SPA-чистилище


Анна и Сергей Литвиновы

SPA-чистилище

Все события, персонажи, места действия, описанные в романе, являются исключительно плодом авторского вымысла. Никакой связи с действительными событиями, людьми, местом действия и прочими проявлениями реальной жизни роман не имеет.

Глава 1

Звонок разбудил Ходасевича в половине второго ночи. По старой комитетской привычке полковник никогда не отключал свои телефоны – несмотря на то, что по делам службы ему не звонили уже несколько лет.

Валерий Петрович глянул на определитель: бывшая жена, Юлия Николаевна.

«Вот вздорная баба», – выругался про себя полковник и снял трубку.

– Юлечка, неужели трудно запомнить, – сказал он без всяких приветствий, – что в это время суток я сплю?!

– Как ты можешь спать, когда такое творится!..

– Что случилось?

– Пропала Алла Михайловна!

Ходасевич поморщился и протянул с досадой:

– Господи, кто такая Алла Михайловна?

– Как же ты не помнишь?! Это моя подруга, Алла Долинина! Я у нее несколько раз на даче была, а еще мы с ней плавали в круизе по Волге…

– Сочувствую.

– И это все, что ты можешь сказать?!

– А что ты хотела услышать?

– Как ты не понимаешь!.. Надо же что-то делать!

– Юля, в нашем государстве пока еще есть милиция.

– Что она может, твоя милиция!..

– Согласен – немногое. Но почему ты звонишь мне? При чем здесь я?

– Как!.. Ты служишь в такой организации, и еще говоришь, при чем ты!..

– Служил, Юля, служил!.. Глагол прошедшего времени – ты не чувствуешь разницы?

– Да перестань!.. Все вокруг знают, что бывших комитетчиков в природе не бывает!..

Валерий Петрович стал потихоньку закипать. Не по-настоящему – его на всю жизнь научили контролировать свои эмоции. Но порой вспышка управляемого гнева способна подействовать на собеседника отрезвляюще. Особенно – на его бывшую супругу.

– Юля, что происходит? Чего ты от меня хочешь?! Сейчас, ночью, в половине второго?! Что тебе от меня надо?! Чтобы я бросился искать твою подругу?! Неужели ты не понимаешь, что это просто глупо?! Зачем, объясни, ты мне звонишь?!

Как случалось уже тысячу раз, после яростной отповеди экс-жена тут же пошла на попятную:

– Валерочка, ну что ты кипятишься? Кому же мне еще звонить? Все знают, что ты всегда помогаешь нашей Тане!

Ходасевич прорычал:

– Таня – это одно. Она мне как дочь. А какая-то неведомая Алла Михайловна – совсем другое!

– Но ведь все знают, что именно ты раскрыл то убийство!.. В семье этих, как их… Конышевых[1]

– И очень плохо, что все знают!.. Очень, очень плохо, что ты столь неимоверно болтлива!

Юлия ответила весьма сухо:

– Вот что, Валера. Перестань меня воспитывать. Я уже, слава богу, давно не твоя жена.

– Так ведь это ты звонишь мне среди ночи!.. И что же ты хочешь услышать в ответ? Признания в любви?

– Я хочу, чтобы ты взялся за это дело. Я сердцем чую: с Аллой Михайловной случилось что-то неладное… Дай-то бог, чтобы она оказалась жива…

Право слово, бывшая супружница может вывести из себя так, что гаркнешь, уже почти и не контролируя свои эмоции:

– Как я могу взяться за это дело?! Я тебе что – милиция? Или, может, сыскное агентство Ната Пинкертона?

– Валера, я тебя прошу!.. Алла ведь немолодая женщина. Моя подруга. С ней случилась беда, я чувствую. Как ты можешь быть таким бессердечным?!

– Нет, Юлечка.

Голос бывшей супруги стал умоляющим.

– Ну, я прошу тебя, Валерочка!..

– Нет, Юля. Нет.

– Вот что, Ходасевич. У тебя совершенно нет сердца. Вместо него у тебя, как у всех чекистов, – настоящая ледышка…

Полковник не стал дослушивать и наконец прекратил разговор – столь же бестолковый, сколь и бесполезный.

– Доброй ночи, Юля.

Он положил трубку.

