ее, часом, не Анной Свешниковой звали?

— Как будто. А что это меняет?

Канаш неторопливо закурил, сосредоточенно скосив глаза на огонек зажигалки, и медленно, с расстановкой сказал:

— Парень, который помог скрыться вашему хромому приятелю, — ее брат. Если бы у них были одинаковые фамилии, я все понял бы сразу, как только услышал о деле Свешниковой. Ведь упоминание о его погибшей сестре имеется в его личном деле, и я про это знал, но думал почему-то, что она тоже Чеканова, как и он… Понимаете, он был единственным свободным человеком, у которого на хвосте не висел десяток псов из прокуратуры, и я послал его отследить вашу встречу с этим хромым.

— Трах-тарарах! — сказал Рогозин. — А он, значит, услышал фамилию сестры и решил докопаться до правды самостоятельно… Но это же какой-то индийский боевик! Ведь в жизни так не бывает!

— В жизни еще и не так бывает, — заверил его Канаш. — Просто в натуре все это не так красочно и музыкально, да и времени занимает больше, оттого и кажется скучным. Да вы не беспокойтесь, Юрий Валерьевич. Что они могут? Один — раненый калека без паспорта, другой — сопляк, которого можно убить щелчком по лбу… Машина у них заметная, и деваться им некуда. Я уже послал людей на поиски, кое с кем созвонился, так что все будет в ажуре. Да, чтобы вы не волновались… Я отдал приказ только найти машину, ничего больше, никаких контактов. Найти и доложить мне лично. А дальше уж я сам как-нибудь управлюсь.

— Не хвастайся, — сказал Рогозин. — Ох, не хвастайся, Валентин! Два раза этот хромой черт тебя уже кинул. Смотри, чтобы и в третий раз так же не получилось. Пойми, еще одной попытки может просто не быть — ни для тебя, ни для меня. Теперь он перестанет звонить и начнет стрелять.

Канаш засунул указательный палец под марлевый ошейник и сильно оттянул его книзу, словно тот вдруг начал его душить.

— Разберемся, — пообещал он, потушил сигарету в пепельнице и вышел, бесшумно ступая по натертому дубовому паркету.

Глава 11

Николай Аверкин проснулся поздно и сразу вспомнил, что в квартире он один. Накануне он отослал жену и дочку в Калугу, чтобы те погостили у тещи, пока эта неприятная история с шантажом не закончится. Не то чтобы семье Аверкина что-то угрожало, но он считал, и в этом с ним согласились Мещеряков и Забродов, что так будет спокойнее. Мужчина должен выходить навстречу неприятностям один, не подвергая своих близких риску и по возможности не причиняя им лишнего беспокойства. Вероятность того, что шантажист попробует давить на Аверкина, взяв в заложники кого-то из его родных, была ничтожно мала, но пока она существовала, Аверкин не хотел рисковать.

На улице собирался предсказанный синоптиками ливень. Аверкин еще немного полежал в кровати, избегая смотреть на часы. Перспектива вставать, варить себе утренний кофе и пить его в полном одиночестве ничуть его не прельщала, но он чувствовал, что если не встанет сию же минуту, то потом будет весь остаток дня зол на себя за бесцельно потраченное время.

Он выбрался из-под простыни, которой укрывался, и посмотрел на часы. Было начало девятого — время для него непривычно позднее, но в целом не такое уж полуденное, как он нафантазировал себе, лежа в кровати. Аверкин распахнул дверь в лоджию и вяло помахал руками, изображая утреннюю зарядку. Он занимался своей физической подготовкой довольно нерегулярно, от случая к случаю, когда в этом возникала необходимость. Сейчас такая необходимость имела место — последнее взвешивание показало, что он набрал два с половиной килограмма лишнего веса, — но настроения изнурять себя пробежками и тасканием гирь у Аверкина не было. Все, что он делал в последние дни, казалось ему абсолютно бесцельным, пока по московским улицам ходил мерзавец, бесцеремонно влезший в его жизнь своими грязными пальцами. Аверкину хотелось найти этого негодяя и свернуть ему шею, то есть сделать то, чего делать не следовало ни в коем случае.

Его тянуло побродить по улицам, зайти в какое-нибудь уютное кафе и, может быть, даже принять с утра пораньше сто граммов, чего он не делал уже много лет, хорошо усвоив народную мудрость, гласившую: «Утром выпил — день свободен». В обычной жизни Аверкин не мог позволить себе такой роскоши, как свободный абсолютно от всех забот, проведенный в состоянии легкого опьянения день. Но теперь он был в отпуске, впервые за долгие годы один, без семьи, и мог, в принципе, чудить, как ему вздумается. Чудить, однако, тоже было нельзя, поскольку он был прикован к телефону необходимостью дожидаться звонка шантажиста. Срок, назначенный этим подонком, истек еще вчера, но звонка все не было, и понемногу Аверкин начал склоняться к мысли, что сделался жертвой чьего-то розыгрыша.

Осененный этой идеей, Аверкин прошел к холодильнику и вынул из морозилки непрозрачную, всю в инее бутылку «посольской». Нарезая колбасу толстыми ломтями (за эту привычку его постоянно ругала жена, но так ему казалось вкуснее), он всесторонне обдумал свою догадку. Она казалась вполне логичной, тем более, что и шутник был тут как тут, прямо под боком — корчил из себя Ната Пинкертона и покатывался со смеху, стоило повернуться к нему спиной. Единственное, что вызывало у Аверкина некоторые сомнения — это очевидная неуместность затянувшейся шутки. Если это был розыгрыш, то чересчур жестокий, совсем не в духе Забродова.

Аверкин перелил водку в хрустальный графин — гулять так гулять! — и взял рюмку из подаренного им с женой еще на свадьбу набора. Рюмок осталось всего две, и Аверкины хранили их как зеницу ока, выставляя на стол только в дни семейных торжеств. Николай испытал мимолетный укол вины перед сосланной в Калугу супругой, словно, пользуясь этой рюмкой в одиночку и без видимого повода, если не считать поводом дурное настроение и желание выпить, совершал некий символический акт супружеской измены. «Во, наворотил, — с удивлением подумал он, поймав себя на этой мысли. — Измена! Это ж надо было до такого додуматься! Старею, наверное, маразм подкрадывается… И не ко мне одному, между прочим. Забродов ведь тоже не молодеет. Скучно, небось, на пенсионерских хлебах, одиноко, вот и дичает человек помаленьку, розыгрыши дурацкие сочиняет…»

После первой рюмки мысль о том, что всю эту катавасию затеял ополоумевший от безделья Забродов, уже не казалась такой дикой. «Завидует, — начиная хмелеть, подумал Аверкин. — У самого жизнь не задалась, сидит один, как перст, со своими пыльными книгами, и злится, небось: как это про меня, такого героя, все забыли? А вот я вам напомню! Я вас, сук-киных котов, научу Родину любить! Кто из наших бывших хорошие бабки получает? Аверкин? Подать сюда Аверкина! Мы его сначала пугнем хорошенько, потом сделаем вид, что раскрыли преступление века, а уж потом, может быть, вместе с ним посмеемся над тем, какая у него была глупая физиономия, когда он на вокзале своему семейству ручкой махал: езжайте, мол, обо мне не волнуйтесь, я, дескать, мужчина, сам со всем справлюсь…»

Он смутно ощущал, что заезжает куда-то не туда и приписывает Забродову качества, свойственные скорее некоторым из его нынешних коллег-бизнесменов, чем бывшему инструктору спецназа, но остановиться уже не мог: накопившееся раздражение требовало выхода, а водка ослабила тормоза.

Майор Аверкин, как и Забродов, ушел из спецназа во время первой чеченской кампании, но причины его ухода были несколько иными, чем у инструктора учебного центра: в первом же бою Аверкин струсил и понял, что в спецназе ему делать нечего. Он прошел множество горячих точек и никогда без нужды не кланялся пулям, так что никак не мог взять в толк, откуда вдруг появилось ощущение ватной слабости в ногах, возникавшее, как только он слышал выстрелы. Но парализующий страх смерти прочно поселился в его душе, и майор Аверкин знал, что это навсегда. Ему доводилось слышать о подобных случаях, и всегда конец у таких историй был печальным: либо глупая смерть от случайной пули, свистнувшей в спину, когда охваченный скотской паникой человек пытался бежать с поля боя, либо позорное увольнение после того, как такой побег удавался.

Он не привык кривить душой перед товарищами и в рапорте об увольнении честно написал: «по причине личной трусости». После этого майор Аверкин имел короткий разговор с командиром и получил расчет. Его не осуждали напротив, ему сочувствовали, как тяжелобольному, словно его недостаток был следствием ранения или контузии. В каком-то смысле так оно и было, но легче Аверкину от этого почему-то не становилось.

Перечисленные шантажистом (или шутником) географические пункты, в которых майор Аверкин когда-то побывал с полной солдатской выкладкой, разбередили старую рану. Аверкин и не подозревал, что эта рана все еще болит, но теперь оказалось, что время — не такой хороший доктор, как о нем говорили.

Аверкин пил и закусывал, почти не замечая вкуса и не ведя счет опрокинутым рюмкам. Когда стоявший на полочке в прихожей телефон издал мелодичную трель, он был уже изрядно навеселе. Сначала бывший майор хотел не брать трубку вовсе, но потом ему стало интересно: что еще придумал этот старый дурак Забродов? В том, что его разыграли, Аверкин уже не сомневался, и горел желанием высказать бывшему сослуживцу все, что о нем думает.

Он встал, опрокинув табурет, и, по-прежнему сжимая в руке пустую рюмку, нетвердыми Шагами вышел в прихожую. Было начало одиннадцатого утра, но Аверкин чувствовал, что день, как и предупреждала народная мудрость, пропал целиком, с начала и до самого конца.

— Н-ну? — воинственно сказал он в трубку. Потом он заметил, что держит трубку вверх ногами, перевернул ее и повторил:

— Н-ну?

— Не нукай, — сказала трубка, — не запряг. Ты деньги собрал, нукало?

— Слушай, Забродов, — сказал Аверкин, внимательно следя за своим слегка заплетающимся языком. — Тебе не кажется, что комедию пора кончать? Шутка несколько затянулась, знаешь ли. Никому уже не смешно, а ты все кривляешься. Не стыдно, в твоем-то возрасте? И потом, скажу тебе честно: это была не самая удачная идея. Интересно, ты один это затеял или вдвоем с Мещеряковым? На него, вообще-то, непохоже. Заканчивай, капитан, не то с тобой половина твоих знакомых здороваться перестанет. Лучшая половина, учти.

— Але, гараж, — перебила его трубка, — ты с кем разговариваешь? Ты на каком, вообще-то, свете? Ужрался с утра пораньше, что ли? Ну точно, бухой, как земля! Только это твои проблемы, Аверкин. Ты бабки собрал или нет, рожа кагебешная?

— Пожалеешь, Забродов, — предупредил Николай. — Ну, за каким лешим тебе это нужно? Тебе ведь самому надоело, я же вижу. Позвонить вчера забыл… да чего там — позвонить! Ты даже забыл, каким голосом со мной в первый раз разговаривал!

Голос действительно был незнакомый — не забродовский, но и не тот, который говорил с Аверкиным в первый раз. Отставного майора это не смутило: Забродов был широко известен как первоклассный имитатор, способный изобразить кого и что угодно — от чириканья лесной пичуги до трубного рева разгневанного генерал-лейтенанта. Нынешний голос бывшего инструктора был хриплый, простуженный, почти нечеловеческий, словно Забродов говорил животом.

— Совсем рехнулся, — прохрипел этот голос. — Ты кончай под дурачка косить, майор. Тут карьеру спасать надо, престиж фирмы, а он ваньку валяет. Смотри, майор, не одумаешься — тебе этого не простят. И фирмачи твои, и те чучела в погонах, на которых ты раньше работал. Они тебе все припомнят, майор. Да и о семье подумать не мешало бы, как ты полагаешь? Жену-то любишь, небось? А дочку?

— Я тебе всю морду расквашу, недоумок, — пообещал Аверкин, мгновенно трезвея от ярости.

— Сначала заплати, а там уж как получится, — прохрипел голос.

— Ладно, — процедил Аверкин, так стиснув свободный кулак, что ножка зажатой в нем рюмки отломилась с жалобным щелчком. — Если ты так хочешь… Хорошо, я тебя слушаю.

Он решил не препятствовать Забродову довести эту глупую игру до конца. Пусть потешится, раз уж не хватает ума вовремя остановиться. Но когда весь этот бред достигнет своего апогея, и из каких-нибудь кустов, как чертик из табакерки, выскочит сияющий, довольный собой Забродов, вместо аплодисментов он получит по зубам — прямо по своей идиотской ухмылке, от души, с разворота…

— Ты меня слушаешь? — возмутился голос в трубке. — Это я тебя слушаю! Слушаю и все время слышу какой-то пьяный бред. В последний раз тебя спрашиваю: ты собрал деньги?

— Да какого дьявола! — взорвался Аверкин. — Ты подумай своей тупой башкой: где я возьму такую сумму?! Ну где?!

— Ладно, — неожиданно спокойно сказал голос, — тогда скажи, сколько ты можешь дать. Людям помогать надо. Сегодня я тебе, завтра ты мне… Так сколько?

— Десять, — сказал Аверкин, решив подыграть Забродову до конца.

— Я что, на паперти стою? Двадцать пять, и ни центом меньше, — сказал голос. И имей в виду, что ты снимаешь с меня последние штаны.

— Ничего, не обеднеешь, — проворчал Аверкин, начиная увлекаться этой безумной игрой. — Бери пятнадцать и скажи спасибо. Эта информация, если хочешь знать, яйца выеденного не стоит. Она давно протухла, только поэтому ты и смог до нее докопаться.

— А ты деляга, — сказал голос, и Аверкину почудились проскользнувшие в нем нотки уважения. — Знаешь ведь, что у тебя граната без кольца в заднице, а все равно торгуешься, характер доказываешь. Бог с тобой, приноси двадцать косарей, и разойдемся по-хорошему. Не отбирать же у твоей дочки последний кусок хлеба! Только не вздумай шутки шутить, Аверкин.

— Да куда уж мне, — сказал Николай. — Это ты у нас главный шутник, где мне с тобой тягаться!

— Вот именно. Никаких ментов, понял? Никаких твоих спецназовцев, никаких скрытых камер и всяких ваших штучек. Замечу — пожалеешь.

— Будь спокоен, — совершенно искренне пообещал Аверкин. — Я приду один. Только не жди, что я полезу к тебе обниматься, — добавил он, не удержавшись.

— Само собой, — сказал голос, назначил место встречи и отключился.

Аверкин положил трубку на рычаги и с сомнением посмотрел на миниатюрное записывающее устройство, с помощью присоски укрепленное на верхней части телефонной трубки. Устройство ему одолжил Мещеряков. Оно автоматически включалось, как только Аверкин снимал трубку, так что весь разговор с шантажистом теперь был записан от первого до последнего слова.

Аверкин размышлял, что делать с кассетой. Больше всего ему хотелось растоптать ее к дьяволу вместе с диктофоном, но потом он подумал, что, когда все раскроется, Забродов станет отпираться или, в крайнем случае, утверждать, что он, Аверкин, ни о чем не догадывался до самого конца. Кассета послужит веским доказательством того, что он лжет, и тогда Забродову не миновать позора.

Ему вдруг стало чуть ли не до слез обидно. Какое право имел Забродов или кто бы то ни было делать из него дурака? Из него, боевого офицера, прошедшего огонь и воду! Почему из-за чьих-то дурацких шуток он три дня ходил сам не свой, отправил жену и ребенка к черту на рога, в Калугу, которую они обе терпеть не могут? Почему, черт возьми, из-за чьего-то гипертрофированного чувства юмора он напился с утра пораньше и сломал одну из двух оставшихся от свадебного набора рюмок?

— По кочану, — ответил он на свой вопрос и пошел выбрасывать сломанную рюмку в мусорное ведро. Оказалось, что он вдобавок еще и порезал себе ладонь, запачкав кровью светлые спортивные шаровары, в которых ходил дома.

Это добило его окончательно. Аверкин повалился в кресло и некоторое время сидел неподвижно, тупо уставившись в противоположную стену. Потом он встал, полез в платяной шкаф и выкопал из-под стопки полотенец старенький «вальтер». Вхолостую пощелкав курком, Аверкин сунул пистолет на место: все-таки он был недостаточно пьян для того, чтобы выяснять отношения с Забродовым при помощи пушки девятимиллиметрового калибра.

Посмотрев на часы, он понял, что пора отправляться. Аверкин повесил на плечо потертую кожаную сумку, бросил в нее пустую коробку из-под обуви, чтобы спектакль был реалистичным до конца, проверил в кармане сигареты и вышел из дома, так ахнув дверью, что по всем этажам его двенадцатиэтажного дома прокатилось гулкое эхо, похожее на отголосок пушечного выстрела.

* * *

— Ну как? — спросил Чек, когда Баландин, припадая на больную ногу, вернулся за столик в пельменной.

Баландин ногой отодвинул легкий пластиковый стул и боком подсел к столу. Руки он держал в глубоких карманах удлиненной матерчатой куртки, приобретенной утром в магазине спорттоваров. Из-под куртки виднелись новенькие голубые джинсы и серая майка. В сочетании с белоснежными, по моде прошлого десятилетия, кроссовками этот наряд придавал Баландину вид несколько мрачноватого легкоатлета, ушедшего на тренерскую работу. Держался Баландин легко и свободно, как будто простреленное и кое-как забинтованное плечо не причиняло ему ни малейшего беспокойства. Глядя на него, Чек с содроганием припомнил один из эпизодов минувшей ночи, когда полумертвый от потери крови, усталости и болевого шока Баландин заставил его снять повязку, помочиться на нее и снова наложить вонючий бинт на рану. «Дурак ты, сява, — сказал он Чеку в ответ на его слабый протест. — Это же самое что ни на есть верное средство. Вот увидишь, заживет, как на собаке. Если бы не это дело, я бы уже десять раз сгнил.

Руки мои видал? Этим и лечился. Так что не сомневайся, сява, поливай…»

«Это не человек, — подумал Чек, с трудом прожевывая столовские пельмени. — Это какой-то оживший моток колючей проволоки. Потерял черт знает сколько крови, и при этом пьет водку, как воду из-под крана, и держится, как генерал на параде. Интересно, что он станет делать, когда достанет Рогозина? Наверное, рассыплется в пыль и развеется по ветру…»

Баландин вынул из кармана похожую на ухват левую руку, ловко подцепил со стола бутылку, до половины наполнил стаканы и не чокаясь, без тоста опрокинул свою порцию в черный тоннель глотки.

— Как? — переспросил он, подцепляя своим ухватом кусок хлеба и поочередно поднося его сначала к левой, потом к правой ноздре. — Нормально, сява. На двадцать косарей этот фрайер раскололся.

— Не густо, — сказал Чек, стараясь не смотреть на его руку и вертя в пальцах граненый стакан. — Но я, признаться, и на это не рассчитывал.

— Я тоже, — кивнул Баландин, забрасывая обнюханную корочку в рот и принимаясь хищно, с аппетитом жевать. На его скулах заплясали желваки. — Я, признаться, думал, что все эти компьютеры, компакт-диски и пароли — чистое киношное фуфло. Как можно отдавать деньги — большие деньги! — за то, что даже нельзя взять в руки? Да чего там в руки — на это и поглядеть-то нельзя! А оказывается, этим тоже можно торговать. Нет, сява, если так пойдет и дальше, ты у меня человеком станешь.

— Я и так человек, — устало сказал Чек уже, наверное, в сотый раз. — И зовут меня Чеком.

— Тебя зовут сявой, — грубо отрезал Баландин, — и будут так звать, пока я не решу, что хватит… А пельмешки хороши! У дяди такими не угощали.

Чек поморщился. Пельмени, которые так нахваливал Баландин, на вкус напоминали дерьмо с перцем.

— Погоди, сява, — продолжал Баландин, ловко орудуя вилкой, — мы с тобой еще гульнем! Вот разберемся с нашим Юриком, и на все оставшиеся бабки загуляем так, что чертям тошно станет. А пока придется потерпеть. До такого туза добраться больших бабок стоит… Кстати, о бабках. Что мы этому фрайеру, Аверкину твоему, взамен бабок отдадим?

Чек вздрогнул — об этом он как-то не подумал. Присутствие Баландина спутало ему все карты, и он напрочь позабыл, что речь идет не об ограблении, а о торговой сделке.

— Ч-ч-черт, — сказал он. — Диск-то у меня в машине! А ты серьезно хочешь отдать ему этот диск?

Баландин склонил голову к плечу и с любопытством посмотрел на него.

— А ты чего хочешь? — спросил он. — Замочить его, что ли, за двадцать косарей? Нет, в лагере, конечно, за пачку чая могут на пику посадить, ну так то в лагере, а на воле дело другое. Мочить, сява, надо, когда другого выхода нет.

— Как старуху, — негромко подсказал Чек.

— Ну чего ты привязался ко мне с этой старухой? — миролюбиво прохрипел Баландин. — Я же говорю, несчастный случай… И вот, что, сява: ты меня не подкусывай, не люблю. И слинять не пытайся, все равно не получится. Я тебя и мертвый не выпущу, пока ты мне нужен будешь. Да ты не зыркай, не зыркай глазенками-то! Думаешь, петушится волчина лагерный, перья распускает? Вот тебе, — он сделал неприличный жест, — перья. Как ты думаешь, почему тебя старуха ночью на кухне замела?

Чек пожал плечами и выпил свою водку.

— Половица скрипнула, — сказал он неохотно.

— Хрен тебе — половица! Да эта старая коза так храпела, что над ней можно было из пушек палить. Почуяла она тебя, понял? Во сне почуяла, что ты к ее добру лапы тянешь. Без этого чутья в лагере каюк.

— А при чем тут лагерь?

— А при том, что я против этой бабки такой же сява, как ты против меня. Я, к примеру, просидел на одиннадцать лет больше, чем ты, а она — на четырнадцать больше, чем я. Слыхал про пятьдесят восьмую статью? Это я к тому, чтобы ты не мечтал меня кинуть. Не, выйдет, сява. Почую. Почую и замочу без всякой воспитательной работы. Это ты усвой… Чек. Так что делать будем?

— Надо идти за машиной, — вздохнул Чек.

— Заметут, — с сомнением отозвался Баландин. — Ты где ее бросил?

— На стоянке, — пожав плечами, ответил Чек. — На охраняемой.

— Ну и дурак, — заметил Баландин. — Считай, что ее уже вычислили и пасут — либо менты, либо твои сослуживцы.

— Сам дурак, — огрызнулся Чек. — Что же, я на улице ее должен был оставить? Да там одной аппаратуры тысяч на десять, не говоря о самой машине…

— Я ведь тебе уже сказал: забудь ты про свою машину. Она у тебя, как флаг революции — за версту видать. А вот аппаратура — это, брат, да. Толкнуть ее можно?

— За четверть цены, — сказал Чек, — да и то… И потом, она нам еще может пригодиться. Или ты надеешься встретить Рогозина возле пивного ларька?

— Ладно, — согласился Баландин, — айда за твоими игрушками. Ты пойдешь к машине, а я прикрою и, если что, попробую тебя отбить.

Чек нахмурился, обдумывая это предложение. Предложение никуда не годилось, и он прямо сказал об этом Баландину. Хромой волк немного обиделся и поинтересовался, что может предложить взамен его высокообразованный подельник. Чек на мгновение прикрыл глаза, чтобы не видеть убогого интерьера пельменной и волчьей физиономии Баландина, и постарался оживить в себе Чека одиннадцатилетней давности — веселого хулигана, выдумщика и затейника. Тот, стародавний, Чек немедленно откликнулся и подал дельную мысль.

— Слушай сюда, — сказал Чек Баландину. — Сделаем так… Примерно через сорок минут они остановились на углу улицы, откуда был хорошо виден залитый асфальтом и огороженный проволочной сеткой пустырь, на котором располагалась платная стоянка. Ворота стоянки по случаю дневного оживления были открыты настежь, и через них то и дело въезжали и выезжали автомобили. Чек издали увидел, как сверкает на солнце ярко-красная крыша его «хонды», и у него защемило сердце. «Хонда» была частью его прежней жизни, в которой все было просто, понятно и доступно.

Теперь их было трое. Третий, неряшливо одетый субъект примерно одного с Чеком возраста, длинноволосый, с неопрятным пушком на щеках и верхней губе, нетерпеливо переминался с ноги на ногу и настороженно косился на Баландина, чуя в нем главного.

— Ну, чего делать-то? — спросил он наконец. Баландин окинул его долгим внимательным взглядом, от которого небритый субъект слегка увял и сказал:

— Работать, сява, работать. Вот мой кореш тебе объяснит, чего делать.

Длинноволосый повернулся к Чеку.

— Красную «хонду» на стоянке видишь? — спросил Чек. — Вон, рядом с микроавтобусом… Да, она самая. Пригонишь ее сюда. Вот ключ и деньги на оплату стоянки. Не волнуйся, все чисто, машина моя.

— Твоя, да? — насмешливо сказал длинноволосый. — Может, у тебя и документы на нее есть?

Чек открыл было рот, но тут Баландин толкнул его локтем в ребра.

— Это не твое дело, — сказал Чек ровным голосом.

— Я так и думал, — сказал небритый. — Так бы и сказали, что надо тачку стырить…

— Молчи, урод, — внезапно вмешался в разговор Баландин. — Тачку стырить — это значит выпасти ее, взломать, угнать и продать, а тебя, козла, всего-то и просят, что забашлять за стоянку, культурно открыть машину родным ключом, проехать на ней сотню метров и получить за это сотню баксов. Если такая работа для тебя чересчур стремная или у тебя баксы из задницы пачками вываливаются, никто тебя не держит. Вали отсюда на все четыре стороны, продолжай стрелять мелочь на пиво, недоносок…

— Так я же не отказываюсь, а просто вношу ясность в терминологию, сказал небритый, не упустив случая блеснуть эрудицией. — А за «козла», папаша, можно и ответить.

— Кошак помойный тебе папаша, — пренебрежительно отозвался Баландин. Перед кем ответ держать, перед тобой, что ли, вошь лобковая?

Небритый шмыгнул носом и размашисто провел по верхней губе рукавом засаленной голубой рубашки.

— Эх, — сказал он, — некультурный ты человек, мужик! Ну, где ваши баксы?

Баландин вынул из кармана стодолларовую бумажку и ловко отдернул руку, когда небритый потянулся за деньгами.

— Спокойно, — сказал он. — Бабки получишь, когда пригонишь тачку. И учти, урод, если из салона что-нибудь пропадет, я тебе ноги повыдергаю.

Длинноволосый неторопливо тронулся в путь. Чек покосился на Баландина. Тот едва заметно пожал плечами: сам придумал, сам и решай, как действовать. Чек перехватил поудобнее увесистый полиэтиленовый пакет, который держал в руке, и быстрым шагом двинулся вперед, выходя в тыл стоянки.

Он обогнул проволочный забор, небрежно дымя сигаретой, и остановился напротив своей машины. Быстро оглядевшись по сторонам, он присел на корточки, вынул из пакета купленные полчаса назад в хозяйственном кусачки и принялся быстро и деловито резать проволочную ограду, остановившись лишь тогда, когда в сетке образовалась дыра, достаточная для того, чтобы в нее протиснуться.

К тому времени, как он закончил свою работу, небритый как раз успел расплатиться с охранником стоянки и появился в дверях кирпичной будки, стоявшей у ворот. Чек поспешно нырнул в росшие поблизости кусты. Здесь было душно, пыльно и воняло дерьмом. Чек покосился направо и увидел в метре от себя подсохшую кучку, над которой с жужжанием кружили жирные мухи. Рядом валялась пустая винная бутылка и несколько пожелтевших окурков. Судя по всему, это место пользовалось у народа популярностью.

Чек торопливо отвел взгляд и увидел, как длинноволосый, подойдя к его «хонде», взялся одной рукой за ручку дверцы, а другой вынул из кармана ключ. Немедленно откуда-то возникли двое крепких, спортивного вида молодых людей в джинсах и темных футболках. Длинноволосого заломали настолько профессионально, что он не успел даже рот открыть. Его скрутили в бараний рог, ударили сначала по шее, потом по почкам, и затолкали на заднее сиденье стоявшего рядом с «хондой» ржавого полугрузового микроавтобуса, имевшего такой вид, словно он простоял здесь последние полторы сотни лет, не трогаясь с места.

Спортивных парней Чек не знал, но микроавтобус был ему знаком. Пару раз, выполняя задания Канаша, он видел поблизости эту ржавую жестянку, выполнявшую в конторе самые разнообразные функции — от передвижного пункта прослушивания до допросной камеры на колесах.

Двигатель микроавтобуса ожил и затарахтел, пропуская один цилиндр. Грязно-белая жестяная коробка тронулась с места и с неожиданной резвостью покатилась в сторону ворот. Чек проводил микроавтобус глазами до самого утла, за которым прятался Баландин, и выбрался из своего укрытия, чувствуя себя голым и выставленным на всеобщее обозрение.

Теперь, когда настал его черед действовать, собственный план показался Чеку верхом безумия. Канаш вполне мог поставить здесь не одну, а две группы наблюдения, да и помимо Канаша наверняка существовали люди, горевшие желанием пообщаться с Николаем Чекановым накоротке, в интимной обстановке где-нибудь на Лубянке или где у них там главная контора…

Чек понял, что если не начнет действовать сию же секунду, то так и останется стоять на месте до тех пор, пока подмена не обнаружится и люди Канаша не вернутся, чтобы погрузить его в свой ржавый микроавтобус. Он набрал полную грудь воздуха, резко выдохнул, выбросил из головы все до единой мысли и полез в дыру.

Скользя между горячими пыльными бортами машин, он добрался до «хонды» и запустил руку под задний бампер. Запасной ключ лежал в жестяной коробочке из-под индийского чая, прикрепленной к корпусу машины с помощью магнита. В силу своей рассеянности Чек частенько забывал ключ от машины в самых неожиданных местах, и заначка под задним бампером не раз выручала его из неприятных положений.

Открыв дверцу, он ужом скользнул на переднее сиденье, стараясь не поднимать головы, чтобы его не заметили охранники у ворот. Регистрационный талон на автомобиль лежал у него в кармане, но Чек не хотел рисковать, вступая в переговоры с охраной: предусмотрительный Канаш мог им заплатить, а посланные ГРУ ищейки — запугать их до полусмерти уголовной ответственностью за недонесение. Когда Чек поделился своими планами с Баландиным, тот вполне компетентно растолковал ему, что он полный кретин, раз связался с разведкой. Теперь при желании ему можно было пришить измену Родине и с чистой совестью укатать в лагерь хоть на всю жизнь.

