Ideal жертвы


Анна и Сергей Литвиновы

Ideal жертвы

Из тайного дневника

Женщины – это не более чем расходный материал. Однако только благодаря им я добился всего. Благодаря их глупости. Жадности. Склочности. Лени.

С женщинами на самом деле очень просто. Первый и главный постулат: дама должна быть уверена в собственной исключительности. Ни одной, даже мимолетно похожей на нее, в мире нет – и точка.

И еще. Ты должен внимательно слушать свою жертву. Всегда. Когда она лепечет любые глупости – даже по-идиотски рассуждает о политике, автомобилях, футболе. Рассказывает жарко и красочно, какие сволочи мы, мужчины. Бесконечно и нудно жалуется на жизнь. И пусть у тебя внутри все клокочет, все равно: смотри заинтересованно и кивай.

Ну, и, конечно, все эти милые мелочи: цветы, комплименты, преданные взгляды. Нежные касания плеч. Мимолетные, чтобы сердце застыло в предвкушении, поцелуи…

Женщины – дуры. Они не смотрят, молод ты или стар. Богат или беден. Умен или глуп. Просто восхищайся ими – и они вознесут тебя в такие выси, о каких ты не смел даже мечтать.

Еще десять лет назад я был никто. Безвестный нищий изгой. А теперь своей властью возвеличиваю и убиваю. И с каждым днем все ближе и ближе подхожу к своей Великой Цели.

Мне осталось совсем немного. И моя миссия, мое предназначение будет выполнено. А сколько на пути к нему падет наивных и беспечных дурочек, меня абсолютно не волнует. Потому что женщины – Наташи, Кати, Бэллочки, Лилечки, Машеньки – всего лишь ступеньки на пути к моей личной вершине.

Лиля

Денег оставалось ровно двести рублей. В округлости этой суммы заключалось что-то насмешливое и даже издевательское. Я еще раз пересчитала купюры и мелочь. И правда: точнехонько двести. Не двести пять, не двести семь и даже не сто девяносто девять.

Две сотни – и пять дней до получки.

Нет, с голоду я не помру. И мой Максимка тоже. Мама проявляла чудеса экономного хозяйствования. Из скромного бюджета – моя зарплата, ее пенсия и совсем уж смешное детское пособие – она обеспечивала нам троим питание. Без икры, конечно, и часто даже без мяса, но трехразовое, семь дней в неделю. Больше денег не хватало ни на что. Я забыла, когда последний раз покупала модную шмотку. Я сто лет не была у косметолога. Я даже не могла припомнить того приятного ощущения, когда тебе делают педикюр.

А Максимушка! Он давно просится покататься на настоящей карусели. Завтра и послезавтра у меня выходные. Я могла бы сводить его в городской парк. Мы полетали бы с ним на качелях, проплыли на чертовом колесе. Гордый, он один оседлал бы карусельную лошадку и кружил, махая мне ручкой. И, усадив его рядышком, я проехалась бы на любимом аттракционе, не изменившемся со времен моего детства: на электрической машинке старого автодрома. Потом мы зашли бы в кафе, заказали мороженое и «колючей воды» (так малыш называет «колу»), и я бы показала Максимке, как просыпаются весной кустарники и деревья.

И вполне возможно – даже наверняка! – на меня положил бы глаз какой-нибудь папаша при своем отпрыске. Мы с ним слегка бы пофлиртовали, покуда дети общаются. А потом, кто знает! Может, наши отношения и не ограничатся одной болтовней на лавочке детской площадки…

Горпарки и прочие места семейных увеселений перспективны для одинокой женщины с ребенком. Если кто-то считает, что для знакомства больше всего подходит вечерний ресторан, он глубоко неправ. В ресторане, конечно, время можно провести приятней, но субботний парк, утренний спектакль и детский киносеанс предоставляют куда больше шансов. Надо только правильно фильтровать возможных кандидатов. Образцовые главы семейств не подходят. Зачем вам те, что пасут своих отпрысков, в то время как их законные мадамы заняты стиркой – уборкой – борщами? Вычленить «счастливых отцов» легко – главным образом, по тусклым затравленным глазам. А вот воскресные папы – совсем другое дело.

Многие огульно записывают «воскресных пап» во второй сорт. Категорически не согласна. Конечно, в любом мужике, даже самом, на первый взгляд, расчудесном, в итоге изъянов обнаруживается больше, чем достоинств. Однако отцы-разведенцы обладают, на мой вкус, неоспоримыми плюсами.

Не надо забывать, что у них хватило воли, характера, ума и денег для того, чтобы развестись с опостылевшей супругой и вдобавок суметь построить свою бывшую так, чтобы она разрешила ему посещать ребенка в выходные. Да и отцовская привязанность к малышу дорогого стоит. Раз он любит своего – значит, есть шанс, что и вашего полюбит. К тому же, если разведенный занимается с отпрыском, значит, он человек ответственный.

Не то что мой бывший – Юрик. Тот просто канул как в воду, и все. Растворился где-то на просторах России, а может, СНГ и целого мира. И судьба нашего Максимушки его нисколько не интересует (не говоря уже об алиментах).

Я вздохнула. Ох, далеко же я улетела в своих мыслях после банального пересчета денег. Ведь занятия на сегодня окончены. Я могу мчаться домой. Там ждут меня мой сынуля и мамин ужин. Однако я сижу, как дура, в своем крохотном кабинетике. В убежище без окон, под которое я выкроила часть раздевалки и отремонтировала собственными руками. Сижу и размышляю о презренном металле…

Хорошо бы денег занять. Но у кого? У Василисы? Исключено. Подруга сама сидит на голодном пайке. К тому же у нее хватило ума доверить семейный бюджет идиоту Стасику, своему мужу. А он мало того, что меньше супруги зарабатывает – еще и требует от нее отчета за каждую копейку.

Может, перехватить у соседки и крестной Ильиничны? Но у нее все равно больше тысячи не возьмешь, мне же для полного счастья требуется хотя бы три. А еще Ильинична, зануда, лекцию мне прочтет о правильной семейной экономической политике.

Или тряхнуть Машку, мою подружку еще со школьных лет? Но я ей и так пять тысяч должна, и она при каждой встрече зудит, что уже весна, а я ее оставила без босоножек. Без новой кофточки. Без приличного купальника. Без модного летнего платья… Без светлой, как положено летом, сумочки… Будто все это можно купить на несчастные пять штук!

Кто же еще способен стать моим кредитором? Получается, что только Емельян Петрович, по кличке Пугачев, директор нашего спорткомплекса. Денежки у него всегда водятся. Беда лишь в том, что я и ему уже должна. Целый «червонец» (то есть десять тысяч).

Мне не нравится ходить у него в должницах. Но когда я в прошлую получку пришла ему деньги отдавать, директор на меня руками замахал: не смей, мол, и чтобы я об этом не слышал! Я не стала настаивать – понятно почему. Совсем, что ли, дурочка – уговаривать любовника, чтоб он у меня еще и деньги взял!

Мысль получить у начальника новый заем была очень соблазнительной. И отдавать ведь опять не придется… Беда только, что я еще неделю назад решила: с Емельяном надо рвать. То есть начальником он пусть остается, но больше никакого секса. А если снова у него одалживать, значит, плавненько свести нашу связь на «нет» не получится. Емеля – он ведь тоже не дурак. Деньгами всегда поможет, но, как говорится, не забесплатно. В принципе, Емельян мужик неплохой, добрый, и даже, к моему громадному удивлению, мне было хорошо с ним, когда… Короче, я часто ухитрялась получать с «Пугачевым» самый настоящий оргазм, поэтому к сексу претензий нет. Но вот до того и после того… С этой точки зрения роман с Емельяном был ниже всякой критики. Банальная связь на рабочем месте. Свидания в его кабинете или в комнате отдыха сауны после закрытия нашего спорткомплекса. И ни малейших перспектив – хотя Емельян нашептывал мне, разумеется, что любит, что я его божество и он готов хоть завтра развестись ради меня с супругой.

Я не верила ему даже в самые интимные моменты. Емельяну сорок три, и он давно и безнадежно женат. Больше того – боится своей супружницы до дрожи в коленках. Казалось бы, с какой стати? Он при деньгах, со связями и на хорошей должности. Его мадам нигде не работает и ничего собой не представляет. Брось он ее, она ведь по миру пойдет. Во всяком случае, Емельян ей куда нужнее, чем она ему. Но не тут-то было. Супружница себя так поставила, что он – вот ведь старый лысый козел! – состоит у нее на побегушках. Слышала я, каким лебезящим тоном Емеля с ней по телефону разговаривает. А однажды, когда он фланировал вместе со своей дражайшей половиной по улице и увидел меня, то переменился в лице и затащил женушку в ближайший магазин (между прочим, ювелирный). На что угодно готов, лишь бы при ней со мной не сталкиваться!

Да, идти к Емельяну совершенно не хотелось. Хотя при мысли о нем и его тяжелых волосатых лапищах что-то сладко екнуло у меня внутри. Нет уж, хватит, осадила я себя. Умерла любовь так умерла. Как-нибудь перебьюсь и на две несчастные сотни. Пойдем с Максимушкой не в горпарк, а поиграем в дворовой песочнице. И не в кафе-мороженом будем жизнь прожигать, а мамины блины трескать.

В этот момент у меня на столе звякнул городской телефон. Я сняла трубку. Звонил Емельян. Вот прохиндей! Будто угадал, что я в данную минуту его вопрос решаю. Голос начальника звучал бархатно-бархатно:

– Лилечка, вы еще не ушли? Зайдите ко мне, пожалуйста.

И то, что Пугачев называл меня на «вы», и его елейный голосок означало, что он в кабинете не один. А это автоматически исключало любые разговоры о деньгах и о сексе – и слава богу! Но, может, в гости к директору спорткомплекса пожаловала налоговая полиция? Или (что еще хуже) его собственная жена? И сейчас между нами начнутся кровавые терки-разборки?

Я быстренько взбежала на второй этаж. Никакой секретарши у моего Емели сроду не водилось, а стучаться к нему я считала ниже своего достоинства. Итак, я распахнула дверь в его кабинет – и обомлела. Емельян был не один. Он мрачной глыбой возвышался за столом – а у окна, с чашечкой кофе, которую держал на весу, стоял Мужчина Моей Мечты.

Я не знала, кто он и как его зовут. Я лишь дважды встретила его в нашем городке минувшей зимой. Один раз – у единственного городского супермаркета: он грузил продукты в багажник иномарки с московскими номерами. Второй раз мы столкнулись в ресторане. Я, правда, была не одна, и совсем другой мужчина поедал меня в тот момент вожделеющим взором, однако мы все равно успели переглянуться, и я прочла в глазах незнакомца и любопытство, и интерес, и обещание жарких, навсегда бы изменивших мое тусклое существование ночей…

Этот мужчина действительно выглядел посланцем из другого, лучшего, мира. Среди наших мужиков он выделялся как нездешняя – возможно, райская – птица на фоне воробьев и ворон. Одет неброско, но с иголочки. Красивые нервные руки. Длинные ноги, мускулистая спина и то, что чуть пониже. А этот взгляд! При второй нашей встрече он одарил меня мимолетным взором, и я поняла: задержись его сумасшедше синие глаза на мне чуть подольше, я растекусь, расплавлюсь, словно пакетик эскимо в июльский полдень…

И вот – он здесь! Снова устремляет на меня взгляд своих поразительных синих глаз! Внутри у меня екнуло, потеплело. Я не могла вымолвить ни слова. Даже не поздоровалась со своим Емельяном. Мне показалось, что голос меня немедленно выдаст.

Тут Пугачев недовольно прогудел из своего кресла:

– Вот, Лиля Батьковна, пришли по вашу душу.

На миг перед моим мысленным взором возникла невозможнейшая и прекрасная картина: ОН после тех наших случайных встреч влюбился в меня. Он искал меня два месяца. Повсюду. И вот наконец нашел и сейчас бросится к моим ногам. Потом мы выйдем с ним из пугачевского кабинета, он возьмет меня за руку и признается в любви…

Ах, то было лишь пустое мечтание, потому что мой принц обратился ко мне вежливо, но совершенно нейтрально:

– Добрый вечер, Лиля.

Его голос звучал восхитительно, но деловой тон не оставлял мне никаких надежд на немедленную сказку. Я совладала с собой и сумела-таки довольно холодно кивнуть незнакомцу:

– Здравствуйте, не имею чести вас знать…

– Это Константин Сергеич, – немедленно пояснил Емельян. – Он начальник отдела кадров санатория «Ариадна».

Так вот почему я видела моего принца в нашем городе! И вот почему лишь мельком. Значит, он работает в «Ариадне»!

У нас об этом месте ходила дурная слава. Санаторий, расположенный в прекрасном сосновом бору в пятнадцати километрах от городка, был построен и оснащен по последнему слову техники. Туда приезжали и из Питера, и из Москвы, и даже из-за границы. Цены на путевки кусались, поэтому ни один из жителей нашего города (кроме разве что элиты – мэра, его заместителей и директора комбината) не мог себе позволить там отдыхать. Наши горожане в «Ариадне» работали: горничными, кастеляншами, поварихами, а те, кому совсем уж повезло, тренерами, массажистами и косметологами. Через них и распространялись в городке удивительные слухи об элитном местечке. Отдыхали там в основном женщины. Без мужей. В возрасте от двадцати пяти до пятидесяти. И наши досужие сплетницы утверждали, будто в санаторий выписывают стриптизеров из Москвы и устраивают оргии. Еще рассказывали, что лечатся там супруги и любовницы олигархов, подсевшие на наркоту. И будто там есть особая программа для желающих похудеть – клиентки и по двадцать, и даже по тридцать килограммов сбрасывают всего-то за месяц.

Еще, по слухам, в начале зимы в «Ариадне» померла одна постоялица. А в феврале дуба дала другая. Милиция даже проводила следствие, но никакого криминала, как водится, не нашла.

Эти мысли мгновенно пронеслись у меня в голове – а Константин Сергеич (нет, Костя!) смотрел на меня в упор своими огромными, цвета весеннего неба, глазами, и я подумала, что мне совершенно наплевать, где он работает. Пусть хоть в свите графа Дракулы.

Мой же Емельян снова пробурчал, переходя на «ты»:

– У Константина Сергеевича есть до тебя, Лиля, деловое предложение. Садись давай, в ногах правды нет.

Я уселась на кресло для посетителей, а Константин продолжал обволакивать меня взглядом, и от этого мне казалось, что все происходит во сне, а в груди и под ложечкой расплывалось что-то жаркое. Между тем визитер начал говорить, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточиться.

– …рекомендовали вас, Лиля, – донесся до меня его голос, – как тренера по фитнесу. У нас, в санатории «Ариадна», как раз освободилась данная вакансия. Поэтому я по поручению нашего директора предлагаю вам ее занять.

Из его слов я поняла только одно: я буду целыми днями находиться где-то неподалеку от Кости – а, может, и непосредственно рядом с ним, поэтому чуть не воскликнула: «Да, я согласна!» И лишь колоссальным усилием воли смогла собраться и выдавить из себя по возможности сухим тоном:

– А каковы условия?

Мужчина моей мечты стал рассказывать. Условия были поистине царскими. (Не говоря уж о присутствии рядом принца). Зарплата – ровно в пять раз больше, чем я получала у Емельяна. Питание трехразовое, бесплатное – в санаторской столовой за счет заведения. Проживание – опять же бесплатное – на территории «Ариадны», в отдельной комнате со всеми удобствами. Бесплатные бассейн и солярий, а другие процедуры, от маникюра до шоколадных обертываний, – со скидкой двадцать процентов. Восемь выходных в месяц, плавающий график.

– Вот только, – долетели до меня слова Константина, – сыночка вашего взять с собой не получится. Вам найдется, с кем его оставить?

Ах, он и про Максимушку прознал! Это плохо. Во всяком случае, очень и очень преждевременно.

– Думаю, я смогу устроиться, – сухо ответила я.

– Значит, вы согласны? – спросил Константин.

– А Емельян Петрович не против? – я бросила взгляд на своего директора и бывшего (теперь уж бесповоротно!) любовника.

– Конечно, мне жаль тебя терять, Лиля, – прогудел Пугачев. – Но, как говорится, каждый работник должен стремиться к своему потолку. Поэтому я просто не имею права тебя задерживать.

– Когда мне надо приступать к работе? – осторожно спросила я Константина (и опять обожгла свой взгляд о его красоту).

– В понедельник, – отозвался он. – Вот, кстати, – Константин залез во внутренний карман своего пиджака и выудил оттуда конверт, – это вам подъемные. В счет первой зарплаты.

Я взяла конверт, заглянула в него и увидела две восхитительно новые красные пятитысячные купюры. Оглянулась на Пугачева. Он кивнул мне: дескать, бери, пока дают. А мой новый работодатель продолжал:

– За аванс распишетесь в бухгалтерии в понедельник, когда прибудете к нам на работу. В девять утра инструктаж, поэтому рекомендую вам из города выехать автобусом в семь тридцать пять. Итак, мы договорились? – закончил мой принц.

Я кивнула. Я не могла не согласиться.

– А теперь иди, Лиля, – пробасил Емельян. – Я тебе трудовую и все документы подготовлю. Зайдешь ко мне сюда в воскресенье.

Я встала, ошеломленно пропела «до свиданья» и вышла из кабинета.

Итак, в буквальном смысле в одночасье моя жизнь круто переменилась. Во-первых, у меня не было ни гроша (то есть имелось в кошельке двести рублей), а теперь возник алтын – десять тысяч. Значит, мы с Максимушкой сможем позволить себе в выходные все, что только захотим. Во-вторых, я иду на новую работу, да еще с зарплатой в пять раз больше прежней. В-третьих, сама собой рвется связь с бесперспективным любовником Емельяном. (Почему, кстати говоря, он меня столь безропотно отпустил?) И наконец, я познакомилась с мужчиной, в которого, кажется, уже была влюблена. И которого стоит добиваться. И я буду жить и работать в непосредственной от него близости.

Да, целый ворох приятных изменений! Для обыденного вечера в канун уикэнда этого хватит с головой.

Я почувствовала кураж. Мне сразу захотелось большего.

…В коридоре второго этажа я выглянула в окно. Клубная стоянка, освещаемая прожектором, была почти пуста. На ней стояли всего две машины. Одна, черная «Волга», принадлежала директору. Вторая, иномарка со столичным номером, – несомненно, Константину.

Я приготовилась ждать.

Мой опыт – не такой уж большой, как хотелось бы – подсказывал мне: можно сколько угодно обмирать от любви, но когда приходит пора действовать, поступать надо расчетливо и с трезвой головой. Ни одна львица не поймает добычу, если взгляд ее затуманен, а в душе разливаются соловьи. Ни одна женщина не покорит своего мужчину, если будет лишь краснеть и бросать на него робкие взоры.

Я ждала недолго. Через полчаса Константин вышел. Мне повезло: Емельян не стал провожать его до машины. Беззаботно помахивая портфелем, объект моей охоты направился к иномарке.

Я выбежала из укрытия и появилась на крыльце, когда Костя открывал дверь своего лимузина. Не обращая на него ни малейшего внимания, я деловито направилась к калитке. К счастью, начал накрапывать дождь.

– Эй, – окликнул меня новый знакомый, – вас подвезти?

Я повернулась к нему, словно только его заметила.

– Я не «эй», а Лилия и живу в Березовке, – предупредила я. Березовкой назывался спальный район нашего городка, застроенный в основном пятиэтажками.

Константин пожал плечами.

– Тогда будете показывать дорогу, – равнодушно молвил он.

Он открыл передо мной дверцу авто и помог усесться на переднее пассажирское сиденье. Галантность добавила ему несколько дополнительных очков. Костя сел за руль и рванул с места. Выехал на дорогу и бросил:

– Куда?

– Налево и все время прямо.

В машине было тепло, кресло уютно обволакивало тело, а стереомузыка – душу. Дворники смахивали с лобового стекла капли дождя. Давненько я не ездила на иномарках.

– Как вы меня нашли? – спросила я.

– Я нахожу вас довольно симпатичной, – засмеялся Константин, расщедрившись на подобие комплимента. Я улыбнулась, показывая, что оценила его шутку, и переформулировала вопрос:

– Почему вы решили пригласить именно меня?

– Хорошие отзывы клиентов, – коротко бросил он и замолчал. Пока наш разговор не выходил из делового русла. Поэтому я спросила о том, что меня действительно интересовало:

– Почему Емельян меня так легко отпустил?

– А вы предпочитаете, чтобы мы из-за вас подрались? – хмыкнул Костя.

– Нет, но он мог бы меня не отпускать. Ставить палки в колеса. Хотя бы заставить отрабатывать две недели.

– Я сумел вашего бывшего начальника заинтересовать, – коротко пояснил мой работодатель.

– Вы намекаете… что заплатили ему? – изумленно выдохнула я.

Константин промолчал. Но я не отставала:

– Выкупили меня у него, как крепостную душу?

– Примерно так, – сдался собеседник.

Мне это не понравилось. Настроение испортилось. Будем надеяться, Емеля не похвастался Константину о своих надо мной победах. И прекрасный незнакомец не сочтет, что я легкодоступна.

Дальше ехали молча. Константин бесстрастно крутил руль. И даже не пытался меня очаровывать. Хвастаться. Говорить комплименты. Неужели я ему совсем не интересна?.. Или он – столичная звезда – просто считает ниже своего достоинства снисходить до скромного провинциального тренера по шейпингу?

Вскоре мы подрулили к моему дому. Константин выключил двигатель, однако выйти из машины мне помогать не стал. Я выдержала приличную паузу, чтобы он успел проявить галантность, не дождалась, сама распахнула дверцу и сказала:

– До свидания. Спасибо, что подвезли.

– Не опаздывайте в понедельник, – буркнул он и умчался. Я осталась у своего подъезда, дверь которого была сорвана с петель и стояла прислоненной к стене.

Тормозные огни прощально мигнули, когда машина выруливала на улицу. Первый приступ крепости по имени Константин закончился неудачей.

Но не слишком ли многого я хочу для первого вечера?

У меня, надеюсь, еще будет время.

Домой идти не хотелось. Я присела на лавочку. Достала сигареты. Посмотрела в бездонное весеннее небо… Стоял чудесный, очень теплый вечер. Деловито чирикали воробьи. На детской площадке тусуются подростки – девчонки сплошь в мини улыбаются своим хахалям, хлебают из жестяных банок джин с тоником. Такие молодые, наивные. И все, как одна, ждут большую чистую любовь.

…Я тоже лет с пятнадцати мечтала о сумасшедшей, дико красивой любви. Однако своего принца ждала долго. Когда он возник на моем пути, мне стукнуло двадцать.

Тогда тоже была весна. Синее высокое небо, кругом цвела сирень, блестели лужи после первой в году грозы. Я радовалась, что можно наконец скинуть тяжелые ботинки, вспенивать лужи острыми десятиметровыми каблучками, вдыхать одуряющий запах молодых листьев и травы, ловить на себе взгляды мужчин, очнувшихся от зимней спячки.

На радостях, что небо наконец-то не свинцовое, как зимой, а ярко-синее, на улице тепло и совсем скоро настанет лето, мы с подругой Машкой отправились в «Аист» – в те времена единственный в нашем городке ресторан. В подобных заведениях мы бывали редко. С наших зарплат (подруга работала медсестрой, а я упаковщицей на местном комбинате) по кабакам особо не находишься. Да и народ там собирался известный: джигиты с рынка, городские бандюги, а также редкие зашуганные командированные.

Но совсем без ресторанов жить скучно, правда?.. И в тот день мы решились – очень уж не хотелось грустить в наших (ее, моей – какая разница?!) крохотных, убого обставленных кухоньках. Душа просила чего-то яркого. Свежего. Красивого…

Мы с Машкой уселись за столик у окна. Заказали по коктейлю. Закурили. Оркестр, как по заказу, заиграл модную в тот год «Ветер с моря дул».

«Ветер с моря дул…» От этой песни мне сразу стало тоскливо. Потому что представились безбрежная синяя гладь, и бесконечные песочные пляжи, и экзотические коктейли, и бесшабашная радость, когда кидаешься в теплую воду… Но до моря было двое суток на поезде, да и не ездил туда никто из нашего городка. У нас все отдыхали на речке, и всем было плевать, что там комары, а вода мутная и холодная. Никто из моих знакомых даже и не мечтал о соленых брызгах и яхте с белоснежными парусами. А я мечтала – но никому не рассказывала. Все равно из городка никуда не вырваться. И весь мой мир – это скучная работа, дом и редкие-редкие визиты в ресторан, где можно выпить коктейль, послушать музыку. И представить, будто для меня играет не вечно поддатый ресторанный ансамбль, а красивые, с тонкими пальцами мулаты…

Из мечтаний меня выдернула Машка. Прошептала в ухо:

– Смотри, вон твой Колька пришел!

Я едва не застонала.

Колька в нашем городке считался завидным женихом. У него все было: своя квартира, «Жигули»-«девятка» и престижная работа в автосервисе. И на лицо нормальный – не Бельмондо, конечно, но хоть не кривой, не косой. Мозгов только недоставало. Колян все больше молчал, а если говорил, то исключительно про гаечные ключи, карданные валы и прочие железки. Зато не судим, пьет в меру, матери помогает… В нашей Кирсановке этого было достаточно.

Колька в последнее время положил на меня глаз. Встречая на улице, постоянно притормаживал свою «девятку». Звал составить компанию на речку, на Восьмое марта вручил бутылку «Мартини». Подружки дружным хором кричали: «Бери!» А у меня от одного взгляда на ладного хозяйственного Кольку от скуки сводило скулы. Да и дружки его бесили – такие же помешанные на железках и пиве обезьяны.

И вот, как назло, даже в ресторане нет от него покоя.

Ансамбль заиграл что-то медленное.

Колька, конечно, тут же кинулся ко мне, широко улыбнулся (я автоматически отметила, что верхнего резца в его рту не хватает), пробасил:

– Потанцуем, Лилечка?

Машка завистливо вздохнула, а я едва не заплакала.

«Ты мне не нужен!» – чуть не выкрикнула я. Прежде мы с Колькой танцевали от силы пару раз, но мне и того хватило. Этот медведь всегда ноги оттаптывал. Да еще обожал прижаться покрепче и поглаживать мне спину, а я терпеть этого не могу – аж передергивало от отвращения.

Но Колькина свита – четверо уже сильно поддатеньких парней – внимательно наблюдала за нами, и я поняла, что отказываться нельзя, Колька не простит, если я опозорю его в глазах товарищей.

Я неохотно кивнула:

– Ладно.

И встала.

Колька весь танец нес мне в ухо бесконечную пургу, что они с пацанами хотят выкупить у хозяина автосервис, и что завтра он едет в область за особой гоночной резиной для своей «девятки», и что у какого-то его приятеля за пьянку отобрали права…

Я еле его слушала и за Колькиной спиной бросала на оставшуюся за столиком Машку тоскливые взгляды.

И тут дверь распахнулась – и в ресторан вошел ОН. Один в один такой, о каком я мечтала чуть не с седьмого класса. Высокий. Мускулистый. Глаза темно-зеленые, будто море в сильный шторм. Он чуть притормозил на пороге, его взгляд рассеянно побродил по кафе, упал на меня – и я прочитала в его глазах: он, как и я, любит море. И жаркое тропическое солнце. И раскаленный песок. И яхты. Но только он, в отличие от меня, бывал в теплых краях неоднократно. И в этих поездках его, конечно, сопровождали другие (в отличие от меня, загорелые и беспечные) девушки…

«Ну, уж нет! – пронеслось у меня. – Теперь я тебя не отпущу!»

Но только незнакомец больше не обращал на меня внимания. Он проследовал к стойке бара, заказал себе французский коньяк и повернулся ко мне спиной.

Наш с Колькой танец, к счастью, закончился. Я решительно отвергла все его «давайте, девчонки, пересаживайтесь к нам, шампусик возьмем» и пулей бросилась к столику, где меня дожидалась Машка. Она, конечно, тоже заметила зеленоглазого. И, едва я села, стрельнула в его сторону глазами и шепнула мне в ухо:

– Кто это?

– Не знаю… – пробормотала я.

Хотя прекрасный мужчина теперь сидел ко мне спиной, я все равно никак не могла отвести взгляда от его сильных плеч и черных волос, небрежно встрепанных весенним ветром.

Он не смотрел на меня. Он пил коньяк, поглядывал на часы и, похоже, спешил. Я понимала, что если сейчас, немедленно, я не придумаю способ, как его задержать, значит, вся моя жизнь пройдет зря… Идти что замуж за хозяйственного Кольку, что в петлю – все едино. Может быть, мне просто встать, подойти к незнакомцу? Попросить сигарету, задать какой-нибудь ничего не значащий вопрос? Но я интуитивно чувствовала: такая инициатива может моему принцу не понравиться. Я видела: он явно из тех, кто привык сам принимать решения и сам выбирать себе девушек.

Если я ему с первого взгляда не понравлюсь – никакие заигрывания не помогут.

Может, отправить к нему Машку? Пусть хотя бы разведает, кто он такой и надолго ли пожаловал к нам в Кирсановку.

В этот момент музыка стихла, и в наступившей тишине я вдруг услышала:

– А парень-то борзый. И куртешка понтовая.

Слова донеслись из-за того столика, где сидел Колька со своими прихлебателями.

Им явно не понравился незнакомец, и я понимала чем. Тот был слишком высок, во всех смыслах, нежели они. Слишком дорого одет. Слишком в себе уверен. И слишком небрежно заказал самый дорогущий из всех имеющихся коньяк. А может, друзья Коли просто заметили, каким взглядом на него смотрю я…

Тут вдруг зеленоглазый встал. Прошел мимо нашего столика, снова взглянул на меня… и направился к ансамблю. Что-то прошептал в ухо певцу, и я услышала:

– Эта композиция звучит для самой прекрасной девушки в мире.

Ансамбль заиграл «Леди ин ред». Незнакомец стремительным шагом подошел к нашему столику и протянул мне руку:

– Пошли?

Я успела перехватить полный недоумения и обиды Колькин взгляд. И вложила свою ладонь в сильную ладонь незнакомца. По кисти будто разряд тока ударил, и в пыльном «Аисте» вдруг засияло солнце. Незнакомец прижал меня к себе – крепко, куда уверенней Коляна. В его руках было надежно, спокойно и сумасшедше сладко. Я склонила голову ему на плечо и услышала:

– Поедешь со мной на море?

И едва не закричала: «Да! Да! Да!» Значит, он почувствовал! Он догадался, что море – это мечта всей моей жизни!

Но вслух я пробормотала:

– Какое море? Мы ведь даже еще не познакомились.

– Разве это так сложно? – умехнулся он. – Я – Юра. А ты – девушка, которую я искал всю жизнь. Я хочу увезти тебя далеко-далеко. И показать тебе закат на пляже. Знаешь, как красиво, когда солнце садится прямо в воду?!

…Он правда приехал откуда-то из другого мира. Потому что от наших парней всегда несло пивом, потом и туалетной водой с рынка. А от Юры пахло солнцем. И свежей морской водой.

Я не нашлась, что ответить. Только смотрела, не могла наглядеться, в его зеленые, напитанные морем, глаза. А он тем временем произнес:

– Только единственное условие. Ты больше не будешь курить. Договорились?

Я любила курить, а когда Коляныч ругался на курящих девушек, лишь смеялась. Но сейчас кивнула:

– Как скажешь!

Неужели мы с ним правда окажемся на море? И он сможет вложить всю его мощь, всю силу стихии в свои поцелуи?.. А пока – я просто склонилась к его сильному плечу, и мы заскользили по истертому линолеуму под звуки музыки, и закат, который был виден сквозь пыльное окно, удивительно напоминал вечер на берегу океана.

Едва музыка стихла, к нам подошел Колян. За его спиной маячили четверо из его свиты.

– Лиля. Иди на место, – хмуро велел он мне. – А мы с тобой, – это уже Юре, – пойдем выйдем. Поговорить надо.

– Ты чего тут раскомандовался? – возмутилась я.

И неожиданно услышала, как Юра твердо сказал:

– Он прав. Подожди меня тут.

– Девушка подождет. Только не тебя, – хмыкнул Колян.

И они всей толпой вывалили на улицу.

– Похоже, копец твоему красавцу, – злорадно выдохнула Машка.

Машка – девчонка нормальная, но всегда завидует, что ко мне клеятся куда более симпатичные мужчины, чем к ней.

Мое сердце сковал холод. Нет, Колька, конечно, не каратист. И прихлебатели его тоже самые обычные парни. Но Юре одному против пятерых ловить все равно нечего.

– Может, в милицию позвонить? – безнадежно предложила я.

Машка только фыркнула. Милиция у нас в городке всегда приезжает на происшествия ровно через час. А если вдруг по какому-то счастливому случаю появится раньше, все равно будет на стороне Коляна с его парнями. Юрик – чужой, те – местные. Тем более что приезжий Колю, получается, оскорбил. Колька ведь искренне считает, что я – его девушка.

– Дай сигарету, – потребовала я у Машки.

Та молча достала из сумочки пачку, хотя совсем недавно врала, что сигареты у нее кончились.

Я закурила. Весенний день за окном померк. Все мечты о море и о красивой, страстной любви теперь казались глупыми и детскими. Парни, конечно, не убьют Юру. Но после сегодняшнего разговора он, совершенно точно, больше никогда не решится ко мне приблизиться…

На глазах выступили слезы, я раздавила в пепельнице сигарету – и вдруг снова увидела ослепительно зеленые глаза. Стройную фигуру. Мускулистые плечи. И встретила укоризненный взгляд:

– Лиля! Ты ведь обещала, что больше курить не будешь!

Я в изумлении смотрела на него – веселого, чуть насмешливого. Прекрасного. И пробормотала:

– А где Колька?

– Он тебя больше не побеспокоит, – твердо произнес Юрий. – Пошли.

Машка уже прилепилась к окну, где Колька и пацаны, матерясь, пытались подняться и стереть с лиц кровь.

Юрий протянул мне руку.

Я поспешно встала.

Назавтра мы улетели на море.

…Все было так красиво. Юрка: прекрасный, сильный, сексуальный. Я: совсем молодая, стройная. Мы оба – горячие, как песок на морском берегу. Я думала, это на всю жизнь. Однако наше счастье длилось всего четыре года. А потом я забеременела. И вместо предложения руки и сердца услышала жестокие слова. Что ребенок ему, Юре, не нужен. И не будет нужен никогда. И если я, как все нормальные девчонки, сделаю аборт – то наши отношения смогут продолжаться как ни в чем не бывало…

Я плакала два дня. На третий слезы иссякли, я просто сидела у окна, бездумно глядя вниз. И даже курить не могла – от сигарет тошнило. А на четвертый день поняла, что убить своего малыша я не смогу. Ни при каких обстоятельствах.

– Ты ненормальная, – только и сказал Юрик, когда узнал о моем решении.

И стал собирать вещи.

О нем теперь напоминают лишь ослепительно-зеленые, словно море в шторм, глаза моего Максимки.

…Первый год после Юркиного предательства мне ничего не хотелось. Я жила, словно в тумане. Беременность, рождение сына, безденежье, постоянные хлопоты, бессонные ночи… Но время шло, Максимка подрастал, рана затягивалась. И в какой-то момент я снова начала мечтать о любви. Красивой. Сильной. Страстной. Не верила, правда, что мне удастся ее встретить. Считала, что на мой век Господь уже все отмерил, а сейчас моя задача – просто жить, воспитывать Максимку, помогать маме…

Но теперь, после встречи с Костей, я уверилась, что не все в душе умерло. Что любовь по-прежнему существует. И что Константин, возможно, и есть тот человек, кого я так долго искала.

Бэла

Я всегда была вполне довольна собой. Далеко не красавица, конечно, и не стройняшка, и не нахалка, которой все в жизни удается с полпинка. Но ведь мир полон таких обычных девчонок. Я счастливо, без единого комплекса, прожила бы со своими лишними килограммами и скромным характером хоть до пенсии. Но все испортил отец…

Собственно, юридически отца у меня нет. В свидетельстве о рождении прочерк, фамилия мамина, отчество взято с потолка. Многие дети в такой ситуации переживают и изводят родных вопросом: «Где мой папа?» Но в нашей семье никто (ни бабушка, ни мама, ни я сама) от моего безотцовства никогда не страдал. У нас в семье вообще мужчины не приживались. Прабабушка, правда, замужем побывала – но потеряла супруга во время медового месяца. Тот погиб, едва началась Великая Отечественная, во время бомбежки. Только и успел – ребеночка ей сделать.

А бабушка с мамой даже замуж выходить не трудились.

Бабуля привезла ребенка с целины. Случился у нее в тамошних горячих степях не менее горячий, но очень краткосрочный роман…

Ну, и мама тоже вполне выдержала семейную традицию: на втором курсе университета отправилась в студенческий лагерь. Море, солнце, вино, пустынные пляжи… Робкие, интеллигентные объятия сокурсников ее не привлекли – если уж любить, решила маман, так короля. А королем на их студенческой дискотеке был какой-то местный, загорелый, с наглыми глазами и с собственной моторной лодкой, раздолбай. И по семейному сценарию – жаркая любовь, восторженная второкурсница отдает своему богу все… А дальше каникулы заканчиваются, она возвращается в Москву и узнает, что беременна. И королек ее провинциальный, конечно, сему известию совсем не рад. Замуж (несмотря на перспективу столичной прописки!) не зовет, а от ребенка предлагает избавиться.

Мама это предложение в гневе отвергает. Не потому, правда, что очень уж хотела в несерьезные восемнадцать лет нянчить дите, просто в нашей семье беременность прерывать не принято. Какая-то двоюродная то ли бабка, то ли тетка от этого дела в свое время получила заражение крови и на тот свет отправилась, хотя оперировало ее суперизвестное светило… Ее трагическая гибель в семейном подсознании засела накрепко. Вот с тех пор все и рожают, независимо от наличия мужей: бабушка после своего приключения на целине… Мама – вернувшись из студенческого лагеря…

– Да и ты, Бэлка, наверняка без отца родишь, – пугает меня бабуля.

И я каждый раз вздрагиваю, потому что совсем не хочу повторять семейный сценарий. Я, конечно, не уверена, что найду мужа при своей заурядной внешности и скромном материальном положении, но рожать ребенка без отца и всю жизнь с ним мыкаться тоже не буду. Я, безусловно, очень уважаю свою бабулю – которая одна, без всякой поддержки, подняла, воспитала и выучила мою маман. Да и мамуля тоже не подкачала: без всяких академок, с ребенком на руках, закончила университет, тут же пошла работать, к тридцати пяти дослужилась до собственной квартиры, в тридцать семь – смогла купить машину. Они молодцы, они настоящие русские женщины. Такими гордится страна: коня на скаку остановят, в горящую избу войдут. Только я мечтаю, чтобы коней останавливал и в горящую избу входил кто-нибудь другой. Чтобы мужскую работу ради меня делал сильный, мужественный, надежный мужчина. Чтобы он зарабатывал деньги, возил меня на машине и открывал передо мной дверцу, и наливал шампанское в бокал, и дарил шубы, а если меха ему не по карману, то хотя бы цветы… Ведь шутка сказать: у нас в доме даже на Восьмое марта почти никогда цветов не было, жалкая дежурная мимозка, что вручали маме на работе, разумеется, не в счет.

Но мужчины у меня нет. Не то что богатого и надежного – вообще никакого. В институте были одни девчонки, на работе тоже коллектив абсолютно женский, а на автобусных остановках или в метро ко мне, если и клеятся, то совсем уж жалкие типы. Зачем мне такие? Тем более что я хоть краешком глаза, но успела заглянуть в совсем иную, красивую жизнь.

Завесу над ней для меня приоткрыл отец.

Отец, папа… Странная с ним история приключилась. Очень долго я вообще не ведала: где он, что с ним стало… Мама (с какой-то даже гордостью) говорила, тот вообще о моем рождении не ведает. Она ему не сообщила, что родилась дочь, рост 49, вес 3400. Но, оказалось, отец обо мне знал. И однажды ворвался в мою жизнь.

Когда мне было пятнадцать, возле школы меня подкараулил мужик. В тот момент голос крови мне ничего не подсказал. Я, конечно, далеко не красавица, но отца своего почему-то представляла роскошным, достойным, уверенным в себе мужчиной. А тут подкатывает ко мне унылый тип. Уставший, блеклый, в темной шевелюре явственно проступает седина. И куртешка обтерханная, и прибыл явно не на «мерсе», а своими ногами. И когда он вдруг завел, абсолютно неожиданно для меня, шарманку: «Ох, доча, неужели это ты?!», я едва не кинулась обратно в школу – жаловаться стерегущему вход охраннику, что ко мне какой-то маньяк пристает.

Но мы все-таки разобрались. Он показал документы, стал рассказывать про студенческий лагерь и про их, с моей мамой, сумасшедший роман. Все вроде сходилось, и на злодея, завлекающего меня в сети, мужик не тянул. Я ему поверила. Даже отвела новоявленного отца домой и предъявила мамуле. Та тоже его признала. Сразу. Но с каким же неподражаемо снисходительно-презрительным выражением обронила:

– Да, Иван. Ты постарел…

Потом мы вместе пили чай и ели скромненький, принесенный отцом торт. Разговор не клеился, гостю явно было неуютно, он ерзал и все никак не мог пристроить свои длинные стройные (тут я совсем не в него) ноги. А бабушка – та даже к столу не села. Стояла, опершись спиной о подоконник, и буравила моего отца презрительным взглядом. А едва тот обронил, что в Москву приехал всего на три дня и в гостиницу еще не устраивался, безапелляционно отрезала:

– Ну, уж тут вам точно не гостиница.

И я – едва ли не впервые в своей жизни – увидела, как краснеют взрослые (даже не просто взрослые, а старые!) мужчины.

Неудивительно, что больше мой отец нас не навещал. И не звонил.

Я закончила школу, со второй попытки поступила в институт – к сожалению, не на университетский филфак, как мечтала, а всего лишь в педагогический. Закончила его, поработала годик по специальности, указанной в дипломе – то есть в школе училкой младших классов, – и с позором оттуда сбежала. Долго мыкалась, пыталась устроиться то переводчиком, то даже менеджером по рекламе. А когда мне исполнилось двадцать шесть, наконец нашла свою нишу. Удалось счастливо применить и характер (спокойный, без особых карьерных мечтаний), и образование (педагогическое), и то, что я иностранным языком неплохо владею (английским меня чуть не с пеленок третировала все та же бабуля).

Я устроилась педагогом-воспитателем в частный детский сад. Вы, конечно, можете сморщить нос, и я с вами частично соглашусь. Не самая престижная должность, на визитной карточке ее золотыми буквами не напечатаешь. Но только с обычными детскими садами – из тех, что во дворах спальных микрорайонов – мой садик ничего общего не имел. Те муниципалитет финансирует – а нашим владели капиталисты. И предназначался он тоже для детей капиталистов. Располагался в ближнем Подмосковье, в огромном, полторы тысячи квадратных метров, особняке. Роскошная отделка, множество игровых комнат, крытый бассейн, во дворе – шикарная детская площадка, теннисный корт и полигончик для электромобилей.

Месяц посещений сего райского места стоил нереально дорого, соответственно, и публика, сдающая сюда своих отпрысков, была чрезвычайно серьезная. Детей привозили сплошь шоферы в аккуратных костюмчиках, а если жаловали сами родители – от них в буквальном смысле деньгами пахло. Свежими, только что отпечатанными, обязательно крупными купюрами. Наши нянечки и тетушки с кухни, если случайно с родителями сталкивались, всегда глаза опускали до полу. А я (хоть и холодело частенько в груди) всегда старалась общаться с ними на равных:

– Добрый день, Михаил Дмитриевич. Хочу рассказать про вашего Петю. Он, безусловно, молодец, все на лету схватывает, и стихи запоминает быстрее всех в группе. А вот с горшком по-прежнему проблемы. Вы уж возьмите этот вопрос под личный контроль, ладно?

И Михаил Дмитриевич, в дорогущем, пошитом на заказ костюме, смущался, и опускал глаза, и виновато лепетал, что обязательно примет меры и что взрослому парню (в следующем месяце будет целых два с половиной года!), конечно, не положено справлять малую нужду в штанишки.

– Ты молодец, Бэлка, – восхищались коллеги. – Как с ними строго!

Но только что с того? Мои рассказы про поведение чад отцы выслушивали внимательно, но смотрели на меня совсем не как на женщину, а как на обслуживающий добросовестный и квалифицированный персонал.

В общем, проработав в саду больше года, я к олигархам привыкла, но в их круг не вошла. Лишь единственный раз явление очередного богача в очередном дорогущем костюме повергло меня в ступор.

Однажды в наш детский садик явился… мой отец. Но боже, до чего же он изменился!

Тогда, при первой нашей встрече – двенадцать лет назад, – в памяти осталось: неуверенный в себе, несчастный, неустроенный человек, в котором вдруг (запоздало!) проснулась отцовская любовь. Впрочем, бабушка возмущенно говорила: «Да какая там любовь! Просто к московской квартире прибиться захотел!»

Сейчас же достаточно было единственного взгляда, чтобы понять: наша с мамой и бабушкой малогабаритная «двушка» в непрестижном столичном районе Люблино вызовет у этого мужчины лишь насмешку. Начать с того, что в садик он приехал (я подсмотрела на гостевой парковке) на «Роллс-Ройсе». Я не очень, конечно, разбираюсь в ценах на недвижимость, но, думаю, нашу квартирку поменять на такую машину не получится – автомобиль выйдет куда дороже. Да и весь вид отца (элегантные золотые часы, идеальная металлокерамика зубов, нарочито скромно-строгий костюм) не говорил, а кричал: «Я – богат! Я – успешен! Я состоялся!»

И в голове моей пронеслось: до чего несправедлива жизнь! Ведь мы оба – и он, и я – прожили, не видя друг друга, двенадцать лет. Я за это время всего лишь закончила школу, институт да с огромным трудом нашла более-менее приличную работу. (Впрочем, сейчас, глядя на отца, я понимала, сколь жалко мое нынешнее положение в сравнении с его высями.) А он, он… Из обтерханного, неустроенного мужичка обратился в экую птицу!

Отец меня тоже сразу узнал. Глаза блеснули, пальцы нервно хрустнули. Но голос остался бесстрастным:

– Неужели Бэла?..

– Да, – склонила я голову. И с трудом вытолкнула из себя такую непривычную фразу: – Здравствуй… папа.

Дело происходило во дворе. Малышня из моей группы с азартом осваивала новую извилистую, как в аквапарках, горку, и, разговаривая с отцом, я не сводила со своих подопечных глаз. Понятно, конечно, что все безопасно, покрытие пластиковое, лесенка с высоченными перилами, да еще и специальный инструктор по спорту рядом, но дети есть дети. Даже в обычных садиках родители из-за малейшего синяка скандал устраивают – а здешняя элита, как говорит наша директор, и пристрелить может.

– Значит, ты здесь воспитатель! – продолжал отец. – Ну, да! Мне же сказали: имя у вашей воспитательницы необычное Изабель Николаевна! Как я сразу не догадался!

По его лицу мелькнула и быстро растаяла улыбка. Ну, к такой реакции я привыкла. Мое французское имя в сочетании со вполне русским отчеством всегда вызывало насмешки. Сколько я натерпелась из-за него (дурацкая мамина задумка – назвать дочь в честь актрисы Изабель Юппер), что в раннем детстве, что в школе!

А мужчина (нет, называть его «папой» у меня язык больше не повернется) сказал:

– Значит… вот ирония судьбы… мой Макар будет в твой группе!

Его глаза метнулись в глубь двора, к площадке, где стояли электромобили. В одном из них – самом огромном «джипе» – важно восседал курчавый, на вид лет трех мальчишка.

– Вон он, разбойник, – махнул в его сторону отец.

Снова смерил меня взглядом и констатировал:

– Твой сводный брат. Младше тебя… на двадцать четыре года.

А тут и наша директриса подбежала. Широко заулыбалась отцу – и по размаху ее оскала я поняла: тот действительно важная птица. Начальница наша расточала улыбки строго по ранжиру – от скупой полосочки губ в адрес скромного топ-менеджера до сплошного меда подмосковному губернатору. Представила нас с отцом (вот хохма-то!) друг другу и сообщила, что его сын, маленький Макар Малыгин, действительно зачислен под мое начало.

– Очень рада… – пробормотала я.

А в голове промелькнуло: мама Макара ведь формально получается моя мачеха. Интересно, она хотя бы моего возраста? Или младше?

Удивительный все-таки вираж заложила жизнь!

Отец, видно, думал о том же. Потому что, когда директриса отошла, задумчиво произнес:

– А я думал, что наши с тобой пути разошлись навсегда…

Я пожала плечами:

– Они и разошлись. Вы – заказчик (так в нашем саду сотрудники иронически называли родителей), а я – персонал. Буду на вас работать. Точнее, на вашего сына.

И перешла к обычным для родителей новичков вопросам:

– Ему, вы сказали, три года? Расскажите, пожалуйста, что он умеет…

– Потом, – отмахнулся отец. – Лучше скажи: как мама?

В его глазах промелькнули искры явного интереса – я бы даже сказала, былой страсти.

– А что мама? – пожала плечами я. – Все хорошо. Работает.

«Все надеется на хорошую дачу накопить. Панкреатит ее замучил. Поседела вся. И с бабушкой – той уже семьдесят, постоянные болезни, капризы – они каждый день ругаются…»

И в свою очередь произнесла:

– А вы, я смотрю, разбогатели…

Получилось не очень вежливо, но мне вдруг стало обидно. Мама в своей поликлинике на две ставки пашет, и я в этом садике каждый день с восьми до восьми с единственным выходным, и тут вдруг давно забытый отец выплывает. Из новой жизни, на роскошном автомобиле, с новым, явно от молодой красотки-жены, ребенком…

Впрочем, смутить родителя мне не удалось.

– Да. За двенадцать лет многое изменилось, – пожал он плечами. – В прошлый раз, когда мы с тобой встречались, я переживал тяжелые времена. Даже, не скрою, потому приехал, что надеялся у твоей мамы помощи просить…

«Ну, и дурак, что надеялся! – хмыкнула про себя я. – С какой стати ей было тебе помогать – когда ты за пятнадцать лет впервые объявился?!»

Отец же с явным удовольствием продолжал:

– Но проблемы, слава богу, остались в прошлом. Сейчас все наладилось. У меня серьезный, перспективный бизнес…

«Да ладно, серьезный, – мелькнуло у меня, – наворовал небось, а теперь в респектабельного играешь».

И сама себе удивилась. Прежде меня никогда чужие деньги не раздражали. Всегда внушала себе, когда с богатыми клиентами нашего садика общалась: смогли люди себе достойную жизнь обеспечить – значит, молодцы. И завидовать им нечего – только уважать. Но одно дело – посторонние люди, а совсем другое – собственный отец. И в Макаре (одетом, я теперь в этом разбираюсь, в костюмчик из новой коллекции «Дизель») наполовину, как и во мне, его кровь. Однако обслуживать, и холить, и оберегать, и тешить мальчика буду я – его старшая сестра. Дочь того же самого человека…

Отец, кажется, понял, что у меня на душе. И решительно произнес:

– Вот что, Бэла. Если ты думаешь, что я снова лишь мелькну в твоей жизни, то ошибаешься. Мы теперь будем общаться.

– А куда вы денетесь, – усмехнулась я. – У нас по правилам садика родители раз в неделю должны с воспитательницей беседовать.

– Ну, для меня ты не совсем воспитательница… – улыбнулся в ответ он. И тут же его глаза похолодели, отец строго добавил: – Хотя здесь, конечно, о наших с тобой родственных связях никто знать не должен, ты поняла?

Внезапно возникшие властные нотки в его голосе не оставляли сомнений: командовал отец давно и успешно. Я, будто кролик, парализованный взглядом удава, поспешно пробормотала:

– Конечно!

– Вот и договорились, – резюмировал он. – В следующее воскресенье приглашаю тебя в гости. У меня дома будет небольшой прием. Я тебя представлю – супруге. Ну, и гостям.

– Не поняла… – Пробормотала я. – Вы меня представите… как кого?

– Как свою дочь, конечно, – пожал он плечами. – Я же сказал: я тебя больше не брошу.

– Но… – опешила я.

Он что, с ума сошел? Его жена наверняка взбесится. Да и Макар (трехлетние детки, если кто не в курсе, уже много чего понимают) явно удивится, с чего это воспитательница из садика вдруг пожаловала к нему домой, да еще на прием. К тому же наверняка вновь обретенный родитель живет в каком-нибудь роскошном особняке, и гости там собираются ему под стать, такие же богатеи, и надеть на подобное мероприятие мне решительно нечего!

Но ничего сказать я не успела. Отец обвел меня внимательным взглядом (и в нем, ей-богу, сквозили и забота, и родительская гордость) и произнес:

– Я буду действительно очень рад показать тебя всем. Вон ты какая выросла: серьезная. Статная.

Сомнительный, конечно, комплимент. Серьезная – наверняка в смысле, что скучная до зубной боли. А под словом «статная» он наверняка имел в виду мои лишние килограммы… Но все равно в моем сердце, в тревожно-радостном ожидании, вдруг кольнуло.

Я, конечно, – во многом под гнетом наших семейных традиций – привыкла жить без отца. И не нуждалась в нем. Не надеялась ни на помощь, ни на наследство. Но, согласитесь, все равно приятно, когда вдруг, неожиданно, находится родной папаня. И оказывается не скромным пенсионером и не каким-нибудь спившимся дегенератом, а шикарным, явно преуспевающим мужчиной. Больше того: он готов ввести тебя в свою новую семью. Предъявить жене и гостям. И может быть (мелькнула не самая типичная для меня меркантильная мыслишка) он еще и своими богатствами со мной поделится?!

…Так что все оставшиеся до воскресенья дни мои мысли крутились исключительно вокруг грядущего приема.

И вот день Х настал. Жил отец – не обманули предчувствия! – действительно в особняке. Ничего оригинального, всего лишь тысячеметровая вилла в поселке на большой воде – где-то по Дмитровскому шоссе.

– Добираться к нам неудобно, но ты не волнуйся, я за тобой машину пришлю.

Однако как я доберусь, меня волновало меньше всего. Беспокоило другое. В тот же вечер после встречи с отцом, когда я наконец в начале десятого оказалась дома, я первым делом ринулась в ванную. Сорвала с себя одежду – и очутилась перед единственным на всю нашу квартиру зеркалом от потолка до пола.

Зрелище мне предстало, увы, не самое жизнеутверждающее. Серьезная – да, тут отец не соврал, вон, даже морщинка между бровей пролегла. А насчет второго его комплимента, что «статная»… Папа еще корректно выразился.

Я всегда, с самого детства, была склонна к полноте. Да еще и бабушка (с которой я вместо садика сидела до школы) постоянно переживала, что я худенькая, и старалась меня откормить. Против каш или там отварных овощей я восставала яростно – а вот от пирогов, что она блистательно пекла, конечно, не отказывалась. А еще бабуля умела делать восхитительные пончики, и «хворост», и шанежки, и заварные пирожные со взбитыми сливками, и хачапури, и нереально вкусный бисквитный торт с орехами… Тут кто угодно не устоит. Так что ребенком я росла, прямо скажем, пухлым. И в школе меня частенько поддразнивали «толстушкой». И в институте я была плотнее всех девчонок в группе. Но там хотя бы обязательная физкультура была, и на каток мы ходили, зимой – в лыжные, летом – в байдарочные походы. А когда учеба закончилась – вместе с ней закончился и весь спорт… Конечно, работай я секретаршей в какой-нибудь престижной западной фирме, как миленькая приобрела бы, за компанию с коллегами абонемент в какую-нибудь «Вселенную фитнеса». И потела бы до работы на тренажерах, а вечерами задирала ноги на аэробике. Но и в школе, где я мимолетно послужила, и в нашем садике фитнес был не в чести. Никто никаким спортом среди коллег не занимался. Да и когда, где время найти? Я уже упоминала, что в садике я работаю с восьми до восьми и добираться мне до работы больше часа…

Вот и получилось, что к своим двадцати семи я накопила двадцать один килограмм лишнего веса – если считать по французской формуле красоты, рост минус сто десять. Моя пышная фигура по душе, кажется, только гостям с Востока – те мне вслед частенько языками цокают. Но как ко мне отнесутся на великосветском приеме? Тем более что и одеться, как подобает в высших кругах, у меня явно не получится. С богатеями, пусть и мельком, я в своем садике общаюсь давно и уже успела усвоить: они только на первый взгляд ведут себя и выглядят демократично. Является какая-нибудь мамаша из крутых – вроде бы в скромных джинсиках, однотонной футболке, скучных ботиночках… Гимназистка, да и только. А потом такие же штанишки встречаешь на манекене в витрине бутика в Третьяковском проезде. И сопровождаются они ценником, где впору в нулях запутаться.

Так что я почти не сомневалась: мое вполне элегантное платье (но всего лишь из скромного магазина «Манго») никого в заблуждение не введет. Опытный глаз мигом раскусит, что и шелк – искусственный, и фасон – позапрошлого года. Босоножки, правда, выглядят эффектней – почти как «Маноло Бланик». Но, в отличие от настоящего «Бланика», натирают нещадно. А про украшения, крошечные серьги-гвоздики и простецкую золотую цепочку, и говорить нечего…

Бабушка, правда, утверждает, что одежда – не главное, было бы в наличии душевное богатство. Тут мне действительно есть чем похвастать. Образование имеется, английский знаю и беседу в состоянии поддержать – особенно, если речь зайдет о серьезных книгах или театральных постановках, а уж про раннее развитие малышей, свой конек, могу и вовсе говорить часами. Но только для подобных приемов, я подозреваю, совсем не знания нужны – а способность элегантно трепать языком. Только в этом я тоже полный ноль. Сроду никакой светской жизни не вела – просто потому, что не ведут ее воспитательницы детских садиков, даже элитных.

В общем, пока собиралась на прием в особняк отца, накрутила я себя донельзя. Да еще когда ехала в роскошном «мерсе», что прислал за мной отец, умудрилась на платье зацепку сделать. А искусственный трикотаж только зацепи – мигом вылезет «стрелка» сантиметров в десять длиной.

Отец, правда, едва завидев меня, галантно произнес:

– Бэлочка! Ты сегодня просто ослепительна! Проходи, пожалуйста. Бери коктейль… – Он замахал официанту.

Зато его супруга (как я и предполагала, девица оказалась моего возраста или даже помладше) одним змеиным взглядом окинула меня всю и ехидненько добавила:

– Да, да, садитесь. Только, пожалуйста, не на канапе, – она своим тощим телом заслонила диванчик на тонких ножках, – лучше вот сюда, в кресло. Так нам всем, – опять ядовитая, в духе земноводных, улыбка, – будет спокойнее.

А отец выпада молодой женушки будто и не заметил. Взял с подноса коктейль, вручил мне, еще раз улыбнулся, ласково потрепал по плечу – и умотал к другим гостям. Я же осталась с дурацким, слишком кислым коктейлем сидеть в неудобном кожаном кресле.

…За весь вечер папа подходил ко мне от силы пару раз. Спрашивал, хорошо ли мне («Да, конечно!» – бодро отвечала я). Познакомил с партнером по бизнесу (пожилым дядькой с равнодушными глазами) и с парочкой молодых людей – я так поняла, то были дети его знакомых. Оба будто из одного инкубатора – чистенькие, спортивные, с дорогими часами на запястьях, а взгляды – пресыщенные и насмешливые. Первый спросил у меня, была ли я в этом году в Куршавеле. У меня получилось в ответ вполне светски усмехнуться:

– А что, разве туда до сих пор кто-нибудь ездит?

– Это вы правы! – с энтузиазмом откликнулся юноша. – Мне тоже Биарицц нравится куда больше. Да и норвежкие фьорды по-своему забавны!

И минут пятнадцать без остановки болтал про свои путешествия, включая грядущее – они с друзьями в июле собирались пройтись по Эгейскому морю на яхте.

Ответить ему мне было нечего – не рассказывать же про дом отдыха «Березка», куда мы ездили от маминой работы.

А второй из потенциальных поклонников меня и вовсе в тупик поставил. Едва отец, познакомив нас, отошел, он выпалил:

– Ты с какой скоростью подаешь?

Тут уж я (хотя и пыталась с помощью газет, телика и Интернета подготовиться к возможным «светским» вопросам) растерялась. Пробормотала:

– Ты о чем?

А он окинул оценивающим взглядом мою фигуру и авторитетно заявил:

– Думаю, километров двести в час. Почти как Иванишевич.

Я покраснела. Наконец сообразила, что речь идет о теннисе и что юноша пытался сказать мне комплимент, но все равно неприятно, когда твое тело ассоциируется не с тростинкой, не с цветком – но с пушечной теннисной подачей.

От всего этого настроение испортилось окончательно и, когда ужин (ветчина из Испании, сыры из Парижа, а жареное мясо нежнейшее, будто свинок высококалорийными сливками кормили) подошел к концу, я сидела мрачнее тучи. Даже отец – озабоченный своими делами, гостями, постоянно звонившим мобильником – заметил, что я не в духе. Отвел к окошку, положил руку на плечо, спросил:

– Признавайся, Бэла: тебе у меня не понравилось?

– Еда была вкусной, – с остатками светскости улыбнулась я.

– А как насчет Артема?

Артемом, кажется, звали того, кто спросил про подачу.

– Он звал меня поиграть с ним в теннис, – соврала я.

– Ты согласилась? – обрадовался отец.

– Нет, – усмехнулась я.

– Почему? – непонимающе воззрился он.

И тут я наконец не выдержала. Запальчиво произнесла:

– Слушай, папуль, а ты вообще в курсе, сколько это стоит – научиться играть в теннис? Моей маме такие уроки были как-то не по карману… И в Куршавель я никогда не ездила. Да и на яхте ни разу в море не выходила, так получилось, знаешь ли… Еще вопросы будут?

– Ах, вот оно что, – задумчиво сказал отец. И добавил: – Я, впрочем, тоже в теннис не играю. И Куршавель на дух не переношу. Но вы, девушки… У вас все по-другому…

– Да, папа, – устало произнесла я. – У нас действительно все по-другому. Ты завтра с отвращением полетишь в Куршавель. А я встану в половине шестого утра и поеду на автобусе на работу. Совсем другая жизнь.

Он не принял моего вызова. Полыхнул глазами, горячо проговорил:

– Эх, Бэла, Бэлочка. Ты просто еще молодая, не понимаешь, что это все – наносное… И ты – со своими глазами, фигурой, умом, наконец, стоишь десяти таких, как этот Артем!

– Хорошо бы еще объяснить это ему, – фыркнула я.

А папа твердо произнес:

– Ладно, я все понял. Тебе просто надо адаптироваться, привыкнуть. Кстати, это совсем не сложно. Обещаю тебе, нет, не обещаю – клянусь: пройдет всего полгода, и ты станешь среди них своей.

– И каким образом эта адаптация будет происходить? Ты устроишь для меня экскурсию в Куршавель? – подняла бровь я.

– Вот дался он тебе! – скривился отец.

«На самом деле я бы не отказалась, – пронеслось у меня в голове. – И от кредитной карты с неограниченным лимитом, чтобы вволю по дорогим магазинам побродить, тоже».

Однако предложил папа совсем другое. Слегка смущенно произнес:

– Бэлочка… ты никогда не думала, что тебе нужно… м-мм… для начала слегка похудеть?

Меня бросило в краску. И без него, конечно, я знаю, что толстушка – но слышать такое от только что обретенного отца было обидно. И вдвойне обиднее, что сейчас, в свои двадцать семь, я даже стараюсь держать подобие диеты. Во всяком случае, не лопаю так, как в детстве. Тортики, хачапури и булочки ем лишь изредка – да и то потом мучаюсь угрызениями совести. И чай стараюсь пить без сахара. И после восьми вечера не ем – сегодняшний ужин единственное за долгие месяцы исключение. Только толку никакого. Обмен веществ, видимо, уже нарушился. Да и спортом я никаким, уже говорила, не занимаюсь, даже банальной зарядки не делаю. Какая уж тут зарядка, если каждое утро от хронического недосыпа голова трещит. Работа тоже в основном сидячая. Когда мои подопечные на прогулке, за ними специальный инструктор по безопасности наблюдает и гоняется. А когда мы в помещении, то лепим, клеим, рисуем, читаем – от такой нагрузки килограммы не уйдут.

…Отец же, увидев, что я расстроилась, аж руками замахал:

– Бэла, милая, ты только не обижайся! Я вовсе не собираюсь читать тебе мораль! Просто моя сестра ездила, очень хвалила…

И он рассказал мне про санаторий «Ариадна».

– Вернулась – я ее просто не узнал. Похудела, похорошела, глаза светятся! Кожа стала, как у девочки. И довольна чрезвычайно. Говорит, отличные врачи, грамотные инструкторы, шикарные условия. А главное: за месяц она больше двадцати килограммов сбросила! Безо всяких, как говорит, усилий! Всего лишь диета, да шейпинг, и пилюли какие-то, вроде витаминчиков. Даже удивительно, что все это – у нас в России.

Я слушала его, скептически вздернув бровь. Но чем горячее отец рассказывал, тем больше мне его идея нравилась.

– Ты еще вот о чем подумай! – продолжал он. – Решила, я не вижу, не понял: тебе в нашем обществе тяжело, непривычно… А санаторий этот – чем не тренировка? Туда ведь, сестра рассказывала, многие светские дамы ездят. Из Питера, из столицы. Вот и пообвыкнешься немного, притрешься. Поймешь, что они за люди, о чем с ними надо говорить… Но главное, конечно: приведешь себя в форму, похудеешь, подтянешь мышцы. И вернешься – настоящей королевой.

Действительно, это звучало заманчиво.

Я пробормотала:

– Да, у меня как раз и отпуск подходит. Только стоит этот твой санаторий, наверно, запредельно…

– Ну, деньги в данном вопросе мелочь, – заверил отец.

И по его радостному, что я согласилась, лицу, я поняла: оплатить дорогущую путевку он посчитает за счастье.

Лиля

Я приехала на новую работу в понедельник утром. Санаторий ограждала настоящая крепостная стена. Хмурый охранник на проходной долго и подозрительно разглядывал мой паспорт, наконец неохотно разрешил:

– Проходи.

За спиной захлопнулась тяжелая железная дверь.

«Будто в тюрьму попала», – мелькнуло у меня.

Впрочем, я тут же отогнала дурацкие мысли. При чем здесь тюрьма, если такая красота кругом? Белоснежные корпуса. Ухоженный парк с экзотическими растениями и фонтанами. Бассейн со стеклянными стенами. Просто не верилось, что всего в пятнадцати километрах отсюда находится наша убогая Кирсановка с ее разбитыми улицами и горячей водой раз в день, с шести до восьми утра. А тут все как в фильме про жизнь богачей. И люди расхаживают совсем другие. У нас в городишке у всех лица мрачные, зубы сжаты. А здесь идет по дорожке девица, молодая, не старше меня, но уже толстенная, и обручального кольца нет, и на лицо совсем не красавица. Но улыбается и сама себе, и всем вокруг. Хотя… Может, если б я жила, как она, тоже бы веселилась.

Когда я проходила мимо жилого корпуса, меня разобрало любопытство. Увидела, что в одной из комнат шторы не задернуты, и не удержалась, решила посмотреть. Влезла на приступок, уцепилась за подоконник, заглянула внутрь. Ну ничего себе! Кровать под балдахином, мебель красного дерева, на полу – пушистый ковер, по стенам картины в роскошных золоченых рамах. На столе ваза, полная фруктов, включая экзотические манго (мой Максимка давно мечтает их попробовать). А подле вазы валяются серьги, два кольца, ожерелье – явно золотые, массивные, с вкраплениями бриллиантов…

Я спрыгнула с приступка. Взгляд упал на мое собственное золото – крошечную полоску на безымянном пальце. То был единственный подарок моего непутевого Юрика. Я в свое время очень радовалась колечку и не сомневалась: это только начало, дальше золота у меня будет много, и от раза к разу все роскошнее. Однако больше драгоценности он не дарил – только цветочки иногда, – а потом кончились и они, и Юрик меня и вовсе бросил… Когда же Максимка только появился на свет и денег не хватало даже на то, чтобы купить ему коляску, я попыталась подарок продать. Но в ювелирном надо мной откровенно посмеялись. Сказали, что могут, конечно, взять на комиссию, только денег я выручу от силы на одно колясочное колесо…

И я снова порадовалась, что теперь работаю в таком шикарном месте и моими клиентками будут обеспеченные, уверенные в себе дамы. Когда ты крутишься среди богачей, всегда есть шанс, что и сама впрыгнешь в их круг. А разбогатеть, врать не буду, я давно мечтала. Только как может разбогатеть женщина без мужа, без образования, да еще и с ребенком на руках? Когда Максимка родился, я вообще едва с голоду не померла. Спасибо, Колян помог, мой несостоявшийся ухажер. Тот хоть и тупой, и оскорбила я его, а оказался незлопамятный. Пока я была при Юре, мы с ним, конечно, не виделась, про Коляна только слухи доходили. Будто он поменял работу в автосервисе на бандитские дела, появились денежки, и якобы собирался жениться на какой-то девчонке, да в последний момент все сорвалось.

Однажды Николай вдруг явился ко мне с цветами. И когда увидел, что Максимке не то что на фрукты, на творожок не хватает, тут же взялся нам покровительствовать. Подкидывал деньжат безо всякой, конечно, отдачи. Возил, когда надо, в поликлинику. Только каждый раз язвил: «Говорил я тебе, что твой Юрик – хмырь еще тот? А ты не верила…»

И возразить ему было нечего.

Но, может, я разбогатею здесь – в «Ариадне»?

…До инструктажа еще оставалось время, и я успела по пути в административный корпус в столовую заглянуть. Тоже шикарное местечко: белоснежные скатерти, серебряные солонки, удобные мягкие стулья. А запахи вообще райские. Совершенно домашней яичницей пахло. И свежим беконом. И теплыми, только что выпеченными булочками. Сразу в животе заурчало – утром-то было не до завтрака, выпила наскоро чашку чая и помчалась на автобус. Народу в столовой пока не наблюдалось – половина девятого утра, по здешним меркам, наверно, рано. Очень хотелось подойти к стойке, где без всякого надзора исходили паром румяные булки, и стянуть хотя бы одну, но я удержалась. Вот доложусь, что приехала, заселюсь в комнату – и отправлюсь завтракать уже на законных основаниях.

В административный корпус я явилась точно, как приказал Константин: к девяти. И прямо на пороге столкнулась с каким-то шкафом. Мужик тянул кило на сто пятьдесят, не меньше. Сплошные мышцы, а голова малюсенькая, как у динозавра. И глаза змеиные. Он сурово взглянул мне в лицо:

– Лиля Бодрова – это ты?

– Да.

– Пошли.

И стальными пальцами схватил меня выше локтя.

– Эй, дядя! – возмутилась я. – Я вообще-то на инструктаж пришла, а не в милицию!

– Будет тебе щаз инструктаж… – пробурчал он.

И буквально поволок меня за собой по коридору. Сердце упало. Что случилось? Может, из того номера, куда я заглядывала, украли золото?..

– Полегче! – обратилась я к охраннику. – Ты мне сейчас руку сломаешь!

– И надо бы, – проскрипел он.

Но хватку ослабил. Я разглядела, что на его черный пиджак пришпилен бейдж: «КИРИЛЛ МИНИН, СЛУЖБА ОХРАНЫ, СТАРШИЙ СМЕНЫ». Ничего хорошего это не предвещало.

Мы ввалились в огромный кабинет. Здесь нас ждали. Какой-то седовласый, крошечного росточка дядька. И, о счастье, Константин Сергеевич. Сейчас, в свете раннего утра, он показался мне еще красивее. Мягкий взгляд синих глаз. Точеный нос. Тонкие, благородного абриса губы. Такой прекрасный – но такой недоступный. И как же мне хотелось быть с ним рядом! Рядом – во всех смыслах. Только сейчас я особенно остро почувствовала, что мы принадлежим к разным мирам. Он – начальник отдела кадров, а меня, как шелудивую собаку, волочет охранник…

Я сердито стряхнула со своего плеча руку динозавра Кирюхи и возмущенно произнесла:

– Что вы себе позволяете? Я…

– Сядь, – перебил меня седовласый.

Черные угольки глаз сверкали, низкий, бархатный голос завораживал. Я послушно упала в кресло.

– Вы кто? – пробормотала я.

Вместо него ответил Константин Сергеевич:

– Это, Лилечка, Арсений Арсеньевич. Директор нашего санатория.

– Очень приятно… – начала я, но коротышка перебил:

– Еще раз себе такое позволишь – уволю.

Директор сделал зловещую паузу. Я молчала.

– …Сразу бы выгнал, да за тебя Константин Сергеевич попросил, – с сожалением закончил он. – Поэтому на первый раз прощаю.

Я метнула на моего ангела-хранителя благодарный взгляд, но Костя – мой Костя! – смотрел не на меня. Он что-то разглядывал за окном и в свете весеннего солнышка казался совершенным, будто античная статуя. Я особенно остро почувствовала, что хочу его, немедленно, хочу всего, от кончиков длинных пальцев до синих глаз…

А седовласый совсем уж грубо закончил:

– Еще раз в чужой номер заглянешь – будешь бабки платить. За вмешательство в частную жизнь. И в гостевую столовую тоже больше ни ногой. Поняла?

И дальше еще долго разорялся все в том же духе. Что персонал – это словечко он произносил с особенным удовольствием – должен вести себя тише воды ниже травы. С постояльцами ни в какие контакты, кроме как по работе, не вступать. По санаторному парку без дела не разгуливать. В бассейн ходить только до семи утра или после десяти вечера, когда никого из гостей там нет. Кушать тоже не вместе с клиентами, а в отдельном помещении, без всяких, как я поняла, скатертей.