Сна словно и не бывало.

Валерий Петрович вздохнул, выбрался из-под одеяла и потащил свою семипудовую тушу на кухню – заваривать чай, включать телевизор.

Когда пришла пенсия, его сон, на который он раньше никогда не жаловался, совершенно разболтался. Дай бог, снова заснуть к утру.

***

И правда: он бродил по квартире до четырех, смотрел телевизор, курил и чаевничал. Потом наконец улегся. Перед тем как залезть под одеяло, изменил-таки многолетней привычке – выключил оба телефона – и мобильный, и домашний. Бывшая жена известная сова – может не спать ночь напролет, в пять утра чего-нибудь надумать и снова ему позвонить. С нее станется.


Проснулся Ходасевич уже около одиннадцати, когда осеннее солнце проникло в щель меж небрежно задернутыми гардинами и стало светить прямо в глаза.

Пора начинать новый день – не очень, правда, ясно, ради чего. Или ради кого.

То утро Валерия Петровича было похоже на сотни других его утр. Ничем не примечательная пенсионерская тягомотина. Чашка растворимого кофе, первая сигарета, подобие зарядки. Затем тщательное бритье и душ. Потом завтрак – овсяная каша, омлет с беконом, йогурт. Ходасевич всю жизнь придерживался правила, что утренний прием пищи должен быть наиболее калорийным: чтоб на весь день энергии хватило. Беда состояла только в том, что ближе к пенсии и обед его, и ужин, и даже порой полдник стали не уступать по сытости первой трапезе. Оттого и разнесло полковника сверх всякой меры.

Покушать он всегда любил. Да и готовил мастерски. Жаль только, что с годами мало находится желающих разделить с ним хлеб-соль.

За кофе, зарядкой и завтраком полковник по привычке, приобретенной еще в краснознаменном институте, смотрел новости. Как только закончилась одиннадцатичасовая программа «Вести» по российскому каналу – он переключился на «События» по ТВЦ, а там и новости по первому каналу поспели. Все как в юности. Тогда они с Маратом прибыли в первую командировку в Париж. Ходасевичу, зеленому двадцатидвухлетнему юнцу, досталось, сидя в советском посольстве, штудировать буржуазные газеты под размеренное бубуканье черно-белого «Грюндига». У Марата было задание поинтересней. Марат всегда на полшажка опережал, в смысле карьеры, Валеру. Интересно, где он сейчас?..

С тех пор минуло сорок лет, и странное дело – и физически, и интеллектуально Ходасевич чувствовал себя сейчас совершенно так же. Разница заключалась лишь в том, что куда-то делись волосы, появилась одышка и вырос живот.

А утренний просмотр новостей, которым он себя по-прежнему изводил, стал теперь ровным счетом никому не нужен. И сегодня никакие ни посол, ни резидент не спросят с него ежедневного обзора средств массовой информации страны пребывания.

Тоже, если вдуматься, неплохо. В пенсии есть положительные стороны. Никому не подчиняешься, ни перед кем не отчитываешься.

Безграничная свобода. Страшная вещь.

Отечественные новости на разных каналах походили друг на друга, как братья-близнецы. Одинаковые события, прокомментированные одинаковыми словами.

И ведущие (почему-то сплошь дамочки) сходствовали, словно клоны, выращенные в одной пробирке. Все – напрочь лишены малейшей сексуальности. У всех – одинаковый имидж: учительница средней школы – строгая, но справедливая. Так и кажется, что она вот-вот начнет объявлять оценки за контрольную.

А мальчики-корреспондентики, что по прямым линиям рапортовали о событиях, произошедших в стране и мире, напоминали первых учеников, зубрил и отличников, отвечающих перед училкой старательно выученный урок. Все как один румяные и в очочках.

Короткий российский период гласности, свободы слова и плюрализма снова сменился редким единообразием умов.

«Старческое брюзжание, – подумал Валерий Петрович. – Что я к ним прицепился? Не иначе оттого, что сам не у дел. И мозгов для работы хватает, и опыта, и сил – да только никому они не нужны».

По привычке, приобретенной уже в последние годы, с особым вниманием Ходасевич просмотрел по ТВ криминальную хронику. Вчерашний день и нынешняя ночь оказались урожайными на уголовные напасти.