Объемистая сумка с аппаратурой стояла на полу рядом с пассажирским сиденьем — именно там, где оставил ее Чек. Он дернул замок и бросил беглый взгляд вовнутрь, чтобы убедиться, что в его отсутствие в сумке никто не шарил. Он увидел серый угол ноутбука и металлическое поблескивание сложенного штатива. «Минольта» в потертом кожаном чехле. Видеокамера и прочие мелочи тоже были на месте. Чек застегнул сумку и запустил руку под приборную панель. Укрепленная с помощью липкой ленты пластиковая коробочка с компакт-диском была здесь. Он оборвал скотч и затолкал коробочку за пазуху.

Пока он партизанил, Баландин, оказывается, уже успел поймать такси и ждал его в двух шагах от ворот стоянки. Чек повалился на заднее сиденье рядом с хромым, все еще не в силах поверить, что задуманная им рискованная операция удалась на все сто процентов.

— Слушай, — сказал он Баландину, когда машина тронулась, и стоянка скрылась из виду за поворотом дороги, — а ведь получилось! Поверить не могу, ей-богу!

У него был такой радостно-возбужденный тон, что таксист обернулся.

— Что получилось-то? — спросил он. — Вид у тебя, парень, такой, словно ты банк грабанул.

— Банк — чепуха, — сказал Баландин раньше, чем Чек успел открыть рот. — С бабой он договорился. Полгода за ней ходил, как телок за мамкой, все подойти не решался. А я ему говорю: чего ты, мол, как не мужик? Подойди, познакомься… Вот он и отважился. Так, говоришь, все путем? — обратился он к Чеку.

— Ага, — сказал Чек.

— Ну и правильно, — одобрил таксист. — Бабы — они все одинаковые. Бывает, глянешь на нее — ну, чистая королева. Куда, думаешь, мне с моим-то рылом да с моими бабками… А как дойдет дело до платы за проезд, так и оказывается, что она вполне не против натурой расплатиться, чтобы какую-нибудь десятку сэкономить. У меня, слышь, шурин сантехником в домоуправлении работает. И вот вызывает его как-то раз одна такая интеллигентная цаца…

Он с красочными подробностями описал способ, которым расплатилась с его шурином-сантехником «интеллигентная цаца», и перешел на своего знакомого, который водил троллейбус и тоже был знатоком скрытой сущности женской натуры, но тут, к счастью, поездка закончилась. Баландин, который слушал болтовню таксиста с совершенно непроницаемым выражением лица, сунул ему десять долларов и отказался от неуверенно предложенной таксистом сдачи.

— Оставь себе на презервативы, — сказал он.

— СПИД не спит, да? — весело спросил таксист. — И то верно!

Он захлопнул дверцу и укатил.

— Трепло ты, сява, — сухо сказал Баландин.

— Да ладно, — отмахнулся Чек. — Тоже мне, нашелся вождь и учитель… Ты мне лучше скажи, почему мы до места не доехали?

— Потому что там, на месте, может всякое случиться, — ответил Баландин. — А из-за твоего длинного языка этот член на колесах нас сфотографировал во всех подробностях. Так что шевели поршнями, сява, время уже поджимает. Нехорошо заставлять клиента нервничать.

Глава 12

Николай Аверкин прибыл на место встречи минута в минуту. Для этого ему пришлось немного потянуть время, поскольку нанятый им таксист всю дорогу безбожно гнал машину — видимо, просто в силу привычки, поскольку Аверкин его об этом не просил. Впрочем, в конечном итоге эта спешка оказалась весьма кстати: Николай использовал сэкономленное время для того, чтобы зайти в кафетерий и не спеша выпить бутылочку ледяной, прямо из холодильника минералки. Утренний хмель к этому времени уже выветрился, оставив после себя только тупую головную боль, глухое раздражение и мучительную сухость во рту.

Выпив минералки, Аверкин немного ожил. Теперь предположение о том, что вся история с шантажом есть просто неудачный розыгрыш, задуманный и приведенный в исполнение Забродовым, уже не казалось ему таким бесспорным. Шутка действительно была настолько глупой, что Забродов, пожалуй, не только не засмеялся бы, предложи ему кто-нибудь принять участие в подобной мистификации, но и дал бы шутнику в морду, чтобы прочистить мозги. Хороши шуточки!

«Но если это не Забродов, то кто? — размышлял Аверкин, вступая под тенистые своды старого, заложенного еще во времена последнего императора, парка, теперь ставшего более всего похожим на смешанный лес. — Кто еще мог знать обо мне столько всякой всячины? Как ни крути, а все-таки легче поверить в то, что Забродов свихнулся и начал чудить, чем в то, что кому-то оказалось по плечу проникнуть в компьютерную сеть нашего Управления. И, главное, зачем! Не для того, чтобы выведать стратегические секреты, а всего-навсего с целью почистить карманы бывшему сотруднику Управления Аверкину… Не генералу какому-нибудь и не заслуженному пенсионеру, который всю жизнь просидел резидентом где-нибудь в Штатах, а майору, каких в управлении сотни, который только и знал, как взрывать, стрелять и командовать небольшими подразделениями… Нет, это же бред какой-то! Если это не Забродов, то наверняка кто-нибудь из его учеников и, так сказать, духовных наследников. Он ведь не один такой кретин у нас в спецназе, а просто самый ярко выраженный. Были ведь и другие… последователи и подражатели, черт бы их подрал. Помнится, в Афганистане даже мода такая пошла среди наших — читать Коран. Не в подлиннике, конечно, таких героев не нашлось, но хотя бы в переводе. Читать и обращаться к Забродову за истолкованием темных мест, как будто он не капитан спецназа, а какой-нибудь вшивый муфтий с репьями в бороде. Так что зря я, пожалуй, на Иллариона грешил. Надо бы позвонить и извиниться, а то, говорят, дурные мысли сильно портят ауру и загрязняют астрал…»

Войдя в парк, Аверкин сразу свернул направо и пошел по глухой тенистой аллее, считая скамейки. Эта часть парка посещалась довольно редко — видимо, из-за того, что была засажена старыми, в полтора обхвата, почти черными елями. Здесь было сумрачно и темновато, на растрескавшемся асфальте в великом множестве валялись еловые шишки, похожие на крупную чешуйчатую морковь светло-коричневого цвета. Где-то в отдалении гулко, на весь парк, лаяла собака — вероятно, заметила одну из белок, которых здесь было почти столько же, сколько шишек. Аверкин заметил, как похожий на живой струящийся язычок пламени зверек соскользнул вниз по еловому стволу, стремительно пересек аллею и пулей взлетел на другое дерево. Казалось, что до города отсюда не меньше сотни километров, хотя до ближайшей станции метро было не, более пятнадцати минут ходьбы.

Наконец впереди показалась нужная скамейка. Аверкин приблизился к ней, смахнул с деревянного сиденья сухую хвою и мелкий мусор и сел, поставив рядом сумку, внутри которой лежала пустая обувная коробка. Он посмотрел на часы, отметил про себя, что горе-шантажист страдает от недостатка не только ума, но и пунктуальности, закурил и стал ждать.

Где-то вдалеке продолжала монотонно лаять собака, слышался веселый визг резвившейся в детском городке ребятни. Этот звук напомнил ему о дочери, хотя та давно уже вышла из младенческого возраста. Аверкин улыбнулся, согретый этим воспоминанием, и немного расслабился. Сидя на скамейке в самой глухой части старинного парка, он решил, что ему ничего не угрожает.

На аллее появился прохожий. Это был молодой человек субтильной и довольно интеллигентной наружности, совершенно незнакомый Аверкину и потому наверняка не имевший никакого отношения к делу, которое привело сюда бывшего майора. На плече у молодого человека висела довольно тяжелая на вид дорожная сумка. «В сумке, наверное, дискеты с касающейся меня информацией, — внезапно развеселившись, подумал Аверкин. — Полная сумка дискет и компакт-дисков, а на них вся моя подноготная: где служил, с кем пил, сколько баб у меня было и какие поименно, и какой у меня был стул второго декабря тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Вот сейчас он подойдет, сядет рядом и потребует денег, и тогда я ему с чистой совестью дам в рыло, да так, чтобы уши отклеились».

Молодой человек подошел к скамейке и уселся в полуметре от Аверкина, со вздохом облегчения поставив на сиденье свою сумку. Он тоже закурил и стал молча смотреть вверх, словно увидел в нависающих над аллеей еловых ветвях что-то безумно интересное. Несколько секунд Аверкин разглядывал его, с подчеркнутым удивлением подняв брови, но потом решил плюнуть и отвернулся. Молодой человек, хоть и был далеко не лучшим образом воспитан, наверняка оказался здесь совершенно случайно.

— Погода сегодня просто загляденье, — вдруг нарушил молчание молодой человек. Его голос показался Аверкину смутно знакомым, но он узнал его только после того, как его незнакомый собеседник, не дождавшись ответа, продолжил разговор:

— Вы деньги принесли, Николай Андреевич?

Аверкин вздрогнул и быстро повернулся к молодому человеку. Его опытный глаз сразу отметил, что огромные, на пол-лица солнцезащитные очки мешают тому смотреть, а значит, надеты исключительно для маскировки. «Черт возьми, — подумал Аверкин, сразу припомнив версию Забродова и Мещерякова о том, что шантажист — молодой способный компьютерщик из службы безопасности „Эры“. Выходит, ребята были правы, а я свалял дурака. А чего я, собственно, испугался? Это же сопляк, я его одним пальцем пополам перешибу».

— Кто вас послал, юноша? — спросил он неприветливо.

— Я действую от собственного имени, — ответил молодой человек. Учтите, у меня нет времени на то, чтобы поддерживать пустые разговоры. Я понимаю, что расставаться с деньгами тяжело, но поймите и вы меня: я проделал работу, которая под силу очень немногим моим коллегам. Это был в некотором роде шедевр, так что я заслуживаю вознаграждения, раз уж вы не хотите, чтобы этот шедевр был обнародован. Так вы принесли деньги?

Вместо ответа Аверкин похлопал по своей сумке и, открыв клапан, продемонстрировал молодому человеку угол обувной коробки. Ему вдруг захотелось рассмеяться. Сопляк вел себя так, словно продавал подержанный велосипед, и в ближайшем будущем ему предстояло за это поплатиться.

— А где материалы? — спросил Аверкин. Молодой человек показал ему коробочку, внутри которой оказался радужно переливающийся компакт-диск.

— Ну, знаете ли, — сказал Аверкин. — И вот за это я должен отдать двадцать тысяч? Откуда мне знать, что это не какая-нибудь компьютерная игра или музыкальная запись?

— Резонно, — сказал молодой человек. Он вдруг полез в свою сумку и вынул оттуда серый чемоданчик ноутбука. Откинув крышку, он включил переносной компьютер. Аверкин, имевший о компьютерах самое поверхностное представление, с невольным интересом наблюдал за его действиями.

— Это что же, — спросил он, — вы вычислили меня с помощью вот этой штуковины?

Молодой человек кивнул и показал на экран.

— Вот, — сказал он, — полюбуйтесь. Вот это — ваше досье в «Кентавре»… обратите внимание, какое оно объемистое. Вам не кажется, что ваше руководство чересчур активно сует нос в вашу личную жизнь? А вот это выдержки из вашего личного дела, которое хранится в известном вам учреждении. Тут все гораздо более подробно и увлекательно, да оно и понятно: военные мемуары и шпионские истории всегда интереснее отчетов о торговых сделках… Вы убедились в том, что я не пытаюсь продать вам фуфло, не так ли? Теперь, если вы будете так любезны передать мне деньги, я нажму вот эту клавишу, и вся информация будет бесследно уничтожена.

— Черта с два, — сказал Аверкин. — Что я вам, мальчик? Стертую информацию можно восстановить, это известно даже такому далекому от компьютеров человеку, как я.

— Не всегда, — сказал молодой человек. — Впрочем, я могу отдать вам диск. Можете повесить его под лобовым стеклом машины, сейчас многие так делают. А можете просто уничтожить любым способом:

— А где гарантия, что у вас нет копии? Кончатся у вас эти деньги, и вы возьметесь за меня снова…

— А зачем? — пожал плечами молодой человек. — Во-первых, я уже убедился, что с вас много не возьмешь, а во-вторых, мы же культурные, цивилизованные люди. Зачем я стану вас злить? Мы оба начнем нервничать и доставлять друг другу неприятности, и кому от этого станет легче? Должно же существовать какое-то… ну, я не знаю… доверие, что ли. Поверьте, я вовсе не такое аморальное чудовище, каким вы меня, судя по всему, представляете.

— Неубедительно, — сказал Аверкин. — Несерьезно это все, юноша. А впрочем… Ведь выхода у меня все равно нет, правда? Бог с вами, держите.

Он вынул из сумки и передал молодому человеку пустую коробку из-под обуви. Молодой человек взял коробку и снял с нее крышку. На его лице начало медленно проступать недоумение, смешанное с обидой, и тут Аверкин, воспользовавшись тем, что руки у шантажиста были заняты, вполсилы, чтобы ненароком не изувечить, ударил его кулаком в челюсть.

Молодой человек кубарем слетел со скамейки, выронив пустую коробку. Очки слетели с его физиономии.

Он попытался встать, но Аверкин толкнул его ногой в плечо, опрокинув навзничь, быстро извлек компакт-диск из приемного отсека ноутбука и встал.

— Вот так, юноша, — сказал он. — В следующий раз, когда вам захочется поиграть в эти игры, выберите себе партнера одной с вами весовой категории.

Позади него едва слышно зашуршала, откатившись в сторону, потревоженная чьей-то ногой еловая шишка. Скорее всего, этот шум ничего особенного не означал, но Аверкин, чьи нервы были на взводе, резко обернулся, оказавшись лицом к лицу с незнакомым человеком. Он успел разглядеть только глубоко запавшие, недобрые глаза на туго обтянутой красновато-кирпичной сухой кожей костистой физиономии, и тут Баландин, коротко размахнувшись, ударил его в живот тем самым хлебным ножом, с помощью которого Чек извлек из его плеча пулю.

Аверкин успел напрячь мышцы живота, и гибкое сточенное лезвие, войдя в них больше чем наполовину, обломилось с негромким щелчком. Баландин коротко зарычал и ударил Аверкина в грудь обломком ножа. Сталь скрежетнула по кости и намертво засела между ребрами. Аверкин упал.

— Вставай, сука! — рявкнул Баландин на Чека, который стоял на коленях возле скамейки, держась за челюсть. — Собирай свое барахло! Сваливаем, живо!

Он поднял с земли пустую коробку, яростно отшвырнул ее в сторону, вывернул наизнанку сумку Аверкина, тоже отшвырнул и принялся обшаривать карманы своей жертвы. Ему достались только кошелек с мелочью, пачка сигарет и ключи от квартиры.

— Адрес его знаешь? — спросил он у Чека, который в этот момент застегивал замок своей сумки.

— Знаю.

— Поехали к нему! Должно же у него быть хоть что-то ценное, хоть какие-нибудь бабки…

Один за другим они нырнули в кусты и напрямик, избегая дорожек и аллей, двинулись в сторону выхода из парка. На аллее, где остался лежать Николай Аверкин, еще долго слышался размеренный лай охотившейся за белками собаки.

* * *

Валентин Валерьянович Канаш остановил свой «чероки» перед воротами скромной двухэтажной дачи. За низеньким забором виднелся ухоженный огород, по периметру обсаженный яблонями и грушами, ветви которых пригнулись к самой земле под тяжестью созревающих плодов. На грядках среди зеленой листвы желтели крупные кабачки, огнем горели оранжевые бока тыкв и красные пятна томатов. На посыпанной гравием площадке немного левее ворот Канаш увидел дряхлый микроавтобус грязно-белого цвета.

Хозяин дачи, плечистый здоровяк по прозвищу Чапай уже торопился к воротам со стороны дома. Он был раздет до пояса, и солнце играло на его загорелой коже, под которой мягко перекатывались тугие бугры накачанных мускулов. Чапай открыл ворота и снова закрыл их, когда Канаш загнал машину во двор.

— Ну что, орлы, — сказал Канаш, выходя из машины, — потрудились вы сегодня на славу. Я вам этого не забуду. Большое дело сделали! Этот говнюк мне столько крови попортил, что вспомнить тошно. Вы с ним говорили?

— Вы же не велели, — ответил Чапай. — Да и чего с ним, козлом, разговаривать? Если бы знать, о чем его спрашивать, тогда бы мы, конечно, его к вашему приезду раскололи. Он же мозгляк, такого пугни чуток, он и посыплется.

— Это точно, — сказал Канаш. — А урожай у тебя, я вижу, ничего, мировой.

— Год урожайный, — сказал Чапай. — Да и теща старается. Она у меня как трактор. Как встанет с утра пораньше кормой к небу, так до вечера и не разгибается. И вроде бы даже кайф от этого ловит.

— Ладно, — перебил его Канаш, которого сельскохозяйственная тематика в данный момент волновала в последнюю очередь. — Веди, что ли.

Чапай проводил его в дом, услужливо открывая перед ним двери, забежал вперед и откинул крышку устроенного по старинке погреба. Канаш осторожно спустился вниз по крутой приставной лесенке и очутился в неожиданно просторном помещении с кирпичными стенами и сыроватым земляным полом. По стенам тянулись казавшиеся бесконечными стеллажи, густо заставленные банками — как пустыми, так и заполненными всевозможными соленьями, вареньями и маринадами урожая прошлого года. С потолка на грязном витом шнуре свисала мутная лампочка, а прямо под лампочкой стоял деревянный стул, к которому был с помощью бельевой веревки прочно прибинтован какой-то совершенно незнакомый Канашу субъект лет двадцати пяти, длинноволосый, небритый и явно нуждавшийся в том, чтобы его как следует помыли. Напарник Чапая по кличке Клюв сидел на ларе для картошки, бдительно следя за тем, чтобы пленник не дал деру.

— Это что за обезьяна? — спросил Канаш, указывая на пленника. — Опять ты, Чапай, за старое взялся? Сколько раз тебе говорить: кончай самодеятельность! Засыплешься когда-нибудь на своих делишках! Из-за тебя у нас неприятности будут. Ладно, где у тебя мой человек?

— К-как это? — переспросил Чапай. Он казался растерянным и явно не понимал, чего от него хотят. Более сообразительный Клюв медленно встал с ларя и задумчиво ухватил себя всей горстью за огромный нос, благодаря которому и получил свое прозвище. — Как это — где? Да вот же! Какая самодеятельность, Валерьяныч, о чем вы?! Вот же он, он же ваш, а никакой не мой! Вы же сами велели…

— Так, — сказал Канаш, начиная понимать, что его опять обвели вокруг пальца. — Та-а-ак… Я велел, да? Это я, по-твоему, велел привести сюда этого шимпанзе? Этого гамадрила? А ну, повтори, что я вам велел!

— С-следить за стоянкой, — заикаясь от волнения, сказал Чапай. — За к-красной «х-хондой». Сами ее показали, прямо пальцем, помните? Велели, когда придет хозяин, брать его за жабры и в-везти сюда. Вот мы и привезли.

— Хозяин, — повторил Канаш. — Хозяин красной «хонды», а не этот орангутанг!

— Так он же и есть хозяин! — взмолился Чапай. — За стоянку заплатил, ключ от тачки у него… Он же уехать на ней собирался. Что же нам, документы у него спрашивать? Вы бы нам хоть фотографию дали!

— Я дал вам его описание, — сквозь зубы процедил Канаш, разглядывая пленника, который с испугом переводил вытаращенные глаза с него на Чапая и обратно.

— Описание! — мало-помалу приходя в себя, воскликнул Чапай. — Так он же под него подходит, под ваше описание! И возраст, и рост, и машина… А что небритый, так лично у меня за сутки такая щетина вырастает, что два раза в день бриться приходится.

Пленник, который, видимо, раньше всех разобрался в ситуации, вдруг принялся мотать головой и громко мычать сквозь грязную тряпку, которой был заткнут его рот. Канаш протянул руку, выдернул изо рта пленника импровизированный кляп и брезгливо вытер пальцы о штанину.

— Ты кто такой? — грозно спросил он, испытывая сильное желание сопроводить вопрос увесистой затрещиной. — Зачем полез в чужую машину? Где ты взял ключ, недоносок?

Пленник попытался ответить, закашлялся, всхлипнув, втянул в себя воздух, некоторое время отплевывался от пыли и застрявших во рту ниток и лишь после этого смог заговорить.

— Ей-бо, начальник, я тут ни при чем, — прохрипел он, глядя на Канаша слезящимися собачьими глазами. От него разило перегаром и застарелым потом с такой силой, что Валентин Валерьянович не выдержал и отступил на шаг. Подставили меня, мамой клянусь, подставили! Сто баксов обещали, а я человек небогатый, для меня и сотка — деньги… Ключ дали. Подгони, говорят, тачку, а мы тебе за это сотню отстегнем. Я сразу почуял, что тут что-то не так…

— Зачем же в машину полез, раз такой чуткий? — без особого интереса спросил Канаш, которому уже было ясно все, кроме одного: что теперь делать с этим недоумком.

Длинноволосый замялся. Чапай, в котором так и бурлила энергия, подскочил к нему со спины и сделал то, о чем минуту назад мечтал сам Валентин Валерьянович: с размаха съездил пленнику по шее, так что тот едва не свалился на пол вместе со стулом.

— Отвечай то, что у тебя спрашивают, сука! — проревел Чапай. В этом реве Канаш без труда уловил нотки облегчения: Чапай был доволен, что недоразумение разъяснилось. — Говори, падло, пока я тебе рыло не расковырял!

Он снова занес над головой длинноволосого увесистый кулак, но Канаш остановил его коротким движением указательного пальца.

— Замолчи, — сказал он Чапаю. — Знаешь, как моя бабка говорила? Если бог ума не дал, руками не маши… На месте надо было разбираться, а теперь я без тебя справлюсь. Работнички, мать вашу… Ну, — продолжал он, переводя взгляд своих серых и непроницаемых, как булыжники, глаз, на пленника, — так зачем же ты полез в чужую машину, если чувствовал, что делать этого не следует?

— Так ведь… ну… так ведь сто долларов! Да еще этот, с железными зубами, хрипатый… Как глянет, так и мороз по коже. Так и кажется, что вот-вот в глотку вцепится клешнями своими беспалыми…

— Беспалыми, говоришь? — переспросил Канаш.

— Жуть! — подтвердил длинноволосый. — На правой руке двух пальцев не хватает, а левая и вовсе как ухват. Рожа, как у упыря — одни мослы да железные зубы, глядеть страшно…

Канаш с трудом сдержал вертевшееся на языке ругательство. Ситуация на глазах выходила из-под контроля. Баландин, которому полагалось если не подохнуть, то, по крайней мере, еще как минимум неделю валяться брюхом кверху и справлять нужду под себя, приходя в норму после вчерашнего ранения, остался на ногах и продолжал активно действовать.

— А второй? — сдавленным от ненависти голосом спросил Канаш.

— А что второй? Парень как парень, моего примерно возраста, с виду приличный… Сказал, что тачка его, только я не поверил.

— Зря не поверил, — рассеянно сказал Канаш. — Тачка действительно его… Больше они тебе ничего не говорили?

— Да нет…

— Естественно. — Канаш вздохнул. — Ну, и что прикажешь теперь с тобой делать?

— Как что? — Тон длинноволосого был рассудительным, но мутноватые поросячьи глазки беспокойно бегали из стороны в сторону. — Как это — что делать? Отпустить, вот и все дела. Вы меня не знаете, я вас не видел… Вы же сами сказали, что вам не меня надо. Ошибочка вышла, так я же не в обиде. С кем не бывает? Вы же не милиция, вам протокол писать не надо — бумагу марать, время тратить…

Канаш, не слушая, повернулся к нему спиной и встретился взглядом с понимающими глазами Клюва, которые блестели по бокам его огромного носа, как две переспелые вишни.

— Вы догадались хотя бы завязать ему гляделки? — спросил Валентин Валерьянович.

Клюв развел руками.

— Кто же знал, что это не тот? — негромко и растерянно сказал он. — Да и вы насчет этого никаких указаний не давали.

— Черт бы вас побрал, — сказал ему Канаш. — Ну, что теперь делать с этим ублюдком?

— А может, пусть идет? — неуверенно предложил Чапай. — Не мочить же его теперь, в самом-то деле…

Пленник, который к этому времени уже прекратил свою бессвязную речь и с вполне понятным интересом прислушивался к разговору, вскинул голову, как ужаленная слепнем лошадь.

— Да вы что, мужики?! — воскликнул он. — Да за что же меня мочить? Да я же… я… могила, вот! Христом-богом прошу, у меня батя инвалид, семь лет с кровати не встает, он же помрет без меня на хрен, сгниет в своей хрущевке, как мышь в трехлитровой банке…

Его речь становилась все более бессвязной, в конце концов превратившись в нечленораздельный вой. Канаш поморщился и коротко дернул подбородком. Понятливый Чапай размахнулся и ударил пленника по лицу. Раздался трескучий звук, голова длинноволосого мотнулась к плечу, и он замолчал на полуслове. Его нижняя губа буквально на глазах распухла, и на ней выступила кровь.

— Не знаю, — сердито проворчал Канаш, — не знаю… Мне совершенно недосуг заниматься чепухой. Решайте сами, как с ним быть, только имейте в виду: если из-за этого у нас будут неприятности, я начну не с него, а с вас, и уж тогда я буду точно знать, как мне поступить.

Он повернулся на каблуках и двинулся к лестнице.

— А машина? — спросил Клюв.

— Что — машина?

— Как быть с машиной — продолжать наблюдение или как?..

— Забудьте про нее, — сказал Канаш. — Вы что же думаете, к ней теперь еще кто-нибудь подойдет? Даже и не надейтесь, ребята. С машиной мы с вами сели в лужу, так что сидите тут и ждите указаний.

Он поднялся наверх, уверенно скрипя ступеньками приставной лестницы, и через минуту оставшиеся в подвале услышали, как гулко хлопнула входная дверь. Клюв скорчил вслед своему начальнику пренебрежительную гримасу, вынул из-за пояса джинсов «ТТ» и повернулся к Чапаю.

— Ну, так как? — спросил он. — Сразу пришьем этого хмыря или просто отрежем ему язык?

— Христом-богом… — снова заголосил длинноволосый. Клюв, не оборачиваясь, направил на него пистолет и взвел курок.

— Еще раз вякнешь — получишь пулю, — спокойно сказал он. — Не мешай людям разговаривать, козел. Так как, Чапай? Какой вариант тебе больше в масть? Лично я за то, чтобы шлепнуть этого чудика. Нет человека — нет проблемы. А?

— Вот забирай его к себе домой и там шлепай, — проворчал Чапай. Особенно из этой своей гаубицы. И так соседи косятся, а ты еще стрельбу устроить собираешься…

— Можно ведь и без стрельбы, — возразил Клюв. — Неужели у тебя в хозяйстве ножа не найдется? Чапай недовольно поморщился.

— Кровища, — сказал он. — Некогда мне тут с половой тряпкой ползать, мне еще карниз поправить надо, и вообще…

Тут он заметил, что Клюв незаметно для пленника подмигивает ему и корчит страшные рожи, пытаясь что-то сказать без слов, и его осенило. Он кивнул и сделал озабоченное лицо.

— Вообще-то, можно его просто придушить, — сказал он. — И тихо, и чисто, и концы в воду. А язык резать бесполезно. Он же грамотный, наверное, гад. Сразу в ментовку поскачет заявление писать.

Пленник, который был ни жив ни мертв от страха, издал тихий скулящий звук и отчаянно замотал головой, давая понять, что никуда не поскачет и ничего не станет писать. Говорить он не отваживался, хорошо помня о сделанном Клювом предупреждении. Клюв обернулся и уставился на него через плечо.

— Ну, чего мычишь, недоносок? — снисходительно спросил он. — Побежишь к мусорам?

Длинноволосый снова замотал головой с таким энтузиазмом, что засаленные патлы несколько раз хлестнули его по небритым щекам.

— А если они сами к тебе придут и станут спрашивать? — продолжал неумолимый Клюв, поигрывая заряженным пистолетом.

Пленник опять замотал головой, не сводя слезящихся глаз с оружия.

— И что ты предлагаешь? — насмешливо поинтересовался Клюв. — Отпустить тебя, что ли? Вот ты бы на моем месте что сделал — отпустил?

Длинноволосый энергично закивал, шмыгая носом. По его щекам потекли слезы, губы задрожали, кривясь в умильной улыбке. Клюв недоверчиво покачал головой.

— Да? А вот мне кажется, что ты бы меня давно пришил, чтобы за свою задницу не волноваться.

Он бросил короткий взгляд на Чапая, и тот немедленно включился в игру.

— Да ладно тебе, Клюв, — сказал он примирительно. — Чего ты привязался к человеку? Ты же видишь, он нормальный парень. Не орел, конечно, но зато свой в доску, не стукач какой-нибудь. Правда, мужик? — Длинноволосый снова кивнул, с надеждой глядя на Чапая. — Ну вот, видишь! Пускай бы шел на все четыре стороны. Он же не виноват, что мы с тобой лоханулись. Ты посмотри на него! Он же все понимает. Понимаешь ведь? Видишь, понимает. — Он вдруг грозно сдвинул брови к переносице и одним стремительным движением подскочил к пленнику, нависнув над ним, как грозовая туча. — Что ты понимаешь?! — рявкнул он. — Что ты понимаешь, сучья морда?! Ну, говори, что ты понимаешь!

Пленник испуганно отшатнулся и непроизвольно пискнул.

— Ий-я… я… н-не знаю, — с трудом выдавил он, бегая глазами по углам помещения. Смотреть в потное и злое лицо Чапая он был не в силах. Н-ничего не знаю, — уже более уверенно добавил он, поняв, что нащупал верный путь. — Ничего не видел, целый день спал с бодуна…

— А? — спросил Чапай, оборачиваясь к Клюву.

— Ну, не знаю, — сказал тот, очень удачно копируя Канаша. — По мне, так проще его все-таки замочить.

— И вот вечно ты так, — ворчливо сказал Чапай, — замочить, замочить… Прямо маньяк какой-то. Ты к психиатру не обращался?

— Фильтруй базар, — процедил Клюв. В его темных глазах искрилось тщательно подавляемое веселье, но пленник этого видеть, конечно же, не мог, а если бы даже и смог, то все равно не понял бы, что так развеселило одного из его мучителей. — Я так понял, что мочить ты его не хочешь, а хочешь, наоборот, отпустить. В группе я старший, но мы в твоем доме, так что положение у нас получается примерно одинаковое, и приказывать мы друг другу не можем. Голосовать тоже бесполезно, потому как нас всего двое. Получается тупик. Что делать? Предлагаю его разыграть. У тебя карты с собой?

— Всегда со мной, — ответил Чапай.

— Мужики… — проскулил пленник. Клюв стремительно обернулся к нему и ткнул его в лоб стволом пистолета.