…Даже не сами слова были обидны, а тон, каким он их говорил. Арсений Арсеньевич явно давал понять: он, по определению, меня во много раз выше. Директор санатория, хозяин, богач, почти небожитель. И Костя – мой Костя! – явно принадлежит не к моему, но к его миру. Он внимательно слушал директора. И в некоторых местах его речи даже согласно кивал.

…Ну, а когда запугивание под видом инструктажа закончилось, амбал Кирюха отвел меня в мою комнату. Никакого, к сожалению, сравнения с роскошными гостевыми номерами. Даже в моей малогабаритке и то площади побольше. А тут – два на два, как в гробу. Только кровать с тумбочкой и помещаются. И крохотная ванная с душевой кабиной.

– Что, не нравится? – назидательно молвил Кирюха. – А чего ты хотела? Весь персонал так живет. Можно подумать, у тебя в Кирсановке лучше.

– Ты сам, что ли, не персонал? – фыркнула я.

– Персонал персоналу рознь. Я тоже когда-то с комнатухи начинал. И с зарплаты, как у тебя, – пренебрежительно улыбнулся он. И гордо закончил: – А теперь квартиру купил. И на «Хонде» езжу.

Ну, «Хонда» мне пока ни к чему, а вот о собственном жилье я давно мечтала. Чтоб у Максимушки комната отдельная, и телевизор чтобы стоял не в спальне, а в гостиной, и кухня не пять метров, как у нас с мамой.

– И долго ты копил? На квартиру? – заинтересовалась я.

– А как работать будешь, – загадочно улыбнулся Кирюха. – Если как сегодня – в чужие окна заглядывать, вся зарплата на штрафы уйдет. А то и чем похуже закончишь. – Он внимательно посмотрел мне в лицо и повернулся уходить. Но на пороге обернулся и тихо произнес: – Запомни, Лилечка. Тут за тобой наблюдают. Все время.

Я бессильно опустилась на кровать. На запугивания Кирилла я плевала. Другое обидно. Что Костя – мой Костя! – здесь стал куда недоступнее, чем когда мы разговаривали в кабинете Емели или ехали вместе по вечерней Кирсановке… Неужели у меня не получится его завоевать?

…До начала моей первой тренировки еще оставалось время, и я решила прогуляться по санаторию. Директор, злой карлик, правда, говорил, что персоналу, по территории разгуливать не положено. Но мне ведь нужно выяснить, где хотя бы находится спорткомплекс? И вообще: хотелось еще раз присмотреться, что здесь за люди. И чего еще есть интересненького – имеется ли, к примеру, что-нибудь вроде бара?

Я бросила в сумку спортивную форму и с облегчением выбралась из своей душной комнатухи на волю.

…Со второго взгляда санаторий понравился мне куда меньше. Ухоженные дорожки парка, белоснежные корпуса, сверкающий чисто вымытыми окнами бассейн, конечно, никуда не делись, и я продолжала ими восхищаться – но после утренних разборок я особенно остро понимала: эта роскошь не про меня. Как там сказал карлик? На «чистой» территории можно бывать, только когда тренируешь очередную клиентку. А потом снова убирайся на свои задворки.

До того седой тролль запугал, что, даже оказавшись в самом дальнем уголке парка, я гадала: а позволено ли мне, простой тренерше, присесть на господскую лавочку? И, пуще того, закурить?

Впрочем, я быстро успокоила себя: что я в самом деле трясусь, будто глупая школьница? Я ж не наркотики курю, обычные сигареты. Откинулась на лавочке, прикурила… и снова вздрогнула. Потому что на аллее вдруг показался мужчина. Еще издали, по одной лишь уверенной походке я почувствовала: это очередной хозяин жизни. Кто-то из начальства? Или богатый клиент? А я, как нарочно, на барской территории, да еще с сигаретой…

А когда мужчина подошел поближе, я едва не застонала.

Потому что все оказалось гораздо хуже.

Этого человека я знала. И, более того, совсем бы не хотела с ним встречаться. Тем более здесь, в «Ариадне».

Я лихорадочно отшвырнула недокуренную сигаретку, вскочила. Может, я успею убежать? Может, он меня не заметил?

Но было уже поздно.

Мужчина тоже увидел меня. И узнал. Ускорил шаг. Приблизился к лавочке. Расплылся в улыбке. Произнес:

– Неужели Лиля?

Мне ничего не оставалось, кроме как кисло улыбнуться в ответ. И грустно подумать: от прошлого, как ни старайся, не убежишь. Оно тебя все равно настигнет.

…С этим человеком мы познакомились в один из самых паршивых дней моей жизни. Чуть ли ни единственный день, когда я дала слабину…

Обычно-то я, как ни тяжело, всегда старалась быть сильной. А как иначе, когда на руках Максимка и пенсионерка-мама? И даже близко нет мужского плеча, на которое можно было бы опереться. Не считать же за надежду-опору моего Емелю. Все девичьи иллюзии (бриллианты, шубы, ванны с шампанским, принцы на белых конях и тому подобная муть) давно рассыпались в прах. Я привыкла выживать на скромную зарплату. Точнее, прилагать все усилия к тому, чтобы мой Максимка ни в чем не нуждался. И мама могла бы изредка побаловать себя. Меня же устраивала самая простая, с рынка, косметика, и одежда, что подешевле, и никаких давно уже ресторанов с дорогими коктейлями. Куда разумнее просто купить бутылку «мартини» и, если очень хочется, смешать тот же «Манхэттэн» самой.

При этом я всегда старалась выглядеть королевой. Ну и пусть мои платья стоят копейки, а высокие каблуки на любимых туфлях давно уже расшатались и грозят в самый неподходящий момент подломиться. Ну и подумаешь, что волосы я подкрасила не в дорогой парикмахерской, а в домашних условиях, в ванной. Эти все мелочи ведь только женщины подмечают. Для мужчин важнее другое. Чтобы гордая осанка была в наличии. И уверенная улыбка. А главное, нужно держать себя так, чтоб никто не сомневался: у нее все хорошо. Замечательно. Лучше всех!

…Но в тот февральский, ветреный день мой имидж победительницы дал сбой. Дело в том, что Максимка подцепил какой-то вирус – ОРВИ, а может, и грипп. Болел тяжело, с высоченной температурой и сильным кашлем. Я, конечно, изо всех сил старалась его не просто побыстрей вылечить, но и подбодрить, развеселить. Постоянно сынулю обнимала, кормила с ложечки, спала рядом с ним, чтоб вовремя дать жаропонижающее. И Максимку моя материнская, безвозмездная и сильная энергетика довольно быстро поставила на ноги. Но зря говорят, будто от детей невозможно заразиться. Едва температура у сына упала, я разболелась сама. В постели, конечно, спасибо аспирину, не лежала, но чувствовала себя препаршиво. Постоянная слабость и насморк, а еще мерзла… Но полноценный больничный не взяла. Вирус по всему городку гулял, и у нас в клубе половина инструкторов свалилась. Те-то, умные, вызвали врачей, улеглись в кроватки и поставили Емелю перед фактом. А я, идиотка, все за дело радею, переживаю: клиентки явятся на тренировку, а инструктора нет. Глотала бесконечные порошки-настойки, сбивала температуру, загоняла простуду внутрь организма – и героически ходила на работу.

И вот промозглым вечером, отскакав четыре тренировки подряд (две со своей группой и еще две, заменяя разумных, спокойно болеющих коллег), я наконец вышла из клуба, собираясь отправиться домой. Самочувствие было хуже некуда и настроение отвратное. Потому что, помимо болезни и плохой погоды, еще и финансы были на нуле. Зарплата благодаря лекарствам и машинкам-книжкам, чтобы порадовать болеющего Максимку, давно растаяла. Емеля, конечно, обещал за мой ударный труд выдать премию, и пенсию маме со дня на день должны принести, но пока что в моем кошельке уныло шелестели две десятки. Две! Ровно на маршрутку до дома и буханку хлеба. Обычно такие финансовые кризисы меня даже веселили – ну или я старалась относиться к ним снисходительно. Например (как школьница, право слово!), ехала вместо удобной маршрутки на автобусе – без билета! – и с замиранием сердца ждала налета контролеров. Или вовсе: шла со своими грошами в единственный в нашем городке супермаркет. Гордо бросала в тележку единственную буханку хлеба и, если охранники маячили в другом конце зала, напихивала по карманам развесных конфет или творожных сырков.

Но сейчас подобных трюков я бы и близко не исполнила. Никаких автобусов – у нас в Кирсановке в них не топят, стекла обледенелые, сиденья холодные… Дождаться бы теплой маршрутки. И без всяких, конечно, магазинов домой, в постель. Ну и подумаешь, что в доме свежего хлеба нет. Как-нибудь позавчерашним обойдемся.

…Только и с маршруткой не везло. Шел мокрый снег, на дорогах была сплошная скользкая каша. От такой погоды даже в нашей сонной Кирсановке, видно, случилась пробка. Или водитель – у нас ими, как везде, работают теплолюбивые кавказцы – от мороза в каком-нибудь духане спрятался. На остановке уже скопилось полно народу, люди жались под крышей, чихали и кашляли. Я, чтобы не подцепить какой-нибудь новый вирус, стояла чуть в стороне и безнадежно вглядывалась в поток машин: не мелькнет ли среди них родное желтое тулово «Газельки»… Впрочем, чтобы вместить всех желающих, уже и двух «газелей» не хватит. Представляю, что за давка начнется, когда маршрутка наконец подойдет! А таксистов мои два червонца уж точно не заинтересуют. Но не идти же пешком пять километров до дому!

Так что полнейший тупик. Да и вид у меня был совсем не королевский. Куртка застегнута до носа, шапочка натянута до самых бровей. Осанку под пронизывающим ветром тоже держать непросто. Нос хлюпает, губы обветрены. Настоящая тетка-неудачница.

Потому я была чрезвычайно удивлена, когда рядом вдруг притормозила черная иномарка с московскими номерами. Водитель заблудился, что ли? Однако окошко со стороны пассажира поползло вниз, и мужской голос спросил меня совсем не про дорогу. Он весело крикнул:

– Девушка! Вам куда?

Подхалтурить, что ли, решил москвич? Но только я, увы, сегодня совсем некредитоспособна.

– У меня денег нет. – И отвернулась.

Однако водитель не отставал:

– Я с девушек денег не беру! Садитесь!

Вот ведь настырный!

– Мне в Березовку, – буркнула я.

Получилось хмуро и грубо. Сейчас увидит мои покрасневшие глаза и распухший нос – сразу даст по газам. Однако водитель – вот чудик! – включил аварийку. Не обращая внимания на прочих пассажиров, оживившихся на остановке, вышел из машины. Приблизился ко мне. Быстрым взглядом осмотрел с головы до пят, пробормотал:

– Да вы совсем простужены!

И распахнул пассажирскую дверцу:

– Садитесь, быстро.

Мужику было уже явно за пятьдесят, весь в морщинах, и глаза усталые. Вряд ли он маньяк. Да и лучше уж схлестнуться с маньяком, чем бесконечно ждать опаздывающий транспорт.

Я быстро нырнула в теплый, приятно пахнущий кожей салон. Мужчина аккуратно затворил за мной дверцу, вернулся на водительское место и нажал на газ. А левой рукой, между делом, заблокировал двери.

Так, так. Нехороший симптом. Требовать, чтобы отпер? Остановил машину? Выпустил меня? Но здесь так мягко, расслабляющее уютно – я сразу начала клевать носом. И стала себя уговаривать. Может, водитель просто за безопасность радеет? Заблокировал двери, чтоб они на ходу случайно не распахнулись?.. Непредусмотрительно, конечно, и глупо – но я так устала стоять на морозе…

А водитель словно бы почувствовал мои опасения. Галантно произнес:

– Давайте, прекрасная дама, сразу познакомимся. Чтобы вы понапрасну не волновались…

И, не отрываясь от руля, извлек из внутреннего кармана визитку, протянул мне.

– Старцев Георгий Семенович, – прочитала я. – Кандидат медицинских наук, суггестолог высшей категории.

Само наличие визитной карточки внушало уважение, и с кандидатом наук все было понятно, однако слово «суггестолог» мне прежде никогда не встречалось. Интересно, что бы это значило? Но спрашивать было неудобно: сразу примет за провинциальную дурочку. И я попыталась вспомнить давно похороненный школьный курс иностранного. В памяти, вот удивительно, всплыл глагол «suggest». Основное значение: «предлагать», но еще можно перевести как «внушать». Вот удивительно! Несмотря на простуду, даже какие-то мозги остались. Но что, интересно, означает – «внушитель высшей категории»?

Я вскинула на моего спасителя глаза:

– Суггестолог – это… гипнотизер?

– Ох, ничего себе! – с притворным ужасом произнес мужчина. – Какие в Кирсановке, оказывается, продвинутые девушки!

Я пропустила его иронию мимо ушей, задумчиво произнесла:

– И при этом – кандидат медицинских наук. А я всегда думала, что официальная медицина гипноза не признает…

По лицу Старцева промелькнула тень. Или мне показалось? Впрочем, когда он заговорил, на его челе уже вновь играла улыбка:

– Ну, что вы, милая? Как это – не признает? А кодирование от запоев? Курения? Избавление от героиновой зависимости? Среди моих клиентов, прошу заметить, до восьмидесяти процентов стойкой ремиссии, ни в одной наркологической клинике подобных результатов и близко нет! А от курения я вообще без срывов избавляю. Вы, кстати, не хотите бросить?

– Да нет, – хмыкнула я. – Наоборот, лучше бы сейчас покурила. У вас можно?

– Пожалуйста, пожалуйста, у меня кондиционер, – засуетился мужчина. – Или могу окошко открыть. Прикуриватель вам нужен?

Ф-фу, кажется, пронесло. На маньяка мой спаситель явно не тянул. Просто старый чудак. Чудак-благотворитель, пожалевший мерзнущую на остановке девушку.

Я с удовольствием закурила и, признаюсь, не без кокетства спросила:

– А от простуды… вы не можете закодировать?

– Увы, – вздохнул он. – Сия болезнь гипнозу не поддается.

Внимательно взглянул на меня и предложил:

– Но я могу организовать для вас горячий чай. И малиновое варенье. К тому же я неплохо знаком с китайской медициной, точечный массаж, скажу я вам, творит настоящие чудеса…

Ну, уж без точечного массажа мы как-нибудь обойдемся. Лишь бы до дома довез. Я пробормотала:

– Ко мне в Березовку – вот здесь направо надо.

Старцев – ура – безропотно повернул и галантно спросил:

– А как же вас зовут, моя очаровательная попутчица?

– Лиля, – улыбнулась я. – Кстати, спасибо вам большое, что остановились. А то эту маршрутку можно до бесконечности ждать.

– Зачем вы вообще из дома вышли? – Он снова искоса взглянул на меня. – В таком состоянии нужно не по холоду расхаживать, а в кровати лежать.

– Да ладно, – пожала я плечами. – Вон, американцы простуду вообще за болезнь не считают.

Хотя на самом деле мне дико хотелось в теплую постель. И чтобы рядом стакан с горячим чаем, и чтобы кто-нибудь меня жалел, сидел рядом и гладил по голове… Только кто ж меня пожалеет? Маме все время некогда – на ней и хозяйство, и Максимка. Сынуля мой – он навстречу, конечно, бросится и обнимет своими тепленькими ручками, но жалеть дети не умеют. Наоборот, станет требовать, чтоб я с ним в бесконечные машинки играла.

В голове вдруг мелькнула шальная мысль: а может, согласиться на предложение Старцева?! Поехать с ним, и пусть он поит меня чаем и делает свой китайский массаж… Доктор, насколько мне удалось разглядеть в полумраке машины, вполне себе ничего. Пусть и дедок уже, и черты лица неправильные, зато глаза все искупают. Черные, прожигающие, пронзительные – и в то же время участливые.

Впрочем, что за бредовые мысли? Какой может быть Старцев, если дома меня ждет Максимка – едва оправившийся от своей болезни и потому особенно сейчас нуждавшийся в моей заботе и ласке? Да и разве можно куда-то ехать с первым встречным?! Помрачение какое-то. Видно, этот мужик себя не зря суггестологом называет. Небось сидит сейчас и внушает мне: «Захоти меня! Захоти!..»

Я инстинктивно отодвинулась от доктора подальше, на самый краешек сиденья. И пробормотала:

– Вот тут налево надо.

Слава богу, расстояния в нашем городке смешные, и мы уже приближались к моему дому.

Но в этот раз Старцев моего указания не выполнил. Вместо того чтобы повернуть, резко принял вправо и остановился. Он, что ли, думает, что уже меня загипнотизировал? И сейчас набросится с объятьями?!

Я дернула дверь – заперта.

А доктор вскинул на меня угольки своих глаз и вкрадчиво произнес:

– Вы такая красивая… Лиля.

Вот черт! Не бывает в нашем городке (да и в нашей стране!), чтоб тебе кто-то за бесплатно добро сделал! Я-то, дурочка, раскрылилась: пожалел, подвез! А он не маньяк, конечно, но обычный старый приставала.

Я резко произнесла:

– Только посмей меня тронуть.

Получилось зло, да и смотрела я Старцеву точно в основание носа (Юрик когда-то учил, что одним таким взглядом можно деморализовать противника). Какого-нибудь Чикатило мои приемы вряд ли смутили бы – однако доктор аж отпрянул. Виновато пробормотал:

– Лиля, Лиля, да что вы?.. Неужели вы могли подумать, что я вам сделаю что-то плохое?..

До дома оставалось метров пятьсот, и я потребовала:

– Откройте машину.

– Ну, уж нет, – покачал он головой. – Довезу вас до подъезда.

Я, правда, сомневалась, стоит ли показывать доктору, где находится мой подъезд, но очень уж не хотелось вылезать из теплого нутра машины и топать остаток пути по мокрому снегу. Да и к тому же инстинкт безошибочно подсказывал: этот Старцев действительно ходок еще тот, и женщин у него легион. Однако насильно он никогда не возьмет – такие тащат в постель, только если дама сама согласна, если ведется на обволакивающие взгляды и точечные массажи.

– Езжайте налево и потом прямо, – хмуро велела я.

– Яволь, моя королева! – весело откликнулся он.

Я снова подумала: старый перец совсем и не плох. Глаза у него изумительные, и поговорить с ним, наверно, интересно, да и в сексе, говорят, доктора знают толк. И машина у него хорошая… Сейчас, конечно, ни о каком точечном массаже и речи идти не может, но потом, когда я поправлюсь… почему бы с ним и не встретиться?

Мы на немалой скорости влетели в мой двор, притормозили у подъезда. Доктор выключил двигатель, разблокировал двери: вроде как путь свободен. Но продолжал жечь меня своими глазами-углями:

– Ну что, Лиля? Китайский массаж, я так понял, вас не заинтересовал. Может быть, что-нибудь еще? Горячий пунш? Прогулка под луной? Ванна с шампанским – не сейчас, конечно, когда вы поправитесь?

И было в его беззастенчивых – да что там беззастенчивых, просто наглых! – предложениях чего-то чрезвычайно интригующее. Или он меня все-таки загипнотизировал?

В общем, не знаю, что тому было причиной, но я произнесла:

– А почему бы и нет?

– Тогда давайте так. – Он внимательно посмотрел на меня. – Сегодня понедельник. Я даю вам три дня на то, чтобы вы справились с простудой. А в пятницу, скажем… в девятнадцать ноль-ноль буду ждать вас у стелы.

Странный выбор для места свидания. Стела – наша единственная достопримечательность – располагалась в городском парке. Я хмыкнула:

– Мы что же, будем прогуливаться по дорожкам?

– Ни в коем случае, – покачал головой Старцев. – Просто я давно приметил в вашем парке удобную площадку. Мне почему-то кажется, – снова пристальный взгляд на меня, – что вам очень хочется… научиться водить автомобиль. Я прав?

Я изумилась. Доктор был прав, тысячу раз прав! Я действительно мечтала водить машину. И пусть собственный автомобиль мне не светит, но хотя бы просто уметь! Самой, хоть иногда, чувствовать восхитительное сцепление рук и руля, ног и педалей, повелевать скоростью, ветром, пространством!

– А вы за свою машину не боитесь? – хмыкнула я.

Старцев усмехнулся в ответ:

– Я хороший учитель.

– Тогда годится, – кивнула я. И поинтересовалась: – А что будет дальше, после урока вождения?

Всегда лучше с самого начала расставить все точки над i.

– Потом мы с вами поедем в ваш любимый ресторан, будем пить самые ваши любимые коктейли и, если хотите, потанцуем… – вкрадчиво проговорил доктор.

И на его хитрой физиономии читалось: жаль, что с наскока не получилось. Но уж в пятницу-то я тебя в постель точно затащу!

А я весело подумала:

«Смотри, хренчик, зубы себе не обломай!»

И улыбнулась:

– Идет. Договорились. До пятницы!

Покататься на машине – это я с удовольствием. И в ресторан сходить. И потанцевать. А вот насчет секса – это мы еще очень сильно посмотрим.

…И в пятницу мы с доктором провели если не восхитительный, то вполне достойный вечер. Я довольно ловко научилась трогаться с места и повышать передачи (только когда с первой на вторую переходила, машина сильно дергалась). Потом он повез меня в ресторан и заказал самое дорогое, что было в меню, – королевские креветки. И танцевать мне с ним понравилось, и слушать всякие медицинские байки – тоже.

Но все его предложения (вполне, впрочем, корректные) продолжить банкет я решительно отвергла. Не виляла, не хитрила: сказала в лоб: мол, вы симпатичный мужчина, и очень мне нравитесь, и спасибо за прекрасно проведенное время. Но прыгать в постель к человеку, которого едва знаю, я не готова. Вот познакомимся поближе… Начнем друг другу доверять…

Старый ловелас мое заявление проглотил. Рьяно воскликнул:

– Что же, я готов подождать!

Довез до дому, поцеловал в щечку и назначил новое, через неделю, свидание…

Мы виделись еще несколько раз. Он, не жалея своей иномарки, продолжал давать мне уроки, и я как-то даже выехала из парка в город. Старцев водил меня в кино, кормил в ресторане, развлекал анекдотами. О себе почти не рассказывал, и меня это не удивляло. Знакомая картина. Наверняка женат – потому и скрытничает. Впрочем, я за него замуж не собиралась. И становиться его любовницей – тоже.

Но только дружба между мужчиной и женщиной, к сожалению, невозможна. И с каждым нашим танцем Старцев прижимался все теснее, и наши поцелуи в машине, перед моим подъездом, становились все более страстными… И я понимала: дольше тянуть не получится. Мне наконец нужно решиться. Или – дать ему. Или – послать. Навсегда. Старые ловеласы – они, конечно, не то, что молодые, которые тебя в койку на первом свидании пытаются уложить, но и их терпение не беспредельно.

И что прикажете делать? Спать со старикашкой мне совсем не хотелось. Зачем он нужен, весь морщинистый и руки в пигментных пятнах? Но посылать доктора тоже было жаль. Ведь тогда за рулем новенькой иномарки больше не посидишь. И королевских креветок не поешь…

Вот я и тянула, никак не могла принять решения…

Так обстояли дела, когда вдруг последовало неожиданное приглашение в «Ариадну». И надо же такому случиться, что чуть ли не первым, кого я здесь встретила, оказался Старцев!

…Я инстинктивно отодвинулась подальше от доктора. Пробормотала:

– Что вы здесь делаете?!

Он, кажется, удивился:

– Что здесь делаю? Я? Работаю. А ты?

И я вместо того, чтоб ответить, едва не взвыла. Ну, что же я за идиотка! Встречалась со Старцевым, каталась на его машине, ужинала с ним, танцевала – и даже не спросила, где он работает! Единственное мне оправдание, я уже говорила: доктор будто и не хотел о себе рассказывать – а я не настаивала. Но могла бы и сама догадаться! Где еще практиковать столичному светилу, суггестологу высшей категории, как не в элитном санатории «Ариадна»?!

…Он же – прямо скажем, довольно подозрительно – взглянул на меня и повторил свой вопрос:

– Как ты, Лиля, сюда попала?

Мне ничего не оставалось, как признаться:

– Я теперь здесь работаю. Инструктором по шейпингу.

И в бессильной ярости наблюдать, как по лицу доктора растекается удовлетворенная улыбка. И слушать, как он торжествующе произносит:

– О, Лиля, как все замечательно складывается! Что ж, так нам с вами будет куда удобнее!..

– Удобнее – что? – притворяюсь я непонимающей.

– Удобнее довести наши отношения до логического конца, – масляно улыбается доктор. – Ты ведь в корпусе для персонала живешь? Я к тебе загляну. Сегодня. Часиков в девять вечера.

И по его ликующему взгляду было видно: уж теперь-то Старцев точно не сомневается, что затащит меня в постель. Безо всякой преамбулы в виде ресторана или уроков автовождения.

Только я и раньше – еще пребывая в статусе скромной тренерши из Кирсановки – сомневалась, нужен ли он мне. А уж сейчас, когда работаю в «Ариадне» и рядом находится мой недостижимый и прекрасный Костя, не сомневаюсь вовсе.

И я бурчу:

– Вечером я занята.

Но если в Кирсановке доктор, слыша мои отказы, робко спрашивал, когда же я наконец смогу уделить ему время – то здесь он ведет себя совсем по-другому. Небрежно произносит:

– Значит, постарайся освободиться.

– Да с какой стати? – пожимаю я плечами.

А Старцев назидательно говорит:

– Да с такой, Лиля, что ссориться со мной тебе теперь неразумно… Понимаешь, о чем я?

– Вы мне не начальник, – продолжаю бунтовать я.

Хотя это не аргумент, конечно.

Старцев, по нахальной роже видно, здесь большой человек, а я – всего лишь инструкторша по шейпингу. К тому же новенькая, без репутации, без друзей… Одно его слово – и вылечу из теплого местечка, как пробка.

Но все равно: язык у меня так и чешется – просто послать старого приставалу куда подальше.

Однако я сдерживаюсь. Старцев – не спрашивая, а утверждая – произносит:

– Значит, договорились. Сегодня в девять я у тебя.

И деловитой походкой удаляется.

А я гляжу ему вслед и ломаю голову: как бы мне избавиться от его домогательств? И остаться при своей новой замечательной работе?!

…На свое первое занятие по шейпингу я тоже шла с тревогой. Как я справлюсь? Удастся ли подружиться с коллегами? Тренер из меня, может, и неплохой, но ведь я нигде не училась. Фитнес осваивала по видеокассетам. Для Кирсановки, может, и такой уровень сгодится – но устроит ли он столичных, разбалованных дорогими спортивными клубами фифочек?

Но первая моя клиентка оказалась абсолютно нормальной девицей. Не сильно старше меня – слегка, наверно, за тридцать. И говорок не противный московский, а скорее, как у «прекрасной няни», с гэканьем. И держится без особого гонора, хотя бриллианты на пальцах внушительные.

– Тебя, кажется, Лилей зовут? – деловито обратилась она ко мне. – Ну, слушай, Лиля. Ставлю задачу. У меня проблемное место пресс. И попа. А еще я эту физкультуру страшно ненавижу. Так что ты на меня воздействуй. Любыми способами. Вплоть до физического устрашения.

– Лупить тебя, что ли? – ухмыльнулась я.

Фу, что я несу? Тут ведь не простецкий кирсановский клуб, к здешним клиенткам надо, наверно, на «вы» обращаться. Но эта поправлять меня не стала:

– Да хоть и лупи. А то у нас в Жуковке в клубе с нами носятся, да не устали ли вы, да не хотите ли отдохнуть, посидите в кресле, вот вам коктейльчик «Здоровье». Ну, и сидишь, расслабляешься. А задница растет.

На мой вкус, филейная часть у моей клиентки была вполне приемлемой. Не королева красоты, конечно, но и никаких особых телес. Но если хочет, чтоб ее гоняли – я ей мигом это устрою. Я врубила бодренькую «Чем выше любовь, тем ниже поцелуи», велела повторять за мной и задала такой темп, что клиентка уже через десять минут пыхтела паровозиком.

Сейчас сдастся? Попросит в кресло и коктейльчик? Но тетка, молодец, терпела. А я на ходу ее подбадривала: «Еще минус сто килокалорий! Еще минус двести! Теряешь просто на глазах!..»

Полная чушь, конечно, но у нас в Кирсановке девчонки мне верили. Поверила и эта – явно разбалованная элитными столичными клубами. Впрочем, из Москвы ли она?

Когда сбавили темп и перешли к спокойным упражнениям на растяжку, я поинтересовалась:

– Ты сама вообще откуда?

– Вообще с Кубани, – хмыкнула она. – Станица Тимашевская, или Тимашевка. – И со значением добавила: – Но сейчас живу на Рублевском шоссе. Точнее, в Жуковке. Знаешь такое место?

– Это там, где президент?

– Ну, почти. Я из-за его кортежа вечно в пробках стою.

Клиентка явно устала, ей хотелось поговорить. И хотя до конца урока оставалось еще минут двадцать, я решила больше ее не мучить. Да и самой интересно: как вышло, что девчонка из Тимашевки стоит в пробке по соседству с самим президентом?

Катина история (так звали мою первую клиентку) оказалась довольно проста. Жила в бедной семье, отец пил, мать разрывалась между четырьмя детьми. Едва Катя закончила школу, назанимала у всех, у кого только можно, и рванула в Москву. Думала устроиться продавщицей. Но чтобы попасть на работу в магазин, нужна была столичная регистрация, а на рынке платили копейки. Да еще и работаешь на холоде, в Москве вечно дождь, слякоть, не то что в родных теплых краях. В общем, помыкалась пару месяцев и сдалась. Позвонила по объявлению, где «красивых девушек без комплексов приглашают на высокооплачиваемую работу».

– Не для того, конечно, я в Москву ехала, чтоб под разных козлов лечь подстилкой, – вздохнула Катя, – только что оставалось делать?

Но ей повезло. Первая же фирма, куда ее позвали на «просмотр», оказалась не совсем обычным борделем. Девушки здесь не банально обслуживали клиента, а делали ему массаж. Работать, конечно, приходилось без одежды, и всякие эротические приемы демонстрировать, но многие мужики действительно приходили в их фирму лишь для того, чтоб голые красавицы размяли им косточки. Возбуждались, что ли, от того, что обнаженная прелестница совсем рядом, а не потрогаешь. (Хотя трогать было можно. Но только после сеанса и за дополнительную, куда выше, чем типовые расценки по Москве, плату).

Кате новая работа пришлась по душе, она работала добросовестно, с азартом, и очень скоро клиенты стали приходить именно к ней.

– Все, кстати, очень серьезные ребята, – сообщила она мне. – И депутаты, и режиссеры, и бизнюки крупные…

А один, совсем старый и глубоко женатый, неожиданно принял в ее судьбе самое горячее участие. Оставался после массажа на секс, но был вполне себе ничего, ласковый. И все повторял, что ты, мол, девочка молодая, красивая, талантливая, и просто глупо растрачивать такие данные, работая в массажном салоне.

– А куда мне еще идти, в университет? – хмыкала Катя.

Университет ей, с еле натянутыми тройками, явно не светил.

– Толку от того университета, – улыбался дядька. – Замуж тебе, Катенька, надо. Замуж за хорошего человека.

– Так где ж его взять? – вздыхала она. – За вас бы пошла – но вы не зовете.

– Ну, милая, зачем тебе я, старик? – разводил тот руками. – Тебе молодого надо.

Однако никто из молодых – их в Катиных клиентах тоже перебывало немало – не спешил предлагать ей руку и сердце.

И вот однажды верный старикашка-поклонник преподнес девушке шикарный подарок: карточку в дорогой спортивный клуб. Катя, когда узнала ее стоимость, едва не застонала: лучше б деньгами дал! Полгода бы нужды не знала! Но возврату карточка не подлежала, а старичок зудел:

– Ты, Катенька, не кривись. Я ведь тебе мог бриллиант купить – но подарил именно карточку. Значит, неспроста. Значит, ходи в клуб. Потому что самые достойные мужья как раз в таких местах водятся. Не в казино же их искать! И не в ресторанах. Туда мужики развлечься приходят. И, если снимают девушку, держат с ней ухо востро. Все время начеку, думают, что их хотят захомутать. И делают все, дабы не попасться на крючок. Секс – да. Подарки – частенько. Но про замуж – даже не заикайся. А в спортивном клубе мужик расслаблен. Он пришел туда тренироваться. Он с упоением переходит от тренажера к тренажеру. И не ждет подвоха, когда к нему подходит симпатичная девушка и нежным голоском просит убрать со штанги «эти тяжеленные блины, потому что только вам под силу выжать сто килограммов, а я могу поднять максимум десять». Мужчина с рвением бросается на помощь. Попутно оценивает незнакомку. И если в ночном клубе короткая юбка и платье с глубоким декольте часто вызывают подозрения (чего это она вырядилась, все наружу, вдруг проститутка?), то в тренажерном зале можно демонстрировать фигуру на вполне законных основаниях. Эластичные брючки в обтяжку, майку с глубоким вырезом и соблазнительно открывающие стопу легкие кроссовки можно купить за разумные деньги в любом спортивном магазине. Ну, а если ты, при хорошей фигуре и симпатичном лице, еще и не круглая дура, то крупный улов тебе практически гарантирован. В приличные спортивные клубы ведь не грузчики ходят. И не мелкие менеджеры. Куда ни плюнь – попадешь в директора, а то и в президента компании. И женатиков среди них, со знанием дела просвещал Катерину покровитель, не более половины.

Катюша выслушала его рассказ с большим интересом и решила: чего она теряет? Не выкидывать же карточку…

И получилось, не обманул старичок, потому что уже через полгода Катя играла шикарную свадьбу с весьма успешным и всего лишь сорокалетним бизнесменом.

– …Только одна беда, – закончила свой рассказ Катерина. – Муж мой, Васька, на спорте повернут. Продолжает в клубе торчать по четыре раза в неделю. А мне, хоть я все эти тренажеры и ненавижу, приходится с ним ходить. Чисто на всякий случай, присматривать, чтоб какая-нибудь умница вроде меня его не отбила. А толстые в спортивном клубе не в почете. Вот я и мучаюсь, качаю пресс – надо ведь на уровне быть…

«Подумаешь, проблема – тело в форме держать!» – мелькнуло у меня. Катюше оставалось только позавидовать. Нашла, на что жаловаться: четыре дня в неделю проводит в роскошном клубе! Я-то сама всегда всякие зарядки-тренировки любила. И в школе никогда с физкультуры не сбегала, и во все секции, куда меня пристраивала мамочка, добросовестно ходила. Да и мужчины мне всегда нравились спортивные. Юрик, моя первая любовь, во многом меня тем купил, что подготовлен был лучше некуда. Я и от фигуры его, красиво накачанной, с бугорками мышц, просто млела. И от стремительных, кошачьей элегантности, движений. Я Юрика даже иногда упрашивала дома в кимоно походить. О, этот соблазнительный крепкий торс, едва прикрытый белоснежной тканью! А эти узкие бедра, вызывающе обтянутые белым хлопком! А тонкая талия, перехваченная черным поясом!..

Но только, увы, мой Юрик был совсем не топ-менеджером. Кулаками махать умел, а кошелек – вечно пустой. Стыдно вспоминать, но ведь он на пиво у меня стрелял. Мама, уж на что гостеприимная, а жаловалась, что Юрика не прокормишь: уминал, не стесняясь, по три отбивных, подъедал все имевшееся дома съестное до кусочка. На меня никогда денег не тратил, редкие букеты да единственное крошечное колечко не в счет. А когда оказалось, что я залетела и заикнулась, чтобы оставить ребенка, и вовсе возмутился:

– Ты с ума сошла? Это ж какие расходы!

А ведь я ждала от него совсем других слов…

…Первое занятие было закончено. Катюха снисходительно похвалила:

– А ты ничего! Я к тебе и дальше буду ходить! И среди девчонок рекламу тебе сделаю.

– Спасибо, – кивнула я.

И отправилась на обед.

Мы, персонал, должны были принимать пищу в мрачном зале с рядком щербатых и хромоногих столов. Пахло здесь совсем невкусно: подкисшими щами, старым компотом. Но все это оказалось совсем не важно, потому что прямо с порога солнечным пятном я увидела: за столиком у окна сидит Константин. И смотрится в убогой обстановке столовой абсолютным инопланетянином. Тонкие нервные пальцы, стильная прическа, дорогой костюм… Будто известный артист неведомым образом оказался на глухом полустанке, зашел перехватить бутерброд в станционном буфете…

Я, не глядя, что беру, покидала на свой поднос тарелки. Кажется, там был салат из капусты, борщ, котлета с пюре – скучнейший столовский набор. И со всех ног кинулась к столику, где сидел Константин. Неужели мы окажемся рядом?! И, может, мне удастся ненароком коснуться его руки?.. Как хорошо, что после тренировки я успела принять душ и подкраситься, и уложить феном волосы!

– Здравствуйте, Константин Сергеевич! – широко улыбнулась я.

– Привет, Лиля, – сдержанно кивнул он.

И ни тени улыбки на прекрасном, но таком холодном лице. Он что же, даже не предложит мне присесть рядом с ним?

– Спасибо вам большое… ну, за утро… – стушевалась я. – Что отмазали от этого тролля…

В его глазах на секунду вспыхнули веселые искорки. Но тут же погасли, лицо вновь стало бесстрастным.

– Пожалуйста.

И тут я разозлилась – в первую очередь на себя. Чего я действительно, как последняя идиотка, стою с подносом?

– Я присяду, – утвердительно произнесла я.

Но водрузить поднос на стол не успела. Ко мне коршуном подлетел давешний огромный охранник Кирюха – гора мышц с крошечной головкой динозавра. Он схватил меня за плечо и прошипел:

– Ты чего делаешь?

Я захлопала глазами:

– А что опять не так?

Кирилл продолжал шипеть в ухо:

– Чего, овца, читать не умеешь?

И, как котенка, ткнул носом в табличку, стоявшую на столе. На ней значилось: «Высший менеджмент».

– Полегче, Кирилл, – поморщился Константин Сергеевич.

– Так если не понимает человек! – возмущенно воскликнул охранник. И на всю столовую заорал: – Вон твои столы! У дверей! А тут директор сидит! И другое начальство!

Народу в зале было немало, и почти все с интересом обернулись в нашу сторону. Я же изо всех сил боролась с искушением обрушить содержимое подноса прямо на бритую башку динозавра. Красный борщ на его мерзкой физиономии будет смотреться шикарно. Но меня ведь тогда уволят. И я так и не смогу доказать Константину, что достойна находиться рядом с ним…

Я виновато склонила голову и пробормотала:

– Извините. Я не заметила.

И позорно ретировалась в темный и неуютный угол, где располагались столы для простых смертных.

Ни к кому подсаживаться не стала – водрузила свой поднос на единственный остававшийся свободным столик. В мою сторону оборачивались девицы, по виду горничные, и злорадно хихикали. В столовой появлялись все новые люди, однако за мой стол никто не садился. Благодаря ору охранника вокруг меня будто вакуум образовался.

Я машинально, не чувствуя вкуса, съела салат. Перешла к борщу. Никакого сравнения с теми вкусностями, что готовит моя мама. Вот тебе и роскошное «санаторное» питание!

Я кипела от возмущения. Что у них здесь за дурацкие правила?! Высший менеджмент, рядовые сотрудники… Почему вместе-то нельзя сидеть?! Да и Костя хорош: нет бы защитить меня перед Кирюхой! Нет бы властным голосом сказать: Лиля, мол, сядет со мной, и точка. Разве посмел бы охранник перечить начальнику отдела кадров?

Я чувствовала себя разочарованной. Прекрасный принц, думала я, должен себя иначе… Хотя, с другой стороны, кто я такая, чтобы Костя со мной бесконечно возился? И без того на работу устроил, перед директором утром отстоял. Мужчины ведь не любят женщин, которые им постоянно создают проблемы. Ну, и не буду ему навязываться. Мне он, конечно, нравится, но не настолько же, чтобы проходу ему не давать! Можно подумать, в санатории других мужчин нет. Вот и закручу быстренько роман – просто назло вредному Константину.

Я оглядела столы вокруг. Что тут за люди? Вот отдельно сидят шестеро узбеков в одинаковой грязно-зеленой форме. Наверно, рабочие. Еще два стола заняты средних лет тетками в синих платьях – скорее всего, горничные. А мужики в черных костюмах, сто процентов, охранники. Не те, кто сделал карьеру, как мой мучитель Кирюха, а рядовые. Странно тут у них. Представители каждой профессии сидят, что ли, всегда вместе? И общаются только между собой? Хотя нет. Вон там, за столиком на шестерых, разношерстная компания собралась. Две молодых девчонки в белых халатах – скорее всего, медсестры. Двое женщин в цивильной одежде – непонятно, кто такие, может, из бухгалтерии. И с ними двое мужиков. Один, старый и плохо выбритый, интереса не представлял. Но вот второй… оказался вылитый мой Юрик. То есть лицо, конечно, у него было совсем другое. И волосы светлые против Юриковых угольно черных (такие же теперь у моего Максимки). И ростом, кажется, этот повыше. Но в остальном – точная копия. Такая же идеально накачанная фигура. Суровая складка у рта. Настороженный, как у степного орла, взгляд. И пусть с Юриком мы расстались почти врагами, и я его, особенно в тяжелые ночи, когда бесконечно укачивала НАШЕГО капризничающего Максимку, жестоко ненавидела, сердце все равно кольнуло. Предвкушающе. Сладко. Все-таки были в Юрике и плюсы. Сильное, прижимающее тебя к постели тело. Безжалостные, всюду проникающие руки. Взгляд, прожигающий до глубины души…

Меня даже дрожь пробрала, щеки, кажется, закраснелись. Да что это со мной? Нервное напряжение требует выхода? Или просто я сексуально озабоченная, как моя мама ворчит?

Я вся подобралась. Кто он, этот красивый сильный мужчина? Впрочем, кто бы он ни был: сидит-то за столиком для простого персонала, как и я. Значит, вполне можно к нему подобраться без риска, что проклятый Кирюха опять повозит тебя, на виду у всех, мордой об стол.

…Мы по этому поводу всегда с мамой спорим. Мамуля у меня типичная представительница старой школы. Искренне верит в то, что нельзя без любви, а целомудрие – лучшее украшение девушки. На мой взгляд, это полная ерунда. Нет, я, конечно, тоже не бросаюсь на мужчину по первому свистку. И чтобы затащить меня в постель, нужно еще очень постараться. Я, как и любая нормальная женщина, предпочитаю, чтобы завоевывали меня, но иногда не случается. И в таких ситуациях, считаю я, действовать нужно решительно. Не зря же говорят: «в большой семье не щелкай клювом». Вот и с мужчинами то же самое. Нормальные мужики в наше время реально на вес золота. И если вдруг на твоем пути встречается подходящий, самое глупое, что ты можешь сделать: разинуть рот и мечтать, что твой принц вдруг усядется на белого коня и поскачет с роскошным букетом к твоему дому. Да не доедет он никогда! Потому что по пути на него начнется настоящая охота. Другие, менее целомудренные девушки, направят на него стрелы своих улыбок, взглядов, роскошных фигур… И, сто процентов, перехватят. А несостоявшейся принцессе останется лишь бессильно скрипеть зубами.

…Вот и тут я быстро оценила диспозицию. Лезть за чужой стол было глупо – он на шестерых и весь занят. А вот бросить на мачо рассеянный, но в то же время заинтересованный взгляд… Небрежно откинуться на стуле, продемонстрировать грудь – благо действительно есть что показать… Загадочно, словно бы своим мыслям, улыбнуться…

Ага, заерзал, тоже поглядывает. Но встать, подойти не решается. Боится, наверно, что его дамочки оскорбятся. Что ж. Поможем. Я поднялась. Двинулась к стойке – будто бы добавки захотела. По пути через весь зал столовой как ни в чем не бывало улыбнулась моему Косте. И даже негодяю Кирюхе. Взяла поднос, не спеша поместила на него несколько салфеток… еще один невкусный салат… И, конечно, дождалась: спортсмен тут как тут. Пристроился рядышком, покровительственно шепчет в ухо:

– Возьмите лучше шпроты. Безопасно для здоровья!

– Ой, а есть шпроты? – удивилась я (хотя неприглядные, рыжего цвета рыбины стояли прямо перед моим носом).

Схватила тарелочку и благодарно улыбнулась собеседнику:

– Спасибо вам!

Он с интересом оглядел меня всю – от стройных, спасибо постоянным тренировкам, ног до макушки – волосы сегодня лежали отлично. Я тоже рассмотрела его: вблизи он оказался еще симпатичнее. Один, пожалуй, минус: глаза грустные. Вроде и улыбается мне, и вид беспечный, но где-то в глубине зрачков – печаль.

Мужчина спросил:

– А вы кто? Никогда вас раньше не видел. Неужели тоже у нас работаете?

– Да. – Я протянула ему руку. – Лиля. Инструктор по шейпингу.

Давно заметила: зря считается, что рукопожатиями обмениваются лишь мужчины или засушенные, как воблы, бизнес-леди. На самом деле руку протянуть уместно и вне бизнеса. Больше того, мужики, особенно у кого огромная сильная лапа, просто балдеют, когда в их ручище женская ладошка оказывается. При условии, конечно, что ладонь эта не потная, ухоженная и с маникюром.

– Тренер по шейпингу? – На его лице отразилось изумление.

– А что вас удивляет? – не поняла я.

– Нет, нет, ничего, – поспешно произнес он и осторожно пожал мою руку. – Просто мы, получается, коллеги. Я тоже тренер. По плаванию. А зовут меня Степан.

И немедленно начал атаку:

– Давайте сегодня встретимся после работы. Только я поздно освобожусь. Давайте в одиннадцать вечера, ладно?

Ну, это он разогнался.

– Спасибо, Степан. – Я опустила глаза. – Но так поздно я с мужчинами не встречаюсь.

– Лиля, вы не поняли! – горячо произнес он. – Я не имел в виду ничего плохого!

А то я не вижу, как ты на меня облизываешься!

Я скосила глаза на столик для высшего менеджмента и увидела еще одну приятность: Константин смотрел на нас! Его взгляд меня порадовал.

– Лиля, пожалуйста, не отказывайтесь, – не отставал новый знакомец. – Не хотите сегодня – давайте завтра. Говорите: когда? Где? Куда пойдем?

Ну, и напор!

Я осторожно произнесла:

– Давайте, м-мм… сначала вместе поужинаем. Хотя бы здесь. Заодно и познакомимся поближе.

– Ну, хорошо, – неохотно согласился он. – Только вы обязательно приходите! Я буду ждать.

Степановы тетки на нас тоже поглядывают. Весьма недовольно. Похоже, взревновали! Ну, раз ревнуют – значит, человек достойный.

– До встречи, Степан! – Я легонько коснулась его руки и вернулась за свой столик. Честно съела совершенно невкусные шпроты. И гордо покинула столовую. Я не сомневалась: Степа, уж точно, не сводит с меня глаз.

…После обеда ко мне на персональную тренировку явилась еще одна клиентка – важная пухлая дама. Эта, в отличие от Кати, мне сразу не понравилась. Держится надменно. И говорит командным тоном, будто школьная училка. А главное, прямо с порога стала приказывать:

– Мы с вами начнем с дыхательной гимнастики. Далее займемся растяжкой и упражнениями для позвоночника. Ну, а позже можете дать мне небольшую аэробную нагрузку.

Ишь, специалистка! Только мне-то с первого взгляда видно, что спортивной подготовки у нее никакой. Такая через пятнадцать минут занятий выдохнется. До аэробики дело явно не дойдет.

Я хмуро спросила:

– Вы, наверно, хозяйка спортклуба?

– С чего вы взяли? – высокомерно выплюнула она.

– Тогда, значит, тренер?

– Деточка, я что, похожа на тренера?

– Ну, а раз не тренер, – отрезала я, – значит, не надо меня учить, как с вами заниматься.

Ляпнула – и опять заволновалась. У нас-то, в Кирсановке, девчонки привыкли, что я на них покрикиваю. На них не рявкнешь – всю тренировку будут на ковриках валяться и еле-еле ножки поднимать. А вдруг эта сейчас жаловаться побежит?

Но возмущаться дама не стала. Пристально посмотрела на меня и вдруг произнесла:

– Тебе двадцать восемь, верно?

– Да, – растерялась я.

Интересно, как она догадалась?

– Рост… примерно сто семьдесят, параметры… – она пристально разглядывала меня, – грудь около ста, талия шестьдесят пять, бедра почти идеальные, девяносто.

Ошиблась от силы на сантиметр. Я удивленно на нее уставилась. Что за непонятный осмотр?

А тетка продолжала бормотать, будто бы про себя:

– Тип лица славянский, глаза серо-голубые, неплохо, а вот волосы ты, конечно, испортила. Неужели не ясно, что нужно только в приличных салонах краситься?

Ага, только приличные – они и стоят прилично. А меня стрижет и красит по старой дружбе Ташка, бывшая одноклассница.

– Образования у тебя, – не умолкала клиентка, – никакого, десять классов и какие-нибудь курсы. Мужа, конечно же, нет. – И требовательно спросила: – Все правильно?

Отвечать я не стала. Отвернулась к магнитофону, включила музыку, строго произнесла:

– Давайте начнем.

– Да подожди ты! – оборвала она. И вкрадчиво спросила: – В Москву со мной поехать хочешь?..

О, нет! Только не это! В свои двадцать восемь я прекрасно умела отшивать неприятных мне особ мужского пола. Но как вести себя с приставалами-женщинами – просто не знала. Да прежде они и не подкатывались ко мне никогда. Наша Кирсановка – совсем не заповедник для лесбиянок.

Наверно, на моем лице отразился ужас, потому что тетка вдруг расхохоталась:

– Ты чего смотришь на меня, как на морское чудовище? Думаешь, я тебя в свою постель хочу затащить?! – И усмехнулась: – Не волнуйся. Ты не в моем вкусе.

Сунула руку в кармашек ослепительно белого спортивного костюма и вручила мне визитную карточку.

«АНГЕЛИНА АМЕЛИНА. АГЕНТСТВО ЗНАКОМСТВ „TON AMOUR“, – прочитала я.

Тетка же (кажется, она была чрезвычайно рада, что тренировка до сих пор не начинается) по-хозяйски расположилась на мате и произнесла:

– Объясняю сразу: ничего порочного я не предлагаю. Наоборот: помогу жизнь устроить. У тебя, кстати, высокие шансы. В моем агентстве запросов на таких, как ты, полно. И мужики все достойные. Что замуж возьмут, правда, не гарантирую, но квартиру тебе снимут. И оденут, как куколку. Само собой, бриллиантики, заграницы, премьеры.

– Да ладно! – не поверила я. – Будто у вас в Москве своих охотниц за бриллиантами нет!

– Что бы ты понимала! – презрительно усмехнулась Ангелина. – Я в этом бизнесе уже пятнадцать лет. И, к твоему сведению, достойные женихи москвичек нынче почти не заказывают. У тех слишком гонора много. А мой клиент – он ищет отдушину. Не просто красивую девушку, но еще и хозяйственную, добрую, спокойную. А что москвичка? Котлет не пожарит, вечер дома, перед телевизором, для нее катастрофа, ей каждый день ночные клубы подавай. Одеваться желает в бутиках, а там завалящая кофточка тысячу долларов стоит. Да еще и брачный контракт требуют. Поэтому, если раньше клиенты всегда просили, чтоб девушки только со столичной пропиской, то теперь наоборот. Российское гражданство, конечно, нужно, а то, что не москвичка, даже хорошо. Ну, чего? Внести тебя в базу данных? Ничем не рискуешь! Выберут – начнешь переписываться. Пригласят – приедешь в Москву. Конечно, за счет жениха…

– Да можно, наверно, – неуверенно пробормотала я.

– Ну, и прекрасно. – Она извлекла из другого кармана электронную записную книжку (первый раз встречаю людей, которые берут с собой на тренировки такие вещи). – Диктуй фамилию, имя-отчество, телефон. Детей, надеюсь, нет?

– Есть, – вздохнула я. – Сын.

– Большой?

– Три года.

– Вот не можете вы без этого! – сразу рассердилась она. И протянула: – Ну, тогда все сложней… Клиенты – они своих детей хотят, а чужие, сама понимаешь, никому не нужны. Хотя… Если есть, с кем оставить… тогда в анкете про ребенка можно и не писать.

Я вдруг представила, как еду с подачи этой громогласной особы покорять Москву. Искать себе богатого жениха. А моего зайчика, Максимку, оставляю на попечение бабушки. И даже не признаюсь мужчине – будущему мужу, – что у меня есть сын…

Нет. Никогда.

И я твердо произнесла:

– Нет. Такой вариант меня не устраивает.

– Ну, и сиди тогда в своей дыре! – Моя клиентка мигом утратила весь свой лоск.

– Договорились, – не стала я вступать в перепалку. Сделала погромче музыку и начала наконец тренировку.

Бэла

Санаторий меня поразил – чистый, светлый, ухоженный. Да еще и путевка у меня оказалась, спасибо отцу, самой что ни на есть элитной. Поселили меня в двухкомнатный люкс, кровать с балдахином, на столе ваза с фруктами, по стенам неплохие картины. «И все процедуры у вас оплачены, по ультра-олл-инклюзив, – заверили на рецепшн, – и тренировок любое количество, и любые экскурсии… И заниматься вами будет доктор Старцев, это наш лучший специалист!»

– Да, да, спасибо, – несколько растерялась я.

Честно признаться, я чувствовала себя в роскошном окружении не очень уютно. Случайно расплескала воду по полировке столешницы и до смерти перепугалась, что пойдут пузыри. И с кранами в ванной, какими-то хитрыми, навороченными, разбиралась чуть не полчаса. А уж местное светское общество мне и вовсе не пришлось по душе.

…Отец утверждал, что сюда, в санаторий «Ариадна», съезжаются самые «сливки». Одно из двух: или он жестоко ошибался, или российская элита – полное г… Честное слово: мне куда приятнее общаться с коллегами-воспитательницами в нашем садике (неустроенные, безмужние, с доходами ниже среднего). Да что там, даже наши нянечки (хохлушки или молдаванки без прописки и максимум со школьным образованием) – и те куда симпатичнее, нежели съехавшиеся в «Ариадну» гранд-дамы.

В самое первое утро, когда я вышла к завтраку, со мной едва культурный шок не случился. Потому что я сама, конечно, не делала никакого особого макияжа. И нарядилась всего лишь в джинсы и свежую футболку. Босоножки надела без каблучка. Но выглядела при этом абсолютно белой вороной. Прочие же девушки, женщины и дамы (отдыхал в санатории почти сплошь слабый пол) дружно, будто между собой сговорились, явились в столовую в спортивных костюмах. И в шлепанцах. И в большинстве своем лохматые (не исключено, конечно, что я ничего не понимаю в модных стрижках, и за художественный беспорядок на своих головах они отвалили немалые деньги). А многие еще и с красными глазами и с ощутимым похмельным запашком. Запашком такой силы, что никаких сомнений не оставалось: они полночи выпивали, и выпивали крепко. Ничего себе люди здесь оздоравливаются!

Одна из девиц – в совсем уж несолидном бумазейном костюме (на штанине, впрочем, вызывающим золотом горел лейбл: «Джуси кутюр») – дурашливо приветствовала меня:

– Ой! Ты откуда такая красивая?..

Подобные вопросы всегда ставили меня в тупик. Как, интересно, на них отвечать? По существу – «я, мол, из Москвы?» Или – «сама ты дура»?

Впрочем, девчонка ответа, кажется, и не ждала. Протянула мне свою ладошку, буркнула:

– Катюха.

– Бэла, – представилась я.

– Ух, ничего себе! Узбечка, что ли? – округлила глаза новая знакомая.

– Сама ты узбечка. Сокращенное от Изабель, – пожала я плечами.

И похоже, прибавила себе очков, потому что Катюха уважительно пробормотала:

– Не, Изабель – фигня. А Бэла – это красиво. Как у Лермонтова, он почти что мой земляк. Пойдем за мой стол?

– Пошли, – благодарно улыбнулась я.

Пока мы завтракали, девица трещала без умолку. Свою болтовню она, впрочем, называла вводным инструктажем: «Ты ж, Бэллочка, новичок, а я здесь уже вторую неделю отдыхаю».

Инструктаж, правда, практически не касался медицинских процедур или, скажем, экскурсий. Зато девушка охотно рассказывала про то, что тренеры-мужчины здесь красавчики – особенно Степан, тот, что плавание ведет. А вот инструкторши по шейпингу – провинциальные курицы: «И сами ничего не умеют, и клиента заставить не могут». Впрочем, сказала Катя, со вчерашнего дня в «Ариадну» новую инструкторшу взяли, зовут Лилька. Вот та – ничего, строгая. И по жизни вроде нормальная… Врачи, в Катиной аттестации, в «Ариадне» работали сплошь импотенты – «только Георгий Семенович и мужик, а остальные лохи». Ну, а самого большого числа комплиментов удостоился бармен Ромчик – умеющий смешивать изумительные коктейли…

Уже к середине завтрака у меня от Катиного лепета начала трещать голова – говорила она громко, да еще и с каким-то незнакомым, явно не московским акцентом. Но, поняла я с ее слов, в столице девушка вращалась в самых высоких кругах, жила на Рублевке, ездила на «Ауди». В общем, та самая элита, с которой мне следует брать пример.

Я еле дождалась, пока Катерина слопает последний круассан (всего за время завтрака она их уничтожила четыре – как, интересно, собирается худеть с таким аппетитом?), и с удовольствием с ней распрощалась.

…Еще вчера вечером, когда я регистрировалась на рецепшене, мне выдали бумажку с персональной программой. В ней значилось:

9.00 – завтрак.

10.00 – консультация терапевта

11.00 – занятия (аэробика)

12.00 – доктор Старцев (психолог)…

…Отец, провожая меня, напутствовал: «Не теряй, Бэлочка, ни минуты. Постоянно присматривайся, запоминай, учись, впитывай…»

Что ж, иронично подумала я, завтрак прошел не без пользы. Я усвоила, что элита нынче ходит в костюмах-размахайках и болтает с такой скоростью, что нам, простым людям, и словечка вставить не удается… Чему-то меня научат консультация терапевта и занятие аэробикой (первое в жизни)?

Однако врач (с многообещающей фамилией Нобель) оказалась вполне адекватной теткой. Расспросила, осмотрела, назначила анализы… Впрочем, не дожидаясь их результатов, написала заключение: «Практически здорова. Нагрузки средней и высокой интенсивности». С этой бумаженцией я и направилась на тренировку. Занимались здесь, оказывается, не в группе, а тет-а-тет с инструктором. Мою тренершу звали Марьяной – и она мне не понравилась чрезвычайно. Вся какая-то скользкая, услужливая: «Да не желаете ли вы?.. Да не будете ли так любезны?..» А глаза при этом – равнодушные и злые. И я для себя решила: в следующий раз надо обязательно записаться к той новенькой, о которой говорила Катюха – к Лиле.

Зато следующий пункт в моем списке – доктор Старцев… Он меня просто поразил.

Я очень тяжело схожусь с людьми. Да что там: я их даже боюсь. Каждый человек, считаю я, заботится лишь о себе любимом и заинтересован исключительно в личном благополучии. Мне легко лишь с маленькими детьми – вот те распахнуты всему миру, и смеются искренне, и радуются тебе не потому, что им что-то от тебя нужно, а от души. А взрослые – каждый из них преследует исключительно свои цели.

Но доктор Старцев… Может, это, конечно, профессиональное, или он просто замечательный актер. Едва я вошла в его кабинет, как он вскинул на меня угольки своих темно-карих глаз, и приветливо улыбнулся, и усадил меня в кресло, и отправил медсестричку за чаем (и ведь как-то узнал, почувствовал, что люблю я именно черный, обязательно с кружочком лимона)… Я не скажу, что пропала (вообще не люблю этого глупого, из фальшивых женских романов, слова). Но мне сразу стало так легко-легко. И отчего-то захотелось рассказать доктору и про то, как мне бывает грустно, когда я поздними вечерами возвращаюсь домой на электричке – всегда одна… И как мне всю жизнь не хватало отца. И как он вдруг, когда я стала уже совсем взрослой, появился – и своим появлением создал в моей жизни, кажется, еще больше проблем…

Доктор же вышел из-за своего стола. Приблизился ко мне. Ненавязчиво, но уверенно коснулся моего плеча. И неожиданно озвучил ровно ту мысль, что крутилась в моей голове:

– Бэла! У меня такое ощущение, что мы с вами знакомы очень давно…

И от этих слов мне стало еще легче и веселее.

…Впрочем, больше никаких вольностей доктор (Георгий Семенович – именно его, поняла я, Катюха за завтраком и нахваливала) себе не позволил. Вернулся за свой стол и начал задавать обычные медицинские вопросы: сколько мне лет? Чем болела? Давно ли у меня проблемы с весом? Чем болели родители? Я машинально отвечала. Про отца сказала, что он с нами не жил и о его болезнях я не знаю, и что теперь он вроде бы здоров и успешен. А когда врач закончил заполнять медицинскую карту – закрыл и отложил ее в сторону – то удивил меня снова. Вдруг произнес:

– Бэла! Вы ведь дочь Ивана Малыгина, я правильно понимаю?

– Правильно, – буркнула я.

– Это… тот самый? – не отставал Старцев. – Владелец заводов, газет, пароходов?

Похоже, слава об отцовских миллионах широко шагала по стране.

И я не без некой гордости кивнула:

– Да.

– Но вы работаете воспитателем в детском саду… – задумчиво произнес доктор. – Полагаю, это своего рода вызов?

Ну, тут уж он ошибается. Я едва не ляпнула, что место директора в каком-нибудь из своих филиалов папаня мне и не предлагал, но в последний момент удержалась. С чего это я буду признаваться в том, что на самом деле бедна, как церковная крыса? Пусть Старцев считает меня одной из них. Из богачек. И я с умным видом кивнула:

– Да, Георгий Семенович, это мой осознанный выбор. Потому что делать из детей умных людей не менее интересно, чем делать деньги.

– Вы правы, абсолютно правы, – с готовностью кивнул доктор. И добавил: – К тому же, я догадываюсь, вам с детьми общаться проще, чем со взрослыми…

Я вздрогнула: как он почувствовал, что малышня действительно моя единственная отдушина?

Старцев продолжал:

– Но вы знаете, я давно пришел к выводу, что взрослые – они на самом деле такие же дети! Беспомощные, искренние, любящие. И нужно лишь сделать определенное усилие, чтобы вытащить их добрые качества из-под защитного панциря.

Я в изумлении смотрела на него. Далеко же наш разговор ушел от сбора анамнеза и медицинских назначений!

А доктор вновь резко сменил тему. Внимательно, ласково посмотрел на меня и произнес:

– Знаете, что я еще понял? Вам нужно обязательно научиться танцевать.

– Что-о? – опешила я.

– Танцевать, – повторил он. – Причем я не современное дерганье, конечно, имею в виду. Вальс. Танго. Фокстрот. Вы ведь никогда танцами не занимались? А если занимались – то быстро бросили, верно?

И снова не в бровь, а в глаз.

Я безумно с раннего детства была влюблена в роскошные платья, и танцевальные туфли на каблучках, и элегантных, в черных фраках, кавалеров… Мама даже водила меня, девчонку, в секцию бальных танцев, и это стало чуть не самым большим разочарованием в моей жизни. Потому что в нашей группе на двадцать девиц оказалось всего трое мальчишек. И доставались они, естественно, самым пробивным, самым гибким и самым стройным. А я была закомплексованным, робким, неповоротливым бочонком. Вот и танцевала всегда одна, в последних рядах – но только разве вальс можно исполнять в гордом одиночестве?.. А потом меня из секции и вовсе попросили. Преподавательница сказала маме – причем в моем присутствии:

– Советую вам закончить этот цирк. Все равно у вашей дочери никаких шансов. А танцевать одной, без партнера, просто глупо.

…Прошло много лет, и старая детская травма вроде давно должна бы зажить, но до сих пор, когда я случайно наталкивалась по телику на танцевальные конкурсы или, еще хуже, репортажи, скажем, с венских балов, мне всегда хотелось плакать.

…Старцев неожиданно попросил:

– Встаньте, Бэла.

Я послушно поднялась.

И он вдруг уверенно (и нежно!) заключил меня в объятия и закружил по комнате в вальсе. Боже мой! Давняя детская репетиторша всегда утверждала, что у меня проблемы и с ритмом, и с координацией, и с пластикой. А тут, хотя мы танцевали впервые, и в тесном кабинете, и даже без музыки – у меня получалось абсолютно все! Я знала, чувствовала, когда темп нужно ускорить, а когда – замедлить. Когда отдаться на волю сильных рук доктора, а когда, наоборот, перехватить инициативу. Когда прижаться к нему – а когда отдалиться…

Когда танец был закончен и Старцев вновь усадил меня в кресло, он в искреннем восхищении (тут ошибиться невозможно!) произнес:

– Бэла! Вы изумительно танцуете. И я хотел бы… потанцевать с вами еще. В более благоприятной обстановке. Скажем, завтра вечером. В семь часов. Давайте встретимся в баре, а потом решим, что дальше. Договорились?

Я опешила. Кажется, врач назначает мне свидание?! Но… Разрешено ли здесь это? И потом: ему явно уже лет пятьдесят, не меньше. И он наверняка женат. И вдруг он назначает свидания всем своим пациенткам и всех пытается соблазнить – а мне совсем не хотелось выглядеть дурочкой, которая бросается почти незнакомому мужчине на шею по первому зову.

Я твердо произнесла:

– Вообще-то, Георгий Семенович, я хотела бы ограничить наше общение медицинскими рамками.

Сказала – и напряглась: вдруг он обидится? И скажет: «Ну, и ищи себе тогда другого врача!»

Но доктор лишь рассмеялся:

– Не волнуйтесь, Бэла. Танцы – это часть терапии.

– Терапии? Какой?

– Ну да, вы же пока не в курсе… Я – ведущий в России специалист, избавляющий от избыточного веса.

– Это я уже знаю.

Старцев будто не расслышал моей реплики и продолжил:

– Многие ошибочно именуют мой метод кодированием, однако не все столь однозначно. При банальном кодировании в подсознание закладывается запрет на употребление вредных продуктов. Однако сорваться легче легкого. Достаточно лишь оказаться на фуршете… или просто сильно проголодаться – и пациент решает, что от одной булочки ничего плохого не случится. А дальше следует еще булочка, потом еще – и все лечение насмарку. По статистике, более половины пациентов срывается в первые же недели. Я же намерен излечить вас кардинально. Изменить ваше мироощущение. Превратить вас в элегантную, стройную, уверенную в себе красавицу. А для достижения этого результата нам с вами придется работать комплексно. И долго. Не только здесь, в кабинете, но и в неформальной обстановке. Мне нужно понять вас, прочувствовать, настроиться на вашу волну. Лишь тогда наше лечение будет иметь успех. Посему, если хотите преобразиться, не спорьте – завтра вечером мы с вами идем танцевать.

Он властно и уверенно взглянул на меня, и в его глазах я прочитала: доктор говорит правду, да не совсем. Терапия терапией, но, пожалуй, я для него не просто пациентка. Я ему явно нравлюсь как женщина. Или ему мои мифические миллионы нравятся? Хотя непохоже. Старцев, сразу видно, и сам человек обеспеченный, часы на запястье дорогущие, галстук из натурального шелка. Да и нет у меня никаких миллионов, за которые стоило бы бояться…

И в меня будто бесенок вселился. Почему, собственно, и нет? Я вновь перехватила взгляд изумительных, проникающих до глубины души глаз доктора, и меня словно теплой морской волной обдало. Да плевать на все условности! Ведь, по большому счету, это самый первый человек в моей жизни, кто заставил мое сердце затрепетать. Ну, и пусть я у него одна из многих. Зато мне с ним хорошо, как ни с кем. Даже в медицинском кабинете. А каково будет в баре – или куда мы там с ним пойдем?

И снова доктор догадался, о чем я думаю. Тонко усмехнулся:

– Вы, Бэла, наверно, сейчас гадаете: не вешает ли он мне лапшу? Не стану ли я игрушкой – одной из многих – в его руках?..

Я врать не стала:

– Есть такие мысли…

– Не бойтесь, – тепло улыбнулся он, – соблазнять вас я не стану. А если вдруг первый шаг сделаете вы – что ж, тоже врать не буду: не откажусь. Но гарантирую вам: всю – абсолютно всю степень откровенности наших отношений – будете определять только вы. И еще добавлю: мне просто танцевать с вами – уже счастье…

И снова меня затопило теплой счастливой волной. И пусть мозг двадцатисемилетней, хорошо образованной и неглупой девушки понимал: скорее всего доктор – просто провинциальный ловелас, мне хотелось, хотелось, хотелось встретиться с ним еще! И для себя я решила: завтра вечером мы с ним действительно только потанцуем. А дальше – кто знает? В конце концов беречь невинность для прекрасного принца – в мои-то немалые годы! – уже просто смешно. И если доктора не смущает моя полнота, и волосы непонятного цвета, и неброское – в толпе мелькнет, не запомнишь – лицо, пусть он и станет тем мужчиной, кому достанется (в бабушкиной высокопарной формулировке) самое ценное, что есть у женщины.

Лиля

Поужинать в тот вечер вместе со Степаном мне так и не удалось. Только собралась, как положено, к восьми в столовку, в раздевалку спортивного зала явилась противная тетка. На лацкане ее пиджака висел бейджик: «АДМИНИСТРАТОР»

Тетка метнула недовольный взор на мою короткую юбку (я уже успела переодеться) и проскрипела:

– Бодрова – это ты?

– Я.

– У тебя в двадцать ноль-ноль еще одна тренировка.

– Но…

– Никаких «но». Женщина сказала, что хочет именно к тебе. А желание клиента у нас закон.

– Вообще-то, в восемь у нас ужин, – пробормотала я. – И насчет лишней тренировки никто меня не предупреждал.

– Кого это волнует? – пожала плечами администраторша.

– И вообще вы врете. Не могла клиентка именно ко мне захотеть. Я тут первый день работаю! – не сдавалась я.

– Слушай, Бодрова, – поморщилась администраторша. – Не спорь. А будешь огрызаться – я тебе штраф вкачу.

Вот и пришлось, вместо ужина и встречи со Степаном (признаться, я ее ой как предвкушала!) вновь переодеваться в спортивную форму и гонять по залу очередную клиентку. Единственное, что во всем этом было приятным: меня действительно порекомендовали. Оказывается, Катюха (та девчонка, с которой я занималась сегодня утром) уже успела разнести по санаторию весть обо мне. Знакомых у нее, видимо, было много, потому что сразу несколько отдыхающих дамочек начали настаивать, чтобы с ними занималась именно я.

Приятно, конечно, но лишь бы мне такая популярность боком не вышла. Даже в Кирсановке, в нашем спортивном клубе, где у тренеров зарплата совсем смешная, за клиента настоящая война идет. Одна наша инструкторша, Лизка, стала выпендриваться, рекламировать женщинам: мол, только после ее занятий можно реально похудеть. Какие-то диеты им советовала, по группе крови питание рассчитывала. И явно ведь никакой научной основы: просто журналов начиталась. Ну, а клиентки развесили уши, стали в ее группу перебегать. Даже жена Емели – уж на что разумная тетка! – а тоже клюнула. А у нас плюс ко всему еще и зарплата сдельная. Если у тебя в группе пятнадцать человек – большая. А если трое – ясное дело, маленькая. Ну, мы все, как только стали реально меньше получать, Лизку быстро выжили. Всего-то несколько инцидентов: то у нее ключи от спортивного зала исчезли. То формы в ее шкафчике не оказывалось. А уж если она просила ее подменить – никто не соглашался, клиенты впустую приходили. Вот и сбежала.

Не устроят ли и мне обструкцию местные инструкторы?..

Но делать нечего. Я добросовестно отработала занятие, закрыла зал и вошла в тренерскую – переодеться. Хоть было поздно, тут пила чай одна инструкторша. Мы с ней познакомились еще днем – звали ее Марьяна. Какая-то вся неуверенная, дерганая, виноватая. Глаза бегают, руки влажные. Похоже, именно от нее клиенты перебежали ко мне – я бы сама с такой заниматься не стала. Но, конечно, выживать ее мне ни в коем случае не хотелось. Не потому, что я добрая – просто как бы самой не вылететь. Кому нужны сотрудники, которые, едва устроившись на работу, тут же затевают склоки?!

Я взглянула на девушку виновато – но Марьяна в ответ лишь улыбнулась. Да еще и сочувственно спросила:

– Ну, ты как? Устала с непривычки?

– Да есть немного… – пробормотала я.

– Иди тогда, отдыхай, – заботливо напутствовала она. – Надо выспаться. У тебя завтра весь день расписан.

Взглядом, правда, меня наградила злобным – но я убедила себя, что мне это показалось. Вряд ли Марьяна на меня злится. Небось только рада, что я работаю вместо нее, а она в тренерской чаи гоняет.

Я быстро оделась и вышла из спортивного корпуса. Ох, а на улице так хорошо! Весна, высокое, чернильно-черное небо, одуряющие запахи первых цветов. Вот честное слово, если бы кто меня, как инструктора, спросил: что полезнее? По два часа на дню пыхтеть в душном спортивном зале – или быстрым шагом пройтись по прекрасному парку? Я бы ни секунды не сомневалась, ответила: куда лучше для организма погулять в хорошем темпе. И легкие проветриваются, и сердце тренируется, и калории, что тоже немаловажно, сжигаются.

Я хотя и устала, а шагала бодро. Слева уютно светились окошки бассейна. Может, ну его, этот сон? Загляну сейчас к Степану. Извинюсь, что не попала на ужин. Снова увижу его сильное красивое тело, волевой взгляд, мощные, тренированные руки…

Но я удержалась от искушения. Лучше завтра предстать перед ним отдохнувшей, свежей, с сияющим взглядом.

«Быстро в душ и падаю в кровать», – решила я.