Наемные убийцы застрелили одного из руководителей Российского Центробанка. Убийство произошло вечером, в то время, как банкир шел к своему автомобилю после футбольного матча с коллегами. Заодно убили и банкирского шофера. Правительство на своем заседании почтило память погибшего минутой молчания…

А вот и другой криминал, рангом поменьше: избит и ограблен известный актер, возвращавшийся поздно вечером домой после спектакля.

А в городе Вольском Саратовской области произошла массовая драка на танцах. Руководители области заверяют, что столкновения случились не на межэтнической, а на бытовой почве. В последнее время выражение «не на межэтнической, а на бытовой почве» стало звучать в российских СМИ как заклинание. Верный знак того, что власти пуще огня боятся расовых волнений. И понятия не имеют, как их предотвратить.

У Валерия Петровича сразу появились свои соображения и по поводу расследования убийства банкира, и по части нападения на актера. Имел он собственное мнение и о том, кто и зачем разогревает в провинции межнациональные распри. Беда заключалась в том, что взгляд полковника на происходящее больше никого не интересовал.

Служба перестала привлекать отставника Ходасевича к аналитической работе после того, как погиб его куратор полковник Гаранян[2]. Скорее всего, о нем попросту забыли. Бюрократии, волокиты и неразберихи в родном ведомстве хватает.

Жизнь резко поскучнела. И по карману вынужденное бездействие, чего там греха таить, ударило. Однако Валерий Петрович считал унизительным напоминать о себе. Всю жизнь он придерживался правила, заповеданного отцом-генералом, пограничником, попавшим под горячую руку Хрущеву в пятьдесят седьмом: от службы не отказывайся, на службу не напрашивайся. Не из-за верности ли сим принципам отец доживал свой век в отставке, никому не нужный, на скромной дачке под Питером?.. Так же, как нынче Ходасевич коротает свои пенсионерские дни в одиночестве, в скучной московской квартирке?

И тут снова позвонила бывшая жена.

Голос у Юлии Николаевны на сей раз был сладчайшим и мягко-просительным.

– Валерочка! Я тебя умоляю! Помоги найти нашу Аллу Михайловну! Ее дочка просто места себе не находит!

– Что я могу сделать?

– Валерочка, ты хотя бы встреться, поговори с ней!

– С кем?

– Ну, с дочкой.

– Зачем?

– Ведь ты же у нас такой проницательный!

– И что дальше?

– Ты, конечно же, сможешь подсказать ей, как действовать, что делать… Ты любого Ниро Вулфа за пояс заткнешь… Пожалуйста, я тебя очень прошу… Ведь это только одному тебе по силам… Ты ж у нас такой умный!..

Воистину, лесть способна добиться своей цели там, где бессильны угрозы, мольбы или подкуп. И даже человек, понимающий, что ему грубо льстят – как в данном случае Валерий Петрович, порой не в состоянии устоять перед очарованием неприкрытых похвал. Поэтому полковник хоть и нахмурился, но буркнул:

– Господи, что ж с тобой сделаешь… Пусть эта дочь Аллы Михайловны мне позвонит. Я поговорю с ней.

Экс-супруга не смогла сдержать радость:

– Валерочка! Дочка Аллы Михайловны сейчас находится у меня. Я сказала ей, что ты никогда не выходишь по делам из дому, и поэтому она готова приехать к тебе – в любое время, когда ты скажешь. Пожалуйста, прими ее!..

– Юля! Ну как тебе не совестно! Воистину: дай негру палец – он всю руку отхватит!..

– Валерочка! Ну не сердись! Я ведь знаю, что для вас, оперативников, очень важен личный контакт, глаза в глаза, а какой контакт может быть по телефону!..

Ходасевич только вздохнул, а Юлия Николаевна напористо продолжала:

– Пожалуйста, прими ее. Я дам Лене трубку – дочь Аллы Михайловны Еленой зовут, – и вы договоритесь, когда ей будет удобно к тебе подъехать…

***

И вот в тот же день, к семи вечера, ровно в назначенное время, в квартире полковника Ходасевича нарисовались гости. Именно гости – потому как дочь пропавшей явилась не одна, а с неким Стасом, коего она представила своим мужем. Стас тащил с собой огромный торт из низкокалорийных ингредиентов – с явным намеком на то, что они все вместе усядутся пить чай.