— Я что сказал? — рявкнул он. — Сиди и не вякай. Мы с Чапаем сейчас вроде парламента, а ты как бы народ. И нечего лезть своим небритым рылом в государственные дела. Развели, понимаешь, плюрализм. Сдавай, Чапай.

Чапай принялся тасовать засаленную колоду, незаметно косясь на пленника. Длинноволосый позеленел, как лежалый покойник. Его била крупная дрожь, по лицу струился холодный пот, перемешанный со слезами, которые непроизвольно текли из мутных поросячьих глазок. Из носа тоже текло, и с распухшей нижней губы свисала длинная нитка розовой слюны. Он был полностью раздавлен, и Чапаю стало противно, как будто перед ним сидел гигантский слизняк, на которого невзначай наехал грузовик.

— Ты не переживай, браток, — говорил тем временем Клюв, обращаясь к пленнику. — Все не так уж плохо. У тебя шикарные шансы — пятьдесят на пятьдесят. Если Чапай выиграет, дадим тебе на пиво и отпустим с миром. А если выиграю я, мы все сделаем быстро и почти не больно. Но мне, знаешь ли, в картах не везет. Я все больше по бабам. С бабами у меня полное взаимопонимание, а вот карта меня не любит… Ну что, Чапай, вскрываемся?

Он бросил свои карты на стол и с улыбкой посмотрел на напарника. Если бы эта игра велась всерьез, судьба длинноволосого была бы решена: Клюв набрал ровно двадцать одно очко, в то время как у Чапая оказалось семнадцать. Но это был спектакль, который с теми или иными вариациями разыгрывался не первый раз, и поэтому Чапай, торжествующе хлестнув своими картами по крышке стола, воскликнул:

— Ага! Сколько раз я тебе говорил: не лезь ты играть, если фарта нету…

Он вынул из кармана пружинный нож и подошел к пленнику.

— Ну что, брателло, — сказал он, — повезло нам с тобой сегодня. Отыграл я тебя, так что с тебя причитается. Только имей в виду: если что, я тебя из-под земли достану. Я тебя выручил, я тебя в случае чего и закопаю прямо живьем, запомни. Прямо тебе скажу: влез ты в нехорошую историю, и жить тебе сейчас надо тихо-тихо, как будто тебя и вовсе на свете нету. Дорогу сюда забудь. Это конспиративная квартира ФСБ, тут кругом наши люди, так что, если появишься поблизости, назад уже не вернешься.

При этих словах Клюв страшно вытаращил глаза, надул щеки, зажал ладонью рот и поспешно отвернулся. Чапай неодобрительно покосился на него и снова перевел взгляд на пленника, который на протяжении всей его речи непрерывно кивал головой, словно пшено клевал.

— Подписку о неразглашении я с тебя брать не буду, — продолжал Чапай. — Думаю, ты разумный парень и не станешь по собственной воле искать себе неприятности. Правда ведь, не станешь?

Он ненадолго задержал блестящее лезвие ножа возле глаз пленника.

— Клянусь мамой, — просипел тот, поскольку попытка кивнуть еще раз наверняка лишила бы его левого глаза.

— У тебя же папа-инвалид, — напомнил Клюв, — а про маму базара не было. Темнишь, гнида?

— Да ладно, — миролюбиво сказал Чапай, перепиливая веревку, — какая разница? Он ведь знает, что в случае чего мы придем не за мамой и не за папой, а за ним лично.

Когда длинноволосый, шатаясь, всхлипывая и поминутно оглядываясь через плечо, скрылся за воротами дачи, Чапай запер за ним калитку, закурил и задумчиво посмотрел на Клюва.

— Слышь, Клюв, — сказал он, — это все, конечно, хорошо, но вот Валик… Ты знаешь, мне почему-то показалось, что он не шутил насчет того, чтобы пришить этого чудика. Не нравится мне это, Клюв. Я к нему на работу охранником нанимался, а не мокрушником.

Клюв молча пожал плечами и тоже закурил, глядя в серое небо, с которого готов был вот-вот пролиться очередной дождик. Он молчал целую минуту, а потом все так же молча повернулся к Чапаю спиной и скрылся в доме. Чапай озадаченно поскреб макушку согнутым мизинцем, в три затяжки докурил сигарету и двинулся следом за ним. Он многое отдал бы, чтобы узнать, о чем думает его напарник.

Глава 13

Когда раздался звонок в дверь, Илларион Забродов вздохнул, заложил страницу, на которой его прервали, легко поднялся с дивана, сунул книгу под мышку и пошел открывать.

За дверью, как он и ожидал, стоял полковник Мещеряков, одетый довольно странно: в просторные, не первой свежести темные брюки и знакомую серую рубашку с закатанными до локтя рукавами. В таком виде он напоминал обывателя, выскочившего из дома на полчаса, чтобы сбегать в булочную и заодно пропустить кружечку пивка за углом. На плече у полковника висела спортивная сумка, а на голове красовалась легкомысленная бейсбольная кепочка с длинным козырьком и вышитым на лбу адидасовским трилистником. Сдерживая улыбку, Илларион перевел взгляд вниз, на полковничьи ноги, но вместо новеньких кроссовок, которые он ожидал там увидеть, на ногах у Мещерякова оказались поношенные туфли из мягкой темно-серой замши.

— Ну и видок, — сказал Илларион. — В поход на чужую страну собирался король.

Мещеряков недовольно поморщился и мимо Иллариона протиснулся в прихожую.

— Собирайся, — проворчал он.

Илларион запер дверь и внимательно посмотрел на Мещерякова. Выражение полковничьего лица ему не понравилось. Мещеряков прекрасно владел собой, и посторонний человек вряд ли сумел бы что-нибудь заметить, но Илларион знал полковника много лет и прекрасно видел, что тот пребывает в состоянии какого-то болезненного нервного напряжения и сосредоточенности. Губы у него были сжаты в тонкую прямую линию, а брови хмурились. Ото, подумал Илларион. Что-то случилось. Что-то очень нехорошее, поганое что-то. Давненько я его таким не видел.

— Кофе выпьешь? — спросил он самым беззаботным тоном, разом опустив все вертевшиеся на языке колкости и наводящие вопросы: ситуация явно не располагала к пустому трепу.

— Собирайся, Илларион, — повторил Мещеряков.

— Так срочно?

— Пф-ф-ф.. — Мещеряков с шумом выпустил из легких воздух и медленно опустился на стоявшую в прихожей скамеечку, словно и впрямь превратившись в проколотый воздушный шар. Он зачем-то снял свою кепку, повертел ее в руках и снова нахлобучил на голову, сильно потянув за длинный козырек. — Черт его знает, — сказал он, — срочно это или нет… Если честно, я вообще перестал что бы то ни было понимать во всей этой истории.

— Странно, — заметил Илларион. — История, казалось бы, самая незамысловатая.

— Да? Знаешь, мне даже жаль разрушать твои иллюзии.

— Иллюзии?

— Да. По поводу незамысловатости этой истории. Час назад, как раз по дороге сюда, ко мне поступила новая информация.

— Любопытно, — сказал Илларион, хотя на самом деле не испытывал никакого любопытства. Судя по выражению лица Андрея, привезенные им новости действительно были не слишком хороши. — Любопытно, — повторил Илларион, что же это за информация такая, что на тебе лица нет?

— Сейчас и на тебе не будет, — мрачно пообещал Мещеряков. — Видишь ли, мне позвонил Сорокин…

Полковник милиции Сорокин то и дело возникал на жизненном горизонте Иллариона Забродова, и всякий раз его появление бывало связано с очередными неприятностями. Это было тем более досадно, что Илларион искренне симпатизировал Сорокину. От взаимной настороженности, которую они с полковником испытывали в момент своего знакомства, давно не осталось и следа, но это не меняло дела: такая уж была у полковника Сорокина работа, что один его вид поневоле вызывал самые неприятные мысли и ассоциации. По этому поводу Илларион постоянно цитировал одну и ту же строфу из бессмертного «Дяди Степы»: «Ведь недаром сторонится милицейского поста и милиции боится тот, чья совесть нечиста». Не удержался он от любимой цитаты и теперь — отчасти в силу привычки, а отчасти для того, чтобы хоть немного разрядить обстановку.

Мещеряков терпеливо дослушал цитату до конца, ни разу не перебив Иллариона, и даже воздержался от обычных ворчливых комментариев. Илларион замолчал и выжидательно уставился на приятеля, окончательно убедившись в том, что дело плохо: если уж Мещеряков перестал ворчать, значит, ему действительно не до пустой болтовни.

— Так в чем дело, Андрей? — спросил Илларион, когда повисшее молчание сделалось нестерпимо тягостным.

— Дело в том, что мы с тобой сели в большую лужу, — мрачно сообщил Мещеряков. — Кого мы искали? Мальчишку-программиста, у которого в голове сплошные процессоры и материнские платы, так?

— Так, — подтвердил Илларион. — А что, он выкинул что-нибудь экстраординарное?

— Вот-вот, — покивал головой Андрей. — Именно экстраординарное. Настолько экстраординарное, что сам собой возникает вопрос: он ли это был? Знаешь, что сказал Сорокин? Два часа назад в институт Склифософского доставили Аверкина. Его два раза пырнули кухонным ножом среди бела дня. Насколько я понял Сорокина, врачи не уверены, будет ли он жить.

— Черт, — сказал Забродов. — Вот черт, — повторил он и опустился на корточки, привалившись спиной к стене прихожей. Он принялся рассеянно хлопать ладонью по пустым карманам, начисто позабыв о том, что сигареты остались на столе в кухне. Мещеряков покосился на него, поморщился, вынул из кармана портсигар и протянул его приятелю. Илларион благодарно кивнул, взял сигарету, повертел ее в пальцах, разминая, но почему-то не закурил, а засунул за ухо. Вид у него при этом был самый отсутствующий. — Ладно, сказал он наконец, — будем считать, что первую порцию я благополучно переварил. Давай, полковник, сыпь дальше. Это ведь, насколько я понимаю, не все?

— Правильно понимаешь, — со вздохом сказал полковник. — В общем и целом все выглядит как обыкновенное ограбление. Напали на него в парке. Место там глухое, безлюдное…

— Какого дьявола он туда поперся? — перебил Илларион. — Он же должен был сидеть дома и ждать звонка!

— Вот именно. Судя по всему, он его дождался.

— Черт! — в третий раз повторил Илларион. — Ведь договорились же, кажется, обо всем… Кстати, почему ты думаешь, что в парке он встречался именно с этим парнем?

— Если ты не станешь перебивать меня после каждого моего слова, я попытаюсь все объяснить, — пообещал Андрей. — Повторяю, выглядит все как обыкновенное ограбление: вывернутые карманы, исчезнувшие часы и бумажник, пустая сумка, которую выпотрошили и отбросили в сторону, какая-то картонная коробка… Коробка, понимаешь? Из-под обуви.

— Ты хочешь сказать, что в этой коробке он привез на место встречи деньги? — спросил Илларион. — Сто тысяч, да? Если на минуту допустить, что это правда, то получится, что друг Коля использовал нас с тобой втемную. И шантажировали его чем-то гораздо более серьезным, чем спецназовское прошлое, и деньги у него, оказывается, были, и деньги очень немалые… Ты извини, Андрей, но я предпочитаю для начала поискать другие объяснения. Уж очень мне не хочется, чтобы все было именно так. Пустая обувная коробка это, знаешь ли, чересчур легковесный аргумент…

— Согласен, — сказал Мещеряков. — Но ты опять не дослушал до конца, Илларион. Квартиру Аверкина тоже вывернули наизнанку, как и его карманы. Взяли, судя по всему, немного, но окончательно это станет ясно, только когда из Калуги приедет его жена. Не знаю, что они там искали, зато точно знаю, что диктофон, с помощью которого Аверкин должен был записать свой разговор с шантажистом, исчез.

— Подумаешь, — сказал Илларион. — Вещица полезная, на радиорынке за такую можно взять неплохие деньги. Это ничего не доказывает, Андрей. А впрочем…

— Вот именно. Если, сложить все это в кучу, получается очень интересная картинка. Ты задал правильный вопрос: зачем он поехал в этот парк? Ему совершенно нечего было там делать. Плюс коробка из-под обуви, плюс обворованная квартира, плюс исчезнувший диктофон…

Илларион легко поднялся с корточек, отнес на полку книгу, которую все еще держал под мышкой, и принялся одеваться.

— Да, — сказал он, — наверное, ты прав. Во всяком случае, время пассивного ожидания кончилось. Мы и так с тобой выжидали слишком долго. Кстати, что говорит Сорокин?

— Сорокин ничего не говорит, он пускает дым из ушей и матерится. Он уверен, что мы с тобой утаиваем от него жизненно важную для следствия информацию.

— А мы разве что-то утаиваем?

— Беда в том, Илларион, что утаивать нам с тобой нечего. То, что у нас есть, Сорокин считает пустым звуком, и он прав. Ни одной улики, ни одного прямого свидетельства — ничего, кроме разговоров, догадок и подозрений…

— Так уж и ничего, — проворчал Илларион, затягивая шнурки на ботинках. — Теперь у него есть Аверкин, который лежит в реанимации. Возле него можно сидеть и дожидаться, когда он придет в себя и начнет давать показания. Насколько я понимаю, больше ничего нашему полковнику просто не остается.

— Он тоже это понимает, — со вздохом сказал Мещеряков. — И слезно просил нас не вмешиваться.

— И поэтому ты явился сюда в таком виде, — закончил за него Илларион. — Чтобы не вмешиваться.

Мещеряков пропустил шпильку мимо ушей, дождался, когда Илларион откроет дверь, и первым вышел из квартиры.

Спустившись во двор, Илларион увидел напротив своего подъезда черную «волгу» — универсал, имевшую такой вид, словно на ней много лет возили дрова. Потускневший обшарпанный кузов пестрел многочисленными зашпатлеванными вмятинами и царапинами, два из четырех хромированных колпаков отсутствовали начисто, но над крышей кабины торчала длинная антенна радиотелефона. Забродов полунасмешливо, полуодобрительно хмыкнул: Мещеряков явно был задет за живое и взялся за дело всерьез, если приехал сюда на одной из спецмашин учебного центра. Под мятым капотом наверняка скрывался мощный форсированный двигатель, который давал ржавому драндулету отличную возможность удивить некоторых владельцев дорогих иномарок.

Усевшись за руль, Мещеряков бросил свою спортивную сумку на заднее сиденье. На вид казавшаяся совершенно пустой сумка тяжело шлепнулась на дерматиновую подушку. При этом внутри раздался приглушенный металлический лязг. Илларион подозрительно покосился на полковника, перегнулся через спинку сиденья и дотянулся до сумки.

— Гм, — неодобрительно произнес Мещеряков, запуская двигатель Илларион пропустил это междометие мимо ушей и заглянул в сумку. На дне сумки лежали смертоубойная полковничья «беретта» и две запасные обоймы. Забродов протяжно присвистнул.

— Однако, — сказал он. — А пулемета под сиденьем у тебя нет?

Мещеряков раздраженно передвинул рычаг переключения передач и рывком тронулся с места.

— Пулемета у меня нет, — ответил он, — точно так же, как и желания ни с того ни с сего очутиться в одной палате с Аверкиным — с трубочками в ноздрях и килограммом железа в кишках. Шутки кончились, Илларион. Не надо больше рассказывать мне про мальчишку, который увлекся игрой и зашел немного дальше, чем следовало. Он зашел чересчур далеко.

— Ну-ну, — ответил Илларион.

Мещеряков покосился на него, ожидая продолжения, но Забродов молчал. Он вынул из полковничьей сумки одну обойму и теперь рассеянно играл ею, то выдвигая, то со щелчком загоняя на место верхний патрон. Вид у него был самый безмятежный, словно Мещеряков вез его на рыбалку или в ресторан. Впрочем, ничего иного полковник от него и не ожидал. Ему вдруг стало неловко из-за того, что он взял с собой пистолет. С кем, в самом деле, он собрался воевать? Квартира Чеканова наверняка пуста. Скорее всего, там они не встретят не только вооруженного противника, но и вообще ничего интересного. Тогда зачем ему пистолет? Да ясно же, зачем! Мещеряков недовольно дернул уголком рта. Конечно, оружие он взял просто для уверенности в себе. Вот Забродову никакое оружие для поднятия боевого духа не требуется, он сам — оружие, да еще какое…

— Кстати, об оружии, — сказал он, прерывая затянувшееся молчание.

— Ммм? — Забродов, казалось, проснулся и с интересом посмотрел на Андрея.

— Ты не знаешь, у Аверкина дома было какое-нибудь оружие?

— Откуда мне знать? Впрочем, скорее всего, было. Это, наверное, что-то вроде профессионального заболевания. Ты знаешь кого-нибудь из наших, у кого в шкафу не лежало бы что-нибудь этакое, огнестрельное? У тебя есть, у меня есть… а чем Аверкин хуже? Было, наверное. А что?

— А то, что люди Сорокина ничего «этакого» в квартире Аверкина не нашли. На полу в спальне валялось полотенце со следами смазки, вот Сорокин и спросил меня, могло у Аверкина быть оружие или нет.

Илларион снова протяжно присвистнул.

— Весело, — сказал он. — Выходит, что помимо диска с секретной информацией по Москве теперь гуляет еще и лишний ствол. И ствол этот явно не двадцать второго калибра… Ай-яй-яй.

Услышав это «ай-яй-яй», Мещеряков быстро покосился на Иллариона. Тон Забродова не сулил новому владельцу аверкинского пистолета ничего хорошего.

Илларион в последний раз щелкнул обоймой, бросил ее в сумку, а сумку вернул на заднее сиденье.

— На дорогу, — сказал он. — Смотри на дорогу, полковник. Хватит с меня приятных неожиданностей.

Мещеряков отвернулся от него и стал смотреть на дорогу. Он был недоволен буквально всем: и дурацкой ситуацией, в которой оказался, и Забродовым, и собой, и Сорокиным, и даже генералом Федотовым, который попросил его «неофициально и предельно аккуратно», как он выразился, разобраться в этом неприятном деле. Снаружи опять пошел мелкий дождик, брызгая каплями на пыльное лобовое стекло. Мещеряков включил дворники, и их монотонный скрип немедленно начал действовать ему на нервы.

— О чем ты думаешь? — не унимался Забродов. — Поделись, а?

— Я думаю о том, когда в этой стране наведут хоть подобие порядка, проворчал Мещеряков. — Ты только вдумайся в ситуацию: я — штабной работник, кабинетная, в общем-то, фигура, а ты — отставник, пенсионер… Мое дело перекладывать бумажки, твое — греться на солнышке и удить рыбку… в крайнем случае, сторожить по ночам какую-нибудь стройплощадку. А вместо этого мы с тобой занимаемся черт знает чем — защищаем интересы мощной силовой структуры от какого-то свихнувшегося сопляка, который решил срубить немного деньжат в свободное от основной работы время… По-моему, это просто смешно.

— Гм, — откликнулся Илларион. — Вот юмористический аспект этой ситуации мне в голову как-то не приходил. А что касается порядка… Что толку пенять на зеркало? Ты представь себе: вот просыпаешься ты однажды утром, а в стране полный порядок. И что же? Да половина населения в течение первого же дня такой жизни просто помрет от скуки, а вторая немедленно примется этот самый порядок нарушать — опять же, чтобы жить веселее.

— Трепло, — проворчал Мещеряков. — Интересно, к какой половине ты относишь себя?

Илларион открыл рот, закрыл, снова открыл и вдруг рассмеялся.

— Слушай, — сказал он, — а ведь не знаю! Ко второй, наверное, но с большими оговорками.

— Еще бы, — проворчал Мещеряков. — У тебя без оговорок ничего не бывает…

Он свернул в узкий проезд и через минуту припарковал «волгу» у подъезда старого четырехэтажного дома. Двор был уютный, тенистый от разросшихся деревьев, которые уже начали ронять на землю первые желтые листья.

— Симпатичное местечко, — одобрил Илларион. — Смотри-ка, рябина уже покраснела. Кончается лето, Андрюха. Ты когда в последний раз на море был?

— Недавно, — ответил Мещеряков. — Только купаться было некогда.

— Жарко было? — с сочувствием спросил Илларион.

— Что ты имеешь в виду?

— А ты?

— М-да, — неопределенно промямлил Мещеряков. — Поговорили… Так… Вон там, кажется, его окна. Вон, на пятом этаже, где стеклопакеты.

Илларион перегнулся через него и посмотрел наверх.

— Чего мы ждем? — поинтересовался он.

— Не чего, а кого, — поправил его полковник. — Как ты намерен попасть в квартиру?

— Да, — сказал Илларион, — действительно. Замки — не мой профиль.

Они закурили и успели по паре раз затянуться, когда во дворе появился высокий и стройный молодой человек в джинсах и светлом пиджаке нараспашку. Шагая легко и уверенно, он пересек проезжую часть и свернул в подъезд, где жил Чек, даже не посмотрев в сторону припаркованной под ветвями рябины старенькой черной «волги». В руке у него был небольшой кожаный кейс, в зубах дымилась сигарета. На пороге он остановился, сделал напоследок глубокую затяжку, бросил сигарету в стоявшую рядом урну и скрылся за дверью.

Мещеряков удовлетворенно кивнул и посмотрел на часы. Вскоре дверь подъезда снова открылась, и на крыльце появился все тот же молодой человек. Он поставил кейс на землю, неторопливо закурил, поправил галстук, подхватил свой чемоданчик и спокойно удалился, скользнув по машине, в которой сидели Мещеряков и Забродов, равнодушным рассеянным взглядом.

— Две минуты, — сказал Мещеряков, бросив еще один взгляд на часы. Чистая работа!

— А закрывать кто будет? — спросил Илларион.

— Не твое дело, — ответил ему Андрей. — Подай-ка сумку.

— Зачем? Там же никого нет.

Мещеряков не ответил, выжидательно глядя в лицо Иллариону. Забродов пожал плечами и подал ему сумку, в которой лежал пистолет.

— С оговорками, — напомнил он.

— Естественно, — сказал Мещеряков и распахнул дверцу.

Дверь нужной им квартиры была закрыта, но Мещерякова это не смутило. Не теряя времени на ужимки, по мнению большинства людей свойственные взломщикам, полковник прямо подошел к двери и повернул блестящую латунную ручку. Дверь бесшумно распахнулась, и полковник, придерживая на плече ремень сумки, уверенно шагнул в прихожую. Илларион, которому эта уверенность показалась слегка чрезмерной, открыл было рот, но тут же пожал плечами и махнул рукой: в конце концов, что могло угрожать Мещерякову в абсолютно пустой квартире? Забродов последовал за полковником с беспечным видом человека, между делом забежавшего в гости к приятелю.

В прихожей пахло хорошим одеколоном, кожаной обувью и застарелым табачным дымом. Этот запах был хорошо знаком Иллариону — пряный дух, присущий дому каждого более или менее обеспеченного холостяка. Его собственная прихожая пахла бы так же, не забивай все остальные запахи в его квартире могучий дух старой бумаги и пыльных книжных переплетов. Здесь, судя по запаху, книг не было вообще или было совсем немного, зато сквозь все остальные ароматы пробивался не слишком приятный синтетический душок разогретой пластмассы и горелой изоляции. Источник этого запаха обнаружился сразу же, как только Илларион вслед за Мещеряковым вошел в просторную комнату, которая, судя по интерьеру, служила хозяину и спальней, и кабинетом.

В углу напротив окна стояла развороченная постель, а посреди комнаты имел место обширный рабочий стол, сверх всяких мыслимых пределов загроможденный какой-то электронной требухой, от одного взгляда на которую Илларион ощутил головную боль. Среди этого хлама тускло поблескивал монитор выключенного компьютера. Еще один монитор, побольше и гораздо более новый с виду, валялся на боку возле правой тумбы стола, а вокруг него по полу было разбросано великое множество каких-то запасных частей, из которых Иллариону были знакомы только клавиатура и распахнутый настежь серый жестяной ящик системного блока, в одном месте почерневший от копоти, словно кто-то пытался развести внутри него костерок.

Под ногой у Мещерякова жалобно хрустнула какая-то пластмассовая коробочка.

— Смотри под ноги, полковник, — негромко сказал Илларион. — Не дави улики.

— Это не улика, — так же тихо огрызнулся Мещеряков, — а обыкновенный процессор. Судя по тому, где он лежит, безнадежно дохлый. Что же он тут делал, этот парень?

— Да, — сказал Илларион, — впечатляет. Представляешь, как тут полыхнуло, если паленым воняет до сих пор?

— Слабо полыхнуло, — проворчал Мещеряков. — Ну что ему стоило сгореть к чертовой бабушке вместе со своим компьютером?

— М-да, — сказал Илларион, — интересная квартирка. Я, конечно, во всей этой электронике ни черта не понимаю, но чувствуется, что хозяин — парень серьезный. Такой, пожалуй, вполне мог провернуть это дельце… Как ты считаешь, Андрей? Производит впечатление, верно?

— Одного впечатления мало, — сказал Мещеряков.

— Да? А я-то думал, что мы пришли сюда именно за этим. Тогда скажи, будь добр, что мы здесь ищем? Дискеты? Компакт-диски?

— И это тоже, — сказал Мещеряков. — Хотя вряд ли он хранил такую информацию там, где ее могут случайно найти. Надо снять винчестеры с обеих машин и отнести их нашим спецам. Даже если информация с них стерта, наш технический отдел сумеет хоть что-нибудь из них извлечь. По крайней мере, станет ясно, тот это человек или не тот.

— Винчестеры? — переспросил Забродов таким тоном, что Мещеряков вздохнул.

— Стой на месте и ничего не трогай, неандерталец, — приказал он. — Это тебе не руки ломать.

Стоять на месте Илларион не стал. Поглядывая под ноги, чтобы ненароком чего-нибудь не раздавить, он двинулся в обход комнаты, с интересом озираясь по сторонам. Возле укрепленной справа от оконного проема книжной полки он вдруг остановился и, покопавшись среди каких-то коробочек и папок, продемонстрировал Мещерякову полуразобранное миниатюрное устройство, с одной стороны которого поблескивал глазок объектива.

— Вот это я понимаю, — сказал он. — Это не винчестеры какие-нибудь, не процессоры, а нормальная, доступная пониманию следящая камера-транслятор. В которой, к тому же, кто-то основательно покопался… Нет, это точно наш человек!

— Возможно, — рассеянно ответил Мещеряков. Сидя на корточках, он копался в разбросанных по полу деталях, хотя уже видел, что винчестера среди них нет.

Убедившись в этом окончательно, он пожал плечами и встал. Хозяин этой электронной свалки вполне мог подключить снятый с вышедшей из строя машины винчестер к стоявшему на столе «пентиуму», чтобы скачать с него необходимую для дальнейшей работы информацию. Вскрывая системный блок, полковник поморщился. «Престижная высокооплачиваемая работа — подумал он. — Что-то много в последнее время развелось работников, занятых обыкновенным шпионажем. И не надо тыкать мне в нос моей принадлежностью к спецслужбам! Я, по крайней мере, связан служебной этикой, чего не скажешь обо всех этих новоявленных детективных агентствах и коммерческих охранных структурах…»

Он поднял крышку системного блока и сразу увидел, что винчестера нет. Мещеряков нахмурился. Вряд ли установленный здесь компьютер был просто частью электронной сети, работающей от головной машины, расположенной где-то в другом месте. Для таких целей обычно используются другие устройства, в которых наличие винчестера просто не предусмотрено. Конечно, подумал полковник, специалистам виднее, как оно было на самом деле, но выглядит это так, будто нас с Илларионом кто-то опередил. Похоже, что винчестер сняли, причем не слишком аккуратно…

Он поднял голову, чтобы сообщить Забродову о своем открытии, и только теперь заметил, что того больше нет в комнате. Мещеряков встревожился, но тут же успокоился, услышав, как на кухне звякнула посуда. Он открыл рот, чтобы окликнуть Иллариона, но не успел.

— Спокойно, — послышался с кухни голос Забродова. — Не надо так сильно давить на спуск, эта штука может выстрелить…

«С кем это он?» — подумал полковник. Его рука сама собой потянулась к оставленной на полу сумке, где лежала «беретта». В это время на кухне раздалась какая-то глухая возня, затем послышался тяжелый удар, рассыпчатый металлический грохот и чей-то сдавленный вопль. От души надеясь, что кричал не Забродов, полковник бросился на кухню, на ходу высвобождая из сумки пистолет. Он успел сделать два шага, а на середине третьего почувствовал сокрушительный удар по затылку. Перед глазами у него полыхнуло ослепительно-белое пламя, голова, казалось, раскололась пополам, и полковник ГРУ Мещеряков повалился на пол, опрокинув стоявший на столе монитор, который разлетелся вдребезги с глухим кашляющим звуком.

* * *

Чек попытался достать из пачки сигарету, но руки у него все еще дрожали, и сигареты рассыпались по земле. Прошипев сквозь зубы короткое ругательство, он опустился на корточки и принялся собирать их по одной, с преувеличенной аккуратностью заталкивая обратно в пачку и стараясь не смотреть на Баландина, который наблюдал за ним с выражением плохо скрытого брезгливого любопытства.

Сигареты ни в какую не желали лезть обратно в пачку, упирались, гнулись, а две или три даже сломались, и их пришлось выбросить. Баландин терпеливо ждал. Он закурил, вынул из кармана взятый в квартире Аверкина «вальтер», повертел его в руках, придирчиво оглядывая со всех сторон, и снова спрятал в карман. Отброшенные Чеком сигареты он деловито втоптал в песок и носком кроссовки надвинул на это место кучку прошлогодней рыжей хвои.

По верхушкам сосен пробежал ветер. Чек вздрогнул от неожиданности и уронил на землю только что подобранную сигарету.

— Что-то ты, браток, сегодня нервный, — сказал ему Баландин.

Чек поднял на него глаза, увидел на манжете белой баландинской рубашки крошечное бурое пятнышко и поспешно отвернулся, борясь с приступом тошноты. Все-таки это была не компьютерная игра. В реальном мире смерть выглядела довольно неприглядно, и человек, убивающий себе подобных так же непринужденно, как какой-нибудь воробей гадит на лету, вызывал не уважение и даже не страх, а инстинктивное отвращение, как некая фантастическая голая тварь, покрытая противной слизью, выползшая из немыслимых подземелий с одной-единственной целью — убивать все, что движется. Это было неприятное открытие, и Чек даже засомневался в своей способности довести начатое дело до конца. Он решил для себя, что для достижения поставленной цели хороши любые средства, но его организм, похоже, придерживался несколько иного мнения.

— Зато ты, я вижу, как огурчик, — процедил он сквозь стиснутые, чтобы не стучали, зубы. — Спокоен, бодр и весел.