Вошла в корпус для персонала, распахнула дверь своей комнатухи – и мне в глаза вдруг ударил ослепительный свет.

В комнате во все пять лампочек горела люстра. А под ее лучами стояли трое: давешний мерзкий амбал Кирюха. И двое, видно, его помощники – мужчины в черной форме охранников. Моя сумка – пустая – стояла на столе. Все ее содержимое было разбросано.

Едва завидев меня, Кирилл осклабился:

– Вот она, красавица.

Первой мыслью было: бежать. Я сделала шаг назад, но у него реакция оказалась лучше: он втащил меня в комнату и резким броском швырнул на кровать.

– Ты пожалеешь, скотина, – спокойно предупредила я.

От него несло потом и еще был терпкий, очень знакомый запах. Так пахнет от мужчин, когда они хотят женщину. Но я Кирилла сейчас явно не интересовала. Что же он, просто от насилия, получается, возбуждается?

Охранник снова схватил меня. Чуть не носом ткнул в мою же распахнутую сумку. И проревел:

– Где они? Говори!

Я изо всех сил пыталась не терять присутствия духа. Пробормотала:

– Чего ты ищешь, Кирюша?

– Эй, лапа! Хорош прикидываться. Гони сюда наркоту – и свободна.

– Наркоту?!

– Слушай, не строй ты из себя целку-то!

– Но я правда не понимаю.

– Ты. Привезла. Сюда. Наркоту, – раздельно проговорил он.

– Полный бред!

– Лучше отдай сама.

Сроду я дел не имела с наркотиками!

И тут наконец до меня дошло: меня просто подставили! Это мы – скромные тренерши из Кирсановки – выживаем неприятных нам особ разными невинными методами вроде похищения ключей от зала. А здесь, в элитном санатории, действуют по-другому.

Зря я надеялась, что сладкоголосая Марьяна равнодушна к моим успехам. Наверняка это она настучала охране, что новая инструкторша – которая вдруг стала популярной – употребляет наркотики. Ну, и мерзость!

– Подожди, – осадила я Кирюху. – Ты в моих вещах наркоту нашел?

Кирюха переглянулся со своими прихлебателями, и по их лицам я поняла: конечно, ничего запрещенного в моей сумке не обнаружено.

– Тогда пошел отсюда вон, – тихо закончила я. – А то я сама про тебя настучу. Что ты меня изнасиловать пытался.

– Но, но! – прикрикнул он. – Ты за базаром следи!

– А ты следи за своими стукачами! – отрезала я. И уже спокойнее добавила: – Сам подумай. Это вообще невозможно, чтобы инструктор по шейпингу наркотики употреблял. У меня ведь по шесть тренировок в день, и так дыхалки не хватает!

Меня переполняла ярость. Сердце колотилось, как бешеное. Мне ведь повезло еще, что Марьяна всего лишь настучала. А если бы правда – наркотики в мои вещи подбросила?! Но все равно: завтра я ей устрою!!!

…Собирать вещи обратно в сумку я не стала. Просто вытащила из их груды мочалку, мыло, шампунь, полотенце. Приняла душ и рухнула в кровать. Завтра мне предстоял сложный день. Несколько тренировок. Наверняка – встреча со Степаном. И с этой Марьяной тоже надо разобраться.

…Но начался следующий день просто ужасно. Я спешила в спорткомплекс на первую тренировку. Торопливо шагала по парку. Раннее утро, народу никого, птички поют, красота! Я с наслаждением вдыхала ароматы цветов, на душе было легко. Злость на Марьяну, да и на местные, весьма драконовские правила за ночь поутихла. И сейчас я не сомневалась: все у меня будет хорошо! В «Ариадне» меня ждет интересная работа с хорошей, что немаловажно, зарплатой. И, вполне возможно, новая любовь. Хорошо бы сегодня наконец пообщаться со Степой. Или, еще лучше, с восхитительным Костей… От него я балдела куда сильнее, чем от стандартного красавца, тренера по плаванию. Тот просто смазливый, а Костя – сумашедше харизматичный и дико сексуальный.

…В тот момент, когда я мечтала о том, как его губы без всякой сдержанности целуют меня всю, до меня неожиданно донесся такой родной голос. Неужели мысль материальна? Ведь голос принадлежал Константину. Просто обалдеть! Я только подумала о нем – и вот он тут.

Голос доносился из боковой, довольно глухой аллеи. Я против воли глупо заулыбалась и хотела броситься ему навстречу, однако вовремя удержалась. Во-первых, вчерашний случай в столовой меня научил: с высшим менеджментом нужно держать ухо востро и уж, по крайней мере, не бросаться к его представителю у всех на глазах. А во-вторых, хотя слов разобрать не удалось, ошибиться было невозможно: Константин, всегда такой сдержанный, сейчас говорил ласково и даже игриво. Но с кем, с кем?!

Я мгновенно подобралась. Моя первая любовь Юрик когда-то научил меня (среди множества других бесполезных вещей) передвигаться абсолютно бесшумно. Это умение мне еще ни разу не пригодилось, однако я его регулярно оттачивала. Сначала просто для развлечения, а теперь мы с Максимкой в индейцев играли. Он закрывал глаза и пытался по слуху определить, куда исчезла мама…

И сейчас я без проблем подкралась с тылу к лавочке, подле которой стояли двое. Одним из них действительно оказался Константин. Выглядел он, несмотря на раннее утро, безупречно: отглаженный костюм, тщательно выбритое лицо, аккуратная прическа. Но когда я увидела его собеседника – точнее, собеседницу! – у меня перед глазами помутилось. Ей оказалась Марьяна. Та самая инструкторша по шейпингу, что наврала Кирюхе, будто я наркоманка.

Ну, ничего себе! Какие у Марьяны могут быть дела с Константином? Ранним утром? В дальней аллее парка?! Да и выглядит она дай боже. Вся из себя накрашенная, отутюженная, приглаженная, будто не на работу, а на вечеринку собралась. И самым наглым образом клонится к Косте, все норовит на его плече повиснуть. А он особо и не противится.

Мне показалось, что меня ударили под дых. Вроде бы Костя мне ничего и не обещал. Нравился, конечно, но не настолько, чтоб я на других симпатичных мужчин не поглядывала. Я даже подумывала – не далее, как вчера – «изменить» ему со Степаном. Но наглое поведение Марьяны меня просто взбесило. Мысли в голове помутились, и больше всего сейчас мне хотелось подскочить и вцепиться мерзавке в физиономию. Конечно, я этого не сделала. Уже усвоила, что орут и царапаются только в бразильских сериалах. А в жизни всегда лучше выждать и ударить исподтишка.

Потому я просто затаилась за спинкой их лавочки и стала подслушивать разговор. И почувствовала, что просто лишаюсь дара речи. Потому что первая же Марьянина фраза, что я услышала, оказалась такой:

– Ну, Костя, и нашли же вы новую тренершу! Не умеет вообще ничего, а на клиенток как орет!

Впрочем, от Марьяны я других слов и не ждала. Но Костя, Костя! Вместо того, чтоб ее одернуть, он лишь вздохнул:

– А кого тут еще найдешь, в Кирсановке?

– Могли бы и из Москвы выписать кого-нибудь поприличней, – уколола моя врагиня.

Костя же (я просто ушам своим не верила!) ласково ответил:

– Ну, что ты, Марьяночка! В Кирсановке классные специалисты тоже есть! Ты, например!

Марьяна – я из своих кустов видела – от этих слов просто расплылась. Придвинулась к Косте еще ближе, будто бы случайно прижалась к нему своей чахлой грудью и повела совсем уж непристойную беседу. Начала жаловаться на «забитую мышцу, вот здесь, чуть ниже левой груди, вы попробуйте!». А тот – хотя вовсе и не доктор – охотно втянулся в ее игру. Серьезно произнес:

– Ну-ка, давай. Я посмотрю.

Марьяна с готовностью распахнула кофточку, и едва Константин ее коснулся, пропищала традиционный набор про то, «какие у вас сильные руки, меня просто в дрожь бросило!».

Сказать, что я была в шоке – значит, ничего не сказать. Мое предвкушение счастья испарилось в доли секунды. Я стояла, словно оплеванная.

Подслушивать дальше не стала. Во-первых, противно. Во-вторых, я была оскорблена до глубины души. Я-то, дурочка, считала, что нашла в лице Кости своего принца! Он же и вчера меня перед Кирюхой в столовой не защитил, и сегодня проявил себя совершеннейшим кобелем. Сто процентов: надо обольстить Степана. Хотя бы просто назло кадровику.

…А дальше беды вообще пошли косяком.

На подходе к спортивному комплексу меня ждала еще одна неприятная встреча. На боковой тропинке, ведущей к зданию, я столкнулась со Старцевым. Похоже, тот караулил именно меня. Доктор, в Кирсановке всегда такой ласковый, улыбчивый и безобидный, выглядел сейчас мрачнее тучи.

Я попыталась пискнуть дежурное «здрасте» и проскользнуть мимо, однако он преградил мне дорогу. Мрачно поинтересовался:

– Ну, и где ты вчера была?

И я только в этот момент вспомнила: он же мне вроде как свидание назначал! В девять вечера грозился явиться в гости. Но я из-за дополнительной тренировки появилась в своей комнате только ближе к десяти, а потом еще эта жуткая история с поисками наркотиков. Неудивительно, что про Старцева я просто забыла.

– У меня тренировки только в половине десятого закончились, – начала оправдываться я. – А потом…

Но доктор перебил:

– Знаешь, Лиля. Я не люблю, когда меня выставляют идиотом.

– Да никем я вас не выставляю! – продолжала лепетать я. – Говорю же: я на работе задержалась!

Но он не принял моих оправданий. Назидательным голосом проскрипел:

– А с правилами хорошего тона ты не знакома? Не в курсе, что в подобных случаях полагается звонить? И предупреждать, что задержишься?

«Я бы на его месте тоже злилась, – мелькнуло у меня. – Наверно, цветочки приносил. Шампанское, тортик. И оказался под запертой дверью».

– Да закрутилась я! Забыла!

– Ладно, Лиля, – проворчал он. – Надеюсь, что ничего подобного ты себе больше не позволишь.

Я уже рот раскрыла, чтоб залить собеседника привычным, обманчивым медом («Что вы, Георгий Семенович, вы ведь мой любимый мужчина, просто вчера действительно ситуация так сложилась…»)

Но взглянула в насупленное лицо старичка… Поежилась под взглядом его черных угольков-глаз… И вдруг меня такое зло разобрало! Почему я, собственно, должна оправдываться? Выкручиваться? Увиливать? Да нужен он мне сто лет, этот Старцев!

И я выпалила:

– Слушайте, Георгий Семенович! Шли бы вы лесом! С вашими упреками!

– Что? – Старцев, кажется, слегка опешил.

А я все больше распалялась:

– Непонятно, что ли? Не хочу я с вами встречаться. Ни вчера. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Мое лицо, кажется, раскраснелось, грудь вздымалась. Старцев же, наоборот, обрел хладнокровие. Усмехнулся:

– С чего вдруг такая немилость? Кажется, мы с тобой неплохо проводили время. В твоей, – в его голосе прозвучало презрение, – расчудесной Кирсановке…

«Ага, – пронеслось у меня. – Только тогда я Костю еще не знала. И работала на такой зарплате, что о ресторанах оставалось лишь мечтать. А ты хоть кормил бесплатно…»

Но мужикам – даже психологам – ведь правды не скажешь.

Я лишь отрезала:

– Проводили – а теперь не будем. Все, Георгий Семенович, извините. Я на тренировку опаздываю.

Во время наших прежних встреч Старцев всегда пугался моего резкого тона. Однако здесь, на своей территории, повел себя совсем иначе. Задумчиво взглянул на меня и процедил:

– А пробросаться, Лилечка, не боишься?

Тоже мне, великая потеря.

– Уж как-нибудь, Георгий Семенович! – хмыкнула я. И добавила совсем уж резко: – Или вы меня отсюда уволите? Только за то, что я вам – не дала?..

– А ты самонадеянная, Лиля… – процедил он. – Что ж, каждый сам кузнец своего несчастья. – И наконец отступил с дорожки.

Когда я уже спешила прочь, добавил вслед:

– Попомни мои слова: тебе было бы выгоднее, чтоб я остался твоим другом.

– Я и не против дружить, – усмехнулась я. – Но спать с вами не буду.

Но он будто не услышал. И совсем уж металлическим тоном закончил:

– Я тебя предупредил. Попадешь в беду – за помощью ко мне не обращайся.

– Поняла. Обойдусь.

И я вприпрыжку помчалась к спорткомплексу. Угрозы Старцева я, признаться, всерьез не восприняла. И быстро о них забыла. Тем более что лимит неприятностей на сегодня еще исчерпан не был.

На пороге здания меня уже караулила вчерашняя вредная администраторша. Выразительно взглянула на часы и проскрипела:

– Вы опоздали на работу. На семь с половиной минут.

Кажется, она ждала униженных извинений. Но я, разгоряченная всеми утренними неприятностями, лишь буркнула себе под нос:

– Да пошла ты!

Администраторшу бросило в краску. Она прошипела:

– Ах ты, хамка! Я начисляю тебе штраф. Максимальный.

– Подумаешь, испугала! – ухмыльнулась я. Отстранила тетку и быстро взбежала по ступенькам в здание спорткомплекса.

Пока в дикой спешке переодевалась на тренировку, думала: день начался эффектней некуда. Всего-то девять утра, а я уже успела разочароваться в любимом, нажить себе врага в лице отвергнутого кавалера и нарваться на штраф. Что ж, совсем неплохо…

…Первой моей клиенткой, по счастью, оказалась Катюха – та, что из Тимашевки перебралась на Рублевку. Она, я уже поняла, девчонка была нормальная. На нее и покрикивать можно, и на подколки она не обижается. К тому же сама мне говорила, что предпочитает злых тренеров, у нее только с такими получается добиваться результатов.

Однако сегодня я переборщила. Когда отпустила особенно ехидный комментарий по поводу Катиных мощных бедер, возмутилась даже она:

– Да задолбала ты, Лилька, цепляться!

Но вгляделась в мое лицо, кажется, увидела на глазах невыплаканные слезы и тихо спросила:

– Или у тебя что случилось?

– Да ничего не случилось. Просто настроения нет, – тихо произнесла я. Не рассказывать же ей правды! И добавила: – Извини.

Моя кротость новоявленной богачке пришлась по душе.

– Ладно. Прощаю, – важно кивнула Катюха. И назидательно добавила: – Все равно надо держать себя в руках. Подумаешь, настроения у нее нет! Это, Лилечка, я со знанием дела тебе говорю, – полная ерунда. Вот у меня – действительно проблемы. И то я на людей не бросаюсь.

– Какие у тебя проблемы? – заинтересовалась я.

– Да ну, влипла, как школьница, – пробурчала Катюха. И виновато добавила: – Это все джин с тоником ваш местный…

Для стороннего человека, может, звучит смешно, но я-то прекрасно поняла Катерину. Джин с тоником, который разливают у нас в Кирсановке, напиток действительно коварный, о нем слава по всей области идет. Что там в него подмешивают на нашем заводике полная загадка, однако единственная жестяная баночка объемом ноль пять и крепостью всего двенадцать градусов сшибает с ног даже крепких мужиков. А уж если за напиток берутся девчонки, можно гарантировать, что с одной порции дойдут до полного бесчувствия. Местные девушки про подлую особенность кирсановского джина прекрасно знают и пьют его редко, низкой ценой да элегантной банкой нас не возьмешь. А вот приезжие (в их числе, видно, и Катька) частенько попадают впросак.

– Нашла, что пить! – укорила я.

– А я знала?! – возмутилась Катька. – Сидели с девчонками здесь, в санаторном баре. Взяли сначала по пивку, а к нам тут какие-то ребята подкатываются. Сюда иногда проникают местные, наверное, на входе стольник дают в бар. С виду приличные. И говорят: мол, пиво местного производства совершенно ужасное. Лучше джин с тоником возьмите. Мы и взяли…

– И что было дальше?

– Что, что… – буркнула Катька. – Дальше они нас на речку позвали. Я на эту вашу вонючку сроду не ходила, а тут как в голове помутилось. Там еще джину выпили, потом, сама понимаешь, любовь-морковь… а утром полезла в шкатулку – кольца нет. И часов золотых.

– Да ты что! – ахнула я.

– На самом деле ничего, конечно, страшного, – с деланой небрежностью произнесла Катюха, – у меня все золото застраховано. Муж, Васька, настоял, а то, говорит, ты у меня рассеянная… Есть страховой полис, есть специальный человек, называется страховой комиссар, он в любую точку планеты, если заявление о пропаже подашь, выезжает.

– Ну, и вызывай его, пока не поздно!

– Ага, вызывай. Нужно ведь объяснить, при каких обстоятельствах украли! И чего мне говорить? Расскажу, как действительно было – еще и до Васьки моего дойдет!

Да уж: ситуация не из приятных. Но я смотрела на Катюхино расстроенное лицо – и в моей голове зрел план. Не очень, правда, красивый, но с волками жить – по волчьи выть.

И я вкрадчиво поинтересовалась у Катерины:

– Слушай. Ты вчера в спорткомплекс случайно не приходила?

– Приходила, – кивнула Катя. И подольстилась: – Но у нас ведь с тобой уже тренировка была, а с другими инструкторами я заниматься не хочу. Походила от тренажера к тренажеру, да и завалилась с горя в бар.

Отлично, просто отлично!

– А почему ты с другими заниматься не хочешь? – с деланым равнодушием поинтересовалась я.

– А кто – другой? Марьяна, что ли? – отмахнулась Катька. – Мне она не нравится. Вся из себя ласковая, только результата никакого. Кстати, она мне предлагала с ней позаниматься. Но я отказалась.

Что ж, хорошо все сходится.

И я небрежно произнесла:

– Вот и скажи своему страховому агенту, что ты вчера пришла в спорткомплекс. Переоделась. Кольцо с часами в шкафчике закрыла, в раздевалке. А когда отперла – золота нет. Очень, по-моему, складно. В спорткомплексах, даже в дорогих, всегда из шкафчиков подворовывают.

– Идея хорошая, – сразу загорелась Катька. – Только страховые агенты обязательно требуют, чтоб свидетели были. И где я их возьму?

– А я на что? Могу сказать, что видела, как ты входишь в спорткомплекс с кольцом и часами. А выходишь – без них. Так подойдет?

– Слушай. – Катюха внимательно посмотрела на меня. – Зачем тебе это?

Врать я не стала. Честно ответила:

– Я Марьяну подставить хочу. Ты говоришь, она как раз ошивалась в спорткомплексе. Причем сидела без работы. Значит, могла обратить внимание на твое золотишко. А пока ты на тренажерах была, его из твоего шкафчика стянула. Тем более, у всех инструкторов универсальный ключ имеется.

– За что ты ее подставляешь? – не отставала Катюха. – Чего она тебе сделала?

– Да пустяки, – пожала я плечами. – Сначала нашей охране наврала, что я наркотики употребляю. Ко мне в комнату ворвались, в моих вещах рылись, представляешь?.. А теперь человека, который мне нравится, пытается отбить.

– Злая ты, Лиля, – покачала головой Катька. И задумчиво добавила: – Впрочем, сейчас все злые. Особенно у нас, в Москве. Хочешь, одну историю расскажу? Как раз в тему. У мужа моего, у Васьки, – проектное бюро. Крутое – виллы проектируют, особняки. Дело денежное, но конкуренция дикая. Ведь богатеи за один паршивый проект какого-нибудь коттеджа сотни тысяч баксов платят, ей-богу, не вру! Знаешь, как мой Васька за клиентов борется? Был у него один конкурент, Альфред. Мой его какими только путями не уничтожал! И налоговую на него насылал, и статьи заказные против него организовывал. А недавно Васька мой с Альфредом конкретно схлестнулись. Они вдвоем за очень крупную рыбу боролись. Крутому заказчику нужно было виллу построить на две тысячи квадратных метров, он и искал подрядчика. Выбирал между двумя проектными фирмами. Одна – соответственно, Васькина. Вторая – Альфреда. Ну, и Васек мой прознал, что Альфред этого крутого заказчика на один из своих объектов приглашает. Продемонстрировать особняк, который по его проекту построен. И однажды я услышала, как Васечка начальника охраны вызывает и начинает ему рассказывать, как к тому особняку добраться. Понимаю: неспроста это все. А вечером узнаю: взорвал мой Василий, к чертовой матери, особняк. Ну, в смысле, по его приказу взорвали. За полчаса до того, как Альфред с заказчиком должны были подъехать. Те явились – а вместо дома одни руины, еще дымятся. Заказчик, ясное дело, разбираться, в чем причина, не стал. Просто сразу Альфреда послал и отдал проект моему Васе. Поэтому ты, Лилька, со своими подставами, – назидательно закончила Катя, – еще мелко плаваешь. Но идешь по правильному пути. Ну, что? Вызывать агента? Точно все подтвердишь?

Я пожала плечами:

– Договорились же. Вызывай.

Вряд ли, конечно, Марьяну обвинят в краже – доказательства косвенные. Но шум, который поднимется вокруг нее, явно не понравится санаторному начальству. Уж как минимум вкатят штраф. А то и уволят. Вот и отомщу я ей за все хорошее.

Мне, конечно, было слегка стыдно. И неприятно. Но еще обидней было бы спустить Марьяне ее выходки.

И потом, я уже поняла: здесь, в санатории, правила игры жесткие. И, если не будешь по ним играть, пропадешь.

Бэла

Жизнь в санатории затягивает.

Я в «Ариадне» пять дней, и мне наконец стало здесь нравиться. Да любому бы понравилось: двухкомнатный номер, шикарное питание в ресторане, приятные процедуры, бассейн, красивый парк, вышколенный персонал…

…Только я все вру, конечно. Не в роскоши и не в сервисе дело. Не встреть я здесь доктора Старцева – никакие блага бы меня не радовали, умирала бы от тоски. Чем санаторий отличается от больницы – кроме королевских условий, конечно?

Но здесь был Георгий Семенович… Он ведь всю мою жизнь изменил. Просто человек-загадка. Как такое бывает?! Ему уже явно за пятьдесят, и совсем не красавец, и, хоть и не бедный, деньгами не швыряет. Но мне достаточно только взглянуть на него – сразу настроение поднимается. Эти внимательные, до глубины души тебя пронзающие глаза… Эти его прикосновения, легкие, случайные и вроде бы вполне дружеские – от которых все тело пробирает приятными мурашками…

Нет, у нас не было с ним никакого секса. Старцев, как и обещал, на близости не настаивал. Глазами меня раздевал – это да, и руку порой стискивал так, что никаких сомнений даже у меня, неопытной, не оставалось, понимала: Георгий Семенович действительно меня хочет… Но когда ты до двадцати семи лет доходила в девках… И весь опыт общения с мужчинами исчерпывается мимолетными, студенческими еще, романами… Как-то страшно самой делать первый, самый решительный шаг. Да и бабушкины предостережения где-то глубоко в бэкграунде, конечно, но сидят – старушка мне перед отъездом мозги прополоскала конкретно. Мол, осторожнее там, в санатории. В таких местах сплошь ловеласы работают и отдыхают. Попользуются – и выбросят, как ненужную тряпку.

Я, правда, не понимала, как доктор Старцев может меня использовать. Только разве что переспать со мной, но уж и неизвестно, кто из нас этого хочет больше. Однако я все равно вступать с доктором в близкие отношения не спешу. Мне и так с ним хорошо.

…В первый наш вечер мы, как и договорились, встретились в баре. Полумрак, грохот диска с ненавистным Биланом, развязный бармен, застоявшийся сигаретный запах. В таком месте вальсы не потанцуешь. Но Старцев – вот удивительная способность у человека! – даже пребывание в забегаловке смог сделать праздником. Столик выбрал самый удобный, в дальнем закутке, сразу дистанцировал нас от прочей пьющей-гуляющей публики. Заказал мне клубничный дайкири. А когда официантка, подав коктейль, отошла – протянул небольшую, изящно упакованную коробочку. В первый момент я, глядя на все эти бантики и красивую оберточную бумагу как дурочка, даже подумала: в ней кольцо!.. Но быстро, конечно, изгнала из головы глупые мысли. С чего бы там быть кольцу?.. Да и не собиралась я вовсе, несмотря на все достоинства Старцева, принимать от него подобные подарки.

Однако в коробке оказалось нечто совсем другое. Я сорвала блестящую обертку – и в изумлении извлекла крошечное, очень изящное, в серебряной оправе зеркальце на подставке. Вещичка, безусловно, была красивой, но подарок, наверно, не без умысла? Я непонимающе посмотрела на доктора – и услышала его властный, магнетический голос:

– Взгляни в зеркало, Бэла.

Я послушалась.

Ничего нового не увидела: пухловатое лицо. Несколько встревоженный взгляд. Тщательно вымытые и уложенные, но уже подрастрепавшиеся волосы…

А доктор продолжал:

– Ты хотя бы сама понимаешь, Бэла, насколько ты красива?

Слышать его слова было приятно, хотя иллюзий я не питала. Красота – это не обо мне. Фигура ужасная, а лицо вообще никакое. Нос картошкой, губы толстоваты, глаза скучные, серые. Однако сейчас, в полумраке бара – и под откровенно восторженным взглядом доктора – я вдруг действительно показалась себе очень даже ничего. Со стандартной модельной внешностью, разумеется, ничего общего, но определенный шарм, безусловно, присутствует. И даже сексуальность.

Доктор горячо произнес:

– Ты знаешь, Бэла. Я не самый молодой, много повидавший человек. И, как ты понимаешь, далеко не всю жизнь просидел в этом санатории. Довелось и по миру поездить, и с людьми пообщаться. Всю Европу повидал, и в Америке бывал неоднократно, и в Азии. Но нигде – слышишь, нигде – никогда не встречал женщин, столь красивых, как в России. Таких, как ты.

– Да что вы, Георгий Семенович, – смущенно пробормотала я. – Я совсем не…

– Ни слова больше! – властно оборвал он. И (сейчас со мной уже говорил не влюбленный, но врач) серьезно произнес: – На самом деле твоя, Бэла, проблема – вовсе не лишний вес. А то, что ты себя не любишь, не понимаешь, не ценишь. Да ты посмотри на свои глаза! Они огромные и глубокие, как лесные озера. – В его голосе вновь зазвучали очень мужские нотки. – А твои губы? Любой мужчина все отдаст, если они ему чего-то пообещают… Смотри в зеркало, смотри, – повторил он. – И наслаждайся, и люби себя, и береги.

Повинуясь его непреклонному тону, я вновь взглянула на собственную физиономию. Да, пожалуй, доктор прав. Не фотомодель, конечно, но, может, обычным мужчинам фотомодели и не нужны? За примерами далеко ходить не надо. Богатые папашки, те, кто приводит своих детей в наш садик, фотомоделей меняют по паре штук в год. Сколько раз я слышала, как ребятня (те, кто постарше, пятилетки-шестилетки) друг перед дружкой хвастаются: «У меня новая мама – вице-краса России…» Но только очень редкие «красы России» получали статус постоянных законных мам.

Правда, и мне (со всей моей, как утверждает доктор Старцев, красотой) никто из богатых пап руку и сердце тоже ни разу не предлагал…

И у меня вдруг вырвалось:

– Георгий Семенович! Скажите, зачем вам это?

– О чем ты, Бэла? – удивленно воззрился он на меня.

– Ну, зачем вы ко мне… – я едва удержалась, чтобы не произнести слово «подлизываетесь», но поправилась: – Почему так хотите убедить меня в собственной исключительности?!

Смутить его мне не удалось. Доктор спокойно произнес:

– Я же говорил тебе: это часть терапии.

– Да ладно вам, Георгий Семенович, лапшу вешать! – пошла я в разнос. – Вы б никакой карьеры не сделали – если бы каждую пациентку в бар выводили. Времени работать бы не хватило. Вам от меня что-то нужно. Что?

– Подумай сама, – улыбнулся он.

И опять я оказалась в тупике, потому что не понимала, что я могу ему предложить. Постель? Мою молодую (двадцать семь лет против его пятидесяти) энергию? Или все-таки что-то меркантильное? Гипотетические отцовские миллионы? А может, он с моей помощью в столицу перебраться хочет? За пять дней здесь, в санатории, я уже успела понять: все местные Москву и москвичей искренне ненавидят. Но при этом только и мечтают сбежать из своей дыры Кирсановки куда-нибудь на Тверскую или, на худой конец, в Люблино.

Видно, все сомнения отразились на моем лице, потому что доктор проговорил:

– Хочу тебе сказать, Бэла… просто так, в порядке общей информации… что я – коренной москвич и квартира у меня на Малой Бронной. Закончил Московский университет, там же защитил кандидатскую. Мои методики кодирования от алкоголизма, курения, лишнего веса широко известны и всеми признаны. Когда я работал в Москве, на прием ко мне надо было записываться за месяц, и стоил мой сеанс для одного клиента около пятисот долларов. А в «Ариадну» меня уговорил приехать мой давний приятель, директор санатория Арсений Арсеньевич. Отдохнуть от столичной суматохи – ну, и поработать, конечно, тоже. Я занимаюсь здесь своим любимым делом – помогаю вам, женщинам, стать еще красивее. И одновременно заканчиваю докторскую… Материала для моих исследований тут достаточно.

У меня на душе сразу отлегло, и я улыбнулась доктору:

– То есть я для вас, получается, исследовательский материал?

– О да, и еще какой материал! – Он принял игру. – Чертовски симпатичный и чрезвычайно обаятельный!

И вновь стал серьезным. Коснулся через стол моей руки и произнес:

– Я действительно хочу изменить твою жизнь, Бэла. Хочу это сделать как врач, психолог… – Он сделал паузу, вновь прожег меня углями своих глаз и добавил: – И как мужчина – тоже.

И, будто на заказ, очередная «Виагра» или «Сливки», звучавшая в баре, неожиданно сменились на «Утомленное солнце». Правда, в современной обработке, и исполнял ее некто бесполый, с козлиным голосом – однако ритмы танго никуда не делись. Георгий Семенович подхватил меня, вывел из-за стола к счастью, не на танцпол, а на свободную площадку перед нашим столиком – и закружил в танце. А я (ведь раньше даже на обычных дискотеках, в толпе народа, и то стеснялась) скользила в его объятиях, и совершенно мне было плевать, что все вокруг отставили свои коньяки и коктейли и на меня пялятся, а парочка девиц за соседним столиком откровенно хихикает. Я действительно ощущала себя красивой. Желанной. И, главное, очень счастливой…

Бог его знает, зачем он в меня вцепился. Но проводить со Старцевым время оказалось более чем приятно.

…Мы с доктором теперь встречались каждый день. И в его кабинете, и неформально – гуляли по парку, вместе ужинали, потом заходили в бар. Я (неосознанно, конечно) все ждала, когда Георгий Семенович наконец приступит к главному. Пробьет мою дурацкую оборону, настоит на своем, затащит в постель… Но тот не спешил, и наши отношения так и застыли на полунамеках, комплиментах, касаниях, проникающих до глубины сердца улыбках. Мне, в принципе, нравилось, что в наших отношениях сохраняется интрига, хотя, когда мы с доктором шли рука об руку по парку, меня так и подмывало оборвать наш высоконаучный треп – и затащить его на ближайшую уединенную полянку…

С моим лишним весом тоже пока ничего не делалось – хотя я едва ли не в наш первый вечер сказала Старцеву, что полностью доверяю его методике и, безусловно, хотела бы подвергнуться лечению в соответствии с ней. Однако доктор сразу стал серьезным и прочел мне целую лекцию о том, что врачи, обещающие немедленно, в один час, избавить пациента от проблемы – не более чем шарлатаны.

– Я уже говорил, что прежде, чем излечить, мне нужно лучше тебя узнать, Бэла, – вещал доктор. – Понять твои мотивы, характер, вычислить проблемы со здоровьем, наконец. Я совершенно не хочу, чтобы ты, как бывает со многими, начала придерживаться диеты, худеть, а потом в один прекрасный день вдруг сорвалась.

Я обиделась:

– Значит, мои глаза – вовсе не озера? И все ваши комплименты – просто… часть медицинской тактики, да? Пациент должен раскрыться, чтоб легче было его лечить?!

Когда я дома так взрываюсь или на работе – все тут же пугаются и начинают меня уговаривать: «Да успокойся, Бэлочка, да как ты только могла подумать…»

Старцева же мои выпады, похоже, лишь веселили.

– О, да, Бэла! – кивнул он. – Я тебя раскрываю… препарирую… как лягушечку. Очаровательную, умненькую, сладенькую!

И как прикажете на него сердиться?

Признаю: пока я не смогла вычислить истинные мотивы доктора Старцева. И как он ко мне на самом деле относится. Впрочем, зачем переживать? Разве мне плохо оттого, что он смотрит на меня восхищенными глазами, подарил очень изящное, оно у моей кровати теперь стоит, зеркальце и угощает коктейлями в местном баре? Вон, прочие отдыхающие дамочки, у кого нет поклонников, на меня поглядывают даже с завистью. Да и привыкла я к Старцеву. И даже, наверно, не отказалась бы переехать в его квартиру на Бронную. Впрочем, этого он мне пока не предлагал.

Лиля

Я прожила в санатории уже пять дней и втянулась в местную жизнь. Успехов немало. Клиентки, спасибо моей Катюхе, валом валят. Со Степаном – отчасти нежные отношения. Ему, похоже, дико хочется затянуть меня в койку, но я не спешу. Степа хоть и красавчик, но в «Ариадне» – десятая спица в колеснице. Да и затравленный он какой-то… Кругом и без него полно мужчин. И многие готовы – и на интрижку, и даже на серьезные чувства. Но только стоит ли завязывать с кем-то из них роман? Здесь все на виду: дашь одному – мигом остальные узнают. Тебя сразу уважать перестанут. И до Кости, конечно, тоже дойдет. Я хотя и обиделась на него, но все равно продолжаю о нем мечтать. Даже узнала, в каком коттедже он живет (высший менеджмент, не чета нам, простым людям, проживает в отдельных домиках) и иногда, будто случайно, прогуливалась рядом. Но пока дождалась лишь вежливого: «Здравствуйте, Лиля…»

Впрочем, надежды не теряю.

И первая моя интрига на новом рабочем месте удалась – противную Марьяну я с работы выжила.

Все получилось, как я и думала. Катюха вызвала страхового комиссара, изложила ему нашу версию. Тот (юркий молодой человечек в тщательно отутюженном костюме и блестящих ботинках) немедленно пригласил меня на беседу. Я подтвердила: да, видела, мол, что Катерина заходит в спорткомплекс вся в золоте, а обратно выходит без оного. У человечка еще хватило наглости впериться в меня своими водянистыми глазами и вкрадчиво спросить:

– Может, это вы Катино золото взяли?

Но я, хотя внутренне вся кипела, лишь скромно опустила глаза и с укором произнесла:

– Знаете… мне чужого не надо.

И юноша сразу кинулся извиняться.

А уже к вечеру за Марьяной в спорткомплекс явилась администраторша. Срочно велела той явиться к директору… И больше мы противную инструкторшу не видели. За ужином Степан шепнул мне на ушко, что Марьяну уволили. Причем даже не в двадцать четыре часа, просто велели собрать сумку и немедленно убираться.

– Чего, интересно, она натворила? – Степа внимательно взглянул на меня. – Ты не знаешь?

– Понятия не имею, – развела я руками.

Ни за что не признаюсь в своем не самом красивом поступке… Но разве цель не оправдывает средства? Зато теперь никто не будет ябедничать охране, будто я наркотики употребляю. И на прекрасного Константина (о котором я по-прежнему продолжаю втайне мечтать) не посягнет.

И вообще, Марьяна – дурочка. Возмущало ее, видите ли, что я на клиентов покрикиваю! Да с ними иначе нельзя! Будешь сюсюкать – всю тренировку проваляются на матах. А потом на тебя еще и нажалуются – что ходят, занимаются, а скинуть лишний вес не могут.

Вон, одна из моих клиенток, толстушка Бэла – классический пример. На первом занятии еле шевелилась, гантельки взяла самые крошечные, по триста граммов – курам на смех. И на аэробной разминке вместо того, чтобы прыгать, еле с ноги на ногу переминалась. Ну, и пришлось ей пригрозить: мол, будешь халтурить – на всю жизнь коровой останешься.

Едва она услышала в свой адрес слово «корова», аж позеленела. Не привыкла, видно, москвичка балованная, чтобы с ней в подобном тоне разговаривали. Ну, я, конечно, тут же задний ход дала. Покаянно произнесла:

– Извини, пожалуйста, Бэла. Я виновата. Но только и ты меня пойми: я ведь так сказала вовсе не для того, чтобы тебя оскорбить. Я же как лучше хочу. Чтоб ты уехала отсюда похудевшей, похорошевшей. Да у тебя фигура шикарная! Пропорции – идеально правильные! И ноги красивые. Сбросишь лишние килограммы – вообще красавицей станешь!

– Ну, и работай, занимайся моей фигурой, – буркнула она. И, словно маленькая девчонка, добавила: – Зачем же гадости говорить?

– А потому что, не скажи я тебе гадостей, так и продолжала бы лениться, – вздохнула я. – Слушаться, что ли, станешь, если я сюсюкать буду? – И я елейным голоском произнесла: – Извините, Бэлочка, вас не затруднит наклонить ваше очаровательное туловище и коснуться, хотя бы пару раз, руками пола?..

Бэла фыркнула. На секунду задумалась. Потом решительно произнесла:

– А может, ты и права. Ладно. Гоняй. Иначе действительно не похудеешь.

И покорно взяла в руки гантели по два килограмма каждая.

И дело у нас с ней лучше, чем с кем бы то ни было из клиентов, пошло! Всего несколько раз позанимались, а уже минус три килограмма, и вся такая свеженькая, глаза горят! Правда, может, здесь не только в моих тренировках дело, а она от любви похудела. У Бэлы, оказывается, с доктором Старцевым роман. Я ведь уже говорила: тут, в санатории, все на виду.

Я, признаться, когда об этом узнала – удивилась. Старцев хоть и старикашка, но мужчина еще достаточно интересный. И статус у него в «Ариадне» высокий – он считается самым лучшим врачом, к нему на лечение все пациентки мечтают попасть. Да и замахивался он прежде на девушек видных, вроде меня. И тут вдруг – тихая, невзрачная толстушка Бэла. И по дорожкам парка вместе прогуливаются, и в ресторан он ее выводит, и даже, ха-ха, фокстротики вместе танцуют.

Хотя кто знает? Может, Бэла интересна Старцеву своими скрытыми качествами. Например, как редчайший в современном мире образчик двадцатисемилетней девственницы (в том, что моя клиентка до сих пор хранит невинность, я практически не сомневаюсь).

В любом случае, мне новое увлечение Старцева только на руку. Хоть от меня отстал. На свидания больше не зовет – и даже не здоровается. Ну, и отлично. Кого-нибудь посимпатичней найду. И помоложе. Это в нашей Кирсановке ассортимент мужчин крайне скуден. А здесь, в «Ариадне», их полно.

В общем, я была почти счастлива. Вплоть до рокового события, случившегося на шестой день моей работы в «Ариадне»…

…Утро прошло спокойно. Я выспалась, вместо официального завтрака выпила чаю у себя в комнатухе, а ровно в восемь ко мне на тренировку явилась первая клиентка. Вот это была туша! Никакого сравнения с подтянутой Катюхой или слегка полноватой Ангелиной, или даже явной пампушкой Бэлой. У тех дам, конечно, имелся лишний вес – у Кати пара килограммов, у Ангелины десяток, у Бэлы – килограммов пятнадцать… Но сегодняшняя клиентка оказалась горой. Весовая категория вполне сопоставимая с Кирюхиной. Только лицо у нее было дружелюбное и симпатичное.

– Здравствуйте, меня зовут Елена Ивановна, – представилась женщина и грустно улыбнулась. – Сможете сделать из меня королеву?

– Ну-у, да-а…

Ответить членораздельней я не сумела. Все разглядывала ее огромный живот, толстенные ноги, мощные руки. Подобные габариты никаким фитнесом не убрать. Никакой усиленной программой. Даже если заставить ее отжиматься, как в армии, до темноты в глазах.

Елена Ивановна продолжала:

– Я знаю, что очень толстая. Сегодня взвешивалась: ровно семь пудов.

Кажется, в пуде шестнадцать килограммов. Если умножить на семь, то будет…

– Подумаешь, сто двенадцать килограммов! – бодро воскликнула я.

Женщина печально вздохнула:

– Катастрофа. Димусик от меня точно уйдет.

– А кто у нас Димусик? – бодро поинтересовалась я.

– Муж, – опустила глаза Елена Ивановна. И добавила, будто оправдываясь: – Он вообще-то хороший, добрый. И когда-то меня на руках носил… Раньше, когда только поженились, мы с ним хорошо жили, он мне даже кофе в постель подавал! Я тогда совсем другая была, знаете, как говорят, приятной полноты. Килограммов семьдесят, не больше.

Я недоверчиво взглянула на нее.

– Ей-богу, – поклялась она и вздохнула. – Просто у меня проблемы нашли по женской части, гормоны назначили, и вот. – Женщина сердито шлепнула себя по необъятному бедру. – Муж теперь говорит, что, когда я в машину сажусь, она на бок заваливается… Как будто сам детей не хотел!

– Дети-то получились? – вздохнула я.

– Получились, – кивнула она. – Два сына, одному – семь, другому – десять.

– Ну, вот видите, – утешила ее я. – Главного вы добились. А вес – дело поправимое. Сейчас проведем пробное занятие, составим для вас индивидуальную программу тренировок. А завтра начнем работать, в общей сложности часика по три в день…

В ее глазах заплескался ужас:

– По три? Да вы что? Я не смогу. Я ведь никогда раньше не занималась. И давление у меня вчера сто семьдесят на сто было.

– Давайте мы сейчас еще раз его проконтролируем, проверим пульс… И, кстати. Если вам удастся серьезно похудеть, то вас и гипертония меньше мучить станет. Ведь когда есть лишние килограммы – не только красота страдает, но и здоровье. Вы знаете, что худые в четыре раза реже гипертонией болеют, чем тучные? И в восемь раз реже сахарным диабетом?

Елена Ивановна явно впечатлилась моими познаниями – которые я почерпнула полмесяца назад из случайно включенной программы «Здоровье».

Спортивный зал в санатории был оборудован всем необходимым, поэтому измерить давление проблемой не стало. Может, вчера у моей клиентки оно и было повышенным – но сейчас тонометр выдал сто двадцать на восемьдесят. Да и пульс как у молодой – семьдесят пять ударов в минуту. Я не преминула бодро сообщить ей результаты, и клиентка повеселела.

– Ладно, сейчас проверим, как вы переносите нагрузку. Попробуем потихоньку.

Женщина медленно-медленно, под моим руководством, сделала пять приседаний, потом столько же наклонов вперед. Перешли к вращению корпуса… и тут Елена Ивановна, вся красная от усердия, взмолилась:

– Падаю! Давайте сделаем перерыв!

Я снова измерила ей пульс и давление. Я гордилась собой: когда-то мечтала стать врачом, и вот мое желание почти сбылось. Показатели, конечно, у клиентки выросли, но не фатально: давление сто сорок на девяносто, пульс выше ста. Бог его знает, позволены ли при таких данных физические нагрузки – но ведь в действительности я не врач. С другой стороны, меня уволят, если она будет тут просто сидеть и не заниматься.

И я строго произнесла:

– Так, давайте продолжим. От пяти приседаний ваши пуды не уйдут.

Впрочем, если совсем честно, пуды и от ста приседаний не уйдут. Чтоб сбросить вес, куда важнее соблюдать диету, чем выматывать себя в спортивном зале.

– Скажите, Елена Ивановна, – спросила я. – Вас уже научили, как считать ежедневные калорий?

– Научить-то научили, – вздохнула женщина. – Да как я их дома буду считать? Мальчишки мои пельмени любят. Макароны по-флотски. Пироги. Пончики. Оладушки. Приходится и мне вместе с ними есть.

– Так нельзя! – воскликнула я. – Вам себе надо отдельно готовить. Низкокалорийные блюда. Листья салата с оливковым маслом. Куриную грудку. Морковку тереть…

– Господи, да когда ж я буду ее тереть! – всплеснула руками Елена Ивановна. – Ведь весь дом на мне, трое мужиков в семье. Да еще мой Димусик такой компанейский, чуть не каждый вечер гостей притаскивает – то с работы, то друзей по рыбалке, и каждого накорми, обязательно, говорит, чтобы и салатики, и горячее. А мне что, отдельно на кухне салат жевать?

– Ну, поговорите с мужем и про питание, и насчет гостей, – предложила я. – Он ведь, вы говорите, вас любит – значит, поймет.

– Пробовала уже, – вздохнула она. – Не понимает, злится.

– Ну, поставьте ему ультиматум.

Женщина махнула рукой.

– Какой там ультиматум. Выгонит меня – и все. Я когда сюда уезжала, он сказал, если на тридцать кило не похудею, он от меня уйдет. К молоденькой, стройненькой.

Твари они все-таки, эти мужики, подумала я. Шантажисты несчастные. Но от комментария вслух отказалась. Не те у меня еще с клиенткой отношения.

Я посмотрела на часы. Уже двадцать минут урока прошло. И давление, и пульс у женщины наверняка пришли в норму.

– Ладно, Елена Ивановна, – строго сказала я. – Тогда давайте работать. Возьмите гантельки в руки, делаем наклоны с отягощением… На «раз» вдох, на «два» – выдох и наклон. Начали! Раз – и два… Раз – и два…

Я смотрела, как она пыхтит, еле доставая руками до коленок, но продолжала командовать:

– Выдох делается в момент наклона! Не задерживайте дыхание! И раз – и два, и…

Снова произнести «раз» я не успела – моя клиентка вдруг покачнулась. Ее лицо стремительно заливала пунцовая краснота, глаза выкатились из орбит.

Я бросилась к ней, но подхватить не успела – Елена Ивановна рухнула на пол. Ее глаза смотрели в одну точку, грудь не вздымалась.

– Помогите! – что было сил крикнула я.

В зал тотчас же, будто караулил под дверью, влетел амбал Кирюха.

– Кир, позови врача! – истерически крикнула я. Тот острым взглядом совиных глазок окинул распростертую на ковре клиентку, присел, коснулся пальцами ее шеи и пробормотал:

– Ей уже не врач нужен, а гробовщик.

В тот момент у меня почему-то возникло ощущение, что он чуть ли не ждал этой смерти.

Кирюха уставился на меня и злорадно прошипел:

– Ну, ты, Лилька, попала!

…Дальше помню только яркие картинки. Вот к спортивному комплексу подлетает «Скорая помощь»… Подле моей клиентки суетятся врачи… До меня доносятся обрывки фраз: «У нее гипертония… а инструктор ей такую нагрузку дала! Вот сердце и не выдержало». Потом тело, с головой накрытое простыней, кладут на носилки и выносят прочь.

И эта картина окончательно убедила меня в том, что в моей жизни свершился типичный ночной кошмар любого тренера: его подопечный умирает на тренировке.

Теперь, конечно, все. Никакой работы в элитном санатории, да и в родной спорткомплекс меня Емеля обратно не примет. Слухи разлетаются быстро – кто захочет заниматься с инструктором, который довел человека до смерти?! Только ведь на самом деле не доводила я никого. И не было, не было никакой особой нагрузки!! Я своих теток в Кирсановке куда серьезней гоняю, и все живы! Только как оправдываться, я абсолютно не представляла. Надо писать заявление об уходе и паковать сумку.

Но даже собрать вещи мне не дали. Едва труп моей клиентки вынесли из спорткомплекса, ко мне подошел Кирюха. Я с удивлением заметила: его обычно злые глаза сейчас смотрят даже сочувственно. И за плечо он меня взял без обычной грубости. И голос почти ласковый:

– Пойдем, Лиля. Тебя Арсений Арсеньевич хочет видеть.

Директор санатория. Давешний седой карлик. Такому точно ничего не объяснишь. Надо виновато кивать, со всеми обвинениями соглашаться и поскорее прочь из этих стен. Расставаться мне с санаторием совсем не жаль. Но очень грустно, что я так и не доказала Косте, что достойна быть рядом с ним.

…В кабинете присутствовал один только директор-тролль. Сесть он мне не предложил. Едва Кирюха втолкнул меня в кабинет, вскинул голову от бумаг и коротко произнес:

– Руки бы тебе вырвать.

Я молчала. Наш Емеля, когда в гневе, насылает на головы подчиненных куда более страшные кары – однако все мы до сих пор живы.

– Идиотка. Бестолочь. Ты понимаешь, что нас всех подставила?!

Пусть пошумит. Чем громче крики, тем быстрей ярость схлынет.

Однако плохо я знала местного начальника. Больше никаких наездов не последовало. Арсений Арсеньевич коротко велел:

– Подойди.

И перекинул мне через стол отпечатанную на принтере бумажку. Я прочитала:

«Я, Бодрова Лилия Леонидовна, паспорт серии 45 06 номер 408468, выдан 13 ноября 2007 года УВД г. Кирсановка, обязуюсь выплатить семье пострадавшей 30.000 (Тридцать тысяч) долларов США. Число, подпись».

Я изумленно взглянула на шефа. Пробормотала:

– Что за ерунда?

– А ты думала просто так уйти? – равнодушно пожал плечами директор.

– Но с какой стати я должна платить?

– Считаешь, мы тебя бесплатно покрывать станем? – усмехнулся он.

Я разозлилась:

– Пожалуйста, не покрывайте! Я здесь вообще ни при чем.

– Тебе заключение о смерти показать? Не вопрос, врачи со «Скорой» оставили.

Он швырнул мне официальную, с двумя подписями и печатью бумагу.

«Острый инфаркт миокарда, спровоцированный чрезмерной физической нагрузкой», – прочитала я.

А директор продолжал давить:

– Поэтому, Лилечка, никаких сомнений нет. До смерти свою клиентку довела именно ты.

– Не доводила я никого! Она от силы десять приседаний у меня сделала! От этого не умрешь!

– Это ты, – директор плотоядно улыбнулся, – ее мужу будешь рассказывать. И ее детям. Двух сыновей сиротами оставила. Хочешь, устрою вам теплую встречу?!

Я представила, какие слова сказала бы человеку, который, не дай бог, угробил бы моего Максимку, и пробормотала:

– Нет… Не надо.

– Или, может, ты в милицию хочешь? – повысил голос Арсений Арсеньевич. – Я тебе и ментовку организую. Будешь свои оправдания в КПЗ лепетать! – И злорадно добавил: – Только гарантирую: тебе не поверят.

Я еще раз пробежала глазами расписку. Нет, конечно, я не хочу в милицию. И с родными погибшей клиентки встречаться не хочу. Но тридцать тысяч долларов – сумма для меня абсолютно нереальная.

Я твердо произнесла:

– Можете звонить в милицию. Платить я не буду.

– Дура, – спокойно произнес директор.

И действительно взялся за телефонную трубку. А я лихорадочно размышляла над ситуацией. С какой стороны ни взгляни, выходило, что милиция, следствие и суд для меня выгодней. В умышленном убийстве точно не обвинят, а причинение смерти по неосторожности – статья, кажется, не очень серьезная. В худшем случае пару лет дадут – и то, скорее всего, условно.

Однако директор явно звонил не в милицию. Он лишь коротко буркнул в трубку:

– К Воробьеву ее.

И в кабинет тут же ввалился амбал Кирюха в сопровождении верной парочки прихлебателей. Я даже пикнуть не успела – меня подхватили под руки и куда-то поволокли. Сначала по коридору, потом по лестнице, мы миновали первый этаж, но на улицу не вышли, стали спускаться ниже, в подвал. Темный коридор, запах сырости, сумрак, ни единого окна, толстенные стены. Наконец, довольно просторная комната. Тускло освещенная, без единого окна. И в ней человек, от одного взгляда на которого сердце мое ухнуло и провалилось куда-то глубоко-глубоко. Вроде обычный мужик. Тщательно выбритый, с аккуратно зачесанной челочкой и подстриженной полоской усов. Но его глаза! Светло-серые, почти белые, с крошечными черными точками зрачков, они буравили, проникали в душу, убивали…

Я инстинктивно отпрянула. Но бежать было некуда – за моей спиной держал оборону Кирюха со своими приспешниками. Белоглазый дядька подошел ко мне почти вплотную. Схватил за подбородок. Еще раз внимательно – будто натуралист, только что наколовший на иголку очередную бабочку – просверлил меня своим взглядом. И вдруг резким движением ударил в живот.

Юрик, профессиональный каратист, когда-то учил меня, как надо держать удары. Напрячь мышцы, а главное – отпустить боль от себя. Представить, что бьют не тебя – манекен. Я даже пыталась освоить эту науку. Однако сейчас она мне совсем не помогла, потому что меня пронзила нереальная боль. До кончиков пальцев. А страшный дядька спокойно выждал, пока я отдышусь – и врезал снова. Еще больней. А, когда я стала оседать на пол, подхватил под мышки и доверительно произнес:

– Это ведь только разминка.

За его спиной я увидела блеск каких-то ужасных стальных инструментов и пылающий камин.

…А еще через десять минут расписка – с моей подписью! – уже лежала у директора в сейфе.

– Теперь пошла отсюда, – брезгливо велел Арсений Арсеньевич. – И на глаза мне больше не попадайся.

Я, как во сне, вывалилась из его кабинета. В предбаннике меня ждал Кирюха. Прежде безжалостный, сейчас он потрепал меня по плечу и посоветовал:

– Пойди. Отлежись.

– Что? – Его слова доносились до меня, как сквозь толстый слой ваты. Голова кружилась. Я покачнулась – и Кирилл еле успел меня подхватить. Придержал за плечи, досадливо забормотал в ухо:

– Да успокойся ты! Подумаешь, проблема! За годик рассчитаешься!

Оказывается, не такой уж Кирилл и зверь. Тоже может посочувствовать, и спасибо ему, конечно. Только как мне теперь жить – я все равно не представляла. Я ведь шла на работу в санаторий, чтобы поправить материальное положение. Мечтала о хорошем детском садике для Максимки – у нас в Кирсановке есть один такой. Частный, со светлыми комнатами и нормальными воспитательницами. Прежде он был нам не по карману, но с зарплатой, что посулили мне в «Ариадне», вполне можно было бы Максимку туда определить. И купить ему, наконец, его первые настоящие джинсы, а то он у меня вечно в дешевых хлопковых трениках ходит. И огромный, как малыш давно просит, «Лего»… Да и сама я мечтала о стольких, в общем-то, необязательных, но приятных пустяках! Хорошая тушь, обновить летний гардероб и еще – соковыжималка для цитрусовых, и пусть мама ворчит сколько угодно, что это бессмысленная трата денег. Но теперь – все. Никакого детского сада, и никаких джинсиков для Максимки, и никакой соковыжималки, и даже неясно, что я скажу маме через неделю, когда принесут очередную квитанцию на квартплату.

Впору было пойти и повеситься в роскошном санаторском парке, и в течение минут десяти я действительно всерьез обдумывала этот малодушный вариант. Но потом перед глазами всплыла беззаботная улыбка Максимки… его непослушная, угольно-черная челка… я вспомнила стишок, который он недавно сочинил: «Я поеду в магазин покупать себе бензин!» Максимка меня любую ждет. Конечно, малыш счастлив, когда я приношу ему подарки. Но если прихожу домой с пустыми руками – тоже радуется. Тому, что его мама – просто оказывается рядом. И как бы ни била меня жизнь, я просто не могу позволить, чтобы Максимушка остался один на свете.

Нужно, наверно, последовать совету Кирилла. Пойти в свою комнату и отдохнуть. А заодно подумать, как выбраться из того тупика, в который я себя загнала.

…Однако отдохнуть не получилось.

Едва я вытянулась на постели, дверь в комнату распахнулась. Степан! Сейчас он показался мне еще красивее: сильный, мускулистый, стройный. Но я смотрела на него – и в душе ничего не всколыхнулось. Слишком я была уставшей и разочарованной.

Я поморщилась. Но он истолковал мою гримасу по-своему. Грациозным гепардом пересек комнату, присел на краешек кровати, заботливо коснулся моей руки. Произнес:

– Лиля, пожалуйста! Я прошу тебя: держись!

Спасибо, конечно, за утешение, от Константина Сергеевича, моей так и не сбывшейся мечты, я бы их с удовольствием выслушала, а ты, гора мышц, мне не нужен.

Я зло выкрикнула:

– Слушай! Шел бы ты! Тебе-то что до моих проблем?

Я действительно хотела, чтобы он обиделся. Психанул, вскочил, ушел. И больше не подходил ко мне никогда.

Но Степан моих слов будто не расслышал. Он еще крепче сжал мою руку и виновато пробормотал:

– Лиля… Мне так жаль.

– Да что тебе до меня? – горько усмехнулась я. Едва познакомились – а туда же, жаль ему. – Иди, Степа. Занимайся своими делами.

Но опять мне не удалось его обидеть.

Степан молча сунул руку во внутренний карман джинсовой куртки. Извлек оттуда аккуратную, в кожаной оплетке, флягу. Отвернул крышку, протянул мне, приказал:

– Пей.

Во фляге оказался коньяк. Кажется, хороший. Впрочем, его вкуса я все равно не почувствовала, лишь приятное тепло разлилось в груди. Степа тихо сказал:

– Я тебя понимаю. Сам ненавижу, когда малознакомые люди сочувствовать лезут. Просто мне действительно жаль. Почему я тебе раньше этого не сказал!

– Что ты мне должен был сказать?

– Да многое, – вздохнул он.

Внимательно взглянул мне в глаза и произнес:

– Я ведь тоже полгода назад… свою клиентку угробил.

Я опешила:

– Не может быть!

– Еще как может, – вздохнул он.

И рассказал: ситуация у него оказалась до боли похожей на мою. Клиентка – тоже тетка под полтинник, но выглядела вполне здоровой. Уверяла, что большим теннисом с юности занимается и в походы ходит. А проплыла по его заданию жалкие пятьдесят метров – и вдруг сердечный приступ. В заключении о смерти написано было практически то же самое, что и в моем случае: обширный инфаркт вызван чрезмерной физической нагрузкой.

– И чего? Ты теперь им платишь?! – Я с недоверием на него уставилась.

– Плачу. – Он опустил глаза.

– Сколько?

– Тридцать тысяч долларов.

Точно такая же сумма.

– Но почему ты согласился? Тебя таскали к этому мужику? Белоглазому? Как его – Воробьев?

– Да при чем здесь Воробьев, – отмахнулся Степан. – Детский лепет. Его приемчики только на вас, девчонок, и производят впечатление… Нет. Тот со мной ничего не смог сделать. Тогда они по-другому действовали. Я ведь из Усольца, знаешь, где это?

Конечно, я знала – городок километрах в ста от нашей Кирсановки. Степа продолжал:

– У меня там сестра осталась. Малолетка. Едва тринадцать исполнилось. Они мне ее фотки показали. У школы. У подъезда. Везде. И спокойно так говорят: или плати, или твою сестричку на хор поставим. Ты бы, на моем месте, не согласилась?

– Нет, – мгновенно ответила я. – Я бы сестру увезла. И сама вместе с ней уехала.

– Только у меня еще мама в Усольце живет, – спокойно произнес Степан. – Парализованная, ее с места не стронешь.

– Все равно, – горячилась я. – Нельзя сдаваться! Это не по-мужски!

Он будто не расслышал. Произнес – задумчиво, словно про себя:

– Знаешь, Лиля… Когда это случилось, я все время задавал себе вопрос: почему беда произошла именно со мной? Ведь в жизни ничего на пустом месте не бывает. Может, это мое наказание? Мой крест?

Странно было слышать слова покаяния от сильного, тренированного мужчины. И я насмешливо произнесла:

– Ой, да ты прям проповедник!

Степан не обратил внимания на издевку и продолжал:

– Сначала я тоже был страшно зал. Строил планы мести. Считал, что меня подставили. А потом подумал: ведь все-таки мы работаем в санатории. И здоровый – я имею в виду, полностью здоровый человек – сюда не поедет. Все они тут с кучей болячек, хоть и бодрятся. Так, может, мы с тобой сами виноваты? Действительно недосмотрели?

– Да чего там досматривать? Не знаю насчет твоей, но моя клиентка была здоровая, как конь!

– Откуда ты знаешь? Ты что, врач? Давление ей мерила?

– Мерила! Нормальное было давление!

– Все равно: давление еще не показатель. Фатальные изменения можно только на кардиограмме увидеть. И потом. Говорят, она больше ста килограммов весила – при самом среднем росте. Уверяю тебя: такие люди здоровыми просто не бывают.

В его словах, конечно, был свой резон, но все-таки я тренером уже не первый год работаю. И сердечников видеть приходилось. Ко мне в группу одна такая пыталась ходить – под глазами вечно синяки. Легкая нагрузка – и сразу одышка. Я одно занятие с ней промучилась и выгнала. Посоветовала идти в поликлинику, на лечебную физкультуру. Сегодняшняя толстушка, могу поспорить, никаких проблем с сердцем не имела… По крайней мере, до нынешнего утра…

Но Степан продолжал настаивать на своем:

– Понимаешь, Лиля… Я тоже не врач, однако, когда в эту историю влип, столько всего перечитал! И учебники, и в Интернете, и на медицинских форумах спрашивал. Действительно: есть так называемые сердечники, их за версту видно. А есть – с виду абсолютно здоровые люди. Однако сердце их, что называется, на последнем издыхании. И им достаточно самой пустячной нагрузки, чтобы инфаркт случился.

– В таком случае – почему этих теток, ну, твою и мою, до тренировок допустили? Разве они в санатории медосмотр не проходят?

– Проходят, – кивнул Степан. – Но, по-моему, чисто формальный. Знаешь, как справки для бассейна выдают? Или для ГАИ? Жалоб нет? Нет. Ну, тогда давайте фотографию и квитанцию об оплате.

– Все равно: должны врачи отвечать, а не мы!

– Да ладно. Мы на свободе, мы живем – и то хорошо. Могли бы вообще в тюрьме сидеть, – вздохнул Степан. И доверительно добавил: – Я, знаешь, как-то уже свыкся. Не так и страшно. К тому же, если рабочая неделя у тебя проходит без замечаний, сразу часть долга списывают. Я уже почти рассчитался с ними. Всего-то за полгода.

– Молодец, конечно, – хмыкнула я.

Блестящая перспектива: идешь сюда, чтобы подзаработать, а в итоге оказываешься в должниках. И радуешься, что гнул спину бесплатно – всего лишь шесть месяцев!

Степан своей покорностью меня разочаровал. Как, право, странно – до чего оказались похожи и он, и моя первая любовь Юрик… Оба мускулистые, сильные, тренированные. Роскошные тела, а в душе – самые настоящие трусы.

…Степан ушел, а я еще долго лежала без сна в своей крошечной душной комнатке. За тонкой стеной, у соседки справа, выпивали и хохотали. Из комнаты слева доносились тихие голоса (мужской и женский). Тон разговора становился все выше, мужчина убеждал, женщина горячо отказывалась. Вскоре голоса стихли. Теперь в характерном ритме за стеной начала скрипеть кровать. А я, против воли, прислушивалась к звукам чужой любви и готова была выть от тоски. Ну, почему в моей жизни все не так?! До двадцати лет я ждала свою первую любовь – но оказалось, что берегла себя для негодяя Юрика. Задыхалась от тоски на нашем комбинате, мечтала об интересной работе – и вроде бы добилась своего. Освоила новую профессию, стала тренером по шейпингу… но, вместо блестящей карьеры, сижу с огромным долгом. И уютной семейной постели нет, мечусь без сна в чужой тесной каморке. И человека нет, кому просто можно положить голову на плечо, в чьих объятиях поплакать… Был бы хоть Максимка рядом! Зарыться носом в его черные шелковистые волосенки, вдохнуть трогательный запах молока и детства… Но я сейчас даже этого лишена. Дольше мучиться в жаркой каморке не было смысла – все равно не уснешь. Я встала, натянула прямо на голое тело футболку и джинсы, накинула куртку. Пойти, что ли, прогуляться по парку, посмотреть на звезды.

Вышла на свежий воздух, устроилась на одинокой лавочке, посмотрела на небо… Звезды взирали на меня равнодушно и свысока. Их было так много! А я под их холодным светом – совсем одна. Мысли против воли возвращались к моим мужчинам. Юрику. Кольке. Емеле. Я ведь им всем кружила голову. Но сейчас, в сложной ситуации, мне даже не к кому обратиться. И здесь, в санатории, я абсолютно одинока. Степан при всех своих мускулах явно мне не помощник. А Константин – настолько холоден, недоступен… Сегодня, когда случилась трагедия с моей клиенткой, я его мельком видела. Он тоже присутствовал в спортивном комплексе. В ряду многих суетился вокруг бездыханного тела Елены Ивановны. О чем-то переговаривался с врачами «Скорой». Давал указания амбалу Кирюхе. Но на меня – ни мимолетного взгляда. Ни словечка сочувствия. Похоже, Константину просто на меня наплевать. Он – красивый, богатый, живет интересной и насыщенной жизнью. У него наверняка есть девушка. Такая же холеная, недоступная и образованная, как он сам. И что ему до бед какой-то инструкторши по шейпингу?

Но остановить себя я все равно не могла. Мне нужно было его видеть. Прямо сейчас. Немедленно. Хотя бы мельком. И пусть мы даже ни единым словечком не перекинемся, но от одного взгляда на Константина, я не сомневалась, мне сразу станет легче.

Я вскочила с лавочки. Ноги сами собой повели меня через парк к северной оконечности санатория. Там, под покровом древних лип, располагались коттеджи для высшего менеджмента (о, как я теперь ненавидела это словосочетание!). В ближнем к ограде коттедже жил Константин. Конечно, очень мало шансов, что я его увижу. А врываться к нему, когда давно минула полночь, неудобно. Но просто хотя бы издалека взглянуть на его окна. Представить его стройное тело под простыней. Представить, что я делю с ним постель!

В Костином коттедже было темно. Окна распахнуты, ветер тихонько колышет занавески. Единственный человек, который реально мог бы мне помочь – хотя бы своим присутствием! – спал и не ведал о том, как мне тяжело. Я против воли всхлипнула. И только сейчас увидела: на темном крыльце уютно мерцает огонек его сигареты. От моего всхлипа огонек дрогнул, упал, взметнув ослепительную тучу искр, в траву. Константин же ступил с крыльца вниз и изумленно спросил:

– Лиля?!

А я уже плакала в голос и ничего не могла с собой поделать. Костя не стал задавать ненужных, а главное, бесполезных вопросов. Он просто обнял меня за плечи, крепко прижал к себе, уткнулся лицом в мои волосы. А когда из моей груди вырывалось особенно отчаянное рыдание, стискивал меня еще сильней.

Едва я отплакалась, он осторожно коснулся губами моих глаз. Взглянул на меня – губы мокры от моих слез – и прошептал:

– Лиля. Все будет хорошо! Я тебе обещаю!

От этих сочувственных слов я заревела еще горше. Сквозь всхлипы пролепетала:

– Да как же может быть хорошо? Ты разве не знаешь? Елена Ивановна умерла! Умерла на моей тренировке! И директор, этот карлик, сказал, что в ее смерти виновата я! А я на самом деле…

– Лиля, – перебил он. – Не терзай себя так. Я же сказал: все будет хорошо! Мы с этим справимся!

И мое сердце просто запело от радости. Он сказал – мы? Мы – с ним?!

Я уткнулась лицом ему в грудь. От его рубашки, несмотря на поздний вечер, пахло свежестью. От него самого – вкусным лосьоном. И что удивительно: никаких особых мышц, если он и тренировался, то от случая к случаю, но от него буквально исходили флюиды мужской силы. Никакого сравнения со Степаном! Тот, несмотря на свои мускулы, явный слабак. А на этого человека гарантированно можно переложить ответственность.

Я с надеждой спросила:

– Но как справляться? Директор заставил меня расписку подписать. На тридцать тысяч долларов…

Скажи Константин: «Я дам тебе эти деньги», я бы бросилась к его ногам. Однако он ничего не произнес. Просто обнял меня еще крепче. А я пробормотала:

– Мне такой суммы в жизни не заработать. Просто не знаю, что делать. Жить не хочется.

– Не надо так говорить, – твердо заявил Константин. – Выход, Лилечка, есть всегда. Только он не всегда очевиден.

А я предположила:

– Так, может, самое простое? Послать их? И сказать, что ни копейки они от меня не получат?

Лицо Константина стало на секунду безжалостным, жестким – однако он быстро взял себя в руки. Бережно сжал мою голову в своих ладонях:

– Лиля, Лилечка! Ты сама не знаешь, насколько тебе идет быть беззащитной, слабой. Но ты бываешь такой очень редко. Лишь на минутку. А потом снова готова к бою.

«Скажи, что хочешь быть со мной рядом – и я буду слабой, беззащитной и нежной всегда!»

Но Костя снова не произнес тех слов, что я от него ждала. Вместо этого бережно коснулся губами моего виска и сказал:

– Мой маленький, прекрасный, бесстрашный воин…

– Ну, что ты, Костя! – улыбнулась в ответ я. – Я совсем не бесстрашная. – Смахнула с лица остатки слез и добавила: – И мне действительно нравится быть слабой. Но я просто не могу себе этого позволить.

– Вот именно, – тихо закончил он. – Ты не можешь себе позволить сломаться. Ты не сдаешься. Ты готова идти до конца. И даже не представляешь, насколько в своем бесстрашии прекрасна.

– Куда уж мне сдаваться… – вздохнула я. – У меня сын. И мама. Они от меня зависят. Меня ждут.

Он не ответил, просто прижал меня к себе еще крепче. Его губы оказались совсем рядом, глаза мерцали ярче самых красивых звезд. Я вскинула лицо навстречу ему – однако поцелуя не последовало. Костя мягко отстранил меня и произнес:

– Лиля, милая… Давай, пожалуйста, не сейчас.

– Но почему?!

Он накрыл мою ладонь своей рукой и закончил:

– Ты ведь сама понимаешь, насколько твое положение серьезно. Нужно прежде выпутаться из этой истории.

И отступил на шаг. Восхитительная близость, что на пару минут возникла меж нами, рассыпалась в прах. Теперь на его лице снова была маска холодной сдержанности и отстраненности. Он перестал быть моим другом и превратился в начальника. Представителя высшего менеджмента. Будто и не звучали ласковые, сочувственные слова, которые он только что произносил. Между нами словно пропасть разверзлась. Тем более что Костя очень сухо, начальственно произнес:

– Раз уж ты здесь… Расскажи мне о том, как погибла Елена Ивановна. Подробно. Минута за минутой.

Я поморщилась:

– Ох, Костя! Давай не сейчас! Так тяжело вспоминать…

– Пожалуйста, постарайся, Лиля. Мне очень важно знать все подробно.

Несмотря на его делано мягкий тон, сомнений у меня не возникло: прозвучала не просьба – приказ. И снова я подумала, сколь велика пропасть между нами: Костя москвич, человек на хорошей должности, безо всяких, естественно, проблем и долгов, стоит на пороге своего коттеджа и требует у жалкой тренерши по шейпингу подробного отчета…

– Лиля, я жду, – поторопил он.

Я послушно заговорила… и закончила свой рассказ словами:

– Только все равно я ни в чем не виновата. Не может человек от десяти приседаний умереть – даже если у него с сердцем не все в порядке.

– А ты что, медик, Лиля? – взметнул брови Костя.

Вечно он пытается меня принизить! Я запальчиво ответила:

– Не медик, но про инфаркты знаю! Они всегда постепенно нарастают: сначала слабость, потом одышка, потом в сердце колет. И ни один нормальный человек в таком состоянии заниматься спортом не станет – примет валидол и ляжет в кровать.

– Может, Елена Ивановна просто не говорила тебе, что плохо себя чувствует, – усмехнулся Константин.

– Да нормально она себя чувствовала!

– Ладно, Лиля, не психуй, – твердо произнес Константин. – Может, ты и права.

Я с надеждой его спросила:

– То есть ты правда считаешь… я не виновата в том, что Елена Ивановна умерла?

– Скорее всего, нет, – согласно кивнул он. И серьезно добавил: – Только пока преждевременно кричать об этом на каждом углу.

Я внимательно взглянула на Костю:

– Но если я ни при чем – кто тогда виноват?

– Я не знаю. Пока – не знаю. Но прошу тебя: сделай вид, что ты со всем смирилась. Что готова выплатить долг. Веди себя тише воды ниже травы. Потерпи немного – и вопрос обязательно решится в твою пользу. Я обещаю.

Нет, все-таки кадровик явно играет на моей стороне. Он заботится обо мне. Предостерегает. Подсказывает правильную линию поведения.

Костя легонько коснулся моей щеки и с сожалением добавил:

– И еще: сейчас не время, чтобы нас видели вместе. Особенно, – он махнул в сторону ряда коттеджей, – здесь. Это может очень сильно навредить нам обоим.

Костя буквально на секунду еще раз сжал меня в объятиях, а потом с сожалением отпустил. Произнес в его голосе слышалась тщательно скрываемая страсть:

– А когда все закончится, мы с тобой…

Опять это восхитительное «мы с тобой»!

Впрочем, Костя не договорил. Впился в мои губы коротким, требовательным поцелуем. Я была готова растаять в его объятиях – однако поцелуй длился какие-то мгновения. И вот он уже опять отстраняется и, словно бы между делом, спрашивает:

– Кстати. Что у тебя с доктором Старцевым?

– О, господи, нашел, кого вспомнить! – искренне возмущаюсь я.

– И все же? – настаивает Костя.

– Да ничего, конечно!

– Ты давно с ним знакома? – не отстает он.

– Ну… с февраля.

– И какие у вас отношения?

– Говорю же: никаких! Мы и встречались с ним всего несколько раз! Однажды подвез меня, потом еще пару раз виделись. Старцев меня учил машину водить… На площадке в горпарке.

– А я вас, помнится, однажды в ресторане вместе встретил… – задумчиво говорит Константин.