Валерий Петрович сделал вид, что намека не понял. Отправил торт в холодильник, а гостей провел в большую комнату.

Комнату пришлось подготовить к визиту. Залежи книг и DVD-дисков полковник убрал с пола и кресел, полировку протер от пыли, а к пустому обеденному столу придвинул стул для гостьи и кресло для себя. Гостевой стул поставил так, чтобы закатное солнце из окна падало визитерам прямо в лицо – в то время как физиономия полковника, напротив, оказалось бы в тени. Нехитрые, однако весьма действенные сыщицкие приемчики.

Из-за того что гостей оказалось ровно в два раза больше, чем планировалось, Ходасевичу пришлось притащить с кухни табуретку. Для чего на беседу явился зять пропавшей, полковнику не пояснили.

Дщерь исчезнувшей являла собой даму лет сорока, весьма внушительной комплекции. Одета она была в недешевый деловой костюм. На крупных ее пальцах поблескивало обручальное кольцо и колечко с топазом. В ушах колыхались серьги с жемчугом. Типичная руководительница среднего звена – или, как стало модно говорить сейчас, бизнесвумен.

Муж ее Стас хоть и был на пару сантиметров выше жены, однако из-за того, что обладал худощавым сложением, казался на фоне супруги ровно в два раза меньше. И костюм его выглядел победнее, чем у подруги жизни, и галстук, судя по виду, приобретался где-то на рынке – по принципу числом поболее, ценою подешевле. Словом, мужчина в данной паре (как это в последнее время бывает часто – даже, на вкус Ходасевича, излишне часто) занимал явно подчиненное положение.


После того как состоялась процедура представления, гости уселись. Валерий Петрович поудобней устроился в своем кресле, скрестив руки на животе, и внушительно молвил:

– Итак. Расскажите мне, что случилось.

Для начала следовало дать визитерам выговориться, а потом уже начинать опрос.

Слово взяла женщина. В том, что главным рассказчиком окажется она, полковник ни на секунду не сомневался. Голос дочери пропавшей был хорошо поставленным, звучным, а речь – литературно грамотной. Ни дать ни взять – школьная завуч или же замзавкафедрой в каком-нибудь второсортном вузе. Впрочем, ее профессию и род занятий Валерий Петрович уточнит потом. Если понадобится.

– Моя мама, Алла Михайловна Долинина, находится на заслуженном отдыхе. Весь летний период, с начала мая по середину октября, она ежегодно проживает на нашей даче в Листвянке…

– Где эта Листвянка находится?

– Это старый поселок в пятнадцати километрах от Москвы. Маме там нравится, и мы со Стасом отвозим ее туда на майские и забираем в октябре. Мы ее обычно навещаем на выходные. Иногда и среди недели удается вырваться, но нечасто – сами понимаете, пробки… Раньше в течение лета она проживала в Листвянке с внуком, нашим сыном Иваном, но теперь Ванечка вырос, поступил в институт, у него другие интересы, и мамочка стала проводить там лето одна. Впрочем, сказать одна – не совсем правильно: в поселке у нее имеются знакомые, такие же пенсионерки, как она, к тому же к ней приезжают подружки из Москвы (ваша бывшая супруга Юлия Николаевна, например, бывала). Мамочка там на земле, на свежем воздухе, при деле: стрижет газоны, растит клубнику, цветочки, смородину. Мы с мужем снабжаем ее продуктами, да она и сама вполне способна полностью обслуживать себя. И купить что надо, и приготовить, и постирать…

Валерию Петровичу показалось, что в пассаже на тему «Как хорошо нашей маме на даче» в речи Елены прозвучали оправдательные нотки. Муж ее Стас сидел со скучающим видом. Вряд ли он был против того, чтобы выпроводить тещу на все лето куда подальше. И вряд ли особо переживал по поводу ее исчезновения.

– По заведенному распорядку все происходило и в текущем году, – продолжала гостья своим хорошо поставленным голосом. – Мама проживала в Листвянке начиная с майских праздников. У нее, естественно, есть сотовый телефон, и практически каждый вечер я с ней созванивалась… И вот…

Женщина то ли сбилась с накатанной колеи рассказа, то ли смена ритма была домашней заготовкой. Во всяком случае, глаза у нее слегка повлажнели.