Баландин огляделся по сторонам, затягиваясь сигаретой. Подмосковный лес глухо шумел, метя верхушками сосен пронзительно синее небо.

— Да что тебя разбирает-то, не пойму, — сказал Баландин, снова поворачиваясь к Чеку. — Даже позеленел весь, как жмурик. Сдрейфил, сява?

Чек медленно встал с корточек и заставил себя посмотреть в лицо Баландину.

— Нет, — сказал он, — не сдрейфил. Просто кое-чего не понимаю. Не могу понять, и все тут. Может быть, ты мне объяснишь?

— Да сколько угодно, — лениво ответил Баландин. — Все, что хочешь. Я сегодня разговорчивый. Из-за погоды, наверное. Только спрашивай на ходу, а то торчим тут, как эти…

— Ладно, — сказал Чек. Он спрятал в карман пачку с сигаретами, забыв, что собирался закурить, подхватил стоявшую на земле сумку с аппаратурой и вслед за Баландиным двинулся лесом параллельно дороге. — Ладно, — повторил он для разгона, — я спрошу… Ты говоришь, что не убивал мою сестру, так? Получается, что сел ты практически невиновным… Ну хорошо, я понимаю, что зона — не санаторий, но… Неужели каждый, кто туда попадает становится таким, как ты? Что-то мне в это не верится.

— Каким это — таким? — насмешливо спросил Баландин, оглянувшись на него через плечо.

— А вот таким… Скажи, для тебя что же, человеческая жизнь вообще ничего не стоит? Нет, я знаю, такие люди есть, их даже много — гораздо больше, чем нужно, — но откуда это в тебе, если ты не был убийцей?

Баландин вдруг остановился и повернулся к Чеку лицом. На его губах медленно расцвела холодная издевательская улыбка.

— А ты дурак, сява, — сказал он после долгой паузы, во время которой разглядывал Чека с выражением брезгливого любопытства. — Нашел, о чем спрашивать. Отчего и почему собака воет на луну… Даже не знаю, что тебе ответить, честное слово. Да и не поймешь ты ни хрена.

— Почему это я не пойму? — спросил Чек, стараясь не отводить взгляд от изуродованного лица напарника.

— Потому что еще не дозрел, — спокойно ответил Баландин. — Если бы дозрел, не задавал бы дурацких вопросов. Зона, брат, это такой университет… Особенно если повезет. Мне, например, повезло. На, смотри. Он расстегнул рубашку и спустил ее с левого плеча. Чек увидел на незагорелой коже четкую синюю татуировку — бычью голову с раздутыми ноздрями, яростно выкаченными глазами и грозно опущенными вперед острыми пиками рогов. — Знаешь, что это?

— Наколка, — сказал Чек. — Ну и что?

— Действительно, — сказал Баландин, — ну и что? Телок ты, сява, ох и телок! А ты слышал, что в зоне масти просто так не набивают? Масть — это, братец ты мой, вроде армейской эмблемы рода войск. У связистов своя, у танкистов своя, у шоферни тоже — знаешь, «яйца с крыльями»…

— Ну?

— Хрен гну… — Баландин оправил рубашку и принялся застегиваться, неловко орудуя своими клешнями. — Ох, и темный же ты… Ладно, объясню. Глядишь, пригодится, если наш Юрик тебя раньше не отправит землю парить…

…Когда Баландин вернулся из ШИЗО, барак был пуст. До конца рабочего дня оставалось еще около трех часов. Небо за подслеповатым окошком уверенно наливалось темной морозной синевой, под низким потолком монотонно зудели лампы дневного света. Баландин добрался до своей койки и повалился навзничь, забросив руки за голову и наслаждаясь покоем. В уборной тихо копошился, звякая ведром и плюхая мокрой тряпкой, уборщик — плоскостопый, вечно сгорбленный и незаметный мужичонка без имени и клички, по фамилии Сухарев. Баландин поймал себя на странном ощущении: ему казалось, что он вернулся домой и все плохое осталось позади. Это была опасная иллюзия, и, чтобы прогнать ее, Баландин встал и направился в уборную.

Сухарев копошился в умывальной комнате, бестолково возя грязной тряпкой по сырому цементному полу.

— Сигарету дай, — коротко сказал ему Баландин, и уборщик торопливо полез в карман.

Баландин криво усмехнулся: судя по поведению Сухарева, он успел приобрести определенную репутацию, и значит, все, что он сделал до сих пор и намеревался сделать в дальнейшем, было правильно, более того необходимо. Он размял сигарету, закурил и отошел к окну. Сухарев возился позади, как большая медлительная крыса. За окном стремительно темнело. Баландин подумал, что, если бы не горевший в умывальной свет, он легко смог бы разглядеть в вечернем небе первые звезды. От темного стекла ощутимо несло холодом, в нем можно было различить контуры умывальников и даже похожий на решетку рисунок кафельной плитки на противоположной стене. Сухарев все еще возился в дальнем углу. «Какого черта он тут копается? — с неудовольствием подумал Баландин. — Работы на пять минут, а он ползает, как вошь по мокрому месту…»

Он не успел додумать эту мысль до конца. В оконном стекле мелькнула какая-то тень, и одновременно в мозгу Баландина молнией сверкнула догадка. Он развернулся стремительно, но все же недостаточно быстро. Левый бок обожгло болью, когда стальная заточка, вспоров зековскую робу и кожу, скользнула вдоль ребер. Второго удара не получилось: Баландин перехватил руку с заточкой. Сухарев сопротивлялся не больше секунды: Баландин даже после лазарета и ШИЗО был гораздо сильнее. Слабое сопротивление было сломлено. Бесцветное лицо Сухарева с вислым носом и уныло опущенными уголками губ исказила гримаса.

— Не… на-до… — через силу выдавил он, а в следующее мгновение все еще зажатая в его кулаке заточка вонзилась ему в горло, оборвав предсмертную мольбу.

Баландин оттолкнул от себя бьющееся в конвульсиях тело и поспешно отступил назад, чтобы не запачкаться кровью. Бросив последний взгляд на уже переставшее содрогаться и сучить ногами тело, он равнодушно переступил через лужу крови и вернулся в спальное помещение. Нервы у него ходили ходуном, но он заставил себя снова улечься на койку и закрыть глаза. Ничего не кончилось, и он был этому рад: противник сделал первый ход и потерпел неудачу, а это увеличивало его собственные шансы на выживание.

Ночь он провел без сна, слушая, как шепчутся взбудораженные смертью Сухарева и долгим вечерним разбирательством зеки. Гибель уборщика была признана самоубийством, и, как с удивлением понял Баландин, в бараке были-таки идиоты, которые поверили в эту версию. Впрочем, ему-то как раз предстояло иметь дело вовсе не с идиотами, и именно поэтому он не сомкнул глаз даже тогда, когда в спальном помещении наступила полная тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием спящих да чьим-то заливистым храпом.

Развязка наступила на третий день после его возвращения в отряд, и случилось это не в бараке, а на работе. Баландин занимался возведением кирпичной перегородки в подвале новой котельной. Работа была привычной и несложной, она почти не требовала внимания, оставляя голову свободной. Он брал в левую руку кирпич, нагибался к корыту с раствором, зачерпывал вязкую массу кельмой, сноровисто раскладывал ее по верхнему краю перегородки, клал кирпич на место, выравнивал, пристукивал рукояткой кельмы, подбирал излишки раствора, снова брал кирпич… Когда кельма заскребла по дну корыта, подбирая остатки, он оглянулся, пытаясь найти взглядом белобрысого сопляка, который подносил ему раствор, но тот словно испарился. Баландин пожал плечами, положил на место последний кирпич, сунул кельму в ведро с водой, снял рукавицы и полез в карман за сигаретами.

В это время в подвале один за другим начали появляться люди. Первым вошел Мосол, и это послужило для Баландина сигналом. Он выронил зажатые под мышкой рукавицы, схватил в одну руку кельму, а в другую — каменщицкий молоток и спрыгнул с шатких подмостей, предварительно поддав ногой ведро с грязной водой, чтобы холодный душ задержал нападающих хотя бы на секунду. Он давно ждал этой ситуации, был к ней морально готов, более того страстно ее желал, и он четко знал, что, когда этот момент наступит, у него не останется времени для раздумий и переговоров. Он мог победить или умереть, и это не было громкой фразой — так уж вышло, что выбор у него был невелик.

Он ударил Мосла кельмой, как ножом, целясь в глотку, увернулся от просвистевшего в опасной близости от головы железного лома, взмахнул молотком, заставив одного из нападавших проворно отскочить в сторону, прорвался сквозь строй и занял позицию в углу, прижавшись лопатками к холодной стене.

Мосол стоял на одном колене, натужно кашляя и обхватив ладонями ушибленное горло. Трое его приятелей медленно подходили к Баландину. Это были рослые, сильные, матерые звери. Двое держали в руках заточки, и еще один сжимал в ладонях увесистый лом. Баландин бросил кельму, быстро наклонился и выхватил из-за голенища двадцатисантиметровый стальной прут с острым, как игла, концом. За то, чтобы превратить кусок арматуры в оружие, он отдал одному из работавших в слесарной мастерской зеков три пачки сигарет, но это была стоящая сделка, и изменившееся выражение окружавших его лиц говорило об этом яснее всяких слов.

— Ну, — сказал он, — кто первый, козлы?

— За «козлов» ответишь, — немедленно ощерился один из его оппонентов.

— Ответить — не проблема, — отозвался Баландин. — Какой ответ тебе больше нравится: пикой в брюхо или молотком по черепу? Подходи, козлина, сыграй в лотерею.

— Ты труп, Баланда, — сказал прокашлявшийся, наконец, Мосол. — Не жить тебе, волчина позорный.

— Одному из нас не жить, это верняк, — согласился Баландин, поудобнее перехватывая арматурину. — Только учти, Мосол, я без тебя на тот свет не пойду. И еще одно запомни, пидорюга: тебе от меня не избавиться. Не успокоюсь, пока тебя не завалю, понял, кочегар хренов? Так что давай, начинай увеселение.

Мосол оглянулся на своих приятелей, и в этом его движении Баландин, чьи чувства обострились до немыслимой восприимчивости, явственно уловил нерешительность. Ситуация сложилась патовая: Баландин не мог выбраться из своего утла, а нападающие не могли его оттуда выковырять, не рискуя при этом собственными жизнями. Рисковать жизнью никто из них явно не хотел. Баландин через силу растянул губы в презрительной улыбке.

— Нет желающих? — спросил он. — Ну, тогда валите отсюда, уроды, не мешайте работать. Мне бугор велел эту стенку за сегодня закончить.

Глядя на них, Баландин испугался: на миг ему показалось, что они вот-вот послушаются и уйдут. Но тут на лестнице, которая вела в подвал, послышались шаги нескольких человек. Мосол заулыбался. Баландин тоже улыбнулся, хотя и понял, что пропал: теперь его попросту задавят массой, затопчут ногами, а потом опрокинут на труп штабель кирпича и скажут, что так и было…

В подвал вошли пятеро, и остолбеневший от неожиданности Баландин, бросив быстрый взгляд на Мосла, почти пожалел его: Мосол явно ожидал увидеть вновь прибывших еще меньше, чем сам Баландин.

В проеме кирпичной арки стояли пятеро блатных из темниковского этапа. Они молчали, равнодушно глядя прямо перед собой. Потом они расступились, и в подвал неторопливо шагнул грузный приземистый человек с низким лбом и мощными надбровными дугами. В его коротко остриженных волосах густо серебрилась седина, а маленькие черные глаза смотрели из-под густых бровей с недоброй насмешкой. Это был знаменитый Арон — вор в законе, пахан, великий знаток и ревностный хранитель блатных порядков, гроза беспределыциков и ссученных воров.

Он неторопливо вынул из кармана робы пачку «Мальборо», прикурил от поднесенной спички, закинул голову назад, выпустил в потолок струю дыма и посмотрел на Мосла поверх своего великолепного семитского носа.

— Разборки клеишь, Мосол? — негромко спросил он. — А кто разрешил? Ты меня спросил, дружок? Знаешь, что за это полагается?

— Не знаю и знать не хочу, — угрюмо ответил Мосол. — Блатными командуй, Арончик, а меня не трожь, а то как бы пожалеть не пришлось.

— Вот, — сказал Арон, оборачиваясь к своим людям, — видите? А ведь я говорил: где две головы, там телу каюк. Давно надо было с ними разобраться, а я все медлил, все ждал чего-то… Зря, видно, ждал. Чего от дураков дождешься, кроме глупостей? Старею я, наверное. Зато какой случай! А ну-ка, возьмите его!

Мосла взяли. Это произошло тихо и почти без борьбы. Люди Мосла даже не пытались сопротивляться, когда их пинками выбивали наружу через кирпичную арку. Через несколько секунд Мосол стоял посреди подвала в позе распятого, накрепко схваченный за руки с двух сторон. Лица блатных, которые его держали, оставались бесстрастными, словно у скверно изготовленных манекенов.

— Ну, — сказал Арон, оборачиваясь к Баландину, — а ты что скажешь, герой? Так и будешь в одиночку со всем светом воевать? Ну, говори, я жду.

Баландин пожал плечами. Молоток и заточка по-прежнему оставались у него в руках.

— А что говорить? — нехотя обронил он. — Я — человек конченый. А только как хочешь, Арон, но этого пидора я убью.

— А если его убью я? — с любопытством осведомился Арон.

— Тогда убей и меня, — словно со стороны слыша собственный голос, сказал Баландин. — Потому что за ивой должок, и мне по барабану, кому его отдать — ему или тебе.

Двое блатных шагнули вперед, как роботы, но Арон остановил их небрежным жестом руки с зажатой между пальцами сигаретой.

— Спокойно, — сказал он. — На первый раз прощаю, но имей в виду, что с ворами так не разговаривают. Слушай сюда, сявка. Будешь моим быком. Этот мудак, — он кивнул в сторону Мосла, — твой. Остальных — тех, которые тебя вместе с ним опускали, — не трогай, заметут. Кум тебя пасет. Будешь хорошо работать — дам мазу. Нет — подохнешь, как пес под забором. Все понял?

Баландин молчал целую минуту.

— Нет, — сказал он наконец, и блатные снова подались к нему. Арону пришлось повторить свой нетерпеливый жест, чтобы его псы с явной неохотой вернулись на место.

— Чего ты не понял? — спросил Арон.

— Что такое бык?

Кто-то фыркнул в кулак. Арон сокрушенно покачал носатой головой.

— Ну что за молодежь пошла? — с огорчением спросил он. — Серые все какие-то, тупые, как валенки… Куда смотрит школа? Наша советская школа, самая лучшая и прогрессивная школа в мире… Бык — это боец, понял? Я называю тебе имя, а ты делаешь так, чтобы это имя стало пустым звуком. За это ты живешь как король и ходишь в авторитете. Теперь понял? Выбирай: живой бык или мертвый пидор.

Баландин медленно кивнул.

— А чего тут выбирать? — сказал он. — Особенно если первое имя, которое ты назовешь, — Мосол.

— Вообще-то, быку мозги без надобности, — ответил Арон, — но когда они есть, это, бля буду, приятно. Просто для разнообразия. Ну чего ты еще ждешь?

Мосол вдруг забился в руках державших его людей, складываясь пополам, резко выгибаясь, выворачиваясь из захвата, мотая головой и нечленораздельно вопя. Его заломали, зажали ему рот, запрокинули назад голову, схватив за волосы, и разорвали на груди рубашку.

— Сюда, — сказал Арон, приложив длинный чистый палец к волосатой груди Мосла чуть правее и ниже левого соска. — Привыкай работать чисто.

Баландин шагнул вперед, поднимая заточку, и улыбнулся прямо в бешено выкаченные, до краев полные животного ужаса глаза Мосла.

Вечером, после отбоя, к нему подошел один из блатных. В руках у него были состряпанная из механической бритвы татуировочная машинка, комок ваты и флакон с черной тушью. Операция заняла каких-нибудь полчаса. В конце концов блатной протер вспухшее, ноющее плечо смоченным в одеколоне ватным тампоном, осмотрел результаты своей работы и удовлетворенно кивнул. Баландин вывернул плечо, наклонил голову и посмотрел вниз.

Оттуда, с покрасневшего участка воспаленной кожи, на него яростно и непримиримо глянула свирепо наклоненная голова готового к смертоносному рывку быка…

-..Еще вопросы есть? — спросил Баландин. В горле у него першило с непривычки — так много он не говорил уже много лет, а может быть, и никогда в жизни.

Чек немного помолчал. Он снова вынул из кармана сигареты, и хромой зек заметил, что руки у его напарника больше не дрожат.

— Вопросы есть, — невнятно сказал Чек, раскуривая сигарету. — Вопросов много, но я задам только один. Ты стихи писать не пробовал?

— Чего?!

— Стихи. Как это там… Однажды в студеную зимнюю пору лошадка примерзла пипиской к забору…

Очень художественно излагаешь, я прямо заслушался. Так как насчет стихов, бычара?

Теперь замолчал Баландин. Некоторое время он задумчиво двигал бровями, катал на скулах каменные желваки, сердито хмурился, а потом вдруг хмыкнул и с треском ударил Чека по спине искалеченной ладонью.

— Козел ты, сява, — сказал он. — Ох, и козел… Но человека из тебя сделать можно, отвечаю.

— Вот спасибо, дяденька, — поправляя на плече ремень сумки, ответил Чек.

Он не знал, в чем причина, но рассказ Баландина поселил в его душе покой. Теперь он окончательно уверился в том, что хромой волк не отступит и не станет отвлекаться на мелочи до тех пор, пока гнилое сердце Рогозина не остановится на середине удара.

Это было все, что хотел знать о своем напарнике Чек.

Глава 14

Проводив председателя присланной прокуратурой комиссии до дверей кабинета, Канаш вернулся за стол и с удовольствием закурил. Его лицо с сильно выдающимся вперед утиным носом сохраняло обычное непроницаемое выражение, но в душе Валентин Валерьянович был доволен впервые за много дней. Собственно, ничего неожиданного и радостного не произошло, но очередное бесславное отступление ищеек из прокуратуры было единственным светлым пятном на грязно-сером фоне одолевавших Канаша неприятностей.

Привычно контролируя выражение лица, Канаш думал о Рогозине. Рогозин в последнее время стал необычайно раздражительным, нервным и редко выходил из кабинета. Раньше он любил часто бывать на публике, мозоля глаза своей демократичной улыбкой стоимостью в полторы тысячи долларов, но теперь его положение резко изменилось. Канаш с трудом сдержал злорадную ухмылку: признанный мастер информационного каратэ пал жертвой собственного оружия. Десятки газет, сотни фотографов, телеоператоров, репортеров и ведущих информационных программ с жадностью смотрели ему в спину, ожидая малейшего неверного шага, чтобы наброситься, повалить и разодрать на части. Если бы не эти гиены, угрозы хромого зека были бы не страшны Рогозину: Баландин не мог предъявить ничего, кроме голословных утверждений, и при иных обстоятельствах достаточно было бы просто обратиться в милицию, чтобы беспалый волк навеки исчез с горизонта. В это время постучали в дверь.

Вошел начальник технического отдела — лысоватый, сутулый, одетый, как стареющий хиппи, но, несмотря на свой вызывающе неряшливый вид, очень компетентный специалист. В правой руке у него дымилась неизменная сигарета («Пегас», — понял Канаш, недовольно поведя носом), а в левой он держал два винчестера — те самые, которые Валентин Валерьянович собственноручно снял с компьютеров Чека после того, как стало ясно, что программист окончательно снюхался с Баландиным. Под мышкой у начальника технического отдела была зажата пластиковая папка, в которой белели листы какой-то распечатки.

— Ага, — сказал Канаш, — отлично. А я как раз собирался вам звонить.

С начальником технического отдела они были на «вы». Не то чтобы кто-то из них особенно на этом настаивал, но между ними существовала дистанция, поддерживать которую оба считали необходимым в силу самых разнообразных причин. Очкастый хиппи во многом был для Канаша загадкой, но работал он как швейцарские часы, а больше от него ничего и не требовалось. Валентин Валерьянович много раз убеждался в его стопроцентной надежности и преданности интересам конторы и всякий раз тихо удивлялся, получив очередное свидетельство этих качеств своего начальника технического отдела.

— Я проверил оба диска, — негромко, почти без интонации сообщил тот. Лично, как вы и просили.

— Присаживайтесь, Андрей Яковлевич, — пригласил Канаш. — Есть что-нибудь, заслуживающее внимания?

Начальник технического отдела опустился в кресло для посетителей и осторожно положил увесистые блямбы жестких дисков на край стола. Черный металл негромко стукнул о матовое дерево, полупрозрачная зеленая папка бесшумно легла рядом. Канаш подвинул пепельницу поближе к посетителю, который уже начал беспокойно оглядываться, держа свою вонючую «пегасину» с наросшим на конце кривым столбиком пепла подальше от собственных джинсов, которые, на взгляд Канаша, давно просились на помойку.

Очкастый хиппи со степенью кандидата технических наук благодарно кивнул, стряхнул с сигареты пепел, воткнул ее в угол рта и зачем-то поменял местами лежавшие на столе винчестеры, словно тасовал карты.

— В общем-то, многого добиться мне не удалось, — сказал он своим шелестящим голосом. — Чек — хороший работник… был хорошим работником, поправился он, заметив промелькнувшую на лице Канаша тень неудовольствия. Поэтому все его рабочие файлы, конечно же, оказались уничтоженными. Стерто все, кроме базовых программ. Но по какой-то причине он не успел оптимизировать диски, так что кое-что из стертой информации мне удалось выудить и восстановить…

— Только, если можно, без технических подробностей, — попросил Канаш.

— Разумеется, — ответил его собеседник. — Я счел необходимым сделать это маленькое вступление просто для того, чтобы вас не удивлял… э… фрагментарный вид представленных документов.

Щурясь от заползавшего под очки дыма, он подвинул к Канашу зеленую папку. Канаш положил на папку каменную ладонь.

— Благодарю, — сказал он. — Я обязательно с этим ознакомлюсь. А не могли бы вы на словах, кратко и сжато изложить самую суть того, что вам удалось обнаружить? Честно говоря, мне просто не верится, что вы вообще сумели хоть что-нибудь найти. Я слышал о том, что стертая информация сохраняется еще в течение какого-то времени, но в это трудно поверить. По мне, так это что-то вроде россказней насчет изображения убийцы, которое сохраняется на дне глазного яблока жертвы. Ведь невозможно же срисовать картинку с экрана выключенного телевизора!

— Откуда вы знаете? — проворчал начальник технического отдела и полез в сигаретную пачку, забыв о дымящемся окурке, который торчал у него в зубах. — Энергия никуда не исчезает, это должно быть вам известно еще со школьной скамьи… Впрочем, вы ведь просили не вдаваться в технические подробности. Так вот, как вы и говорили, в последние дни Чек занимался «Кентавром».

— Да, — перебил Канаш. — И сказал мне, что ничего не нашел.

— Боюсь, он вам солгал. Мне удалось обнаружить несколько довольно крупных фрагментов какого-то текстового файла. Похоже, это было подробное досье на сотрудника «Кентавра» Аверкина. Этот Аверкин, насколько я понял, в прошлом имел самое непосредственное отношение к спецслужбам…

— А точнее?

— Я понял так, что он служил в спецназе ГРУ и прошел все «горячие точки», начиная чуть ли не с семидесятого года.

Стареющий хиппи сделал небольшую паузу, давая Канашу возможность спросить, какие, к черту, могли быть «горячие точки» в семидесятом году, но Канаш промолчал: ему, бывшему офицеру КГБ, все эти точки были превосходно известны.

— Судя по объему собранной Чеком информации, — продолжал начальник технического отдела, — основной упор при атаке на «Кентавр» он собирался сделать именно на этого Аверкина.

— Разумно, — сказал Канаш. — Фирма-то внешнеторговая. Головастый парень. Жалко такого терять. Лысый хиппи осторожно покашлял в кулак.

— Валентин Валерьянович, — сказал он, — вы просили меня обойтись без технических подробностей… Вы не могли бы оказать мне такую же любезность?

Канаш почесал указательным пальцем кончик своего утиного носа. В этот момент у него был такой вид, словно он готов рассмеяться. В следующее мгновение он отнял руку от лица, и иллюзия развеялась.

— Что ж, — сказал он, — это справедливое требование. Узкая специализация, да? Итак, что дальше?

— В принципе, у меня все, — ответил начальник технического отдела. Подробности вы найдете в распечатке. Кстати, о подробностях. На мой взгляд, их чересчур много даже для самого подробного досье, если оно действительно добыто в отделе кадров «Кентавра».

— Вы думаете…

— Все, что я думаю по этому поводу, я уже сказал, — сухо перебил Каната начальник технического отдела. — Винчестеры останутся у вас?

— Мне они не нужны, — сказал Канаш, сохраняя непроницаемое выражение лица. — Единственное, что мне нужно — это чтобы хранящаяся на них информация не пошла гулять по свету. А впрочем… Вы правы. Пусть они пока побудут у меня.

— Да, — вставая, сказал начальник технического отдела. Он по-прежнему говорил тихо и ровно, но опытное ухо Канаша без труда уловило в его речи саркастические нотки. — У вас они, конечно, будут сохраннее.

Оставшись один, Валентин Валерьянович Канаш поморщился от наполнявшей помещение вони отечественного табака, дотянулся до окна, приоткрыл раму, включил вентилятор, закурил и откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя на лежавшую рядом с черными коробками винчестеров полупрозрачную зеленую папку, ha-строение, поднявшееся было после ухода прокурорских нюхачей, снова ухудшилось. Канаш привык считать, что видит своих людей насквозь, и преподнесенный Чеком сюрприз на какое-то время буквально выбил у него почву из-под ног. Дело было даже не в том, что Чек связался с Баландиным. В конце концов, окажись на его месте сам Валентин Валерьянович, ему пришлось бы очень крепко подумать, как поступить. Во всяком случае, ни о какой лояльности по отношению к «Эре» и лично Юрию Рогозину речи не идет. Конечно, на свете живет масса амеб, по ошибке носящих брюки. «Вы убили мою сестру? — говорит (или думает) такая амеба. — Но, боже мой, это же было так давно! Забудем об этом, ведь мы же с вами интеллигентные люди! Кроме того, вы мой шеф, а шеф, как известно, всегда прав». Но Чек, как выяснилось, к числу амеб не относился, и Канашу не нужно было долго ломать голову, чтобы понять, чего добивается бывший программист. Если он не потребовал с Рогозина денег, вместо этого снюхавшись с хромым, значит, деньги его не интересуют. Субтильный мозгляк с музыкальными пальцами на поверку оказался крепким орешком и, похоже, жаждал рогозинской крови.

Канаш коротко усмехнулся уголками своего похожего на след от удара топором рта. Ему вспомнился старый тост, услышанный им с экрана телевизора: «Так выпьем же за то, чтобы наши желания совпадали с нашими возможностями!» Чек мог сколько угодно жаждать крови: напиться ему все равно было не суждено, потому что на пути у него стоял Валентин Валерьянович Канаш. Это была его главная обязанность — защищать Рогозина, а Канаш всегда добросовестно относился к своим обязанностям. По крайней мере, до тех пор, пока его устраивала оплата.

Месть… Канаш снова посмотрел на зеленую папку. Месть — чепуха, но вот это… Судя по тому, что сказал начальник технического отдела, папка содержала в себе настоящие неприятности. Если бы нарытая Чеком информация была использована так, как предполагалось изначально — аккуратно, по назначению, продуманно и осторожно, — она послужила бы отличным оружием в конкурентной схватке с зарвавшимся «Кентавром». Компромат, подумал Канаш, это как змеиный яд. В малых дозах это лекарство, но при необдуманном использовании такого лекарства можно запросто откинуть копыта. А использовать по своему усмотрению информацию, касающуюся спецслужб, это все равно что играть в «русскую рулетку» с револьвером, в барабане которого нет ни одного свободного гнезда.

Он потушил сигарету, открыл папку и потратил несколько минут на беглый просмотр ее содержимого. Очкастый хиппи, похоже, был прав: ни одна фирма не могла собрать такое полное досье на человека, когда-то имевшего отношение к главному разведывательному управлению. Канаш снова почесал кончик носа согнутым указательным пальцем. Проклятый сопляк действительно как-то проник в тот темный, тщательно замаскированный чулан, в котором ГРУ хранит свое грязное белье, и ухитрился при этом остаться в живых.

«Надолго ли? — подумал Канаш, бесцельно тасуя листы распечатки. — Он солгал мне, сказав, что ничего не нашел на сотрудников „Кентавра“. Значит, у него была мысль использовать эту информацию по своему усмотрению. Собрался, наверное, шантажировать этого Аверкина… Надо бы найти его и аккуратно присмотреться: может быть, наш компьютерный гений вертится где-нибудь поблизости. А надо ли? Не лучше ли держаться от всего этого подальше? ГРУ — это тебе не кооператив „Улыбка“, с этими ребятами шутки плохи. Как было бы чудесно, если бы они свернули Чеку шею, не тронув при этом нашу контору. Но это, конечно, мечты. Если этот дурак уже вышел на Аверкина, его наверняка ищут по всей Москве. Хорошо бы найти его раньше, чем он загремит в кутузку. Найти и вежливо попросить замолчать, желательно — навечно…»

На столе ожил селектор. Погруженный в свои размышления Канаш заметно вздрогнул, когда динамик издал мелодичный сигнал, в котором при некотором усилии можно было распознать первые такты «Подмосковных вечеров». Валентин Валерьянович бросил листы распечатки в зеленую папку и утопил клавишу громкой связи.

— Восьмой на первой линии, — без предисловий доложила секретарша.

Секретарша у Канаша была немолодая, очень некрасивая и дрессированная, как немецкая овчарка. В свое время она перекладывала бумажки в том же отделе Комитета, в котором служил Канаш, и Валентин Валерьянович считал, что ее профессиональные качества с лихвой искупают то обстоятельство, что она страшна, как смертный грех.

Он отключил селектор и снял трубку многоканального телефона, чувствуя привычное волнение охотника, напавшего на след зверя. Человек, которого секретарша представила как Восьмого, был старшим группы, на всякий случай оставленной Канашом в квартире Чека. Вряд ли он звонил для того, чтобы спросить разрешения отлучиться в сортир, а значит, события сдвинулись с мертвой точки. Неужели они взяли этого маленького стервеца?

— Слушаю, — сказал он в микрофон.

— Валенти’рьяныч, — зачастил Восьмой, из-за спешки превратив имя и отчество Канаша в какой-то винегрет. Кроме спешки, в его голосе было что-то еще. Канашу показалось, что его подчиненный начал ни с того ни с сего слегка шепелявить, словно у него не хватало парочки передних зубов или не до конца закрывался рот. — Лажа, Валенти’рьяныч!