Я счастливо, но недоверчиво смотрю на него: неужели я действительно Косте небезразлична? Неужто он ревнует?

И пожимаю плечами:

– Ну, сходили один раз всего…

И заверяю Константина:

– Только это совсем не важно. Не нужен мне этот старикашка!

– А, по-моему, Георгий Семенович – очень интересный человек, – уважительно говорит Костя.

– Возможно, – киваю я. И с вызовом смотрю на моего принца: – Но с тобой его не сравнить.

– Спасибо, конечно… – несколько теряется Костя.

И делает шаг ко мне. Я жду еще одного восхитительного поцелуя – однако он лишь легонько касается моего плеча. И сдержанно говорит:

– Спокойно ночи, Лиля.

Быстро, будто боится, что какая-то сила вернет его ко мне, уходит прочь. Тихий щелчок закрывшейся двери опять отделяет его мир от моего.

А я остаюсь вся в сомнениях. То ли мне только что в любви объяснились. То ли – просто послали.

…Назавтра у меня был выходной. О том, сколь нескладно течет моя жизнь, я думала всю дорогу домой. Можно ли себе представить, что недавно я следовала тем же маршрутом в противоположном направлении, преисполненная самых радужных надежд и планов.

Но планы не сбылись. Надежды лопнули, словно мыльные пузыри, забрызгав меня с головы до ног грязной пеной.

Престижная и денежная работа обернулась долговой кабалой. Не сильно продвинулись и наши отношения с Костей. Уверенности в себе у меня заметно поубавилось, и сейчас, спустя десять дней после нашего знакомства, я уже сильно сомневаюсь, что смогу его завоевать…

Дорого бы я дала, чтобы сбежать из санатория навсегда и никогда туда больше не возвращаться. Жаль, конечно, навсегда потерять Костю, но спокойная жизнь дороже. Соблазнительная мысль смыться не раз приходила мне в голову. Но всякий раз вспоминались две пошлые фразы. Первая: «Куда ты, на хрен, денешься с подводной лодки!» И вторая: «Пуля догонит». Оба этих высказывания принадлежали дуболому-охраннику Кирюхе. И он произносил их столь зловеще, что поневоле верилось: уйти мне не дадут.

Итак, в один день все перевернулось с ног на голову. Обещанный мне судьбою рай обратился адом.

Одна радость: из этого ада отпускали домой на побывку. Ненадолго. На выходной.

Я сошла с маршрутки на автостанции. Наш городок, еще совсем недавно казавшийся мне бесконечно унылым в своей провинциальной безнадеге, теперь представлялся милым, уютным, домашним… Не рай, конечно, но очень доброе и радостное местечко. Тополя, крашенные по пояс белым… старушка с сумкой, тащившаяся на рынок… частники, покуривавшие возле своих раздолбанных лайб… Все это выглядело – особенно по контрасту с роскошным и насквозь фальшивым санаторием – таким бесхитростным, спокойным, ничем не угрожающим…

Пятьдесят рублей на такси мне теперь, учитывая мой огромный долг, тратить показалось неразумным, и я решила прогуляться до дома пешком. Однако не успела пройти и три квартала, как лицом к лицу столкнулась с директором кирсановского спорткомплекса Емельяном Петровичем.

– О! Лилька! – воскликнул мой бывший начальник и любовник, и в его словах слышалось столько неподдельной радости, сколько я не слыхивала от всех отдыхающих и служителей в «Ариадне» за всю неделю. – Ты здесь, в городе? Тебя что, уволили? – В его вопросе прозвучала надежда, и я была ему за это благодарна.

– Если бы уволили! – вздохнула я.

– А что случилось? – с искренним участием вопросил он. – На тебе лица нет.

Его голос прозвучал столь заботливо, что я чуть не разрыдалась от его сострадания.

– Ну, пойдем, пойдем, – ласково обнял меня Емельян, – все мне расскажешь…

Так я снова оказалось в том месте, с которым, как считала, распрощалась навек: в своем старом милом спорткомплексе, в кабинете Пугачева.

Емельян налил мне коньячку. Спроворил и лимончик, и сыр порезал, и фрукты в вазу положил. Заставил меня выпить, закусить – а после я и сама не заметила, как рассказала ему все, что случилось (избегая, разумеется, каких бы то ни было упоминаний о Константине).

Бывший начальник искренне сопереживал моим злоключениям. В конце рассказа я расплакалась, и он подсел ко мне на спинку кресла и стал утешать.

Утешения закончились на его диване в комнате отдыха. Странно, но в медвежьих объятиях Емельяна мои горести и печали и правда словно съежились, отступили. Я стала чувствовать себя гораздо бодрей, воодушевленней и даже готовой на подвиги. И еще мне было приятно, что я утерла нос холодному Константину. «Не сейчас, да нельзя, чтобы нас видели…» Вот и получай! Хотя о своей измене я ему, конечно, никогда не расскажу.

Завернувшись в простыню, я встала и выглянула в окно. Как раз пошел дождь, настоящий ливень – первый в этом году с молниями, раскатами грома. Он словно смывал и с улиц города, и с моей души всю ту муть, что осела в ней за прошедшие дни.

– Как ты думаешь, что мне теперь делать? – спросила я Емельяна. Спросила как мудрого человека, как старшего товарища.

– Представления не имею, – развел он руками. – Даже не знаю, что сказать.

– Может, мне кредит взять и от них откупиться?

– Кто ж тебе тридцать тысяч долларов в кредит-то даст? И как потом отдавать? В нашем городке ты сроду столько не заработаешь, – вздохнул он.

У меня настроение испортилось еще больше. Хоть я знала, что Емельян – тоже не из тех, кто благородно пообещает возместить за меня долг, все равно на душе стало гадко.

– Может, вообще не платить? – задумчиво произнесла я.

– Ну… Они ж вроде твою оплошность покрыли. Чтоб у тебя неприятностей не было с милицией, с родственниками…

– Да в том-то и дело! Не делала я никакой оплошности! И не виновата ни в чем. Мне вообще кажется, Емельян, что-то в этом санатории неладное творится. Какая-то странная там обстановка. Как на секретной военной базе. И эти смерти, якобы от усиленной физической нагрузки… Ты-то сам как думаешь, что там происходит? Или, может, что-то слышал, знаешь?

– Откуда мне знать! – воскликнул Емельян, однако глаза отвел.

Я надавила на него:

– Но ты же с большими людьми из нашего города знаком! И мэр к тебе в сауну ходит, и начальник милиции, и мэрова жена…

– Если ты думаешь, что мы с ними о вашем санатории разговариваем, то глубоко заблуждаешься.

Начальник сидел на диване, полуукрывшись, и его огромные волосатые руки, лежавшие поверх простыни, опять вызвали во мне смутное желание. Мне захотелось, чтобы он снова обнял меня. В кольце его мощных рук я начинала чувствовать себя гораздо более защищенной. Но сначала мне все-таки надо было выведать у Емельяна все, что он знает о санатории. А он явно что-то знал, я это чувствовала. Я воскликнула:

– Неужели наши местные силовики: милиция или даже ФСБ не пытались выяснить, что там, в «Ариадне», творится?

– Ой, – поморщился Пугачев, – нашим ментам и даже чекистам санаторий не по зубам. У «Ариадны» наверняка крыша в области, а то и в самой Москве. Что наша милиция против санатория может поделать? Ну, приедут, походят, потупорылят, получат очередной конверт – и отвалят в сторонку…

Я и без Емельяна не сомневалась: обращаться за помощью в нашу ментовку – себе дороже. После его заявления уверилась в этом еще больше.

– А бандиты местные? Может, их на «Ариадну» натравить?

Я пыталась обсудить с директором все способы: как я могу отбиться от того колоссального долга, что на меня повесили. Все-таки Емельян человек в городе не последний и к тому же весьма информированный. Вариант искать защиты у кирсановских бандитов я тоже в уме держала – тем более что мой давнишний ухажер Колян теперь играл среди них видную роль.

– Бандюкам нашим «Ариадна» тоже не по зубам, – покачал головой Пугачев. – Санаторские охранники сами без всякой крыши их скушают и косточек не оставят.

– Ну, так что же мне все-таки делать, Меля?! – воскликнула я, назвав любовника игривым именем, которое произносила только в моменты нашей самой интимной близости. Я в мольбе простерла к нему руки – но предательская простыня, в которую я была закутана, съехала с плеч и обнажила грудь.

При виде ню глаза Емельяна замаслились, и он хриплым голосом сказал:

– Иди ко мне.

– Нет, ты сначала скажи, – я запахнула простыню и отодвинулась от него как можно дальше, даже уселась на подоконник, – что в санатории происходит? И что делать мне?

– Что тебе делать? Не знаю, – удрученно покачал головой Пугачев. – Но обещаю: я подумаю. И, может, чем-то сумею помочь… А вот насчет того, что там происходит… Слышал я всякие сплетни… Но, повторяю, это не более чем слухи, никаких фактов или тем более доказательств у меня нет…

– Ну, и? – поторопила я Емельяна.

– Для чего санаторий существует официально? Чтобы разные богатые дамочки из столиц вес там сбрасывали. Так вот, я думаю: может, на них разные не опробованные методики похудания испытывают? Какие-нибудь новейшие и непроверенные таблетки, допустим. А тетки таблеток не выдерживают и потому помирают. Во всяком случае, то, в чем обвиняют тебя и этого тренера по плаванию, как его там…

– Степана, – подсказала я.

– …Да, Степана… Что вы клиенток своими упражнениями загоняли до смерти – полная чепуха. Ведь ты же сама рассказываешь, что толстушке ты и давление мерила, и нагрузки давала щадящие… Не могла она от одной физической активности помереть. Это я тебе как тренер с двадцатилетним стажем официально заявляю. Поэтому и тебя, и Степана просто подставили.

– А зачем?

– Как – «зачем»?! Затем, чтоб власть над вами получить. Поработить вас. Я ведь еще одну сплетню про вашу «Ариадну» слышал. Что этим дамочкам, что похудеть желают, в санатории еще и сексуальные услуги оказывают. И занимаются постельным обслуживанием не какие-нибудь специальные стриптизеры – стриптизерам платить много надо, – а персонал санатория. Массажисты, тренеры, врачи. Ведь мужики – существа гордые (потому что, честно говоря, в большинстве своем глупые). Иного ни за какие деньги с богатой жирной коровой лечь не заставишь. А когда этот мужик становится кем-то вроде раба – ему ничего делать не остается. Поэтому, может, мужики тамошние не только свои прямые обязанности исполняют, но и сексуально своих клиенток ублажают… Тут ведь главное – гордость свою куда поглубже засунуть, а дальше все как по маслу пойдет… Может, и Степан, и этот Константин, к которому ты так неровно дышишь, и твой старикашка доктор Старцев, который тебя машину водить учил…

Я ведь от Емельяна своих ухажеров не скрывала – у него жена, а я что, рыжая? Его их наличие даже, кажется, дополнительно распаляло. Но сейчас, по-моему, в нем заговорила ревность. Да и рассказывал он о мужской проституции с таким знанием дела, что я спросила себя, не приходилось ли, часом, и ему когда-то ублажать старых, но власть имущих дамочек? А что, он и сейчас неплох, хотя и несколько заплыл жиром, а в молодости, похоже, парнишкой был очень видным. Вслух я, естественно, ничего не сказала – тем более что Пугачев продолжал разглагольствовать:

– Главное, первое отвращение преодолеть и в койке оказаться. И если уж мужик с кем лег – все само собой получается. А для особо сложных случаев – «Виагру» придумали…

Я представила Костю или Степана в объятиях жирной клиентки – и меня чуть не стошнило. Кстати, про мою симпатию к санаторскому кадровику я ему не рассказывала.

– С чего ты взял, – буркнула я, – что я к Константину неровно дышу?

– Можно подумать, дорогая, этого не видно!.. Но я же тебе всегда говорил: лучше синица в руке, чем журавль в небе.

Пугачев похлопал рукой по дивану рядом с собой: иди сюда, мол.

– Подожди! А какой тогда интерес санаторскому начальству меня, девушку, в рабыни записывать?

– Ну, во-первых, какие-нибудь богатые мужички тоже могут захотеть похудеть, вот от тебя и потребуют их ублажать. А, во-вторых, представь себе, что кто-то из отдыхающих дамочек (они же там, в столице, все развратные) общество женщин предпочитает…

Я вообразила картину, как ублажаю в постели какую-нибудь старую корову – и мне опять стало тошно.

– Да, перспективку ты мне нарисовал! – вздохнула я. – Лучше в омут головой.

– Обещаю тебе: я что-нибудь придумаю, – посулил мой любовник, но особой уверенности в его голосе я не услышала. – А сейчас иди ко мне.

Не дожидаясь меня, он сам в нетерпении встал, откинул простыню, сделал несколько шагов в мою сторону и схватил своей лапищей меня за руку. Размеры все-таки у Емельяна были чудовищные: и рук, и плеч, и живота, и всего остального.

Я обняла его за шею – и в этот момент у него зазвонил мобильный телефон.

Пугачев аж отпрыгнул. Схватил мобильник, вгляделся в дисплей и прошептал: «Это жена…» Лицо его исказилось страхом. Просто удивительно, насколько этот большой человек боится своей маленькой, некрасивой и старой дуры. Что их связывает, кроме печати в паспорте? Поразительно!

– Да, дорогая, – с фальшивой сладостью проворковал мой голый любовник в трубку.

В ответ раздались вопли. Слов я не разбирала, но, судя по тону, наезд на директора шел конкретный.

– Мне понадобилось зайти на работу, – отвернувшись от меня и краснея шеей, пропел в аппарат Емельян. Телефон разразился на это новой порцией нечленораздельной ругани.

– Да нет же, я работаю над квартальным отчетом, – мучительно соврал мой любовник и нарвался на очередную сварливую тираду. – Ну, как хочешь, милая… – проворковал он и нажал на «отбой».

Досадливо отшвырнул мобильник и повернулся ко мне. Все у него съежилось, и сам он будто стал меньше ростом.

– Уходим, быстро! – скомандовал мне тренер с двадцатилетним стажем. – Домашняя полиция сюда идет.

Долго уговаривать меня не пришлось. Теплота, благодарность (и желание) сменились жалостью к Емельяну и легким презрением. На устах вертелось что-то саркастическое, но я не стала добивать бедного подкаблучника, только в очередной раз подумала, что хватит. Пожалуй, это свидание у нас с ним действительно было последним.

Я принялась не спеша одеваться, а Пугачев носился колбасой по комнате отдыха и кабинету, лихорадочно запихивая в шкаф постельные принадлежности, складывая диван и уничтожая прочие следы моего здесь пребывания. Я не стала его целовать на прощание или шептать нежности – явно ведь человеку не до меня. Просто вышла из директорского кабинета, и все.

Мне опять стало грустно – и за него, и за себя тем более. Энергия, которой зарядил меня было Емельян, испарилась.

…Дождь закончился, но лужи, естественно, никуда не делись. В нашей Кирсановке они полностью высыхают только на десятый день после дождя – при условии, что стоит несусветная жара.

Ноги у меня мгновенно стали сырыми, и я решила все-таки поехать к себе в Березовку на частнике, тем более что пятьдесят рублей при астрономических масштабах моего долга меня явно не спасут. Однако мое благое намерение поскорее добраться до дома опять не сбылось.

Завернув за угол, я лицом к лицу столкнулась со своей лучшей подругой Машкой.

Наш городок – вообще подобие коммунальной квартиры. Мне даже странно слышать, как столичные жители жалуются, что порой годами не видятся с друзьями. В Кирсановке, с ее пятьюдесятью тысячами населения и не захочешь кого-нибудь лицезреть – а все равно случайно встретишь, на улице, в парке или в магазине.

– О! Какие люди! – воскликнула при виде меня Машка. – Каким ветром занесло тебя в нашу дыру? Из ваших-то райских кущ?

Конечно, Машка узнала – слухи по нашему городку разносятся мгновенно – что я получила «элитную» работу в «элитном» санатории. И естественно, сразу начала мне завидовать. Одна ее приветственная реплика чего стоит…

Говорят, что женщины заводят подруг для того, чтобы было кому завидовать. И чтоб одновременно имелся рядом человек, который испытывает зависть по отношению к тебе. Дескать, когда тебе завидуют – это просто приятно. Считается, если у тебя нет завистников – значит, ты ничего не достиг. Ну, а когда чувствуешь зависть ты сама к кому-то – это помогает тебе совершенствоваться, к чему-то стремиться, становиться лучше.

Если утверждение, что подруги нужны для взаимной зависти, правда, то в случае с Машкой оно верно только наполовину. Я никогда ей не завидовала. Вот ни разу, ни чуточки!..

А моя подруга, напротив, завидовала мне всегда, по каждому удобному и неудобному случаю. Завидовала и тому, что я ростом выше и грудь у меня больше, чем у нее. И тому, что я у мужиков пользуюсь большим успехом, чем она (и это тоже правда). В свое время Машка исходила завистью по поводу наличия у меня приставучего Коляна. А потом – по поводу Юрика.

А когда Юра исчез, наградив меня дитем – тоже завидовала (как же, я уже родила, у меня есть маленький, а у нее еще нет). И моя работа в спорткомплексе ей покоя не давала (якобы очень престижная), и мои отношения с женатиком Емельяном… Теперь она, наверно, вся извелась, что меня трудиться в «Ариадну» взяли, на сумасшедшую зарплату… Да уж, действительно, мой заработок оказался воистину сумасшедшим – тридцать тысяч «зеленых» долга…

Однако надо отдать Машке должное – она ни разу не пыталась кинуть мне подлянку. Никогда со мной не соперничала: ни одноклассников не отбивала, ни Коляна, ни Юрика, ни, тем более, Емельяна Петровича. Может, виновата в том ее слишком уж заниженная самооценка – а, может, врожденная порядочность. Или просто боялась мне дорогу перейти. Не знаю. Во всяком случае, проблем у меня никогда с Марией не было, и терок с взаимными обвинениями мы с нею ни разу не устраивали.

И, несмотря на завидки, всегда, когда нужно, Машка мне помогала. Никогда не отказывала, все время шла навстречу. В юные годы перед моей мамой алиби мне создавала. В эпоху жития с Юриком по первому моему требованию исполняла роль жилетки, в которую я выплакивала свои горести. После того, как благоверный слинял – никогда не отказывалась с Максимкой посидеть. И денежкой завсегда меня выручала… Когда я вспомнила о деньгах, меня аж в краску бросило.

Я же Машке пять тысяч должна! Со своим санаторием совершенно про это забыла! Когда десятку от Константина получила – весь аванс растратила: маме на хозяйство оставила, и с Максимушкой мы в парке и в кафе погуляли, и – главная статья расходов! – прикупила себе кое-каких вещичек, чтобы не выглядеть в глазах кадровика Кости и столичных отдыхающих совсем уж провинциалкой. Ну, а Марии свой долг так и не вернула.

Поэтому я приняла теперь самый покаянный вид:

– Машенька, прости меня, склеротичку старую, никак не могу до тебя доехать, денежку отдать! Совсем меня события закрутили! – Машке мое смирение весьма понравилось, и я, не давая ей опомниться, предложила: – С меня кофе с пирожными или бутылка, смотря чего тебе больше хочется, причем прямо сейчас. – Бедный мой Максимка, никак я не доберусь сегодня до моего сыночка!

Подруга моя, надо отдать ей должное, девушка незлобивая, поэтому она повелась на мои извиняющиеся речи и мечтательно протянула:

– М-мм, а у Самвела «Тирамису» вкусненькие… И «Черный лес»… Да и «мартини» там правильный подают… А бутылку совместить с пирожными нельзя?

– Можно, можно, – засмеялась я, а про себя подумала, что в свете огромности моего долга пятьсот рублей, конечно, не деньги, но беда в том, что пятисотка у меня в портмоне – последняя. Что ж, сама виновата: буду долги вовремя возвращать. И если уж забыла отдать – не надо сталкиваться с кредиторами на улицах.

Мы с Марией обнялись и поспешили в бывший ресторан «Аист» (где я некогда познакомилась со своим Юриком). Теперь в том помещении гость нашего города Самвел открыл заведение под гордым названием «Ротонда». Кафе с претензией на модность, которую ему удавалось, как ни странно, оправдывать. Во всяком случае, кофе там варили прекрасный, пирожные действительно были вкусны, а «мартини» подавали в правильных бокалах, с оливкой, льдом и соломинкой.

Пока мы добирались до кафе и усаживались, я дежурно спросила у Маши, как дела, и она немедленно стала жаловаться. Сначала на безденежье (камешек попутно и в мой огород): «Не могу себе к лету ни платья легкого купить, ни босоножек, ни шортиков, ни купальника!» Потом – на отсутствие мужика: «Какие-то огрызки или гопники вокруг. Даже взглянуть на них страшно, не то, что на свидание пойти!» Затем, когда мы сделали заказ и пригубили «мартини», настал черед работы: «Пашу, как лошадь, по три дежурства подряд. Одних уколов ставлю сотни за день, и хоть бы кто из пациентов шоколадкой одарил, не говорю уж денежкой. И зарплата – одиннадцать двести!»

Мне со своими страстями (согласитесь, гораздо более серьезными) даже и вклиниться было некуда в поток Машкиных жалоб. А потом я вдруг поняла: хорошо, что не успела попенять ей на свою судьбу – потому как в голову мне пришла потрясающая идея.

– Слушай, Маш, – решительно прервала я ее, – а не хочешь ли ты устроиться на работу в мой санаторий?

– Гонишь! – недоверчиво воскликнула подружка. – Так меня туда и взяли!

– Дам рекомендацию – возьмут. Я тебе обещаю!

Я фантазировала не на пустом месте. В «Ариадне» действительно требовались медсестры. Я об этом знала наверняка, пару раз разговоры слышала. А Мария – сестричка милостью Божьей. Рука легчайшая! Уколы делает – с укусом комара не сравнить, вообще незаметно. Даже мой капризуля Максим не плачет.

Конечно, когда я предлагала Машке работу в санатории, я совсем не рассчитывала, что там и ее могут подставить, развести на колоссальные бабки. Ведь персонала в «Ариадне» трудится множество. Не всех же в долговую яму сажают! А мне с подружкой под боком работать будет куда веселее. И, главное, может, нам вместе удастся узнать про «Ариадну» нечто такое, что поможет мне скинуть с себя ярмо огромного долга (и сотворить бяку с ее руководителями)? Все-таки Мария – девчонка ушлая и хитрая. К кому хочешь в доверие влезет.

К тому же она медсестра – то есть персона, гораздо более приближенная к эскулапам и их тайнам, чем я, инструктор по шейпингу. А то, что таинственные смерти пациентов в санатории, возможно, связаны с медициной, я, особенно после разговора с Емельяном, допускаю. Может, там и правда какими вредными таблетками людей обкармливают?

Однако о том, что намечаю Марии роль Штирлица, я ей, естественно, и словом не обмолвилась, просто начала горячо уговаривать, особо напирая на отдельную комнату (подруга проживала в «однушке» втроем – с мамой и бабушкой) и на то, что в «Ариадне» много достойных мужчин среди обслуживающего контингента. О том, что подруга может увести у меня Константина, я не задумывалась. Во-первых, за долгое время дружбы она доказала свою абсолютную безвредность, во вторых, не пора ли мне самой выкинуть из головы – и из сердца – Костю с его-то непонятным поведением?

Итак, к донышку пол-литровой бутылки мартини Мария уже выказала готовность занять медсестринский пост в «Ариадне». Мы даже договорились, что, не теряя времени даром, она завтра отправится в санаторий вместе со мной, чтобы быть представленной тамошнему руководству.

Когда мы вышли из кафе, минула добрая половина моего законного выходного, и день клонился к вечеру. А бедный Максимушка так и не дождался пока своей мамочки, которая к нему, видит Бог, всей душой стремилась. Я засунула в рот две жевательные конфеты, чтобы никто дома не учуял запах спиртного, и поспешила в свою Березовку. С Марией мы договорились встретиться завтра в семь тридцать утра на автостанции.

Я еще не знала, что благодаря тому, что втягиваю в это дело Машку, события вокруг таинственного санатория закрутятся вихрем.

…Машку взяли на работу прямо-таки экстремально быстро. Я даже не ожидала. Уже на следующий день она заселилась в комнату неподалеку от моей и отправилась трудиться медсестрой у старой толстой терапевтихи со странной фамилией Нобель.

Машка даже временно забыла про свою ко мне зависть: все повторяла, как она мне благодарна, а также преисполнилась самых радужных надежд, заприметив, сколько среди персонала «Ариадны» необихоженных мужчин. Она и на Степана поглядывала, и на доктора Старцева, но особенно почему-то таяла при виде шкафоподобного охранника Кирюхи. Вот уж герой не моего романа – с его габаритами гориллы, поросячьими глазками и куриным мозгом! Машка же, завидев его, прямо-таки растекалась, становилась пластилиновой и бросала в сторону мужика такие взгляды, что только безмозглый и бессердечный идиот мог их проигнорировать. Впрочем, к таковым Кирилл, очевидно, и относился. К Марии он не подходил, а если их взгляды встречались, сразу хмурился. Мне, разумеется, о своей страсти Мария даже не поведала – видимо, боялась, что отобью. Однако охотиться на такое сокровище, как Кирюха, я не стала бы даже из спортивного интереса.

Мне хватало своих забот – в том числе сердечных. Мужчина моей мечты, красавчик-кадровик Константин, на моем горизонте не появлялся. Раз мы столкнулись с ним лицом к лицу на выходе из спортивного комплекса. Он дежурно улыбнулся и кивнул – я ответила ему тем же. Хотя при виде его изумительных глаз сердце у меня опять сжалось, екнуло. На короткое мгновение я почувствовала себя как боксер в нокдауне или будто получила солнечный удар… О, это сладкое головокружение… Только недюжинным усилием воли я смогла взять себя в руки и твердо решила: в следующий раз одним кивком он не отделается.

Случай представился после ужина. Я подгадала, когда Костя будет выходить из столовой, и, будто бы случайно, вышла следом за ним. Давно заметила: он после еды никогда не спешит уйти. Обязательно какое-то время стоит у входа, курит, думает, улыбается своим мыслям. Я оказалась на крыльце вовремя – кадровик только закуривал. Притворилась, будто заметила его лишь сейчас. Вежливо улыбнулась. Поздоровалась:

– Добрый вечер, Константин Сергеевич.

– Привет, Лиля, – откликнулся он.

И снова лишь дежурная улыбка на отстраненном лице. Весь его вид говорил: поздоровалась – ну и иди своей дорогой. Однако я не собиралась сдаваться. Достала из кармана свои любимые тонкие сигаретки, вынула одну, вопросительно взглянула на Костю – любой бы дуболом немедленно щелкнул зажигалкой. Но тот лишь смотрел на меня с какой-то непонятной грустью во взоре и огонька не предлагал.

Оставалось только пробормотать:

– Константин Сергеевич, у вас зажигалка есть?

И в недоумении услышала холодное:

– Нет.

После чего – Костя просто повернулся ко мне спиной и двинулся прочь. Шел и нервно затягивался. А ведь раньше всегда курил, стоя на крыльце, видно, не нравилось ему на ходу. Только сейчас был готов на все, лишь бы не стоять рядом со мной.

Мои руки, когда я прикуривала от собственной зажигалки, дрожали. Глаза застилали слезы. Из столовой вывалился мой враг, амбал-охранник Кирюха. Он посмотрел на меня, на сигарету в моей руке и хмыкнул:

– Ага. Смолим. А кто трепался, что тренерам по шейпингу дыхалка нужна?

– Пошел ты! – поморщилась я.

Кирюха нахмурился. Сейчас явно начнется: «Да как ты смеешь! Да я тебя!..» Но мне повезло: в этот момент из столовой выплыл карлик, директор санатория. Увидел моего мучителя, рявкнул ему:

– Эй, ты, как тебя…? Подойди.

И грозный стопятидесятикилограммовый охранник поспешно потрусил на его зов. А я выбросила недокуренную сигарету, забилась в свою душную комнатку и ревела в ней часа два. Почему Костя так себя ведет? Неужели я ему совсем не нравлюсь? Или… или он просто не хотел общаться со мной при всех – ведь мы стояли на пороге служебной столовой, из нее в любой момент могли выйти (и вышли!) и охранники, и Арсений Арсеньевич? Но что такого, если бы мы просто покурили вместе и поболтали?.. Почему Костя не намекнул мне, не шепнул: мол, давай лучше встретимся где-нибудь в укромном уголке, без свидетелей?.. Я бы куда угодно за ним побежала…

Но плакала я не только из-за холодности Константина. Меня сейчас любая, даже самая мелкая, неприятность выбивала из седла. Причиной тому был кошмарный долг в тридцать тысяч «зеленых», висевший надо мной, как дамоклов меч. И я была бы глупой и покорной овцой, если бы согласилась считать себя без вины виноватой. Если бы стала отдавать деньги, которые даже в долг не брала. Которыми не пользовалась, не наслаждалась!

Мне надо найти способ избежать расплаты! Я перебирала в уме разные варианты – тысячи вариантов, от соблазнения седого карлика-директора до челобитной самому президенту. Все планы казались мне трудновыполнимыми или недейственными. Кроме одного. Тут, я чувствовала, у меня есть шанс.

Я понимала, что в «Ариадне» происходит что-то неладное. Что это за санаторий, где постояльцы мрут как мухи?! Примерно при одинаковых обстоятельствах, при ничтожных физических нагрузках, на гимнастическом ковре и на дорожке бассейна. Значит, думала я, клиенты изначально нездоровы, а санаторские медики ошибаются и пропускают их диагнозы. Но только здесь ведь работают лучшие из лучших. Нобель, Машка говорила, опытнейший терапевт, а Старцев – вообще светило. Наверно, дело не просто в некомпетентности. Поэтому пациентов здесь, скорее, чем-то обрабатывают. Лечат от ожирения с необратимыми побочными эффектами. Как и чем их врачуют? Не знаю. Может, таблетками или какими-нибудь пластырями… Мне надо узнать, в чем дело. А вот когда я узнаю, в чем повинны санаторские начальники – тогда я с ними смогу торговаться. И в обмен на то, что не разглашу их тайн, они простят мне чудовищный долг.

В любом случае, казалось мне, искать разгадку следует в медицинском блоке.

Как раз там, куда пошла работать моя Машка.

К счастью, мне не понадобилось давать подруге каких-то шпионских заданий или рассказывать, в чем заключается мой интерес. Мария, воодушевленная новой работой, изрядной зарплатой и любовными перспективами, и без того выкладывала мне по вечерам все, что происходило с ней днем. Все, что творилось в кабинете терапевтихи Нобель и коридорах медицинского центра. Я внимательно выслушивала ее рассказы, но ничего криминального, даже оттенка загадочного, в ее повествованиях обнаружить не смогла.

Я же пыталась действовать среди своих клиентов. Женщин, приходивших ко мне заниматься, осторожно расспрашивала, по какому методу они худеют. Какой диеты придерживаются: «кремлевской» или, наоборот, безбелковой? Или, может, сбрасывают вес по гемокоду, или применяют раздельное питание? Дают ли им какие-нибудь таблетки? Или, может, какие-то процедуры проводят? И, странная вещь, которая еще раз утвердила меня в правильности моей догадки и избранного мною пути, – даже те клиентки, что охотно рассказывали о себе, своей семье, своих невзгодах или, наоборот, пытались учить меня жизни, замыкались и отвечали односложно, когда разговор касался диет и прочих методов похудания. У одной из них, Ангелины Амелиной, я даже спросила вроде бы в шутку, не дают ли они подписку о неразглашении. И та мне на полном серьезе ответила: да, даем. Но больше ничего рассказывать не стала.

Поэтому мое расследование пока зашло в тупик.

Ни перспектив вырваться из кабалы, ни Кости – что за нескладная жизнь…

Бэла

Прав оказался отец: здесь, в санатории, я просто переродилась.

Прежде-то никогда не мечтала о Брэде Питте, Расселе Кроу и прочих голливудских красавцах. И о российских звездах, скажем, о Безрукове или Дюжеве, тоже не мечтала. Не потому, конечно, что они мне не нравились. Нравились, еще как. Я вообще схожу с ума от мужчин с харизмой. Но всегда умом понимала, что они не про меня. Знала свое место – которое, к сожалению, совсем не в рядах красавиц. Кому нужна толстуха с невыразительным лицом, к тому же дико неуверенная в себе? У меня и среди обычных-то мужчин поклонников не было… А для того чтоб оказаться рядом со звездой, нужны не только ноги от ушей вкупе с кукольной мордашкой, но еще и особый склад характера. Стервозность. Наглость.

Но я по характеру очень стеснительная. Да еще и воспитывали меня своеобразно. Например, первой английской фразой, которой меня научила бабуля, стала такая: «I am as timid as a rabbit[1]»

Жизнь моя всегда проходила в отдалении от мужчин – что дома сплошное женское царство, что в педагогическом институте, да и в садике нашем из мужчин был только шофер, отцы-богатеи не в счет, они совсем из другой оперы…

Поэтому я прекрасно понимала: доктор Старцев – это мой потолок. Счастье, что хоть такой внимание обратил. Ну и подумаешь, что немолод и некрасив – зато человек интересный. Хорошо образован, галантен…

Хотя врать не буду: я, конечно, поглядывала краем глаза и на других имевшихся в «Ариадне» мужчин. Например, на роскошного тренера по плаванию Степана – восхитительная фигура, каждая мышца прорисована, синие, пронзительные, будто горная река, глаза… Еще мне один из здешних охранников по имени Кирилл не то, что нравился, но как-то будоражил: огромный, ручищи-кувалды, лицо свирепое, с интеллектом явно беда – зато сила первобытная, немереная, так и брызжет. Было и еще несколько особей мужеского пола, про которых приятно было пофантазировать: как они врываются в мой роскошный двухкомнатный номер, прижимают меня к стене и… Дальше совсем неприлично. Впрочем, кого из даже самых тишайших девчонок не посещали подобные мечты? Переспать с брутальным красавцем – вообще классическая дамская фантазия. Психологи давно уже все объяснили: женщина может утверждать, что ей нравятся интеллектуальные хлюпики, но интуитивно, конечно, она ищет самца. Продолжателя рода. Обладателя молодых, сильных генов.

Вот и я, оказавшись в санатории, стала охотно фантазировать на данную тему. Только это вовсе не значит, что я готова броситься в объятия пусть эффектно выглядящих, но по всем остальным статьям сомнительных личностей. К тому же и сами самцы никакого интереса ко мне не проявляли: скользнут равнодушным взглядом и отвернутся…

Поэтому приходилось довольствоваться доктором Старцевым, а грешные мечты загонять куда-то в дальний уголок души.

…И до какой же степени я была поражена, когда сегодня в парке ко мне подошел ОН. Сам! Неожиданно! С широченной, во все лицо, улыбкой!!

…Я возвращалась в жилой корпус после тренировки по шейпингу. Чувствовала себя ужасно. Хотя и сама просила у инструкторши максимальную нагрузку, и на все ее встревоженные вопросы отвечала, будто чувствую себя замечательно, но давались мне спортивные занятия крайне тяжело. А что вы хотите, если я сроду никаким спортом, институтская физкультура не в счет, не занималась, а тут по два часа в день прыгаешь с гантелями или тяжеленным бодибаром? В зале я еще из последних сил улыбалась, а тут, в парке, когда никто не видит, брела еле-еле: плечи опущены, ноги шаркают. Больше всего мне хотелось упасть в весеннюю, влажную от вечерней росы траву и просто умереть.

И тут вдруг мне навстречу выступает ОН.

…Я хоть и пишу здесь большими буквами: «ОН» – а на самом деле этот человек о моем существовании, я так считала, и не подозревал. Такие мужчины – сильные, умные, уверенные в себе – даже небрежного взгляда никогда не бросают на таких, как я. Я знала, что зовут его Константин Сергеевич, ему тридцать шесть лет, работает начальником отдела кадров санатория «Ариадна» и – о, фантастика – не женат! А еще: всегда безупречные костюмы, и галстуки дорогие, идеально подобранные (уж в этом-то я, наобщавшись за год работы в своем садике с элитными отцами, научилась разбираться). В глазах светятся и мысль, и доброта, и ум. И какая при этом фигура!..


1

Я скромна, словно кролик (англ.).

Я заметила: Костей весьма интересуется Лиля, моя инструкторша по шейпингу. Но даже у нее, фантастически стройной, с ухоженным свежим личиком, пока особых успехов нет. Не далее, как сегодня видела: Лиля на пороге служебной столовки подошла к Константину и, медово улыбаясь, попросила зажигалку. А он зажигалки не предложил (хотя у самого в руке дымилась сигарета) и двинул прочь. Она же побитой собакой стояла на крыльце и тоскливо смотрела ему вслед. (Тут я, хоть и не считаю себя завистливой особой, а откровенно порадовалась.)

И вдруг в пустынном парке Костя – целенаправленно – подходит ко мне (я тщетно пытаюсь распрямить уставшие плечи, вымучиваю жалкую улыбку). Он же в ответ широко улыбается. Награждает меня таким взглядом, от которого из самой глубины живота поднимается теплая волна. И весело говорит:

– Могу поспорить: тренировка удалась.

И я, всегда зажатая, не умеющая в присутствии мужчин пары слов связать, кокетливо отвечаю:

– Да уж.

– А кто у вас инструктор? – интересуется Костя.

Я хмыкаю:

– О-о… местная знаменитость. Лиля Бодрова.

Лиля – беспроигрышная тема для беседы. Про нее, мою инструкторшу, в «Ариадне» в последние дни только и говорят. Хотя официально никто, конечно, ни о чем не объявлял, но все знают: у нее на тренировке недавно погибла женщина. По заключению врачей, скоротечный инфаркт, спровоцированный чрезмерной физической нагрузкой. История, на самом деле, темная. Я бы и рада во всем обвинить Лилю, потому что, чего врать, просто завидую ей – ее шикарной фигуре, уверенности в себе, здоровой наглости. Но справедливость заставляет признать: инструкторша не виновата. Лиля, хоть по интеллекту отнюдь не Бисмарк, к своей работе подходит очень ответственно. Да, строга, и на занятиях у нее не похалтуришь, но пульс проверяет постоянно, и за дыханием следит, и лично у меня (хотя я тоже толстушка и человек неподготовленный) еще ни разу никаких неприятных ощущений, кроме усталости, после тренировок с ней не было. Зато лишние килограммы послушно уходят.

И Костя (получается, не права я была, когда считала, что он даже о моем существовании не ведает!), похоже, заметил, насколько я преобразилась. Потому что внимательным взглядом окинул меня всю с головы до пяток и серьезно произнес:

– Знаете, Бэла… Почему-то считается, что мы, мужчины, этого не замечаем… Но вы за последнюю неделю настолько похорошели! Откройте секрет: сколько кило сбросили? Минимум десять, я прав?

Ну, насчет десяти он, конечно, преувеличил, но мне все равно было чрезвычайно приятно. Но больше поразило: Костя, оказывается, знает, как меня зовут. Хотя с чего бы начальнику отдела кадров интересоваться именем одной из отдыхающих?.. Неужели я ему… Да нет, не могу я понравиться такому мужчине. Им, персоналу, видно, просто положено в ряду прочих профессиональных обязанностей общаться с отдыхающими и поддерживать в тех боевой дух.

И я пробормотала, надеясь поймать его впросак:

– Откуда вы мое имя знаете?

И снова увидела в ответ его восхитительную улыбку:

– А вы мое?

– Ну… мне про вас Лиля рассказала, – призналась я.

– Вот как? – слегка опешил он. – И что же она говорила?

«Работай, Бэлка! Шевели задницей! Да не отклячивай ее так! Представь, что на тебя Том Круз смотрит! Или… или этот красавчик Костя из отдела кадров! Обратила на него внимание? Да наверняка! Синеглазый такой, всегда в шикарных костюмах ходит!»

Не знаю, как другим клиенткам, а мне такая шоковая терапия всегда помогала.

– Лиля считает вас эталоном мужчины, – усмехнулась я.

И с удивлением заметила: Костя еле уловимо поморщился. Впрочем, тень недовольства на его лице продержалась какие-то мгновения, а потом он вновь залучился улыбкой. И тоном заговорщика сказал:

– Хотите открою страшную тайну? У меня ведь тоже есть свои, м-мм… – как вы, женщины, говорите? – проблемные зоны. И я – как и вы! – когда есть время, торчу в спортзале, качаю все эти бицепсы, трицепсы… И иногда после тренировки тоже просто готов лечь на траву – и умереть.

Никогда бы не подумала, что такой мужчина может быть недоволен своей фигурой! Вот бы, кстати, увидеть ее всю, как есть – а не под покровом костюма. Ф-фу, да что это со мной? Что за безумные мысли в голову приходят?!

– Впрочем, – беспечно продолжал Костя, – не обо мне речь. Я вам совсем другое хотел сказать, Бэла. Я за вами давно наблюдаю и заметил, что, помимо стремительного похудания, вы за последние дни чертовски похорошели. Вы сюда приехали, скажем так, – женщиной разочарованной, усталой. А сейчас стали будто девчонка. Совсем юная, беспечная… и очень соблазнительная.

Он снова наградил меня таким взглядом, что, честное слово: сорвала бы с себя – и с него! – одежду и отдалась бы прямо тут, в парке, под сенью могучих лип.

Но все-таки странно. Я инстинктивно запахнула поплотнее (чтоб спрятаться от его обжигающих взоров!) кардиган на груди и пробормотала:

– Интересно, вы всем отдыхающим такое говорите?

– Ох, Бэла! У нас за месяц – я, как сотрудник санатория, точно знаю – порядка трехсот клиенток проходит. Так что ответ отрицательный. Не всем. Только самым красивым.

И снова этот дразнящий взгляд. Он что, издевается надо мной, что ли?

И я выпалила:

– Нестыковочка, Константин Сергеевич. Уж я-то к племени красавиц точно не принадлежу.

– А кто тогда принадлежит? – иронически протянул он.

– Хотя бы та же Лиля, – пожала я плечами.

– О, да, она, конечно, красавица, – кивнул он, к сожалению для меня, без всякой иронии. И тут же добавил: – Только мне всегда казалось, что к смазливой мордашке и к точеной фигурке еще и мозги должны прилагаться. Хотя бы в минимальном количестве.

Я уже говорила: лично мне Лиля казалось особой неглупой. Но спорить с Костей я, конечно, не стала. А он продолжал:

– Кстати, Бэла. Я прочитал в вашей анкете, что вы – специалист по раннему развитию детей…

Ну, ничего себе, и это знает! Хотя про раннее развитие я в анкете (которую давали заполнять всем отдыхающим) упомянула лишь мельком, в графе «интересы». Вот запись в графе профессия у меня куда более прозаичная – «воспитатель детского сада». Но Костя, похоже, изучил мои данные более чем внимательно. И тему для беседы тоже грамотно выбрал – про раннее развитие я действительно могу говорить часами.

Впрочем, ему тоже, оказалось, есть что сказать.

– Знаете, Бэла, – он доверительно взял меня под руку, – у меня своих детей хоть и нет, но малышей я очень люблю. И когда у сестры сынишка родился, мой племянник, я ей сразу сказал: буду, мол, его образованием с рождения заниматься. И первую книжку, «Муху-Цокотуху», купил, когда парню всего две недели было. Представляете, как сестра смеялась?

Мы медленно шли по парку, Костя, бережно придерживая меня за предплечье, говорил о том, что мне было реально интересно – чем не счастье?..

– И действительно, читал ему эту «Цокотуху» каждый раз, когда в гости приезжал, – серьезно продолжал Костя.

– А малыш слушал? – заинтересовалась я.

– Да в том-то и дело, что нет! – Покачал головой Константин. – Как все дети. Я надрываюсь, читаю, а он или головой вертит, или, когда уже немного подрос, за волосы меня дергает, страницы рвет… Надо мной вся семья посмеивалась: что, мол, ерундой занимаешься, дай дитю погремушку – и все. Но я на своем стоял, продолжал читать. Только долго получалось без толку. Книжка уже вся изодрана, а ребенок даже на картинках не сосредотачивается, не то, что на стихах… Зато, когда племяннику исполнился год, он буквально в один день научился говорить «мама», «папа» и «дядя». А еще через пару месяцев произнес очень отчетливо: «Пошла муха на базар и купила самовар». Вы представляете? Целое предложение! Из той самой книжки!

Костя рассказывал – и прямо сиял от гордости. Даже не верится, что говорил о племяннике, а не о собственном сыне… Я кивнула:

– Ничего удивительного, такое часто бывает, если заниматься образованием детей буквально с рождения. Они и запоминают целые фразы, и считать быстро учатся. Я, например, очень с кубиками люблю работать. Знаете, такие мягкие, набор из четырех штук, из них еще картинки можно собирать. Вроде бы просто играешь с детьми, строишь из кубиков башни, или, допустим, гараж, и все время повторяешь: «один, два, три, четыре». Или спрашиваешь постоянно: «Сколько у меня кубиков?» Ребенок, конечно, сначала молчит. Месяц молчит, два, три… А потом, в один прекрасный день, начинает перебирать их и считать сам!

– Ловко придумано, – улыбнулся Костя. – Нет, про кубики я не знал. Но племянник и без них научился до десяти считать без проблем. Правда, только в три года.

– Ну, это тоже хороший результат, – похвалила я. И не удержалась, чтобы не похвастаться: – Хотя мои малыши уже в два с половиной счет знают, почти все в группе.

– Да, интересная у вас работа, – с некоторой даже завистью произнес Костя, а я мимолетно подумала: «Впервые встречаю человека, да еще мужчину, к тому же такого красавца, который позавидовал моей должности воспитательницы…»

Мы, между тем, вышли из парка и уже подходили к жилому корпусу. Что ж, сейчас Костя, галантный кавалер, проводит меня до входа и вежливо скажет: «Приятно было познакомиться, Бэла…» И все. Уйдет.

Мы действительно подошли к дверям, и Константин, как я и ждала, произнес, что очень рад был познакомиться и поболтать… Он сделал паузу. Я изо всех сил старалась изгнать из глаз отчаяние и обиду. Константин вдруг сказал:

– Послушайте, Бэла… Что мы с вами все на бегу… Давайте вечером встретимся – если вы можете, конечно. Тут, в санатории, неплохой бар. Помимо коктейлей, еще и кормят прилично. Мы могли бы вместе поужинать, вы бы мне порассказывали еще… Про раннее развитие детей и не только про это. Ну, что? Согласны?

И снова этот интригующий, манящий взгляд.

Я просто ушам своим не поверила и, конечно, не удержалась – выпалила в ту же секунду:

– Да, да, конечно!

– Вот и договорились, – кивнул Константин, и по его лицу было видно: он не сомневался, что я соглашусь. – Тогда в восемь в баре, идет?

У меня аж голос дрогнул, когда я пробормотала:

– Да.

И только когда Костя, приветливо кивнув на прощание, двинул прочь, я вспомнила, что на сегодня – тоже на восемь – я уже назначила свидание доктору Старцеву. Мы договорились, что он зайдет за мной, и мы вместе поедем в ближайший городок, Кирсановку, посидим в какой-нибудь тамошней кафешке. Я даже все сегодняшнее утро и весь день – вплоть до встречи с Костей – предвкушала нашу встречу. Продумывала наряд. Гадала, о чем мы сегодня будем говорить… Но только разве сравнишь Старцева – со всеми его учеными степенями, и бархатным голосом, и умением танцевать – с блестящим, неописуемо красивым Константином?!

«Ну, и пусть приходит. Меня просто в номере не будет, – сначала решила я. – Постучит, постучит – да и уйдет».

Хотя нет, так неприлично. Нужно позвонить Старцеву, что-нибудь соврать: ну, вроде, плохо себя чувствую, перестаралась на тренировке.

«Ага. А потом ему доложат, что я в ресторане была. С другим. Он, конечно, разозлится».

Просто бразильский сериал какой-то: за меня, получается, двое мужчин соперничают! А ведь еще неделю назад я себя считала совершенно безнадежной старой девой!

Правда, у меня с Костей пока ничего нет. Да что там: каких-то полчаса назад я была уверена, что он вообще о моем существовании не подозревает. К тому же, хотя Старцев и цветы мне дарит, и комплиментами осыпает, и мое общество ему явно нравится, и в постель меня затащить хочет, но и только. Лилька, инструктор по шейпингу, как-то сказала, словно бы между делом, что Георгий Семенович ко всем своим пациенткам клеится. И в бар выводит – всех, кто соглашается…

Так что, наверно, насчет того, что двое мужчин соперничают, это слишком сильно сказано. Просто мимолетные курортные романы… Но для меня – с моей чисто женской семьей и сплошь бабским коллективом – даже ни к чему не обязывающий курортный роман и то внове. Два свидания на один вечер – одно с кандидатом наук, второе с первым красавцем санатория – это ведь просто фантастика! Жизнь явно вошла совсем в другую колею!

Лиля

Мой поганый характер точно мешал мне жить.

Мало мне было уже имевшихся врагов – я себе еще и нового завела. Причем им оказалась (кто бы подумать мог!) тишайшая и простодушная пампушка Бэла.

А ведь она до поры была самой моей любимой клиенткой. Хоть и москвичка (а они все снобы), и живет в самом роскошном, триста долларов в сутки, люксе, но держится всегда скромно. На тренировки является минута в минуту, занимается старательно, все мои указания выполняет с ретивостью новобранца, мечтающего выслужиться перед строгим сержантом. И, главное, нет в ней той противной снисходительности, с которой на нас, обслуживающий персонал, вечно поглядывают богатые постоялицы. Обычно-то тетки себя на тренировках ведут будто милость тебе оказывают: ладно уж, поприседаю, пробегусь, проработаю трицепс – но только попробуй меня перегрузить или разозлить: мигом нажалуюсь начальству. Бэла же – вот странно для москвички-богачки! – наоборот, держала себя так, будто меня боится. Да еще и смотрела восхищенными глазами, а однажды и вовсе выдохнула:

– Лиля! Я бы так хотела быть такой, как вы!

– Что ты имеешь в виду? – слегка опешила я.

И она, глядя на меня преданными глазами послушной собаки, пробормотала:

– Быть такой же стройной. Обаятельной. И уверенной в себе…

Я подозрительно взглянула на нее: тихушница Бэлка ко мне клеится, что ли? Не зря ведь Емеля говорил, и инструктора меж собой болтали, что среди столичных клиенток частенько попадаются лесбиянки.

Однако Бэла совсем не походила на девушку нетрадиционной сексуальной ориентации. Да в ней, впрочем, и вообще никакой сексуальности не было – типичная старая дева, несмотря на все свои столичные привилегии.

Мне даже ей помочь захотелось – сильные ведь частенько берут под свое крыло убогих и слабых. Я с ней и занималась с особой старательностью, прилагала все силы, чтобы пампушка, наконец, начала худеть и обрела толику уверенности в себе. И советы давала: научила, например, не тупо замазывать все лицо тональным кремом, отчего оно выглядит совершенно неживым, а лишь сбрызгивать его термальной водой и потом слегка припудривать. И очень радовалась (считая происшедшее и своей заслугой тоже), когда у скромницы Бэлки вдруг вспыхнул роман – пусть всего лишь с доктором Старцевым. Хотя тот и был когда-то моим поклонником, но я совсем не страдала от его измены. Наоборот, очень рада была, что удалось избавиться от домогательств суггестолога. Тот ведь совсем старый, и пальцы у него подагрические, и пахнет от него пылью, и клеится он, все говорят, к любой приехавшей, кто до него снисходит, но у моей пампушки, ежу понятно, прежде и таких мужчин не было…

И насколько жестоко, оказалось, я ошиблась в моей толстушке!

Но расскажу по порядку.

…Тем вечером настроение у меня опять было паршивое. Я устала за целый день тренировок – поди, попрыгай восемь часов практически без отдыха! В обед мы поругались с Кирюхой, а за ужином ничего не случилось. За исключением того, что у стойки раздачи мы случайно столкнулись с мечтой всей моей жизни Костей, и он посмотрел на меня, как на пустое место…

Я не какая-нибудь, конечно, алкоголичка, но выпить после этого мне захотелось смертельно. И, без аппетита покидав в рот безвкусный ужин, я отправилась в бар. Никаких сегодня пижонских коктейлей – мне нужно было просто выпить водки, и побольше.

Но только давно замечено, что спиртное может тебя развеселить, если все хорошо. А коли начинаешь пить в мрачном настроении, алкоголь тебя, наоборот, вгоняет в депрессию. Особенно если употребляешь его без компании. Сегодня именно так и случилось: после четвертой одинокой рюмки в полупустом баре я еле сдерживалась, чтоб не зарыдать в голос. И вдруг… В первый момент я вообще подумала, что у меня глюки начались. Потому что дверь бара вдруг хлопнула, и на пороге показались… моя пампушка Бэла и – Константин! Причем его рука уверенно лежала на ее плече, а моя подопечная вся лучилась от счастья!

Я поморгала: не рассыплется ли видение в прах? Однако ничего подобного: парочка проследовала к уютному угловому столику, Константин галантно отодвинул перед сияющей Бэлой стульчик, уселся сам и снова водрузил руку ей на плечо!.. И заказал подбежавшей официантке клубничный дайкири: «Такая шикарная девушка, как вы, Бэлочка, должна обязательно любить этот коктейль, я угадал?»

Та в ответ глупо проблеяла:

– Да, Константин Сергеич, конечно…

А Костя (мой Костя!) ласково провел ладонью по ее щеке и с напускной строгостью произнес:

– Это что еще за Сергеичи? Чтобы я больше этого, моя хорошая, не слышал!

Я сидела, будто оплеванная. Мне ужасно хотелось броситься к ним и высказать все, что я думаю об их подлом рандеву. Но я, конечно, удержалась и вместо этого потребовала у официантки еще водки. Горе обострило слух, и я без труда услышала, как Костя с легким презрением в голосе произнес (причем обращался он к Бэле):

– Ого, смотри! Твоя инструкторша пошла вразнос!

А та преданно захихикала.

Выносить подобное просто не было сил, и я, не дождавшись своей водки, бросилась прочь. Что за проклятая жизнь! Почему же она меня ничему так и не научит?!

Ночь прошла ужасно. Мне снился Константин – безнадежно уходящий от меня по залитой дождем лесной тропинке, а я бежала за ним, кричала, махала руками, но он даже не оборачивался. Являлись в кошмарах и другие – грозный карлик Арсений Арсеньевич, мрачный Кирюха, трусливо прячущий глаза Степан.

Я проснулась совершенно разбитой и чуть не впервые в жизни испытала стойкое желание опохмелиться. Но все же удержалась и, проклиная все на свете, потащилась проводить свои тренировки.

Первой моей клиенткой по закону подлости, конечно же, оказалась Бэла. Выглядела она, несмотря на вчерашние «дайкири» (сколько, интересно, их было?) совершеннейшим огурчиком: свеженькая, вся лучащаяся, счастливая… И куда только делись ее привычно опущенные плечи, виноватый взгляд, неуверенные жесты? Моя пампушка будто переродилась: столь браво себя чувствовать можно только после ночи с мужчиной. С красивым мужчиной. Желанным. Сильным. Тем, кто был предназначен МНЕ!

Бэла, правда, попыталась гнать пургу. Прощебетала:

– Лиля, чего ты на меня так смотришь? Это совсем не то, что ты подумала! Мы с Костей… мы просто общались! Он ранним развитием детей интересуется, ну, а я в этом специалист! Я ему про методику Монтессори рассказывала, и про кубики Зайцева, и про букварь Бахтиной…

Полный бред. Кубики Зайцева, подумать только!

Мне бы просто промолчать и приступить к тренировке. Вспомнить о висящем надо мной долге и о правилах хорошего тона, что с невиданным упорством вбивала в меня мамуля… Но меня понесло. И я налетела на пампушку. Наговорила ей немало гадостей, самой мягкой из которых было:

– Да на тебе пробы негде ставить!!

И с мрачным злорадством наблюдала, как стирается с ее лица просветленная счастливая улыбка, как щеки Бэлы бледнеют, а глаза наполняются слезами.

Потом она прошептала:

– Вы… не имеете права! Я буду жаловаться!!

И пулей ринула прочь из зала.

Она действительно имела право жаловаться.

Я бессильно опустилась на мат и стала ждать. Грозного Кирюху, что вкатит мне очередной штраф. Или вызова на ковер к карлику. А то и новой встречи с палачом Воробьевым.

Однако никаких страшных санкций, на удивление, не последовало. Через час ко мне на тренировку явилась очередная клиентка, потом следующая, день завертелся – и я поняла, что пампушка меня начальству не заложила. Или побоялась связываться, или (от этих скромниц, я теперь поняла, можно ожидать чего угодно) готовит более изощренную месть. Ближе к вечеру я и вовсе о ней забыла, потому что в санатории произошли события куда более страшные…

…Еще за обедом я краешком сознания отметила: Степана, который последние дни ко мне со своими ухаживаниями не приставал и вообще ходил, как в воду опущенный (если такое сравнение годится в отношении тренера по плаванию), будто подменили. Выступает гоголем, бросает на меня пламенные взоры. Дорого бы я дала, если б на его месте оказался Константин! Но тот на меня даже не смотрел. Да и с чего бы: у него ведь теперь новый, внезапно вспыхнувший интерес – к детским букварям, просто с ума сойти!

Не будь я настолько разочарована и разбита – ответила бы на Степины ухаживания просто назло Косте. Но он ведь этого, скорее всего, даже не заметит…

Поэтому я побыстрее покончила с обедом и постаралась ускользнуть из столовой. Кобели, предатели, самцы! Неужели мой Максимка, когда вырастет, превратится из ласкового, нежного мальчика в подобного мерзавца? Не допущу, ни за что! Нужно приложить все силы, чтобы вырастить его достойным человеком. Однако мелькнула горькая мысль, что на любого благородного всегда находится какая-нибудь подлая Бэла. Которая сначала притворяется невинной овечкой, лепечет умные слова про Монтессори, а когда мужик расслабляется, незаметно опутывает его своими липкими, паучьими сетями…

…Но от мужчин в тот день было никуда не деться.

На крыльце мне преградил путь один из охранников. На его бейджике значилось: «РЫЧКОВ Петр Архипович». Если не считать черной эсэсовской формы, которую носили местные коммандос, Рычков производил очень приятное впечатление. Лет ему было уже за пятьдесят, с седыми волнистыми волосами, стройный, подтянутый – не иначе из отставников. Причем не бывший мент или «эфэсбешник», а именно военный. Чувствовалась в нем армейская несгибаемая косточка. И лицо красивое, с правильными чертами, даже породистое. Лет двадцать назад девчонки по нему, чувствуется, сохли. Да и сейчас он запросто мог бы увлечь какую-нибудь сорокалетнюю соломенную вдовушку.

– Я слышал, Лиля, у вас неприятности? – тихо проговорил он мне, глядя в сторону.

– Ну, имеются, – буркнула я.

– Вы ведь денег много должны? – продолжал он, по-прежнему не поднимая глаз. Ростом он был с меня, а если я надену каблуки повыше, так и ниже окажется.

– Сколько ни должна, все мое, – лихо ответила я, совершенно не понимая, куда он клонит.

– Вы не подумайте, что мне чего-то нужно от вас, – промолвил Рычков и стал медленно, мучительно краснеть, – что я чего-то такого от вас хочу или добиваюсь… У меня есть кое-какие накопления… И я готов их вам отдать… Не в долг, просто безвозмездно…

Тут он впервые поднял на меня глаза – его лицо все стало красным, а взгляд таким воловьим, таким преданным, что я все поняла и мысленно ахнула: да он ведь в меня влюбился!

Я тоже смутилась и пробормотала:

– Да что вы, Петр Архипович! Ничего мне не надо…

А про себя – вот ведь я язвительная зараза! – подумала: да какие там у него могут быть накопления? Двести долларов? Триста?

– Вы не понимаете, – горячо проговорил Рычков, – ведь они, наши начальники, если вы долги начинаете отдавать, и сами определенную сумму с вашего кредита списывают. У меня, к примеру, есть пять тысяч долларов, я дам их вам, вы погасите часть долга, и они еще на столько же его уменьшат. Значит, будет над вами висеть уже не тридцать тысяч, а двадцать… Но вы, Лиля, не подумайте, – заторопился он, – что мне от вас чего-то надо… Просто я хочу вам помочь, – он покраснел еще больше, хотя казалось, что больше уж некуда, и докончил почти шепотом, – потому что вы мне нравитесь.

Мне так хорошо на душе стало и так тепло, что я чуть не расплакалась. Я и жалела бедного Рычкова, и чувствовала к нему огромную признательность – поэтому, наверно, от растерянности не нашла ничего лучшего, чем ответить ему почти грубо:

– У вас и правда есть пять тысяч долларов? Или это вы, – я усмехнулась, – для примера говорите?

– А что, – улыбнулся Петр Архипович, и улыбка у него была мягкая и обезоруживающая, – я не похож на человека, у которого водятся деньги?

– Да нет, – смутилась я, – просто как-то неожиданно… Вы меня совершенно не знаете – и будете мне помогать?

Рычков справился с волнением, краска отхлынула от его лица, и он сказал, прямо глядя мне в глаза – как отрапортовал:

– Я уже говорил, почему хочу помочь: вы мне нравитесь.

– Но зачем вам идти на такие жертвы! – воскликнула я.

– Почему жертвы? По-моему, это в порядке вещей: помогать ближнему своему.

– До встречи с вами я думала, что сейчас в стране заведено как раз наоборот, топить друг друга.

– Просто раньше у вас были неправильные знакомые.

Теперь он смотрел мне прямо в лицо, и я видела, как он красив и обаятелен. Я чувствовала его ласку, ценила его альтруизм, но – вот беда! – ничем не могла ответить на его чувства. Если я вдруг возьму его деньги, нам будет неловко обоим, особенно мне – и это противное чувство останется со мной до конца жизни.

– Нет, – я решительно покачала головой, – взять ваши деньги, Петр Архипович, я ни в коем случае не могу.

Он сразу поник. Мне захотелось подбодрить бедного отставника.

– Почему мы с вами должны строить отношения именно на деньгах! – воскликнула я. – У нас ведь и без того найдется много тем для общения, ведь так? Вы же бывший военный, правда?

– Так точно.

– Значит, можете мне многое рассказать, научить чему-нибудь…

Петр Архипович слегка приободрился:

– Ну, чему я вас могу научить… Наводить баллистические ракеты, разве что…

– Почему ракеты? А стрелять из чего-нибудь менее мощного – ружья, пистолета – вы умеете?

– Чемпион полка среди офицерского состава, – улыбнулся Рычков.

– Вот видите!

Что я могла ему дать взамен его альтруизма, кроме дружбы? Наверно, ничего – но, может быть, для него и хорошего отношения, доброго слова будет немало?

– И потом, – игриво продолжила я, – раз вы такой богач, я очень люблю пирожные. Вы, например, можете пригласить меня в выходной в «Ротонду» в Кирсановке – я там живу.

В этот момент из столовой как раз вышел Степан. Проходя мимо нас, он, несомненно, слышал мою последнюю реплику и окинул нас с Рычковым взглядом одновременно высокомерным, насмешливым – и ревнивым.

– Как я понял, – с офицерской прямотой ответствовал бывший военный, – вы предлагаете мне свою дружбу, ничего не получив от меня взамен.

– Как ничего! – с легким кокетством воскликнула я. – Взамен я получу вашу дружбу. А также поддержку и покровительство.

– Что ж, дружба – это очень много, – пробормотал Петр Архипович и вдруг ожег меня откровенным, очень мужским и жаждущим взглядом, у меня аж горячо внутри стало. – Известны случаи, когда приятельские отношения между мужчиной и женщиной превращалась… Отставить! – перебил он сам себя, и глядя прямо мне в глаза, сказал: – Вы дарите мне надежду, Лиля. Не боитесь?

Я видела, как по дорожке парка уходит Степан. Он дважды на нас обернулся.

– Вы благородный человек, Петр Архипыч. Я уверена: вы не сделаете ничего, что огорчило бы меня.

А сама подумала: «Ах, где ж вы раньше были, Петр Архипович… Зачем же я так поздно родилась… Как жаль, что таких мужчин больше уже не делают…Если не считать Кости… Но что я, по большому счету, знаю о Константине? Он красив, нежен, умен, наверняка богат… Но благороден ли? По крайней мере денег мне, чтоб я могла погасить долг, ни копейки не предложил…»

– Итак, до выходных? – вскинул подбородок Рычков (я готова была поклясться, что в армии он дослужился, по меньшей мере, до подполковника). – До встречи в «Ротонде»?

– Так точно, – улыбнулась я.

– Честь имею, – дернул подбородком мой новый ухажер и вошел в столовую.

…Рычковское объяснение в любви оказалось для меня в тот день не последним. Ах, с какой бы радостью я променяла их все на одно – из уст Константина! Но тот… Он не только не искал со мной встречи – даже не смотрел на меня…

В отличие от Степана.

Тренер по плаванию подкараулил меня, когда я отправилась в столовую на ужин. Как и днем, вид он имел совсем иной, чем раньше: не потерянный, а важный; не побитый, а гордый и даже победительный.

– Что случилось, Степа? – на правах старой знакомой поинтересовалась я.

– А что? – бодро переспросил он.

– Сияешь, как начищенный пятак.

– А ты, кажется, заболела?

– С чего ты взял?

– Не помню только, как болезнь называется… Некрофилия, геронтофилия…

– Не понимаю, о чем ты? – сухо молвила я.

– Имей в виду: старик Рычков каждой новой инструкторше в любви объясняется.

Я не поверила Степе, хотя настроение он мне слегка подпортил.

– Что ж, – усмехнулась я, – этот, как ты говоришь, старик повеселее многих молодых будет.

– На меня намекаешь? – ощерился тренер. – Тогда учти: я квелый был, потому что мои проблемы из головы не лезли. А сейчас…

Он схватил меня за руку и попытался притянуть к себе.

– Но-но! – я выдернула запястье из его захвата и сделала контрприем.

– Ого! Ты и боевое самбо знаешь?

– Хорошие учителя были.

Юрик, бывший десантник, и правда многому меня научил в смысле боевых искусств – поэтому я теперь совершенно спокойно могу гулять одна по ночным улицам. И справиться с пусть даже тренированным приставалой вроде Степана.

– А куда, интересно знать, – спросила я (мне и в самом деле было очень интересно!) – твои проблемы улетучились?

– Пока не улетучились, но вот-вот…

– Ты что, золото в санаторском парке нашел? – улыбнулась я. – Или нефть?

– Нет, не золото, – хохотнул Степа, – а кое-что получше.

– Что ж может быть лучше золота?

Я почему-то вспомнила свою клиентку Катюху, в одночасье лишившуюся всех украшений.

– Ты не поверишь, заинька, – тренер снова схватил меня за руку, на этот раз довольно мягко, поэтому я вырываться не стала, – я нашел, – он понизил голос и склонился к самому моему уху, – большую, прямо-таки огромную кучу дерьма.

Его дыхание щекотало мне шею. Против ожидания, от Степана очень хорошо, даже соблазнительно пахло: только что вымытыми волосами и дорогим парфюмом. А, может, то был запах успеха, который тренер вдруг стал источать?

– Что за дерьмо ты нашел? – деловито, но с прежней насмешкой, спросила я. – Коровьи лепешки или козьи шарики?

На самом-то деле я сразу поняла, что имеет в виду мой собрат по несчастью: ведь и я мечтала о том же – отыскать нечто дурнопахнущее, что помогло бы мне отбояриться от долга санаторию.

– Так тебе все и расскажи! – ухмыльнулся тренер.

– А почему нет? Раньше ты вроде был со мной откровенен.

– Еще не время, – таинственно изрек Степа.

– И когда оно настанет?

Мой собеседник смерил меня оценивающим взглядом.

– Не знаю… Сегодня, может, и настанет… Ближе к ночи…

– И что должно случиться ближе к ночи?

– А ты приходи ко мне в номер, узнаешь. Все тебе расскажу.

– Ты что, заболел? – довольно грубо отшила я его.

– Чем я хуже Рычкова?

– Да о чем ты!.. – поморщилась я. – Как мы будем в номере о твоей замечательной находке говорить?

– А что?

– Ни секунды не сомневаюсь, – непререкаемо изрекла я, хотя наверняка, конечно, ничего не знала, – что твоя комната прослушивается. Равно как и моя.

– Да?.. Хм… А ведь ты, пожалуй, права… Хорошо: давай тогда встретимся в беседке в старом парке. Знаешь, где она?

Я уже излазила всю санаторскую территорию и упомянутую Степой беседку видела. Она находилась в заброшенной, похожей на лес, неухоженной части парка. Там и днем-то обычно не бывает ни души, а уж ночью… Во всяком случае, я надеялась: ни камер видеонаблюдения, ни скрытых микрофонов, расставленных вездесущей санаторской охраной, в беседке не замаскировали.

– Знаю я, где находится твоя беседка, и очень даже хорошо знаю, – ответила я с вызовом.

– Тогда давай там, в одиннадцать вечера.

– И ты расскажешь мне все, что тебе удалось раскопать? – я решила еще раз прояснить диспозицию.

– Ну, расскажу, конечно… – важно протянул Степа и, словно между делом, обнял меня за плечо. Я его руку опять не отбросила. Возможно, его находка того стоила. – Если ты будешь добра ко мне…

– Если информация действительно важная, я расцелую тебя в обе щеки.

– То, что я обнаружил, моя дорогая, – напыщенно произнес тренер по плаванию, – настолько важно для нас обоих, что ты расцелуешь меня не только в щеки.

«Надейся-надейся, – усмехнулась я про себя, – уж с тобой-то я справлюсь, даже в заброшенном парке. Лишь бы ты мне ценную информацию поведал. Не зря же ты весь светишься. Может, и вправду нашел нечто такое, что может спасти от долговой ямы нас обоих?»

…Не стану утверждать, что я ждала свидания со Степаном с нетерпением. Степан ведь – не Костя. Далеко не Костя. О, если б меня пригласил на рандеву очаровашка кадровик! Тогда б я начала готовиться сразу после работы – а дергаться еще раньше. Пошла бы сделала маникюр с педикюром, укладку – думаю, девочки в санаторском салоне поверили бы мне в долг. Потом валялась бы в ванне, длительно и придирчиво выбирала одежду, красилась… Долго решала бы, на сколько мне позволительно опоздать: на пять минут, десять или пятнадцать – в итоге все равно пришла бы на полчаса раньше и пряталась в кустах, поджидая ухажера… Но Костя!.. Что толку о нем мечтать? Костя не обращал на меня никакого внимания. Ему, как выяснилось, жирные кубики Зайцева милей. Похоже, мне скорее памятник Ленину с главной площади Кирсановки свидание назначит, чем он…

А Степа? Степа – вариант моего Юрика, только ухудшенный… Поэтому о тренере я почти забыла. Тем более, что на моем последнем в тот день занятии случилась история удивительная, почти необыкновенная.

Со своими клиентками я теперь старалась обращаться максимально бережно. (Бэла – не в счет!) И потому, что желала обезопасить себя, и потому (никогда раньше не замечала за собой!), что хотелось хорошо сделать свою работу, чтобы меня заметили, хвалили в глаза и за глаза, приводили ко мне новеньких… Теперь я занимающимся по три раза давление и пульс мерила: до нагрузки, во время и спустя пять минут после занятий. Определяла вместе с ними их проблемные зоны. Подбирала каждой индивидуальную программу тренинга…

Хорошо мужикам! У них жир только в одном месте откладывается – в животе. И, если он себя уж совсем запустит, в ряхе. А у нас, девушек, лишние килограммы где только ни обнаруживаются: от самого проблемного места, внутренней поверхности бедра, до плеч и рук. Теперь я составляла для каждой индивидуальный комплекс, чтобы точечно воздействовать конкретно на ее излишки.

Так я поступила и с новенькой москвичкой, что пришла ко мне на последнее в тот день занятие. У нее, несмотря на тридцать пять лет, лишнего веса после рождения дочки набралось килограмм пятнадцать, и все они, как у мужика, ушли в живот. С ней мы, естественно, больше внимания решили уделить прессу. Тренировались под музыку вместе – я подавала клиентке пример, дышать ее учила. Трижды прерывались, чтобы пульс с давлением измерить. А когда занятие уже заканчивалось, в зал вдруг ввалился директор санатория. Один, без сопровождения, без охраны. И сразу – к москвичке. Отвел ее в сторонку, мило ей улыбается, глазками сверкает, лебезит… Явно – тетенька какая-то ВИП. Потом он вдруг ее спрашивает – вроде бы понизив голос, но я-то почти рядом, каждое слово слышу:

– Ну, как вам наша новенькая инструкторша по шейпингу? – то есть, значит, я.

Та стала отвечать снисходительным тоном. Москвичи обо всем, что есть в провинции, от архитектуры до кухни, и даже о красотах природы, всегда отзываются снисходительно – я их убить за это готова. Так вот, моя клиентка высокомерно директору отвечает, и даже в полный голос:

– Ничего, старательная… Конечно, недостаток опыта и образования сказывается, но, в общем и целом, я этой девочкой удовлетворена.

Что ж, спасибо и на том. Могла бы с грязью смешать.

– Ну, не смею вас больше задерживать, – светски поклонился директор животастой корове. Она ушла в раздевалку, а он направился ко мне.

Подошел вплотную – ниже меня на голову, но от него такие флюиды властности исходят, что хочется по стойке смирно вытянуться. И кажется: если прикажет тихим своим голосом раздеться и лечь – покорно разденешься и ляжешь, безо всякого насилия и принуждения.

Однако директор только глазками своими магнетическими меня побуравил и изрек:

– Лиля! Клиенты о тебе в целом неплохо отзываются. Продолжай в том же духе. Но старание не заменит мастерства, верно?

Вопрос был из разряда (как нам литераторша школьная вдолбила) не требующих ответа, то есть риторических, поэтому я промолчала. Хотя была, конечно, не согласна. Иногда старание и нацеленность на победу творят чудеса, и новичок любого суперпрофессионала может за пояс заткнуть.