– Позавчера вечером, в среду, я позвонила ей – а ее мобильник не ответил. «Абонент временно недоступен». Я, конечно, заволновалась, но не слишком. Мало ли, подумала, может, мама забыла трубку зарядить или случайно выключила. Однако через полчаса мне звонит Люба. (А Люба – это мамина листвянская подружка. Их участки рядом, и они очень дружат. Она художница, и вообще в Листвянке живут, как правило, чудесные люди, очень интеллигентные.) Так вот, мне звонит Любочка, изрядно перепуганная. Спрашивает: Алла Михайловна, случайно, не в Москву поехала? Нет, отвечаю, да она и не собиралась. А у меня самой, знаете ли, все внутри упало… «Что случилось?» – спрашиваю. «Не знаю, – говорит соседка, – дома вашей мамы нет, и я не понимаю, куда она делась. Мы, – говорит, – собирались вместе с нею, вдвоем, ужинать у меня дома в восемь, но она не пришла. В половине девятого (сказала Люба) я пошла к ней. У нее закрыто. Свет не горит. Где она, я не знаю…» Я спрашиваю: «Может, она ушла на станцию за продуктами?..» Хотя, конечно, это явная нелепость, на станцию мама если ходит, то всегда в первой половине дня и никогда вечером, но я действительно разволновалась, не знала, что и подумать… «Да нет, – говорит соседка, – зачем ей идти, на станцию Алла Михайловна даже не собиралась». – «Может, – я спрашиваю, – маме плохо стало, и она одна там в доме лежит?» А Люба говорит: «Нет, домик ваш закрыт. Но не изнутри, а снаружи. И ключи, знаете ли, лежат под половичком». (У нас, в Листвянке, места спокойные, да и Люба рядом, поэтому мама, если куда-нибудь недалеко уходит, ключи под половичок у двери кладет. К тому же у них так заведено: если кто-то отправляется куда-то с участка или, тем более, уезжает, обязательно подругу ставит в известность, куда пошла и зачем. Может быть, для соседки купить что-то надо – или другое поручение выполнить. А в данном случае, выходит, мама моя из дому ушла, но Любу при этом в известность не поставила…) Словом, странно это все… Тогда я по телефону сказала Любе: «Берите ключи, открывайте мамин дом… Посмотрите, что там творится. А главное – попытайтесь ее отыскать. Может, ей где-то, прямо на участке или на улице, недалеко от калитки, плохо стало». Через полчаса соседка мне снова звонит: в доме все как всегда. Все прибрано, никакого беспорядка – а мамы ни в доме, ни на участке, нигде вокруг нет… Ну, тут мы с мужем схватились и поехали в Листвянку. Прибыли – уже ночь на дворе… Обшарили с фонариками весь участок: баню, сарай… Прошли пешком до станции, да разными маршрутами… Всех соседей подняли, стали расспрашивать, не довелось им видеть или слышать чего-либо подозрительное… Потом все близлежащие больницы обзвонили, морги… Но… никто ничего не видел, никто ничего не знает… Мамочка моя как в воду канула… Всю ночь мы не сомкнули глаз, утром кинулись в милицию, там написали заявление, ну да вы знаете нашу милицию, у нас и заявление-то брать не хотели, я уж и не надеюсь, что они там палец о палец ударят… В общем, до сих пор по поводу судьбы моей матери мы пребываем в полном неведении… Я волнуюсь ужасно…

Заранее заготовленный рассказ был окончен. Женщина снова промокнула глаза платочком.

Супруг Стас во время ее монолога сохранял полную индифферентность. Скучающе посматривал в сторону книжных полок, где громоздилась ходасевичевская гордость: почти полное собрание зарубежных детективов – от журнального Чейза, изданного еще в советское время и переплетенного в ледерин, до самоновейших романов Рут Рендалл – ими его снабжала падчерица Татьяна. Отечественные образцы жанра полковник не уважал.

Валерий Петрович с шумом выдохнул.

– Пф-ф… Спасибо. А теперь позвольте узнать: чем вы оба – каждый из вас – занимались в вечер исчезновения вашей матушки?