— Что? — переспросил Канаш. Переспросил не потому, что чего-нибудь не расслышал, а просто для того, чтобы взять коротенький тайм-аут. Ему было необходимо собраться с мыслями. Паническая скороговорка Восьмого прозвучала для него как гром с ясного неба. Он-то надеялся, что ему доложат об успешном завершении операции, а тут… — Не части, говори толком. Что ты сепетишь, как будто тебе под хвост скипидаром плеснули? Что случилось?

. — Толком? — переспросил Восьмой, и в его странно изменившемся голосе Канашу послышалась лютая ирония. — Прямо по телефону?

«Иронизирует, — наливаясь холодной яростью, подумал Канаш. — С ума они все посходили, что ли? Сначала та лысая мартышка из технического отдела, теперь вот этот недоумок. Что же это делается, а?»

У него вдруг возникло жутковатое ощущение, что мир разваливается прямо у него на глазах. Разглагольствующая об астрологии и хиромантии ломовая лошадь, пожалуй, удивила бы его меньше, чем Восьмой, позволивший себе иронизировать в разговоре с начальством. Для этого с Восьмым должно было случиться нечто из ряда вон выходящее.

— Что это с тобой? — холодно осведомился Канаш. — Ты пьян или просто узрел лик Господа?

— Вроде того, — послушно взяв тоном ниже, сказал Восьмой. — Размазали нас, Валентин Валерьянович.

— Кто? Впрочем, что это я… Где ты? Восьмой ответил.

— Оставайся на месте. Через полчаса я подъеду, доложишь обо всем лично. Где твой напарник?

— В больнице, — ответил Восьмой.

— Ого, — сказал Канаш.

Восьмой протяжно вздохнул в трубку.

Закончив разговор, Канаш убрал винчестеры и распечатку в сейф, спрятал ключ от сейфа в карман, надел висевший на спинке кресла пиджак и быстрым шагом покинул кабинет. Он спешил, потому что события, сдвинувшись с мертвой точки, пошли совсем не в том направлении, на которое он рассчитывал.

* * *

Восьмой, которого на самом деле звали Виктором Свистуновым и который с детства привык отзываться на кличку Свист, не был мастером разговорного жанра, но словечко «размазали», которым он охарактеризовал то, что произошло с ним и его напарником на квартире у Чека, наиболее точно описывало ситуацию.

Свист и его напарник по кличке Ляпа работали с Канашом уже третий год и числились среди людей проверенных, исполнительных и надежных. В службе безопасности концерна «Эра» не было профсоюзной организации, так что дураки и разгильдяи, если и проникали каким-то образом сквозь густое сито отбора, надолго здесь не задерживались. Канашу было наплевать, чем занимаются его подчиненные в свободное время. Если человек мог вечером выпить ведро спирта, а утром явиться на работу чисто выбритым, со свежей головой и ясным взглядом, Валентина Валерьяновича это вполне устраивало. Если сотрудник службы безопасности страдал клептоманией в тяжелой форме, но при этом не крал на работе, Канаш не видел и в этом проблемы. И даже если кто-то из его подчиненных не мог без посторонней помощи попасть струей в унитаз, но при этом ухитрялся добросовестно и успешно выполнять свои профессиональные обязанности, Канаш считал, что такой человек ему подходит.

Официально Свист и его напарник Ляпа именовались оперативными работниками и имели довольно обширный круг обязанностей — как правило, не очень обременительных, но порой довольно скучных и даже опасных. Засада на квартире Чека относилась к разряду скучных — по крайней мере, так им обоим казалось.

Домой к Чеку их привез сам Валентин Валерьянович. Именно юн за считанные секунды вскрыл оба примитивных замка, которыми была снабжена дверь квартиры, и первым вошел в прихожую. Пока Свист и Ляпа осматривались на новом месте, он сноровисто снял с обоих находившихся здесь компьютеров жесткие диски. «Это чтобы вы в рабочее время играми не развлекались», проворчал он, убирая диски в кейс. Сообразительный Свист смекнул, что дело тут вовсе не в играх — какой же идиот, сидя в засаде, станет резаться в «морской бой» с компьютером! — но ничего не сказал, поскольку начальству, как известно, виднее.

После того, как Канаш ушел, его оперативники с удобством расположились в комнате. Свист уселся на кровать Чека и сразу же развернул принесенные из дома бутерброды — поесть он любил, а позавтракать не получилось из-за безумной спешки, так как Канаш выдернул его прямо из-под одеяла и притащил сюда. Ляпа уселся за стол, вжикнул «молнией» сумки и вынул оттуда какую-то потрепанную книжицу.

— Ммм? — вопросительно промычал Свист с набитым ртом.

Ляпа молча повернул книгу так, чтобы напарник мог увидеть название. Свист глянул, от неожиданности сглотнул огромный непрожеванный кусок, поперхнулся и мучительно закашлялся, уткнувшись лицом в хозяйскую подушку, чтобы кашель не всполошил соседей.

— Ox, — просипел он, когда приступ кашля прошел. — Ты в гроб меня вогнать решил, что ли? Это ж надо было додуматься: «Записки охотника!»

— Дурак ты, — беззлобно огрызнулся Ляпа. — Мировая книженция. В самый раз для дежурства. И читать приятно, и бросить в случае чего не жалко. Дочка из библиотеки принесла, полгода уже дома валяется…

— Да, — протянул Свист, — книженция мировая… Слушай, а у тебя с головой все в порядке? Голоса не мерещатся? Головокружений не бывает?

— Только от успехов, — ответил Ляпа, тем самым давая понять, что в свое время ознакомился с творчеством не только Ивана Сергеевича…

Свист фыркнул и вернулся к своим бутербродам, немного досадуя из-за того, что нельзя включить телевизор (которого здесь, кстати, и не было) и открыть бутылочку пивка — «откупорить ботл», как он любил выражаться. Ляпа немного пошелестел страницами и углубился в чтение. Свист с легким злорадством заметил, что напарник застрял странице этак на десятой или двенадцатой, не больше.

Время шло. Ляпа начал все чаще клевать носом над своей «мировой книженцией». Бутерброды кончились, как рано или поздно кончается все на свете — и хорошее, и плохое. Свист вынул из наплечной кобуры «Макаров», выщелкнул обойму, выбросил из ствола оставшийся там патрон и принялся развлекаться, наводя пистолет на различные мишени и вхолостую щелкая курком. Нажимая на спуск, он говорил «кх-х!» и имитировал сильную отдачу. Ляпа, стоически переносивший производимые им звуки в течение добрых сорока пяти минут, наконец не выдержал, оторвал взгляд от книги и увидел, что черный зрачок пистолетного дула смотрит ему прямо в лоб.

— Совсем охренел, — сказал он Свисту. — Кто это тебя научил так развлекаться? А если пальнет?

— Ага, — лениво откликнулся Свист и по-ковбойски крутанул пистолет на указательном пальце. — Ты мне еще расскажи про незаряженное ружье, которое раз в год стреляет. Обойма-то вот она!

— Вот возьми ее и засунь себе в… — посоветовал Ляпа и сердито уставился в книгу.

Свист протяжно вздохнул, переменил позу и шумно почесал только что упомянутое Ляпой место. То, что Канаш заставил их взять с собой оружие, казалось ему полнейшей глупостью. Он пару раз видел Чека и не сомневался, что справится с ним одной рукой, даже если другую ему привяжут за спину. Правда, Канаш что-то говорил о том, что у Чека появился крутой компаньон, но этот компаньон, по словам того же Канаша, был худ, хром и имел на двух руках столько же пальцев, сколько нормальные люди имеют на одной Не меняя позы, Свист распахнул полы своей легкой матерчатой куртки и критически осмотрел содержимое нашитых изнутри карманов. Баллончик со слезогонкой. Баллончик с нервно-паралитическим газом. Небольшой электрошоке?. Короткая черная дубинка из упругого гибкого каучука, утяжеленная залитым в наконечник свинцом. Моток капронового шнура, пузырек с хлороформом, катушка липкой ленты. В том, что касалось необходимой для дела экипировки, Канаш никогда не скупился, и кожаная безрукавка Ляпы скрывала под собой точно такой же «джентльменский набор». Свист недовольно повертел коротким, нахально вздернутым носом. Не так давно он вовсю защищал честь России на международных соревнованиях по дзюдо и до сих пор находился в отличной форме. Ляпа тоже сутками пропадал в спортивном зале и однажды на глазах у Свиста на спор прошиб кулаком сложенную в полкирпича перегородку. Так за каким дьяволом им еще и пистолеты?

— Вот спрашивается, — обратился он за поддержкой к напарнику, — на кой хрен нам сегодня стволы?

Ляпа с готовностью отложил книгу, немного ослабил узел узкого черного галстука, который стягивал ворот его белоснежной рубашки с коротким рукавом, и пожал плечами. Его отягощенная карманным арсеналом кожаная безрукавка при этом негромко скрипнула.

— Опять скрипит потертое седло, — сказал Свист. Он вставил обойму в рукоять пистолета, картинно замахнулся открытой ладонью, чтобы залихватским ударом загнать ее на место до щелчка, и тут из прихожей донесся сначала звонок, а потом, после паузы, звук, который ни с чем нельзя было спутать: кто-то ковырялся в замке.

— Атас, — одними губами произнес Свист и бесшумно вскочил с кровати.

Ляпа понял его без слов. Если бы это был Канаш или кто-то, посланный Канашом, их непременно предупредили бы по телефону. А если бы это оказался Чек, то он вряд ли стал бы звонить в собственную дверь. Или он нарочно валяет дурака, чтобы сбить их с толку?

Замок щелкнул. Свист метнулся в угол, дождался второго щелчка и одновременно с ним загнал обойму на место. Краем глаза он увидел, как Ляпа осторожно пятится к дверям кухни, держа в одной руке пистолет, а в другой вот умора! — томик Тургенева. Свист на секунду отвлекся от двери, чтобы повернуться к Ляпе и постучать себя по лбу согнутым пальцем. Ляпа в ответ скорчил зверскую рожу и пожал плечами: не оставлять же, в самом деле, книгу на виду!

Царапанье и щелчки в прихожей прекратились, но дверь осталась закрытой. Свист напряг слух и сумел различить легкие шаги, направлявшиеся прочь от квартиры Чека вниз по лестнице.

— Чисто работают, — прошептал он, обернувшись к Ляпе. — Один спец открыл и отвалил, а другой сейчас придет и возьмет, что надо. Тут мы его и прищучим. Давай на кухню, Ляпа. Как сунется к тебе, сразу бери его на мушку. Только стрелять не вздумай!

— Много базаришь, — заметил Ляпа. — Ты в сортир?

— Как всегда.

— Вот-вот, — не упустил случая съязвить начитанный Ляпа.

— Сам дурак, а еще в галстуке, — сказал ему Свист и нырнул в туалет, прикрыв за собой дверь так, чтобы осталась щелочка.

Ему вдруг стало весело. Меньше всего он ожидал, что Чек, который по неизвестной ему причине вдруг подался в бега, и его приятель, бывший, если верить Канашу, тертым калачом, явятся сюда, именно в то место, где их вернее всего будут поджидать. Но они пришли. Видимо, Канаш-таки знал, что делает, когда снимал с компьютеров жесткие диски и оставлял здесь засаду. Теперь оставалось только сцапать необдуманно залетевших в клетку пташек и со спокойной душой отправляться в контору за премиальными.

Входная дверь квартиры распахнулась, и Свист испытал ощущение, которое в разговорах с себе подобными обычно характеризовал словами «едет крыша». В данном случае это не было пустым звуком: увидев людей, которые вошли в квартиру, он действительно почувствовал какое-то плавное скользящее движение под черепной коробкой, от которого у него на мгновение закружилась голова.

Эти люди были ему абсолютно незнакомы и меньше всего походили на квартирных воров. «Менты!» — метнулась в мозгу Свиста паническая мысль, но на сыскарей эти странные взломщики тоже не тянули — слишком уж тихо и осторожно они себя вели, да и лица у них были не те.

Тиская пистолет вспотевшей ладонью, Свист затаился в туалете, перестав дышать. Человек, вошедший в квартиру первым, уверенно прошагал в комнату, придерживая на плече ремень спортивной сумки, которая на вид казалась пустой. Его приятель, невысокий сухопарый мужик лет сорока пяти, а может быть, и пятидесяти, двигавшийся с подозрительной легкостью профессионального танцовщика, проходя мимо убежища Свиста, слегка замедлил шаг, заколебался и даже приподнял было руку, чтобы толкнуть неплотно прикрытую дверь. Видимо, он привык ничего не упускать. Свист обмер и навел на дверь пистолет, но тут под ногой обладателя спортивной сумки что-то противно захрустело, сухопарый повернулся к туалету спиной и негромко сказал:

— Смотри под ноги, полковник. Не дави улики.

«Полковник!» — ахнул Свист и впервые в жизни почувствовал, что вот-вот обмочится. Он крепко сдавил промежность, не доверяя собственному организму, который оказался совершенно не готов к тому, чтобы вместо мозгляка Чека и хромого уголовника столкнуться с серьезным противником.

Справившись со взбунтовавшимся мочевым пузырем, Свист взял себя в руки и попытался размышлять более или менее здраво. Это было затруднительно, потому что больше всего ему хотелось бомбой выскочить из туалета, распахнуть входную дверь и кубарем скатиться по ступенькам — вниз, на улицу, за угол, в машину и дальше, как можно дальше от этого места… Останавливали его три обстоятельства. Во-первых, за дверью могли стоять другие люди в штатском, готовые броситься на помощь полковнику и его спутнику. Во-вторых, Свист сильно сомневался, что Канаш погладит его по головке за такое поведение. И, наконец, в-третьих, Свиста удерживал намертво застрявший на кухне Ляпа. Бросить его там — значило развязать ему и руки, и язык. Когда Ляпу возьмут в оборот, он молчать не станет…

Было еще и в-четвертых, но Свист не хотел признаться даже себе, что попросту боится схлопотать пулю в позвоночник. Полковник полковником, но лицо сухопарого Свисту не понравилось. Оно было чересчур спокойным, зато глаза даже в полумраке прихожей опасно поблескивали, как линзы невиданного оптического прицела.

Взломщики вовсю шуровали в комнате, хрустя разбросанными по полу радиодеталями и лязгая железом. Они беседовали, и из их разговора Свист понял, что они ищут винчестеры — те самые, которые несколько часов назад снял и увез Канаш. Он очень сомневался, что сыскари из райотдела или гастролеры-домушники способны отличить извлеченный из компьютера винчестер от одноименной винтовки. Значит, понял Свист, это либо очень серьезные деловые люди, либо офицеры ФСБ. Мысленно он проклял и Чека, и Канаша, а заодно и себя за то, что ухитрился влезть в дело, в котором замешана федеральная служба. Впрочем, подумал он, неизвестно, кто хуже: федералы или блатные.

Тем временем притаившийся в углу возле кухонной мойки Ляпа размышлял примерно таким же образом, но с одним существенным отличием: Ляпа не боялся. Он тоже слышал, как один из взломщиков назвал другого полковником, но решил, что это либо кличка, либо прозвище. Настоящие полковники не шарят по квартирам в отсутствие хозяев. Кроме того, в отличие от Свиста, Ляпа не мог видеть незваных гостей, и неброская внешность Иллариона Забродова не могла произвести на него того неизгладимого впечатления, которое она обычно производила на людей, решивших помериться с ним силой.

Ляпа вообще редко испытывал чувство страха в силу своей молодости, завидного здоровья и природного легкомыслия. Стоя в узкой щели между кухонным шкафчиком и мойкой, в которой уже черт знает сколько дней мокли две грязные тарелки, закопченная сковорода и одинокий тонкостенный стакан с выпачканными кефиром стенками, Ляпа был спокоен. Приказ, полученный от Канаша, был прост и ясен: всех впускать, никого не выпускать. Судя по доносившимся из комнаты голосам, там находились двое, и Ляпа не видел причин, которые могли бы помешать им со Свистом повязать двух залетных фрайеров в лучшем виде. Поэтому, когда в поле его зрения вдруг совершенно бесшумно возник абсолютно незнакомый невысокий человек с внешностью спортсмена-легкоатлета, Ляпа спокойно направил на него пистолет и молча взвел большим пальцем курок.

Незнакомец так же молча поджал губы и сделал глубокомысленное движение бровями, как будто столкнулся с любопытной задачкой из учебника арифметики. Ляпа сделал недвусмысленное движение пистолетным стволом, предлагая гостю поднять руки.

— Спокойно, — миролюбиво произнес взломщик, послушно поднимая руки и демонстрируя Ляпе пустые ладони. — Не надо так сильно давить на спуск, эта штука может выстрелить.

«Закрой пасть и повернись спиной», — хотел скомандовать Ляпа. Он уже открыл рот, и тут что-то произошло — что именно, он так и не понял, хотя впоследствии несколько раз вспоминал этот бесславный эпизод своей трудовой биографии, пытаясь восстановить ход событий во всех подробностях.

Он стоял в узкой, не больше полуметра, щели, надежно прикрытый с левой стороны мойкой, а с правой — высоким узким шкафчиком, в каких хозяйки обычно хранят кастрюли, полотенца и прочую кухонную дребедень. Взломщик с поднятыми руками находился прямо перед ним на расстоянии добрых полутора метров — стоял с растерянным и вроде бы даже виноватым видом и смотрел на Ляпу печальными, как у сенбернара, глазами. Было очевидно, что он сопротивляться не станет. Ляпа очень удивился, когда его правая кисть вдруг взорвалась нестерпимой болью, а пол, потолок и стены кухни ни с того ни с сего пришли в движение, стремительно меняясь местами, словно Ляпа ненароком угодил внутрь большой бетономешалки. Спиной вперед пролетая через кухню, он услышал, как в комнате что-то тяжело упало и разбилось с глухим кашляющим треском, но не обратил на это внимания. Куда подевался пистолет, Ляпа тоже не понял, а через секунду подоконник со страшной силой ударил его пониже спины, и Ляпа, очень гордившийся своим красным поясом по каратэ, со всего маху врезался спиной в окно, оборвав дребезжащие горизонтальные жалюзи.

Тройной стеклопакет дрогнул, издав глухой короткий треск, но устоял и, слегка спружинив, швырнул Ляпу вперед. Если бы не Ляпины молодость, бычье здоровье и бойцовский характер, за который его неоднократно хвалил тренер, все могло бы на этом закончиться. Ляпе достаточно было упасть на пол и немного полежать там, прикидываясь бесчувственным телом, но у него были неплохие рефлексы, а подумать он просто не успел. Поэтому Ляпа с огромным трудом удержался на ногах, тряхнул головой, принял некое подобие боевой стойки и даже сделал шаг вперед несмотря на то, что крестец у него онемел от удара о подоконник, а правая рука, казалось, напрочь лишилась кисти.

Он успел заметить, как шевельнулись губы незнакомца, словно тот собирался что-то сказать, но передумал. Ляпа сделал еще один нетвердый шаг и ударил левой. Его кулак стремительно метнулся вперед, и тут опять произошло что-то непонятное, из-за чего все тело Ляпы устремилось вслед за кулаком, пересекло кухню в обратном направлении, но на сей раз головой вперед, с грохотом влетело в щель между шкафчиком и мойкой и с неприятным треском воткнулось головой в выложенную кремовым импортным кафелем стену. На этом приключения Ляпы закончились, и настала очередь Свиста.

Рассказывая Канашу о неприятных событиях этого дня, Свист был точен до того самого момента, когда, бесшумно подкравшись сзади, он свалил человека, которого его спутник называл полковником, ударом пистолетной рукояти по затылку. По мнению Свиста, это было проще и надежнее, чем брать противника в плен, пугая пистолетом. По крайней мере, так полковник его не видел и не смог бы опознать, случись что-то непредвиденное.

Полковник послушно повалился на пол, по дороге своротив стоявший на столе монитор и потеряв свою бейсбольную шапочку с длинным козырьком. Без шапочки он стал больше походить на полковника. Во всяком случае, затылок у него точно был полковничий — аккуратно подстриженный, суховатый, начальственный.

Монитор «пентиума» с тяжелым треском рухнул в груду электронного хлама на полу, и словно в ответ, что-то загрохотало на кухне, где несколько секунд назад Ляпа сунул под нос второму пистолет. Потом там снова загремело, на этот раз сильнее. Внизу раздались частые удары —, кто-то свирепо колотил в потолок, требуя прекратить безобразие.

Свист и сам чувствовал, что безобразие пора заканчивать, пока живший этажом ниже дятел не вызвал милицию. Он бросился на кухню, и с этого момента его воспоминания потеряли ясность и последовательность. Он помнил, что навстречу ему из дверей кухни метнулась какая-то стремительная тень, а потом перед глазами полыхнул фейерверк исключительной красоты и яркости, и стало темно.

Свист очнулся на полу в прихожей. Голова у него была крепкая, так что без сознания он провалялся несколько минут, не больше. На кухне протяжно стонал Ляпа, по полу тянуло сквозняком. Входная дверь была приоткрыта, а оба взломщика, в том числе и лежавший без сознания полковник, бесследно исчезли. Кроме того, вместе со взломщиками исчезли оба пистолета — и его, и тот, что был у Ляпы. Примерно столько же времени у него ушло на то, чтобы убедиться в полной неспособности Ляпы самостоятельно покинуть поле боя. Тяжело мотая гудящей, будто с похмелья, головой, Свист полез в карман за сигаретами, но тут же спохватился, кое-как взвалил на плечо тяжеленного Ляпу и поспешно покинул квартиру Чека, наплевав и на то, что их могут увидеть, и на сдавленные стоны своего напарника, которому каждое движение причиняло нестерпимую боль.

Ему все-таки удалось унести ноги до того, как прибыл вызванный неугомонным пенсионером Курьяновым милицейский наряд, и более или менее удачно сдать Ляпу в травматологию, сказав, что тот свалился с лестницы. Только после этого он позвонил Канашу, стараясь не обращать внимания на настойчивую мысль о том, что настоящие неприятности только начинаются.

Глава 15

— Юрий Валерьевич, — негромко, но с нажимом произнес Канаш, — вы уверены, что у вас нет никаких срочных дел за границей?

Они сидели на просторной веранде рогозинской дачи — той самой, на которой когда-то состоялась достопамятная вечеринка. Дача была старая и по сравнению с хоромами партнеров и конкурентов Рогозина смотрелась довольно скромно, но хозяина она устраивала. В ней было какое-то сентиментальное очарование, отдающее ароматом бабушкиного сундука, и Рогозин часто говорил, что не променяет эту дачу даже на президентский дворец в Крыму. Канаш понятия не имел, насколько эти его утверждения соответствовали действительности, но дача нравилась и ему.

— Ты хочешь сказать, что все настолько плохо? — спросил Рогозин, вертя в руках большое, с кулак взрослого мужчины, антоновское яблоко.

— Ну, может быть, и не настолько, — ответил Канаш, — но ситуация достаточно напряженная.

Рогозин поднес яблоко к лицу и с силой втянул его терпкий аромат. Глаза его мечтательно прикрылись, и Канаш заметил, какие отяжелевшие, словно после бессонной ночи, у него веки.

— Ситуация всегда напряженная, — сказал Рогозин. — И потом, не могу же я улепетывать за бугор всякий раз, когда какая-нибудь хромая сволочь захочет перерезать мне глотку. Не понимаю, Валентин Валерьянович, что мешает тебе нейтрализовать этого мерзавца?

— Дело уже не только и не столько в нем, — подавив вздох, сказал Канаш. — Дело в брате Свешниковой.

Рогозин открыл глаза и посмотрел на него поверх антоновки.

— А что, он в придачу ко всему оказался еще и суперменом? Кто он, этот твой программист — робот-убийца, ниндзя, оборотень, которого не берут пули? В чем дело, Канаш?

— Дело в том, что смерть этого мальчишки в нынешней ситуации ничего не изменит. Единственное, что она вам даст — это его отсутствие в суде…

— В суде?

— Да, Юрий Валерьевич, в суде. Не понимаю, почему эти псы из прокуратуры до сих пор не вернулись. Дело в том, что человек, о котором мы с вами говорим, проник в электронное хранилище информации ГРУ, добыл там компромат на одного из сотрудников «Кентавра» и попытался пустить его в дело по собственному усмотрению. Сегодня днем на его квартире побывали двое неизвестных, судя по всему — офицеры ГРУ. По крайней мере, один из них называл другого полковником, и моих людей они отделали весьма профессионально. Они искали извлеченную из компьютера ГРУ информацию.

— Нашли? — спросил Рогозин.

Глаза его снова были закрыты, лицо казалось абсолютно бесстрастным и бледным, как у восковой куклы. Канаш удивился самообладанию Рогозина. Он-то ожидал безобразного скандала, гроханья кулаком по столу, обещаний сгноить и скрутить в бараний рог, бессвязных обвинений и угроз, а вместо этого получался спокойный и даже деловой разговор.

— Не нашли, — ответил Канаш. — И не найдут. Но они знают, где искать, и мне это активно не нравится. ГРУ — это не «Кентавр», это противник посолиднее. То есть что это я говорю? ГРУ — это не противник, а что-то вроде природного катаклизма. Не станете же вы называть противником извержение вулкана… Захотят раздавить — раздавят.

— Милая перспектива, — сказал Рогозин. Не открывая глаз, словно ему было невмоготу смотреть по сторонам, он положил свое яблоко на перила веранды и вынул из пачки сигарету. — Ну хорошо, будем считать, что ты уже напугал меня до полусмерти. А что ты, как начальник службы безопасности, можешь предложить в данной ситуации? Или весь этот треп был просто прелюдией к заявлению об уходе в отставку?

Канаш криво усмехнулся, подумав, что в его теперешнем положении возможен только один способ ухода в отставку — ногами вперед.

— Я уже предложил, — сказал он. — Поезжайте за границу.

— На какой срок? На неделю, на месяц? Или на год?

А может быть, навсегда? Ты же грамотный мужик, Канаш. Неужели ты не понимаешь, что это равносильно финансовой, деловой или политической смерти?

— Но не физической же, — заметил Канаш.

— Не говори чепухи. От этой хромой обезьяны Баландина ты меня как-нибудь защитишь, а если ты имеешь в виду ГРУ, то от них и за границей не спрячешься. И потом, от ГРУ надо прятаться вовсе не мне, а как раз-таки тебе. Нет, Валентин Валерьянович, это не выход. Это для травоядных, которые во всех опасных ситуациях могут рассчитывать только на быстроту своих ног и собственную выносливость. А мы с тобой…

— Да, — довольно непочтительно перебил его Канаш, — конечно. Мы с вами хищники, победители и так далее, и тому подобное. Только это все поэзия, а спецназ ГРУ — проза, причем выдержанная в духе строгого реализма. Они нас с вами сначала шлепнут, а уж потом, может быть, вскроют, чтобы разобраться, чем мы питались: травой или мясом.

— Сгущаешь краски, — сказал Рогозин. — Если дела обстоят именно таким образом, то мы с тобой давно уже должны были остыть. Мне кажется, эти твои рассуждения относятся к категории «что будет, если…» Я угадал?

— В какой-то степени. — Канаш медленно, задумчиво кивнул. — У меня сложилось впечатление, что ГРУ заинтересовано в том, чтобы замять это дело без лишнего шума. Они действуют очень осторожно и явно неофициально возможно, потому, что на руках у них одни догадки и ни одной улики. Какое-то время у нас еще есть, и если не сидеть сложа руки, из этой трясины можно выбраться. И потом, мир полон случайностей. Если на минутку представить, что все, кто замешан в этой истории, тем или иным способом уйдут со сцены…

Он замолчал, выжидательно уставившись на Рогозина.

— Что ты пялишься на меня, как Кашпировский? — грубо проворчал Рогозин. — Чего ты от меня ждешь?

Эту кашу заварил твой человек, ты и разбирайся. И потом, это твоя работа.

— Не уверен, — медленно проговорил Канаш. — Уж очень ответственное решение… Мне бы очень не хотелось принимать его в одиночку. Кроме того, последствия этого решения непременно повлияют на вашу судьбу гораздо сильнее, чем на мою.

— Почему это? — сварливым тоном поинтересовался Рогозин.

— Да просто потому, что я обучен не только нападать, но и убегать, и прятаться. Я умею это делать вполне профессионально. А вы, Юрий Валерьевич? В жизни бывают положения, в которых деньги практически ничего не решают, и нам с вами сейчас до такого положения осталось полшага, максимум шаг. Так что с этой минуты я и пальцем не шевельну, не заручившись вашим прямым приказом.

Рогозин поморщился.

— А диктофончик у тебя есть? — спросил он.

— К черту диктофончик, — ответил Канаш. — Когда все это закончится, у нас с вами будет сколько угодно времени, чтобы разобраться, кто из нас накопил больше компромата и чье досье толще. Извержение еще не началось, но я уже вижу дымок над кратером, так что диктофончики пока что не нужны.

Рогозин скривился, как будто хлебнул уксуса.

— Поэт! — воскликнул он. — Врешь ведь все… Врешь и не краснеешь, потому что вместо морды у тебя кагебешная задница.

— Не спорю, — бесстрастно сказал Канаш. — Так что вы решили?

Рогозин обмяк, тяжело откинувшись на спинку кресла.

— А что я могу решить? — безнадежно спросил он. — Действуй, Валик. Только, ради бога, поскорее.

— Собственно, я уже начал, — сказал Канаш, легко поднимаясь на ноги.

Солнце уже скрылось за лесом, и небо над почерневшмми верхушками сосен постепенно наливалось темной густой синевой, как вода, в которой замочили новенькие, ни разу не стиранные джинсы. Идя через темный сад по усыпанной хрустящим гравием дорожке, Канаш заметил парочку летучих мышей, которые исполняли в вечернем воздухе свой хаотичный танец, похожий на беспорядочную пляску подхваченных порывом ветра клочков грязной оберточной бумаги. Где-то протяжно крикнула ночная птица. У калитки Канаш обернулся и увидел освещенную мягким электрическим светом просторную веранду и неподвижно сидевшую в продавленном кресле фигуру Рогозина.

— Смотрите в оба, ребята, — негромко сказал он в пространство.

— Есть, — ответили ему из росших справа от калитки кустов сирени.

Садясь за руль своего джипа, он подумал, что его жизнь заметно упростилась бы со смертью Рогозина. Конечно, найти такую хорошую работу в наше время не так-то просто, но с другой стороны, всех денег все равно не заработаешь. Рано или поздно придется остановиться, и лучше сделать это самому, не дожидаясь, когда тебя остановит кто-то другой.

Запуская двигатель, Канаш упрямо мотнул головой. Такие мысли служили признаком слабости, а слабость была для него непозволительной роскошью особенно теперь, когда на горизонте появился серьезный противник. Это дело было не из тех, которые можно бросить на полпути, и Канаш знал, что не остановится, пока не узнает, каким будет конец. Кроме того, здесь замешан и его личный счет к Чеку и Баландину — особенно к Чеку! А Валентин Валерьянович Канаш привык аккуратно платить по счетам.