– Поэтому давай, учись, совершенствуйся, – продолжал нудить карлик. – Книжки какие-нибудь по шейпингу, что ли, почитай, а то сразу видно, что ты самоучка. Мы кустарей в нашем коллективе не держим. У нас персонал, особенно на таком ответственном участке, как твой, должен быть высокопрофессиональным.

Вот и пойми его: то ли похвалил, то ли прибил, то ли уволить грозиться.

Однако закончил директор так:

– Ты некоторую сумму нам задолжала… Что ж… За старание и отсутствие замечаний можем скостить тебе… – он задумался, будто прикидывал сумму – хотя наверняка заранее все решил, а теперь просто на нервах моих играл. – Ну, я думаю, тысячи три. Да, три тысячи долларов.

Он остановился, видимо, ожидая изъявления благодарности. Руку мне ему, что ли, целовать?

Я пробормотала:

– Спасибо.

И с облегчением подумала: «А Бэлка-то меня точно не заложила!»

– Зайдешь завтра к Кириллу, перепишешь у него свою расписку. Скажешь, я велел, – продолжал раздавать указания седой карлик.

Снова пауза. Я рассыпаться в благодарностях не стала. Что за мерзавцы: сначала выбивают из людей бабки, потом начинают милостиво возвращать. А мы их еще и благодарить должны! Хотя, если честно, в душе я все равно испытывала радость. И, вот гадство, признательность ему.

– Теперь скажи, – просверлил меня глазками карлик, – ты знакома со Степаном, тренером по плаванию?

Я растерялась. При чем здесь Степа и что мне на предъяву отвечать? Наверно, правду. Однако далеко не всю правду.

– Да, мы знакомы, – пробормотала я.

– Тебе известно, что у него проблемы, аналогичные твоим?

– Ну да, известно, – сказала я неуверенно.

– Как он собирается их решать?

Я дернула плечом.

– Откуда я знаю?! Это ж его проблемы – не мои.

Надеюсь, голос меня не выдал. С чего, интересно, седой карлик задает мне вопросы о Степане? Они что, его подозревают?

Директор еще полминуты молча буравил меня взглядом, потом вынес вердикт:

– Ты очень дерзкая, Лиля. Это может помешать тебе жить.

Не дожидаясь ответа, развернулся и, не прощаясь, вышел из спортзала.

Я бессильно опустилась на маты. После разговора с начальником внутри у меня все болело, как после трех спаррингов по карате. Вот уж действительно дал понять, кто здесь, в санатории, хозяин.

…В итоге на свидание к Степану я шла совершенно без охоты. Можно сказать, будто из-под палки. И оделась небрежно, в кроссовки и спортивный костюм, и укладку делать не стала. Захватила с собой фонарик – старая часть парка действительно похожа на лес, освещения туда не провели. Однако фонарь мне не понадобился. Взошла луна, и сияла так ярко, что видно было все, только в странном серебристом свете. И от меня, и от деревьев падали на землю резкие черные тени.

Никто не встретился мне на пути. Похоже, и отдыхающие, и персонал смиренно спали или укладывались по кроваткам.

В ночном лесу было совсем не страшно. В итоге в беседку я пришла тютелька-в-тютельку, ровно в одиннадцать.

Степана на месте не оказалось. Уж мог бы на свидание с любимой, как он утверждает, девушкой заранее примчаться. Хотя бы продемонстрировать свою заинтересованность.

Впрочем, мужики сейчас хуже баб. Вечно опаздывают, ноют, огрызаются, как будто у них постоянный, непроходящий ПМС. И Степа, конечно, не исключение. Да и бывают ли они вообще на свете, эти исключения? Костя? Но много ли я знаю о нем, кроме того, что он здешними кадрами заведует и водит машину с московскими номерами?

Старцев тоже хорош! Встретив его сегодня после обеда, я не удержалась, спросила, как же это он уступил свою даму сердца (я имела в виду толстушку Бэлу) Константину Сергеевичу. Так старый козел смерил меня презрительным взглядом, развернулся и ушел…

Интересно, догадается ли Степа прийти на свидание не с пустыми руками? Хотя бы в буфете шоколадку купить? Или с клумбы пяток нарциссов своровать? Решила: нет, вряд ли. Мужики вроде него обычно считают, что «лучший твой подарочек – это я».

Я глянула на часы. Что этот несчастный тренер себе позволяет! Уже четверть двенадцатого!

Полная луна спряталась за серебристую тучку, и в беседке сразу стало темнее.

Мои мысли приняли другой оборот. А, может, недаром сегодня карлик-директор приходил ко мне и интересовался Степой? Может, тренер и в самом деле что-то разнюхал или, как он изящно выразился, раскопал кучу дерьма? А руководители санатория про это прознали? И они его схватили и пытают в том самом подвале, где из меня выбивали расписку на тридцать тысяч?

Б-рр. По спине пробежал холодок. Надо же, я раньше считала, что ничего на свете не боюсь: ни ночного леса, ни гопников с грязными намерениями… А вот сейчас мне отчетливо стало ясно, что совсем я не бесстрашная. Санаторского начальства боюсь до дрожи в коленках: и карлика-директора, и амбала Кирюху, и особенно того палача, что измывался надо мной в подвале. Боже! Что, если они и меня схватят?

Не надо поддаваться панике, пыталась я успокоить саму себя. Мало ли почему мужик мог задержаться. Сейчас явится с виноватым видом, весь заспанный: «Ой, прости, я нечаянно задремал…»

Я опять посмотрела на часы. Почти половина двенадцатого.

Если б у меня было настоящее свидание – например, с тем же Константином – я черта с два спустила бы ему опоздание. Давно бы сбежала. И уж точно не стала бы звонить. Но когда ты к мужику равнодушна, тебе, по большому счету, совершенно наплевать: придет он или нет, опоздает и на сколько. Вот только… Те обстоятельства, в которые мы со Степой оба влипли, заставляли за него беспокоиться. Я достала из кармана костюма мобильник и набрала номер Степана.

Длинные гудки.

Я долго держала трубку, потом попробовала еще раз. И еще.

Нет, надо отсюда сматываться. Он не придет. Что же случилось?

Об этом я неотступно думала всю дорогу к корпусу для персонала: где Степан? Что с ним стряслось?

Быстрая ходьба немного меня успокоила. В корпус я входила запыхавшаяся, зато трезво соображающая. Я знала, где находится Степанов номер.

На лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Степа жил на втором, мужском этаже, дверь в номер рядом с лестницей.

Я подошла к двери и постучала. Нет ответа. Я забарабанила. Тишина. Я застучала что есть сил, но никто не отзывался.

Ну, и где прикажете его искать? Или… Или плюнуть на тренера и пойти спокойно лечь спать? Но я понимала, что заснуть все равно не получится. Тревога за Степана не отпускала.

И тут меня осенило: бассейн! Степа же там вечно пропадает. Для отдыхающих он открыт до десяти, с десяти до одиннадцати в нем может плескаться персонал. А у двери всегда, и днем и ночью, сидит охранник (уж не знаю, что он там стережет – может быть, запасы хлорки?) Во всяком случае, местный постовой сможет мне сказать: когда и куда ушел Степа. Или (в мозгу непрошенно вспыхнула мысль) куда его увели.

Я выскочила из корпуса для обслуги и бросилась к бассейну. Луна, снова выкатившаяся во всей своей красе, и фонари превращали ночь в день, и от того, что на санаторских дорожках не оказалось ни единого человека, стало как-то дополнительно зябко. Да еще на меня надвигалась темная стеклянная громада бассейна.

Я взбежала по ступенькам. Свет в фойе не горел.

Я дернула дверь – она оказалась открытой. Стол, где обычно помещался охранник, пустовал.

– Ау, – негромко сказала я, – есть здесь кто-нибудь?

Молчание было мне ответом.

Я крикнула погромче:

– Есть кто живой?!

И опять тишина.

Я зажгла свой фонарик и двинулась в сторону раздевалок. Где находятся выключатели в фойе, я не знала, и искать их в темноте мне совершенно не хотелось. Я дошла до двери женской раздевалки (интересно, что даже в такой час я воспользовалась женской).

Вошла, включила в ней свет. Ни души. Лишь льет вода из незакрытого крана, сиротливо висит чей-то забытый купальник. Я прошла сквозь душевую и очутилась в стеклянной громаде бассейна.

Здесь было немного светлее: свет луны и уличных фонарей, падая сквозь застекленные стены, создавал в гулком помещении полусумрак. Вода неспешно колыхалась в темноте. Мои шаги перекатисто отразились от стен, потолка, поверхности воды. Я посветила фонариком в один угол бассейна, потом в другой. Пусто.

И тут краем глаза я заметила, что на поверхности воды что-то лежит. «Мертвый дельфин» вдруг вспыхнула у меня в мозгу первая ассоциация (мертвого дельфина мы видели с Юриком в нашу первую и, увы, последнюю поездку на море). Но откуда, извините, в санаторском бассейне возьмется дельфин, да еще мертвый?! Я направила на воду луч своего фонарика. Я уже предчувствовала самое недоброе. Свет фонаря выхватил слегка качающееся на волнах тело.

Мужчина был в одних плавках и лежал в воде на спине, а его широко раскрытые, не моргающие глаза уставились в потолок. Лицо покрывал слой воды, но ни единого воздушного пузырька не вырывалось из его губ.

То был Степан. Мертвый Степан.

Я отчаянно завизжала и выронила фонарик.

И тут в бассейне зажегся свет.

…То, что было дальше, я помню какими-то обрывками, клочками – как в тот день, когда у меня на занятии умерла толстушка Елена Ивановна.

…Вот меня допрашивает мент – немолодой и бесконечно усталый (кажется, я встречала его на улицах нашего городка). Он притулился в фойе за столом охранника, я сижу напротив. Нет, он не хочет повесить на меня убийство тренера, просто его интересует, почему именно я первой обнаружила труп.

«Почему вы оказались в бассейне в такое время? Ах, вы искали Степана – зачем? О, у вас было свидание, и он не пришел – а вы что, состояли с ним в интимных отношениях? Нет? Почему тогда свидание?»

И так далее, и тому подобное, и каждый мой ответ вызывает новую цепочку вопросов. Но я, естественно, не призналась в том, что Степан что-то раскопал…

Вспоминается еще: вот я стою на бортике бассейна (до допроса это было или после? Кажется, до), и кто-то из оперативников поднимает валяющуюся рядом склянку: «О, снотворное, пузырек на пятьдесят таблеток, пустой. Приобщаем к делу. Надо снять отпечатки». Ему отвечают: «Картина типичная. Накушался реланиума и бросился в воду, чтоб наверняка». Кто-то поддакивает: «У покойного были большие проблемы с деньгами». Вступает третий: «Очевидное самоубийство, и к гадалке не ходи. Впрочем, вскрытие, что называется, покажет».

Я хочу заорать: «Самоубийцы не бывают такими веселыми, как Степа сегодня! Они не назначают свиданий! Не говорят, что нащупали решение и что скоро трудностям с деньгами придет конец!» Но я понимаю, что нужно прикусить язычок…

И уже напоследок, когда увозят труп и уезжают менты, нас, сотрудников, строит – в буквальном смысле строит в линейку, по росту – карлик-директор. Мы стоим вдоль бортика злополучного бассейна, спиной к воде: я, ночная уборщица, два охранника в черном. Директор тихо, но очень внушительно говорит: «Ничего не было. Постояльцы знать ни о чем не должны. Ни о каком самоубийстве. Тренер по плаванию просто уволен. Кто проболтается, сильно пожалеет. Все ясно?» И от его слов, и от воды за нашими спинами веет холодком…

…Разбитая морально и физически, я возвращаюсь в свой номер в три часа ночи. Не забываю поставить будильник на десять (хорошо же меня тут успели выдрессировать!): в одиннадцать у меня первое занятие, а завтрак – бог с ним, с завтраком. Я падаю в постель и засыпаю, едва успев раздеться. Меня мучат кошмары, я то и дело просыпаюсь вся в поту, снова проваливаюсь в небытие – и окончательно будит меня громкий, настойчивый стук в дверь. Первая же мысль, которая является ко мне спросонья: «Все, за мною пришли».

Однако я, как сомнамбула, накидываю на голое тело халатик и плетусь открывать. Будильник показывает семь утра. «И правда, – почему-то бормочу я про себя, – куда я, на хрен, денусь с подводной лодки…»

Я спрашиваю хриплым со сна голосом, который пытаюсь сделать (довольно безуспешно) грозным и строгим:

– Кто там?!

– Открывайте! – доносится из-за двери игривый мужской голос. Он словно принадлежит давно и близко знакомому человеку, и мне, опять-таки в полусне, кажется, что пришел мой бывший, Юрик, – хотя откуда ему-то здесь взяться?! Тем не менее я отпираю. И едва не падаю без чувств: на пороге стоит Константин. Выглядит он довольно помятым, глаза красные. В его дыхании чувствуется алкоголь, который он пытается заглушить мятной жвачкой. Костя то ли пил всю ночь, то ли явился ко мне с жесткого похмелья. И все равно – он прекрасен. Я обадело гляжу на него.

– Ну, так и будем стоять на пороге? – фамильярно спрашивает он. – Может, разрешишь мне войти?

Про себя я отмечаю, что Костя снова начал говорить мне «ты». Как в ту нашу единственную, одновременно прекрасную и страшную ночь… Когда я сразу после гибели Елены Ивановны побитой собачонкой приплелась под дверь его коттеджа.

Я, как автомат, отступаю в сторону, и он входит в номер, видит мою разобранную постель, одежду, кучкой брошенную на пол. Сквозь незадернутые гардины уже светит утреннее солнце. Костя чувствует себя здесь как дома и с размаху плюхается в кресло.

– Константин Сергеевич, что случилось? – бормочу я. А он с видимым удовольствием осматривает снизу вверх мою фигуру, и я очень остро осознаю, что кроме коротенького халатика на мне ничего нет. Грудь вот-вот выпрыгнет из декольте, я плотнее запахиваю ворот и стискиваю его у горла рукой. И тут наконец понимаю, что вид у меня, наверно, ужасный: нечесаные волосы, расплывшиеся глаза – я вчера даже не сняла с себя косметику. Наверно, бомжихи с вокзала и то лучше выглядят! Все внутри леденеет от стыда, а Костя начинает:

– Я давно хотел поговорить с тобой… Наедине, без свидетелей.

Я перебиваю его: «Извини, я сейчас» – и исчезаю в ванной.

С замиранием сердца смотрю на себя в зеркало и, в общем-то, не нахожу ничего особенно криминального. Да, тушь слегка расплылась, и волосы, конечно, не мешало бы расчесать, и щеки бледноваты – но в целом вид на твердую четверку. Даже на четыре с плюсом. Я пускаю воду и начинаю приводить себя в порядок. За стенкой Костя включает телевизор. Будто у себя дома. Да, он явно человек без комплексов – как все москвичи.

Я смываю пенкой вчерашний грим, умываюсь ледяной водой – в мои лета кожа не только способна вынести подобные измывательства, но и отвечает мне здоровым румянцем. Чищу зубы, расчесываю волосы. После окончания процедур придирчиво рассматриваю себя в зеркало и понимаю, что любому мужчине есть от чего потерять голову. Халатик на голое тело, правда, больше открывает, чем скрывает – но в данных обстоятельствах это скорее плюс. Остатки сна совершенно с меня слетели. Я чувствую себя бодрой – и готовой побеждать.

Когда я возвращаюсь в комнату, Костя, развалившись в кресле, внимательно смотрит утреннее телевизионное шоу. С экрана несутся бодрые голоса. По всей нашей огромной стране народ просыпается, торопится на работу, жует бутерброды, собирает детей в сад и в школу… И только у меня все не так, как у людей: чужой зашарпанный номер для персонала и любимый человек, который явился на свидание незваным в семь часов утра… Да еще и крепко выпил.

– Что ты хотел мне рассказать, Костя? – спрашиваю я. Ничего, я тоже перейду на «ты», будем считать, что мы выпили на брудершафт. Однако он делает предостерегающий жест: тихо, мол! Ну как же: по телевизору передают новости спорта. Наконец он качает головой, уменьшает звук и бормочет: «Черт, „Зенит“ опять выиграл!..» За время, милостиво мне предоставленное, я успеваю собрать одежду с пола и засунуть ее в шкаф.

– Лиля, – взгляд Кости наконец фокусируется на моем лице, – у меня к тебе есть серьезный разговор.

Ох, дорого бы я дала, чтобы в этом разговоре шла речь о нас. О Костиной ко мне любви… Только, увы, нет в его глазах того огонька, который безошибочно сигнализирует: мужчина к тебе неравнодушен. Костя если и хочет меня, то точно так же он хочет апельсинового сока, новую иномарку или чтобы победила его любимая футбольная команда.

Я присаживаюсь на свою неубранную кровать и пытаюсь натянуть полы халатика как можно ниже. Коленки прикрыть, разумеется, не удается – да и большую часть бедра тоже.

– Не рановато ли для серьезных разговоров? – парирую я, а сердце все равно начинает стучать чаще. Я смотрю на Костю. Пусть он выпил, пусть слегка помят, пусть высокомерный, избалованный бабник, и я никогда не буду за ним, как за каменной стеной, все равно я чувствую: он – мой. Этот мужчина создан для меня. Интуиция не просто шепчет, кричит мне в полный голос: тебе с ним будет хорошо. Всегда.

– Слушай, Лиля, – вдруг говорит он. – Давай будем вместе.

– Что?.. – недоуменно выдыхаю я.

– Я хочу быть с тобой, – повторяет Константин. – Я люблю тебя.

Я растеряна. Поражена. Но счастлива ли?

Внимательно смотрю на него. Вроде бы сказано ясней ясного, но нет в глазах той искорки, что порой говорит яснее слов…

Костя тем временем шагает ко мне, касается моего плеча, произносит:

– Лиля… Ты – самая восхитительная. Самая красивая. Самая желанная. Самая сладкая…

Я совсем не уверена, что он говорит от души. Но, тем не менее, каждое его слово проникает в самые потайные уголки души. Обволакивает. Лечит.

Я отступаю на шаг и бормочу:

– Ты просто пьян, Костя.

– Я хочу тебя, Лиля, – мягко произносит он. – Хочу. Прямо сейчас.

И обнимает меня.

Вот так у мужчин все просто. Хочу – и немедленно подай.

Я гневно сбрасываю его руки. И выкрикиваю:

– Хочешь? Что ты сказал?! Ты меня хочешь?! Ты явился сюда пьяный, потому что тебе вдруг приспичило женщину?

– Ты меня не поняла, Лиля, – терпеливо говорит Константин. – Я люблю тебя и предлагаю уехать вместе. Вдвоем. Навсегда.

Его предложение ошарашивает меня.

– Куда уехать? – бормочу я.

– Соберем вещички и смоемся отсюда. Совсем. К бениной матери. Сядем в мою машину, и… – Он машет рукой, показывая неопределенную, но очень далекую даль, куда он предлагает мне умчаться.

Мое сердце дает сбой. Это уже не абстрактные разговоры про сладких-сахарных и не конкретное предложение тривиального быстрого секса. Однако разве признаются в любви таким равнодушным голосом?

Я вполне овладеваю собой и спрашиваю насмешливо:

– Гаишников не боишься?

– А что, – огорчается он, – запах чувствуется?

Сильно выдыхает себе в ладонь и бормочет:

– Да, есть немного… Ничего, зажуем… Вполне можно запрягать оленей.

– И куда же мы с тобой на них помчимся, на твоих оленях? – Я по-прежнему стараюсь быть ироничной.

– Куда угодно, лишь бы подальше отсюда, – отмахивается он.

Но такое объяснение меня не устраивает. Мне нужна ясность. И я строго спрашиваю:

– Почему вдруг тебя… осенило? Именно сегодня? Сейчас? Только не надо мне вешать лапшу на уши, что ты в меня вдруг, внезапно, влюбился!

Костя склоняет голову:

– Я просто наконец понял, насколько виноват перед тобой… Понял, что втравил тебя в нехорошую историю. Я! Ты, Лиля, разве не замечаешь, что в санатории творятся какие-то поганые дела?

– Еще бы не заметить! – восклицаю я.

– Ты знаешь, что сегодня ночью убили Степана?

– Его все-таки убили?

– Официальное заключение, я не сомневаюсь, будет, что он покончил жизнь самоубийством, но такие, как он к суициду не способны. Да, его убили.

– Какой кошмар… – бормочу я, хотя Костя не сообщил мне ничего нового.

– Поэтому давай, собираем свои манатки и по-тихому сматываемся. Черт с ней, с зарплатой, черт с ними, с трудовыми книжками…

– И куда же мы с тобой поедем? – повторяю я.

– Как куда? – искренне удивляется он. – В Москву!

Нравится мне это искреннее убеждение москвичей, что жить можно только в Белокаменной. Они считают, что нигде за пределами столицы жизни нет – как на Луне.

У меня на языке вертится вопрос, в качестве кого он меня с собой приглашает, но я понимаю, что мой интерес преждевременен – Костя еще просто не готов говорить о нашем будущем. Однако его предложение звучит для меня в высшей степени соблазнительно. Я представляю, как мы с ним вдвоем несемся по трассе на его иномарке, одной рукой Костя держит руль, другой – обнимает меня, окна открыты, и прохладный ветер треплет мои волосы.

Но я осаживаю себя: а что будет потом, когда мы приедем в его муравейник-столицу? Как же мой Максимушка? Мама?

– Пуля догонит, – бормочу в ответ я.

– Что? – не понимает Константин.

– Кирилл, здешний охранник, мне несколько раз повторил, чтобы я не пыталась бежать, потому что «пуля догонит». Куда я поеду? Ты ведь прекрасно знаешь, что меня тут подсадили на бабки. Что я должна этому чертовому санаторию целую кучу денег: тридцать, – я вспоминаю вчерашний визит директора в спортзал и поправляюсь, – то есть нет, уже двадцать семь тысяч долларов…

– Я помню, – кивает Костя. – И, поверь, очень сожалею, что втравил тебя в эту историю. Знаешь, когда я звал тебя на работу, еще не ведал, что тут творится.

– Да и с чего вдруг ты воспылал ко мне любовью? – Продолжаю бушевать я. – Еще позавчера, помнится, ты прекрасно проводил время с этой жирной Бэлой.

– Ох, Лиля, – морщится он, – да это просто ерунда, ничего личного… Она интересный человек, с ней было забавно поболтать…

– Да ладно: болтать! Ты с ней спал!

По Костиному лицу расплывается неприкрытый ужас:

– О, господи! Да что я – сумасшедший?!

Но я не сдаюсь:

– А Марьяна?! Ты с ней тоже вел интеллектуальные беседы? Знаю я эти беседы! Видела, как ты ей – ха! – в парке забитую мышцу массировал! – И саркастически добавляю: – Да ты просто бабник! На все, что движется, стойку делаешь!

Костя же серьезно произносит:

– Может, и бабник. Мне действительно нравятся красивые женщины. Только уехать вместе я никому из них не предлагал.

Ох, мужики, мужики! Умеете вы оправдываться…

– А почему ты, когда на людях, все время здороваешься со мной сквозь зубы? – не устаю возмущаться я. – Только киваешь и сразу спешишь сбежать?!

– Лиля, Лиля! – Он поднимает руки ладонями ко мне, будто сдается. – Я же пытался тебе объяснить… Раз мы с тобой – вместе – противостоим этой банде, то не нужно, чтобы они знали о том, что мы с тобой команда. Нельзя, чтобы нас с тобой заподозрили…

Однако глаза опускает. И повторяет:

– Лиля, милая! Я действительно перед тобой виноват. Но я так хочу, чтобы мы были вместе. Давай уедем.

Ах, Костя, Костя… Где же ты был раньше? Почему не сказал мне этих слов прежде? Еще той ночью, когда целовал меня в парке? Я не колебалась бы ни секунды и даже вещей бы не собирала. Прыгнула бы к тебе в машину и уехала с тобой хоть на край света. Но только после той ночи много всего произошло. Твой беззастенчивый флирт с Марьяной. Твои посиделки в баре с Бэлой. Твоя холодность. Смерть Степана, наконец…

Да и подло это: бросить на произвол судьбы сына. Маму. Подругу – которую я тоже втравила в эту историю…

И я тихо и сдержанно говорю:

– Нет, Костя. Делать резкие движения я пока не готова.

Константин снова окидывает меня взглядом, однако инстинкты его, видимо, не действуют – так бывает, если мужик зациклен на какой-то проблеме. Он говорит:

– Лиля, ты не сомневайся. Я тебя в беде не оставлю. Я тебе помогу.

Я вспоминаю Петра Архипыча Рычкова с его пятью тысячами и усмехаюсь:

– Поможешь – в смысле материально?

Мой собеседник мотает головой:

– Нет, не материально. Глупо отдавать деньги, которые реально не задолжал. Мы с тобой придумаем что-нибудь другое…

Все пустые слова. Я уже слышала их тогда, в ночном парке.

– Спасибо, конечно, – киваю я, – но вот скажи: сколько ты уже здесь работаешь?

– Не так давно, с февраля.

– И ты только сейчас почуял, что в санатории творится что-то неладное?

– Да, совсем недавно, как раз когда на работу вышла ты.

– Но ты ведь начальник отдела кадров. Неужели раньше ничего странного не видел, не замечал?

Костя минуту колеблется, затем делает звук телевизора погромче и шепчет мне, чрезмерно артикулируя слова. Я его понимаю – в отличие от людей, которые подслушивают нас (если они, конечно, действительно подслушивают).

– Есть один кабинет, в котором бывают лишь некоторые пациентки из тех, что приезжают сюда худеть. Запомни: только некоторые. Однако вот интересная закономерность. Из тех, кто здесь умер, в этом кабинете бывали все. Твоя погибшая толстушка, Елена Ивановна. И та женщина, что умерла на тренировке у Степана, тоже.

– Вот как? – бормочу я.

А Костя горячо продолжает:

– Что там с ними делали, неизвестно. Неизвестно даже мне. Знают только директор и, может быть, главный врач.

– А кто там работает? – таким же шепотом с гипертрофированной артикуляцией спрашиваю я.

– Ты его прекрасно знаешь, – усмехается Константин. – Там работает твой старый приятель Георгий Семенович Старцев.

– Да ладно! – не верю я.

Костя уверенно продолжает:

– И именно после его процедур некоторые женщины погибают. Поняла?

– Но что это за процедуры? – нетерпеливо спрашиваю я. – Таблетки? Гипноз? Уколы?

Константин трясет головой и безнадежно разводит руками: не знаю, мол.

– Я думаю, пытаться узнать правду очень опасно, – продолжаю шептать я. – Не случайно ведь убили Степана. Не стоит даже браться.

– Но если мы не узнаем правды – никогда не сможем вырваться отсюда, так? – вкрадчиво произносит Константин.

– Степан уже попытался, – горько усмехаюсь я.

– Ну, Степан, – пренебрежительно машет рукой Костя, – он ведь действовал напролом. И он – мужчина. Конечно, Старцев сразу насторожился… А если ему задаст вопрос хорошенькая женщина… Такая, как ты! Наверно, он поведет себя совсем иначе…

Ах, вот на что он намекает!

– Нет, я в это не полезу, – твердо произношу я.

И Костя, против моих ожиданий, согласно кивает:

– Да. Наверно, ты права. Не лезь. Это действительно опасно.

– Что же нам тогда делать? – спрашиваю я в полный голос. Странно, но совместный шепот сблизил нас. В глазах у Кости загорается огонек, похожий на страсть.

– Жить, – говорит он с бархатной интонацией. – Жить и ждать своего часа.

Он встает с кресла. Я понимаю, что он вот-вот бросится на меня.

Однако в этот момент раздается торопливый стук в дверь и, не дожидаясь ответа, в комнату кто-то влетает. Мы с Костей испуганно отпрянули друг от друга.

На пороге стоит моя подруга Машка.

– Ой, – говорит она, – здрасьте…

Она во все глаза смотрит на меня в халатике, неубранную постель, на Константина, который независимо замирает, скрестив руки на груди.

– Извините, – бормочет она. – Я только хотела попросить у тебя, Лиль, фен. Мой совсем сломался. И… – Она уже понимает, что явилась не вовремя, но выпаливает по инерции: – Ты идешь завтракать?

Константин говорит официальным тоном:

– Ну, пожалуй, я пойду.

– Нет-нет! – вскрикивает Машка. – Оставайтесь, я уже исчезаю.

Однако момент безвозвратно упущен. Костя смотрит на часы:

– О, без четверти восемь! Я опаздываю. До свиданья, девушки.

И, оттеснив Марию, он быстро выходит из номера.

Машка по-прежнему стоит в дверях и растерянно на меня смотрит.

Что ж, подруги порой для того и существуют, чтобы обламывать тебе весь кайф.

Бэла

Я чувствовала себя, будто в сказке. Причем сказка случилась тогда, когда я в нее уже не верила.

Насколько же скучно и пресно я жила раньше! Бабулины оладьи, мамино занудство, скучища на работе, и всех развлечений – вечерний сериал по телику. А настоящая жизнь, оказалось, куда ярче даже самого лихого сериала!

За меня соперничают двое мужчин! Ко мне ревнует сумасшедше красивая и уверенная в себе женщина! Есть от чего потерять голову…

И даже если я умру прямо сегодня, сейчас, мне уже будет не жаль.

…Вчерашний вечер с Костей, что мы провели в санаторном баре, прошел восхитительно, фантастически, нереально. Я прежде и подумать не могла, что такие мужчины встречаются в реальной жизни – умные, тонкие, понимающие. Разве можно сравнить это с теми мимолетными романами, что были у меня в годы студенчества? Да и так называемые светские денди, с которыми меня познакомил на своей вечеринке отец, и рядом с Костей не лежали – напыщенные, самовлюбленные, глупые. А он, он… Естественно держится, внимательно слушает, предупредителен, мил, остроумен – и при этом красив, как античный бог. Он вообще опровергает все представления о мужчинах, что годами вбивались в меня мамой и бабушкой. Те всегда утверждали, что представители сильного пола – это, в первую очередь, самцы. Кобели. Зацикленные на себе, любимых. Помешанные на сексе. Совершенно не способные понять тонкого мира женщины. Костя же, Костя… Конечно, он прежде всего мужчина. Он распахивает перед тобой двери, отодвигает в ресторане стул, помогает выбрать блюда из меню. Глаза его горят каким-то особым огнем, и ты безошибочно понимаешь: ты ему нравишься, и он хотел бы, чтобы… Однако никаких пошлых слов, никаких дурацких намеков, он естественно и непринужденно подводит женщину к той высшей степени наслаждения, что возможна между ней и мужчиной.

В наш первый вечер мы просто болтали обо всем на свете. Нет. Не так. Не обо всем, конечно. Костя каким-то особым чутьем выбирал лишь те темы, что были интересны мне. Ни слова о футболе, политике, машинах. Но с огромным интересом и знанием дела – о старой Москве, поэтах Серебряного века, живописи авангардистов, театре, хорошей музыке… И даже в узких, традиционно отданных на откуп женщинам темах он разбирался – мы с ним и соус, поданный к рыбе, профессионально обсудили, и санаторные методики похудания. А уж про мой конек, раннее развитие малышей, Костя и вовсе был готов говорить часами…

Мы с ним над парой коктейлей и довольно посредственным ужином часа три просидели. Все болтали и болтали… Костя мимолетно касался то моего плеча, то руки, и официантка, обслуживающая наш стол, бросала на меня завистливые взгляды, а уж внезапно заявившаяся в бар красотка-инструкторша Лиля готова была меня просто испепелить. Я, увидев ее, напряглась: вдруг Костя свое внимание на нее переключит? Но тот с ней даже не поздоровался. И Лиля (она явно шипеть была готова от злости) с позором ретировалась, а мы с Костей сидели в баре до половины второго ночи. Потом, когда оплатили счет (мое предложение поделить расходы мой кавалер гневно отверг) и вышли в весеннюю ночь, он ласково предложил:

– Прогуляемся? Так не хочется расставаться…

И мы с ним (мое плечо под его сильной рукой) еще долго бродили по пустынным дорожкам парка, а когда забрели совсем уж в глухую чащу, он вдруг, на полуслове оборвав разговор, притянул меня к себе и поцеловал. О, что это были за ощущения! Одновременно и страх, и восторг, и нежность, и страсть!.. его губы и умоляли, и требовали, и восхищались, и немного насмешничали… Потом Костя отпустил меня и сказал:

– Ты такая красивая, Бэла. Хотя нет, ты не Бэла. Я буду называть тебя полным именем. Изабель. Оно так тебе идет…

Я едва не заплакала – потому что прежде мое вроде как французское имя вызывало у окружающих лишь насмешки.

И у меня вдруг вырывалось:

– Пойдем к тебе.

Эта фраза, такая естественная в устах абсолютного большинства женщин, будто обожгла мои губы каленым железом.

Костины глаза полыхнули.

– Пойдем, – просто ответил он.

Снова положил руку на мое плечо и мимолетно спросил:

– А как же… твой доктор Старцев?

У меня едва не вырвалось: «Кто это?»

Хотя еще вчера я считала Старцева едва ли не самым ценнейшим приобретением своей жизни.

– Плевать на него. (Еще одна, тоже совсем не типичная для меня фраза).

Мы сделали несколько шагов по направлению к коттеджам, где жили сотрудники, и тут вдруг в кармане у Кости затренькал мобильник, мое сердце сжалось: я отчего-то решила, что ему звонит женщина. Его женщина. Его истинная половинка – вдруг почувствовавшая, понявшая, что он променял ее на меня.

Костя пробормотал:

– Извини.

Извлек мобильник, взглянул на определитель номера, нажал на прием, сухо произнес:

– Сейчас два часа ночи. Что случилось, Арсений Арсеньевич?

И я (с невыразимым, признаться, облегчением) поняла, что ему звонит всего лишь санаторный начальник.

Константин же спокойно выслушал собеседника и произнес:

– Да, я вас понял. Сейчас подойду.

Нажал на «отбой» и виновато обратился ко мне:

– Бэлочка… Изабель, извини. Возникли срочные дела.

– Оставь их на завтра, – улыбнулась я.

– Рад бы, да не могу, – вздохнул он.

– Что-то случилось? – поинтересовалась я.

– Вечный бардак, – отмахнулся он. Но все же объяснил: – Арсеньевичу, директору нашему, срочно понадобилось личное дело одной сотрудницы. Посреди ночи! Ну, не идиот, а?

– Пусть сам идет и ищет, – фыркнула я.

– Н-да, попробовал бы я предложить ему такое, – вздохнул Костя. – Арсеньич привык, что перед ним все на цирлах ходят… – Крепко стиснул мое плечо и пробормотал: – Но ведь предвкушать приятное – тоже очень сладко, правда?

И я, признаться, даже обрадовалась. Потому что перспектива пойти с Костей в его коттедж меня и дико радовала, и в то же время очень страшила. Я, конечно, хотела его безумно – но когда тебе двадцать семь лет кряду вбивалась мысль, что все мужчины предатели и гады, сложно решиться первый раз отдаться.

– Конечно, я понимаю, – кивнула я. – Но мы ведь…

И осеклась. Однако он понял. Снова сжал меня в объятиях. Пообещал:

– Мы еще встретимся. Обязательно. Завтра, самое позднее – послезавтра.

Проводил меня до жилого корпуса, крепко обнял на прощание и быстрой походкой поспешил в ночь. А я еще долго лежала без сна и рисовала в своем воображении самые соблазнительные перспективы.

Однако назавтра мы встретились лишь мимолетно.

Но мне и без полноценного свидания с Костей хватило впечатлений. Начать с того, что утром на тренировке милая инструкторша Лиля закатила мне безобразную сцену. Орала хуже базарной торговки, оскорбляла, говорила гадости. Сначала я, честно говоря, растерялась. И даже пригрозила Лилии, что пожалуюсь на нее начальству. Но вышла из зала и подумала: стоит ли? Бедняжка Лиля и без того наказана: вожделенный Константин оказался совершенно равнодушен к ее чарам. Зачем же добивать и без того поверженного противника?.. Просто не буду ходить на ее тренировки – и все.

Однако тот скандал был не единственным.

После обеда, на пятнадцать ноль-ноль, мне было назначено к доктору Старцеву. В половине третьего, когда я уже вносила перед зеркалом последние штрихи в свой мэйк-ап, в дверь моего номера постучали. Я отворила дверь и обнаружила на пороге Зою – неулыбчивую медсестру, ту, что работала с доктором.

– Георгий Семенович просил передать, – сказала она, не поздоровавшись, – что сеанс на сегодня отменяется.

– Почему? – опешила я.

– Это уж я не в курсе, – ощетинилась медсестра. – Доктор велел – я передала.

– Хорошо, нет – так нет, – пожала я плечами. – А когда будет следующий? Завтра?

И Зоя с нескрываемым злорадством произнесла:

– А никогда. Георгий Семенович с вами вообще больше работать не хочет. Сказал, чтоб вы к другому врачу записывались.

Я возмутилась.

– Как это вдруг – к другому врачу? Все теперь снова начинать?!

– Претензии – в регистратуру, – с достоинством отрубила Зоя.

И ретировалась.

А я осталась со своим безупречным мэйк-апом сидеть в пустом номере.

И вот этого решила не спускать.

Я на самом деле очень верила в Старцева. В Старцева – как врача. Он ведь твердо пообещал, что навсегда избавит меня от лишнего веса. Применит какой-то доступный только ему прием усиленного кодирования – и сделает так, что проблема переедания передо мной вообще стоять не будет! «Вы просто забудете, Бэлочка, про все эти губительные для вашей фигуры тортики, мармеладики, конфетки. Знаете, как у некурящего человека – он, в отличие от курильщика, с совершеннейшим равнодушием проходит мимо табачного ларька. Вот и вас перестанут интересовать, не побоюсь этого слова, смертельные для вас продукты!»

Я просто умирала от нетерпения в ожидании, когда, наконец, удастся одним махом решить эту проблему… И расценивала все наши встречи с доктором не только как свидания, но и как подготовку к итоговому сеансу кодирования – после которого у меня раз и навсегда возникнет отвращение к булкам и прочим источникам углеводов.

Старцев ведь сам говорил: наши предыдущие встречи только преамбула. А кульминация должна была состояться как раз сегодня. И вдруг: он от меня отказывается! И думает, я это проглочу?!

…Конечно, ни в какую регистратуру я не пошла. Жизнь в роскошном люксе, подобострастие местных сотрудников, а пуще – любовь Константина уже научили меня наглости, и потому я прямиком направилась в кабинет Старцева. Отодвинула стерегущую приемную Зою (та пыталась убедить меня, что доктор занят), ворвалась в святая святых и выпалила:

– Георгий Семенович, что вы себе позволяете?!.

Ждала, что доктор начнет в ответ возмущаться. Или оправдываться. Однако тот лишь тихо, печально произнес:

– Вы меня предали, Бэла.

Я опешила. Выдохнула:

– Я предала? Вас?..

И, кажется, начала краснеть. Неужели он уже знает… что мы с Костей… Хотя, собственно, что у нас с Костей было?! Разве мне, свободной женщине, не позволено ужинать с тем, с кем я считаю нужным?!

Доктор тем же грустным голосом продолжил:

– Что ж… Я попытаюсь объяснить вам, раз вы сами не понимаете… Я не могу с вами больше работать. Я не сумею решить вашу проблему. Вам придется избавляться от лишних килограммов с помощью кого-то другого.

– Почему?

– Потому что моя работа – в отличие от, скажем, ремесла каменщика… да что там – даже мастерства хирурга – во многом строится на личных отношениях. Я доверял вам. Да нет, иначе, – он понизил голос, – я вас любил. И был готов отдать все свои знания, весь талант на ваше благо. Чтобы видеть вас счастливой, красивой, стройной. Но, – он с укором взглянул на меня, – при этом видеть вас рядом с собой. Настроенной на мою волну. Однако вы сделали иной выбор.

– Что вы имеете в виду? – пробормотала я.

– Только то, что ваши глаза сияют, – грустно произнес он. – И отнюдь не я стал тому причиной.

– Вообще не понимаю, о чем вы, – упорствовала я.

– Бэла! – Старцев усмехнулся. – Ну, не обижайте меня! Я все-таки психолог, знаток человеческих душ. Да и врать вы не умеете. Но, если вы так хотите услышать: я всего лишь о нем, об этом холеном, напыщенном самце. Которого вы предпочли мне. Кажется, его зовут Костей.

Я стояла перед ним, как оплеванная.

– Но кто вам сказал? – вырвалось у меня.

– Во-первых, вы не явились на свидание, а во-вторых, я все бы почувствовал и сам – мне достаточно было лишь взглянуть на вас, – вздохнул Старцев. – Впрочем, если вас интересует: мне сказала Лиля. Инструктор по шейпингу.

Вот дрянь! А я-то, наивная дурочка, ее еще жалела…

– Поэтому, Бэла, – подытожил Старцев, – не уговаривайте меня, это бесполезно. И жаловаться – в регистратуру, Арсению Арсеньевичу, своему папе в Москву – смысла не имеет. Я абсолютно в своем праве. В договоре, который вы подписывали перед началом лечения, есть пункт, что я могу отказаться работать с вами в любой момент и по собственному усмотрению. Идите к другому доктору и, может быть, он вам поможет.

Меня просто распирало от злости.

– Я пойду к другому доктору, не сомневайтесь. Но все равно не понимаю, – пожала плечами я. – Вы в каждую свою пациентку, что ли, влюбляетесь? Иначе лечить их не можете?! Хороший же вы специалист!

– Я любую свою пациентку пытаюсь понять, – парировал доктор. – Проникнуть в ее мир, подобрать к ней ключик. А вас я, оказалось, не понимал. И разочарован, что вы предпочли дешевый блеск настоящему чувству… Все, Бэла. У меня через две минуты следующая пациентка.

И он повернулся ко мне спиной.

А я (хотя и была ужасно расстроена тем, что по мановению волшебной палочки от лишнего веса мне избавиться не удастся) уходила из медицинского корпуса скорее счастливой, чем страдающей. Ну, и к черту этого Старцева! Главное, что в моей жизни появился Костя. Ему на мой избыточный вес, кажется, абсолютно наплевать!

…Мы в тот день пересеклись и с Костей – всего на пару минут после ужина, он опять куда-то спешил. Но, увидев меня, остановился, разулыбался, спросил, как настроение и как прошло намеченное на сегодня итоговое кодирование (о том, что оно предстоит, я рассказала моему принцу еще вчера).

– Да никак не прошло, – хмыкнула я. – Старцев с ума сошел.

И вкратце пересказала Косте наш с доктором сегодняшний разговор.

Тот слушал внимательно. А когда я закончила, растерянно пробормотал:

– Ничего не понимаю…

– Я тоже не понимаю, – призналась я. – Старцев ведь утверждал, что у нас с ним все было готово. Сегодня он проведет последний сеанс и навсегда избавит меня от лишнего веса. А теперь какую-то чушь несет. Будто я его предала, и он меня кодировать не будет…

– И мотивирует это тем, что ты предпочла ему меня? – Недоверчиво уточнил Костя.

– Ну да, – пожала плечами я.

– Странно. Чрезвычайно странно, – повторил Костя.

– Я тоже не понимаю, – вздохнула я. – Уже голову сломала.

Костя взглянул на часы и произнес:

– Ладно, я поговорю с ним, попытаюсь узнать, какая муха его укусила. Все, Бэлочка, извини. Я должен бежать. Давай завтра все обсудим…

И поспешил прочь.

Я долго смотрела ему вслед, и только когда Константин скрылся из глаз, вдруг поняла, что меня тревожит. Костя ведь обещал, что всегда будет называть меня полным именем – Изабель. А сейчас назвал просто Бэлочкой. И голос его при этом звучал совершенно равнодушно…

Лиля

Утро закончилось, наступил день, и наша с Костей мимолетная близость растаяла без следа. Когда мы случайно столкнулись в столовой во время обеда, Константин вел себя так, будто между нами ничего не происходило. То есть был сух, надменен, сдержан и недоступен. На мое вежливое приветствие ответил небрежным кивком и отвернулся. Мы с ним снова оказались по разные стороны баррикад. Он вернулся в блестящий мир высшего менеджмента, во время обеда за его столик подсел директор, седой карлик, и они премило болтали, и вышли из столовой вместе, чуть ли не под ручку. Я же, младший обслуживающий персонал, поплелась на очередную тренировку с очередной надменной толстухой…

Настроение и так было хуже некуда, а тут вдобавок, пока шла в сторону спорткомплекса, на мобильник мама позвонила. Доложила, что Максимка слег с температурой. С высокой, тридцать восемь и пять.

– Простудился? – ахнула я.

– Да вроде насморка нет, – неуверенно ответила мама. – И горло не красное.

Еще хлеще. Простуда, конечно, это противно, но с ней хотя бы все понятно. Три дня в постели, и малыш снова бодр и весел. Но когда температура поднимается по неизвестной причине, тут у любой матери сердце дрогнет. А я даже не могу броситься к нему, сидеть у постели и рассказывать сказки! Сегодня у меня будет еще две тренировки и завтра целых шесть. Можно было бы уехать после ужина, сразу как освобожусь, а завтра рано утром вернуться. Но из санатория сбегать по своему хотению не разрешается. Нужно каждый раз заявление на имя директора писать, мне же только этого сейчас не хватало!

…Понятно, конечно, что после таких новостей у меня все из рук валилось. Поэтому мои подопечные сегодня особого сервиса не получили. Нагрузку я им давала без всякой системы, давление с пульсом не измеряла, когда показывала упражнения, в такт музыке не попадала. Последняя клиентка – ею была вредная Ангелина Амелина, хозяйка брачного агентства, – даже саркастически заметила:

– Ты чего сегодня такая дурная?

– Простите. Не выспалась, – коротко ответила я.

– Да ладно: «не выспалась»! – расхохоталась она. – По глазам вижу: влюбилась. В какого-нибудь местного мачо.

В ее голосе звучало нескрываемое презрение – ко мне, а пуще к жалким, окружающим меня мужчинам.

– Если бы… – вздохнула я.

Правды, конечно, не сказала. Хороша правда: человек, который был влюблен в меня, найден мертвым. А тот, кого люблю я, жестоко напился и спьяну предлагал мне уехать, сбежать от всех. Однако, когда я отказалась (признаться, только для того, чтобы поломаться, набить себе цену), настаивать не стал… Как об этом расскажешь? Да и в санатории первейшая заповедь: клиента ни в коем случае в свои дела не посвящать, а пуще – не пугать.

Но Ангелине только повод дай, чтоб от тренировки поотлынивать (и зачем, интересно, она выложила немалые деньги за путевку?).

Удобно устроилась на мате и приказывает:

– Да будто я не вижу! Давай, рассказывай про свой амур. Я в этом деле, сама понимаешь, эксперт. Из любой ситуации выход подскажу. Тебя, так и быть, проконсультирую совершенно бесплатно.

Почему, собственно, и нет? Ведь мои отношения с Константином абсолютно запутались. К тому же, куда приятнее просто поболтать, чем вымучивать с тяжелой головой все новые и новые упражнения.

Я выключила музыку и досадливо произнесла:

– Да какой там амур! Просто есть мужчина. Тоже в санатории работает и мне дико нравится. Едва взгляну на него, все внутри обмирает. А вот нравлюсь ли я ему – большой вопрос. Я его и с другими женщинами видела, и со мной он – то ласков, то холоден…

– Так, так! – Ангелинины глаза загорелись. Она явно находилась в своей стихии, и там ей нравилось больше, чем в спортзале. – Ты хотя бы ему понять-то давала, что его хочешь? Не замуж – а именно в койку? А то знаю я вас, принцесс: ходите с гордым видом. В голову не приходит, что у мужика третьего глаза нету, чтоб о ваших чувствах догадаться.

– Да давала я ему понять! Слава богу, не школьница. Даже однажды открытым текстом сказала, что хочу его. А он: нет, не сейчас.

– Может, ляпнула ему, что о печати в паспорте мечтаешь? – подозрительно поинтересовалась Ангелина.

– Да что ж я, дура совсем?

– Интере-есный тогда у тебя принц… – протянула сваха. И осторожно спросила: – А как у него… с половой конституцией?

– По-моему, все прекрасно, – вздохнула я. – Он меня тоже явно хотел. Но первого шага не сделал. А бросаться на него сама я не решилась… – Я смущенно вздохнула и выдвинула собственную версию: – Может, это потому, что я простой тренер, а он – здесь один из начальников?

Рассказывать, кем конкретно работает Костя, я не стала, да Ангелину это и не интересовало. Она покачала головой, авторитетно заметила:

– Нет. Разный социальный статус не проблема. Особенно, если подчиненную роль играет женщина, а он, как ты говоришь, начальник. Мужчинам даже нравится: что они по всем статьям главнее. И действительно: разве моего Емелю мой статус простого тренера смутил?

– Ну, тогда я просто не знаю… – развела руками я.

Ангелина деловито произнесла:

– А вот я знаю. Был недавно похожий случай в моей практике. Идеальная пара: она красива, он богат. Полная совместимость по всем параметрам – по возрасту, по психологическим портретам, по темпераментам и даже по гороскопу. А отношения не складываются. Раз встретились, другой, вместе на уик-энд в Париж слетали… В понедельник жених ко мне приходит и требует другую кандидатуру подобрать. Я за голову хватаюсь, говорю ему: «Да кандидатуру-то я подберу, у меня красавиц полная картотека. Но чем тебе эта не подошла?» Мужик опускает глаза и говорит: «Да понимаете, Ангелина Эмильевна. Что всем она хороша, это я не спорю. Но не добыча. Скучно, когда за женщину бороться не надо».

Щеки свахи раскраснелись, глаза сияли. Относилась бы с такой горячностью к тренировкам – давно бы уже тростиночкой была.

– Вот скажи, Лиля. Он, твой принц, за тебя борется? Цветы тебе дарил? На свиданиях ждал? К другим мужчинам ревновал?

А ведь ответы будут: нет, нет и нет. Про цветы мне и в голову не приходило. И свиданий мне Костя не назначал – я сама за ним, считай, бегала. Даже мимолетный флирт со Степаном, начавшийся на Костиных глазах, увял. А сегодня вообще через край: явился незваным, в семь утра, да еще и пьяный.

Ангелина с удовлетворением взглянула в мое растерянное лицо и подытожила:

– Ну, вот видишь! Поменяй тактику, и все получится! А то вы, девочки, начитаетесь женских журналов, и давай их советы в жизни применять. А советы-то глупые! Во всех журналах пишут: всегда внимательно слушай мужчину, пусть говорит, говорит и говорит. Желательно о себе. Кто спорит: сантехнику Васе поговорить о себе, может, и приятно. Но нас-то не сантехники интересуют, а мужчины небедные. Да любой состоявшийся мужик – начальник! – я тебя уверяю, уже на работе успел наговориться. И устал, что все, от секретарши до замов, ему в рот смотрят. Власть – она ведь тоже утомляет! Ты вообще в курсе, что среди мазохистов огромный процент крупных руководителей? Они у себя в офисах наорутся, накомандуются, а в свободное время мечтают другую роль поиграть. Чтоб ими командовали, чтоб на них покрикивали. А вы, девицы: сюсю, пусю, да, дорогой, как ты скажешь, дорогой… Думаете, вам за покорность бриллианты дарить будут? Да ничего подобного! Самые роскошные украшения всегда у стерв. У женщин, с которыми мужик будто на пороховой бочке.

…А ведь был в словах Ангелины резон! С другими-то мужчинами я действительно вела себя, как стерва. Чувствовала, что сильному полу женщины с перчинкой куда милее тихих квочек. Но Костина красота и недоступность мне просто глаза застили. Смотрю ему в рот, как последняя школьница, вздрагиваю от прикосновений. Ну, и пусть он мужчина моей мечты. Все равно нужно держать себя поувереннее.

– Спасибо вам, Ангелина, – поблагодарила я.

Она тяжело поднялась с мата (похудеть за наши несколько тренировок ей не удалось ни на грамм) и пренебрежительно произнесла:

– Хотя я бы на твоем месте свои силы на здешних козлов не распыляла. Говорю тебе: езжай в Москву! Нормального себе найдешь! С квартирой, с машиной…

Машина у Кости вроде бы была и квартира наверняка тоже. Но только как объяснить расчетливой, все меряющей на деньги Ангелине, что для меня это абсолютно неважно? Совсем не из-за его квартиры сердце замирает, и не из-за его высокого статуса. Просто взглянешь в эти глаза… ненароком коснешься плеча – и мысли кувырком.

Сразу после тренировки я позвонила маме, и она сказала, что у Максимушки уже почти тридцать девять.

– Вызывай «Скорую», – мгновенно приняла я решение.

– Да звонила уже, – вздохнула мама. – Сказали, что не приедут.

– Почему?

– Говорят, что они только к тяжелым. Нам велели к участковому педиатру обращаться, а вызов на дом только до одиннадцати…

– Тогда вези мальчика в поликлинику! – выкрикнула я.

– Сказали, если с температурой, не примут. Чтобы он других не заразил. Завтра врач сам придет.

– Но температура-то высоченная! Вдруг до завтра что случится?

– В регистратуре посоветовали коммерческую вызвать. Но там берут двести долларов за приезд.

Неделю назад, когда я пребывала в полнейшем восторге от новой работы, я бы без колебаний велела маме вызывать коммерческую бригаду. Но сейчас двести долларов вновь стали казаться мне огромной суммой. Да и не было у нас в доме таких денег. Поэтому я просто сказала, какие лекарства дать, и взяла с мамы обещание, что она будет при любом раскладе звонить мне каждый час. И грустно побрела по санаторному парку. Может, наплевать на все правила? Чтоб не светиться на проходной, перемахнуть через забор, добежать до шоссе, поймать такси – и через полчаса я дома, у постели любимого Максимки?.. Идея хорошая, но вдруг кому-нибудь, например, вредной тетке-администраторше придет в голову проверить, где я?

Я так и не решила, что делать, когда вдруг увидела: по аллее медленно ползет черный джип. Вообще-то машины сюда не пропускают: только директор на своем «Лексусе» рассекает да особо серьезные клиенты. Но только одна странность: крутые-то всегда неслись по дорожкам с подобающей своему положению скоростью, а что тут люди прогуливаются, им плевать. Эта же машина ехала, будто кралась. На душе стало совсем тревожно. «Да чего тебе бояться-то?» – уговаривала я себя. Но, на всякий случай, все же с дорожки сошла, ступила на аккуратно подстриженную траву. Только было уже поздно. Джип резко затормозил. Из машины вывалились двое. Их габариты не оставляли сомнения, что парни принадлежат к плеяде охранников, или бандитов, что, впрочем, одно и то же. Я стремительно метнулась прочь. Но их реакция оказалась отменной. Короткий вскрик: «Вот она!» Мощный мужской бег – и меня уже запихивают в машину, и страшный черный джип срывается с места.

…У меня на какие-то секунды помутилась в голове, а когда я пришла в себя, оказалось, что мы уже едем. Кроме меня, в машине находились двое. За рулем водитель, и еще один громила сзади. Меня швырнули на сиденье рядом с ним, и он тут же стиснул одной мощной лапищей мои руки, другой зажал рот. Напрасно я билась в его стальных объятиях, пытаясь привлечь внимание охранников на проходной. Бесполезно. Хотя Юрик меня и научил множеству полезных приемчиков, но он же говорил, что противники должны выступать хотя бы приблизительно в одинаковых весовых категориях. Против этого шкафа (кажется, он даже мощнее моего мучителя Кирюхи) бороться было бесполезно.

Черный джип стремительно миновал проходную. Не смущаясь кочками, на полной скорости проскочил подъездную грунтовую дорогу. И теперь, плюя на все правила, мчался по трассе. Стрелка спидометра танцевала на ста сорока, глупости вроде двойной сплошной водителя тоже не волновали. Но едва мы выехали на шоссе, громила меня отпустил. И хотя двери были заблокированы, а бугай, что сидел рядом со мной, поглядывал хмуро, руки у меня были свободны, глаза не завязаны, и это вселяло надежду.

Я пошевелилась. Поправила волосы. Глянула в окно – пейзаж мелькал столь стремительно, что кружилась голова. И осторожно спросила:

– Эй, мужики. А вы кто?

Мой конвоир буркнул:

– Тебя это не волнует.

Зато водитель хохотнул:

– Мы-то? Не боись. Люди хорошие.

– Куда меня везете? – еще более вкрадчиво спросила я.

– В одно хорошее место, – хмыкнул громила рядом. И обратился к шоферу: – Че ты плетешься, как черепаха?

Водитель с остервенением вдавил педаль газа в пол. Джип взревел мотором, о ветровое стекло шмякнулась и разбилась бабочка. Теперь мы ехали сто пятьдесят кэмэ в час, не меньше. На этом шоссе всегда полно гаишных засад, почему нас не останавливают?

– Послушайте, мужики! – взмолилась я. – Ведь это несправедливо! Вам что, сложно сказать? Даже в тюрьме люди всегда знают, за что у них срок и какой!

Парень рядом со мной хмыкнул и не ответил. Зато водила заинтересовался:

– Ты че, сидела, что ли?

Он был ничего, этот водитель. Кареглазый, с копной светлых волос – интересное сочетание. И пахло от него приятно, хорошими сигаретами и недавно принятым душем. Не то, что от моего соседа, насквозь провонявшего потом.

Я поймала в зеркале заднего вида его взгляд и жалобно произнесла:

– Вот именно, что не сидела! И никогда ни с какими разборками не сталкивалась. Поэтому мне страшно. И…

– Слушай, заткнись, а? – с досадой попросил потный орангутанг.

– Я не с тобой разговариваю! – отрезала я.

И с удивлением отметила: бугай мог бы взбеситься, однако промолчал. Нет, пожалуй, мои дела еще не так плохи! И я бросилась в атаку на кареглазого симпатягу-шофера:

– Вы так здорово водите! Меня, кстати, Лилей зовут. А вас?

– О, лилия! Прелестнейший цветок!.. – игриво пропел он в ответ, и я совсем приободрилась. Может, действительно ничего страшного? Может, даже вообще никакого злого умысла нет, ребята просто прикадриться ко мне решили?..

Но проклятый громила быстро вернул меня с небес на землю:

– Слушай, достала ты своими вопросами. Хочешь знать – знай. Мы тебя к Тулякову везем. В его коттедж под Усольцем. Довольна?

– К Тулякову? – опешила я. – А кто это?

И мой конвоир с нескрываемым злорадством в голосе ответил:

– А это, Лилечка, тот самый, у которого ты жену угробила. Елену Ивановну.

Сердце немедленно рухнуло в тартарары. Я опустила глаза. Но успела увидеть, с каким нескрываемым сочувствием на меня взглянул симпатяга-водитель. Похоже, он знал, что судьба мне уготована самая безрадостная.

Вот я влипла! Как же я могла забыть?! У погибшей Елены Ивановны ведь фамилия действительно Тулякова. И меня, получается, сейчас везут к ее вдовцу. Которого она ласково называла Димусик. И Димусик этот, судя по джипу с двумя громилами, является каким-то криминальным авторитетом. Зачем я ему понадобилась? Тут и гадать нечего. Уж на что никогда не сталкивалась с криминалом, а знаю: у блатных полагается не дожидаться возмездия от милиции, а вершить месть собственными руками.

Джип тем временем свернул с шоссе. Несмотря на то, что водитель нарушил все мыслимые правила, его так ни разу и не остановили. У джипа какие-то особые, суперблатные номера? Или кареглазый шофер просто везунчик? Водит он, хоть и дико экстремально, а шикарно. Я вообще люблю мужчин, которые ничего не боятся. В другой ситуации пригляделась бы к нему повнимательней, но сейчас на меня просто ступор напал. И, когда машина на полном ходу ворвалась во двор большого особняка, я даже сопротивляться не пыталась. Покорно вышла из джипа, проследовала в сопровождении потного охранника в роскошную, увешанную огромными картинами гостиную. И, будто кролик перед удавом, предстала перед крепким, с бычьей шеей мужчиной. Лицо его было совершенно бесстрастно, лишь глаза смотрели мрачно. Руки то и дело непроизвольно сжимались в кулаки, ворот белой рубашки был перехвачен траурным черным галстуком. Безутешный вдовец. Человек, на чьих руках остались двое сыновей. Похоже, он твердо решил мстить.

Вдовец хмуро смотрел на меня и молчал. Подходящие случаю слова соболезнования замерли у меня на губах. Да и нужно ли ему сочувствие от человека, которого он считает повинным в гибели супруги?

Потный халдей подобострастно произнес:

– Дмитрий Миронович, вам что-нибудь нужно?

– Сгинь, – коротко цыкнул хозяин, и амбал покорно исчез за дубовыми дверями. Звукоизоляция в комнате отменная, машинально заметила я. На окнах тройные стеклопакеты. Звать на помощь бесполезно. Если только… если только он не совсем зверь… И я тихо произнесла:

– Дмитрий Миронович, у меня тоже есть сын. Его зовут Максимка, ему три годика, он сейчас болеет…

Ни единой эмоции не отразилось на его налитом кровью лице. Лишь буркнул:

– Ты на жалость не дави. Сядь. Не маячь.

«Да, Лилия Леонидовна, – пронеслось в голове, – похоже, ты пропала».

Я покорно опустилась на разлапистый, в позолоте стул и упрямо произнесла:

– Только я все равно ни в чем не виновата.

И с изумлением услышала, как он буркнул:

– А кто тебя в чем винит?

– Как?.. – пролепетала я. – Но это ведь я… это у меня на тренировке… ваша жена скончалась…

– Ну, и что с того? – буркнул Димусик. – Ты-то здесь каким боком?

– А раз никаким, зачем тогда вы меня сюда привезли? – захлопала я глазами.

– Дело у меня до тебя.

Я просто ушам своим не верила. Машинально переспросила:

– Де-ло?

Он вдруг расхохотался:

– А ты что, решила, что я мочить тебя собрался? За Ленку?! Ну, ты даешь!

В этот момент его круглое лицо с приплюснутым носом и плотно прижатыми к голове ушами показалось мне самым прекрасным на свете.

Димусик же небрежно сказал:

– Пургу, что Ленка, типа, спортом перезанималась, мне тоже гнать пытались. Карлик седой ваш, директор, соловьем разливался: она у меня вроде неподготовленная была, а инструктор ей сразу ударную нагрузку, вот сердце и отказало. Полная чухня. Это моя Ленка-то неподготовленная?! Да она по дому всегда, как метеор, носилась. А то, что толстая – кому когда это мешало?

Уголки его губ печально обвисли, и Димусик тихо закончил:

– И чего я, дурак, ее в санаторий погнал?

Я уже обрела присутствие духа и теперь еле сдерживалась, чтоб не заплясать от счастья. Меня ни в чем не обвиняют! Мне ничего не грозит! Но все-таки непонятно, зачем я ему понадобилась. Я осторожно спросила:

– Дмитрий Миронович… Какое у вас ко мне дело?

И в полном недоумении услышала:

– Тебе бабки нужны?

Опять он меня поставил в тупик.

– В смысле? – промямлила я.

– Ну, бабло. Доллары, еврики, тугрики!

– Все равно не понимаю.

– Щаз поймешь. Я хочу, чтоб ты мне помогла Ленкиных убийц найти.

– Я? А как я могу их найти? – опешила я.

– Короче, слушай, что я думаю, Лиля. – Он тяжело поднялся, протопал по гостиной, вернулся в кресло. – Ленкину смерть я прощать не намерен. Но менты все на несчастный случай списали и чухаться больше не собираются. Значит, что мне остается, чтобы найти реально виноватого? Верно. Взять частного детектива. Но только ваш санаторий охраняют круче, чем любую крепость. И народ у вас там работает запуганный, ни с кем толком не перетрешь. Можно сутками головой об стенку биться и ничего не узнаешь. Тогда какой смысл в детективе? Тут я и подумал о тебе. Ты в этом санатории работаешь. Между людьми крутишься. Ты и выяснишь, что они с моей Ленкой сделали. Почему она умерла. Поняла?

Я ошарашенно молчала. Тогда он повторил уже с некоторой угрозой:

– В чем смысл темы, поняла?

– Да поняла, – растерянно проговорила я. – Но как я узнаю? Вам ведь не слухи нужны, факты. А у меня их нет. Сама до сегодняшнего дня считала, что это я в гибели вашей жены виновата.

– Слушай, Лиля. – Он вскинул голову. – Неужели ты действительно в это поверила?

– Своими глазами заключение о смерти видела, – пожала я плечами. – «Острый инфаркт, вызванный чрезмерной физической нагрузкой». Ваша жена ведь действительно, – я помялась, – не очень спортивная была. А я ее приседать заставляла, наклоны делать…

– Ох, Лиля, – вздохнул он. – Может, я бы тоже поверил. Если бы не одно «но». Ленка за день до своей смерти на все свои акции дарственную оформила.

– Какие еще акции? – опешила я.

– Ну, она весь свой капитал в акциях держала, – объяснил он. – В надежных. Если их в деньги обратить, там миллионов на пять. Естественно, баксов.

Ничего себе! А с виду такая простушка! Я уточнила:

– Вы сказали, ее собственный капитал?

– Ну да, – поморщился муж. – У нас с ней брачный контракт. И по нему все недвижимое имущество – ну, дом этот, квартира на Кипре, бунгало в Калифорнии – в случае чего мне отходит. А у нее свои средства, и распоряжается ими она по собственному усмотрению. Счета в банках, правда, там мелочь, тысчонок сто. Но главное – акции. И она их за день до смерти, все акции – заметь! – даже не продала, а подарила.

– Кому?

– Вот в том-то и дело. Я выяснил кому. Человека звать Модест Лапин. Стал я выяснять, кем этот Модест ей приходится? Пусть даже любовник – все равно моя Ленка ведь не дура все свои бабки ему отдать! А сегодня утром узнал: Лапин этот – двоюродный брат карлика. Ну, директора санатория. Сечешь?

– Ничего себе! – ахнула я.

– А ты мне про инфаркт, – хмыкнул вдовец.

…Может, конечно, я эгоистка, но судьба Елены Ивановны меня сейчас волновала меньше всего. Конечно, жаль, что дети остались без матери и тэ дэ, и тэ пэ. Но главным было, что теперь, после всего, что рассказал Димусик, меня уже никто не может ни в чем обвинить! Вдовец прав: у здоровых людей на пустом месте инфарктов не бывает. Значит, я со своими приседаниями и наклонами ни при чем. И смерть Елены Ивановны напрямую связана с теми миллионами, которые она своею рукой подарила какому-то Модесту. Кстати, своей ли?

Я поинтересовалась у вдовца:

– А эта дарственная, на акции, – она точно ее рукой подписана?

– Точно, – вздохнул Димусик. – Лена, оказывается, нашего нотариуса семейного в санаторий вызывала. Я с ним уже пообщался. Говорит, бледная была, и руки слегка дрожали, но вполне в здравом уме. Он заикнулся на тему: «А муж, мол, знает?», но Ленка его отбрила. Не лезь, сказала, не в свое дело. Эти акции ее личные, и распоряжается она ими по собственному усмотрению.

Туляков вновь поморщился. Извлек из ящика стола пузатую бутылку – кажется, коньяк, и дорогой. Открыл, хлебнул прямо из горла. Потом тяжелым взглядом уставился на меня:

– Ну, чего? Поможешь мне?

И совсем удивил – вдруг взглянул почти жалобно и добавил:

– Прошу тебя…

Чего бы и не попробовать? Я ведь все равно ничем не рискую!

– А на каких условиях? – поинтересовалась я.

– Ну… Пару тыщ баксов я тебе в любом случае дам. Как говорится, за хлопоты. А если действительно сможешь этих гадов прижать – тогда пятнарик.

Отказываться было просто глупо.

– Годится, Дмитрий Миронович, – улыбнулась я. – Но две тысячи вперед.

– Не вопрос. – Он достал из ящика и через стол швырнул мне конверт. Деньги, видать, он подготовил заранее. – Как в аптеке. Можешь не пересчитывать.

Значит, все-таки есть в мире высшая справедливость. И, если моему Максимке не стало лучше, я могу без проблем вызвать к нему коммерческую «Скорую помощь». Прямо сейчас.

Мы распрощались с Димусиком, он сказал, что его ребята отвезут меня, куда скажу, и я покинула огромную позолоченную гостиную. Едва вышла из комнаты, немедленно схватилась за мобильник, набрала маму. В ее голосе звучала нескрываемая радость:

– Слава богу, Лилечка. Спала у Максимки температура. Он покушал, на полдник блинов попросил. А сейчас прилег, уснул, я не бужу…

Я взглянула на часы: восемь вечера. Рановато для сна. И подозрительно переспросила:

– Точно нет температуры? Совсем?

– Совсем. Прохладненький. Он, наверно, сегодня просто на солнце перегрелся. Уже ведь жара, почти по-летнему. Утром, когда гуляли, на солнышко выбежал, панамку снял и никак не хотел надевать. Поэтому можешь не приезжать. Только возбудишь его.

– Ну, хорошо… – пробормотала я.

Надавала маме советов, какие в случае чего можно дать Максимке лекарства, и повесила трубку. И только сейчас заметила, что окончания нашего разговора терпеливо ждет кареглазый водитель. Едва я нажала на «отбой», он сочувственно улыбнулся, спросил:

– У вас ребеночек болеет?

– Да, – вздохнула я. – Днем почти тридцать девять температура была.

– У вас ведь сын? А у меня дочечка, – гордо произнес он. – Два года, белые локоны, голубые глазки, настоящая красавица!

– А моему Максимке три, – улыбнулась я. – Самая подходящая разница. Можно будет их познакомить…

– …Возможно, в один прекрасный день мы с вами станем родственниками! – подхватил водитель. И с притворным ужасом спросил: – Вы будете моей, что ли, тещей?

– При чем тут теща? – улыбнулась в ответ я. – Всего лишь кумой.

– Так может, – его глаза загорелись, – мы начнем налаживать наши родственные отношения… прямо сейчас?

Его карие глаза под шапкой светло-русых волос весело искрились. И весь он был такой ладный, аппетитный…

Что ж, сейчас всего-то половина девятого вечера. Первая тренировка завтра у меня в семь. По всем правилам мне, конечно, нужно возвращаться в санаторий – не дай бог, засекут, что меня нет, и очередной штраф вкатят. Впрочем… Не боюсь я больше их штрафов. Теперь у меня – спасибо Тулякову! – на руках появился реальный козырь. Сообщи я ментам – даже нашим никчемным, местным – про странное завещание Елены Ивановны, и у директора санатория возникнут реальные проблемы.

Так что пошли они все, мои начальники! И про холодного Костю с его непонятным поведением я на сегодня тоже забуду. Совсем мне сейчас неохота добиваться его, обхаживать, применять хитроумные свахины рекомендации… Хочется чего-то простого, бесхитростного, жаркого. Например, провести этот вечер, а то и ночь вместе с симпатягой шофером. Хотя бы заряд бодрости получишь. И будет потом что вспомнить. Да и надо же чем-то ознаменовать мое счастливое спасение – я ведь уже с жизнью прощалась. А главное – выздоровление Максимки.

Я лукаво улыбнулась и спросила:

– В любви вы тоже торопитесь, как на дороге?

Он подхватил меня под руку и интригующе произнес на ушко:

– О-о, нет. К тому же, в любви я куда более виртуозен!

И мы с ним рядышком двинулись в ночь.

Бэла

Когда мы с Костей не встретились на следующий, как он обещал, день, я не беспокоилась. Ну, мало ли, занят человек, все-таки он на серьезной должности, вон и посреди ночи на работу выдергивают. Я убеждала себя: все у нас еще впереди. Было, правда, немного скучно – ни аэробики (после ссоры с Лилией к другому инструктору я так и не записалась), ни сеансов у доктора Старцева… Но я использовала освободившееся время с толком: сходила на маникюр с педикюром, к косметологу и даже решилась наконец осветлить волосы – а то стыдно сказать, до двадцати семи лет доходила со своим натуральным, пегим, цветом.

И на следующее утро на завтраке была если не самой красивой, то, по крайней мере, самой ухоженной – особенно на фоне большинства невыспавшихся, плохо причесанных, в традиционных спортивных костюмах дам.

Хотя народ здесь довольно равнодушен друг к другу, мое преображение не прошло незамеченным. Во всяком случае, Катюха, юная выскочка с Кубани, умудрившаяся подцепить элитного, откуда-то из Жуковки, мужа, не преминула съязвить:

– Во, вырядилась, как на пикник!

– Женщина должна следить за собой, – улыбнулась я.

Но Катя продолжала язвить:

– Да знаю я, чего ты стараешься. Своего Старцева надеешься вернуть?

– Сто лет мне этот старикан не нужен, – усмехнулась я.

– Ага, не нужен! – лукаво улыбнулась Катерина. – А кто на нем неделю вис, вальсы танцевал?

Хотелось похвастаться, что у меня теперь есть мужчина получше – однако я удержалась, лишь пожала плечами. Но Катюха не унималась:

– Впрочем, я тебя понимаю. Твой Старцев хоть и старый хрыч, а ничего. Танцует неплохо. И ужинает щедро.

– Ну, и бери его себе, – буркнула я.

– Так взяла уже, лапонька, взяла! – засияла Катерина. – Мы с ним вчера посидели просто атт-лично! А сегодня в Кирсановку едем, Старцев говорит, там какой-то вполне приличный дансинг имеется. Он тебя туда водил, или только обещал?

Она насмешливо взглянула на меня.

– Да танцуй, Катя, танцуй, я разве против?

Я как можно равнодушнее отвернулась. Но настроение сразу испортилось. Быстро же старичок-доктор нашел мне замену!

С горя я набросала себе в тарелку целую гору свежайшей выпечки, хотя прежде, повинуясь убеждениям Старцева, всегда ограничивалась единственным круассаном.