Он заранее решил избрать относительно жесткий сценарий опроса свидетелей. Подобный метод порой давал поразительно успешные результаты. А если гости вдруг оскорбятся и уйдут – что ж, Ходасевич свои услуги никому не навязывает. Он еще вчера знать не знал никакой Аллы Михайловны и прекрасно без нее и дальше проживет.

Как ни странно, первым на вопрос полковника отреагировал супруг Стас. Он усмехнулся – скорее добродушно, чем обиженно.

– Вы что, хотите узнать, есть ли у нас алиби?

Валерий Петрович холодно кивнул.

– Именно. Именно это я и хочу узнать.

– Ну-у…

Мужчинка в дрянном галстуке развел руками и подергал себя за кончик носа. Жена его явно не ожидала подобного жесткого поворота беседы и, казалось, впала в ступор, не зная, как реагировать. А супруг ее Стас заговорил словно по писаному. Будто заучил свой краткий спич наизусть.

– Я, если вы желаете знать, задержался на службе примерно до восьми вечера. Потом ехал по пробкам домой, поставил на стоянку свой лимузин и пришел в квартиру около десяти. Леночке тогда уже сообщили об исчезновении Аллы Михайловны.

– Кто может ваше алиби подтвердить?

– Вплоть до двадцати часов – коллеги по работе. Я, знаете ли, уходил не последним, ребята еще на службе оставались… А потом без чего-то десять меня видели сторожа на автостоянке возле дома.

– Хорошо, – кивнул полковник и обратился к его жене: – Теперь вы.

Та не стала возмущаться бестактным вопросом, лишь плечами пожала.

– Я тоже была на работе – примерно до половины восьмого, потом ехала на метро, зашла в магазин… Дома я оказалась около половины девятого, тут как раз и Любочка позвонила… Но неужели вы думаете, – начала она-таки гневную тираду, – что мы способны…

Ходасевич прервал ее:

– Кому юридически принадлежит дача, на которой проживала Алла Михайловна?

– Ей принадлежит. Моей маме.

Крупнотелая Леночка смотрела на полковника зачарованно, словно удав на кролика.

– Как далеко, вы говорите, расположен от Москвы дом вашей матери?

– Пятнадцать километров от кольца.

– По какому шоссе?

– По Щелковскому.

– Какого размера участок?

– Двадцать пять соток.

– Изрядно. Какого размера дом?

– Маленький. Шестьдесят квадратных метров. Там всего две комнаты. Плюс терраса.

Вопросы сыпались один за другим – и столь же быстро, будто загипнотизированная, отвечала на них Елена. Супруг с легким удивлением взирал на нее. Видимо, не часто подруга дней его суровых бывала столь покладиста.

– Дача теплая?

– Да. Есть газ.

– Удобства в доме имеются?

– Да.

– Какова рыночная стоимость вашей фазенды?

– Мы специально не узнавали, но, я думаю, тысяч двести.

– Ой ли! Думается, что все триста тысяч долларов, а то и триста пятьдесят…

Гостья не стала опровергать слова Валерия Петровича, только плечами пожала: дескать, все возможно. А полковник продолжал допрос в жестком варианте. Странно, но Леночка не возмущалась – словно была готова к подобному разговору.

– Вы – единственная дочь Аллы Михайловны?

– Да.

– То есть – единственная наследница?

– Полагаю, да.

– Почему «полагаете»? Что, ваша мать написала завещание в чью-то пользу?

– Насколько я знаю, нет.

– Отлично. Значит, в случае смерти Аллы Михайловны вы становитесь богаче, как минимум, на триста тысяч у.е.?

Елена поправила полковника, спокойно и величаво:

– Вот именно, что в случае смерти, а не в случае безвестной пропажи.

Кажется, несмотря на слезы, нервы, поиски, она успела тщательно обдумать юридические аспекты исчезновения матушки. Тут Валерий Петрович не удержался от прямой провокации – когда выводишь оппонента из себя, можешь порой получить результаты, о которых и не мечтал.