Примерно через час он остановил «чероки» перед ярко освещенным входом в кафе «Роксана». Было еще довольно рано, но сквозь цветные витражи Канаш разглядел, что в кафе почти не осталось свободных мест. Он перебросился парой негромких слов с полузнакомым швейцаром, вежливо улыбнулся в ответ на его шутку, похлопал украшенного галунами мордоворота по крутому плечу и вошел в пропитанный запахами еды, вина, парфюмерии и табачного дыма полутемный зал, где играла музыка, гудели приглушенные голоса и часто лязгал металл, соприкасаясь со стеклом и фарфором.

Здесь Канаш задержался совсем ненадолго. Он угостил коньяком Аполлошу, выпил минеральной воды и перебросился с засаленным диспетчером десятком невразумительных фраз. Из этого разговора трудно было что-нибудь понять, но для посторонних ушей беседа Канаша и Аполлоши не предназначалась.

После ухода Валентина Валерьяновича засаленный человечек залпом допил коньяк, докурил сигарету, встал из-за столика и двинулся куда-то в глубь кафе своей странной походкой, которая выглядела одновременно и суетливой, и медлительной. По дороге он как бы между делом ущипнул пробегавшую мимо официантку за тугой зад, на минутку причалил к бару, чтобы пропустить рюмочку, и как-то незаметно исчез в замаскированном портьерой проходе, который вел во внутренние помещения кафе.

Заглянув в подсобку, Аполлоша поманил согнутым пальцем скучавшего рядом со штабелем картонных ящиков молодого человека, с виду — типичного бича и законченного алкоголика. Вручив обитателю подсобки небольшую сумму, Аполлоша кратко проинструктировал его, ласково похлопал по спине и вернулся за свой столик в углу. На этом его работа была окончена — по крайней мере, на сегодня, чего нельзя было сказать о молодом человеке с внешностью алкоголика и множестве других людей — молодых и не очень.

Запущенный Аполлошей идеально отрегулированный механизм работал бесшумно, незаметно для постороннего глаза и при этом предельно эффективно. Через полчаса посланное засаленным сводником сообщение достигло адресата. Сидевший за столиком одного из дорогих ресторанов черноволосый красавец лет тридцати, одетый в строгий вечерний костюм, смуглый, выбритый до синевы, с иссиня-черным хвостом пышных вьющихся волос, вежливо извинился перед своей малокровной, увешанной бриллиантами спутницей, вынул из кармана трубку сотового телефона и недовольным голосом ответил на вызов.

Он выслушал переданное ему сообщение, кивнул своей анемичной спутнице, давая понять, что беспокоиться не о чем, и спросил, четко артикулируя звуки «Сколько это будет стоить?» Ему ответили. Судя по всему, названная сумма удовлетворила черноволосого красавца, потому что он улыбнулся и коротко бросил в микрофон: «Действуйте».

С этого момента ночная Москва взорвалась телефонными звонками, в камерах сгорания начал воспламеняться дорогой этилированный бензин, и десятки красивых, сильных, неплохо образованных молодых людей взялись за дело с энергией, свидетельствовавшей о том, что им весьма прилично платят. В результате этих действий в Москве и Московской области произошло несколько прискорбных событий.

Мирно спавший на мансарде своей дачи Чапай проснулся лишь на одно короткое мгновение, когда на его лицо опустилась влажная, удушливо воняющая хлороформом тряпка. Он успел коротко замычать и два раза дернуться на кровати, сбивая к ногам легкое байковое одеяло. Когда сопротивление прекратилось, ему открыли рот, влили туда полбутылки водки и подожгли матрас. Старая комковатая вата горела неохотно, но в конце концов от тлеющей постели вспыхнули занавески, и через пару часов дача сгорела дотла вместе с Чапаем и урожаем лука, разложенным для просушки на веранде.

Напарник Чапая по кличке Клюв провел вечер в ночном клубе, где после полуночи начиналось стриптиз-шоу и можно было подцепить сговорчивую девчонку. Он как раз высматривал ножки постройнее, когда ему вдруг захотелось отлить. Он отлучился в туалет и больше не вернулся за свой столик. Его нашли под утро в запертой изнутри кабинке мужского сортира. Глаза Клюва были открыты, рот испачкан подсохшей белой пеной. В руке он сжимал пустой одноразовый шприц. Вскрытие показало, что Клюв умер от лошадиной дозы героина. Это было довольно странно, поскольку раньше Клюв никогда не употреблял наркотики, но, в конце концов, все когда-нибудь случается впервые.

Никто из лежавших в восемнадцатой палате травматологического отделения районной больницы пациентов не мог сказать, зачем покрытому гипсовой броней новичку, поступившему накануне, потребовалось выходить в коридор и, более того, на лестницу. Это было странно, поскольку дело происходило в промежутке между тремя и четырьмя часами ночи. Бедняга оступился на верхней ступеньке и скатился вниз. До нижней площадки он добрался уже мертвым, с неестественно свернутой набок головой. Дежурный врач, заглянув в его историю болезни, пожал плечами: у парня выдался неудачный денек, в течение которого он дважды ухитрился скатиться с лестницы. Если бы Ляпа мог говорить, он сказал бы, что все было совсем не так, но говорить он, увы, не мог — мешали сломанная шея и то обстоятельство, что он был мертв.

Той же ночью какие-то люди в черных масках ворвались в квартиру Свиста и вынесли оттуда все подчистую, не оставив даже мебели. Жену Свиста заперли в ванной, а самого Свиста, который пытался оказать сопротивление и даже ухитрился хорошенько приложить одного из грабителей, пырнули охотничьим ножом сначала в живот, а потом в горло.

Той же ночью, примерно в половине второго, полусонная дежурная сестра в приемном отделении института Склифосовского выдала позвонившей ей по телефону взволнованной женщине полную информацию о состоянии госпитализированного с ножевыми ранениями Николая Андреевича Аверкина. Состояние больного было тяжелым, но стабильным и не вызывало опасений за его жизнь. Аверкин начал идти на поправку, что очень обрадовало звонившую даму, которая представилась его женой.

Был самый глухой предрассветный час, когда подожженный Аполлошей бикфордов шнур догорел до конца, и очередь дошла до Николая Аверкина.

* * *

Молоденькая, симпатичная и оттого преувеличенно суровая медицинская сестра собрала свои причиндалы, суховато пожелала пациентам спокойной ночи и вышла из палаты. Близилась полночь.

Укол принес облегчение. Боль, которая вгрызалась прямо в кишки раскаленными железными зубами, начала утихать, и по телу стала быстро распространяться приятная умиротворяющая прохлада. «Слишком быстро, подумал Аверкин, чувствуя, как начинают слипаться глаза. — Слишком быстро и слишком приятно. Морфий, что ли? Надо бы отказаться от этой дряни, пока она мне не понравилась по-настоящему. Боль — ерунда, терпели и не такую, и без всякого морфия, между прочим. Правда, дело тут не только в боли. Дело в том, что после укола можно заснуть и ни о чем не думать. К примеру, о том, каким кретином я оказался. А все потому, что мне очень хотелось хотя бы на время остановить мясорубку, которая вертелась в голове. Забыться-то я забылся, но вот мясорубка не остановилась и сама собой навертела такого фарша, что вспомнить стыдно. Хорошо, что эти мерзавцы украли диктофон вместе с пленкой, на которой записано, как я строю из себя идиота и называю бандита Забродовым. Впрочем, какая разница? Придется во всем признаться Иллариону. Вот придет завтра он и спросит: Коля, друг, какой черт понес тебя на эти галеры? Что я ему отвечу? Правду я ему отвечу, вот что».

— Ну что, — спросил сосед по палате, — спим?

— Да, — сказал Аверкин, словно со стороны слыша свой слабый голос, спим.

— Правильно, — сказал сосед. — Для тебя сейчас сон — первое дело. Надо силенок набираться.

Аверкин подумал, что надо бы ответить или хотя бы пожелать соседу спокойной ночи, но сил на это уже не было — он стремительно проваливался в глубокий, без сновидений, сон. Последним, что он услышал, был щелчок выключателя настольной лампы.

Двухместная палата погрузилась в темноту, разжиженную лишь пробивавшейся из-под нижнего края дверного полотна полоской электрического света да сочившимся сквозь легкие занавески голубоватым сиянием далекого уличного фонаря. Сосед Аверкина еще немного повздыхал, повозился, скрипя панцирной сеткой, на кровати, пошуршал накрахмаленными простынями и затих. Наступила тишина, нарушаемая лишь размеренным сонным дыханием Аверкина и едва слышным посапыванием его соседа.

Около трех часов ночи в подвальном помещении больницы словно бы ниоткуда возник молодой человек, никак не относившийся к числу обслуживающего персонала. Он проник в подвал через пандус, по которому из находившегося здесь морга отправляли наверх тела к безутешным родственникам, чтобы те могли отвезти покойника домой.

Некоторое время молодой человек стоял неподвижно, настороженно вслушиваясь в тишину обширного пустого помещения. Роста он был невысокого, с тонкой гибкой фигурой, длинными русыми волосами и гладким безволосым лицом, которое очень нравилось стареющим состоятельным мужчинам. Это лицо, обычно холодное и надменное, как у светской красавицы, сейчас было собранным и деловитым. В руке молодой человек держал небольшую спортивную сумку.

Убедившись, что его появление осталось незамеченным, молодой человек приступил к делу. Он расстегнул сумку, извлек оттуда аккуратно сложенный белый халат, шапочку и мягкие шлепанцы на толстой резиновой подошве. Разложив все это на одной из стоявших вдоль стены каталок, он наклонился и подвернул штанины своих просторных брюк, обнажив белые безволосые икры — не худые, но и не чересчур мускулистые, приятной округлой формы. Увидев эти икры, стареющие обеспеченные мужчины всякий раз убеждались в том, что не обманулись, соблазнившись миловидным лицом своего партнера.

Быстро сбросив туфли и носки, молодой человек натянул на ноги длинные, чуть выше колена, нейлоновые гольфы телесного цвета и сунул ступни в стоявшие наготове шлепанцы. Собрав свои русые локоны на затылке, он прихватил их яркой пластмассовой заколкой в форме бабочки. Белая шапочка, халат, немного косметики и фальшивый бюст довершили дело: теперь посреди подвала стояла медицинская сестра, почти неотличимая от настоящей. Правда, у этой сестры были чересчур широкие плечи и слишком узкие бедра, но такие фигуры в наше время давно перестали быть редкостью.

Затолкав пустую сумку и туфли с носками под одну из каталок, фальшивая медсестра тронулась в путь, двигаясь с уверенностью человека, хорошо изучившего свои маршрут. Через пять минут она достигла дверей травма тологического отделения и без колебаний вошла в длинный, освещенный дежурными лампами коридор.

Примерно в десяти метрах от входа у стены стоял стол, за которым, уронив голову на скрещенные руки, в конусе отбрасываемого настольной лампой света крепко спала дежурная сестра. В дальнем конце коридора появилась фигура в больничной пижаме, нетвердым шагом пересекла коридор и скрылась в сортире, не обратив никакого внимания на стоявшую у дверей фальшивую медсестру.

Переодетый медсестрой молодой человек проводил беспокойного пациента ничего не выражающим взглядом серо-голубых, умело подведенных глаз и двинулся по коридору, всматриваясь в таблички с номерами палат Проходя мимо стола, за которым спала дежурная, он слегка напрягся, но двадцатилетняя красотка, делавшая Аверкину укол, не проснулась.

Миновав пост дежурной сестры, молодой человек свернул в боковое ответвление коридора, еще раз оглянулся на всякий случай и без колебаний повернул ручку двери, которая вела в двухместный послеоперационный бокс, где лежал Аверкин.

В боксе было темно. Молодой человек немного постоял у двери, давая глазам привыкнуть к темноте и вслушиваясь в ровное дыхание спящих. Наконец его зрачки начали различать очертания предметов, и он разглядел две кровати и лежавших на них людей.

Справа от входа, повернувшись лицом к стене, спал мужчина с забинтованной головой. Судя по его свободной позе, все остальное у него было в полном порядке, и молодой человек потерял к нему всякий интерес.

Пациент на левой кровати был перевит тугим марлевым коконом от живота до подмышек. Он лежал на спине, запрокинув осунувшееся небритое лицо, голая мускулистая рука свесилась с кровати, почти доставая до пола. Две или три секунды молодой человек смотрел на эту руку, словно примериваясь, а потом вынул из кармана заполненный какой-то желтоватой прозрачной жидкостью шприц и бесшумно двинулся к Аверкину.

Он склонился над постелью бывшего спецназовца и поднял шприц острием кверху, готовясь вогнать его в руку спящего. Вдруг позади него резко скрипнула панцирная сетка, что-то щелкнуло, и вспыхнул показавшийся его привыкшим к темноте глазам нестерпимо ярким свет.

Молодой человек резко обернулся, щурясь и прикрывая глаза свободной рукой. Он увидел, что сосед Аверкина сидит на постели, держа в правой руке огромный черный пистолет, дуло которого было направлено прямо в живот фальшивой медицинской сестры.

Киллер действовал без раздумий, решительно и быстро. Необходимости колебаться, взвешивая «за» и «протав», у него не было. Он отлично знал, как должен действовать, угодив в засаду, и был готов к такому повороту. Раньше, чем сидевший на постели человек с пистолетом успел что-нибудь понять, киллер точным движением вогнал шприц в свое левое предплечье и до упора надавил на поршень. По всему его телу волной прокатилась мучительная судорога, подкрашенные темной помадой губы раздвинулись, обнажая зубы в смертельном оскале, И он бревном рухнул в проход между кроватями, задев свесившуюся руку Аверкина.

Аверкин проснулся, повернул голову и некоторое время, недоуменно моргая и щурясь, смотрел на своего соседа.

— Ты чего? — спросил он наконец, разглядев в его руке пистолет. Приснилось что-нибудь?

— Черт подери, — оставив его вопрос без ответа, с досадой произнес полковник Мещеряков, снимая «б-ретту» с боевого взвода и раздраженно швыряя ее на тумбочку. Уродливая итальянская пушка смотрелась на заставленной пустыми стаканами и бутылками с апельсиновым соком больничной тумбочке неуместно и дико. — Проклятый камикадзе!

Аверкин, кряхтя от прилагаемых усилий, до отказа вывернул голову и наконец сумел разглядеть то, что лежало на полу. Пустой одноразовый шприц все еще торчал из белого халата, как ядовитая колючка, и на том месте, куда он вонзился, темнело крошечное пятнышко крови. Подол халата задрался, открыв закатанные почти до паха брюки и перехваченные тугими резинками чулком мускулистые бедра. Лишенное выражения восковое лицо трупа теперь стало больше похоже на лицо мужчины, чем при жизни, и даже умело наложенный макияж, казалось, только подчеркивал это обстоятельство.

— А тетенька-то оказалась дяденькой, — с трудом выговорил Аверкин и снова откинул голову на тощую больничную подушку.

— Сволочь он, а не дяденька, — проворчал Мещеряков, вынимая из-под подушки сотовый телефон… Сорокин прибыл через сорок минут после того, как звонок Мещерякова поднял его с постели. Одевался он второпях, был непривычно всклокочен и глядел волком.

Из-за его плеча, как и следовало ожидать, выглядывала безмятежная физиономия Забродова, который, судя по всему, старательно делал вид, что он тут ни при чем. Мещеряков подумал, что Забродова наверняка разбудил и привез сюда Сорокин, и с трудом сдержал злорадную ухмылку: Сорокин вряд ли упустил случай высказать Иллариону все, что думает о «рыцарях плаща и кинжала», которые путаются под ногами у органов следствия.

Позади Забродова стояли заспанные и сердитые медсестра и дежурный хирург, не понимавшие, чем вызвано такое вторжение. Служебного удостоверения Сорокина оказалось достаточно для того, чтобы ворваться в больницу посреди ночи, но недостаточно для того, чтобы успокоить персонал. «Но позвольте, — услышал Мещеряков хмурый голос дежурного врача, — я все-таки не понимаю..»

Сорокин стоял в дверях палаты, загораживая проход своими широкими плечами, и переводил не сулящий ничего хорошего взгляд с Аверкина на труп, с трупа на смущенно улыбающегося Мещерякова, снова на труп и опять на Мещерякова. Вместо ответа он слегка посторонился, пропуская медиков в палату.

— Ax! — сказала миловидная сестричка.

— Черт подери, — воскликнул дежурный врач. — Это еще что такое?!

— Думаю, это цианид, — любезно пояснил Мещеряков. Спохватившись, он взял висевшее на спинке кровати полотенце и как бы между делом бросил его поверх лежавшего на тумбочке пистолета. — Хотя наверняка это смогут определить только специалисты. Ты привез с собой специалистов, Сорокин?

— Я много чего привез, — глядя мимо него, угрюмо процедил Сорокин. — В том числе и две пары наручников.

— Он грозился меня посадить, — немедленно пожаловался Забродов.

Сорокин медленно повернул голову и вперил в Иллариона тяжелый взгляд красных от недосыпа глаз.

— Гм, — смущенно сказал Забродов и скромно отступил в сторонку.

— Я все-таки не совсем понимаю… — снова подал голос дежурный врач.

Сорокин все так же медленно повернул к нему голову, но доктор, в отличие от Забродова, не стушевался.

— Здесь медицинское учреждение, — заявил он, — я хотел бы понять… Я тоже, — перебил его Сорокин. — Поверьте, я очень не люблю ничего не понимать, а в данный момент именно это со мной и происходит. Что же касается вас… В данный момент мы с вами находимся на месте преступления, и лучшее, что вы можете сделать, это очистить помещение и постараться сделать так, чтобы ваши больные и персонал не путались у меня под ногами.

— Но позвольте!..

— Тише, тише, — вмешался Забродов. Он обнял доктора за плечи и мягко, но настойчиво повлек его к выходу. — Полковник не выспался и очень зол. Пойдемте от греха, а то сейчас он привяжется к вам со своими расспросами. Почему, скажет, в отделении посторонний? Да не просто посторонний, а бандит, наемный убийца… Кто, скажет, пропустил?! Тут, скажет, без взятки не обошлось… Ступайте, доктор, ступайте, а то не миновать нам с вами кутузки.

— А вас-то за что? — взяв тоном ниже, спросил доктор уже за дверью.

— Да уж он найдет, за что, — послышался ответ Забродова.

Мещеряков улыбнулся, а Сорокин бросил на дверь свирепый взгляд.

— Посадить его, что ли, в самом деле? — задумчиво произнес он, ни к кому не обращаясь.

— Ну-с, господа полковники, — бодро воскликнул Забродов, снова возникая на пороге, — насколько я понимаю, лед тронулся.

— Лично я ничего не понимаю, — сказал Мещеряков. — Сначала мы думали, что этот компьютерный воришка действует в одиночку. Но на Аверкина напали уже двое, еще двое были в квартире, а теперь еще и этот…

— В какой квартире? — быстро спросил Сорокин.

— Болтун — находка для шпиона, — заметил Илларион.

— Так, — сказал Сорокин, — так-так-так… Значит, это вы там шарили… То-то же я смотрю, что показания свидетеля отдают водевилем. Шум, гам, тарарам, потом по лестнице спускается какой-то тип, несущий на плечах другого типа, а через некоторое время картина повторяется: опять по лестнице бежит герой, выносящий с поля боя раненого товарища. Я-то думал, что дед просто сочиняет с перепоя. Так вы опять за свое?

— Да мы-то здесь при чем? — огрызнулся Мещеряков. — Кто их просил пугать нас пистолетами?

— Ах, пистолетами! Ну, и где они, эти пистолеты? Мещеряков, которому этот вопрос как-то не приходил в голову, посмотрел на Забродова.

— У меня, — кротко признался тот. — Дома. Целый день ломаю голову, пытаясь сообразить, как бы их половчее сдать родной милиции. Слушай, Сорокин, раз уж мы с Андреем раскололись, может быть, ты распорядишься, чтобы отсюда убрали этого… гм… трансвестита?

— Точно, — поддержал его Аверкин. — Долго он будет тут валяться?

После того, как труп осмотрели, сфотографировали с разных ракурсов, описали, запротоколировали, упаковали в черный пластиковый мешок и унесли, Сорокин решительно поставил на освободившееся место табурет, без спроса уселся на кровать Мещерякова и водрузил на табурет принесенный с собой плоский чемоданчик.

— Ну, — сказал он, — теперь вы будете говорить, а я слушать. И перестаньте водить меня за нос! Я же вижу, что ваша контора здесь ни сном ни духом, и что безобразничаете вы исключительно по собственной инициативе.

— В силу сложившихся обстоятельств, — поправил его Илларион. — Мы безобразничаем исключительно в силу сложившихся обстоятельств… Кстати, а что это у тебя в чемоданчике?

— Оборудование, необходимое для эффективного ведения допроса, — сухо ответил Сорокин, щелкая замками.

— Ой, — сказал Забродов.

— Я больной, — простонал Аверкин, — меня нельзя пытать.

— Я тоже, — присоединился к нему Мещеряков. — Рви ногти Забродову, он здоровый.

— Как хотите, — сказал Сорокин, вынимая из кейса бутылку коньяка. Забродову так Забродову. Подай стаканы, симулянт, — добавил он, обращаясь к Мещерякову.

Тьма за окном начала редеть, на глазах теряя густоту и приобретая серовато-жемчужный цвет. Наступало утро, до которого не дожили ни Свист, ни Ляпа, ни Чапай с Клювом, ни белокурый бисексуальный киллер с прозрачными серо-голубыми глазами.

Глава 16

— Светает, сява, — предупредил Баландин. Он сидел на корточках, по-обезьяньи свесив между колен длинные костлявые руки. В правой был зажат украденный из квартиры Аверкина пистолет. Прежде Чек видел такие только в кино: тускло-черный, старый, с громоздким угловатым казенником, удобно изогнутой рукоятью и тонким сизым стволом. Баландин сказал, что это «вальтер», и даже показал Чеку вытравленное готическим шрифтом название. Вид этой штуковины неизменно вызывал у Чека легкое содрогание: в руках Баландина она словно обретала собственный голос и криком кричала об убийстве.

— Сейчас, — сказал Чек, не отрывая взгляда от экрана ноутбука. — Я уже заканчиваю. Мне нужно буквально две минуты.

Баландин кивнул, сунул пистолет под мышку, как градусник, и принялся закуривать сигарету, ловко орудуя своими беспалыми клешнями. На Чека он не смотрел, сосредоточив все свое внимание на проходившей в десятке метров от их убежища грунтовой дороге.

По мнению Чека, осторожность Баландина граничила с паранойей. Даже если бы на дороге ни с того ни с сего появилась машина, водитель и пассажиры ни за что не сумели бы разглядеть их сквозь непролазную гущу кустов. Что это были за кусты, Чек не знал и знать не хотел, но они надежно скрывали их с Баландиным от нескромных взглядов, почти сплошным кольцом охватывая заросшую бурьяном крохотную полянку. На противоположной стороне высилось небольшое строение, сложенное из черных от времени и непогоды бревен. Оно вросло в землю по самые окна, шифер с крыши давно разворовали предприимчивые дачники, но на трухлявой стене слева от пустого дверного проема все еще висела побитая ржавчиной табличка, утверждавшая, что когда-то здесь размещалось отделение связи.

Чек знал, что, выйдя из укрытия, увидит за этим строением еще несколько вросших в землю гнилых халуп без крыш, слепо уставившихся на зарастающую сорняками улицу пыльными бельмами грязных окон. Деревня умерла и была похоронена — при въезде в нее даже не осталось таблички с названием, — и, хотя до ближайшего дачного поселка было не больше полутора километров, здесь царила мертвая тишина, как будто дело происходило на обратной стороне Луны. Даже шустрые и всеядные дачники давно перестали заглядывать сюда, поскольку здесь не осталось ничего, что можно было бы отодрать и уволочь на собственном горбу или в багажнике машины.

Тем не менее, укрепленный на трухлявом покосившемся столбе телефонный распределительный шкаф все еще был жив. Его ржавая дверца болталась на одной петле, внутри было полно сухих прошлогодних листьев и принесенного ветром мусора, но, наудачу воткнув разъем модема в гнездо, Чек обнаружил, что старая жестянка еще дышит. Это было чудо, но Чек воздержался от бурных выражений восторга. В последнее время он сильно повзрослел, как-то подсох и осунулся, а разговаривал только тогда, когда в этом была необходимость. Баландин не был приятным собеседником, да и пожиравший Чека изнутри огонь нельзя было потушить словами.

Раньше он даже не подозревал, что такое возможно — жить с огнем внутри. Ему казалось, что это просто образ, ради красного словца придуманный нечистыми на руку литераторами и советскими поэтами-песенниками, но теперь он почти физически ощущал наполнявший грудную клетку сухой жар.

Баландин по-прежнему сидел на корточках, дымя сигаретой и задумчиво почесывая худую загорелую шею стволом пистолета. В этой позе он мог сидеть часами, нисколько при этом не уставая. Чек как-то попробовал, но ему не понравилось: через пять минут у него затекли колени, а через десять стало ломить спину так, словно в поясницу ему с размаха загнали заостренный кол. Баландину же такая поза, казалось, на причиняла ни малейшего неудобства.

Закончив сеанс, Чек отключил модем, захлопнул крышку компьютера и аккуратно смотал провода. Можно было уходить, но Баландин не двигался, целиком уйдя в какие-то свои мысли, и Чек воспользовался этой краткой передышкой, чтобы еще раз проанализировать то, что он уже сделал и что намеревался предпринять.

В том, что он успел натворить, Чек видел очень мало смысла. Знай он, что ему предстоит охота на собственного работодателя, он ни за что не затеял бы аферу с Аверкиным, которая, как он сейчас понимал, была задумана второпях, кое-как, а проведена и того хуже. Теперь он вообще не понимал, зачем ввязался в это дело. Видимо, решил Чек, ему было на роду написано прожить неспокойную жизнь. Не будь Аверкина, решил Чек, я непременно придумал бы что-нибудь еще — возможно, еще более глупое и самоубийственное, чем игра в кошки-мышки с ГРУ. А потом возник Баландин с его леденящей внешностью и историей, которая напрямую касалась Чека. В то, что хромой волк возник в его жизни случайно, Чек не верил. Возможно, где-то — может быть, на небе, а может, и в гораздо более теплом местечке, — все-таки существовала некая сила, призванная вершить правосудие. И если ему довелось родиться на свет только для того, чтобы послужить орудием этого правосудия — что ж, так тому и быть…

И еще он хотел увидеть, как умрет Рогозин. Он не знал, зачем ему это, но чувствовал, что не сможет успокоиться до тех пор, пока убийца его сестры будет топтать землю. Собственная одержимость немного пугала его, он не ожидал от себя ничего подобного. В конце концов, уговаривал он себя, мертвым место на кладбище, а живые должны жить. Нельзя двигаться вперед, глядя на то, что осталось позади — так недолго и шею свернуть. И, тем не менее, успокоиться он не мог.

Возможно, подумал Чек, во всем виноват Баландин. Он же сумасшедший, и его сумасшествие заразно. Я просто заразился от него, как заражаются гриппом и скарлатиной… и СПИД ом тоже, между прочим. Вот именно, СПИДом. Эта болезнь не проходит сама собой. Она может длиться годами, но в конце концов инфицированный все равно умирает. И я умру, понял Чек. Сколько мне осталось: месяц, неделя, час? Что это будет: пуля, нож или вылетевший из-за угла огромный «чероки» Канаша? Он понял, что это, его не волнует. Главное, успеть расплатиться с Рогозиным…

Маме он сказал, что уезжает в длительную командировку, и постарался выбросить ее из головы. Как ни странно, это ему удалось. Он жил странной жизнью, почти лишенной эмоций и переживаний — без страха, без радости, без угрызений совести, с одной лишь спокойной ненавистью и желанием убить, которое постепенно стало привычным фоном всех его мыслей я чувств.

— Заснул, сява? — не оборачиваясь, спросил Баландин. — Минут пять уже сидишь, как пенек у дороги, даже моргать перестал.

Чек тряхнул головой, отгоняя невеселые мысли.

— У тебя что, глаза на затылке? — спросил он, вставая с земли.

— Они у меня везде, — ответил Баландин, заталкивая пистолет в глубокий карман брюк. — Пошли, что ли?

Чек кивнул, подхватил сумку с ноутбуком и поднял лежавший в сторонке обрез. Баландин собственноручно обкорнал украденное у Агнессы Викторовны ружье, укоротив стволы и отпилив украшенный резьбой приклад. Чек наблюдал за этой варварской операцией совершенно равнодушно: глупо сожалеть об испорченном ружье, когда его хозяйка осталась лежать в замусоренной кухне брошенного жильцами дома, где ею наверняка успели полакомиться крысы, а может быть, и ее собственная кошка, прежде чем кто-нибудь нашел ее тело.

Обрез был заряжен самодельной картечью, которую Чек и Баландин вместе нарубили из куска толстой стальной проволоки. Когда Баландин на пробу пальнул этой картечью в одном из заброшенных домов, в дощатой перегородке возникла дыра, в которую можно было свободно просунуть руку. «Незаменимая штука для ближнего боя, — сказал Баландин, вручая Чеку обрез. — Главное, что целиться не надо. Куда ни попади, клиенту все равно крышка. Если сразу не подохнет, то кровью истечет наверняка. Следи, чтобы эта штука всегда была под рукой. Только яйца себе не отстрели, грамотей».

— Ну, — сказал Баландин, когда они двинулись в путь, осторожно пробираясь по задам заброшенной деревни параллельно дороге, — и чего ты добился с этой своей балалайкой?

Чек коротко усмехнулся.

— А чего ты добился со своим стволом и своими ооновскими понтами? — огрызнулся он. — Я-то кое-чего добился, можешь не сомневаться.

— Например?

— Например, подбросил твою историю парочке газет — тех, у которых тиражи по несколько миллионов экземпляров. Если все будет нормально, наш материал выйдет в свет уже сегодня, самое позднее — завтра.

— Бесплатно?

— Плевал я на деньги! — резко сказал Чек.

— Я тоже, — после короткого раздумья согласился Баландин. — Тогда какой в этом толк? Доказательств-то у нас никаких, а без доказательств все это пустой треп.

— Доказательства нужны суду, — сказал Чек. — А для того, чтобы подмочить репутацию, достаточно всего лишь туманного намека. Можешь мне поверить, последние пару лет я получал свои деньги именно за это. И потом, все это ерунда. Репутация Рогозина меня не интересует. Я хочу его раздразнить, чтобы он начал действовать побыстрее. Когда человек торопится, больше шансов на то, что он допустит ошибку.

— Раздразнить? — переспросил Баландин. — Да, это ты хорошо придумал. Вытащить эту историю на свет божий — это все равно что засунуть нашему Юрику в задницу палку с гвоздями и пару раз хорошенько крутануть. Взовьется, как наскипидаренный. А что дальше?