Полбеды, что доктор мой до обидного легко утешился – но ведь и с Костей мы не видимся третий день, вчерашняя мимолетная встреча не в счет.

И после завтрака я вышла на улицу в твердой решимости якобы случайно встретиться с ним – и получить наконец приглашение на новое свидание.

Однако сколько я ни бродила по парку и вдоль корпусов, притворяясь, что совершаю утренний моцион, Костя мне так и не попался. День выдался сырой, с неба то и дело сыпал дождик-крупа, и моя новейшая укладка быстро приняла довольно жалкий вид, да и лицу, заботливо разглаженному вчерашним косметологом, прогулка яркости не добавила. Когда я, намерзшись, переодевалась в своем номере к обеду, из зеркала на меня взглянула не неуязвимая, преображенная Изабель, а прежняя, одинокая и неуверенная в себе Бэла. Да еще и юбка (два дня назад свободно болтавшаяся на талии) застегнулась с трудом. Не зря, наверно, Лиля мне говорила, что день без спорта сразу прибавляет лишних граммов двести, а я уже сколько на аэробику не хожу… Отправиться, что ли, на рецепцию? Потребовать себе нового инструктора и нового врача?

Но только если окажется, что Костя ко мне охладел, – никакая мне больше не нужна аэробика и никакие врачи.

Однако после обеда, когда я грустно брела по парку, Константин нагнал меня сам. Широко улыбнулся, раскинул руки, жарко проговорил в ухо:

– Ох, Изабель, прости меня! Я настолько замотался, ты не представляешь…

И я уже снова была готова таять от одного его взгляда, от единственного прикосновения его сильных и нежных рук. «И до его коттеджа, – мелькнула мысль, – отсюда всего пару минут хода…»

Однако Костя уже смотрит на часы, болезненно морщится, виновато говорит:

– Изабель, милая, горю! У нас совещание, – снова быстрый взгляд на циферблат, – уже через две с половиной минуты.

Но я (Изабель, не Бэла!) не собираюсь отпускать его просто так. Я требовательно заявляю:

– А что насчет вечера?

– Снова в баре? – подмигивает он. – Или сразу ко мне?

И я опрометчиво выпаливаю:

– Да где угодно!

Костя вновь обволакивающе улыбается и произносит:

– Милая, у меня правда завал, но я постараюсь. Честно. Давай ориентировочно планировать на девять. Я тебе обязательно позвоню. Дождись, ладно?

Он ласково кивает мне и торопливо шагает к административному корпусу, а я лихорадочно гадаю, найдет ли местная парикмахерша окошко, чтоб обновить мою прическу, и не попросить ли косметолога не просто сделать мне массаж с маской, а нанести профессиональный мэйк-ап.

…Я все успеваю, к семи вечера снова в блестящей форме, и влюбленной дурой сижу на диване в своем номере. То и дело поглядываю на дисплей мобильного телефона: не выключился ли случайно звонок? В сети ли аппарат? Однако звонка все нет и нет…

И когда я уже совсем теряю надежду, телефон вдруг разражается трелью. Я смотрю на определитель: но вызывает меня совсем не тот, чьего звонка я ждала. Это всего лишь отец! Первая мысль: до чего же некстати, вдруг, пока мы будем с ним говорить, мне позвонит Костя и наткнется на короткие гудки?

Однако я все же отвечаю:

– Да, папа?

И вместо ответного приветствия натыкаюсь на гневное:

– Слушай, Бэла! Ты что творишь?!

– Я? Творю?!

Мой голос от волнения и от обиды садится, отец сразу сбавляет тон:

– Ладно, извини, извини. Я просто неправильно сформулировал. Я очень за тебя волнуюсь и хотел узнать, все ли у тебя в порядке?

Я его совершенно не понимаю:

– А что случилось?

– Ну как! Все-таки ты еще молода, совсем там одна, а кругом полно, – он делает паузу, – местных героев-любовников.

– Папа, мне двадцать семь лет, – отрезаю я. – И со своими любовниками я вполне могу разобраться сама.

– Ага, – радуется он, – значит, любовник есть!

Голос отца приобретает доверительный оттенок, и он вопрошает:

– Твой мачо, конечно, чертовски красив? Мускулист? И, разумеется, великолепен в постели?

– Откуда ты взял про постель? – бормочу я.

– Ох, Бэла, Бэла, – вздыхает отец, – наивная ты девочка…

– Да объясни, в чем дело! – начинаю злиться я.

В трубке раздается писк – кажется, мне пытается дозвониться другой абонент, и это, конечно, Костя – но прервать разговор с папашей я не могу. Отец спокойно объясняет:

– Бэла, я, конечно, не могу запретить тебе влюбляться и проводить время с мужчинами. Но имей в виду, ко мне сегодня подходил шеф моей службы безопасности. И сказал, что про тебя наводили справки. Про тебя, мою дочь. Причем интересовались тобой, знаешь, откуда? Из твоего санатория.

– Кто интересовался? Зачем?..

– Кто конкретно наводил справки – они не выяснили, – сообщает отец. – А интересовались, собственно, одним. Сколько у тебя денег.

Я пораженно молчу, родитель повторяет:

– Кто-то из санатория очень хочет узнать, каковы размеры твоего личного, не подконтрольного мне, состояния.

– О, боже! – выдыхаю я. И недоуменно произношу: – Но ведь у меня нет никакого состояния… Только те деньги, что ты мне дал с собой…

– В том-то и дело, – жестко резюмирует отец. – Значит, кто-то узнал, что ты моя дочь, и надеется отхватить лакомый кусочек. Поэтому я и предупреждаю, чтоб ты была осторожней со своими любовниками. Предупреди их сразу: никакого приданого я за тобой давать не собираюсь. Ты поняла?

Его тон меня бесит, и я ору:

– Да не нужно мне от тебя ничего!

– А я тебе ничего и не предлагаю, – спокойно соглашается он. – Кроме, конечно, отцовской любви. Ну и, может быть, небольшой суммы в завещании…

– Я уже сказала, что не претендую на твои деньги!

– Очень рад, что не претендуешь, – говорит он. – И, кстати, имей в виду: твой герой-любовник наверняка уже в курсе, что ты вовсе не богатая наследница, за которую он тебя принимал. Мой шеф по безопасности передал интересующимся: лично у тебя – нет ни копейки. И права на обязательную долю моего наследства ты, как совершеннолетняя и трудоспособная, не имеешь. Поэтому, – отец цинично усмехается, – не удивляйся, если твоя страстная любовь вдруг завянет.

Я в полном шоке. Но стараюсь говорить совершенно спокойно:

– Хорошо. Спасибо, что предупредил.

Кладу трубку. В изнеможении откидываюсь на спинку дивана.

Я не сомневаюсь, я просто уверена: это какая-то ошибка.

Костя – совсем не из тех, кто охотится за моими (на самом деле несуществующими) деньгами.

Однако часы показывают восемь вечера… восемь тридцать… девять… девять тридцать… Я плачу, мечусь по комнате… Но… Писк в трубке мне, наверно, просто почудился. Константин мне так и не позвонил.

Лиля

Поспать мне действительно удалось лишь пару часов – на плече у моего кареглазого красавца перед рассветом, когда мы оба были вымотаны до донышка, но безмерно счастливы. Потом я попросила, чтобы он отвез меня в санаторий.

– Когда мы встретимся снова? – требовательно спросил мой искуситель.

Я засмеялась:

– На свадьбе!

Увидела, как вытянулось его лицо, и добавила:

– На свадьбе наших детей. Когда твоя дочка будет выходить за моего Максимку.

Я улыбалась кареглазому шоферу, но думала уже не о нем. Мне предстоял тяжелый день: шесть тренировок при почти бессонной ночи совсем не шутка. Но настроение все равно было прекрасным. Во-первых, с плеч слетел груз вины (ведь я, несмотря на все заверения Константина, думала, что, может, и вправду довела Елену Ивановну до инфаркта!). А во-вторых, в голове проносились соблазнительные планы, как распорядиться огромными деньгами – теми, что мне в случае успеха моего расследования посулил вдовец. Я практически не сомневалась, что мне удастся раскрыть тайну и что Димусик не обманет, заплатит. На пятнадцать тысяч можно многое себе позволить. И Максимку в парижский Диснейленд свозить. И купить машину. А мой кареглазый мачо-водитель научит меня ею управлять… О том, чтобы пустить деньги на отдачу долга – той самой тридцатитысячной кабалы, в которую меня загнал директор санатория – я и не думала. С какой стати я буду платить, если теперь совершенно точно известно, что я к гибели Елены Ивановны непричастна?

Но пока нужно просто затаиться. Притвориться, будто я покорна, со всем смирилась и честно отрабатываю долг. И очень осторожно попытаться выяснить: каким образом, а главное, кто довел до смерти мою толстушку?

Кое-какие мысли у меня на этот счет были. Во-первых, та секретная процедурная – о которой рассказывал Константин. Та, где практиковал мой отставленный воздыхатель Старцев. Интересно, что он там с Еленой Ивановной делал? Может, вколол какое-то лекарство – скажем, ослабляющее сердечную мышцу? А она после укола отправилась ко мне на тренировку. Конечно, в таком случае исход был предрешен…

Но пока это исключительно мои домыслы. За них вдовец не заплатит. Ему конкретные доказательства нужны.

Чтобы их добыть, было два варианта: первый и самый простой – возобновить с Георгием Семеновичем отношения. Вновь приблизить его к себе, обаять, очаровать – и попытаться все разузнать самой.

Однако мне этот путь казался не очень подходящим. Старцев – совсем не дурак и может что-то заподозрить. Почему сперва я его практически послала, причем в грубой форме, а теперь вдруг воспылала горячими чувствами? Да еще и расспрашиваю про работу – хотя прежде, когда мы в Кирсановке с ним встречались, совершенно ею не интересовалась и говорила исключительно о себе? И потом: вдруг дело дойдет до постели? Старцев ведь явно только об этом и мечтает. А мне совсем не хочется с ним близости. Ни для дела, ни просто так. А уж как подумаю, что он с этой жирной мерзкой Бэлой спал – и вовсе противно становится.

Поэтому у меня созрел совсем другой план, и вместо обеда я отправилась на поклон к Машке.

Застала подругу в сестринской. Машка с чрезвычайно довольным видом раскинулась в кресле и попивала чаек. На столе перед ней стояли две коробки дорогих конфет. Открыты были обе, и подруга щурилась на них с видом кошечки, только что разжившейся жирненькой домашней сметаной.

– О, Лилька! – обрадовалась она мне. – Садись. Угощайся. Смотри, какая вкуснотень!

Надо отдать Машке должное: она человек не жадный. Последним куском хлеба, конечно, не поделится, но когда благодарные пациенты заваливают конфетами, в одно лицо под подушкой их есть не будет.

Я не чинясь налила себе чаю и налетела на шоколадное богатство. Когда голова после бессонной ночи тяжелая, сладкое самое оно. Помогает мозгу проснуться.

– Ну, чего, Маш? – спросила я между «Трюфелем» и «Золотой нивой». – Хорошо тебе здесь?

– Хорошо, – кивнула она. Но не забыла подколоть: – Если бы ты мне еще долг отдала, совсем бы замечательно было.

Я ухмыльнулась:

– Держи.

Она в изумлении уставилась на новенькие стодолларовые купюры. Пробормотала:

– Ты что, разбогатела? А говорят, у тебя долг огромный…

Ага. Слухи, значит, уже разлетелись.

Я пожала плечами:

– Ну, мало ли что говорят.

– Хотя да, – задумчиво произнесла Мария. – Ты, Лилька, такая. Из любой ситуации выкрутишься. – И вдруг прыснула: – Помнишь, как в школе? Когда мы себе оценки в журнале исправили?

Эту историю я помнила прекрасно. В конце четверти зануда-химичка вкатила нам с Машутиком по трояку за контрольную, и это было дико обидно, потому что мы едва ли не впервые уверенно шли на четверки. Три балла, да еще за контрольную, разом перечеркивали наши достижения. И тогда Машка предложила: химичка, вон, все равно слепая и почти в маразме, ничего в голове не держит. Давай, мол, трояки в журнале на пятерки переправим – она ничего и не заметит. Сказано – сделано. Но в тот момент, когда Мария уверенно переделывала свой трояк в пятерку, у нее вдруг потекла ручка. И в журнале прямо поверх оценок появилось огромное уродливое пятно. Его любой маразматик разглядел бы. Машка подняла дикую панику. Попробовала замазать пятно «штрихом», получилось еще хуже, начала реветь, стала предлагать, чтобы мы с ней пошли с повинной прямиком к директору… Я, конечно, тоже испугалась. Но только, в отличие от Машки, сразу поняла: повинись мы перед школьным начальством, нам вообще головы открутят. Да как вы посмели! Исправлять оценки в классном журнале! Да еще его испортить!!

Я тогда рявкнула на нее: «Хватит реветь!»

И, не долго думая, схватила журнал и бросила его в свою сумку. Он поместился – в то время в моде портфели огромные были. Мы с Машкой как ни в чем не бывало покинули школу. А с журнала сняли пластиковую обложку и сожгли вечером на пустыре.

Следствие в школе шло долго. Классная и директор потрясали кулаками, угрожали учетом в детской комнате милиции и трясли наших хулиганов. Я наказала Машке: «Не признавайся! Даже если тебя к стенке припрут – все равно не признавайся ни в чем!» И хотя репутация у нас с ней была не ахти, конкретно нас никто не заподозрил. История с исчезновением классного журнала постепенно сошла на нет, в четверти по химии у нас оказались долгожданные четверки. Баллы-то учителя выставляли по памяти, а маразматическая химичка и вовсе попросила, чтоб мы сами записали ей, какие у кого текущие оценки…

Машка, конечно, в той давней истории повела себя, как трусиха и паникерша. Но, с другой стороны, ведь не выдала! Хотя ее, как и всех нас, директриса с классухой пытали в самой жесткой манере. Поэтому, я надеюсь, от Марии и сейчас будет толк.

Я осторожно спросила:

– Маш! У вас там в медблоке доктор Старцев работает…

– Есть такой.

– Ты с ним знакома?

– А то! – хмыкнула она. – Колоритный мужчина. Только медсестра у него, Зойка, дура.

Но медсестра меня не интересовала, и я продолжила допрос:

– Ты когда-нибудь бывала в той процедурной, где Старцев свои сеансы проводит?

– Бывала, – спокойно откликнулась Машка. – Процедурная как процедурная. Кушетка. Письменный стол. Два кресла.

– А никогда не слышала, – не отставала я, – чем конкретно Старцев там с пациентками занимается?

– Понятия не имею, – пожала плечами подруга. – Он всегда запирается. Говорит, что беспокоить его можно, только если война или в корпусе пожар. Я и не лезу.

– Неужели тебе не интересно?

– Да интересно, – призналась она, – но со Старцевым лучше не связываться. Он свою процедурную, как пещеру Аладдина, охраняет. И всех предупреждает: будешь не в свое дело соваться, докладную напишу. Оно мне надо? Чтобы штраф вкатили, типа, как у тебя?

Сдаваться я не собиралась и упорно продолжала расспросы:

– Ну, а как ты сама думаешь, чего там происходит? – И подольстилась: – Ты ведь его коллега, медик, и опыта у тебя побольше, чем у иного врача. Должна же хотя бы предполагать?

– Предполагать-то я предполагаю… – протянула Машка, – но только ты ж сама знаешь местные правила… Чтоб ничего не обсуждать, никаких сплетен…

– Да ладно тебе, Машутик! – ахнула я. – Какие между нами-то правила?! Мы ведь с тобой подруги!

– Подруги-то подруги, а мне только штрафа не хватало, – пробормотала трусиха. Но все-таки понизила голос и сказала: – Я думаю, нет там никакой особенной медицины. Старцев просто сеансы сексотерапии в процедурной проводит. Мужик он видный, а бабы, пациентки наши, почти все за сорок. Самый сок, а свои мужья есть едва ли у половины. Да и кто в наше время с мужьями спит? Ну, а Старцев – он ведь к тому же врач. Они все в постели супер. Кучу поз знают и вообще умеют сделать даме приятное. – Машка мечтательно улыбнулась.

«Похоже, тебе тоже мой Старцев нравится, – поняла я. – Сама мечтаешь, чтоб он тебя в процедурную пригласил. И оттрахал по полной программе».

Я резко сменила тему.

– Маш, помнишь, ты компьютер собиралась покупать. Купила?

– Да на какие шиши я его куплю?! – возмутилась подруга. – Два года уже мечтаю, и с моей зарплатой, видно, до пенсии буду мечтать.

– И сколько тебе не хватает?

– Уж у тебя столько точно нет, – отбрила она. – Тысячу долларов. Это как минимум.

Я молча выложила перед ней десять зеленых бумажек – половину аванса, что мне выдал вдовец. Машка уставилась на меня, как на медузу Горгону. Потрясенно пробормотала:

– Это… чего?

– Это тебе, – спокойно откликнулась я. – Бери. Не в долг. Просто так, без отдачи.

Она продолжала переводить глаза то на меня, то на купюры.

– Да убери ты их! – цыкнула я на подругу. – Не дай бог, кто войдет!

Машка послушно кинулась прятать сотенные бумажки. Я где-то читала: если человек уже взял в руки деньги, отказаться от них у него сил не хватит.

Подруга сунула купюры в карман халата и предупредила:

– Все. Теперь не отдам.

И запоздало сказала:

– Только не говори, что тебе промедол нужен или что-нибудь в этом роде. На уголовку не пойду. Даже за «штуку».

– Окстись, Маша, какой промедол! – рассмеялась я. – Мне всего-то нужно узнать, что в процедурной у Старцева на самом деле происходит.

Подруга, похоже, забеспокоилась. Спросила:

– Зачем?

Врать я не стала:

– Ты ведь знаешь, что у меня на тренировке клиентка умерла? Вроде как от чрезмерной физической нагрузки?

– Ну.

– Только я думаю, что ее Старцев уморил. По крайней мере, одно знаю точно: эта Елена Ивановна в его процедурной бывала.

– А ты чего – следователь? – поджала губы Мария.

– Нет, не следователь, – согласилась я. – Но чтобы меня несправедливо обвиняли, тоже не хочу.

Подруга покачала головой:

– Я бы на твоем месте в это дело не стала лезть.

– А ты никогда ни во что не лезешь, – отбрила я. – Тебе лишь бы лапки кверху и сдаться.

Машка молчала. И то вынимала из кармана халата купюры, то засовывала их обратно. Неужели все-таки откажется?

Но жадность, или любопытство, или страсть к доктору Старцеву, или все вместе все-таки победили. Мария откинула полу халата. Поместила деньги в защищенный «молнией» кармашек джинсов. Произнесла:

– Гарантировать, конечно, не буду. Но что могу – узнаю.

И по ее горящим глазам я поняла: мое задание подругу захватило.

– Только будь, пожалуйста, осторожной, – пробормотала я дежурную фразу. – И, если что, не признавайся никому, что я тебя попросила…

Подруга только хмыкнула:

– Можешь на меня положиться.

Хоть я ни на секунду не сомневалась: если вдруг Машку по-настоящему припрут к стенке – сдаст меня в ту же секунду. Здесь не школа. И все оставшиеся в тот день тренировки чувствовала себя, как на иголках. Каждый раз, когда за стеклянной дверью спортивного зала мелькала чья-то фигура, вздрагивала. Боялась, что пришли. За мной.

Однако день прошел спокойно, а вечером во время ужина ко мне подошла Машка. По ее сияющему лицу я поняла: ей что-то удалось разузнать. Я обрадовалась – и одновременно забеспокоилась. Потому что подруга, не чинясь, заорала на всю столовую:

– Лилька! У меня такие новости обалденные!

Видно было, что ей не терпится выложить их тут же. А через два столика от моего Кирюха сидит, наверняка уже уши навострил. И даже Константин со своего далекого стола «для высшего менеджмента», кажется, прислушивается.

– Тебе Колян, что ли, наконец позвонил? – Я, чтобы спасти ситуацию, ляпнула первое, что пришло в голову.

Но получилось еще хуже – потому что Машка метнула виноватый взгляд на Кирюху (и как я забыла, что она пытается ему понравиться?) и возмущенно произнесла:

– Какой еще Колян? Что ты несешь? Я то, что ты просила, узнала…

Ну, совсем глупышка. Потом еще жалуется, что у нее все в жизни наперекосяк – а как иначе, с куриными мозгами? (Впрочем, у меня, неглупой, ситуация еще хуже.)

– Не здесь, Машка! – Сквозь зубы простонала я. – Пойдем, на улице поговорим.

Впрочем, что могла подруга испортить – уже испортила, на нас вся столовая пялилась. Но укорять Машку бесполезно – только обидится. Поэтому, едва мы оказались на тихой аллейке парка, я просто сухо потребовала:

– Ну, рассказывай.

– Ты прям нача-аальница, Лилька, сделалась, – насмешливо протянула Мария. – На всю жизнь, что ли, меня купила? Со всеми потрохами?

Впрочем, развивать ссору не стала. Понизила голос (хотя на глухой аллее кто нас может услышать?) и произнесла:

– Ты представляешь? Они здесь анализы, оказывается, подделывают!

И из-за такой ерунды она устроила спектакль в столовой?!

Я расхохоталась. Смех получился нервным.

– Ничего смешного! – запальчиво произнесла подруга. – Самый настоящий криминал.

И поведала следующее.

В санатории был установлен порядок: каждый прибывший сдает общий анализ крови. Для ее забора есть своя процедурная, для обработки результатов – собственная лаборатория. Ничего сверхсовременного, однако все нужные реактивы в наличии. Дополнительно платить не нужно, услуга входит в стоимость путевки. Но для особо важных клиентов существовал специальный сервис: их кровь могли отправить в одноразовых контейнерах во льду аж в столицу, в какую-то вип-клинику. Для пущей, якобы, достоверности – там вроде и реактивы лучше, а вместо лаборантов анализ чуть ли не доктора наук проводят. Правда, деньги за эту роскошь требовали такие, что, едва Машка цену назвала, у меня аж челюсть отвисла. Я недоверчиво спросила:

– И чего, народ платит?

– Еще как! – усмехнулась подруга.

– Совсем, что ли, дураки?

Я действительно не понимала. Зачем выкладывать сумму, достаточную, скажем, для покупки приличного сотового телефона, если те же результаты можно получить в местной лаборатории абсолютно бесплатно?!

– Ну, иногда врачи действительно назначали анализы, которые в нашей лаборатории не делают. На гормоны, например, на антитела, – пожала плечами Машка. – Хотя тоже глупо: все их можно в Кирсановке сдать, в городской больнице. За разумные деньги. Но многие просто из-за понтов на вип-клинику соглашались. Знаешь, что мне одна дамочка сказала? – Она передразнила: – «Разве вы можете в ваших пещерных условиях получить достоверный результат?» Хотя я тебе, как медик, говорю: лаборатория здесь отличная. И девчонки работают добросовестные. Но у москвичей свои причуды.

– Ну, и что?

– Да то, что это просто разводиловка! Кто в нашей лаборатории анализ делает – у тех кровь действительно смотрят и заключение пишут. А у тех, кто за вип-клинику платит, только бабки берут. И никакие контейнеры никуда не отправляют. Результаты им Каринка пишет, старшая лаборантка. На красивых бланках. Но абсолютно от балды. Представляешь?

Машка сияла. Она явно гордилась тем криминалом, что ей удалось раздобыть. Что выходит? Люди сдают анализ, платят за него огромные деньги, которые до копейки оседают в карманах санаторного начальства? А вместо реального результата получают цифры, что придут в голову лаборантке Каринке?! Но ведь анализ крови – важная штука! По его результату можно многие болезни на ранних стадиях выявить. Может, завертелась мысль у меня в голове, моя толстушка действительно была серьезно больна? Ей назначили сдать кровь. Она с ее миллионами, конечно, захотела, чтоб делали анализ в элитной клинике… А на самом деле, никакой клиники не существует. И лаборантка Карина написала ей средний, абсолютно нормальный результат. Болезнь вовремя не заметили, лечить не начали, потому Елена Ивановна от самой незначительной нагрузки умерла. Да и с клиенткой, что погибла у Степана, вполне могла случиться подобная история. И с другими женщинами, о чьих смертях болтали у нас в городке.

– Но почему их кровь в вашей лаборатории нельзя проверить? – воскликнула я. – Если в санатории, ты говоришь, все нужные реактивы есть. Хотя бы общий анализ могли бы этим крутым делать. А результаты писать на специальном бланке, будто из элитной клиники…

– Конспирация! – хмыкнула Мария. – Даже девчонки, которые кровь берут, считают, что эти контейнеры действительно существуют. Что их отправляют самолетом в Москву… – Она подбоченилась. – Цени. Кто б тебе такое узнал?

Я задумчиво откинулась на спинку лавочки. Спору нет: информация интересная. Но только связана ли с ней смерть моей толстушки?

И я потребовала у подруги:

– А что доктор Старцев?

– Вот дался он тебе! – воскликнула она. – Я тебе такую добычу в клювике принесла, а ты: Старцев, Старцев! Забудь о нем!

По горячности, с коей возмущалась подруга, я догадалась: похоже, она действительно пыталась подкатиться к доктору. Но, кажется, не преуспела.

Я строго произнесла:

– Вот что, Маш. За то, что разузнала, конечно, спасибо, но я ведь тебя в первую очередь просила насчет той секретной процедурной узнать.

– Наглая ты, Лилька!

– Наглая не наглая, а я тебе тысячу баксов за конкретную работу заплатила. Меня интересует, что в процедурной Старцева происходит. Твоя версия про сексотерапию, конечно, красивая, но я в нее, если честно, не верю. Вот и узнай точно.

– Ну, ничего себе! – возмутилась Мария. – А про кровь, получается, я тебе зря выведала? Знаешь, чего мне это стоило?! Каринку раскрутить? Липовые бланки у нее в столе найти?!

– Ладно, не кипятись, – осадила я подругу. – Узнаешь про Старцева – я тебе премию заплачу. Еще пятьсот.

Почти ничего у самой не останется, но дело, на мой взгляд, того стоит. И я ласково попросила подругу:

– Уж постарайся, ладно, Машутик? И береги себя. Не кричи в следующий раз на всю столовую, что у тебя новости обалденные. Слишком много ушей. Не видела, как Кирюха на тебя пялился?

Подруга вдруг просияла и с надеждой спросила:

– Правда?

Тьфу ты, я и забыла, что она к нему неровно дышит. Только как объяснить простодушной Машке, что этот динозавр явно не способен на человеческие чувства? И какая бы ни была любовь, если прикажут, мигом потащит подругу в подвал палача Воробьева.

Я рассталась с Марией (она была недовольна, что ее сногсшибательные новости особого успеха не имели) и побрела по парку. Я осталась без ужина, еще можно было успеть в столовку, но идти туда совсем не хотелось. Опять видеть противные лица: вечно настороженного Кирюху… запуганных горничных… мерзкого директора-карлика… Да и мой любимый Костя, когда встречаешь его на людях, бывает холоднее арктического льда.

Действительно, противное место этот санаторий! Фасад шикарный, условия райские, путевки дорогие, а нутро – самое что ни на есть гнилое. Ведь даже если вранье с анализами крови не имеет к смерти клиентов отношения, все равно: до чего мелко, до чего низко! Люди платят якобы за супер-сервис, а получают вместо него наглый обман.

Впрочем, чего еще можно ждать от отвратительного карлика, который заправляет в «Ариадне»…

Я настолько погрузилась в свои мысли, что, когда меня окликнули, подскочила как ужаленная. По телу тут же разлилась сладкая истома: я увидела, что ко мне по темной аллее спешит Константин. И все, я – это уже не я. Рядом с ним на пятнадцать лет молодею, в глупую школьницу превращаюсь. Взгляну на него, и в голове сразу мутится. Никакого сравнения с ощущениями, которые во мне все остальные мужчины вызывали – тот же Емеля или мое недавнее приобретение, кареглазый шофер. Те просто будоражили меня, возбуждали, но очень быстро наскучивали. Косте же я готова отдать все. И счастлива от одной его улыбки.

– Костя… – пробормотала я.

Если сейчас он опять предложит: уедем вместе, соглашусь. И плевать на все.

Однако Константин мне даже не улыбнулся, и в голове вдруг молнией промелькнуло: вдруг он узнал?! Про меня – и про то, как мы провели предыдущую ночь с симпатичным кареглазым шофером?!

«Да откуда он мог узнать? – оборвала я себя. – И есть ли ему до того дело?»

Костя о моей измене, конечно, не знал. По крайней мере, спросил он меня совсем о другом. Небрежно произнес:

– Ну, что? Наболтались с Машкой?

Я в изумлении на него уставилась. Мне всегда казалось, что мужчины абсолютно равнодушны к женским посиделкам-беседам. По крайней мере мой Юрик за несколько лет не запомнил по именам даже близких моих подруг.

Или Костя спрашивает об этом неспроста?

Я кивнула:

– Наболтались.

Спросит, о чем говорили, или нет?

Он не спросил. Просто стоял и смотрел на меня. В его глазах читалась тревога. И еще мне вдруг показалось, какая-то безысходность.

– У тебя что-то случилось, Костя? – тихо произнесла я.

– Ох, Лиля! – с неожиданной горячностью произнес он. – Ты сейчас такая красивая!

Сердце приятно заныло.

Но как там учила меня Ангелина? Мужика надо держать в тонусе?

Я кокетливо улыбнулась:

– Знаю.

– Ты красива всегда. Сейчас, в джинсах. На тренировке, в спортивной форме. Дома, в том коротком халатике… – Его голос слегка охрип.

Я же, памятуя поучения свахи, лукаво продолжила:

– А еще в купальнике. Где-нибудь на Карибах. И в вечернем платье – в дорогом ресторане. И за рулем спортивного «БМВ», знаешь ли, тоже неплохо смотрюсь.

Он шагнул ко мне. Положил руки на плечи. Притянул к себе. Да плевать мне на самом деле на «БМВ»! Все врет Ангелина. Не деньги главное. Я была бы счастлива, живи мы с Костей в нашей убогой квартирке. И еще я бы хотела, чтобы наш поцелуй длился бесконечно…

Однако целовались мы, кажется, лишь пару секунд. Потом Костя, не глядя на меня, произнес:

– Лиля. Я хотел тебя предупредить. Ты иногда ведешь себя, м-мм… несколько вызывающе. Как сегодня, в столовой. А тебе надо быть очень, очень осторожной.

И взглянул на меня чуть ли не с мольбой.

Я, распаленная его горячими губами, только кивнула. Снова потянулась к нему. Однако второе наше объятие получилось куда сдержанней первого. И поцелуй не так сладок… Я всегда безошибочно чувствую, когда мужчина полностью отдается любви, а когда – лишь отбывает повинность. Сейчас Костя явно держал в уме не меня, не нас с ним, а что-то совершенно другое. И вместо того, чтоб еще раз предложить мне уехать вместе куда угодно, говорил безликие и пустые слова об осторожности.

Я усмехнулась:

– Осторожной, Костя, мне надо было быть раньше. Когда я – по твоей, заметь, наводке – сюда на работу устраивалась.

Он опустил голову:

– Лиля, прости. Я сам себя последними словами кляну.

Меня по-прежнему одолевала сладкая ломота, все тело, каждая клеточка, рвалась к Константину – и он наконец почувствовал это. Сделал шаг ко мне. Положил руки на плечи. Сжал в объятиях. Пробормотал:

– А, плевать, Лиля! Плевать на все!

И нежно, бережно поцеловал меня в губы.

Я почувствовала: он хочет меня, здесь и сейчас, всю до самого до донышка.

Я подалась навстречу его объятиям. Костина рука скользнула мне под блузку, коснулась соска…

Я просто потеряла голову – и потянула его на траву.

…В моей жизни было не так много мужчин, но Костя оказался самым сладким из них, самым восхитительным, самым сильным. Он поработил меня, поглотил, измучил – и вознес. Время остановилось. Я умирала, воскресала, смеялась и плакала.

…А потом, когда мы, отдыхая, лежали на влажной земле, прикрытой всего лишь Костиной курткой, я никак не могла на него наглядеться. Все целовала, мимолетно, но страстно, его синие глаза.

А Костя – довольно ревниво – спросил:

– Кстати. Где ты сегодня ночевала? Я стучался к тебе – ты не открыла.

Сердце у меня ушло в пятки – вдруг он узнает про мою ничего не значащую измену?

Впрочем, мне удалось довольно спокойно произнести:

– Да у меня такое приключение случилось! Ты сейчас упадешь.

И пересказала ему, как вчера меня увезли в особняк Тулякова и с каким предложением обратился ко мне вдовец.

Костю эта история заинтересовала чрезвычайно. Он потребовал, чтобы я подробнейшим образом передала ему свой разговор с Димусиком, потом задал еще кучу дополнительных вопросов. Я добросовестно на них отвечала – и все время тряслась, ожидая главного: почему наша беседа с мужем погибшей длилась целую ночь?

Однако этого Костя, пораженный рассказом вдовца, по счастью, не спросил…

Потом мы рука об руку шли по парку, и я чувствовала себя самой счастливой женщиной на земле. Все проблемы отступили на второй план, главным было то, что Костя – мой! Мой! Мой! Встреча с ним – лучшее, что только могло произойти в моей жизни. Я чувствовала: мы подходим друг другу, как ключ – к замку, листва – к деревьям, море – к пляжу… И я не расстроюсь, исчезни на земле все – если, конечно, останусь я и Костя рядом со мной. Я доверяла ему, любила его, растворилась в нем, слилась с его сильным телом.

Скромно идти с ним рядом я просто не могла. Мне хотелось, чтобы его сильные пальцы не просто лежали на моем предплечье, а ласкали меня, терзали, нежили и взрывали волною счастья.

Костя – он действительно моя половинка, потому что понял меня с полуслова. Вдруг развернул меня к себе лицом, стиснул в объятиях и впился в губы неистовым поцелуем. И я от одного прикосновения его губ к моим губам тут же улетела далеко-далеко.

И поразилась и даже обиделась, когда Костя неожиданно меня оттолкнул. Мои щеки еще горели от его прикосновений, губы припухли от поцелуев, в глазах стояло одно только его лицо. Но любимый досадливо пробормотал:

– Только этого нам не хватало…

И я наконец увидела – навстречу нам спешит моя бывшая клиентка, пампушка Бэла, причем лицо девушки залито слезами, рот перекошен в болезненной гримасе. Судя по совершенно убитому виду нескладной толстухи, заприметила она нас давно. Похоже, хоронилась где-то в кустах и следила за нами. Интересно, с какого момента? Стала свидетелем лишь нашего последнего поцелуя – или за сценой на поляне тоже наблюдала?

Только что ей, собственно, за дело до наших с Костей отношений? Неужели, с ее-то лицом и фигурой, она тоже имеет на него виды?! Представить невозможно, что у Кости с ней могло что-то быть. Конечно же, тогда, в ресторане, они просто беседовали. Потому что не может нормальный мужчина захотеть этакую кадушку сала!

Я уже приготовилась рявкнуть на толстуху. Пусть катит прочь! С какой стати она следит за нами?

Но мимолетно посмотрела моему принцу в лицо – и прочла в его взгляде мольбу. Услышала его еле слышный шепот: «Несчастный человек… Пожалей ее».

Я про себя хмыкнула. Могу, конечно, и промолчать – но только, судя по решительному виду пампушки, скандал в любом случае начнется…

Я оказалась права, Бэла фурией подскочила к Косте (передвигалась она сейчас куда быстрее, чем во время наших с ней тренировок) и взметнула руку в пощечине. Я отступила на шаг. Интересно, как мой рыцарь поведет себя в столь щекотливой ситуации?

Но Костя не выглядел растерянным. Он легко и уверенно перехватил руку Бэлы, обнял девушку, успокаивающе заговорил:

– Изабель, пожалуйста…

Я не удержалась и фыркнула. Пампушка Бэла, оказывается, еще и Изабель?

А та вырывалась из Костиных рук и довольно бессвязно вскрикивала:

– Пусти! Негодяй! Ведь я тебе верила… Ждала!.. А ты, ты! Ты просто лжец!

В ее глазах плескалось искреннее отчаяние, мне даже стало жаль беднягу. Конечно, обидно: иметь такое невыразительное лицо, кучу лишних килограммов, голову, забитую совершенно бесполезными знаниями – и при этом мечтать о принце. Но почему она кричит, что верила и ждала? Неужели наивная девочка действительно возомнила, что такой совершенный мужчина, как Костя, может в нее влюбиться? Да нет, нельзя быть до такой степени глупышкой.

Вдруг меня кольнуло страшное подозрение. Вспомнился рассказ моего бывшего начальника Емельяна. Ведь тот утверждал – и очень уверенно, – будто сотрудники санатория оказывают заезжим столичным штучкам сексуальные услуги. Так, может, Бэла, москвичка-богачка, моего Костю просто купить пыталась? Не он ее пригласил – она его вывела в бар, накормила… И теперь бесится, что он гулял на ее деньги – а потом кинул?

Фу, даже подумать противно. Чтоб Костя – мой Костя! – оказался альфонсом? Не может быть. Но почему тогда у него такой виноватый вид? Почему он просто не пошлет эту Бэлку?

А он все твердит:

– Бэла. Пожалуйста. Не надо. Я прошу тебя: не кричи. Все хорошо.

Та уже и не кричала: просто ревела. Потом вдруг неожиданно резким движением вырвалась из Костиных объятий и бросилась ко мне. Я подобралась. Он, может, и джентльмен – но я, коли Бэла посмеет на меня кинуться, влеплю ей так, что мало не покажется.

Однако толстуха лезть в драку не стала. Смахнула с глаз злые слезы и спокойно обратилась ко мне:

– Лиля! Мне тебя просто жаль.

Этого я не ожидала и хмыкнула:

– Тебе? Меня?

– Ты просто не знаешь, что он за человек, не понимаешь, с кем связалась. – Бэла с нескрываемым презрением посмотрела на Костю.

Я забыла о своих намерениях вести себя тише воды ниже травы и промурлыкала:

– Ну, одно я знаю прекрасно. Любовник он отличный!

Бэла изменилась в лице, но, тем не менее, продолжала свою явно выстраданную речь:

– Твой Костя – он просто альфонс. Альфонс! Охотник до чужих денег!

Я в изумлении увидела: Костино лицо закаменело. Неужели мои смутные подозрения подтвердились? И Бэлка говорит правду?!

– Кто же ему платит? Ты? – усмехнулась я.

Все равно не поверю. Слишком это низко, подло, позорно…

А Костя строго обратился к Бэле:

– Изабель. Пожалуйста, прекрати психовать и объясни, что ты имеешь в виду.

– Да-да, – подвякнула я. – Объясни. Когда вы с Костей вместе ужинали, кто из вас оплатил счет?

И в изумлении нарвалась на досадливое Костино:

– Слушай, Лиля, не лезь, а?

Пампушка же наградила нас обоих ядовитым взглядом и выплюнула:

– О, Лиля, наивная ты провинциалочка! Не все так просто. Думаешь, он за мой счет всего лишь поесть хотел? Нет, это было бы слишком примитивно. Костя – он играет не в лоб, он работает тоньше. Развести девушку на ресторан и расплатиться сексом – действительно мелко… Костя у нас не за сто баксов работает и даже не за тысячу. Ему сразу все деньги нужны. Все мое состояние. Правда, милый?

Костя же внимательно взглянул ей в глаза и спокойно повторил:

– С чего ты, Бэла, взяла, что я претендую на твое состояние?

– Ах, ну да, конечно! – фыркнула она. – Разве ты признаешься – особенно (уничижительный взгляд в мою сторону) при ней? Но я точно знаю: ты только с теми женщинами общаешься, у кого деньги есть! А кто бедный – на тех тебе плевать!!

И, наконец, пробила даже невозмутимого Костю. Тот пожал плечами.

– Слушай, Изабель, ты, наверно, устала. Иди в своей номер. Полежи. Отдохни.

– Не надо из меня сумасшедшую делать! – Окончательно взъярилась толстушка. – Я точно про тебя все знаю, мне отец сказал!

– Отец-то твой здесь при чем? – пробурчала я.

Бэлка же продолжала разоряться:

– Ему по поводу меня звонили отсюда, из «Ариадны»!

– И зачем же? – поинтересовался Константин.

– Сам прекрасно знаешь зачем! Хотели выяснить, сколько у меня личных денег! Это ты, ты звонил, больше некому!

– Я? Выяснял, сколько у тебя денег? У твоего отца?

– Да! У моего отца, у Ивана Малыгина.

– Это тебе отец такое сказал?

– Слушай, хватит придуриваться! – совсем уж взбеленилась Бэла. – Я все знаю! Ты сначала запал на меня, а когда узнал, что я на самом деле бедна и тебе ничего не обломится, тут же переключился на нее!

«Нестыковочка, – мелькнуло у меня. – Я-то уж точно совершенно нищая, один только долг в двадцать семь тысяч долларов. Однако Костю мое финансовое положение явно не смущает».

Но спорить с пампушкой не стала – все равно бессмысленно.

На мой взгляд Бэлу с ее идиотскими обвинениями следовало просто послать куда подальше – однако Костя внимательно и серьезно посмотрел на девушку и повторил:

– Это точно? Твой отец действительно сказал, что кто-то отсюда, из санатория, интересовался, сколько у тебя денег?

– Не «кто-то», а ты, Костя. Ты, – презрительно выплюнула она. – Продажный. Никчемный. Жалкий красавчик. Знать тебя не желаю больше!

Резко повернулась и, подволакивая ноги, двинула прочь.

– Совсем помешалась… – пробормотала я ей вслед.

И обернулась к Косте. Я хотела сказать ему, что ни капельки не верю в Бэлкины обвинения и пусть он просто выкинет этот инцидент из головы, однако, взглянув в его лицо, поразилась. Брови Константина сошлись у переносицы, лицо прорезала морщина – он явно о чем-то напряженно думал.

– Костя… – тихо произнесла я.

Но он был сейчас не со мной.

– Да… – пробормотал он. – Это все меняет…

Я вдруг отчетливо почувствовала: что все мои мысли про нас с ним, про две половинки единого целого – это полный бред. Совершенно я его не знаю. У нас с ним просто был прекрасный секс – и ничего больше.

И тогда в мою душу впервые закралась не тревога, не опасения, но дикий животный страх. Потому что если окажется, что союзника в санатории у меня нет и Константин играет на стороне моих врагов – я, сто процентов, пропала.

– Я пойду, Костя? – неуверенно спросила я.

И он – только что влюбленный, нежный, заботливый, страстный – спокойно произнес:

– Да, Лиля. Давай встретимся завтра. У меня, похоже… возникли срочные дела.

И, не оглядываясь, зашагал по аллее прочь.

Бэла

Я еще долго ревела на одинокой лавочке в парке. Слезы жгли глаза. Почему он так поступил? Как он мог?! Костя, такой утонченный, нежный, – и похотливая деревенщина Лилька… Распластанная в траве, юбчонка задрана, ноги раскиданы. О-о, мерзость! А я-то на полном серьезе верила, что нравлюсь ему. И что ему интересны, боже, до чего же смешно, мои рассказы про раннее развитие детишек…

Если прежде я всегда слегка подсмеивалась над мамой и бабушкой, которые превратили нашу семью в женское царство и демонстративно игнорировали мужчин, то сейчас я их понимала, как никогда. Мужики – действительно твари. Предатели.

Но куда больше, чем на двуличного Костю, я злилась на себя. Надо же быть до такой степени наивной! Двадцать семь лет хожу по этому свету, закончила институт, перечитала несметное множество книг, всегда считала себя разумным, здравомыслящим человеком – и попалась на крючок, на какой и подросток-пэтэушница не клюнет! Неужели сразу было не ясно: не влюбляются подобные Косте мужчины – успешные, сильные, красивые – в невзрачных толстушек вроде меня.

От крушения всей этой красивой сказки хотелось выть.

Когда слезы наконец иссякли, само собой пришло решение: ни на минуту я больше не останусь в «Ариадне». Уеду из этой клоаки. Вот прямо сейчас соберу вещи – и отправлюсь домой, в Москву. Расцелую мамулю, обниму бабушку и скажу им, что они были правы, когда предостерегали меня: «Ничего хорошего из этой поездки не выйдет». А уж насчет мужчин, всегда готовых втоптать тебя в грязь, мои родные были правы вдвойне…

Я взглянула на часы: было довольно поздно, почти десять вечера. Интересно, есть ли из этой глухомани ночной поезд до Москвы? Или придется сидеть до утра на вокзале?

Впрочем, остаться в «Ариадне» – даже на единственную ночь – мне было еще страшнее. Потому я решительно вскочила с лавочки и заторопилась в свой номер. Быстренько покидать в чемодан вещи, заказать на ресепшене машину (бесплатный трансфер входил в стоимость путевки) – и до свидания.

…Но на пути к жилому корпусу я нос к носу столкнулась с Катюхой – моей соседкой по столику в здешнем ресторане. Та мне, похоже, обрадовалась – по крайней мере, заорала громко и от души:

– О, Бэлка, привет!

Я поневоле улыбнулась. Потому что Катька, при всей своей малограмотности и постоянном выпендреже, мне нравилась. Было в ней что-то глубоко скрытое под наносной светской шелухой: некая первобытная сила. И доброта. И чуткость. По крайней мере, сейчас, едва взглянув на меня, она мгновенно сбавила свой бравурный тон. И тревожно произнесла:

– Боже мой, Бэльчонок! Да на тебе лица нет! Что случилось?

Голос ее звучал настолько участливо, что я мгновенно забыла все ее недавние подколки. И даже то, сколь беззастенчиво Катюха хвалилась, что «пользуется» моим Старцевым.

Слезы вновь застили глаза, и я пробормотала:

– Все ужасно. Я уезжаю.

– Как? Почему? – совсем уж переполошилась она.

И я хоть и понимала: Катьке не столько хочется послушать мое нытье, сколько просто любопытно (сплетни-то она разносить обожала), а не удержалась. Всхлипнула:

– Доста-ало меня тут все! Я просто с ума сойду – если здесь останусь!

Теперь Катюха присосалась ко мне покрепче рыбы-прилипалы.

Строго произнесла:

– Так, Бэлка. Прекрати истерику. Пошли.

И потянула меня прочь от жилого корпуса – в сторону здания, где располагался бар.

– Тебе нужно выпить. Пошли, пошли. Я угощаю.

– Да не хочу я, Катя, отстань! Сказала же тебе: я уезжаю. Тошнит уже от этого поганого санатория!

– О, как тебя разобрало! – хмыкнула она. – И куда же ты уезжаешь?

– Как куда? Домой. В Москву.

– Прямо сейчас? – подняла бровь Катерина.

Я упрямо повторила:

– Да.

– Хорошо, уедешь, – успокоила она. – Я обещаю. Только махнем с тобой пару рюмашек – как говорится, на дорожку! Тебе это не помешает.

И серьезно добавила:

– Я ведь вижу, Бэлка: ты на меня свысока поглядываешь. И правильно нос задираешь, я сама понимаю: ты умная, образованная, с моими девятью классами не сравнить. Но сейчас уж поверь мне, колхознице: нельзя тебе никуда ехать. Остановись, успокойся, выпей чего-нибудь покрепче, водка будет в самый раз. Примем по паре рюмок, поболтаем, приведем тебя в норму – а потом ехай себе, хоть в Москву, хоть куда.

…Так мы оказались в баре. Искусителем Катюха оказалась умелым. Сначала заказала невинный графинчик на сто граммов… потом заявила, что под хорошую закуску это ничто… а дальше я уже и не сопротивлялась. К спиртному у меня привычки нет – после первой же рюмки в голове приятно зашумело, в горло ударило жаром, проблемы если не исчезли, то, по крайней мере, стали казаться совсем не глобальными.

И, конечно, выложила я Катерине все. И про свою одинокую жизнь в вечном женском царстве – что дома, что на работе. И про внезапно нашедшегося отца, давшего мне путевку в светскую жизнь. И со слезами про Старцева – который, кстати, мне чем-то отца напоминал. И про предательство Кости… Только про отцовские обвинения – будто Костя позарился на мои деньги – не рассказала. Очень уж стыдно было…

Катя слушала, не сводя с меня глаз, преданно кивала, задавала уточняющие вопросы, и по ее хитрющей мордочке было видно: завтра же моя история станет достоянием всех отдыхающих дамочек. Но только мне, уже слегка пьяной, сейчас казалось: ну, и ничего страшного. Уж после того унижения, которое я пережила сегодня в парке, наблюдая за интимными играми Лили и Кости, мне бояться больше нечего. К тому же, если не сегодня, то завтра утром я все равно уеду из «Ариадны» и никогда больше сюда не вернусь. И ни с кем из здешних обитателей, очень надеюсь, нигде не встречусь…

…Когда моя грустная повесть была закончена, Катька вдруг выдала:

– Слушай, Бэльчонок. Это все очень, конечно, интересно, но я не поняла: чего ты бесишься-то? Почему уезжать собралась?

– А что мне еще здесь делать?!

– Да радоваться надо!

– Радоваться? Чему? – опешила я.

– Сейчас объясню, – важно произнесла Катюха. – Со всем научным подходом. У тебя эти твои прынцы, ну, Старцев и Костя, я так поняла, первые мужчины?

– Ну-у… Мы с ними не…

– Да понимаю я, что не спали! – Катя хмыкнула. – По тебе ж за километр видно: ты за свою девственность зубами держишься!

И вновь стала серьезной:

– Но я сейчас не про секс говорю, а про всякие, блин, высокие чувства. Про любовь. Признавайся: ты влюбилась впервые, правда?

– Ну-у…

– И разочаровалась в любви – тоже впервые.

– Ну-у…

– Вот я и говорю: радуйся, что все так легко закончилось! – радостно выкрикнула Катюха. – Я, например, от своего первого аборт делала. А в Москве у меня есть подружка – так ейный любимый по ее паспорту огромный кредит оформил. И слинял – а она теперь выплачивает. Еще одну девчонку я знала – ее в первую ночь СПИДом наградили. А ты: ну, не случилось любви до гроба, но ведь ты здорова, деньги при тебе, да еще какой опыт появился! Говорю же: не плакать – радоваться надо!

…Я, хотя и понимала, что Катя несет обычную утешительную чушь, против воли улыбнулась. Сейчас, спасибо водке и уверенному тону моей наперстницы, мои проблемы действительно стали казаться мелкими и смешными. Изменил Костя – но он мне ничего и не обещал. Обидней было бы, если б он мне предложение сделал, а потом с Лилей переспал…

Катя, ободренная моим смирением, продолжала:

– Знаешь, Бэлка, даже песенка такая есть. Что-то там про слезы в подушку. И про первые уроки любви. Вот этот первый урок жизнь тебе и дала. Заметь: бесплатно и без всяких последствий.

И подколола:

– Пора бы уже какой-никакой опыт приобрести. В двадцать семь-то лет! Забудь ты про этого Костю. У него ж на лбу написано: ловелас, ни одной юбки не пропустит. Представь: если бы тебе его захомутать удалось? Вот он – твой муж. Ты ему ужин жаришь, носки стираешь, сортир за ним чистишь. И то и дело узнаешь – от соседок, от подруг, от кого угодно: Костичек твой за одной приударил, с другой переспал. Оно тебе надо?

Катя выжидательно уставилась на меня.

Я покорно пробормотала:

– Да не надо, конечно.

И вздохнула:

– Я сама, конечно, дура. За журавлем в небе погналась. Лучше бы со Старцевым осталась…Он, хоть и не красавец, но мужчина надежный.

Катя непонятно усмехнулась:

– Со Старцевым, говоришь?

– Ах, ну да! – не осталась я в долгу. – Ты ж его подобрала. Ну, как? Научил он тебя танцевать?

– Не успел, – вздохнула Катерина, – послала я его. В грубой форме.

– Почему? – опешила я.

– Да видишь ли, в чем штука… Я ведь сначала его просто безобидным стариканом считала. Ну, поужинаешь с ним, потанцуешь, дашь, чтоб сиськи пощупал. Но он оказался пройдоха еще тот. Перед мужем меня едва не подставил… Спасибо, мир не без добрых людей. Предупредили.

– Вообще ничего не понимаю.

– Сейчас расскажу тебе. Муж мой, Васька, большой человек. Ну, как все они там, на Рублевке: особняк, бибики дорогущие, часы золотущие. И, опять же, как положено: врагов изрядно, поэтому служба охраны своя. А начальник охраны, Рубен, мой земляк, тоже с Краснодарского края. Ну, и выручает меня, шепчет, когда надо, чтоб осторожней была. Однажды у меня амурчик небольшой приключился, муж заподозрил. Мне ни слова – сразу частных детективов нанял, чтоб все доказательства получить. А Рубенчик, земной ему поклон, мне свистнул – я в авральном порядке любовь свернула, чиста перед муженьком оказалась, аки слеза, он мне колье подарил, типа извинения, что посмел усомниться. Ну, и сейчас Рубенушка, спаситель мой, позвонил, шепнул: про меня, оказывается, справки наводили. Отсюда, из «Ариадны».

– Что-о? – Я в изумлении уставилась на Катю.

Катя, конечно, и понятия не имевшая о природе моего изумления, надменно фыркнула:

– Обычное, между прочим, дело. Тут, в провинции, халявщиков полно. Только и мечтают, как бы за чужой счет в Москву перебраться. Вот и сейчас, Рубенчик предупредил: какую-то местную сволочь сильно интересует, сколько у меня денег. И могу ли я ими сама, без ведома мужа, распоряжаться.

Ничего себе! Ровно те же вопросы, что привели в такую ярость моего отца!

Но Кате я, конечно, ничего не сказала. Лишь пробормотала:

– Ты сказала, что «кого-то интересовало». А почему ты решила, что именно Старцева?

– Да выяснила я, – пожала она плечами. – Хоть и узнавали, как всегда в таких случаях, через третьи руки, и следы путали, но я умолила Рубенчика: умереть, но выяснить, кто тут под меня копает. Даже обещала, что ему денег дам, если узнает точно. А денежку он любит, вот и нарыл, и сегодня как раз сообщил: состояние мое, оказывается, Старцеву понадобилось! Представляешь, каков гад!

Катя плеснула нам по очередной, уже неизвестно какой по счету рюмке и меланхолично заявила:

– Поэтому, Бэльчонок, мы сегодня не только твою первую любовь хороним, но и мое, так сказать, чувство… Не первое, конечно, но все же. Мы ведь с тобой когда встретились, я как раз от Старцева шла. Высказала ему все, что о нем думаю. Велела, чтоб не подходил больше. И на рецепшен зашла – к другому врачу переписалась. Ну, так чего? – Она приподняла рюмку. – Махнем? За помин старцевской души?

Обычно я абсолютно не выношу столь кощунственных шуток.

Но сейчас, когда пазл нашей со Старцевым ссоры наконец сложился в моей голове (его якобы любовь… он узнает, что я бедна… и резко обрывает наши отношения – под смехотворным предлогом, будто я изменила ему с Костей), я чокнулась с Катей и с чувством произнесла:

– Ты права. Чтоб он сдох!

И еще меня теребило чувство вины – не всепоглощающей, конечно, но все же…

Костя, конечно, негодяй и предатель – но, называя его альфонсом, я явно погорячилась.

Лиля

Еще только светало, когда в дверь моей комнаты забарабанили. Я спала, как убитая, и снился мне Константин. Абсолютно ВНЕ всех интриг и проблем, мы с ним рука об руку брели по красивому, только что после дождя, лугу. На полевых цветах блестели капельки росы, и Костя срывал их и протягивал мне, а я вдыхала нежный аромат васильков и ромашек и чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

Когда раздался стук в дверь, я еще была на грани сна и яви, потому и решила: это опять он, Костя! Ночью почувствовал, уловил, насколько мне без него плохо, – и пришел.

Я накинула тот самый коротенький халатик, что вчера вспоминал Константин, и широко распахнула дверь.

Какое же меня ждало разочарование! На пороге стоял амбал Кирюха – мрачный, крошечные глазки смотрят с угрозой.

– Я пройду, – с утвердительной интонацией произнес он.

Легко отодвинул меня и ввалился в комнату.

– Что? Что случилось? – Я тщетно пыталась запахнуть на груди тесный халат.

Кирюха оглядел меня всю – от босых пяток до встрепанных со сна волос. Не самый, конечно, презентабельный вид, но многим мужчинам нравится. Мой бывший, Юрик, обожал, когда я только что из постели, тепленькая и, как он говорил, беззащитная. Да и Костя, помнится, тем памятным утром еле удержал себя в руках. Однако в лице Кирилла не мелькнуло ни капельки вожделения, и это показалось мне плохим признаком.

– Я сяду. – Сообщил он все в той же хамской манере.

И без приглашения плюхнулся на единственный стул.

Это уже хорошо. Что хотя бы разрешения спрашивает, а не волочет с ходу в кабинет карлика или в подвал палача Воробьева.

– Чего ты хотел, Кирилл? – повторила я.

Он бухнул:

– Я по поводу Машки.

И отвел глаза.

Сердце обмерло. Неужели с ней беда?

– А что с Машкой? – спросила я, чувствуя, как в груди разрастается противный ледяной комок.

Кирилл же вскинул на меня свои еле видные на жирном лице глазки и чуть ли не с робостью спросил:

– Ну, она ведь твоя подруга?

И смолк. А меня просто трясти стало, и я на всю комнату заорала:

– Да скажи ты толком, что случилось!

– Говорю ж тебе: я по поводу Машки. Хотел узнать, раз вы подруги: куда она ходить любит, какие цветы, ну, и всякое такое.

– Ф-фу! – выдохнула я, не скрывая облегчения. И без обиняков спросила: – Ты в нее втрескался, что ли?

– Ты выражения подбирай, – в привычной своей манере рявкнул амбал.

И я просто глазам своим не поверила: слегка порозовел. С ума сойти! Динозавры тоже умеют смущаться!

Я не из тех, кто считает своим долгом обязательно нагадить ближнему, потому немедленно стала нахваливать свою подругу:

– Да, Кирилл, тебе исключительно, просто супер, как повезло. Машка – девушка хоть куда. Красавица, умница, а готовит – пальчики оближешь! И шьет сама, и в квартире всегда порядок идеальный, и…

– У нее кто-нибудь есть? – прервал поток моего красноречия Кирилл.

– В смысле, парень, что ли? Да полно поклонников. И в городке нашем, и здесь, в санатории, – не растерялась я. С удовольствием наблюдала, как огорченно морщится лицо амбала, и закончила: – Только у нее ни с кем ничего серьезного. Она большую любовь ждет. Тебя, наверно.

– Меня? – Его лицо вытянулось. – А вы что, с ней обо мне говорили?

На самом деле ни словечка, но и так понятно: все эти Машкины будто бы случайные взгляды в его сторону… глупое хихиканье… экстремально короткие юбки под просвечивающим белым халатиком – неспроста.

– Говорили, Кирюша, – серьезно кивнула я. – И только совсем между нами: ты ей тоже нравишься.

– Правда? – просиял динозавр.

Вот странно! Как касается его охранной работы, человек совершенно дикий. А зашла речь о любви – смущается, словно школьник.

– Да, правда, правда! – повторила я. – Она б давно к тебе и сама подошла, но считает, что первый шаг должен сделать мужчина. И в любви, и во всем остальном.

– Чего ж она тогда с этим Старцевым… – будто про себя, пробормотал амбал.

Я снова напряглась, но как можно беспечней спросила:

– А что со Старцевым?

– Ну, они вчера в баре вместе сидели. И танцевать он ее водил. И провожал потом… – вздохнул Кирилл. – На меня и не смотрела…

Ах, ты, мой динозаврик! С какой неожиданной стороны ты передо мной раскрываешься!

Я деловито произнесла:

– Это потому, что Старцев сразу просек, какое Машка сокровище, вот и засуетился вокруг нее. А ты только вздыхаешь. Смотри, будешь и дальше щелкать клювом – окончательно уведут! Поэтому советую тебе: езжай прямо сейчас за цветами. Машка, к твоему сведению, тюльпаны любит. А еще – «Рафаэлло» и мартини.

– Ты серьезно думаешь, что у меня есть шансы? – спросил он.

– Будешь ходить букой – никаких не будет. А попытаешься девушке понравиться – может, и повезет! – хмыкнула я.

– Ладно. Я понял, – буркнул амбал. И хмуро добавил: – Что я спрашивал про нее, молчи.

Ха-ха, он, кажется, стесняется своих чувств! Вот уж никогда бы не подумала, что у груды мускулов имеются комплексы! Но мне его вдруг вспыхнувшая страсть к Марии очень кстати!.. Ведь не смотри на нее Кирюха влюбленным взглядом, давно бы насторожился. Заметил бы, что она в медицинском корпусе что-то вынюхивает.

Но пока мне везло.

Едва выпроводив Кирюху, я отправилась в комнату к Машке. Хоть и рань несусветная, а сна все равно ни в одном глазу.

Однако подруга, в отличие от меня, еще почивала и дверь отперла только минут через пять настойчивого стука. Увидела на пороге меня, лицо сразу запечалилось (Кирилла, что ли, ждала?), и буркнула:

– Ты в курсе, сколько сейчас времени?

– Знаю. Уже половина седьмого, – бодро ответила я. – Пошли, погуляем.

– Я сейчас сдохну. – Машка потерла виски.

От нее ощутимо попахивало алкоголем – похоже, вчера она действительно встречалась с доктором Старцевым, и вечер явно прошел не без пользы.

– Тогда пошли в бар, – выдвинула я новое предложение. – Он круглосуточный. Угощу тебя коньяком.

– Обалдела? Хочешь, чтоб мы карлику попались?

– Мы коньяк в кофе добавим, – пожала я плечами. – А чашку кофе перед работой выпить не возбраняется.

– Ладно, – буркнула Машка. – Сейчас оденусь. – Понизила голос (мои вчерашние упреки сделали свое дело!) и добавила: – И деньги с собой возьми. Те пятьсот, что ты обещала.

Хорошо устроилась подруга! Старцев ее ужинает и танцует, а я ей за это плати! Но, если Мария опять начнет рассказывать мне не по теме – скажем, про нелицензионные таблетки для похудения или что директор санатория налогов не платит, – я ей ни копейки не дам.

Однако разговор наш пошел совсем в другом ключе.

Едва Машка одним глотком опрокинула чашечку кофе, изрядно сдобренного коньяком, едва ее лицо разрумянилось, как она оглянулась по сторонам (в баре в столь ранний час, конечно, посетителей не было) и гордо произнесла:

– Короче, давай бабки, Лилька. Я все узнала. Это он твою толстушку убил.

– Кто?! – опешила я.

– Он. Старцев. – Машка явно наслаждалась моим изумлением.

– Это как же понимать?

– Лилька, – хохотнула она, – ты кино помнишь? Утром деньги – вечером стулья. Вечером деньги – утром стулья.

– Да ладно тебе, Машка! Мы с тобой подруги или кто? Не веришь мне, что ли? – обиделась я.

– Подруги не подруги, а мой риск в любом случае должен быть оплачен. – Важно произнесла она.

– Какой там риск? Сидели, выпивали, танцевали. Не работа, сплошное удовольствие.

– Откуда ты знаешь, что мы танцевали? – захлопала глазами Машка.

– Все тебе расскажи!

– Ну, ладно, – вздохнула она. – Поверю тебе. Ты только кофе мне еще закажи. И коньяку пусть побольше нальют.

Я передала ее заказ уставшему бармену, вернулась к столу и нетерпеливо переспросила:

– Ну?!

– Короче, если б я Старцеву «Северное сияние» не устроила, точно бы не раскололся, – важно произнесла Машка.

– Это водка… с чем? – Я в самодельных коктейлях не сильна.

– С шампанским. Мы за мою неземную красоту пили. А Ромка, – Мария кивнула в сторону клюющего носом бармена, – со мной в доле. Я ему сразу сказала, что сотку дам, если поможет Старцева подпоить. Он и старался. Так что видишь: одни от тебя убытки, – нахально заявила подруга.

– Ты давай, ближе к теме! – Поторопила я.

Мария поведала мне такую историю. Оказывается, Старцев – хоть по образованию и психолог, но повернут на гипнозе. Стажировался у знаменитых гипнотизеров, работал в частных психиатрических клиниках. Считается одним из самых успешных врачей, вводящих в транс и навсегда избавляющих от алкоголизма («К нему жены своих алкашей за месяц записывали», – с гордостью, будто сама имела отношение к его практике, сообщила Машка).

Для меня в ее рассказе абсолютно ничего нового не было. Мне Георгий Семенович когда-то сам об этом рассказывал, да и наше с ним знакомство, помнится, началось с визитной карточки с надписью «суггестолог». Однако я подругу не прерывала – пусть разливается.

Здесь, в санатории, продолжала Машка, Старцев, оказывается, обкатывает авторскую методику. Абсолютно уникальный, единственный из всех существующих, со стопроцентной гарантией, способ похудеть!

– На первый взгляд, все как у всех, – горячо рассказывала Машка. – Он просто вводит теток в транс и внушает им, что всякие булки – дрянь. Сахар – смерть, ну, и так далее. А это все на подкорку записывается. По такому принципу многие врачи работают. Но только Старцев – не чета им. Обычные-то доктора лишь зачатки гипноза знают, и пациентам кода от силы на месяц хватает. А этот – известнейший специалист. И если внушит, что мучное есть нельзя, то навсегда. Как отрезает. И, главное, что абсолютно мучиться не надо. Просто не хочешь хлеба – и все. Поняла?

– Да поняла… А что с моей толстушкой тогда случилось?

– Спросила я про твою толстушку, – важно кивнула Машка. – Она, Старцев сказал, брак.

– Кто-кто?

– Ну, в любом медицинском методе случаются неудачи, – хихикнула подруга. Коньяк, да на старые дрожжи, явно на нее подействовал. – Старцев ведь как: кодирует от ожирения, потом из транса выводит и предупреждает: мучного теперь ни грамма. Но многие, конечно, хотят попробовать – что будет, если я все-таки запрещенного съем? И получают: тошноту, рвоту, мигрени дикие. Больше не пытаются. Но бывают особо настойчивые. Как эта Елена Ивановна. Их рвет – а они все равно хлеб метут. Надо в таких случаях сразу к нему бежать, чтобы он код усилил. А эта дура не пошла. Решила, что сама справится. Вот сердце и отказало… Заурядная история.

Машка покончила со второй чашкой кофе и безжалостно добавила:

– Поэтому твоя Елена Ивановна сама виновата. Надо было доктора слушаться.

Я в задумчивости откинулась на стуле.

История, поведанная Машкой, действительно походила на правду. По крайней мере, ее можно пересказать вдовцу. Но что-то меня все равно беспокоило. Во-первых, слишком уж легко раскололся Старцев. Несколько коктейлей и Машкины чары – достаточно ли, чтобы признаться в убийстве – пусть даже в убийстве по неосторожности? А главное: я, конечно, слышала, что гипноз – чрезвычайно сильное средство. Только все равно не верю, что от него можно умереть.

Потому я твердо сказала Машке, что премиальных пятисот долларов я ей не отдам – покуда не получу новых доказательств ее версии. А сама принялась думать.

Я, к сожалению, далеко не Шерлок Холмс. И не эта старушка – аристократка из романов Агаты Кристи. Как ее там… Мисс Марпл, что ли… Логически мыслить я не умею. И по математике у меня всегда (не считая начальной школы) были «трояки». А по физике я отхватила «четыре» только благодаря Артуру Иннокентьевичу.

Вот, только вспомнила о нем – и где-то в низу живота сразу сладко заныло. Ах, наш физик, Артур Иннокентьевич, симпатичный был мужик!.. Так, кстати, со мной всегда, начиная с седьмого класса: пытаешься подумать над серьезной задачей – а мысли вдруг улетают. И сами собой приземляются в районе лирики-романтики. Принимаешься мечтать о принце на белом коне или вздыхать по тому, кто тебе в данный момент люб… Хотя что в этом странного? Я считаю, в любви, в отношениях между мужчинами и женщинами, столько загадочного, непознанного – любой учебник высшей физики отдыхает, с его восьмиэтажными формулами! Поэтому неудивительно, что мысли сами собой сбиваются на чувства. И тебе становится совсем не до логики…

Вот и сейчас: собиралась в очередной раз обдумать все происходящее в санатории, но мысли мне не повиновались. Вдруг охватили меня воспоминания об учителе физики. Я вспомнила его бородку лопатой, коренастую фигуру, хваткие пальцы… И как он смешил нас на уроках… Артур Иннокентьевич не был героем моего романа, однако все-таки вывел мне в итоге «хорошо». И, конечно, не потому, что я Бойля – блин – Мариотта от Гея – как его там – Люссака отличала. Сыграли роль мои личные качества. Точнее, большая девичья упругая грудь, которую я один раз позволила ему и посмотреть, и потрогать. Он, конечно, хотел большего, гораздо большего – только я сочла, что четверка, пусть даже по физике, совсем не стоит моей невинности.

Целомудрие я, дура, потеряла в другой раз – и почти совершенно бесплатно. Не считать же платой подаренный Мишкой, нашим самым крутым школьным хулиганом, чахлый букетик! Тогда тот букет меня так поразил, настолько он не вязался с образом гопника Михи, что я от изумления позволила ему гораздо больше, чем собиралась. Ну, и наш фирменный городской джин-тоник, которым мой кавалер меня потчевал, тоже, конечно, сыграл свою роль…

А тогда, в девятом классе… С сорокалетним физиком, в лаборантской – нет, нет и нет! Я не готова была отдать ему самое дорогое. Потому охладила пыл Иннокентича (как меня наши девчонки-десятиклассницы научили), с помощью нежных и быстрых пальчиков. И он сразу стал как шелковый!..

Тогда я впервые в жизни поняла, какую мы, девушки, силу имеем над мужиками! Только вот, к сожалению, редко когда нам удается ею в полную мощь воспользоваться.

На самом деле получается, что свои женские чары применяешь, только если не любишь. А стоит втрескаться в какого-нибудь подонка (типа моего Юрика), и о всякой возможности крутить им, вертеть немедленно забываешь. Наоборот: они сами, проклятые предметы твоей любви, такую власть над тобой забирают, что только смотришь на них воловьими глазами и пляшешь под их дудку, все угодить им, стервецам, стараешься… И выслушать, и накормить, и ублажить. А они, гады, заботу о себе воспринимают как должное, да еще и на сторону поглядывают.

…Чтобы закончить с физикой, отдам моему Артур Иннокентьичу должное: тогда он повел себя со мной, как настоящий интеллигент. После всего, что между нами случилось, к доске вызывал меня в редчайших случаях, а в контрольных сам за меня задачки решал. Правда, когда он захотел свое удовольствие со мной повторить, я пригрозила, что маме и директрисе нажалуюсь – у него все сразу увяло. Но физик оказался не злопамятным, а, скорее, добропамятным. Гнобить меня не стал, продолжал выводить четверки. Вздыхал, глядел на меня раскаленным взором и, наверно, воображал мое юное тело, когда спал со своей старухой женой.

Я, кстати, по широте душевной, метод воздействия на физика Машке потом подсказала, однако ей – вот ведь умела влипать девчонка! – пришлось расплачиваться с Иннокентьевичем по полной программе, да еще и ублажать его в лаборантской едва ли не еженедельно до самого выпускного. Она долго потом по этому поводу ныла и меня во всем обвиняла…

Так вот, вернемся к невезучей Машке. Весь день, гоняя по спортивному залу очередных тостушек-пампушек-плюшек, я обдумывала Машкин рассказ. Спору нет, он казался складным. Но несколько вещей у меня в голове все равно не укладывалось. Я уже упоминала, что логика – далеко не самая сильная моя сторона, однако даже у меня возникли к моей подруге вопросы. Вопросы, на которые она так и не дала ответов. Поэтому они все не шли у меня из головы.

И после ужина я вытащила Машку погулять. Забрели мы с ней в самый дальний угол санаторского парка – туда, где он превращался в лес. Я показала ей заброшенную беседку, в которой некогда ждала несчастного Степана. Там подругу и спросила:

– Ты мне рассказала, что твой Старцев здешних женщин для того, чтобы они не ели мучное и сладкое, кодирует с помощью гипноза. Предположим. Но почему они тогда в пользу руководителей санатория завещания оставляют?

– А они что, оставляют? – поразилась Мария.

– Разве я тебе не рассказывала? Да, оставляют. Не знаю насчет всех подряд, но вот Тулякова – та, что у меня на тренировке умерла – такое завещание точно написала. И знаешь, сколько она подарила двоюродному брату здешнего директора? Акций на пять «зеленых лимонов»!

– Да ты что! – глаза у моей подруги округлились. Для нее, как, впрочем, и для меня, пять миллионов долларов – все равно, что пять миллиардов. Непредставимая сумма, которой ни у меня, ни у нее точно никогда не будет.

– Кто и почему их заставлял такие подарки делать? Тот же Старцев? И тоже под гипнозом?

– А, может быть, он… – мечтательно сказала Мария. – Вот бы он и для меня такой подарок организовал…

– И не надейся! – отрезала я. – Ты лучше узнай: как твой гипнотизер и руководители санатория такие дарственные устраивали?

– Ну, я попробую, конечно, – неуверенно пробормотала подруга.

– И еще, – наседала я. – Зачем они Степана убили? Допустим, ты права. В санатории, как Старцев рассказывает, просто от ожирения кодируют, а погибшие женщины свой обет нарушали, потому и умерли. Но это, извините, не преступление. Такое сплошь и рядом случается. Высоцкий, например. Он тоже, говорят, от пьянки закодировался, но не удержался, выпил стопку. И сразу инфаркт. И никого в его смерти не обвиняли. Никакого криминала. А что особенного Степа смог узнать, что его потребовалось в бассейне топить, самоубийство инсценировать?

– Ты уверена, что его и вправду убили?

– И к гадалке не ходи! – отрезала я. – Может, я в тот день его не самой последней видела. Но я была последней – а, похоже, единственной, – с кем он откровенно говорил. И он мне стопудово намекал, что раскрыл, дескать, тайну санаторских смертей и здешние руководители за это могут поплатиться. Той же ночью его и убили… Поэтому не в кодировании от ожирения здесь дело – или не только в нем одном. Я чувствую это! А ты – выясни.