– То есть вы заинтересованы в том, чтобы найти труп вашей маменьки…

Лена на провокацию не поддалась. Глаза ее метнули молнии, но ответила она серьезно и скорбно, поджав губы:

– Я заинтересована в том, чтобы узнать хоть что-то о ее судьбе… – И тихо добавила: – Не зря же говорят, что пытка неизвестностью – самая страшная в мире пытка…

– Это все лирика, – сделал отстраняющий жест полковник.

Он был намеренно жёсток, даже жесток. Но женщина не возмутилась – только в глазах ее вспыхнул гневливый огонек, да губы она сжала потверже. Не дама – кремень.

А Валерий Петрович продолжал:

– Какими заболеваниями страдала Алла Михайловна?

– Вы хотите узнать, не было ли у нее склероза?

– Я просто спросил вас, чем она болела.

– Никакого маразма у нее и близко не было. Да что вы хотите: она примерно ваша ровесница: ей и семидесяти не было. – И собеседница неожиданно нанесла ответный удар: – Но проблем с лишним весом у нее точно не имелось.

Стас метнул на супругу взгляд одновременно и восхищенный, и осуждающий. Однако полковнику эти мелкие уколы были, будто слону дробина. После того как ночи напролет, неделя за неделей допрашиваешь диверсантов в Анголе – которые готовы своей ненавистью испепелить русского и при первой возможности обрушивают на военспеца огромные кулаки, – фехтовальные выпады московской дамочки были не страшнее комариных укусов.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Обычный старческий, – интонационно выделив последнее слово, еще раз попыталась уязвить Ходасевича Елена, – набор болезней. Гипертония. Диабет по второму типу.

– Она никогда неожиданно не теряла сознание?

– Нет.

– Не было случаев выпадения памяти?

– Нет.

– Что представляет собой эта Люба – подружка вашей матери?

Полковник решил смягчить тон допроса и сделать несколько выстрелов наугад. Кто знает: может, при подобной пальбе в белый свет, как в копеечку, он случайно поразит какую-нибудь цель.

– Н-ну, мама старше Любаши лет на пятнадцать. И они давно знакомы друг с другом, лет тридцать, наверное. Люба художница не очень известная, но ее работы продаются, даже выставляются. Когда-то Любовь Геннадьевна сильно пила, но лет пять как завязала и с тех пор спиртного даже в рот не берет. Когда-то у нее были и мужья, и любовники, и кого только не было, однако сейчас она совершенно одна. Детей у нее нет. Вот она и привязалась очень сильно к моей матери, да и вообще к нашей семье. Живет она в Листвянке постоянно, квартиру в Москве, кажется, в былые времена пропила.

– У этой Любаши, Любови Геннадьевны, быть может, имелись основания втайне ненавидеть вашу мать? Какая-то давняя, скрытая вражда?

От Валерия Петровича не укрылось, что при этом вопросе Стас вдруг дернулся и слегка покраснел.

– Полагаю, что подобного быть не может. – Елена решительно покачала головой. – Обе они, и мама, и Любаша – женщины прямые и, если что не так, сразу выясняют друг с другом отношения.

– А что между ними случалось не так?

– Ну, знаете, всякие трения бывают между соседями. Это же вам не город. Сарай, к примеру, поставишь близко к забору – уже могут начаться разборки.

– Значит, у вашей мамы случались с Любовью Геннадьевной разборки?

– Да не было ничего такого!.. Я говорю к примеру.

– Ваша мама жила одна. А ваш отец?..

– Мой папа… – Елена нахмурилась, а потом, после паузы, сказала: – Он скончался – пятнадцать лет назад.

– Вы не замечали: может, у вашей матери была какая-то тайная жизнь?

– Ну, знаете ли!.. – оскорбилась гостья. – В таком возрасте…

«Интересно, – усмехнулся про себя Валерий Петрович, – вопрос о тайной жизни она немедленно связала с жизнью интимной. Есть о чем задуматься ее супругу, малокровному Стасу».

Однако обращать внимание собравшихся на обмолвку он не стал. Напротив, сделал вид, что намек, содержавшийся в его вопросе, был понят правильно.

– А какой такой у вашей мамы возраст? – искренне удивился полковник. – От сорока пяти до семидесяти пяти – самый прекрасный возраст для женщины. Да и для мужчины тоже.

Дама ответила с величавым сомнением:

– Не знаю, не знаю, как там у вас, но в жизни моей матери мужчин я после смерти отца не наблюдала.