— Дальше будем думать, — сказал Чек. — Ни на работе, ни в городской квартире нам его не достать. Я узнал, где у него дача.

— Я знаю, где была дача его папашки, — перебил Баландин. — Поселок Раздолье, кажется.

— Улица Широкая, дом пять, — подхватил Чек. — Даже не верится. Неужели за столько лет и с такими деньгами он так и не удосужился выстроить себе приличный загородный дом?

— Не волнуйся, — проворчал Баландин. — Дом там такой, что дай бог каждому. Конечно, староват, но десять лет назад это был настоящий дворец. Он задумчиво поскреб покрытую шрамами макушку. — Да, прихватить его там было бы неплохо. Только как это сделать? Сидеть в лесу и дожидаться, когда хозяин решит подышать свежим воздухом?

— Что-нибудь придумаем, — пообещал Чек.

Баландин покосился на него с невольным уважением. Парнишка оказался крепче, чем он думал. Баландин никогда не связался бы с этим интеллигентным хлюпиком, если бы мог выбирать. Но выбирать-то он как раз и не мог — мешала засевшая в плече пуля, — а когда способность управлять собственной судьбой вернулась к нему, было уже поздно: мальчишка прилепился к хромому волку намертво, и неожиданно выяснилось, что пользы от него больше, чем от самого Баландина. Без этого парня с его компьютером Баландин был как слепой котенок. Если бы не Чек, надежды поквитаться с Рогозиным не было бы.

Первое время Баландин пристально следил за своим напарником, готовый прикончить его сразу же, как только тот даст слабину или вздумает идти на попятный. Это была дорога с односторонним движением, и Баландин не собирался погибать только из-за того, что по воле случая оказавшийся рядом с ним сопляк решит, что с него довольно, и запросится обратно к маминой юбке. Но Чек шел к цели со спокойным упрямством, и Баландин вынужден был пересмотреть свое мнение на этот счет.

Постепенно он начал понимать, что голова у Чека варит гораздо лучше, чем у него, и без споров принимал советы своего компаньона, больше напоминавшие короткие приказы. Хотя главным в их небольшой команде оставался Баландин — и по праву сильного, и потому, что его ненависть была старше ненависти Чека на долгих одиннадцать лет. Кроме того, существовала одна вещь, которой Баландин не знал о своем напарнике, и до выяснения этой последней подробности Чек оставался для него сявой.

Они вернулись в свое логово, когда над верхушками ближнего леса уже занялось розоватое утреннее зарево. Прежде чем выйти из кустов, Баландин внимательно осмотрелся по сторонам, и лишь убедившись, что за время их отсутствия здесь никто не побывал, махнул рукой Чеку и двинулся вперед.

Они обосновались в единственном более или менее сохранившемся доме. Половина оконных стекол отсутствовала и здесь, но в перекошенном дверном проеме болталась на полусгнивших кожаных петлях тяжелая дубовая дверь, а над головой уцелела хоть и дырявая, но все-таки крыша.

Разводить огонь они не стали, всухомятку перекусив тушенкой и хлебом. Чек вскрыл бутылку минеральной воды и протянул ее Баландину, но тот отказался, коротко мотнув головой: водка у них кончилась, а пить соленую газированную дрянь хромой зек не привык.

Запив сухой хлеб минералкой, Чек встал.

— Куда? — встрепенулся Баландин, который уже начал клевать носом.

— Куда, куда, — проворчал Чек. — Отлить, вот куда!

— Ты прямо как турист, — сквозь зевок пробормотал Баландин. — Сначала попить, потом отлить… Волыну не забудь, водопроводчик.

Чек демонстративно пожал плечами, но обрез взял — не потому, что опасался столкнуться в кустах за домом с медведем или наемным убийцей, а просто чтобы не ввязываться в ненужный спор.

— А она заряжена? — не унимался Баландин.

— А, чтоб тебя… Заряжена, заряжена На, смотри Доволен?

Чек переломил обрез и показал Баландину блестящие медные торцы патронов, торчавшие из обоих стволов. Со щелчком поставив стволы на место, он вышел во двор, краем глаза успев заметить, что Баландин, обернув голову курткой, завалился спать.

Держа обрез под мышкой, Чек справил малую нужду, застегнулся и немного постоял, глядя, как над лесом поднимается солнце. Утро выдалось тихое, безоблачное, воздух был чист и бодрил, как кислородный коктейль. Чек подумал, что весной и в начале лета здесь наверняка можно оглохнуть от птичьего щебетания, но сейчас лето, можно сказать, кончилось, роса по утрам стала ледяной, и птицы не спешили просыпаться.

Ему захотелось пройтись, и он бездумно двинулся в сторону лесной опушки, махнув рукой на Баландина: все равно хромой улегся спать, а если даже он еще не заснул и станет волноваться, так черт с ним. От заросшего лебедой и бурьяном полумертвого от старости сада до леса было не больше ста метров, и вскоре густой подлесок сомкнулся за спиной Чека, разом отрезав его и от Баландина, и от всех связанных с беспалым зеком забот.

Не пройдя и десяти шагов лесом, Чек наткнулся на боровик. Когда-то мама безуспешно пыталась сделать из него заядлого грибника — такого же, какой была она сама, пока не начались серьезные проблемы с ногами. Она так и не преуспела в этой благородной миссии, но Чек почти против собственной воли научился различать наиболее распространенные в средней полосе России виды съедобных грибов.

Боровик был хорош — большой, крепкий, с темной, залихватски сдвинутой набекрень шляпкой. Чек озадаченно почесал в затылке: мама накрепко вбила в его голову, что срывать гриб вместе с грибницей нельзя, а ножа у него при себе не было. Ему вдруг стало весело.

Чек навел на гриб стволы обреза и свирепым голосом скомандовал:

— Руки за голову! Бросай оружие и выходи на дорогу!

Боровик никак не отреагировал на этот приказ. Чек пристроил обрез между ног, стянул с себя куртку и, завязав узлом рукава, соорудил из нее что-то вроде мешка. Он подумал, что вечером, когда поднимающийся из печной трубы дым не будет заметен, можно будет нажарить грибов, чтобы немного разнообразить состоящую из тушенки и черствых сухарей диету. Господи!.. Мы ведь собираемся убить человека, напомнил себе Чек. Не гриб, не воробья, а человека. Где уж тут думать о грибах…

За час он набрал полтора десятка боровиков, несколько подосиновиков и уйму сыроежек. Импровизированный мешок раздулся, отяжелел, и Чек решил, что пора возвращаться, пока Баландин не вообразил, что он подался в бега, и не бросился в погоню, размахивая зажатым в беспалой руке «вальтером».

Через четверть часа Чек с треском продрался сквозь заросли дикой малины и увидел впереди заднюю стену гнилого сарая, который как-то незаметно для себя привык называть своим домом. Держа на плече мешок с грибами и сшибая верхушки высокой крапивы стволами обреза, он пересек бывший сад и двинулся в обход дома по едва заметной тропинке, которую они с Баландиным вытоптали, бегая по нужде.

Обогнув угол. Чек замер как вкопанный. Перед домом стоял древний «урал» с коляской, по борту которой тянулась сделанная с помощью трафарета надпись: «Милиция». На правой рукоятке руля болтался подвешенный за ремешок белый мотоциклетный шлем с кокардой. Шлем был один, но это ни о чем не говорило: милиционеры, особенно сельские, вполне могут себе позволить прокатиться на мотоцикле без шлема. Один из них точно был в шлеме, а еще один мог ехать в фуражке. Или даже двое…

Импровизированный мешок с грибами соскользнул с плеча и глухо шмякнулся в траву, но Чек этого не заметил. Он стоял там, где остановился, сжимая изогнутую рукоятку обреза, и пытаясь расслышать, о чем говорят бубнившие внутри дома голоса. Слышно было плохо, и Чек, сам не понимая, что делает, бесшумно двинулся вперед, топча рассыпавшиеся грибы.

Он добрался до окна и остановился, распластавшись по стене и чувствуя себя голым и незащищенным Замерший у вросшего в землю крыльца милицейский мотоцикл, казалось, был готов броситься на него и растерзать в клочья.

-..мне не вкручивай, — услышал Чек доносившийся сквозь разбитое оконное стекло незнакомый голос. — На харю свою посмотри, турист! На ней весь твой маршрут жирными линиями прорисован: от Москвы до Магадана и обратно до Москвы… Бомжуешь, е-н-ть, нарушаешь паспортный режим. Думал, никто тебя тут не найдет? У нас народ глазастый, дошлый. Да оно и понятно: кому же охота рядом с беглым зекой проживать?

— Да брось, начальник, — захрипел в ответ Баландин. — Какой я тебе беглый?

Чек сделал еще один совсем коротенький шажок вперед и одним глазом заглянул в окно. Сквозь пыльное треснувшее стекло он увидел сидевшего на корточках Баландина и нависшего над ним мента — судя по жирному затылку и широченной лоснящейся корме, местного участкового. Тон беседы показался Чеку относительно мирным, но от его внимания не ускользнул тот факт, что участковый во время разговора держал ладонь на расстегнутой кобуре. Баландин держал голову опущенной — чтобы не выдать себя блеском глаз, понял Чек. В том, как хромой лагерный волк собирается поступить с участковым, он не сомневался. Вот только получится ли у него? Пистолет Баландин обычно носил сзади за поясом брюк. Пока дотянется, пока взведет… Нет, понял Чек, не успеет.

На мгновение его охватило острое желание бежать отсюда со всех ног, бросив Баландина на произвол судьбы.

Ноутбук, — вдруг вспомнил он. — Рогозин. Одному мне не справиться. А если этот волчара как-то ухитрится отбиться от мента, мне не жить. Из-под земли достанет, я ведь не Рогозин, у меня службы безопасности нет… И тут участковый заметил ноутбук.

— О, — сказал он, — компьютер! Скажешь, не ворованный?

— Скажу, — ответил Баландин.

— Скажи, скажи, а я послушаю. Только не здесь, а в отделении. Поднимайся, айда прокатимся.

Действуя, как во сне, Чек просунул стволы обреза в пустой квадрат оконной рамы. Баландин поднял голову, увидел Чека, обрез, и на его изуродованном лице мгновенно проступило выражение дикой звериной радости.

— Мочи его, сява! — проревел он, боком падая на пол, чтобы не угодить под картечь.

Чек автоматически нажал на оба курка, но вместо грохота и дыма услышал только тишину. Милиционер уже обернулся, наполовину выхватив из кобуры пистолет. Чек понял, что его могут убить прямо сейчас, и в голове у него вдруг наступила зима — морозная, белая, звенящая и предельно прозрачная. Он взвел курки даже раньше, чем успел об этом подумать, и выпалил дуплетом.

Ему показалось, что участковый взорвался, как монстр из компьютерной игры, но это, конечно же, был обман зрения. Один заряд попал ему в грудь, второй угодил прямо в лицо, превратив его в кровавую кашу. Чек разжал ладонь, и обрез, брякнув, упал через выбитое окно на пол.

Баландин сел, тряхнул головой и широко провел по лицу беспалой ладонью, стирая с него брызги крови и какой-то темной слизи. Вид его от этого отнюдь не улучшился: хромой волк выглядел так, словно только что загрыз участкового зубами.

Чек отступил от окна, не чувствуя под собой ног, и тоже провел ладонью по лицу, почти уверенный, что, когда он поднесет ладонь к глазам, она окажется в крови. Мертвый участковый все еще издавал какие-то булькающие звуки — жизнь покидала его большое тело вместе со свободно вытекавшей на гнилые половицы кровью. Чек поспешно отвернулся и сложился пополам. Его вырвало. В носу защипало, из глаз сами собой полились слезы. Задыхаясь от кислого запаха рвоты, Чек с трудом разогнулся и увидел прямо перед собой разрисованное кровавыми полосами лицо Баландина.

— Ну, ну, — каким-то непривычно теплым голосом сказал тот, спокойнее, браток. Впервой оно всегда с души воротит. Помню, пацаном заставила меня мамка курице башку оттяпать, так я потом год курятину жрать не мог, ей-богу… Ну а что ты мог сделать, когда по-другому никак?

— Свалить я мог, — преодолевая новые рвотные позывы, пробормотал Чек. — Свалить, чтобы рожи твоей лагерной не видеть…

— Мог, — неожиданно серьезно подтвердил Баландин. — Но ведь не свалил же! Значит, правильный ты мужик. Держи пять!

Он протянул руку. Чек ухватился за нее, не понимая, зачем он это делает: то ли для того, чтобы скрепить договор о дружбе и взаимопомощи, то ли просто для того, чтобы не упасть.

— Пять, — саркастически пробормотал он. — Ты считать-то умеешь? Где ты видишь пять? Чтобы было пять, как раз обе твои клешни нужны…

Его опять скрутило. Он поспешно оттолкнул изуродованную руку Баландина, отвернулся и выпустил на волю остатки своего недавнего завтрака.

— Ничего, ничего, — похлопывая его по спине, приговаривал Баландин. Привыкнешь, браток, я же привык… Ну, давай, что ты, как баба, в самом-то деле! Очухивайся скорей, сваливать отсюда надо. Как, говоришь, мамка-то тебя звала?

Чек повернул к нему бледное лицо с испачканным ртом.

— Чек, — упрямо прохрипел он.

— Ну, Чек так Чек. Все лучше, чем сява. Пошли, Чек. До поселка рукой подать, а эта мортира бабахает, как… как мортира. Пошли, Чек.

— Пошли, — сказал Чек. — Черт, — добавил он, посмотрев себе под ноги, — грибов жалко…

* * *

— К вам посетитель, — интимно прошелестел голос секретарши по селектору.

«Вот черт, — подумал Канаш, мечтательно глядя в потолок. Он пребывал в превосходном настроении, поскольку еще не знал о самоубийстве бисексуального киллера. — Вот же голос у бабы! Если не знать, какова она с виду, можно прямо-таки влюбиться. Не голос, а реклама секса по телефону. К этому бы голосу да нормальные внешние данные — цены бы ей не было!»

— Кто там еще? — подавив зевок, спросил он. Валентин Валерьянович не выспался, поскольку ночь выдалась хлопотная.

— Его фамилия Забродов, — доложила секретарша тем особенным тоном, который яснее всяких слов говорил о том, что посетителя она не одобряет.

— Впервые слышу, — сказал Канаш.

— Он говорит, что пришел по делу какого-то Аверкина.

— Впервые слышу, — повторил Канаш, резко выпрямившись в кресле. — Кто он такой? Откуда? Из прокуратуры? Кто его пропустил?

Секретарша начала что-то говорить, но вдруг как-то странно пискнула, словно попавшая в кошачьи когти мышь, потом в селекторе что-то загремело, раздался отдаленный женский крик, полный праведного возмущения: «Стойте! Туда нельзя!», и дверь кабинета распахнулась, как от сильного порыва ветра.

Канаш одним быстрым движением открыл ящик письменного стола и положил ладонь на черневший поверх бумаг пистолет.

— Здравствуйте, — очень спокойно и даже приветливо сказал возникший на пороге кабинета сухопарый мужчина среднего роста. — Прошу извинить за вторжение, но мне нужно с вами побеседовать.

Продолжая держать ладонь на рукоятке пистолета, Канаш молча разглядывал посетителя, не обращая внимания на маячившее за его плечом бледное и растерянное лицо секретарши. Опытный взгляд Валентина Валерьяновича сразу отметил множество мелких деталей, которые прямо указывали на армейское прошлое этого человека. Армейское ли? Армия у нас одна, но люди в ней служат ох, какие разные, и занимаются они самыми разнообразными делами. Одни воруют солярку прямо из баков вверенной их попечению техники и пьют по-черному в своих прокуренных кабинетиках, а другие годами не снимают сапог и спят в обнимку с автоматом. Этот, похоже, из последних. Да и как может быть иначе? Если речь идет об Аверкине, значит, этот тип работает на ГРУ, и конечно же, не в качестве перекладывателя бумажек. Для бумажного офицера у него слишком свободные движения. Интересно, зачем он пришел?

— Прошу прощения, — холодно сказал Валентин Валерьянович, лаская пальцем спусковой крючок спрятанного в ящике стола пистолета, — но способ, которым вы сюда вошли, исключает всякую возможность беседы. Попрошу вас покинуть мой кабинет. Секретарша объяснит вам, как записаться на прием. Впрочем, можете не трудиться: я вас не приму.

— Однако! — с непонятным весельем воскликнул посетитель. Он бросил насмешливый взгляд на правую руку Канаша, спрятанную под столом, и снова перевел взгляд на его каменное лицо с утиным носом и глазами-булыжниками. Значит, вы приверженец строгого порядка, инструкций и профессиональной этики? Если принять во внимание стиль вашей работы, это вызывает некоторое удивление. Я присяду?

— Нет, — возразил Канаш. — Если вы сейчас же не уберетесь, я вызову охрану.

— Вызовите лучше «скорую», — посоветовал посетитель, назвавшийся Забродовым. Он мягко оттеснил назад секретаршу и закрыл дверь кабинета перед ее носом. — Пугать меня милицией тоже не стоит. Я ее не боюсь, а вот вы боитесь. И уберите вы, наконец, руку с пистолета! Стыдно смотреть, честное слово. Не собираюсь я вас трогать, расслабьтесь! Пока не собираюсь, — подумав, добавил он.

— Значит, вы не уйдете? — уточнил Канаш. Он действительно убрал руку с пистолета и немного расслабился, но ящик стола задвигать не стал. — Что ж, присядьте и изложите свое дело. Хотя я не понимаю, какое у вас может быть ко мне дело. Лично мне представляются наиболее вероятными два варианта: либо вы просто ошиблись адресом, либо у вас не все в порядке с головой… Либо и то, и другое.

— Это уже не два варианта, а целых три, — заметил Забродов, опускаясь в кресло для посетителей и сразу же расплываясь по нему, как выброшенная на берег медуза. — Мягко, — похвалил он кресло. — Люблю! И вообще вы неплохо устроились. Со вкусом, я бы сказал.

— У меня очень мало времени, — сухо напомнил Канаш.

— Ах, да, простите! Вы же деловой человек… Ну что же. Если времени мало, не станем терять его попусту. Я не буду задавать вам вопросы, на которые вы наверняка не захотите отвечать, тем более что я — лицо частное и действую неофициально. Следствие, улики, допросы — это все, знаете ли, не по моей части…

— Приятно слышать, — равнодушно сказал Канаш. — И?..

— Я намерен предложить вам сделку, — заявил Забродов. — Как это теперь называется? Бартерную. Без денег. Вы мне товар, я вам услугу.

— Предложить сделку? От чьего имени?

— От моего собственного. Поверьте, я очень надежный партнер. Терпеть не могу хвастунов, но вынужден похвастаться: не было ни одного случая, когда я не сдержал слова. Ни единого, понимаете? Так как насчет сделки?

— Какой товар вы имеете в виду? — спросил Канаш. Вид у него был скучающий и рассеянный, но внутри все звенело от напряжения. Этот странный посетитель был парламентером, явившимся, чтобы предъявить ультиматум от имени могущественной организации, интересы которой так неосторожно затронул проклятый Чек.

— Два винчестера, — ответил Забродов именно так, как ожидал Канаш. Собственно, железо само по себе меня не интересует. Меня интересует информация, касающаяся Николая Аверкина, — точнее, не сама информация, а уверенность в том, что она уничтожена и не может быть использована ни сейчас, ни в дальнейшем.

— Не понимаю, о чем…

— Взамен, — продолжал Забродов так, словно Канаш его не перебивал, — я обещаю забыть о вашем существовании и не преследовать вас. Разумеется, до тех пор, пока ваши неосторожные и не совсем корректные действия не обратят на себя мое внимание. Короче говоря, я предлагаю вам разойтись мирно и забыть друг о друге.

— То есть вы гарантируете мне безопасность, — с легкой насмешкой уточнил Канаш.

— Ничего подобного, — возразил Забродов. — Вы столько наворотили, что безопасность вам не сможет гарантировать сам Господь Бог. Ну, сами подумайте, как я могу уберечь вас, скажем, от милиции?

— Тогда я не понимаю, что вы предлагаете.

— Странно, — сказал Забродов. — Вы не выглядите глупым, а ведете себя как глупец. Хорошо, поясню. Я — лично я, понимаете? — обещаю вас не трогать.

— Не слишком много, — сказал Канаш.

— Не слишком мало, — возразил Забродов. — У меня есть один хороший знакомый, полковник уголовного розыска. Так вот, этот полковник ходит вокруг вас, пытаясь собрать улики, доказывающие вашу причастность к некоторым несчастным случаям.

— Это его проблемы, — сказал Канаш.

— Согласен. Но мне улики не нужны, у меня совсем другая специальность. Говорю вам в последний раз: оставьте Аверкина в покое, уничтожьте информацию…

— Иначе?

— Иначе я вас раздавлю. Физически уничтожу.

— Послушайте, — раздраженно произнес Канаш, — убирайтесь отсюда! Вы вломились ко мне в кабинет и битых полчаса ломаете комедию, смысла которой я не понимаю. Это что, новый вид вымогательства? Так, вот, Забродов или как вас там, запомните: я возглавляю организацию, занимающуюся абсолютно законной деятельностью на основании выданной правительством Москвы лицензии, и я не боюсь ни милиции, ни бандитов, ни вас лично. Я не знаю никакого Аверкина, у меня нет никаких винчестеров, и мне некогда выслушивать ваши бредни. Я понятно выразился?

— Не совсем, — прежним фривольным тоном сказал Забродов, на которого гневная речь Канаша не произвела никакого впечатления. — Вы хотите сказать, что наша сделка не состоится?

— Вы просто проходимец, — заявил Канаш. Забродов широко, очень дружелюбно улыбнулся, словно только что услышал изысканный комплимент в свой адрес.

— Покойником я вас назвать не могу, — ответил он любезностью на любезность, — но вы очень близки к этому.

Канаш не ответил, демонстративно глядя поверх его головы. Забродов встал и, не прощаясь, направился к дверям. Уже положив ладонь на дверную ручку, он обернулся.

— Кстати, — сказал он, — возможно, вас не успели поставить в известность… Знаете, а Аверкин-то жив!

Он смотрел на Канаша, улыбаясь краешками губ Он отлично понимал, что нанес сокрушительный удар, и с удовольствием наблюдал за тем, как его противник цепляется за канаты ринга, пытаясь устоять на ногах, Канаш стойко перенес удар. В голове у него зашумело, мышцы лица вдруг онемели, утратив подвижность, но это продолжалось какую-то долю секунды и сразу же прошло.

— Рад за него, — сказал Канаш, — кем бы он ни был.

— А вы молодец, — похвалил его Забродов. — Не будь вы таким мерзавцем, я бы проникся к вам уважением.

— Обратитесь к врачу, — устало посоветовал Канаш. Илларион открыл дверь и остановился на пороге, с любопытством разглядывая пятерых плечистых мужчин, поджидавших его в приемной. Канаш снова заглянул в открытый ящик стола и медленно перевел взгляд на затылок Забродова. Искушение было велико.

Словно почувствовав его взгляд, Забродов обернулся.

— Это ваши сотрудники? Надеюсь, не все?

— Конечно, не все, — ответил Канаш. — А почему это вас интересует?

— Не хочется оставлять вас совсем без персонала. Мне дадут пройти или я как-нибудь сам?..

— Пропустите, — проворчал Канаш, обращаясь к охране. — Этот господин торопится к психиатру.

На улице Илларион сел за руль своего «лендровера», который терпеливо дожидался его за углом. Не торопясь заводить двигатель, Забродов опустил стекло со своей стороны и закурил, задумчиво глядя в окошко Пальцы его правой руки выбивали на потертом и поцарапанном ободе рулевого колеса какой-то сложный и быстрый марш. Со стороны могло показаться, что водитель старого оливково-зеленого «лендровера» о чем-то напряженно размышляет, но это было не совсем так. Мысли Иллариона текли неторопливо и плавно, и далеко не все они касались Канаша, Аверкина или беглого программиста Чека.

Ему не к месту вспомнился Сорокин, с которым Илларион не раз вел долгие споры о законности. «Смотри, Илларион, — говорил Сорокин после осмотра места очередного происшествия. — Ты мне друг, но истина, как говорится, дороже. Когда-нибудь ты просто вынудишь меня упечь тебя за решетку, и срок наверняка получится не маленький…» Илларион в ответ только разводил руками. «А что делать? Позволить себя убить?» — с самым наивным видом вопрошал он. «Ну да, ну да, — морщась, говорил Сорокин, знаю. Ты никогда не нападаешь первым и всегда уступаешь противнику право сделать первый выстрел… первый и последний. До сих пор все твои выходки можно квалифицировать как необходимую оборону, но ведь так будет не всегда. Когда-нибудь ты поскользнешься, и где гарантия, что я окажусь поблизости, чтобы не дать тебе шлепнуться в дерьмо?»

Илларион улыбнулся. В такие моменты Сорокин сильно напоминал ему персонаж из какого-нибудь отечественного теледетектива, снятого в застойные времена: этакий мудрый и проницательный полковник из МУРа, читающий нравоучения направо и налево и излучающий во все стороны свет добра и справедливости. Как правило, Сорокин начинал излучать это сияние уже после того, как дело было закончено, но Илларион не спешил тыкать его носом в это обстоятельство. В конце концов, если военный пенсионер Забродов может чем-то помочь полковнику Сорокину, то почему бы и нет? А если упомянутому полковнику хочется слегка поморализировать, чтобы снять стресс, — на здоровье.

«Пойми, полковник, — как-то раз сказал Илларион, слегка раздражаясь из-за особенно настойчивых наскоков Сорокина, — закон, которым ты все время машешь у меня перед носом, никогда не наказывает преступника. Вы, бравые стражи порядка, задерживаете совсем не того хитрого, наглого и беспощадного зверя, который тыкал ножом старушку или закладывал мины в подвалы жилых домов. Вы берете испуганного беглеца, а перед судом предстает вообще черт знает что — дрожащая тварь или, наоборот, кретин, вообразивший себя мучеником за идею и жертвой режима. Ни тот, ни другой опасности для общества уже не представляют. Это то же самое, что пристрелить собаку, которая покусала тебя в прошлом году. Если уж стрелять, то не дожидаясь, пока тебя укусят».

«Книжная заумь, — огрызнулся Сорокин. — Так, знаешь ли, можно далеко зайти. Допустим, ты способен контролировать свои действия и жить согласно этой своей философии, не превращаясь в… я не знаю… в маньяка-убийцу или, как ты говоришь, в мученика за идею. Ну а другие?»

«А при чем тут другие? — удивился Илларион. — Я — это я, и отвечать согласен только за себя и ни за кого больше. Семьи у меня нет, подчиненных тоже, а чтобы держать ответ за все человечество, нужно быть Иисусом Христом».

«То есть закон тебе не писан, — поддел его Сорокин. — Так, что ли?»

«Отчего же, — сказал Илларион. — Документы у меня в полном порядке, револьвер зарегистрирован, источники дохода известны и не вызывают никаких сомнений не только у прокуратуры, но даже у налоговой полиции, улицу я перехожу на зеленый свет, старушек не граблю, а с женщинами вступаю в связь только по обоюдному согласию. Что еще? Ах, да, самооборона… Ну, так самооборона — она и есть самооборона. Как в физике: действие равно противодействию. Или как в кино: кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет… Так что же тебя смущает?»

«Ты меня смущаешь, — недовольно проворчал Сорокин. — Не пойму я тебя. Зачем тебе все это?»

Илларион слегка пожал плечами, затягиваясь сигаретой и глядя в зеркало заднего вида. Мимо припаркованного «лендровера» одна за другой проезжали машины, по тротуару плыла нескончаемая людская река — не такая густая, как на каком-нибудь нью-йоркском Бродвее, но все же достаточно плотная.

«Черт его знает, зачем мне все это нужно, — мысленно ответил он Сорокину. — Если бы я это знал! Видно, так я устроен, так придуман и скроен… И ведь нельзя сказать, что я сам ищу, во что бы впутаться. Просто так выходит: не успеешь оглянуться, как кто-то уже спит и видит тебя на кладбище, под дерновым одеялом. Нет, в чем-то Сорокин, несомненно, прав: я ненормальный. Нормальный человек сразу плюнул бы и на Аверкина с его „Кентавром“, и на этого компьютерного хулигана. В ГРУ я больше не работаю, и какое мне дело до каких-то их утечек информации? Пусть разбираются со своим техническим отделом, им за это деньги платят…»

Он немного поколесил по улицам, проверяя, нет ли сзади «хвоста». По дороге ему вдруг подумалось, что за всю свою жизнь он сжег уйму дорогого бензина, занимаясь именно этим бессмысленным делом: петляя, кружа и высматривая позади себя машину, повторяющую его маневры. «Решено, — подумал Илларион, — в следующий раз отправлюсь дразнить гусей на велосипеде, а еще лучше — на самокате. И экономнее, и для здоровья полезнее, и атмосфера, опять же, не загрязняется…»

Слежки за ним не было, и Илларион проникся к Канашу невольным уважением. Он остановил машину в тихой улочке неподалеку от центра, вышел из кабины и потратил несколько минут на поверхностный осмотр задней части автомобиля. То, что он искал, обнаружилось на внутренней поверхности левого заднего крыла: небольшой, размером с головку среднего болта, металлический диск с магнитной присоской. Илларион осмотрел свою находку, удовлетворенно кивнул и аккуратно пристроил ее на прежнее место, вспоминая целеустремленное и вместе с тем отсутствующее выражение, с которым прилично одетый молодой человек стоял возле заднего борта «лендровера», готовясь перебежать улицу.

«Красиво сработал, стервец, — подумал Илларион. — Не его вина, что номер не прошел».

Садясь за руль, он снова вспомнил Сорокина и понял, что очередной разговор с полковником не за горами

Глава 17

— Как дела? — спросил Рогозин.

Внешне он выглядел как обычно, но Канаш отметил, что левый уголок рогозинского глаза время от времени мелко подергивается, а в сытом голосе Юрия Валерьевича ему слышались визгливые нотки, словно его глотка была набита осколками стекла, которые периодически терлись друг о друга, издавая этот отвратительный звук. Все это говорило о том, что внешнее спокойствие стоит Рогозину воистину титанических усилий.

— Все под контролем, — не моргнув глазом, солгал Канаш. — События развиваются по заранее намеченному плану. Нужно еще немного потерпеть, и беспокоиться будет не о чем.

— Вот в этом я не сомневаюсь, — неожиданно возразил Рогозин. — Еще немного, и все проблемы останутся в прошлом. Чего бояться покойнику, кроме Страшного Суда?