– Слушай, Лиль, – заныла Машка. – Может, ну его? Зачем нам с этим связываться? Я одним местом чую: опасно это. Ох, как опасно!

После этих слов я схватила подружку за плечи и хорошенько встряхнула. Заглянула ей в самые зрачки и прошипела:

– Ты что, не понимаешь? Я уже в это дело встряла! И мне – обратного хода нет!

В глазах у Марии мелькнула паника.

– Зачем ты меня тогда в него впутываешь?!

Я еще раз тряхнула ее хорошенько. Машка – трусиха. И человек слабовольный; во всяком случае, уверенности в своих силах у нее явно меньше, чем у меня. Поэтому угрозы и шантаж мне всегда, еще с пятого класса школы, когда мы подружились, помогали над нею брать верх.

– Ты у меня тысячу долларов на компьютер взяла? – вперилась я ей в глаза. – Взяла! Не хочешь на меня работать – деньги гони назад!

Ужас, отразившийся на ее лице после моей угрозы, стал еще сильнее.

– Но я уже компьютер в Интернет-магазине заказала…

– Тогда давай, работай! Узнавай, что мне надо. И не выеживайся! Девочку из себя не строй!

На глазах у Машки набухли слезы. Но она не заплакала, переборола себя и сквозь слезы улыбнулась.

– Степанова во всем идет на поводу у Бодровой, – вдруг проговорила она важным тоном, пародируя нашу бывшую классную. Именно так классуха отзывалась о наших с Машкой отношениях.

Получилось похоже. Я не удержалась – фыркнула, засмеялась. Подружка стала мне вторить. У меня мелькнуло: «И почему люди по-хорошему никогда тебя не понимают?»

– Ладно, Лиля, – покорно произнесла подруга. – Попробую узнать, что ты просишь.

…Когда мы шли назад в наше общежитие, то обнялись, болтали обо всем – и казалось, забыли о том, где мы и что ввязались мы в, можно сказать, смертельно опасное предприятие.

И даже представить не могли, чем закончится этот день…

Бэла

Обдумывать планы мести – забавное занятие. Я имею в виду, конечно, не всякие нереальные идеи, когда мечтаешь, например, сшибить тяжеленным джипом надоевшую начальницу или выплеснуть на голову какой-нибудь особо въедливой родительнице кастрюлю с супом, сваренным на всю старшую группу. Насылать великие кары на несимпатичных тебе людей в собственных фантазиях – это одно. А вот реально мстить – совсем другое. Этого я никогда не делала. Не потому, что такая уж христианка – просто интриги плести не умею. И бить из-за угла тоже. Мне проще выкинуть неприятные инциденты из головы, а обидевших меня людей – забыть.

Однако сейчас я – несмотря на весь свой миролюбивый характер – сдаваться не собиралась. Пусть добрая душа Катька и говорит, что ничего плохого не случилось, что мне преподали первый в жизни урок любви, причем бесплатный, и этому нужно только радоваться. Однако радоваться я не могла. Если бы оба моих мужчины – Старцев и Костя – просто бросили меня, я бы это пережила. Однако они оба меня дурочкой выставили.

Старцев говорил, что искренне хочет мне помочь, что сделает все, чтобы избавить меня от лишнего веса и связанных с этим комплексов – однако прервал процесс кодирования под смехотворным предлогом, будто я изменила ему с Костей. А на самом деле, если, конечно, верить Катерине, разевал рот на мои деньги.

А уж как вспомню Костю и эту мерзкую Лилю, похотливо распластанных на траве, и вовсе тошно становится…

Но в одном Катюха права: не нужно все бросать и спешить на первый же поезд. Просто глупо повернуться и уехать, проглотив обиду. Да и роскошный люкс покидать до срока – тоже не самый умный, по зрелом размышлении, поступок.

Потому я решила: доживу в «Ариадне» до окончания моей путевки. Вдоволь попользуюсь всеми местными благами – шейпинг, бассейн, массажи… Отец заплатил за мое преображение – вот и постараюсь максимально преобразиться. В «Ариадне» есть и другие инструкторши, кроме Лили. И еще врачи, помимо Старцева.

Я буду использовать их всех на полную катушку.

И попутно попорчу моим обидчикам кровь. Никаких, конечно, членовредительств или подстав – я в этом, уже говорила, не сильна. А вот подмочить обоим репутацию… Пусть я и не спец по интригам, но какие-нибудь мелочи даже я в состоянии организовать. Между делом шепнуть отдыхающим дамочкам, что, например, от сеансов доктора Старцева начинаются дикие головные боли, а лишний вес не уходит. Да и жалобную книгу никто еще не отменял – вон она, на рецепшене, висит на виду. Написать в нее пару ласковых – пусть все читают, и отдыхающие, и санаторское начальство! А еще можно подойти к директору, седому коротышке. Нажаловаться ему – и на ведущего врача, и на начальника отдела кадров, устраивающего в общественном месте, в санаторном парке, безобразные сексуальные игры…

Однако ничего из своих далеко идущих планов я предпринять не успела. Потому что на следующий же после моего прозрения день случилось удивительное.

…Вчерашняя пьянка с Катюхой далась мне тяжело, впервые в жизни я мучилась похмельем, и в быстром темпе гуляла по парку, пытаясь избавиться от страшной мигрени.

И тут вдруг… ко мне подошел Костя.

Как ни в чем не бывало, коснулся плеча. И дружелюбно произнес:

– Привет, Изабель.

Сказать, что я была в шоке, значит ничего не сказать. Потому что я не сомневалась: после происшествия в парке и он, и Лиля будут меня за километр обходить. Но с Кости – словно с гуся вода. Улыбается и, похоже, сейчас разразится потоком очередных лживых комплиментов.

Я его опередила. Сухо сказала:

– Мне с тобой разговаривать не о чем.

И повернулась уходить.

Но он придержал меня за плечо – уверенно и нежно.

Неужели у него хватит наглости извиняться? А то и предложить начать все сначала?..

Но, оказалось, я совсем не знаю человека, которого считала своим принцем. Потому что извиняться он не стал. Лишь внимательно посмотрел на меня и проговорил:

– Бэла. Я хочу сказать тебе нечто очень важное. Пожалуйста, поверь мне. Я никогда – слышишь, никогда! – не охотился за твоими деньгами. Меня совершенно не интересовало, есть они у тебя или нет. И выяснить это – у твоего отца или у кого-либо другого – я не пытался. Я не оправдываюсь перед тобой. Просто хочу, чтобы ты знала.

Костина речь звучала убедительно и вполне состыковывалась со вчерашним Катюхиным рассказом, однако я пробормотала:

– Я тебе не верю.

А он, будто не слыша, продолжал:

– Еще одно. Тогда, вечером, когда мы с тобой сидели в ресторане… мне действительно было хорошо. Только ты меня… совсем неправильно поняла.

– О, Костя, давай не будем! – горько произнесла я. – Все я прекрасно поняла. Все вранье, все. Как ты там говорил? Я такая замечательная, и тебе так не хочется со мной расставаться, а на самом деле…

– Мне и правда не хотелось с тобой расставаться, – твердо повторил он. – Ты очень интересный человек. Умная. Чуткая. Добрая.

– Ага, Костя, – вновь перебила я. – Только когда я предложила той ночью пойти к тебе, ты быстренько организовал якобы звонок от директора санатория. Благовидный предлог: тебя в два часа ночи вызвали на работу. Только ведь никакого звонка не было, верно? Ты просто играл?.. Сам нажал на звонок – и разговаривал тоже сам с собой?!

По его смущенному лицу я поняла, что не ошиблась в своих догадках.

И после этого он еще пытается со мной помириться?!

– Бэла, – твердо произнес он. – Давай расставим все точки над i. Я уже сказал: ты – замечательная девушка. Но я, прости, никогда не говорил, что ты мне желанна. Мне просто было интересно с тобой общаться. Меня действительно занимает раннее развитие детей, и очень многое из того, что ты мне рассказала, я обязательно использую, когда встречусь со своим племянником… Я пригласил тебя в ресторан для того, чтоб поболтать. И потому, когда ты намекнула, что хочешь большего… я просто не знал, как мне реагировать… Мне ведь было приятно ужинать с тобой, разговаривать – но не больше. И если совсем уж до конца… Как мужчина, я тебя не хотел и сейчас не хочу, понимаешь?

Я стояла, будто оплеванная.

Мне только что, очень, правда, интеллигентно, указали на мое место: болтай, милая Бэла, про раннее развитие детишек, про это я с удовольствием послушаю… но ни на что не претендуй.

Больше всего мне сейчас хотелось просто плюнуть в это прекрасное, с легким загаром и ослепительно-синими глазами, лицо.

Но этот поступок только доказал бы Косте, насколько он мне дорог.

Потому я лишь сухо произнесла:

– Я принимаю твои извинения, Костя. Но в следующий раз, когда тебе захочется узнать про раннее развитие детей, пожалуйста, обращайся к специальной литературе.

Константин же – тихо произнес:

– Ты, конечно, мне не поверишь, Изабель. Но я гарантирую, я предчувствую: у тебя еще все будет! Ты обязательно встретишь мужчину, для которого станешь желанной… единственной, лучшей в мире! И еще раз меня извини.

Он внимательно взглянул мне в лицо и закончил:

– Извини за ту сцену в парке, свидетелем которой ты случайно стала. А главное, за то, что я себя неправильно повел. Я должен был сказать тебе еще первым вечером, что любви, секса, страсти между мной и тобой нет и не будет никогда. И никакого значения не имеет, богата ты или бедна. Но я смалодушничал. Решил тебя не расстраивать, а просто свести наши отношения на нет. Это было неправильно, Изабель. Я виноват. Прости.

Он вновь легонько коснулся моего плеча и скрылся в аллее парка.

Я долго смотрела ему вслед. Кажется, плакала. И думала, что по-прежнему хочу отомстить. Но мстить я буду одному лишь доктору Старцеву. А про Костю – такого недоступного и прекрасного – постараюсь просто забыть. Пусть он останется – сам по себе, где-то на параллельном курсе.

Лиля

Тем же вечером, когда я уже собиралась принять душ и укладываться спать, в дверь моей комнаты постучался мой воздыхатель – седой охранник Рычков. Он заявил, что хочет поведать мне нечто важное – только поэтому я и согласилась с ним прогуляться. Я быстро оделась (Рычков ждал меня в коридоре), мы вышли в парк, и я взяла отставника под руку. Он слегка покраснел.

– Вы знаете, Лиля, – проговорил он, – вам надо срочно отсюда, из санатория, бежать.

– С чего вы взяли?

– Вам угрожает опасность.

– Да она, по-моему, в этом санатории всем угрожает, – улыбнулась я. – И персоналу, и отдыхающим.

– Не надо быть такой легкомысленной Лиля. Беда грозит вам, именно вам.

– Откуда вы знаете?

– Как говорится, из хорошо осведомленных источников.

Я расхохоталось.

– Неужели вы думаете, что после ваших неопределенных намеков я все брошу и сбегу?

– Будьте серьезной, Лиля. Речь идет о жизни и смерти, причем не только вашей.

Я остановилась и заглянула Рычкову в глаза.

– Петр Архипович! – проникновенно сказала я. – Давайте договоримся: или вы мне скажете, какая конкретно опасность мне грозит, за какие прегрешения и откуда вы об этом узнали – или оставим этот разговор.

Мы зашагали дальше. Я цепко держала седого охранника под руку, моя грудь касалась его плеча – должен же он получить хотя бы небольшую награду за свою беззаветную заботу обо мне!

– Ну, хорошо, – вздохнул мой ухажер. – Последнюю неделю я работал личником у Анжелки…

– Кем, простите? – не поняла я.

– Ну, личным охранником у Анжелы…

– А это кто?

– Дочка директора санатория. Ее Анжелой зовут, ей девять лет. Жены у директора нет, он, говорят, вдовец, а там кто его знает… Они с дочкой вдвоем живут. Ну, я, значит, Анжелку сопровождал, когда ей хотелось погулять или, там, за покупками в город выехать. Но она большей частью дома сидит, учителя к ней сами приезжают, слышали бы вы, как она на них орет… Ну, так вот, я в доме у Арсения Арсеньевича сидел. И многие его разговоры, конечно, до меня доносились… Однажды я подслушал, как он говорил Кирюхе, что с вами, Лиля, надо разобраться. И с вашей подружкой Машей – тоже.

Я нахмурилась.

– Разобраться – за что? И какими конкретно словами он это говорил?

– Так и сказал: «Надо с этой Бодровой срочно разобраться. И с подружкой ее, Степановой, – тоже». А за что – он не сказал… Поэтому, Лиля, я вас умоляю: они ведь серьезные люди, угроз на ветер не бросают, уж я-то знаю. Поэтому бегите отсюда, как можно скорее и как можно дальше. Жаль, что я никак не могу вам в этом помочь…

Мы как раз успели прогуляться по центральной аллее и сейчас возвращались к спальному корпусу для обслуги.

– Спасибо за предупреждение, Петр Архипович, – улыбнулась я.

– По-моему, вы не понимаете всей серьезности своего положения, – с грустью молвил отставник.

– Нет, как раз понимаю. Я предупрежу Марию, и мы обе, обещаю, основательно подумаем над вашими словами.

…Однако ни предупредить Машку, ни основательно подумать над предупреждением Рычкова мне так и не удалось.

Мобильник у моей подруги не отвечал, а едва я успела принять душ, как в комнату ввалился человек, которого я меньше всего хотела бы тут увидеть. То был злобный шкафоподобный Кирюха.

– Что тебе надо? – нахмурилась я. – Почему лезешь без стука?

Впрочем, сама виновата – забыла запереть дверь.

Однако мне казалось, что я уже сумела подобрать ключик к этому мордовороту. Он, конечно, грозен и еще получает дикий кайф, когда унижает и оскорбляет тех, кто слабее его. Но, если на Кирилла орать самой, заметила я, это помогает. Амбал, конечно, все равно тебя приволочет, куда велели, но хотя бы руки выкручивать по пути не будет. Хоть и громадина, а трусливый. И крика, даже женского, боится.

Но в этот раз крик не помог. Потому что Кирюха молча приблизился ко мне и со всего маху влепил пощечину. Удар был сильнейшим – меня отбросило к противоположной стене. Я, задыхаясь, хватала ртом воздух и в ужасе смотрела на него. Кирилл подошел вплотную, взгляд его не предвещал ничего хорошего.

Я сжалась, ожидая нового удара, но бить он не стал. Лишь с нескрываемой ненавистью выплюнул:

– Тварь ты, Бодрова! Все из-за тебя…

И одним рывком поставил меня на ноги.

– О чем ты, Кирилл? – прохрипела я.

– Сейчас поймешь, – выдохнул он. И прибавил: – Давай, пошли. Живо!

– Куда?

Он не ответил. Тоскливо взглянул на меня и с какой-то даже безнадегой в голосе произнес:

– И чего тебе спокойно не сиделось?!

Потом стальными клещами схватил меня за руку и уже обычным тоном добавил:

– Директор тебя хочет видеть. Лично. Собственной персоной. Пошли.

– Не лапай меня! Синяки останутся!

– Да тебя вообще убить мало!

Прежде я безошибочно определяла: он всего лишь угрожает. Но сейчас мне показалось: Кирилл действительно готов меня уничтожить. Причем не по заданию карлика – а по собственной инициативе. Что я ему сделала?

– Могу я переодеться? – попросила я.

Директор санатория – далеко не Константин. Представать перед ним в халатике на голое тело мне совершенно не хотелось.

– Пойдешь, в чем есть. А не пойдешь – я тебе шею сверну.

И опять мне показалось: это отнюдь не пустая угроза.

Что я могла придумать? Против Кирюхи с моим карате никаких шансов у меня нет – слишком уж он огромен. К тому же на поясе у него болталась кобура, откуда выглядывала рукоятка пистолета, и я не сомневалась, что ствол заряжен боевыми. Как не сомневалась, что присказка мордоворота, что пуля догонит, не просто слова. Поэтому мне пришлось, дрожа от холода, страха и стыда, покорно тащиться в одном халатике впереди охранника. Он меня конвоировал, как заключенную, отстав на два шага.

Шли мы, как я и предчувствовала, в административный корпус. Тот самый, где располагался ужасный подвал.

Когда зашли в здание, Кирилл скомандовал: «Вниз!» Меня охватила паника. Вниз – значит, я не ошиблась. Меня действительно ведут в тот подвал, где пытали для того, чтобы я подписала бумагу о своем якобы долге. Не помня себя от ужаса, я рванулась по холлу, не разбирая, куда лечу. Но уже шагов через десять Кирюха догнал меня, поймал за руку и резко завернул за спину. Я взвыла. Он нажал еще сильнее, боль стала нестерпимой, и я заорала во весь голос. Проходящая мимо парочка горничных замерла от страха.

– Помогите! – взмолилась я.

Но женщины лишь опустили головы. Из моей груди вырвался совсем уж отчаянный вой, и горничные, подобрав длинные форменные юбки, прыснули по коридору прочь. А я краешком сознания подумала: «Почему он это делает на глазах у других? Ведь в санатории действует неписаное правило: все гнусности совершать втихаря…»

Объяснение я услышала тут же. Кирюха наконец отпустил мою руку, которая тут же повисла плетью, и произнес:

– Это тебе от меня лично. За Машку.

Перед глазами танцевали красные пятна, боль в руке была нестерпимой. Каюсь, мне в тот момент было совершенно наплевать на Марию. В голове билась единственная мысль: бежать, спастись самой. Кирюха подтолкнул меня в сторону лестницы, ведущей в подвал. Я снова закричала, но административный корпус, казалось, вымер.

О, хоть кто-нибудь, услышьте мои крики! О, кто-нибудь, придите ко мне на помощь! Костя, мой любимый, где же ты? Неужели ты не чувствуешь, как мне плохо?

Но никому я была не нужна. И всему миру было наплевать на мои страдания. На моих глазах выступили слезы, и я закусила губу, чтобы не доставлять мучителям радости видеть меня рыдающей.

Хотя что там говорить: я не Зоя Космодемьянская, и уже чувствовала себя сломленной. Когда Кирюха втолкнул меня в подвал, все во мне надломилось окончательно. Потому что среди тех, кто там присутствовал, оказался человек, которого я совершенно не ожидала увидеть.

Константин, мой Костя, собственной персоной, сидел за столом по правую руку от седого карлика. Он посмотрел на меня холодно, отстраненно – словно на лягушку на лабораторных опытах. В его глазах я не прочла ни отголоска любви, ни тени сочувствия. Ни взглядом, ни незаметным жестом он не сделал ни малейшей попытки меня приободрить. Наоборот, скривил губы и отвернулся.

Слева от директора сидел еще один мой мужчина. Георгий Семенович Старцев. Однако и в его лице – когда-то таком внимательном, заинтересованном – я не увидела ни капли сострадания. Он вперился в меня тяжелым взглядом, словно пытался высосать у меня мозг. Ну, а третьим, конечно, был седой тролль со своим властным взором.

И неизвестно, от чего я страдала больше: от их взглядов, не предвещающих мне ничего хорошего – или от полного равнодушия Константина и оттого, что он участвовал в судилище.

С военно-полевым судом, где расстреливают без суда и следствия, картину роднила не только тройка злых или безучастных судей. Здесь же присутствовал и палач Воробьев – тот самый, что выбивал из меня долговую расписку. Он стоял в углу, скрестив на груди руки, и улыбался.

И присутствовала еще одна жертва: моя Машка.

Ей было явно хуже, чем мне. Рот ее был залеплен скотчем. Руки связаны веревкой и воздеты над головой. Веревка пропущена через блок и прикреплена к стене так, что моя подружка вытянулась в струнку, едва доставая носочками пола. В глазах у нее плескались безмерный ужас и отчаяние.

– Не будем терять время, господа, – проговорил карлик непререкаемым тоном. – Кирилл, отпусти девку, но не уходи. Ты нам можешь понадобиться.

– Понял, – буркнул мордоворот.

Отпустил мою руку. И бросил на воздетую к потолку Машку совсем уж отчаянный взгляд.

Кирюха не осмеливался на открытый бунт. Он, конечно, не решится защищать свою возлюбленную, уже приговоренную седым карликом. Однако амбал явно, неприкрыто страдал.

– Итак, – молвил директор, обращаясь ко мне, – ты, Лиля, затеяла с нами игру. Довольно опасную – для тебя. И я хочу знать: кто твой хозяин? Кто заказчик? Чего он хочет? Чего добивается?

Вопросы холодными булыжниками падали на меня. Я растерянно молчала.

– Не заставляй нас идти на крайние меры. Расскажи добровольно – все и прямо сейчас.

– Я ничего не знаю, – отчаянно сказала я. – А Мария здесь совсем ни при чем.

– В пионерку-героя играешь, девочка? Ну, смотри… Киря, помоги! – скомандовал карлик.

Я ожидала, что на меня сейчас обрушится очередная волна боли, и мысленно сжалась – но у мучителей был приготовлен другой план.

Кирилл вышел из-за моей спины и сделал несколько шагов по направлению к Машке. Штатный палач слегка отодвинулся в сторону – безо всякого удовольствия. А Киря вытащил из кобуры свой «макаров» и приставил дуло ко лбу Машки. Та дернулась, заизвивалась, попытался закричать, но из-под скотча, которым был залеплен ее рот, доносилось лишь мычание.

– Воробьев! – приказал директор.

– Не надо, – вдруг встрял Кирилл. – Она все скажет и так. Бодрова, ну?!

Он уставился на меня. Но я смогла лишь прохрипеть:

– Пожалуйста… Не стреляй… Кирюша…

Директор повысил голос:

– Воробьев, ты меня слышишь? Помоги.

И тогда белоглазый палач вышел из своего угла и слегка натянул веревку. Руки Машки вытянулись, в суставах что-то хрустнуло, носки ее оторвались от земли, и она потеряла сознание. Кирилл охнул – впрочем, на его вздох никто не обратил внимания.

– Ты встань за ее спиной, – отдал директор указание Кириллу. – А то нас тут всех мозгами ее забрызгаешь. – И обратился ко мне: – На счет «три» он выстрелит. Если, конечно, ты раньше нам все не расскажешь. Итак…

Однако тут амбал не выдержал. Опустил пистолет и твердо произнес:

– Я не буду этого делать. Так не по-людски.

– Что-о? – Директор, кажется, опешил.

– Она ни в чем не виновата, – упрямо сказал Кирилл. – Ее не за что убивать. Я в такие игры не играю.

Впрочем, директор уже оправился от недоумения. Он сиплым от злости голосом велел палачу:

– Воробьев. Возьми у него оружие.

Палач шагнул к Кирюхе, и тот покорно отдал ему свой пистолет. Директор же прошипел:

– Пшел отсюда вон. Чистоплюй!

Кирюха, который мог бы одним даже не очень сильным ударом превратить директора в лепешку, понуро поплелся к выходу из подвала. А карлик ему вслед выкрикнул:

– И чтоб духу твоего в санатории больше не было!

Едва дверь за Кириллом захлопнулась, Арсений Арсеньевич велел теперь уже Воробьеву:

– На счет «три» стреляй.

Палач послушно уткнул пистолет в затылок Марии. Та по-прежнему была без чувств.

Воробьев вдруг с удовольствием произнес, обращаясь ко мне, любимую Кирюхину фразу:

– Пуля – догонит…

Он издевался надо мной. Он явно давал понять, что, хоть Кирилл из игры и вышел, сама игра продолжалась. И кто в ней окажется победителем, определено с самого начала.

Карлик пропустил мимо ушей реплику подручного и уставился на меня. Произнес:

– Раз…

Раздался щелчок – палач снял пистолет с предохранителя. Я метнула умоляющий взгляд в сторону Кости. Если бы он был героем боевика – и настоящим героем моего романа! – он выхватил бы пистолет и перестрелял тут всех, а нас с Машкой освободил… И в финале я бы прильнула к нему в поцелуе… Но презренный кадровик оказался совсем не героем – просто трусом, если не больше. Он безразлично смотрел в сторону, словно все происходящее его не касалось.

– Два!.. – прозвучала команда седовласого.

Я, конечно, тоже была никакой не героиней и ничего не могла придумать, чтобы не дать умереть Машке, поэтому закричала:

– Стойте! Перестаньте! Я все расскажу!

– Опусти пистолет! – отдал указание карлик.

Палач с явным неудовольствием повиновался.

– Давай, мы внимательно слушаем. – Арсений Арсеньевич уставился на меня.

Воробьев опустил оружие и ослабил веревку, ноги Марии коснулись земли. Она вздрогнула и пришла в себя. Обвела нас всех мутным взором. Кажется, она удивлялась, что еще жива.

Я начала рассказывать. Я говорила все, без утайки. И как меня похитил и просил о помощи вдовец Туляков. И как я завербовала Машку. И что она разузнавала обо всем, что творится в санатории, по моей просьбе.

Лица всех троих судей – директора, Старцева, Константина – ничего не выражали.

– Слышите, мальчики, – вдруг прервал меня, обращаясь к своим подручным, директор, – эти две шалавы соблазняли вас обоих потому, что им информация была нужна. Маты Хари из Кирсановки!

Я чуть не крикнула в ответ, что мне от Кости не нужна была никакая информация, но осеклась. Он оказался предателем и трусом – с какой стати я перед ним буду оправдываться?

Лицо Старцева тоже ничего не выразило, когда он услышал, что Машка крутила с ним любовь небескорыстно. То ли он уже знал это, то ли ему было безразлично.

– Продолжай, – кивнул мне карлик.

И я выложила все, что мне удалось узнать – до самого донышка. Но, естественно, умолчала о том, что со мной делился своими подозрениями Степан и что меня предупреждал отставник Рычков – зачем же я буду подводить хорошего человека.

– Значит, толком ты так ничего и не узнала, – подвел итог моему рассказу директор. – А вот она, – кивок в сторону Марии, – успела. И что нам теперь прикажешь с ней делать? А, Лиля? Убить ее?

В глазах у Машки опять заплескался вселенский ужас. Палач предвкушающее ухмыльнулся. Он, окончательно уверилась я, просто дебил. Только дефективные могут быть такими садистами.

А доктор Старцев? А директор? И мой Константин? Как они-то могут участвовать в этом разбое? Ведь они-то умные люди, с высшим образованием, да еще и гипнотизер – представитель самой, блин, гуманной профессии – медицины… Когда мы общались с ним, он всегда был настолько участливым, ласковым, понимающим…

– Ты же знаешь, – усмехнулся тем временем карлик, – убить – для нас совсем не проблема. Вспомни Степана. Неужели ты думаешь, что он действительно покончил с собой? – Он презрительно взглянул на меня.

Ответа директор не ждал – он просто наслаждался своей пламенной речью. И с удовольствием продолжил:

– Разумеется, милая, Степана мы уничтожили. Хотя провинился он куда меньше, чем ты. Всего лишь заглянул – единственный раз – в заметки доктора Старцева. Но только умереть, запомни, очень просто, легче легкого. Для тебя с твоей подружкой мы приготовили кое-что посерьезней.

И директор широко и весело улыбнулся.

Он безумен. Он просто безумен.

Карлик продолжил, указывая на Машку, но обращаясь ко мне:

– Может, сейчас на твоих глазах отрезать девчонке язычок? Чтобы наверняка молчала?

Моя подруга в ужасе замычала. А карлик, не обращая на нее внимания, задумчиво произнес:

– Так ведь она письменные показания дать сможет… Значит, и руку тоже отрезать? Или – обе руки?..

Он рассуждал настолько хладнокровно, что просто дрожь брала. Я ни секунды не сомневалась, что этот человек готов осуществить все свои угрозы. Моральных ограничений для него не существовало.

– Ведь нам надо не так много времени, чтобы закончить здесь все свои дела… – проговорил карлик. – Главный принцип успешного человека: не зарываться и вовремя выйти из игры, не правда ли, коллеги?

Старцев и, что самое противное, Константин заулыбались и покивали. А директор сказал:

– Нам нужно две-три недели… Ну, может быть, месяц… И мы – фюить! – все уже в теплых странах. Шезлонг, море, коктейль, мулатки – не знаю, как кому, а мне такой бессрочный отпуск очень даже нравится. Можно считать, что билеты на райский остров мы себе уже забронировали. Неплохая пенсия для представителей бюджетной отрасли, – его тонкие губы искривила усмешка, – для нищих российских медиков, не правда ли? Прям национальный проект, а? Однако прошу заметить, мы собственным трудом заслужили свой персональный рай. Для этого нам пришлось сделать не одно научное открытие. И основательно потрудиться. Особенно этому замечательному человеку, – карлик похлопал по плечу Старцева. – Кодирование от пьянства или табакокурения, от сладкого или жирного – детский сад по сравнению с тем, что придумал и, главное, сумел воплотить в жизнь (с нашей, разумеется, помощью) этот гений.

«Гений» сидел с каменным лицом, однако все равно было заметно, что ему льстят похвалы. А директор перегнулся через стол ко мне:

– Эх, Лиля, Лиля, разведчица ты наша! Ты что, думаешь, нашла разгадку? И корень зла лежит в кодировании от ожирения? Или в подделанных анализах? Ха-ха-ха! – Он визгливо рассмеялся. – Неужели ты действительно считаешь, что мы бы стали тратить силы и время на подобную ерунду? Кодированием от ожирения занимаются тысячи врачей. На этом методе можно заработать от силы на хлебушек с малой толикой масла! Нет, Лиля, – с гордостью сказал он. – Масштаб наших деяний куда серьезней. Знаешь ли ты, что такое прививка альтруизма?

Его слова долетали до меня, словно сквозь вату, я не сводила глаз с Машки – из ее глаз текли слезы. Но карлику, кажется, слушатели были и не нужны. Он выступал будто на научном симпозиуме, с кафедры:

– Прививка альтруизма, дорогая Лилечка, суть совершенно уникальная вещь. Один сеанс, и пациент уже обуреваем жаждой облагодетельствовать тебя своими деньгами, домом или фирмой. Всем, что имеет… Он готов все отдать! Но не всем подряд, не всему человечеству, а одному, конкретному, даже не знакомому ему человеку! Как прекрасно: лечение у доктора Старцева – и женщина (особенно почему-то с женщинами у него хорошо получается) просто жаждет избавиться от своего имущества!.. И отдает! Все до копейки!.. И счастлива при этом! Еще и благодарит за то, что у нее нажитое отобрали.

«Вот и объяснение – почему толстушка Елена Ивановна передала свои акции совершенно незнакомому человеку, – мелькнуло у меня. – Я раскрыла преступление. Димусик был бы доволен».

Директор же продолжал свою горячечную речь:

– А чего стоит еще одно ноу-хау доктора Старцева? Когда он внедряет в мозг объекта сигнал на самоуничтожение? А? Какая силища! Какая нечеловеческая мощь разума!.. Самоликвидация клиента происходит в строго определенное время, только после того, как он подписал все нужные бумаги. В этот момент запускается программа. Мозг просто дает сердцу команду: остановись. И оно останавливается. Не убийство, не преступление – обычный инфаркт. А?! Какое открытие! Какие возможности! Спецслужбам или бандитам до зарезу нужен такой человек, как товарищ Старцев! Но он – он-то готов работать только на самого себя. Ну, и немножко на нас – тех, кто создал ему все условия для экспериментов, кто поддерживал его в трудные дни, обеспечил его всем необходимым и сделал так, чтобы он никогда и ни в чем не нуждался!

Старцев благодарно, но с достоинством склонил голову. Костя, как и раньше, скучающе смотрел в сторону. Мне было и горько, и противно, и досадно, что он – такой вроде бы внимательный, нежный, интеллигентный – тоже, оказывается, принадлежал к шайке убийц. Иначе его б сюда не позвали… Однако меня тут же поразило другое открытие, еще куда более неприятное, чем настоящая личина Константина. «Зачем директор санатория без обиняков рассказывает о своих преступлениях? Зачем откровенничает перед нами? Ведь если мы с Машкой будем знать все их тайны – им не останется ничего другого, как убить нас!»

Я воскликнула:

– Стойте! Зачем вы это рассказываете?! Я не хочу ничего знать и ничего слушать!!

– А-а-а, – усмехнулся карлик, – тебе ведома истина, что во многой мудрости – многие печали? Боишься, что мы тебя с подружкой грохнем, чтоб вы никому ничего не успели передать? Не волнуйтесь, милые! Не волнуйтесь, хорошие! У нас есть другие методы для того, чтобы вы держали язык за зубами. Да и помолчать вам останется совсем недолго. Недели две, максимум месяц. Мы тут еще деньжат немного нарубим – и поминай, как звали. Тогда – болтайте, сколько хотите. Все равно вам никто не поверит, а нас – никто не достанет.

В этот момент мне показалось, что директор или кокаина нанюхался, или, может, ему вкатили ампулу морфина – доктор Старцев, наверное, постарался. Очень уж карлик был веселый, болтливый, энергия так и била из него через край. Или такую эйфорию успехи в смертоносном бизнесе вызвали? Или он – как и все мужики, присутствующие тут! – садист по натуре и его возбуждает зрелище двух девушек, полностью находящихся в их власти?

Веселость хозяина передалась и его подручным. Улыбки заиграли на устах Старцева и Кости. Даже палач Воробьев позволил себе усмехнуться уголками губ.

Тут зазвонил чей-то мобильный. Директор залез в карман пиджака, вытащил трубку, глянул на определитель и коротко ответил:

– Слушаю!

В телефоне разразились короткой тирадой. О чем шла речь, я не разобрала. Седой карлик буркнул в ответ:

– Вот и хорошо, – спрятал трубку и царственно махнул в сторону Маши: – Развяжите ее!

Палач сдернул пластырь с ее рта, потом развязал веревку, стягивающую руки. Когда не стало пут, вытягивающих ее в струнку, моя подружка кулем повалилась на пол и разрыдалась в голос, закрыв лицо руками.

– Ну, хватит тут! – раздраженно прикрикнул на нее директор.

Машка немедленно послушалась, и ее рыдания стали беззвучными, только плечи сотрясались.

– Вы можете быть свободными, – обратился он к нам обеим, потом бросил палачу: – Выдай этой, – брезгливый жест в сторону Машки, – ее вещички и мобильник. А ты, – его властный взгляд уперся в меня, – живи молча, поняла? Я надеюсь, ты хорошо запомнила сегодняшний урок: на свете есть вещи пострашнее смерти, – произнес он со значением. Потом махнул палачу: – Давай, проводи их!

На окаменелом лице Воробьева мелькнуло разочарование. Он походил на ребенка, которому к обеду пообещали пирожное – да не дали.

– Вставай, – легонько пнул он ногой Марию.

Та не заставила себя упрашивать, перестала рыдать, подскочила. Палач вручил ей мобильник и портмоне.

Я бросилась к выходу. Я слышала, как за мной по ступенькам поспешает Машка и топает Воробьев. Мной овладела эйфория: то ли я заразилась ею от довольного всем на свете главаря, или, скорее, радость охватила меня оттого, что еще час назад я ожидала боли и неминуемой смерти – а теперь меня отпустили на все четыре стороны, живую и невредимую. Только одна мысль смутно тревожила меня… Слова, сказанные карликом-главарем… Что-то, изреченное им со значением, с двойным дном…

Палач вывел нас из здания в темень.

– Валите, козы, – равнодушно молвил он.

«Как там сказал седой карлик? – все продолжала думать я. – Бывают вещи пострашнее смерти?»

В тот момент, когда он изрек эту истину, я решила, что он имеет в виду ситуацию, которую едва мне не продемонстрировал: гибель подруги на моих глазах – и по моей вине. Но теперь… Теперь… До меня стало доходить, и внутри заледенело… Тот короткий разговор директора по мобильному телефону… Ему явно рапортовали о каком-то успехе… Нет, не может быть!.. От страшной догадки у меня подкосились ноги. Меня затрясло – и совсем не оттого, что я стояла на ветру в одном халатике на голое тело.

– Дай мне свой мобильник, – сорвавшимся голосом прошептала я Маше.

Но телефон зазвонил в ее руке сам. Моя подруга посмотрела на дисплей и молвила с удивлением:

– Твоя мама.

Я выхватила у нее трубку. Крикнула:

– Да, мама! Это я!

– Лилечка, не могу тебе дозвониться, – дрожащим голосом начала та, – поэтому звоню Маше, ты только не волнуйся…

Я заранее знала, что она скажет, поэтому выкрикнула:

– Что с Максимкой?!

Ее сбивчивые объяснения я почти не слышала. Ноги у меня подкосились, в глазах потемнело. А мама все лепетала в трубку:

– Я только на секундочку отвернулась… Ты понимаешь, в нашем же дворе… И никто ничего не видел… Я уже всех соседей обежала… Раз – и его уже нет…

– Мама, не сходи с ума, – насколько могла твердо сказала я. – Ты ни в чем не виновата. Я знаю, кто его похитил. Я сама решу этот вопрос.

Я отдала мобильник Маше и бросилась назад, в административный корпус. Меня охватила дикая злоба. Она прямо-таки разрывала меня изнутри. Сейчас я была готова на все.

Мои мучители как раз поднялись по лестнице из пыточного подвала и по диагонали пересекали холл: впереди – седой карлик, сзади на полшага – Старцев и Константин. Замыкал процессию палач. Я бросилась прямиком к директору. Я готова была растерзать его. Выцарапать глаза. Сломать шею. Злоба моя была так велика, что я не сомневалась, что смогу убить его голыми руками.

К несчастью, мое появление заметил палач. Он и перехватил меня в полушаге от седовласого – директор только и успел, что испуганно отшатнуться.

– Мерзавец!!! – заорала я. – Отдай мне сына!

Гнев придавал мне силы. Я почти вырвалась из стальных объятий палача. Карлик смотрел на меня, и в его глазах, таких самодовольных, все-таки промелькнула тень испуга. Но Воробьев перехватил меня за шею сгибом локтя и чуть отогнул назад. В позвоночнике что-то хрустнуло, дикая боль пронзила затылок и спину, я начала задыхаться.

Откуда-то издалека я услышала слова седовласого:

– Ведь я же тебя предупреждал: есть вещи пострашнее смерти. Будешь правильно себя вести – с твоим сыном ничего не случится. Начнешь нам мешать – пеняй на себя.

И процессия – вместе с предателем Костей – отправилась своей дорогой.

Палач выволок меня из корпуса, вытряхнул на ступеньки и закрыл дверь на засов.

Машка меня ждала. Ее преданные глаза были преисполнены сочувствием.

…Когда-то, еще в школе, я впервые услышала сравнение: как тигрица, защищающая своего детеныша. И только сейчас я поняла эти слова. Прочувствовала их во всей остроте. Я действительно кидалась на седого карлика, словно самка-хищница, спасающая своего малыша. Ни ради кого не бросилась бы я на амбразуру с такой яростью: ни ради любимого, ни ради собственной матери, ни ради себя самой. Но вот ради Максимушки!.. Для него я готова была на все.

И, как зверь, могла бы растерзать мерзавца-директора – если бы на моем пути не встал палач Воробьев.

Но надо постараться успокоиться! И смирить инстинкты. Ведь что такое зверь, даже самый хищный, в сравнении с человеком? Животное, оно и есть животное. Что у него есть в арсенале? Зубы, когти, тренированные мышцы – и все. Ну, самая малость мозгов. Их у зверя даже меньше, чем у Кирюхи. Поэтому человек без труда может расправиться с любой тигрицей, сколь угодно разъяренной. Если, конечно, тигрица будет нападать на него прямо в лоб.

Но я ведь не безмозглая дикая кошка. У меня по сравнению с ней имеется множество преимуществ. Во-первых, все-таки мозги. И неважно, что я так и не выучила законы Ньютона и с дедукцией у меня слабовато – когда дело касается моих интересов, соображаю я быстро. Кроме того, есть хитрость. И женское обаяние. Тигрица пускает его в ход, только когда ей нужен самец, раз в год. А человеческая самка готова применять его семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. Она должна его использовать, чтобы добиться своей цели!

…Всю дорогу до нашей общаги Машка меня утешала. Она все говорила, что Максимке не сделают ничего плохого. Что через неделю, максимум через две, его выпустят, живого и невредимого. Надо только вести себя спокойно, ни во что не вмешиваться и ничего не предпринимать. Будем сидеть тише воды ниже травы – таков был лейтмотив ее рассуждений.

Но я ее почти не слушала. И даже не замечала вечернего холода в своем халатике. Не чувствовала боли в вывихнутой Кирюхой руке. Куда только девалась моя мечтательная натура, которая обычно при решении разного рода задач отключалась и начинала витать в облаках. Теперь мозг работал ясно, четко, быстро. Я, словно компьютер, просчитывала и отбрасывала варианты. Десятки вариантов, один за другим.

Сидеть, как предлагает Машка, тише воды? Ждать и надеяться, что преступники, когда завершат все свои дела, расшаркаются передо мной и вернут Максимку целым и невредимым? Нет, я этого просто не вынесу. Даже когда я начинала работать в санатории, а сын оставался в городе с мамой, я подспудно ежеминутно думала о нем и беспокоилась. А теперь? Я же изведусь, просто с ума сойду! Я что, должна надеяться, что у мерзавцев все пройдет гладко? А вдруг – нет? Вдруг их планы сорвутся? Что им тогда стоит обвинить во всех неудачах меня? И сорвать свою злость на моем ребенке?

Может быть, обратиться в милицию? Или в ФСБ? Похищение человека, тем более малыша, серьезная статья. Но спецслужбы обычно действуют, как слон в посудной лавке. Вдобавок предатели и там случаются. И информация оттуда утекает, словно из решета. Смогут ли наши силовики сработать настолько четко, чтобы обнаружить, где спрятали моего сыночка, а потом освободить его, не причинив ему вреда? Я не могла на это надеяться. Отдать судьбу моего Максимушки в руки чужих и равнодушных людей из силовых структур? Опять сидеть и ждать у моря погоды?

Нет, нет и нет! Спецслужбы скорее навредят мне. И моему мальчику. Потому что у них в крови – хватать и не пущать, а не наоборот: беречь и охранять. Преступников они, может, и задержат, а вот что будет с моим Максимкой? Значит, вариант с силовиками тоже отметаем.

Может быть, вдовец? Я ведь выполнила поручение Тулякова: узнала, кто и почему погубил его супругу. Ну, доложу я ему о том, что выяснила… И что дальше? У него – своя свадьба, у меня – своя. Кто я ему? Да никто! Просто наемный работник.

Заплатить мне денег за информацию он, может, и заплатит. И наверно, с преступниками разберется. С седым директором, и со Старцевым, и наверняка даже с предателем кадровиком. (Мне, кстати, последнего было сейчас ничуточки ни жаль.)

Димусик, конечно, рассчитается с убийцами жены по понятиям. У него в арсенале, как я поняла, тоже свои мордовороты имеются. Но вот помогать мне… Отыскивать моего сыночка… Спасать его… Зачем ему это? Я ему не жена и даже не любимая…

Не возьмется он выручать Максима, и даже если возьмется, могу ли я быть уверенной, что у него это получится? Чем его амбалы по большому счету отличаются от милиции? Ничем. У милиции даже возможностей побольше, и закон на ее стороне…

Итак, что же я имею? Получается замкнутый круг? Да, наверное…

И все-таки мой мозг – клянусь, никогда раньше он не действовал столь хладнокровно и быстро – выдал мне приемлемое решение. Выдал, не успели мы с Машкой дойти до общежития. Это была тонюсенькая, но ниточка… Слабенькая, но надежда…

– Что ты все молчишь! – прервала свои излияния Машка. – Скажи хоть что-нибудь!

Наверное, ей показалось, что я впала в ступор от горя.

Я слабо улыбнулась.

– Да что тут говорить… Посмотри, что у меня с рукой.

Машка быстро и ловко ощупала мою руку – и вдруг резко и неожиданно ее дернула. Я взвыла от приступа короткой, резкой боли – потом мгновенно почувствовала облегчение.

– Вправила, – важно сказала Машка. – Сегодня еще поноет, а завтра и не вспомнишь.

– Спасибо, – благодарно улыбнулась я. – Ну, я пойду?

Однако подруга не отставала.

– Что ты сейчас собираешься делать? – требовательно спросила она.

– Спать лягу, – соврала я.

– Спать?!

– А что? Ночь на дворе.

– Хочешь, я посижу с тобой?

– Не надо, зачем.

– Ну, скажи… что мне для тебя сделать?

Хорошая все-таки она подружка, Машка. Верная и самоотверженная.

Кстати, прошу заметить: ни слова упрека не произнесла она в мой адрес: ни за то, что я ее подставила, ни за то, что ее связывали и пытали, приставляли к затылку пистолет, чуть не убили. Нет, когда-нибудь – если эта история, конечно, благополучно закончится – она мне все выскажет, но сейчас… Сейчас мое горе затмило в ее сознании собственные невзгоды.

– Может, тебе выпить надо? – не отставала Мария. Мы уже поднялись по лестнице, прошли по коридору и стояли на пороге моей комнаты. – У меня есть бутылка, я из дома захватила на всякий пожарный. Или принести тебе валокордину? Корвалолу?

– Запасливая ты моя, – слабо улыбнулась я. – Нет, мне ничего не надо. Спасибо тебе, заинька. Пока, – я поцеловала ее в щечку. – Доброй ночи.

Подружка обалдело посмотрела на меня. Обычно-то я ее шпыняю, а тут и «заинька» и поцелуйчик. Возможно, она даже решила, что я слегка умом тронулась от горя.

Я вошла в свой номер, захлопнула за собой дверь и закрыла ее на ключ.

Скинула халатик и стала одеваться.

Сегодня ночью я должна выглядеть безупречно.

…Через пятнадцать минут я уже стучалась в номер отставника – охранника Рычкова. Он проживал в нашем корпусе на «мужском» этаже. Про себя я молилась: только бы он оказался дома! Только бы не отправился в особняк главаря исполнять обязанности «личника» при дочери директора!

Бог услышал мои молитвы (а, может, наоборот, дьявол подталкивал меня по неверному преступному пути?).

Как бы то ни было, дверь комнаты отворилась, и на пороге я увидела своего трепетного обожателя. Рычков явно проводил тихий холостяцкий вечер: в майке, трениках, в руке – стакан чаю в железнодорожном подстаканнике. За его спиной верещал спортивный комментатор. В полутемной комнате блистали отсветы телевизора.

– Лилечка?! Вы?! – от удивления стакан чуть не выпал из рук отставника.

– Да, вот решила заглянуть на огонек, – бодро выдала я отрепетированную фразу. – Можно войти?

– Да-да, конечно, – Рычков посторонился. – Простите, ради бога, у меня не убрано.

В комнате, однако, насколько я могла разглядеть в сумерках, царил образцовый порядок. В моей собственной обители, к моему стыду, никогда не бывало столь аккуратно. Кровать безупречно заправлена, подушка лежит ровно по центру изголовья, на прикроватной тумбочке, строго посредине, поместился мемуарный талмуд, а на нем – очки.

– Чем обязан, Лилечка? – хозяин явно не мог отойти от шока, вызванного моим появлением.

– Кто играет, Петр Архипович? – Я деловито кивнула на телевизор.

– Наши с литовцами, – машинально ответил седовласый охранник.

– Какой счет?

– Сейчас?

– Что значит «сейчас»? – уставилась я на него.

– Ну, игру показывают в записи, и я уже знаю результат, – чуть сконфуженно улыбнулся Рычков.

– Зачем вы тогда смотрите?!

– Ну, как же!.. Счет в футболе не главное. Надо ведь узнать, кто из наших в какой форме, оценить, в чем сила и слабость сборной, прикинуть шансы. Да потом это просто красиво!

Благодаря футболу мне удалось настроиться с отставником на общую волну. Прав был незабвенный Высоцкий – Жеглов: говорить с человеком надо о том, что ему интересно. Правда, Жеглов использовал свой принцип для того, чтобы получить информацию, однако, чтобы найти общий язык с мужчинами, завет Высоцкого годился еще в большей степени. Поэтому я всегда хоть краем глаза, да следила за новостями спорта, и очень хорошо (благодаря Юрику) разбиралась в силовых единоборствах – не только теоретически.

Я мило улыбнулась своему благородному почитателю и спросила:

– Ну, и какой же счет сейчас? И что будет в конце?

– Сейчас три – один в нашу пользу, а будет четыре-один… Да вы присядьте!

Загадочно улыбаясь, я покачала головой. Бог знает, чего мне стоили моя легкость и кокетство, и рука, вывихнутая Кириллом и вправленная Машкой, до сих пор болела, а главное: мой мальчик был у них, этих тварей! Впрочем, о Максимке ради него самого я запрещала себе думать.

– Жаль, что вы настолько увлечены футболом, – загадочно сказала я.

– А что? – немедленно встрепенулся Рычков.

– Хочу пригласить вас прогуляться по парку.

– Но… мы ведь с вами недавно гуляли… – слегка растерялся отставник.

Ах, ну да. Всего лишь пару часов назад – когда Рычков пытался предупредить меня о надвигающейся опасности. Сейчас кажется – это было в другой жизни.

Однако я не растерялась и призывно промурлыкала:

– Ну, то было вечером, а теперь ночь. Куда романтичней: уже совсем стемнело, и соловьи поют.

Насчет соловьев я приврала: рано еще для них. К тому же за окном гулял такой холодный ветер, что даже воробьи – и те заткнулись. Но как еще было выманить моего воздыхателя из номера?

– О! Ради прогулки с вами, Лилечка, я готов забыть не только про футбол, но и про все на свете.

– Тогда одевайтесь. – Я уселась в хозяйское кресло и уткнулась в телевизор. – Обещаю, не буду за вами подглядывать.

Пока Рычков за моей спиной натягивал рубашку и брюки, наши забили четвертый гол, текущий счет сравнялся со счетом окончательным, и мой седовласый воздыхатель мог отправляться на прогулку с легким сердцем. Он уже ничего не терял и, видимо, надеялся хоть что-то от прогулки получить.

Несмотря на поздний час, цивильные брюки Рычкова были идеально отутюжены, в ботинках отражалось электричество, и куртку он надел уже другую, новехонькую, довольно-таки щегольскую. С таким мужчиной и прогуляться не стыдно. На улице я нежно взяла отставника под руку и исподволь повлекла в сторону заброшенной оконечности санаторного парка.

Хоть сердце мое и разрывалось от горя, от беспокойства за Максимушку и нетерпения, я не позволила себе сразу брать быка за рога. Однако все равно: с Рычковым я собиралась играть с открытыми картами. Он, может, и откажет мне в помощи – но не заложит, не донесет. Или я ничего не понимаю в мужчинах.

Когда мы сошли с тротуара и зашагали по тропинке средь бурелома (путь нам освещала луна), я поведала Петру Архиповичу о сегодняшних происшествиях. Правда, далеко не во всех подробностях. Я не рассказала о роли Машки, не стала распространяться и о том, чем промышляют начальник санатория и его приспешники и что у них на уме. Зато сделала акцент на похищении Максимушки. Рычков принял мое повествование близко к сердцу.

– Ах, мерзавцы!.. Сволочи!.. Негодяи!.. – временами восклицал он.

Наконец, когда мы достигли беседки, моя история подошла к концу. Мы остановились. Я отпрянула от моего ухажера, потом повернулась к нему и положила обе руки ему на плечи. Я знала, что он видит перед собой: прекрасное девичье лицо с мерцающими в полутьме умоляющими глазами.

– Петр Архипович, вы мне поможете?

– Но я не понимаю, чем могу…

– Тсс, – я приложила палец к его губам. – Просто скажите: да или нет.

– Помочь? Но в чем?

– Да или нет?

Он еще секунду поколебался, потом махнул рукой:

– А, в конце концов, я этому мерзавцу-директору присягу не приносил!

Я придвинула свое лицо совсем близко к его, и тогда он прошептал изменившим ему голосом: «да». И я поцеловала его в губы.

Положительный условный рефлекс у мужчин следует всякий раз закреплять маленьким, но приятным вознаграждением.

Поцелуй длился ровно до того момента, пока мой бедный влюбленный не захотел большего и не обхватил меня за талию сильными руками. Тогда я вырвалась из его объятий и отпрыгнула.

– Петр Архипыч! – взмолилась я. – Сейчас не время!

– Мы с тобой поцеловались, значит, можем говорить друг другу «ты».

– Хорошо, Петр… Знаете, то есть знаешь, когда все кончится, а я очень надеюсь, что с вашей помощью все закончится хорошо… Тогда я – заметьте, не вы, то есть не ты, а я – сама приглашу тебя в «Ротонду» и угощу чем-нибудь вкусненьким, мы с тобой разопьем бутылку шампанского, потом пойдем ко мне, и никого не будет дома…

Обещать, обещать и обещать – таким способом можно великолепно отделаться от мужика, если ситуация заводит тебя не туда, куда ты стремишься. Правда, этот метод годится только в отношении джентльменов, подобных Рычкову. Прямодушных и восхищающихся тобой. С твердолобым Мишаней, моим первым мужчиной, он, помнится, не сработал. В ответ на посулы, что я расточала, последовала искусно выполненная подножка, и через минуту Миха уже взгромоздился на меня, притиснул к земле и впился в губы… Может быть, поэтому я до сих пор в глубине души предпочитаю мужчин, которые не рассусоливают, а действуют…

Однако отставник оказался, как я и предполагала, из разряда тех, кто соглашается слушать сладкие песни. Когда Рычков успокоился и восстановил дыхание, я твердо сказала:

– Хочу быть до конца честной и рассказать тебе свой план. А ты, как человек военный, поправишь меня.

Я поделилась с ним своей идеей. Однако после моего повествования первой реакцией Рычкова было решительное:

– Ничего у тебя не получится.

– А вдруг?

– Вдруг только кошки родятся, – хмуро ответствовал бывший подполковник.

– А если ты мне поможешь? – задала я ключевой вопрос.

– Помогу? Как?

– Хотя бы подвезешь меня до места, а потом будешь ждать нас в машине.

– О господи! Лиля! Ничего не выйдет! Тебя просто убьют!

– Я удивляюсь, Петр, – нанесла я удар ниже пояса, – как ты дослужился до подполковника? Ты ведь самый настоящий паникер!

– На слабо меня берешь? – разгадал мой маневр отставник.

– Беру, – не стала отрицать я.

Минуту поразмыслив, Рычков молвил:

– Если я откажусь, ты все равно поедешь?

– Поеду.

– Будешь действовать в одиночку – шансов останется еще меньше.

– Не отрицаю.

Мой преданный поклонник продолжал рассуждать:

– У тебя в одиночку вероятность успеха один на миллион… Если вступлю я, появится один на сто тысяч… Все равно крайне мало… Но, – он скупо улыбнулся, – все-таки чуть больше… Эх, была не была! Мой ответ – да!

Что ж, ура! Рычков мне поможет.

Нам с ним оставалось только выработать точный план и действовать.

…Назавтра у меня был выходной. Рычков планировал отпроситься с дежурства.

Лучшее время для того, чтобы осуществить наш план, сказал мой воздыхатель, три часа дня. Все учителя уезжают, охрана расслабляется после обеда…

Рычков обещал довезти меня до особняка – у него имелись старенькие «Жигули» – «пятерка». Мы договорились встретиться в два часа дня возле автовокзала в Кирсановке, в боковом переулке, где мало прохожих и никто меня не заметит…

Утро я провела дома. Успокаивала маму и уверяла ее, что она нисколечко не виновата в исчезновении Максимушки. Нелегкое занятие, если учесть, что у меня самой сердце разрывалось на части.

Ближе к назначенному сроку я откопала на антресолях свое старое верное оружие, которым не пользовалась уже сто лет. Поместила его под замшевый пиджачок и поехала на маршрутке на автовокзал. Я с облегчением вырвалась из дома. Мне было легче действовать, легче делать хоть что-то – пусть заведомую глупость! – чем сидеть в квартире, казавшейся без Максимки такой пустой, и лить слезы.

На место встречи с влюбленным отставником я прибыла раньше времени. В нетерпении позвонила ему на мобильник: ну где он там? Однако телефон Рычкова не отвечал. В мою душу закралось нехорошее предчувствие.

Чтобы унять волнение, я мерила переулок шагами. Наконец часы показали два. Мой соратник не появлялся. Я снова позвонила ему. В трубке раздавались лишь безнадежные длинные гудки. Что случилось с Петром Архипычем?

Прошло еще четверть часа. Я опять набрала тот же номер. И снова – нет ответа.

Что происходит? Отставник испугался и решил выйти из дела? И трусливо не отвечает на мои звонки? Я не могла в это поверить: чтобы бывший офицер так поступил? Он казался мне самым ответственным человеком из всех, кого я встречала в своей жизни… К тому же он влюблен в меня…

Но у меня уже, увы, имелся негативный опыт, и совсем недавний – когда люди, казавшиеся очень близкими, подло меня предавали. Взять того же Константина… В нынешние времена ни в ком нельзя быть уверенной. Любой человек – теперь, после истории с кадровиком, я в этом не сомневалась – буквально любой, даже кажущийся образцом влюбленности и преданности, способен подло изменить и подставить тебя.

А, может… Ужасная догадка пронзила меня. Может, Рычкова схватили люди директора санатория – седого карлика? Может, они прознали про наш план? И сейчас выпытывают у Петра Архиповича подробности задуманной нами спецоперации?.. Тогда… Тогда и мне, конечно, несдобровать…

Но что я могла поделать? Возвращаться, несолоно хлебавши, в санаторий? Нет, в любом случае я должна довести задуманное до конца. Пусть у меня мало шансов. Пусть даже, как говорил тот же Петр Архипович, их нет совсем. Я не могу сидеть сложа руки и ничего не предпринимать для спасения Максимушки…

Я поторопилась на автостанцию. От Кирсановки в сторону элитного поселка «Золотые сосны» раз в час ходила маршрутка…

…Итак, я выступала против седого карлика Арсения Арсеньевича, со всеми его деньгами, приспешниками и мощью, совсем одна. Без покровителей, без защиты.

Шансов – особенно с точки зрения логики – у меня не было никаких, но я все равно решила действовать, хотя разумный человек в такой ситуации сразу признал бы свое поражение.

Я доехала на маршрутке до ворот элитного поселка «Золотые сосны».

Поселок оказался огорожен трехметровым забором. Въезд сторожила охрана. Огромный плакат извещал, что «проезд и проход внутрь возможны исключительно по договоренности с хозяевами».

Я свернула в лес и отправилась вдоль ограды. И уже метров через пятьдесят обнаружила в ней изрядную дыру. Перед тем, как нырнуть в нее, я еще раз набрала номер Рычкова. Бесполезно. Все те же унылые длинные гудки. Я решила больше не тратить время на размышления о том, кто он: предатель или просто трус, и проникла на территорию «Золотых сосен».

Пока я деловито вышагивала по аккуратно заасфальтированным дорожкам поселка, на меня никто не обращал внимания. Только узбеки-строители сделали стойку: засвистели, зацокали языками, стали зазывать на плов. Я притворилась, будто не слышу.

Вот и особняк. Хорошо, что вчера я подробно выспросила охранника-отставника про то, где он находится и кто его сторожит.

Я вдавила кнопку звонка на калитке. Мое единственное оружие – нунчаки – приятно холодили бок под замшевым пиджачком.

– Кто? – раздался из домофона ленивый бас.

– Почта, – промурлыкала я.

– Кто-о?!

– Почта! – повторила я. – Заметила глазок видеокамеры, улыбнулась прямо в него. – Телеграммочка вам!

– Мне? – продолжал изумляться бас.

– Вы ведь Семенов Эдуард Семенович?

– Ну да…

Именами-фамилиями дежуривших сегодня охранников меня тоже снабдил Рычков.

– Вам телеграмма от адвоката, – настаивала я. – Кажется, вам наследство оставили…

– Иди ты! – изумился мужик.

Но замок на двери, ура, щелкнул.

Я ворвалась во двор. Приусадебный участок размерами не уступал всему нашему кирсановскому городскому саду. А уж фонтанов, мощенных плиткой дорожек и садовых скульптур в моем родном городке и вовсе не водилось. А тут этакая красота – и вся для одного человека. Точнее, для двоих – карлика Арсения Арсеньевича и его дочери Анжелы.

Ко мне уже спешил охранник. Один. Слава богу, один.

Я ждала засады, но ее не было. Может быть, пока не было.

– Стой, ты, почтальонша, куда прешь!

Он подошел ближе, протянул руку:

– Тут частная территория! Давай свою телеграмму и чао, бамбина.

Охранник продемонстрировал, что он вроде знает итальянский. Хотя на лице его было написано семь классов.

– Чао, чао, дорогой… – пробормотала я.

И сунула руку под пиджак. Седой карлик был неправ, когда насажал на участке высоченных деревьев. Дом из-за них практически не виден. Значит, можно действовать не опасаясь, что меня заметят и набежит подмога.

Я выхватила нунчаки. Если мой противник когда-нибудь занимался единоборствами, шансов у меня нет. Юрик всегда говорил, что при боестолкновении весовая составляющая играет немалую роль. А в охраннике минимум сто кило – против моих пятидесяти.

Но тот, видно, со спортом не дружил и в телохранители попал только благодаря габаритам. Он изумленно взглянул на мое оружие, потянул к нему свои лапищи – и тут же получил нунчаками в лоб. Закачался и осел в траву, потом опрокинулся навзничь.

Я быстро обшарила его карманы. Много раз видела: так поступают в боевиках, и никогда не думала, что мне самой придется этим заниматься. Присвоила тысячную купюру, дешевые сигареты не тронула. Из кобуры на животе извлекла пистолет – кажется, газовый. Рации у охранника не было.

Я его не жалела. Защищала себя. И своего Максимку.

Я двинулась по извилистой дорожке к дому, поднялась на крыльцо. Здесь меня ждала новая преграда: унылая, с висячим носом, старуха. Она кинулась на меня, будто на первейшего врага:

– Ты куда?!

Некогда было рассказывать сказки про телеграмму, я просто легонько ткнула ее пальцем в бок. Точно под ребра, как учил тот же Юрик. Бабка охнула и осела. Еще одна преграда позади.

Но оказалось, что я недооценила старуху как противника. Только я прошла мимо и растворила дверь в холл, как она вдруг заорала. В полный голос, похлеще любой сирены.

Второй удар отключил бабку надежней, но своего она добилась, тревогу подняла. По второму этажу уже грохотали шаги. Их должно быть еще двое, рассказывал мне Рычков. Обычно в это время они дремлют после обеда, но подлая бабка их разбудила. Они теперь предупреждены, и наверняка держат свои пушки наизготовку.

Что делать? Неужели весь мой наглый план рухнет?! А ведь так хорошо все начиналось…

Я заметалась по холлу. Спрятаться здесь, на первом этаже, негде. Огромная комната, старинные вазы, роскошь хрусталя в горке. Да если и спрячусь, они все равно весь дом на ноги подымут. Найдут.

Единственное укрытие – скульптура, изображавшая нагую даму с корзиной цветов на голове. Я сорвала куртку, кое-как прикрыла ею рот и нос. Газовый пистолет, отобранный у первого охранника, сняла с предохранителя. И, едва телохранители сбежали по лестнице в холл, я их атаковала. Неожиданно, из своего укрытия.

Выстрел, еще выстрел! Холл окутывает ядовитое облако, глаза моих врагов лезут из орбит, в уголках ртов выступает пена. Я тоже кашляю, от куртки защиты мало. Еще по выстрелу, на этот раз практически в упор. Охранники давятся слезами, падают на колени. Воздуху им не хватает, они не видят ничего… Я подхожу к ним вплотную и бью нунчаками каждого, по очереди, прямо в лоб. Оба без чувств валятся на паркет. Путь свободен! Но сколько же я наделала шуму!

Вроде бы, по словам Рычкова, охранников в доме больше быть не должно. Но если вдруг кто-то есть, он наверняка вызвал подмогу.

Я кинулась к лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, домчалась до второго этажа. Рассказ Рычкова о внутренней планировке особняка я вчера пропустила мимо ушей и теперь металась в поисках детской. Я распахивала одну за другой двери. Все комнаты оказались на одно лицо: ковры, хрустальные люстры. И ни единой игрушки.

Вдруг я услышала жалобный девичий голосок:

– Полина Ивановна! Я боюсь!..

Вот она, птичка!

На пороге одной из комнат стояла девчонка. Точь-в-точь, как я себе представляла юную барыньку: с белоснежными волосиками, в дорогом, из бутика, платье, и даже заколка в волосах явно с настоящим бриллиантом. Хозяйка жизни. Анжелочка.

Она меня увидела, испуганно отступила, пискнула:

– Ой! Ты кто?

Хорошо бы обойтись без визга.

– Анжелочка! – широко улыбнулась я. – Меня прислал твой папа, Арсений Арсеньевич. У него возникли проблемы. Я должна срочно, очень срочно, привезти тебя к нему.

Она вскинула на меня беззаботные голубые глазки. Серьезно спросила:

– Проблемы? Опять? Как тогда?

Я понятия не имела, о чем она спрашивает, но заверила:

– Еще хуже.

И протянула руку:

– Пойдем.

Она доверчиво вложила свою ладошку в мою. Я вдохнула такой родной детский запах: молока, конфет, пластилина, яблок… И отчетливо поняла, что не смогу повести себя так, как меня наставлял когда-то Юрик. Ведь он рассказывал мне о спецоперациях (он уверял – своих спецоперациях, тогда я ему верила, а сейчас думаю, что Юрик просто передавал чей-то треп). Мой бывший благоверный поучал меня: «Заложник – враг. Относиться к нему положено, как к врагу, и нельзя его жалеть. Кто бы он ни был: женщина, старик, ребенок».

Зря я надеялась, что у меня стальное сердце. Пусть маленькая барынька мне никто, и ее жизнь поставлена на кон против жизни моего сына, у меня не поднимется рука ее обидеть. Тем более, что она уже улыбается и почти весело спрашивает:

– Ты меня тоже повезешь, как тогда возила Олечка? В Париж и в Диснейленд?

– Конечно. Именно туда мы и поедем, – заверила я.

Видно, девочке, несмотря на юный возраст (мой отставник говорил, ей девять лет) уже приходилось убегать и скрываться. Что ж, я постараюсь, чтобы она вернулась домой живой-невредимой.

Теперь осталось самое малое. Найти машину. Не тащить же девчонку пешком по поселку, а потом на маршрутке!

Мы по черной лестнице, чтоб девочка не увидела вырубленных охранников, благополучно спустились во двор. Анжела показала мне, где находится гараж. Здесь нашлось две машины, ключи, к счастью, торчали в зажигании, ворота открывались нажатием кнопки. Я посадила девчонку на заднее сиденье. Распахнула дверь гаража. Завела мотор. Быстро вспомнила, как переключать передачи (водить меня научил мой теперешний враг – доктор Старцев, но подготовил лишь до умения трогаться и ездить на второй передаче). Я уже собиралась выехать из гаража, как вдруг водительская дверца распахнулась. Сильная рука схватила меня за плечо.

Я вскинула глаза и застонала от ужаса: Константин.

Как он здесь оказался? Пронеслись мысли: мой обожатель Рычков все-таки предал меня. И седой карлик послал своего подручного, Костю, разбираться со мной…

Мой враг заглянул в машину и пробормотал:

– Понятно. Хозяйскую дочь решила похитить… Ну-ну…

И я поняла: на этот раз для меня все кончено.

* * *

Из тайного дневника.

Женщины, даже самые лучшие, в действительности не умней куриц. Взять бедняжку Бэлу. Неплохое образование, и английским владеет в совершенстве, и книг перечитала столько, что иному кандидату наук не снилось. Но обмануть ее оказалось просто элементарно. Всего лишь до одури, до бесконечности вешать на уши лапшу: «Ты такой интересный человек, милая, ты замечательно рассказываешь, и мне так жаль, что ты одинока, я так хочу тебе помочь…» И все. Бедная толстушка «плывет» и готова поверить любой твоей глупости.

Лилька, инструкторша по шейпингу, та совсем другая. Образования – максимум девять классов и то на сплошные тройки. Но обвести ее вокруг пальца совсем непросто, этой дамочке цепкости, хитрости, хватки не занимать. Готова зубами выгрызать для себя лучшую долю, сметая на своем пути всех и вся. Но в отношениях с мужчинами, как и все женщины, доверчива и наивна. Достаточно участливо на нее взглянуть, пожалеть, приласкать – и начинает таять в твоих руках, как пластилин.

…Однако прочь снисходительный тон. Я могу подсмеиваться над моими дамами сколько угодно, но обязан признать: именно они помогли мне сделать карьеру. И только благодаря им я сейчас успешен, самодостаточен и счастлив. И очень скоро добьюсь еще большего, много большего.

* * *

Из аналитической записки.

Препарат, называемый «прививкой альтруизма», разрабатывался Старцевым Г.С. на протяжении пятнадцати лет и имеет следующий механизм действия. В первые минуты после его приема человек испытывает состояние подъема, бодрости, переходящей в эйфорию, его манеры становятся дурашливыми, речь бессвязной, взгляд блуждает. По мере всасывания средства в кровь вышеописанные симптомы проходят, веселость сменяется полной апатией. Человек делается безучастен, отвечает на вопросы с видимой неохотой, однако при этом вполне адекватен, сознание сохранено. Далее – примерно через два часа после инъекции – наступает фаза полной парализации воли. На этой стадии испытуемый, по-прежнему находясь в полном сознании, способен выполнить любой отданный ему приказ – вплоть до убийства, членовредительства или самоубийства.

Дозировка препарата рассчитывается на килограмм веса и, как правило, составляет от двух до трех куб. см.

Антидота не выявлено.

Психологических возможностей противостоять воздействию препарата нет.

Исходя из вышесказанного, следует считать «прививку альтруизма» чрезвычайно опасным изобретением.

Лиля

Человек, сидящий в машине, находится изначально в проигрышном положении в сравнении с тем, кто снаружи, но ярость придала мне силы. Я чудом ухитрилась провести контрприем и оторвать руку врага от своей ключицы. Я выскочила из автомобиля, разъяренная как фурия. Полезла в карман за нунчаками, выхватила их… Но… Правильно говорят: если обнажаешь оружие, должен ни секунды не сомневаться, что применишь его. И действовать без промедления. А я… Я на секунду дрогнула. Костя стоял передо мной такой красивый и улыбался. Он, казалось, вовсе не собирался со мной драться.

– Хватит разборок, – миролюбивым тоном молвил Константин. – У нас с тобой очень мало времени.

– У нас с тобой?! – воскликнула я. – И ты смеешь это говорить?!

– Ты что, до сих пор не поняла? Мы играем в одной команде.

Я просто опешила:

– Да как только у тебя наглости хватает?! После того, что ты там, в подвале…

– Лиля. Это была лишь игра, – терпеливо повторил он.

– Я тебе не верю.

– Веришь не веришь, нам надо отсюда уматывать. Давай ключи!

– Ага, и ты отвезешь меня прямо в лапы Арсению Арсеньевичу.

– Давай ключи! – прошипел он. – Быстро! Ты что, не слышишь?!

От дома доносился топот ног. Видимо, охранники, вырубленные мной, очнулись.

Я протянула Косте ключи от машины. Была не была! Какая разница: сам он отвезет добычу в лапы седому карлику или меня схватят телохранители директора.

Мы впрыгнули в автомобиль. Анжела весь наш разговор просидела в машине. Кажется, она совсем не боялась и воспринимала происходящее, как телесериал, вдруг случившийся наяву – ей было интересно.

Костя нажал на газ. С визгом шин иномарка вылетела на подъездную дорожку.

Я оглянулась и увидела, как к нам бегут двое очухавшихся охранников. По их лицам струилась кровь. В руках зажаты бесполезные в данном случае газовые пистолеты.

Мы вихрем пронеслись по саду. Ворота особняка были закрыты.

– Держитесь, девочки! – выкрикнул Костя, поддал газу и въехал капотом в самый центр ворот. Удар! Послышался скрежет мнущегося металла. Подушки безопасности каким-то чудом не сработали – ворота распахнулись настежь.

Ура! Мы оказались на территории поселка. Я оглянулась. Нас никто не преследовал. На лице Анжелы, сидящей сзади, были написаны восторг и азарт. Кажется, происходящее нравилось юной барыньке. Она явно воображала себя героиней боевика.

Теперь оставалось преодолеть шлагбаум на выезде из поселка – но по сравнению с коваными воротами это препятствие представлялось мне ерундой. И правда: завидев наш бешено мчащийся автомобиль с покореженным капотом, сторож счел благоразумным сам поднять шлагбаум.

Мы вылетели на дорогу. Мимо нас понесся весенний лес: высоченные сосны и неумолчный щебет птиц. Я перевела дух.

Константин сидел за рулем невозмутимый и сосредоточенный. Машина легко ему подчинялась. Бензина и покрышек он не жалел. По извилистой трассе мы мчались со скоростью сто пятьдесят километров в час, только погромыхивал поврежденный капот.

– Что происходит, Костя? – тихо спросила я.

Я не понимала, кто он: враг, друг? Я совсем запуталась. Не знала, куда мы едем: прямо в лапы к седому карлику? Или в милицию? Или, напротив, убегаем куда глаза глядят?

– Потом, – сквозь зубы процедил кадровик. – Сейчас некогда. Я все тебе расскажу потом.

– Тогда скажи: куда мы едем?

Он по-прежнему был немногословен.

– Увидишь. Но, уверяю тебя: я играю на твоей стороне. Я твой друг.

– С каких пор?

– Всегда, – тихо молвил Константин, оторвался от дороги и заглянул мне в лицо. Я готова была поклясться, что в его взгляде светилась любовь. – Неужели ты не поняла? Я был твоим другом всегда.

Смущенная любовным огнем, которым сияло его лицо, я отвернулась и пробормотала:

– Следи за дорогой.

– Да, – усмехнулся Костя, – сейчас не время для чувств-с. Давай определимся, что делать. Ты лучше меня знаешь Кирсановку и окрестности. Нам нужно уединенное место, подъезды к которому просматриваются издалека.