— Не понял, — сказал Канаш, — Сейчас поймешь, — пообещал Рогозин. Он замолчал и уставился на часы, как будто на циферблате могло быть что-то интересное. Время от времени он поднимал глаза, но смотрел при этом вовсе не на Канаша, а на экран своего компьютера. Так прошло около трех минут, которые показались Канашу вечностью. По дороге сюда он долго думал, каким образом построить свой доклад Рогозину, чтобы тот был одновременно и точным, и утешительным. В конце концов ему удалось-таки состряпать нечто удобоваримое. Все это было сделано для того, чтобы Рогозин со своими истериками, обвинениями и противоречивыми приказами не путался под ногами, мешая работать. А теперь вдруг оказалось, что все труды пошли псу под хвост, потому что произошло что-то, о чем Канаш не догадывался.

«А ведь я что-то прошляпил, — чувствуя неприятный холодок под ложечкой, подумал он. — Что-то важное я проглядел, пока этот Забродов пудрил мне мозги. Может быть, он приходил нарочно, чтобы меня отвлечь?»

— Ну, вот, — нарушил молчание Рогозин. Тон, которым это было произнесено, звучал торжествующе, словно он одержал победу в каком-то важном споре. — Полюбуйся. Выскакивает каждые двадцать минут, хоть часы сверяй.

Он рывком развернул монитор компьютера так, чтобы Канашу была видна крупная, во весь экран белая надпись на кроваво-красном фоне: «Ты покойник». Для полной ясности немного ниже надписи было помещено натуралистическое изображение человеческого черепа.

— Только и всего? — удивился Канаш. — Отключите модем, и вся недолга.

— Модем отключен, — проскрежетал Рогозин. — Этот маленький стервец подбросил мне какой-то вирус.

— А почему это вас так волнует? — спросил Канаш. — Если вирус не удастся уничтожить, просто замените машину. «Эра» от этого не обеднеет. А что касается Чека, то одной пакостью больше, одной меньше — для него роли уже не играет. Это он покойник, а не вы. Даже если — я повторяю, если! — мы его не поймаем, он все равно человек конченый. Пусть развлекается. Кроме того, чем чаще он будет резвиться подобным образом, тем скорее мы его вычислим и прихлопнем.

— Отлично, — сказал Рогозин и злобно ткнул пальцем в клавишу отключения питания, словно норовя раздавить клопа. — Чудесно! Все под контролем, да? Я тебя спрашиваю, Канаш: все под контролем?

— Юрий Валерьевич, — холодно произнес Канаш, — может быть, хватит? Конечно, вы платите мне зарплату, во это вовсе не значит, что я ваш холуй. Потрудитесь сдерживать эмоции, иначе вам придется разгребать свое дерьмо в одиночку. Мне тоже несладко, но я, в отличие от вас, вынужден заниматься всем этим непосредственно, а не взирать со стороны. Так будьте же вы мужчиной, черт бы вас побрал! Если произошло что-то, чего я не знаю, поделитесь со мной информацией. Вместе подумаем, как быть…

— Отличный денек, — с горьким сарказмом произнес Рогозин. — Просто великолепный. Сначала мне на голову падает куча дерьма, а потом начальник моей службы безопасности, который был просто обязан перехватить эту кучу на полпути и свалить ее в сторонку, начинает учить меня правилам хорошего тона: облизнитесь, Юрий Валерьевич, и улыбайтесь… Да, и постарайтесь не вонять! Лучше поделитесь информацией… Да ради бога! Что мне, жалко, что ли? На, просвещайся, тем более, что это уже полдня продается на каждом углу!

Он швырнул Канашу на колени сложенную вчетверо газету. Валентину Валерьяновичу показалось, что поначалу Рогозин метил ему прямиком в физиономию, но в последний момент передумал — надо полагать, струсил. Канаш дернулся в сторону и поднял газету.

Свернутый вчетверо плотный квадрат газетной бумаги сам собой лег так, что взгляд Валентина Валерьяновича уперся в набранный жирным шрифтом заголовок: «Мадонна в интересном положении». Канаш удивленно поднял брови и посмотрел на Рогозина.

— Читай, читай, — сказал тот. — Оч-чень любопытная информация из жизни поп-звезд.

Канаш начал читать и с первого же абзаца понял, что о Мадонне в этой статье нет ни слова. Строго говоря, это можно было назвать статьей лишь с очень большой натяжкой. По стилю материал больше напоминал милицейский протокол, и в нем была подробнейшим образом изложена история мученической смерти Анны Свешниковой, которая имела место одиннадцать лет назад на даче бывшего инструктора ЦК КПСС Рогозина.

Пробежав глазами весь текст до последней строчки, Валентин Валерьянович торопливо развернул газету, чтобы прочесть название. Рогозин наблюдал за ним с болезненным любопытством человека, который уже хватанул уксусной эссенции из водочной бутылки, а теперь следил за тем, как его приятель готовится сделать то же самое.

— Что за черт? — удивился Канаш. — Это же наша газета!

— Вот именно, — подтвердил Рогозин — Так я и сказал главному редактору, и, что самое смешное, он со мной целиком и полностью согласился. Он клянется, что понятия не имеет, откуда взялся этот материал и как он попал в номер, но мы-то с тобой это знаем, не так ли?

— Проклятый сопляк, — процедил Канаш, машинально комкая газету в каменном кулаке. — Да, конечно… Это довольно сложно, но в принципе… Он просто влез в редакционный компьютер и заменил один материал другим уже после того, как номер был подписан в печать, или сверстан, или как это у них называется… в общем, непосредственно перед тем, как его начали печатать. А кто-то, кого за это дело нужно выгнать взашей, ничего не заметил… Вы думаете, будет резонанс?

— Откуда я знаю, что будет и чего не будет? — рыкнул Рогозин. — Ну, что там еще?! — злобно выкрикнул он, заставив побледнеть появившуюся в дверях секретаршу. — Сколько можно просить: не суйтесь ко мне, когда я занят!

— Юрий Валерьевич, — пролепетала секретарша, — простите, ради бога, но… Тут что-то непонятное. Пришел человек из мэрии. Он говорит, что нам откажут в аренде помещения…

— Какого помещения? — опешил Рогозин.

— Этого, — сказала секретарша, для наглядности обводя вокруг себя трясущейся ладонью. — Они говорят, что мы задолжали арендную плату за полтора года…

— Они что, с ума там все посходили? — возмутился Рогозин. — Я лично подписывал чек неделю назад…

— Вот именно, — негромко вставил Канаш, — Чек.

— Что? — Рогозин повернул к нему удивленное злое лицо и наткнулся на твердый и многозначительный взгляд Канаша. — Ах, ну да, конечно… Послушай, Валентин Валерьянович, но так же невозможно работать! Инга, милая, извините, что я на вас накричал. Нервы, черт бы их побрал. А этого, из мэрии, попросите подождать. Совсем недолго, минут десять, не больше. Это недоразумение, и мы его уладим в два счета. Обыкновенный компьютерный сбой.

— Хорошо, — сказала Инга. — Да, Юрий Валерьевич, и с моим компьютером творится что-то неладное… На экране все время появляется надпись…

— Какая надпись? — устало спросил Рогозин. Секретарша вдруг замялась.

— Я даже не знаю… Может быть, не стоит…

— Ну, ну, — успокоил ее Канаш. — Ведь это не вы ее запрограммировали, так чего вам стесняться?

— Там… там написано… Там написано. «Берегись, твой шеф сексуальный маньяк».

— И вы из-за этого расстроились? — неожиданно веселым тоном спросил Канаш, послав предостерегающий взгляд Рогозину, у которого нехорошо побелело лицо и начали по-бычьи раздуваться ноздри — Вот если бы там было написано, что он импотент, это действительно был бы повод для огорчения. А так… Просто какой-то сопляк научился пользоваться электронной почтой и развлекается, как умеет. Не волнуйтесь, мы его найдем и накажем. Это, знаете ли, моя работа, так что все будет в порядке.

Когда слегка успокоенная секретарша ушла, Рогозин тяжело вздохнул.

— Знал бы ты, как я ей завидую, — признался он, кивая на дверь, за которой только что скрылась Инга. — Она верит, что ты действительно поймаешь его и накажешь.

— Поймаю, — уверенно сказал Канаш. — Куда он денется?

…Несмотря на протесты водителя, Рогозин сел за руль «бьюика» сам. Правда, избавиться от охраны ему все равно не удалось, да он и не особенно к этому стремился: где-то все еще кружил, скаля железные зубы, хромой беспалый волк, тем более опасный, что к его звериной жестокости теперь присоединилась почти неограниченная власть над миром думающих машин, которой обладал беглый программист, брат этой крашеной сучки Свешниковой.

«Знать бы про него раньше, — думал Рогозин, выводя машину на загородное шоссе. — Его можно было бы либо убрать подальше от „Эры“, либо приручить, обласкать, купить с потрохами и сделать своим верным союзником. Так, пожалуй, было бы даже лучше, парень-то, судя по всему, талантливый.

Но чего он добивается этими своими выходками? Неужели он так ничтожен, что пытается свести счеты при помощи мелкого хулиганства? Если так, на здоровье. Рано или поздно это ему надоест, и он утихомирится, раз и навсегда поняв, что караван будет идти, сколько бы ни лаяла собака. Но в это верится с трудом, тем более, что рядом с ним Баландин. Баландин, который фактически без вины отсидел долгих одиннадцать лет и который вряд ли удовлетворит свою жажду мести мелкими пакостями».

Рогозин поморщился, включил указатель правого поворота и свернул к обочине, плавно гася скорость. На заднем сиденье горестно вздохнул получивший временную отставку водитель: мол, я же говорил… Чертов мент с полосатым жезлом даже не подумал посторониться, когда огромный лимузин почти бесшумно проплыл в паре сантиметров от его перепоясанного белой портупеей брюха. Из окошка стоявших на обочине милицейских «жигулей» торчало тупое рыло ручного радара. Ну конечно, подумал Рогозин. Пост — вот он, на знаке сорок, а я выжимал все сто, а то и сто двадцать…

В боковое зеркало он видел, как подъехал и остановился в паре метров позади джип с охраной. Тонированные стекла внедорожника синхронно скользнули в пазы. Правильно, подумал Рогозин. Менты ментами, скорость скоростью, а осторожность не помешает. Мало ли, из чьих рук кормится вот этот инспектор?

— Старший прапорщик Головкин, — представился инспектор. — Попрошу документы.

Рогозин молча протянул документы в открытое окно, Просто чудо что за денек, подумал он в сотый раз. Пришла беда — открывай ворота.

Инспектор вертел его права так и этак, как будто видел подобный документ впервые в жизни. Рогозин сидел с каменным лицом, барабаня пальцами по рулю. Он вдруг разозлился. «Вот хрен тебе, сволочь пузатая, — решил Юрий Валерьевич. — Скорость я превысил? Ладно. Получишь штраф и ни копейки сверху. И квитанцию напишешь, как миленький. Разбаловали вас, дармоедов…»

Старший прапорщик вздохнул и зачем-то принялся листать растрепанный блокнот, который вынул почему-то не из планшета, а прямо из кармана форменных брюк. Он утомительно долго искал в нем какую-то запись, водя по строчкам толстым пальцем, наконец нашел, недоумевающе хрюкнул, снова посмотрел на права и сразу же — на Юрия Валерьевича, будто сомневался в подлинности фотографии.

— Ну, — не выдержал Рогозин, — в чем дело, прапорщик? Я спешу.

— Придется пройти, — непреклонно ответил инспектор. — Для выяснения.

— Что вы намерены выяснять? — надменно осведомился Рогозин, не трогаясь с места.

— Вашу личность, — ответил инспектор.

— А что тут выяснять? У вас в руках мои права и документы на машину. Если хотите, могу предъявить паспорт, хотя я сомневаюсь, что вы имеете право этого требовать.

— Все равно придется пройти, — с ослиным упрямством повторил чертов мент.

Он двинул плечом, и тупорылый милицейский автомат, до этого болтавшийся у него за спиной, как-то вдруг перекочевал к нему под локоть, нацелившись своим похожим на воронку раструбом не то чтобы прямо Рогозину в лицо, но и не совсем мимо.

Юрий Валерьевич услышал, как на заднем сиденье тревожно шевельнулся водитель, и глянул в боковое зеркало. Все четыре дверцы стоявшего поодаль джипа разом открылись, и четыре ноги одновременно коснулись пыльного асфальта, как будто «ниссан» вдруг превратился в невиданного паука. Эге, подумал Рогозин. Вот это уже лишнее…

— Послушайте, прапорщик, — сказал он, открывая дверцу. — Если вы настаиваете на том, чтобы я куда-то с вами пошел, я согласен, но при одном условии… нет, даже при двух: во-первых, уберите автомат, а во-вторых, объясните, в чем дело. Я управляю крупной фирмой, а вон те люди в джипе моя охрана. Поймите, у меня в мыслях нет вам угрожать, но ведь на вас не написано, настоящий вы инспектор или липовый. Как бы чего не вышло, знаете ли…

— Да, командир, — сказал с заднего сиденья водитель Рогозина. — Что-то ты темнишь, а у нас работа знаешь, какая нервная?

Прапорщик вдруг стал пятиться от машины, медленно поднимая автомат. Бред собачий, подумал Рогозин, глядя в черный раструб, обведенный блестящим кружком дульного среза. И, главное, ни с того ни с сего…

— Всем стоять! — надсаживаясь, закричал прапорщик и вскинул автомат. Уберите оружие! Отгоните джип к чертовой матери!

— Опустите автомат, прапорщик, я иду с вами! — заорал в ответ Рогозин.

Прапорщик недоверчиво посмотрел на него, но увидев, что джип с охраной задним ходом пятится вдоль обочины, щелкнул предохранителем.

— Это другое дело, — сказал он с видимым облегчением. — Ну и правильно. Зачем усугублять?

Рогозин плюнул и двинулся за ним к стоявшей неподалеку застекленной будке поста.

Здесь его подстерегал очередной сюрприз, в который трудно было поверить. Он даже не сразу понял, о чем толкуют старший прапорщик и молодой лейтенант, обнаружившийся в будке. Когда до него наконец-то дошел смысл сказанного, он расхохотался и хохотал не меньше двух минут, заставив инспекторов сомневаться в своей вменяемости.

Оказалось, что эти долдоны два часа назад получили ориентировку, в которой говорилось, что принадлежавший Рогозину «бьюик» угнан, а сам Рогозин погиб от руки угонщиков, так что его машина и документы, скорее всего, используются преступниками. В ориентировке было сказано, что человек, завладевший документами убитого Рогозина, вооружен и очень опасен.

«Ты покойник», — вспомнилась Рогозину дурацкая надпись, каждые двадцать минут появлявшаяся на мониторе его компьютера. Теперь она уже не казалась ему такой идиотской. Он был уверен, что, вернувшись домой, обнаружит там каких-нибудь наследников, явившихся, чтобы вступить во владение его имуществом, — например, троюродного брата, который жил в Омске и был хроническим алкоголиком. Звали брата, кажется, Толиком, но Рогозин не был в этом уверен.

После полуторачасовой беседы с представителями закона он начал сомневаться даже в том, что он — это он, а не таинственный преступник, завладевший его документами. Отпустили его только к вечеру, и к этому времени он был выжат, как лимон, трясся мелкой дрожью и мечтал только об одном: задушить кого-нибудь голыми руками. Лучше всего Чека, но на худой конец сошел бы и Канаш.

Добравшись, наконец, до своей дачи, он первым делом хлопнул стакан водки и сразу же позвонил Канашу.

— Валик, — сказал он, — с этим пора кончать.

— Да, — ответил Канаш, — я с вами абсолютно согласен.

* * *

«Волга» была знакомая — та самая, на которой Илларион и Мещеряков ездили к Чеку. Мещеряков с неохотой отдал Иллариону ключи, зная, что в экстремальных ситуациях Забродов думает о сохранности машины в последнюю очередь. Для него автомобиль был не только средством передвижения, но и вообще универсальным подручным средством, которое бывший капитан спецназа использовал без тени жалости и с большой фантазией, свойственной ему во всех случаях жизни. Судя по безмятежному виду Забродова, сейчас наступал как раз такой момент, и полковник Мещеряков на секунду задержал ключи от оперативной «волги» в своей ладони.

— Ладно, ладно, — проворчал Забродов, видя его нерешительность, и ловко выдернул ключи у Андрея из пальцев. — Небось, не жену отдаешь.

— И даже не ее машину, — язвительно добавил полковник, намекая на те несколько случаев, когда Забродов брал напрокат «жигули» госпожи полковницы, всякий раз возвращая груду металлолома. — Нет, скажи, ты правда заявил этому Канашу, что всегда держишь слово?

— Старый козел, — не слишком изящно уклонился от ответа Забродов и уселся за руль, Мещеряков открыл рот, чтобы ответить, снова закрыл его и двинулся к поджидавшему его служебному автомобилю. Забродов, как всегда, провоцировал ссору, чтобы отвлечь внимание приятеля от того факта, что вызывает огонь на себя. За долгие годы знакомства полковник успел привыкнуть к этой его манере, но все равно всякий раз попадался на удочку, поневоле испытывая к уходящему на дело Забродову не пиетет, которого тот, несомненно, заслуживал, а глухое раздражение. Впрочем, подумал полковник, это раздражение тоже не назовешь беспочвенным: Илларион способен довести до белого каления кого угодно.

Открыв дверцу своей машины, Мещеряков обернулся, но Илларион уже успел запустить двигатель. Полковник увидел только пыльный багажник старенькой «волги», мелькнувший у поворота и сразу же скрывшийся за углом.

«Когда-нибудь он вот так уедет, и больше его никто не увидит», подумал Андрей. Эта мысль тоже была привычной, но в этот раз она кольнула его с неожиданной силой. Забродов держался отлично, но он не молодел, а старел, а теория вероятности в данном случае работала против него. «Невозможно без конца выходить сухим из воды. Ясно даже и ежу», — как любит иногда говорить все тот же Забродов…

Накануне вечером они снова собрались втроем — два полковника и один бывший капитан, — чтобы выпить и поговорить. Собрались, конечно же, у Забродова, поскольку из них троих он один был холостым. Вечерок получился еще тот, потому что Сорокин притащил с собой свежий номер одной из рогозинских газет и устроил читку вслух.

Когда Сорокин дочитал до конца, Илларион изумленно покрутил головой, шибко поскреб в затылке и коротко хохотнул.

— Ну, парень, — сказал он, — ну, молодец! Люблю людей с фантазией.

— Не знаю, — откликнулся Сорокин. — По-моему, он просто дурак. Неизвестно, чего он хотел, проталкивая этот материален в газету, зато знаю, чего добился.

— И чего он, по-твоему, добился? — поинтересовался Мещеряков.

— Теперь ясно, кто был его приятель, вместе с которым он напал на Аверкина. Если они теперь работают вдвоем, Рогозину не позавидуешь. Если бы я мог, я сгреб бы эту банду и посадил в каталажку…

— Но ты, естественно, не можешь, — подхватил Илларион. — Чека и Баландина ты не можешь найти, а Рогозина и Канаша не можешь посадить, потому что у тебя нет доказательств, а у них деньги и связи. Обычная история. Хочешь совет? Пойди и застрели их к чертовой матери.

— Спасибо, — скривился Сорокин. — А дальше?

— А дальше придешь к Андрею, — Илларион кивнул в сторону Мещерякова, и он по знакомству вынесет тебе со склада какой-нибудь пулемет покрупнее калибром. Обвяжешься лентами, обвешаешься гранатами и пойдешь вершить правосудие. Бомжи и вообще всякие люмпены объявят тебя вождем и будут ходить за тобой с авоськами, подбирая разные материальные блага, которые будут выпадать из тех, кого ты пристрелишь. Лафа! Какая-нибудь экзальтированная учительница с левыми взглядами пошьет для твоей армии знамя из простыни, а Зураб Церетели поставит тебе памятник на Красной площади.

— Да, — сказал Сорокин, задумчиво складывая газету и заглаживая ногтями сгибы, — это заманчиво. Не смейся, не смейся. Знаешь, как хочется иногда поступить именно так!

— Знаю, — сказал Илларион, — но не советую. Поверь, это ничуть не интереснее, чем блюсти законность законными методами или, скажем, класть кирпичи на стройке. Такая же рутина и такое же непонимание: а зачем, собственно, я это делаю?

— Ну как это — зачем? — Сорокин пожал плечами. — Все-таки поменьше мрази останется на свете…

— Истребить всю сволочь невозможно, — сказал Илларион, — как невозможно вырезать раковую опухоль. Все равно расплодится. Как тараканы.

— Значит, пусть живут? — начиная горячиться, спросил Сорокин. Это был как раз один из тех случаев, когда они с Забродовым менялись местами в споре. Мещеряков, который не участвовал в этой пикировке, подумал, что Забродов просто старый провокатор. И еще ему почему-то показалось, что Илларион затеял этот пустой спор специально, чтобы увести разговор в сторону от Чека.

— Да, — сказал Илларион. — Пусть живут, я не возражаю. Пусть живут у себя в щели под плинтусом или за обоями — какое мне дело? Пусть даже подбирают за мной крошки, но так, чтобы я не видел. А если таракан обнаглел и среди бела дня выполз на середину обеденного стола, его судьбу можно считать решенной, и виноват в этом он сам.

— Образно, — похвалил Сорокин. — Слышали бы некоторые московские дельцы, как ты их называешь, с кем сравниваешь…

— Их счастье, что не слышат, — пробормотал тогда Мещеряков.

А сейчас он садился за руль своей служебной «волги». Водитель Миша уехал с Забродовым. Он принял это решение сам и, похоже, был даже рад приключению. «Детский сад», — проворчал полковник, запуская двигатель.

— Детский сад, — сказал Илларион Забродов, на мгновение повернув к Мише сердитое лицо. — Точнее, институт благородных девиц. Ты что же, думаешь, что едешь сниматься в кино? Или тебе кажется, что я господь бог и могу то, чего не могут другие? Учти, у меня будет уйма дел, и я могу не успеть выручить твою драгоценную задницу. Поэтому бери и не возражай.

Личный водитель полковника Мещерякова упрямо помотал головой и оттолкнул протянутый Илларионом револьвер.

— Не возьму, — железным голосом сказал он. — Вам нужнее. Мне-то что? На колесах им меня не взять, кишка тонка, а в рукопашную я идти не собираюсь. Себе оставьте. Да и не люблю я с чужими стволами ездить. А если гаишник остановит? Что я ему втирать буду?

— Втирать? — задумчиво переспросил Забродов, небрежно бросая револьвер в открытый бардачок. — Попробуй втирать мазь от геморроя…

Он плавно затормозил и причалил к бровке тротуара.

— Машина за углом, — сказал он, отдавая Мише ключ от «лендровера». Только не спеши, осмотри все хорошенько, прежде чем заводить. Может быть, мои знакомые решили пойти по пути наименьшего сопротивления. Если ты взорвешься, Мещеряков с меня голову снимет. Да и машину жалко.

— А меня? — спросил Миша.

— А ты доброволец, — ответил бессердечный Забродов. — Все, шагай. И постарайся поменьше засвечиваться.

Миша ушел. Илларион выкурил сигарету, поглядывая на часы и чутко вслушиваясь в городской шум в ожидании выстрела или взрыва. Когда сигарета догорела почти до фильтра, а никаких катаклизмов не последовало, он выбросил окурок и завел машину.

Проезжая мимо «лендровера», припаркованного там же, где он оставил его накануне, Илларион увидел, что двигатель старого внедорожника уже работает, выплевывая из выхлопной трубы облако сизого дыма. Миша сидел за рулем с самым непринужденным видом. Когда Илларион проезжал мимо него, он даже не повернул головы.

Поворачивая за угол, Илларион увидел в боковом зеркале, что Миша включил указатель левого поворота, собираясь трогаться с места. Забродову было очень странно и непривычно видеть, как его машина, давно, ставшая как бы частью его организма, движется по улице без его участия. Ощущение, которое он при этом испытывал, было сродни мукам ревности. К тому же он поймал себя на том, что боится, как бы Миша не повредил его машину. Последнее было просто смехотворно, поскольку Мещеряков держал Мишу при себе уже много лет именно из-за его высокого водительского мастерства.

Илларион нарочно помедлил на светофоре, не обращая внимания на раздававшиеся сзади раздраженные гудки клаксонов, и тронулся с места только после того, как обшарпанный «лендровер» защитного цвета проехал мимо, вырываясь вперед. Глядя на него со стороны, Илларион подумал, что его машина смотрится в потоке городского транспорта довольно нелепо и даже неуместно.

Как и было уговорено, Миша не петлял по городу, избавляясь от гипотетического «хвоста». Вместо этого он спокойно и уверенно, соблюдая все правила и ни на йоту не превышая установленной скорости, вырулил на Ярославское шоссе и по прямой устремился прочь из города. Илларион ехал следом, внимательно приглядываясь к попутному транспорту, хотя и понимал, что вряд ли распознает преследователей до того, как они проявят себя сами.

Старый «лендровер» катился по Ярославскому шоссе в сторону Калининграда, посылая в эфир непрерывный радиосигнал. Илларион не знал, каков радиус действия установленного на его машине радиомаяка, но полагал, что невелик — никак не больше пяти километров. Значит, те, кто следил за ним, должны были постоянно висеть у него на хвосте, если не хотели его потерять.

Он увеличил дистанцию между собой и «лендровером», чтобы две машины не выглядели колонной. Город кончился, по сторонам дороги потянулись поля и перелески. Илларион недоверчиво покосился на вмонтированный в приборную панель радиотелефон, но тот молчал: Мещеряков не хотел мешать приятелю, хотя наверняка уже успел от волнения объесть все ногти на руках. «И чего нервничает? — с искренним недоумением подумал Забродов, вспомнив непривычно бледное лицо Мещерякова, казавшееся совсем белым на фоне черной служебной „волги“. — В первый раз, что ли? Да и дело-то пустяковое: угомонить парочку бакланов, возомнивших себя крутыми парнями…»

Он посмотрел в боковое зеркало и увидел позади себя блеск включенных фар, хорошо заметный несмотря на то, что в небе вовсю светило утреннее солнце. Фары быстро приближались — кто-то гнал во всю прыть, включенным дальним светом распугивая более медлительных попутчиков. Илларион едва заметно поморщился и принял вправо, уступая гонщику дорогу.

Мимо пронесся новенький джип. Он легко объехал Иллариона, словно тот сидел не за рулем движущегося на приличной скорости автомобиля, а на лежащем у обочины камне. Забродов покосился на спидометр и покачал головой: его собственная скорость приближалась к ста километрам в час.

Джип, летевший в крайнем левом ряду, как управляемая ракета, вдруг моргнул тормозными огнями. Красные фонари мигнули еще раз, потом загорелись на довольно длительный промежуток времени: водитель экстренно гасил скорость. Илларион напрягся и сильнее надавил на акселератор, потому что джип совершенно недвусмысленно пристраивался в хвост к его «лендроверу».

Миша, видимо, тоже заметил этот маневр, потому что «лендровер» вдруг резко увеличил скорость и ушел в отрыв с неожиданной при его габаритах скоростью. Джип тоже ускорился, бросившись в погоню. Илларион насмешливо улыбнулся, увидев, как машина преследователей чересчур круто вильнула, обгоняя жавшийся к обочине «запорожец»: за рулем джипа, судя по всему, сидел не самый лучший водитель. Если бы Миша действительно хотел от него оторваться, он сделал бы это играючи.

Илларион вдавил педаль газа в пол кабины. Форсированный двигатель фирмы «ровер», спрятанный под мятым капотом древней «волги», издал бархатистый рык, и машина рванулась вперед, как выпущенная с корабля торпеда. Высокая обтекаемая корма джипа с укрепленной на двери багажного отсека запаской в хромированном чехле стала быстро приближаться. Илларион увидел, что Миша незаметно снижает скорость. Он делал это, не нажимая на тормоз, так что у водителя джипа должно было сложиться обманчивое впечатление, будто он настигает «лендровер».

Черный джип зашел слева и начал притирать «лендровер» к обочине. Илларион изо всех сил давил на педаль, и без того вжатую в пол, как будто от этого машина могла поехать быстрее. Он видел, как стекло правой задней дверцы джипа опустилось вниз, и в открытое окно высунулся ствол автомата. Люди Канаша на сей раз действовали без затей, решив воспользоваться «Калашниковым», чтобы результат акции не вызывал сомнений.

Когда стрелок уже был готов открыть огонь, Миша дал полный газ, и «лендровер» легко ушел вперед, оставив преследователей с носом. Илларион снова улыбнулся, представив себе, какие слова раздаются сейчас в салоне джипа.

Из открытого окна джипа снова высунулся ствол автомата, потом весь автомат, а следом появилась и рука, крепко сжимавшая «Калашников». За рукой последовало все остальное, и через пару секунд автоматчик уже торчал из окна чуть ли не по пояс. Он поднял оружие к плечу, но выстрелить не успел, потому что Илларион, резко крутанув руль, протаранил заднее крыло джипа.

Естественно, джип был тяжелее, и настоящего удара не получилось, но хватило и того, что было. Автоматчик взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие Автомат, кувыркаясь, полетел на асфальт, и через мгновение колеса «волги» переехали его с глухим ударом. Коллеги автоматчика рывком втянули его в салон за секунду до того, как Илларион вторично протаранил задний борт джипа.

Миша продемонстрировал свой талант во всей красе, резко ударив по тормозам в тот самый миг, когда радиатор «волги» с хрустом врезался в задний бампер джипа. Раздался грохот, заскрежетал сминаемый металл, и джип застыл посреди шоссе, намертво зажатый между «лендровером» и «волгой».

Двигатель «волги» чихнул и заглох — Илларион, хотя и ожидал такого поворота событий, не успел выключить передачу. То же самое произошло и с джипом, зато управляемый Мишей «лендровер» со скрежетом оторвался от покореженного переднего бампера преследователя, отъехал на несколько метров и снова резко затормозил Открывая дверцу «волги», Илларион услышал хруст шестерен в коробке передач, понял, что сейчас будет, и поспешно выскочил из кабины. Того, что собирался сделать Миша, не было в разработанном ими сценарии, и Забродов дал себе страшную клятву оторвать этому ухарю голову конечно, в том случае, если люди Канаша не оторвут ее раньше.

Дверца джипа распахнулась, и навстречу Иллариону из пахнущего натуральной кожей салона полез какой-то человек. Лица Забродов не разглядел, зато успел заметить в руке пассажира тяжелый армейский «кольт». Черное дуло метнулось ему навстречу. Иллариону даже почудилось клубящееся внутри него бледное пламя, и в этот момент «лендровер» с разгона врезался в передний бампер джипа.

Наполовину выбравшийся из машины человек с пистолетом потерял равновесие, ударился боком о стойку кузова, оттолкнулся от нее, качнулся и налетел на кулак Забродова. Его швырнуло назад, он выронил пистолет, с глухим стуком ударился затылком о крышу к