– Зачем?

– Мы выручаем твоего сына, ты забыла?

…Мы остановили машину на Хмельном холме. Он находился в десяти километрах от Кирсановки и был любимым местом отдыха горожан – тех, кто имел машины или хотя бы мотоцикл. О популярности возвышенности свидетельствовали многочисленные следы кострищ и кучки пустых бутылок и банок. Местечко совсем неприглядное и даже жутковатое. Зато с холма просматривалась вся территория на многие километры вокруг: необозримые поля, уже кое-где зеленеющие, и перелески. Недалеко вилась речка Кирсановка – обычно ее курица вброд перейдет, но по весне она разлилась и неслась бурным потоком. Соединял берега реки деревянный подвесной пешеходный мостик. Сейчас вода подступила прямо к доскам.

Мы вылезли из машины. Константин деловито оглядел окрестности.

– Мы устроим здесь пикник? – тоненьким голоском, великосветским тоном поинтересовалась Анжела.

Она по-прежнему воспринимала происходящее, как забавное приключение, как игру – и слава богу. «Как там чувствует себя мой сын? – вспыхнуло у меня в мозгу. – Боится? Переживает? Плачет?» Мысль о нем не отпускала меня ни на минуту, но сейчас, при виде Анжелы, сердце особенно сжалось. Я знала: что бы ни случилось дальше, я не смогу причинить девочке вред. В том, что седой карлик и его подручные столь же бережно отнесутся к моему Максимушке, уверенности у меня не было.

Девчушка продолжила щебетать:

– Если пикник, жаль, что вы не позволили мне переодеться. У меня есть прелестное платье для выезда на природу, и шляпка, настоящая английская. Еще корзина для пикников, и кукла, для поездок за город, для нее я тоже купила специальную корзинку…

Я отошла в сторону, чтобы не слышать ее щебетание. Тонкий голосок Анжелы разрывал мне душу.

Константин спросил у меня:

– К тому мосту, – он указал на деревянный переход над водами Кирсановки, – можно подъехать с противоположной стороны?

– Да, – кивнула я, – там проселочная дорога.

– Тогда нам подходит, – задумчиво процедил он.

– Для чего?

– Для обмена пленными.

Не медля ни минуты, он вытащил из кармана мобильный телефон. Набрал номер.

– Арсений? – Сказал в трубку. – У меня есть для тебя хорошая новость. Твоя дочка жива и здорова. Пока жива и здорова.

Телефон откликнулся гневной тирадой. Слов карлика я не смогла разобрать.

– Да, она у меня, – небрежно молвил Костя. – Я готов отдать ее тебе – но в обмен на Максима. Что значит, какого Максима? Сына Лилии… Не перебивай, лучше послушай мои условия… И не надо меня пугать … В милицию ты не пойдешь, потому что сам преступник… А твои бандиты пусть отдыхают, приедешь на встречу вдвоем, только ты и мальчик… Итак, ты готов слушать?.. В десяти километрах от Кирсановки есть мост…

…Они договорились, что передача заложников состоится через два часа на том самом хлипком мосту.

Константин настаивал, что он вместе с Анжелой пойдет на встречу один, а я с вершины Хмельного холма буду его страховать. Однако я решительно воспротивилась. Я хотела первой увидеть своего Максимушку и обнять его. Мой любовник и сообщник (любовник ли? сообщник ли?) устал со мной спорить и махнул рукой. В итоге мы условились, что он останется на холме, а я поеду на разбитой угнанной машине к мосту вместе с девчонкой. Мы с Костей будем на постоянной мобильной связи. Если он вдруг заметит, что директор с Максимкой прибыли на встречу не одни, а с подручными или милицией, мы с Анжелой должны немедленно бежать.

В оставшееся до встречи время я не могла найти себе места. Сердце мое колотилось как сумасшедшее. Костя понимал мое состояние и не трогал меня. Сам же он довольно беззаботно затеял игру с Анжелой. Они жгли костер и ловили божьих коровок. Что за тепличная девчонка – она даже не знает присказки, которую мой Максимушка бормотал уже в два годика: «Божья коровка, полети на небо, принеси нам хлеба, черного и белого, только не горелого…» Она не знает того, что уже знал мой мальчик: божью коровку нельзя давить, а надо посадить на ладонь и ждать, когда она расправит крылышки и улетит на небо… Как самозабвенно играл с букашками прошлой весной Максим… О чем бы я ни думала, мои мысли все равно возвращались к сыну…

Наконец, условленный час настал.

Внешне я казалась спокойной, но внутри у меня все колотилось. Анжела никак не хотела отрываться от Кости – кажется, он оказался первым человеком в ее жизни, который ничего от нее не требовал, не воспитывал ее, а просто играл. Когда я сажала девочку в машину, она даже расплакалась.

Я включила свой сотовый, Костя набрал мой номер. Никакого «хэндс-фри» у меня не было, и я зажала трубку плечом. Костя шептал мне в самое ухо:

– Все будет хорошо, Лилечка… Будь спокойна, все будет хорошо…

На миг я отвлеклась от дороги, потому что его бормотание показалось мне очень сексуальным, словно он уговаривал меня не бояться с ним переспать… Впрочем, эти мысли быстро вылетели у меня из головы – как и думы о том, что мне вот-вот предстоит совершить. Я действительно преувеличила свои способности водить машину. Иномарка в моих руках то и дело глохла, ухала в ямы, скрежетала по проселку днищем. Когда мне наконец удалось набрать приличную скорость – километров сорок, – на крутом повороте автомобиль чуть не вылетел на обочину.

В итоге, когда в ухе у меня снова зазвучал Костин голос (каким-то чудом мне удалось не уронить мобильник), я еще не подъехала к заветному мосту.

– Они на подходе… – проговорил он. Сердце мое сжалось от страха. – Машина одна, директорская… Никого больше не наблюдаю… Так… Сейчас они выходят из нее… Действительно, их только двое… Директор и твой сын… Черт!

– Что такое?! – выкрикнула я.

– Стекла машины тонированы. Я не вижу, есть ли в ней еще кто-нибудь. Остановись! – скомандовал он мне. – Подожди! Я позвоню ему и потом снова выйду с тобой на связь.

В трубке раздались короткие гудки. Я затормозила. До мостика оставалось метров триста. Я прекрасно видела лимузин на другом берегу. Рядом с ним стоял седой карлик и держал за ручку моего сына. Я стала молиться, чтобы все обошлось, чтобы все прошло как надо, и мой Максимушка снова оказался со мной.

Карлик, я видела, отпустил руку сына и – наверное, подчиняясь приказам Кости – распахнул все дверцы своей иномарки.

Через минуту мне снова позвонил Константин:

– Все чисто. Можете ехать.

Я не помню, как мы добрались до места, не помню, как выгружала из машины Анжелу, как дети шли по мостику навстречу друг другу… Зато помню счастье, которое охватило меня, когда я схватила Максимушку в объятия, стала его ощупывать, заглядывать ему в лицо: цел ли, здоров? – и при этом реветь белугой…

Бэла

Способа, чтобы отомстить Старцеву – изящно и одновременно жестко, в стиле женщины-вамп – мне придумать так и не удалось. Я, конечно, попыталась подпортить ему репутацию в глазах отдыхающих дамочек. Обмолвилась тут, шепнула там: Георгий Семенович, мол, врач никуда не годный и лично мне от его сеансов только хуже стало. Но сплетничать я не умею, да и знакомых в «Ариадне» у меня мало, поэтому то были мелкие укусы. К тому же я нарвалась: одна из недавно прибывших богатых стервочек в ответ на мои предостережения окинула меня пренебрежительным взглядом и припечатала:

– Что вы жалуетесь, милочка? Сами виноваты, что так себя запустили. С вашим весом уже никакое кодирование не поможет.

Хотя я в «Ариадне» явно похорошела и уже скинула семь кило! Представляю, какой тушей я выглядела, когда только приехала сюда.

…И я решила: в оставшиеся до конца моей путевки десять дней взяться за себя по максимуму. Шейпинг на износ, плавание до мушек в глазах, массаж – и, конечно, сеансы у психотерапевта. Пусть не у столь знаменитого, как Старцев, и танцевать со мной в ресторане новый врач вряд ли будет – но если поможет еще хотя бы пяток килограммов сбросить, уже хорошо.

Едва оклемавшись от дикого похмелья и неожиданной встречи в парке с Костей, я отправилась на рецепцию, и потребовала выделить мне лучшего из имеющихся в санатории психотерапевтов.

– Что случилось, Изабель Николаевна? – вскинула брови девушка за стойкой. – Вы же у самого Старцева наблюдались! Чем он вас не устроил?

Рассказывать, что тот меня просто выгнал, я сочла неразумным. И, изо всех сил стараясь, чтобы это звучало с пренебрежением, произнесла:

– Надменный. Неприветливый. Прием ведет всегда впопыхах. Некомпетентный, несмотря на все свои регалии. И доверия не вызывает. Достаточно?

– Да, да, конечно, – смутилась девица, – но это первый подобный отзыв…

– Ну, почему же первый, – светски улыбнулась я. – Катя Карелина – которую здесь все Катюхой называют – тоже очень Старцевым недовольна…

– Неужели? Что ж, спасибо за предупреждение, мы обязательно возьмем ситуацию под контроль, – пообещала девчонка.

И записала меня на следующий день на прием к другому врачу – в этот раз к женщине. Раньше-то я всегда считала, что хорошими психотерапевтами могут быть только мужчины, но случай со Старцевым доказал, что это далеко не так.

…Новая докторша меня не разочаровала – молодая, глаза горят, голос строгий, речь правильная, дала несколько очень дельных советов, как относиться к своему питанию. Единственное, что меня разочаровало: врачиха оказалась неорганизованной. В конце приема вдруг ахнула:

– Ой, как же я забыла?! Мне ведь надо было вашу медицинскую карту у Старцева забрать!

И вскочила:

– Подождите, пожалуйста, ладно? Я сейчас принесу…

Личной медсестры, которую можно было отправить с поручением, у молодой докторицы, в отличие от маститого Старцева, не было.

Я даже подумать не успела, как вдруг у меня вырвалось:

– Да что вам бегать? Давайте, я сама.

Докторша отказываться не стала:

– Правда? Принесете? Ой, спасибо вам.

И я – признаться, не без радости – поспешила в кабинет Георгия Семеновича. Мне хотелось, чтобы тот убедился: я вовсе не страдаю, неплохо выгляжу и продолжаю худеть и без всякого его кодирования. Пусть видит, что я не переживаю из-за того, что больше не лечусь под его гениальным руководством, а нашла себе другого врача. Да еще одна мысль у меня по пути возникла…

…Когда я ворвалась во владения Старцева (злая медсестра Зоя в предбаннике, по счастью, отсутствовала, и пациентов в кабинете доктора тоже не было), сразу выпалила:

– Ну, как дела, Георгий Семенович?

Доктор оторвался от чтения каких-то бумаг, в изобилии раскиданных на столе, вскинул на меня угольки своих глаз, холодно произнес:

– Что ты хочешь, Бэла?

Я с немалым удовольствием отметила, что выглядит он неважно: совсем старый, кожа отдает желтизной, под глазами залегли тени.

И улыбнулась в ответ:

– Вот, зашла узнать: нашли себе наконец богатую невесту?

Ожидала, признаться, что он дрогнет. Изменится в лице. По меньшей мере, смутится… Однако он остался абсолютно бесстрастным. И спокойно произнес:

– Я очень занят. Говори быстрей: что тебе нужно?

– Да ничего мне от вас не нужно – кроме моей медицинской карты, разумеется, – пожала я плечами. – И еще хотела сказать, просто так, чтоб вы знали. Мы ведь специально вас в заблуждение ввели… Неправильную информацию насчет моего состояния предоставили… Просто перестраховка – потому что вокруг меня – точнее, вокруг моих денег – всегда очень много охотничков крутилось. А папа мой, Иван Малыгин, – человек предусмотрительный. Вот и сделал так, что формально – я бедна, как обычная воспитательница детсада. Но капитал имеется – просто он весь у него в доверительном управлении. И денег там немало – миллионов двадцать, что ли…

Говорила – и все ждала: когда же Старцев выдаст, что он разочарован?

Однако лик доктора во время моей проникновенной речи оставался абсолютно бесстрастным. И, едва я закончила, он лишь сдержанно произнес:

– Рад за тебя, Бэла. Карту твою Зоя уже приготовила, возьми у нее на столе.

Он вновь склонился над своими бумагами, и мне ничего не оставалось, кроме как, почти что с позором, двинуть к выходу.

Однако покинуть кабинет я не успела – в дверях путь мне преградили трое мужчин. И хотя я в своей жизни сроду не сталкивалась с представителями силовых структур, поняла безошибочно: дядьки, все как на подбор, с безликими физиономиями и в неприметных костюмчиках, явно явились не на психотерапевтический сеанс. Я смотрела в их лица – и мне, абсолютно законопослушному человеку, все равно сделалось не по себе и захотелось опустить глаза…

Но я пришельцев, по счастью, не интересовала.

Один из них уверенно, но мягко подтолкнул меня к выходу. Шепнул в ухо:

– Идите, идите, девушка.

Пока он затворял за мной дверь, я успела услышать гневный вскрик Старцева:

– Кто вы такие?..

Потом врата захлопнулись, и я, конечно же, совсем забыла про свою карту и что меня ждет моя новая докторша. Крутилась в предбаннике и ждала: что будет дальше?

…Развязка последовала довольно быстро. Уже минут через пять двери кабинета распахнулись, и те же неприметные трое буквально выволокли оттуда Старцева. Он шагал между двумя из них, будто пьяный – еле передвигая ноги, глаза мутные, руки безвольно повисли.

Я охнула, обалдело уставилась на открывшееся мне зрелище… Старцев, несмотря на то, что казался совсем потерянным, похоже, услышал мой вскрик. Вскинул на меня глаза и прохрипел:

– Бэла… помоги.

Я совсем не была уверена, что ему стоит помогать – однако сказать этого не успела. Один из троих конвоиров, облепивших Старцева, отделился от своих товарищей и крепко стиснул мою руку выше локтя. Потом чем-то коснулся моего лица, я почувствовала непривычный удушливый запах… дальше – ничего не помню. Вплоть до того момента, когда перед глазами всплыло недоуменное лицо Зои, медсестры Старцева. Та трясла меня за плечи и кричала:

– Вы что, пьяная?.. Что здесь случилось?

Я с удивлением обнаружила себя лежащей на полу, руки-ноги ватные. А самое главное: я точно помнила, что вошла в кабинет Старцева ровно в пятнадцать ноль-ноль. Наша с ним беседа заняла от силы минуты три, вывели Старцева, получается, примерно минут в десять четвертого… Однако сейчас часы показывали пять часов вечера. Что происходило в эти два часа – для меня было полной загадкой. Я чувствовала такую слабость, что вчерашнее похмелье казалось в сравнении с ней детской игрушкой.

Я, словно сквозь туман, слышала квохтанье окруживших меня врачей. Мне мерили давление, считали пульс, с умными лицами изрекали что-то о слишком резкой потере веса, которая вроде как вызывает такие кратковременные потери сознания. Однако куда больше, чем я со своим обмороком, толпу занимало исчезновение Старцева – тем более, что вездесущая Зоя утверждала: вместе с доктором из кабинета исчезли все его бумаги, а также жесткий диск его компьютера.

Меня расспросили, что видела – я рассказала. «Арестовали, арестовали», – зашумела толпа. Но за что? Почему обыск и изъятие документов провели без понятых? Куда его увезли? Звонки в кирсановскую милицию с целью выяснить судьбу Старцева ничего не дали – милицейские утверждали, что ничего про его арест не ведают. И почему, гадали любопытные, я почувствовала странный запах – а потом почти два часа провалялась без сознания в пустой приемной?.. Какой-то шутник мигом распустил слух, будто доктора похитили инопланетяне. Разумеется, это полный бред, но только вездесущая Катюха мне уже сообщила: санаторское начальство запросило практически все силовые структуры. И ни одна из них арест Старцева не подтвердила.

…К семи вечера, к ужину, я – видевшая Старцева последней – стала едва ли не самой популярной в санатории фигурой. Ко мне подходили, расспрашивали, сочувствовали моему непонятному обмороку, интересовались, как выглядели и как себя вели «пришельцы».

Всеобщее внимание и раздражало, и немного льстило… Правда, купалась в лучах славы я совсем недолго. Потому что в девять вечера санаторий потрясла еще одна новость…

На «Ариадну» было совершено, как потом скажут в «Новостях», разбойное нападение. Я, к счастью, в этот момент находилась у себя в номере и ничем не рисковала. Только пролетевший прямо под окнами моего корпуса по пешеходной дорожке черный джип меня немного насторожил. Мчался он на полной скорости, поднимал пыль, ревел мотором. Хотя первый раз, что ли, успокоила себя я, постояльцы крутизну свою демонстрируют…

Однако все оказалось куда серьезней, чем просто нахальное поведение отдыхающих. Уже через пару часов в дверь моего номера ломилась Катюха с очередной новостью:

– Бэлка! Не спи! У нас тут перестрелка была! Директора грохнули, и еще какого-то перца из охраны!..

…Я, конечно, смотреть не ходила, но девчонки рассказывали: весь пол в директорском кабинете был залит кровью. А у директорской секретарши, первой обнаружившей труп, случилась страшная истерика. И еще все очень за дочку Арсения Арсеньевича боялись: как бы она случайно в разгромленный кабинет не заглянула, не увидела тела. Дочке было всего девять лет, и она, по воле злого случая, в момент убийства находилась не дома, а в «Ариадне» – смотрела DVD в лучшем из «люксов».

…После всех этих событий мне, конечно, было очень тревожно. Я долго не могла заснуть. И хотя дала себе зарок выбросить предавшего меня человека из головы, все равно мечтала о Косте. Представляла, как он вдруг входит в мой номер, ласково касается моего плеча, обнимает…

Однако Кости рядом со мной не было.

Лиля

Ночевать мы втроем – я, Максимка и Константин – отправились в Усолец, соседний с Кирсановкой городок, на расстоянии километров сорока от нее. Не знаю, зачем – но этого потребовал Костя, а я была в таком состоянии, что мне легче было покорно повиноваться, чем спорить.

По пути мы пересели в Костину машину, которую тот бросил в лесу неподалеку от поселка «Золотые сосны».

Когда мы в Усольце селились в старую раздолбанную гостиницу советских времен, администраторша готова была выпрыгнуть из-за стойки от любопыства: кто мы такие? На супругов не похожи (ведь женатые все время ругаются!), скорее на молодоженов – но почему тогда с нами путешествует мальчик?

Любопытство портье усилилось, когда Костя заказал двухкомнатный «люкс», с телевизором и даже холодильником. Кроме того, он настоял, чтобы мы не предъявляли и, тем паче, не оставляли свои паспорта, а взамен дал администраторше фантастические чаевые – тысячу рублей.

Мы втроем поднялись в номер. Я уложила Максимушку в спальне на широкой кровати. Спела ему песенку, и он моментально уснул.

Мы с Костей остались в гостиной наедине. Я впервые за весь день рядом с ним почувствовала себя неловко. Он, по-моему, тоже.

– Ты расскажешь мне, что произошло? – спросила я. – Как ты оказался в «Золотых соснах»? Где мой Рычков?

– Конечно, расскажу все, что знаю, – молвил мой спутник, – только для начала нам надо поужинать, ты не находишь?

И тут я почувствовала страшный голод. Действительно, с самого утра у меня во рту даже маковой росинки не было.

– Давай не будем тратить силы и время на рестораны, – предложил Константин.

– Давай, но что тогда мы будем есть?

– Я сейчас все устрою. Подожди меня ровно пятнадцать минут.

Он исчез из номера, а спустя четверть часа явился с кучей соблазнительно пахнущих свертков, бутылкой вина и даже двумя бокалами.

– Здесь не пользуются спросом дорогие продукты, – сказал он, – а я их как раз люблю больше всего.

Что касается меня, я бы охотно удовлетворилась тремя-четырьмя бутербродами с колбасой, но Костя оказался не таков. Он, судя по всему, не принадлежал к племени мужчин-торопыг и считал, что подготовка к празднику порой интереснее, чем сам праздник, и это мне в нем нравилось.

Он заставил меня «чем-нибудь заняться», а сам принялся накрывать на стол. Украдкой я следила, за его ловкими движениями. Они выдавали долгий опыт холостяцкой жизни. Впрочем, все, что ни делал, Костя делал красиво.

Наконец, стол был сервирован. Получилось даже изыскано. На большом блюде – сыры разных сортов, вперемешку с грецкими орехами и виноградом, рядом – морские гады: осьминоги, мидии, кальмары в собственном соку. Запыленная (видимо, от долгого стояния в сельпо) бутылка «Бордо» бог знает какого года стояла откупоренной – Костя сказал, что хорошее вино перед употреблением должно подышать. Я впервые об этом слышала, ведь у нас в Кирсановке спиртные напитки разливались обычно через пять секунд после того, как открывались – а сухие вина не пил вообще никто, в крайнем случае, если девчонки пищали, им наливали десертное. Я не любила ни сухого вина, ни сыров с плесенью, ни морепродуктов, но поняла, что судьба посылает мне еще одно испытание перед тем, как объединить меня с Костей (а, может, и разлучить нас навеки). И я покорно стала пробовать и то, и другое, и третье. Как ни странно (возможно, я была слишком голодна), все гастрономические изыски мне понравилось. После того как я наелась и осушила пару бокалов терпкого вина, у меня вдруг фантастически улучшилось настроение, возникла настоящая эйфория, и я впервые за весь сегодняшний день посмотрела на Костю как на мужчину. Он тоже расслабился, раскраснелся и стал необыкновенно хорош.

– Ты что, в вино наркотик подмешал? – засмеялась я.

– Зачем наркотик? – удивился мой спутник. – Просто правильное сочетание продуктов. Бодрит, веселит и улучшает настроение. Французская диета, поэтому галлы все худые, долго живут и часто любят друг друга.

Он со значением посмотрел на меня.

Видимо, мои глаза сказали ему «да», он подошел ко мне и заключил меня в страстные объятия.

…В любви, как и в еде, Костя сегодня (в отличие от нашей недавней встречи в парке) был страстен и нетороплив. Он целовал меня всю, и когда я уже, казалось, находилась на вершине блаженства, все длил и длил наслаждение и открывал мне все новые и новые его грани. Порой я не могла сдержать крика – и всякий раз боялась, что разбужу спящего в соседней комнате сына.

Он шептал мне слова о любви, нежные глупости. А прежде чем, уже на излете ночи, уснуть, пробормотал, что я для него – все.

Сегодня я верила ему.

Ведь я до сих пор верила в сказки. Несмотря на то что мне уже двадцать восемь, и я пережила многие разочарования и предательства, и веду, как и миллионы женщин, серенькую, скучную жизнь, и мне постоянно не хватает денег. Но я все равно с непонятным упорством верю в чудо…

И вот сейчас это чудо в моей жизни случилось.

Мой сын спасен, сладко сопит в соседней комнатке, он здоров и счастлив. А рядом со мной, на широкой кровати, безмятежно раскинулся мужчина моей мечты. Красивый, сильный, надежный, обеспеченный. И главное – до безрассудства смелый. Бесконечно благородный. Без единого сомнения рискнувший всем – престижной работой, да что там работа, своей жизнью! – ради спасения моего сына. И блистательно вызволивший меня с Максимкой из отчаянного положения, в котором мы оказались…

Я долго, очень долго смотрела на Костино разглаженное во сне лицо – и не могла наглядеться. Он – мой, спит в моей постели, а рядом, за стенкой, посапывает мой сын, которому Костя, конечно же, станет отличным папой – чего еще можно желать?..

Меня переполняли эмоции, и я не удержалась: склонилась к Костиному лицу и бережно, чтоб не разбудить, поцеловала его в уголок рта.

Однако сон у моего любимого оказался чуток – Константин тут же открыл глаза, увидел меня, улыбнулся, и, мне почудилось, первым его желанием было ответить на мой поцелуй, и наброситься на меня, и продолжить наши приятные упражнения… Кто бы был против!

Я подалась навстречу его объятиям, однако любимый бережно отстранился. Взглянул на часы. Пробормотал: «Ого, уже полшестого… Максимка спит?»

Я кивнула – и снова потянулась к нему.

Но Костя ласково и твердо отстранил меня. Уверенным прыжком выбрался из постели – о, насколько он был прекрасен в наряде Адама!

Я, не скрывая, любовалась им, однако мой рыцарь, будто не замечая моих восхищенных взглядов, натянул джинсы, футболку и попросил:

– Оденься, Лиля.

– Мы куда-то идем? Прямо сейчас? – улыбнулась я.

– Нет. Просто надо поговорить.

– Я могу и так говорить.

Я прижалась к нему голым плечом и даже сквозь Костину футболку почувствовала кожей его мускулы.

– Лиля, – чуть поморщился он. – Пожалуйста, не сейчас.

И было в его тоне что-то такое, отчего мое сердце тут же тревожно сжалось.

Я надела футболку и присела рядом на стул.

– Что-то случилось, Костя?

Футболка едва прикрывала мое тело, босые пятки упирались в чахлый гостиничный ковер, лицо, я подозревала, раскраснелось, глаза, еще помнившие его недавние поцелуи, наверняка сияли. Костя очень мужским, оценивающим взглядом посмотрел на меня. И произнес – но обращался будто не ко мне, а к кому-то третьему, незримо присутствовавшему в комнате:

– Да, она хороша… Ради такой – любой рискнул бы.

Кажется, он до сих пор переживал наше вчерашнее приключение.

Я беспечно улыбнулась:

– Да ладно тебе, Костя! Чем мы особенно рисковали? Ведь закончилось все хорошо…

Но Костя смотрел словно сквозь меня и обращался будто к кому-то третьему:

– Впрочем, это в духе многих мужчин: едва не погубить карьеру ради парочки стройных женских ножек…

Что за странная, непонятно откуда взявшаяся манера – говорить обо мне, будто меня здесь нет? И потом: он что, о службе в санатории жалеет?

Я набросилась на него:

– Какую карьеру ты имеешь в виду? В санатории, в этой клоаке?! Под началом человека, который едва не угробил моего сына?!

Костя вздохнул:

– Ох, Лиля, Лиля… Нам действительно предстоит тяжелый разговор. Я долго думал, стоит ли его затевать, но решил, что ты имеешь право знать…

Я похолодела:

– Знать – о чем?

– Я совсем не тот человек, за кого себя выдавал.

– Не понимаю…

– Да ладно, Лиля. Ты умная девочка. И интуиция у тебя развита. Все ты понимаешь. Или, по крайне мере, догадываешься.

Я почувствовала, как лечу в пропасть. Потому что я, на самом деле, догадывалась. И подозревала, и боялась, и молила всех богов, чтобы эти подозрения оказались всего лишь пустыми домыслами… Однако мои молитвы услышаны не были. И сейчас Константин смотрел на меня без малейшей искорки во взгляде. Губы его холодны, голос сух:

– Ты была права в своих подозрениях, Лиля. Я действительно не тот Костя, которого ты знаешь. И которого, надеюсь, любишь. Моя работа в санатории – это всего лишь прикрытие.

И снова этот жесткий, без малейшего намека на любовь, взгляд.

Наверное, я побледнела. Константин, глядя мне прямо в лицо, раздельно произнес:

– Я вовсе не чиновник отдела кадров. И никогда им не был. Моя работа в санатории – это всего лишь командировка. Не самая опасная, но все же…

Я только и могла пробормотать:

– Боже мой… Значит, ты…

Он перебил:

– Ты никогда не узнаешь всей правды. Не узнаешь моей настоящей должности. Как и названия организации, на которую я действительно работаю. Но кое о чем – что касается лично тебя – я расскажу. Из-за этого у меня могут возникнуть большие неприятности – но я все равно расскажу. Я тоже человек и просто не могу сделать ручкой и оставить тебя в полном неведении.

Из всего этого я поняла лишь одно – никакой семейной идиллии, о которой я только что грезила, вовсе не существует. Костя собирается уйти… А он, будто не замечая моих терзаний, спокойно заговорил:

– Ключ ко всей этой истории – доктор Старцев. Началась она еще год назад. Георгий Семенович в то время работал в Москве, однажды его пригласили, в числе прочих, на очередную научную конференцию, посвященную технологиям внушения. И доктор, как бы между прочим, обмолвился, что совсем скоро он потрясет мир феноменальным открытием… Дело в том, что организация, в которой я служу, имеет особый интерес ко всему непознанному. Необычному. Феноменальному. Мы внимательно следим за всеми, кто называет себя целителями, экстрасенсами, магами. Девяносто девять – да что там, девяносто девять и девять десятых процента из них на деле оказываются обычными шарлатанами. Однако изредка, может быть, раз в пять лет – говорю тебе по своему опыту – нам приходилось сталкиваться с людьми, действительно обладающими сверхъестественными способностями.

Что мы к тому моменту знали о Георгии Семеновиче Старцеве? – продолжал Костя. – Всего лишь то, что он талантливый ученый, которому не повезло: расцвет его карьеры выпал на лохматые застойные годы. Он закончил университет, факультет психологии, в далеком тысяча девятьсот семидесятом году. Дипломная работа, как и положено в те годы, была густо усеяна безнадежно тоскливыми словами вроде партийности и классовости. Столь же скучными обещали стать и диссертации – сначала кандидатская, потом докторская… Однако Старцев осмелился пойти поперек официальной, разрешенной в те года психологии. Он увлекся почти запретным для тех времен гипнозом. Увлекаться – это еще не преступление. Ему и не мешали – до поры. Однако блестящая, действительно новаторская, кандидатская диссертация подверглась полному разгрому еще на первой стадии, во время кафедральной предзащиты… Самолюбивый и ранимый Старцев очень тяжело переживал свое поражение. Он начал пить. Жена от него ушла. С кафедры, после пары резких высказываний в адрес более лояльных к власти и потому более удачливых коллег, его тоже попросили. Казалось: Старцева, как и многие родившиеся не ко времени таланты, ждет гибель… Однако он все же смог удержаться на плаву. Отставил свои изыскания в области гипноза, переметнулся на полузапретный в те времена психоанализ. Однако своего нового пристрастия не афишировал, практиковал на дому. Потом подоспела перестройка, в телевизорах всей страны воцарились Чумак с Кашпировским, и Старцев понял, что пришло его время. Он воспользовался своими старыми (часть из них входила в ту злосчастную диссертацию) наработками и стал едва ли не законодателем новой захлестнувшей страну моды – начал кодировать от алкоголизма. В отличие от многих подвизавшихся в этой сфере шарлатанов, Старцев действительно добился поразительных результатов. После единственного его сеанса от тяги к спиртному излечивались девяносто пять процентов обратившихся. Слава о чудо-докторе быстро разлетелась по Москве, к Старцеву теперь записывались за месяц, готовы были платить за кодирование сумасшедшие деньги – однако он оказался не из тех, кто довольствуется малым. Да, он зажил, по меркам обывателей, более чем хорошо – квартира, машины, зарубежные поездки – однако мечтал он о большем, гораздо большем. И продолжал свои научные изыскания. Но, до поры, никого не посвящал в их детали.

Я уже тебе говорил, что в наше поле зрения Старцев попал, – продолжал Костя, – после того, как заявил на очередной конференции суггестологов, в кулуарах, конечно, не с трибуны, что скоро он-де обнародует такое, что перевернет научный мир с ног на голову… Тогда его словам не придали особого значения: ну, мало ли что человек сболтнул, после фуршета иные и не такое способны ляпнуть. Однако в нашу контору сигнал поступил, на заметку доктора взяли. И еще пристальнее стали к нему присматриваться. И тут Старцев вдруг свернул свою обширную практику в столице и перебрался за тысячу километров от нее – нанялся работать по контракту в забытом богом санатории «Ариадна». Директор «Ариадны» Арсений Арсеньевич, конечно, платил столичному светилу приличные деньги, однако их даже сравнить нельзя с его прежними заработками. Работая здесь, Старцев явно преследовал какую-то цель – но какую? Не связана ли она с его якобы фантастическим открытием? А уж когда в санатории случилось несколько смертей – практически здоровые женщины неожиданно погибали от сердечных приступов – мы почти уверились в том, что Старцев обкатывает в «Ариадне» некую новую методику… Смерти женщин, – сказал плечами Костя, – это, безусловно, трагедия, их виновника следовало изобличить и покарать. Однако нас в первую очередь интересовало, в чем суть открытия Старцева. И тогда было принято решение – внедрить в санаторий своего человека. Этим человеком оказался я. Мне организовали легенду и устроили в «Ариадну» начальником отдела кадров.

Я очень осторожно, – продолжал Костя, – стал присматриваться к Старцеву, пытался наладить с ним контакт. Однако доктор оказался чрезвычайно замкнутым человеком, и все, даже самые невинные, вопросы о своей работе встречал в штыки. Удалось выяснить единственное: он работает далеко не со всеми пациентками. Клиенток на свои сеансы доктор приглашал сам, но по какому принципу он их выбирает – мне установить не удавалось. Только молодых? Нет. В числе его пациенток были женщины всех возрастов. Только богатых? Но в этом санатории бедные и не отдыхают. Только особо внушаемых? Возможно. Старцев действительно выбирал достаточно скромных, не очень уверенных в себе дам. Но с какой целью они нужны доктору? И какую выгоду он получает от их смерти? Этого я узнать не смог. Тогда я попытался зайти с другой стороны – разговорить кого-нибудь из тех женщин, кто, я знал, входит в число его пациенток. Но и тут потерпел неудачу: дамы охотно шли со мной на контакт, однако, едва я заводил разговор об их сеансах у Старцева, тут же запирали рот на замок. Единственное, что я выяснил: такое условие им ставит доктор. Он каждую предупреждает: «Если вы хоть одним словом обмолвитесь о деталях нашей с вами работы, я тут же прекращаю сеансы». И женщины – боготворившие врача и готовые на все, чтобы избавиться от лишних килограммов – держали язык за зубами… Не удалось подобраться к Старцеву и со стороны его коллег: во-первых, тот и с ними никогда не откровенничал о своем методе, а во-вторых, я просто опасался, что моя чрезмерная любознательность вызовет подозрения.

Так обстояли дела к концу февраля, – продолжал свой рассказ Константин, – я проработал в санатории почти месяц, но ни на шаг не подобрался к разгадке… И вот однажды, в знакомом тебе местечке, в кафе «Ротонда», я случайно встречаю вас. Доктора Старцева и тебя. Вы, голова к голове, сидите за столиком, воркуете, танцуете… А потом вдруг ты случайно оборачиваешься, мы встречаемся взглядами, ты мимолетно улыбаешься…

– …И тебе приходит в голову мысль использовать меня в качестве наживки, – с горечью заканчиваю я.

– В принципе, так, – не смущается Константин. И, долю секунды поколебавшись, добавляет: – Но не только это. Я подумал еще и о том, что ты – чрезвычайно красивая женщина. И мне было бы приятно работать в паре с тобой…

– Втянуть и меня в свои грязные игры, – поправляю я.

– Я стал наводить о тебе справки, – нимало не смущаясь, продолжал он. – Выяснил, что у тебя маленький сын, что ты за гроши тренируешь кирсановских дамочек и отчаянно нуждаешься в хорошей работе. А в санатории как раз открылась вакансия тренера по шейпингу. Все складывалось как нельзя лучше.

– Ты решил приблизить меня одновременно к себе – и к Старцеву. Подложить меня под него и, таким образом, вытянуть из него его секреты, – кивнула я.

– Да, Лиля. – Костя почти что с вызовом взглядывает на меня и говорит: – Я пообщался в неформальной обстановке с твоим бывшим начальником Емельяном. Он мне многое рассказал – в том числе и о ваших с ним, м-мм, личных отношениях… Тогда я и решил, что ты по своим психологическим качествам мне подходишь.

Меня бросает в краску, а Костя спокойно продолжает рассказ:

– Однако все получилось не совсем так, как я планировал. Ты начала работать в санатории, встретила здесь Старцева, однако вовсе не собиралась продолжать ваш роман… что, кстати, у вас с ним случилось?

– Не твое дело, – оОтрезаю я.

В Костиных глазах мелькнули лукавые искорки:

– Думаю, Старцев хотел от тебя кое-что получить. И не получил… Я прав?

Я молчу, а Костя ухмыляется:

– Да прав, прав. Не дала старичку. И молодец, конечно, что не дала… Одна беда: я опять остался ни с чем.

И, чуть подумав, добавил:

– За исключением того, что ты мне реально очень нравилась. Нравилась все больше и больше.

– Ты сволочь, – тихо говорю я. – Сволочь и предатель.

– Я действительно очень переживал, – не смущается Костя, – когда у тебя случилась неприятность. Когда на твоей тренировке погибла та толстушка, Елена Ивановна, и тебя вынудили платить огромный штраф. Очень жалел, что втянул тебя во все это, и искренне хотел тебе помочь. Но ничего рассказать на том этапе не мог. К тому же ситуация все больше запутывалась: убили Степана. Эти две смерти, происшедшие практически подряд, очень обеспокоили мое начальство (не Арсения Арсеньевича, конечно, а моих настоящих начальников): на меня давили, требовали срочно взять ситуацию под контроль. Тогда я предпринял еще одну попытку подобраться к Старцеву – в этот раз через бедную девочку, Бэлу… – Его взгляд стал виноватым.

Ну, конечно! Эти их посиделки в ресторане, и безнадежно влюбленные глаза несчастного создания, и Костины якобы чувства – просто часть задания! Дурочка Бэла наивно подумала, что встретила свою любовь – а ее, конечно, тоже использовали. Как использовали и меня.

– Ну, и как? – печально интересуюсь я. – Раскололась перед тобой Бэла?

– Она действительно наплевала на обещание молчать, данное Старцеву, и рассказала мне много ценного, – кивает Костя. – Что доктор посулил ей полное, навсегда, избавление от лишнего веса. Однако это будет не простое кодирование, а некий его совершенно новый авторский метод. Он, этот метод, требует длительной и тщательной подготовки – но они со Старцевым вроде бы почти на финише. И уже назавтра на очередном сеансе тот обещает изменить ее жизнь раз и навсегда… Конечно, после такого мне ничего не оставалось, как договориться с Бэлой о новом свидании – однако на следующий день она мне сообщила, что доктор Старцев отказался с ней работать. Под смехотворным предлогом, будто она изменила ему со мной! Я сразу понял: Старцев не способен на такое чувство, как ревность, в принципе, это всего лишь предлог… Но что случилось на самом деле – мне неизвестно. И получается, что я только зря обидел, зря влюбил в себя бедную девочку, тайна так и осталась неразгаданной. Может быть, доктор еще передумает? И все же проведет с Бэлой пресловутый сеанс? Однако на следующий день я вижу: обиделся Старцев или нет, он действительно ее теперь полностью игнорирует. И обхаживает новую пациентку санатория – Катю Карелину… Неужели мне опять начинать все сначала?.. Но потом мне везет. Ты неожиданно рассказываешь про завещание твоей погибшей толстушки и про то задание, что тебе дал вдовец. А Бэла – очень кстати – набрасывается на меня со своими обвинениями. Помнишь, она кричала, будто я охочусь за ее состоянием? И якобы бросил ее, когда узнал, что у нее нет ни гроша? В тот момент для меня все стало на свои места. Справки о ее финансах, как ты понимаешь, наводил вовсе не я. А если не я – то кто? Тем более Бэла утверждала, что ее деньгами интересовались именно отсюда, из санатория? Она ведь, кроме Старцева, ни с кем здесь больше не общалась. Вот я и подумал: Георгий Семенович, видимо, знал, что у Бэлы очень богатый и влиятельный отец – следовательно, надеялся на ее богатство. И собирался обработать ее по той же схеме, что и твою Елену Ивановну: сначала завещание, потом – смерть. Но перед финальным кодированием все же собрал более подробные сведения. Выяснил, что лично у Бэлы никаких денег нет, ничего ему завещать она не может. И тогда просто выбросил ее за борт. А когда девочка потребовала объяснений, наплел ей, будто приревновал ко мне…

– Я по-прежнему не знал, – продолжал Костя, – какими методами действует Старцев. Каким образом он вынуждает женщин завещать ему свои богатства, и почему они потом умирают. Но в одном сомнений не было: возможности Георгия Семеновича действительно феноменальны. Мне удалось выяснить: твоя толстушка была не единственной, кто безвозмездно передал ему все свои средства. Таких женщин оказалось минимум трое. И все они практически на следующий день после того, как написали завещание, погибли. При загадочных обстоятельствах – однако причиной смертей во всех случаях стал обычный инфаркт, ни ядов, ни иных препаратов при вскрытии обнаружено не было… Я уже не сомневался: Старцевым нужно заниматься вплотную, поместить его в одну из принадлежащих нашей организации лабораторий, исследовать его возможности… Рассказать подробней, увы, я не имею права… Я уже обдумывал, как буду писать рапорт начальству, когда меня вдруг вызвал мой здешний шеф, Арсений Арсеньевич. И обвинил в том, что я – начальник отдела кадров! – привел в его санаторий крысу. Он имел в виду тебя, Лиля… Я попытался убедить его не трогать тебя, однако этот, как ты его окрестила, карлик, был неумолим. И потребовал, чтобы я присутствовал при их с тобой расправе. Отказаться я не мог. Да и глупо было отказываться. Не будь я тогда в подвале – точно не смог бы защитить тебя… Но и выдавать себя я не имел права. Однако мне пришло в голову обратить планы злодеев в свою – в нашу с тобой, Лиля! – пользу. Да, мне тяжело было смотреть на твои – и Машины – мучения. Но, если бы ситуация приняла совсем уж угрожающий оборот, я обязательно бы вмешался. К тому же я подумал: не удастся ли в экстремальной обстановке вырвать у преступников признание?.. Несколько капель особого препарата, влитого в чай, отлично развязывает языки…

– Ах, вон оно что! – вскричала я. – А я-то никак не могла понять, с чего это директор вдруг разоткровенничался! Решила, что он нас с Машкой обязательно убьет – раз все рассказывает!

– Нет, – снисходительно молвил Костя. – Убивать вас ему было ни к чему. Арсению Арсеньевичу под действием моего лекарства просто неудержимо захотелось похвастаться. Перед кем угодно. И его признание наконец полностью прояснило мне открытие Старцева, свело все догадки и предположения в единое целое… Схема, по которой действовал Старцев, состояла из двух этапов. Помнишь, карлик говорил про прививку альтруизма? Ее доктор применял на первом этапе. Он вводил женщинам изобретенный им препарат, полностью парализующий волю. Человек после укола выглядит вполне дееспособным и адекватным – однако при этом послушно выполняет любой отданный ему приказ. Итак, сначала Старцев делал своим жертвам инъекцию изобретенного им лекарства… Под его воздействием те послушно подписывали все необходимые документы… Но это была лишь половина дела. Потому что, когда действие «прививки» кончается, ты приходишь в себя, ужасаешься тому, что натворил и, конечно же, отзываешь завещание… И чтобы этого не произошло, Старцев дальше на полную мощь включал свой талант гипнотизера. Внедрял в голову несчастной женщины команду на самоуничтожение… И мозг просто приказывал сердцу: остановись.

– Такого не бывает, – пробормотала я.

– Бывает – но не со всеми. С сильными уверенными в себе – нет, – кивнул Костя. – Ни я, ни ты не поддались бы такому воздействию. Старцев проводил тщательную селекцию. Выбирал богатых, но несчастных. Таких, как твоя толстушка Елена Ивановна. Она ведь, несмотря на все свои миллионы, очень неуверенный в себе человек. Или взять Бэлу – просто сгусток всех возможных комплексов. Ей на самом деле очень повезло, что денег у нее нет. Пусть бедная – зато живая.

– Послушай, – задумчиво произнесла я, – ведь на сеансы к Старцеву ходили десятки, нет, сотни клиенток! И Катюха, и Ангелина, и другие – он их всех, что ли, зомбировал?

– Конечно, нет, – покачал головой Костя. – Я уже говорил тебе: многие его чарам элементарно не поддавались. Да у него и не было такой задачи: обязательно разорить и уничтожить ВСЕХ своих пациенток. Со многими он действительно работал как талантливый психотерапевт. Помогал избавиться от лишнего веса, внушал уверенность в себе. Помимо прочего, ему важно было создать себе репутацию доктора, который гарантированно поможет. И, благодаря этому, заманить на свои сеансы как можно больше клиенток. А среди них, верил он, обязательно найдется очередная Елена Ивановна – богатая, но слабовольная и несчастная. Та, на чьих бедах можно озолотиться.

– Старцев – преступник… – пробормотала я. – Просто не верится…

Костя продолжал:

– Преступник не он один. Схему ограбления и убийства разработал как раз не Старцев – а твой любимый карлик, Арсений Арсеньевич. Тот ведь давний приятель Георгия Семеновича. Ему Старцев как раз и похвастался изобретенной им прививкой альтруизма… и тем, что он владеет техниками гипноза, способными убить человека… Именно в голове этого, как ты говоришь, злого карлика родилась идея. Это он предложил Старцеву перебраться в подведомственный ему санаторий, помогал выбирать среди отдыхающих дамочек богатых и легко поддающихся гипнозу… Вызывал нотариуса и принимал все меры, чтобы смерть пациенток выглядела несчастным случаем… Так что его болтовня тогда в подвале оказалась как нельзя кстати. Тем более что я записал его пламенную речь на диктофон.

– Разве диктофонная запись может служить доказательством? – блеснула я познаниями.

– Для суда нет, – пожал плечами Константин. – Но для тех, кому Арсений Арсеньевич причинил зло, – запросто.

У меня мелькнула смутная догадка:

– Ты кого имеешь в виду?

– Мужа твоей толстушки, – спокойно ответил Костя. – Дмитрия Мироновича Тулякова. Вчера, прежде чем отправиться в особняк на помощь к тебе, я передал ему кассету. Дмитрия Мироновича она весьма впечатлила. Так что дни нашего карлика, думаю, сочтены. И кстати вот. – Костя протянул мне довольно пухлый конверт: – Это тебе от него.

Я заглянула внутрь. Конверт был полон восхитительно новых стодолларовых купюр. Я почувствовала, как по моему лицу расплывается счастливая улыбка. Костя улыбнулся в ответ:

– Дмитрий Миронович сказал, что можно не пересчитывать. Там пятнадцать тысяч, как вы с ним договаривались.

И добавил с нотками уважения в голосе:

– Ты молодец, Лиля. Умеешь устраиваться. Не только за себя отомстила, но еще и денег заработала!

– Подожди… – прошептала я и отложила конверт. – Получается, ты просто сдал одного бандита другому?

– Ну да. Пусть сами между собой разбираются, – беспечно хмыкнул Костя.

– Но ты же уверял меня, что работаешь на серьезную организацию? КГБ, ФСБ или как вы там называетесь?

Константин вновь посерьезнел:

– Мою организацию Арсений Арсеньевич не интересует. Думаю, и ФСБ – тоже. Кому он нужен? Просто мелкий жулик, решивший подзаработать на открытии Старцева…

– Но разве Димусик… он не будет мстить и Старцеву тоже?

– Пусть попробует, – усмехнулся Константин. – Только Старцева он не найдет. Никогда.

И добавил:

– Лиля, я уже говорил, что не могу рассказать тебе всего. Старцев больше никогда не появится в «Ариадне». Как и в Москве, и в прочих мировых столицах. Теперь, когда мы знаем о возможностях доктора – и о его преступлениях тоже, – он принадлежит нам. Что с ним будет дальше – решать не мне. Будет ли он, красиво говоря, служить своим талантом на пользу родине и искупать совершенные им преступления? Или понесет за свои деяния заслуженное наказание? Этого я не знаю. И не узнаю никогда. Моя задача была его нейтрализовать. Я ее выполнил. Поэтому для меня дело закрыто.

Он победительно взглянул на меня.

– Что ж, Костя… – саркастически протянула я. – Ты молодец. Я тебя поздравляю. Ты блистательно выполнил свою миссию. Цель достигнута, жертв нет.

В его глазах мелькнула обида – он, кажется, ждал от меня искреннего восхищения. А я продолжала:

– Ты победитель, ты на коне. А то, что ты меня будто оплевал – такая мелочь. – В моем голосе зазвенели слезы, и я добавила: – Я ведь тебе верила, да что там – любила тебя! А ты меня просто использовал…

Его глаза сверкнули:

– Да, Лиля, скрывать не буду: я тебя использовал. И часть добытой тобой информации оказалась просто бесценной. Но ты, прежде чем обвинять, подумай вот о чем: после той сцены в подвале, когда у меня в руках уже было признание карлика, я ведь мог просто уехать. А ты – выпутывайся из своих проблем, как знаешь. Скажу тебе больше: мое начальство мне именно это и приказало сделать. Брать Старцева – забота не моя, это сделали другие, лично мне следовало немедленно покинуть «Ариадну». Однако я на свой страх и риск остался. Только ради тебя.

– Да зачем ты мне был нужен?! – в запальчивости выкрикнула я. – И без тебя бы прекрасно справилась!

– Тебе вообще не надо было затевать эту авантюру с похищением, – строго сказал Костя.

– Но ведь она удалась!

– Потому что тебе помог я.

– Говорю: я бы все сделала и сама!

– Сама! – усмехнулся Константин. – Мне нравятся самостоятельные женщины, но не до такой же степени!

– До какой «такой»?

– Чтобы врываться в охраняемый особняк и бить телохранителей нунчаками.

– А что мне оставалось делать? Что оставалось думать после той разборки в подвале? Я не сомневалась: ты мой враг. Больше помочь мне было некому. Один человек обещал (я вздохнула, вспомнив про предавшего меня Рычкова), да, видно, в последний момент испугался.

Костя будто мои мысли читал.

– Ты про своего престарелого ухажера? Нет, он не струсил. С ним несчастье случилось. Его вчера утром с инфарктом увезли.

– Что-о?

– Дело там, похоже, серьезное, – вздохнул Костя. – И ты своего воздыхателя не ругай. Он себя проявил настоящим джентльменом. Перед тем, как отправиться в больницу, потребовал меня. Настоял о разговоре один на один. И рассказал мне все о вашей с ним затее.

– Но почему – тебе?

– Он сказал: я давно вижу, что Лиля вам небезразлична. И поэтому, мол, ваш – то есть мой! – долг вытащить ее – то есть тебя – из беды.

– Бедный Петр Архипович… – прошептала я.

– Не переживай, он оклемается, – довольно равнодушно произнес Константин.

– Да что тебе до него? – горько воскликнула я. – Умрет какой-то жалкий старый охранник, не умрет – такая мелочь!

– Не надо так говорить, Лиля, – посуровел Костя.

Но меня уже понесло:

– Да тебе на всех плевать! Я-то ничего, сильная, я выдержу – а что будет с этой несчастной девчонкой, с Бэлой?! Какими глазами она на тебя смотрела! Ты ж для нее всем был, она тебя больше жизни любила! А ты ее растоптал и выбросил. Как ей теперь с этим жить?!

– Ох, Лиля, Лиля, – задумчиво произнес Костя. – Интересно же ты рассуждаешь…

– Ты просто сволочь, Костя! И абсолютно бездушный человек.

А он, будто не слыша моих обвинений, проговорил:

– Знаешь, меня всегда удивляла навязчивая идея, поразившая практически все женские головки. Все вы – каждая из вас! – мечтаете встретить принца. Каким там он должен быть? Красивым, сильным, благородным, любящим… Что еще? «Чтоб не пил, не курил, чтоб зарплату отдавал, тещу мамой называл…»

– Да уж, например, ты – принц из принцев, – саркастически произнесла я.

Константин вновь не обратил на мои слова ни малейшего внимания и гнул свое:

– Но почему-то ни одна из прекрасных дам – в том числе и ты, Лиля, – никогда не задаст себе вопроса: «А достойна ли я своего принца? Я-то сама чем заслужила – умного, красивого, любящего и богатого?»

– Знаешь, Костя, – тихо сказала я. – Может, я и не принцесса. Но, в отличие от тебя, никого в своей жизни не предавала.

– Ой ли? – Он лукаво взглянул на меня. – Я, конечно, не вполне осведомлен о твоей жизни в Кирсановке, но о твоих подвигах здесь, в «Ариадне», в курсе. Не ты ли подставила Марьяну, обвинила ее в краже драгоценностей? Не ты ли сдала Старцеву Бэлу – рассказала тому, что она вместо свидания с ним провела вечер со мной? Молчу уже про всякие мелочи, тоже недостойные принцесс. Разве особы королевской крови в окна чужих номеров заглядывают?

Слышать его укоры было неприятно, но я лишь огрызнулась:

– Да ладно, Костя. В сравнении с твоим предательством – это мелочи…

– Не согласен, – покачал он головой. – Предательство – категория относительная, его линейкой не измеришь.

– Слушай, зачем тебе это надо? Обязательно меня принизить? – взглянула я на него.

– Сейчас поймешь, – хмыкнул он. И продолжал разливаться: – Раз уж мы пришли к обоюдному выводу, что ты – не принцесса, а я – не принц, я хотел тебя спросить… – Ты согласна поехать со мной в Москву?

Я обалдело вымолвила:

– Что?..

– Я ведь уже предлагал тебе это, – улыбнулся он. – Давно предлагал, помнишь?

Я потихоньку пришла в себя и кивнула:

– Ага, сначала предложил. А потом сразу же попросил, чтобы я вытягивала информацию из Старцева…

Но смутить Костю оказалось совсем не просто. Он лишь хмыкнул:

– Ну, а сейчас предлагаю тебе поехать в столицу без всяких дополнительных оговорок и условий.

Он полыхнул в мою сторону своими пронзительными синими глазами и добавил:

– Ты потрясающая женщина, Лиля.

Я хотела повторить, что больше не желаю иметь с ним ничего общего, однако слова замерли у меня на губах.

А Костя закрыл мне рот поцелуем.

* * *

Проснулись мы поздно.

Максимушка к тому времени уже встал, но – что за чудо-ребенок! – не трогал нас и спокойненько смотрел в другой комнате мультики по телевизору.

Позавтракали мы все втроем в гостиной – запасливый Костя с вечера закупил, оказывается, йогурты и мюсли. Я волновалась: как поладят мои мужчины. Пока они держали вежливый нейтралитет, присматривались друг к другу. Попить кофе мы решили в буфете и справились с завтраком быстро, но Костя настоял, чтобы мы не торопились, а посмотрели выпуск областных новостей.

В самом начале после сообщения о совещании у губернатора запустили сюжет, которого Костя, видимо, ждал. На экране вдруг мелькнул въезд в наш санаторий, потом парк, административный корпус. Константин сделал звук громче. Я увидела у входа в корпус машины милиции и «Скорой помощи». Чье-то тело пронесли на носилках в наглухо закрытом черном мешке.

А дикторша за кадром вещала:

– Вчера вечером было совершено разбойное нападение на санаторий «Ариадна», что в Кирсановском районе. Элитное медучреждение атаковали около десяти часов вечера. Нападавшие, вооруженные пистолетами – по некоторым данным, их было до пяти человек, – обезоружили санаторскую охрану и проникли на территорию. Затем они ворвались в административный корпус. Неизвестно, какова была конечная цель преступников, однако в результате их нападения погибло два человека. Первой жертвой стал охранник Игорь Воробьев…

– Палач! – ахнула я.

– …Вторым от руки бандитов пал директор санатория Арсений Арсеньевич Булыгин. Как сообщили в администрации санатория, преступники ничего не похитили. Ввиду особой тяжести преступления дело передано в областной следственный комитет. Как заявил нам следователь по особо важным делам Николай Модянов, принявший дело к производству, основных версий две: первая – криминальные разборки, борьба за передел сфер влияния; вторая – нападение совершила банда наркоманов, искавшая в санатории смертоносное зелье…

Костя сделал звук потише.

– Ма, это здесь ты работаешь? – вдруг спросил Максимка, кивая на экран.

– Да, малыш, – рассеянно ответила я.

– Как хорошо, что вчера тебя там не было! – воскликнул мой сынок.

– Еще бы, – пробормотала я.

Мои мысли были заняты другим. Константин наклонился ко мне и прошептал:

– Версии о том, что нападение – месть за смерть пациента, не прозвучало…

– Хватит вам шептаться! – с нетерпеливым неудовольствием перебил нас сынок. – Мы гулять идем?

Эпилог

Лиля

Прошла неделя.

Нападение на санаторий по горячим следам раскрыть не удалось.

Тело седого карлика родственники забрали хоронить в Москву. С ними же уехала и его дочка Анжела. Убитого палача, Игоря Воробьева, похоронили на нашем кирсановском кладбище.

Старцев – как и предсказывал Костя – исчез.

В санатории появились хозяева – какие-то фирмачи из Москвы. Они представили коллективу нового директора. Впрочем, меня это уже не касалось. И моей подруги Машки тоже. Мы из санатория уволились.

Машка вернулась на свою прежнюю работу и уже снова клянет ее на чем свет стоит. Зато у нее (тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить) налаживается личная жизнь. Она встречается с амбалом Кириллом, у которого, несмотря на гору мышц и крохотную голову, оказалось нежное сердце. Кирюха тоже больше не работает в санатории, но без труда устроился в единственное в нашем городке охранное агентство.

Константин позаботился о том, чтобы отставнику Рычкову в нашей райбольнице организовали хорошее лечение и уход.

Я навестила своего воздыхателя в стационаре. Он, конечно, сдал, но держался молодцом. Мы с ним даже погуляли немного по больничному парку, и он вел меня под руку. Больше всего Петра Архиповича волновало: когда врачи разрешат ему смотреть футбол.

Моя мама, пережившая похищение, а затем счастливое возвращение внука, стала настолько трепетно к нему относиться, что не отходит от него ни на шаг. Максимка чувствует повышенное внимание к собственной персоне и начинает потихоньку наглеть. Придется мне, когда я вернусь (или, может быть, заберу его из Кирсановки), срочно заняться его воспитанием.

Что касается меня – мы с Костей действительно поехали в Москву…

…Мы несемся по трассе на его иномарке. Окна открыты, и теплый воздух треплет наши волосы. Костя улыбается, шутит, иногда его правая рука гладит мне бедро и колени. Я кричу ему: «Крепче за баранку держись, шофер!» – а Костя говорит, что не может от меня оторваться и предлагает съехать с трассы на проселок, прямо в лес… Недолго думая, мы так и поступаем. Потом снова садимся в машину и мчимся вперед…

Правда, когда Костя утверждал, что приглашает меня в столицу без всякой задней мысли, он опять врал.

На самом деле это не просто поездка двух любовников. Константин признался, что моей персоной заинтересовались в той самой таинственной организации, на которую он работает. Поэтому я еду на собеседование. Мой любимый считает, что с моим характером и с теми навыками, которые мне когда-то дал Юрик, а потом я оттачивала самостоятельно, у меня неплохие шансы.

Так что вполне может быть, что я стану работать в столице.

А что касается наших отношений…

Костя не скрывает, что ему хорошо со мной, что я ему желанна.

Однако (я же вижу!) он охотно поглядывает и на других симпатичных женщин. И познакомиться со своими родителями пока не предлагал. Так что нашла ли свою вторую половинку – я до сих пор не знаю.

Бэла

Я честно прожила в «Ариадне» до окончания путевки, похудела еще на четыре килограмма, и вся одежда на мне – ох, до чего же приятно! – теперь болталась. Лицо тоже утратило прежнюю пухлявость, но больше всего я гордилась руками – прежде то были кувалды в духе кустодиевских девиц, а сейчас, спасибо регулярным занятиям с гантелями, – их украшают не жир, но мышцы.

Бэлочка, в кого ты превратилась! – завидев меня на пороге, ахнула мама.

– А что не так? – растерялась я.

Вообще-то я надеялась, что похвалят – все-таки минус десять кило, и новая стрижка, сделанная перед свиданием с Костей, мне идет, и отсутствие пухлых, румяных щечек, по-моему, тоже.

Но у нас в семье в почете исключительно кустодиевские дамы – поэтому вместо комплиментов моему преображению мама с бабулей весь вечер причитали по поводу худобы и бледности их кровиночки.

– Да и взгляд у тебя стал какой-то затравленный, – ворчала бабушка.

А мама пытливо вгляделась в мое лицо:

– Ты, Бэлка, того… не беременна?

Тут я совсем рассердилась. Отодвинула недопитый чай, хмуро посмотрела на квохчущих родственниц:

– Ерунду какую-то говорите!

И не удержалась от подколки:

– Это только вы из отпусков младенцев привозили… А я человек современный. Меры принимаю.

И, конечно, вызвала новый взрыв негодования: я, видите ли, не только дерзкая и злоязыкая, но еще и гулящая! Это я-то, которая в «Ариадне» считалась последней тихоней!

…Естественно, что после такого приема я и в гости к отцу ехала с опаской. Боялась, что тоже начнет гадости говорить, да еще и снова упрекнет, что я с альфонсами в санатории связалась.

Однако папаня, увидев меня, аж присвистнул:

– Бэлочка! Ты ли это?

Я внутренне напряглась, а он обнял меня и восхищенно произнес:

– Просто другим человеком стала! Постройнела, похорошела, глаза горят!

Даже мачеха неохотно признала:

– Тебе новый цвет волос идет. Это тон «медовый луг», да?

Папуля, насмешливо взглянув на жену, произнес:

– Вот и верь после этого, что только в Швейцарии отдыхать можно! Все, я решил: мы на майские праздники тоже в «Ариадну» поедем.

Мачеха возмущенно сверкнула глазами, а я фыркнула:

– Не советую. Опасное место…

И начала в красках рассказывать. Про странные смерти клиенток после занятий шейпингом. Про ведущего врача Старцева, который, как оказалось, посягал на деньги своих пациенток. Про его арест – на моих глазах. Апофеозом, про перестрелку, в которой погибли директор санатория и его личный охранник – и вполне могли пострадать мы, ни в чем не повинные гости…

Отец с мачехой слушали и только ахали.

А когда я закончила, мачеха едко прокомментировала:

– Нет уж, я лучше в Швейцарию. Пусть дороже, зато тише.

Папа виновато сказал:

– Ох, Бэлочка, прости, что тебя туда отправил! Если б я только знал!..

Внимательно оглядел меня всю и задумчиво произнес:

– Я тебя, наверно, теперь в Баден-Баден пошлю – внести в новый имидж последние штрихи.

– И в Милан – приодеться, – быстро добавила я. (По поводу изумительного шопинга на улице Монте Наполеоне меня просветила опытная насчет шмоток Катюха). – И еще в Вену, на бал – знаешь, как я теперь вальс танцую?

Ожидала, признаться, что отец возмутится и выдаст что-нибудь вроде: «Ты, доченька, не зарывайся!» – однако тот покорно произнес:

– Конечно, конечно – ты теперь сама выбирай, куда хочешь поехать…

А мачеха стрельнула в меня завистливым, но и одновременно уважительным взглядом.

…Потом мы вместе ужинали, и я (насмотревшись, как ведут себя дамочки в столовой «Ариадны») постоянно хихикала, перебивала, сыпала сплетнями и анекдотами. Веди я себя так с мамой и бабушкой – мигом бы оборвали, начали бы бухтеть про развязное поведение. Отец же наоборот: поглядывал на меня даже с гордостью. А после ужина предложил:

– Слушай, Бэла! Чего тебе на ночь глядя в свое Люблино тащиться? Оставайся-ка у нас ночевать!

И я, прежде панически боявшаяся новых мест вкупе с роскошными интерьерами, светски улыбнулась:

– Да с удовольствием!

И уверенно, будто к себе домой, проследовала в шикарно обставленную гостевую спальню. И спала куда крепче и спокойнее, чем в своей жесткой и узкой кровати. И пробудилась в великолепном настроении.

Утро в шикарном поселке было не сравнимо с началом дня у нас в Люблине. Дома-то я всегда просыпаюсь от того, что соседи сверху орать начинают – есть у них традиция обязательно выяснять отношения с первыми петухами. И лифт грохочет – он у нас не в закутке, как в современных домах, а прямо возле квартир. А самый ужас, когда автовладельцы своих железных коней брались прогревать под нашими окнами, выхлопные газы шли прямиком в квартиру.

Здесь же меня разбудило пение птиц. И шепот ветра, играющего верхушками сосен. И пьянящий запах хорошего кофе, уже заполонивший дом…

Конечно, это все не мое, и сегодня вечером я уеду – чтобы завтра снова проснуться в своей жалкой квартирке, но до чего же приятно хотя бы раз в жизни пробудиться в огромной, с четырехметровыми потолками комнате. И опустить ноги не на приобретенный с последней получки соломенный коврик, а на нежнейший, пушистый палас.

…И хотя мама с бабушкой меня дружно настраивали (с самого рождения, а уж сейчас, когда на горизонте отец появился, особенно), что надеяться нужно только на себя, а на чужое богатство рот разевать негоже, мне все равно было немного грустно. Потому что я ведь ничем не хуже маленького Макара – такой же своему отцу родной ребенок. Только трехлетний малыш принимает всю эту роскошь как должное, а я ей пользуюсь всего-то сутки и то в виде исключения… Одна радость: после пребывания в «Ариадне» меня комфорт хотя бы не шокирует. И джакузи включила с полпинка, и мокрые полотенца швырнула на пол ванной уверенно, и сенсорный выключатель меня не смутил.

Да и ближайшая перспектива, обещанная отцом, была вполне радужной: кто же откажется поехать на отдых в Баден-Баден, в Милан на шопинг, а в Вену – на бал? Конечно, все эти поездки всего лишь малая толика от папаниных миллионов, и бриллианты, которыми он одаривает свою красотку-жену, наверно, стоят куда дороже, но для меня, скромной воспитательницы, и такой подарок сгодится. А там, может, папуля и еще на что расщедрится – у меня в голове уже бродили мысли про круиз в норвежских фьордах летом и горнолыжный курорт зимой.

– Барские подачки, – пренебрежительно сказала бы бабуля.

Но я не гордая (гордые в детских садиках не работают), я отказываться не буду. А уж если папаня меня и в своем завещании упомянет – вовсе канкан спляшу. Хотя нет, не канкан, конечно. Пусть я и весьма постройнела, но его все равно с моими габаритами не станцуешь. А вот вальсирую я теперь, спасибо доктору Старцеву, вполне достойно.

Ах, Старцев, Старцев… Такой галантный, умный, тонкий, серьезный, понимающий. И я, дурочка, верила, что действительно ему нравлюсь. А он, оказывается, просто старый альфонс – или кто-то еще более опасный, не зря же его арестовали?.. Да и Костя хорош: предпочел вместо меня какую-то пустышку Лилю… Одна надежда, что он и ее скоро бросит – променяет на еще более молодую, нахальную, стройную.

Все: забыть, уничтожить, затоптать. Не существует больше для меня человека по фамилии Старцев. И Кости – тоже не было и нет. Хотя урок, преподанный ими (тот самый первый урок любви, о котором говорила Катюха), я, конечно, запомню надолго…

…Чтоб не растравлять себя грустными мыслями, я быстренько оделась и поспешила к завтраку. Было уже десять утра, и отец давно отбыл в офис. Отправилась в очередной косметический салон и мачеха, маленький Макар находился в садике – под началом моих коллег. А меня, вот забавно, в это время обхаживали их слуги…

Симпатичная горничная подала завтрак, молодой шофер заглянул в столовую и сообщил, что машина подана, и я смогу ею воспользоваться в любое удобное время. Пока я смаковала восхитительный, такого ни в одном магазине не купишь (по крайней мере, в тех, где я бываю), кофе, позвонил отец. Поинтересовался, хорошо ли я выспалась, и предложил домой не спешить: «У тебя же все равно отпуск, да, Бэлочка?»

– Могу остаться и приготовить обед, – ухмыльнулась я в телефонную трубку.

– Нет уж, предоставь это повару, – мгновенно откликнулся папаня. – Но почему бы тебе, например, не сходить на пляж? Купаться еще, конечно, рано, но хотя бы свежим воздухом подышишь. А поплавать, кстати, можно у нас в бассейне, попроси прислугу, чтобы тебе хамам и сауну включили.

«Эк лебезит, – пронеслось в голове, – явно чувствует себя виноватым за историю с „Ариадной“…

Какая-нибудь хитрая бестия вроде нашей санаторной инструкторши Лили, конечно, не преминула бы отцовской слабиной воспользоваться – вытребовать у него, помимо Милана с Веной, еще как минимум круиз вокруг Австралии – но я, взлелеянная мамой и бабушкой, своими гордыми, но бедными родичами, скромно ответила:

– Да нет, пап, спасибо. Мне все эти бассейны и в «Ариадне» надоели.

Может, он мне на своей яхте прокатиться предложит?

Однако яхту в мои неумелые руки отец отдавать не стал. Вместо этого сказал:

– Ну, тогда хоть на квадроцикле проедься…

«Ты с ума сошел!» – едва не вырвалось у прежней Бэлы. Той Бэлы, что безумно боялась скорости, да и ответственности тоже: вдруг во что-нибудь врежусь? Разобью дорогую игрушку?

Но теперь вместо нее был новый человек. Который бесшабашно ответил:

– О, это мысль!

– Ну, и чудненько, – заспешил отец (похоже, время, выделенное в его расписании на разговор с дочерью, уже истекло). – Только из гаража сама не выезжай, попроси шофера.

И в трубке запищали гудки.

Уже через десять минут я триумфально вырулила из ворот отцовской виллы на огромном, неповоротливом квадроцикле. Хоть вид старалась принять самый уверенный и непринужденный, страшно мне было безумно. Никакой ведь склонности к технике, и за рулем никогда не сидела, даже на детском автодроме ни разу не ездила.

Впрочем, наука оказалась не хитрой: жми себе на ручку газа да крути рулем. Я на вполне похоронной скорости покаталась по поселку, а когда выехала за проходную, уже освоилась настолько, что газовала до свиста ветра в ушах. На душе было радостно: весна, природа, и я – совсем не сравнить с давешней закомплексованной толстушкой. Постройневшая, похорошевшая и, главное, обретшая уверенность в себе. Разве решилась бы я раньше сесть за руль, да еще лететь напрямик через поле?

Настолько отдалась счастливым мыслям, что не заметила огромной канавы, преградившей путь. Начала тормозить буквально за метр, попыталась вывернуть руль… Опытный, уверенный в себе водитель наверняка бы справился с ситуацией – но я ведь только училась быть успешной и все умеющей… Вот и ухнула почти на полном ходу в яму, и квадроцикл мой застрял практически безнадежно…

Я по старой привычке немного поохала и поужасалась заляпанной одежде, но быстро успокоилась и стала размышлять. Нужно позвать на помощь – но как? Мобильник я с собой неразумно не взяла, а шлепать по грязи пешком не хотелось. До поселка отсюда километра два, вон он виден через поле, с другой стороны лес, а вон и водохранилище, и яхты, и никого народу, только птицы поют… Не самое, конечно, подходящее время и место, но я поневоле залюбовалась окружавшим меня пейзажем. Насколько же здесь, в элитных подмосковных краях, все-таки приятнее, чем в суматошной, злобной столице… И еще одна мысль одолевала. Как бы все-таки (невзирая на жесткое неодобрение моих высокоморальных мамули и бабушки) подольститься к отцу и поселиться где-нибудь поблизости? Не в его особняке, конечно, где царит злая мачеха, а построить себе скромненький, метров на сто, деревянный домик, пусть на небольшом участке, но обязательно в окружении сосен…

Из этих (разумеется, совершенно несбыточных) мечтаний меня вырвал молодой мужской голос:

– Эй, девушка? Загораем?

Я вскинула глаза и увидела – метрах в десяти остановился такой же, как и у меня, квадроцикл (а я, вся погруженная в свои мысли, даже не услышала, как он подъехал). И за рулем его сидит… Ох, нет. Никогда больше я не скажу, даже про себя: «мужчина моей мечты». На эту пошлую конструкцию у меня табу. Но управлял квадроциклом действительно чрезвычайно привлекательный молодой человек. Лет тридцати, светловолосый, глаза-васильки сияют. И приветливая улыбка, и длинные, аристократические пальцы, и явно стройная фигура под ладно сидящим джинсовым костюмом…

Незнакомец не отставал:

– Эй, прекрасная дама? Вы в порядке? Или вас надо спасать?

И я поняла: это он, мой принц. Моя та самая, воспетая в миллионах песен, вторая половинка.

«Стоп, Бэла, стоп! – Оборвала я себя. – Никакая это не половинка. Просто воспитанный человек. Увидел, что ты завязла, и пришел на помощь. Ничего больше».

Я улыбнулась в ответ:

– Да уж спасите, пожалуйста… А то понарыли тут канав…

– Это интернетовский кабель к поселку тянут, – пояснил мужчина. – Я сто раз говорил, чтобы огородили или хоть табличку поставили, но с этими работягами, сами понимаете…

Он выпрыгнул из-за руля, приблизился, вздохнул:

– Да… сели вы крепко.

И вдруг наградил меня еще одной совершенно очаровательной улыбкой и протянул руку:

– Я Женя.

– А я Бэла.

Смотреть в его глаза было совершенно невозможно. Так и хотелось утонуть в них, расплавиться, погибнуть… Да что же я за сумасшедшая такая? Ведь научила уже жизнь, ткнула носом: никакой любви нет. И если писаный красавец тебе широко улыбается, значит, ему от тебя просто что-нибудь нужно. Ну, или в крайнем случае, он, как благородный человек, поможет тебе вытащить квадроцикл из канавы, а потом вежливо раскланяется.

…С моим транспортом мы возились долго. Женя сначала попытался вытянуть его на буксире, а когда не вышло – извлек телефон и стал названивать какому-то Жорику: требовал, чтоб тот немедленно организовал трактор. Пока ждали помощи, мы, будто старые знакомые, болтали. И, чем больше я говорила с Женей, чем больше убеждалась, что мы любим одни и те же книги и фильмы, тем больше грустнела. Он мне нравился, очень нравился. И мн