– Вы уверены? А может, у нее имелся сердечный друг? Допустим, там, в Листвянке? Сосед или знакомый?

Елена отрезала:

– Это исключено.

– Ладно. А скажите, не замечали ли вы в последнее время в поведении вашей матери чего-то необычного?

Гостья вскинулась:

– Что вы имеете в виду?

Полковник пожал плечами:

– Не знаю, не знаю… Например, перепады настроения? Или она вдруг стала излишне обидчива?

Дочь Аллы развела руками:

– Нет. Ничего такого.

– Или, допустим, у вас возникло ощущение, что она от вас что-то скрывает?

Дама отрезала:

– Ничего подобного. Мама все последние недели была как всегда: очень воспитанная, вежливая со всеми, спокойная, в меру веселая. Обидчивость – совсем не ее амплуа.

Муж Стас, кажется, не вполне был готов согласиться с последним заявлением – однако зятья редко бывают справедливы по отношению к собственным тещам.

– Скажите, у вашей мамы имелась собственная квартира в Москве?

Елена немедленно ответила:

– Да. Небольшая «двушка». Неподалеку отсюда, в районе станции метро «Свиблово».

– Она принадлежит ей?

– Да, единолично.

Полковник не стал комментировать, что наличие «двушки» увеличивает сумму наследства Аллы Михайловны еще как минимум на двести тысяч у.е. – однако готов был поклясться, что его последний вопрос дама восприняла именно в таком контексте.

– Вы были после исчезновения вашей матери в ее московской квартире?

Стас и Елена переглянулись.

– Нет. Но мы звонили туда. Естественно, к телефону никто не подходил.

– У вас имеются ключи от ее жилья?

– Да.

– Советую вам туда наведаться.

– Вы намекаете, что мама могла… – начала Елена, но вдруг осеклась.

– Я ни на что не намекаю, просто советую вам проверить квартиру.

Елена покорно склонила голову.

– Хорошо, мы это сделаем.

Дамочка вообще оказалась весьма властной – однако при сем довольно неглупой. Во всяком случае, она не спорила по пустякам.

– Что ж…

Валерий Петрович хлопнул по столу пухлыми ладонями, словно подытоживая разговор.

– Последний вопрос. Зачем вы пришли ко мне? Что вы хотите от меня?

Елена твердо посмотрела полковнику в глаза.

– Я хочу, чтобы вы нашли мою маму.

Ходасевич, не отводя взгляда, быстро переспросил:

– Живую или мертвую?

Елена вспыхнула, однако сдержалась и ответила тихо, но твердо:

– Я хотела бы, чтобы живую.

Тут неожиданно вступил зять пропавшей:

– Мы предлагаем вам, Валерий Петрович, пожить на даче, принадлежащей Алле Михайловне. И заняться ее поисками.

Супруга немедленно подхватила его слова. То, что она сказала далее, явно представляло собой домашнюю заготовку:

– Вас, конечно, интересуют условия?.. Мы предлагаем вам жить в Листвянке на всем готовом – мы будем вам доставлять все продукты – и даже, по возможности, стряпать! Мы обеспечим вам все, что необходимо для жизнедеятельности и вашего расследования. В мамином домике есть все удобства, имеется телевизор… Вы там поживете. Подышите свежим воздухом, поговорите с соседями, походите по улицам… А если вы отыщете мою мать, – Елена сделала над собой усилие, и ее лицо исказила гримаска, – живую или мертвую, мы заплатим вам сто тысяч рублей…

Едва она запнулась, Стас немедленно продолжил:

– По курсу, в любой валюте: рублях, долларах, евро – как вы пожелаете. А если ваши поиски не увенчаются успехом и вы заявите, что ваше дальнейшее участие в деле бесполезно, мы компенсируем ваши хлопоты и трудозатраты…

Елена оценивающе посмотрела на полковника и добавила:

– Надеюсь, пятнадцати тысяч рублей за беспокойство в случае неуспеха вам будет достаточно?.. И мы не станем просить никаких промежуточных отчетов. Только конечный результат: найти мою маму.

Елена, да и Стас замерли в ожидании.

– Итак? – поторопила полковника женщина.

Наступил судьбоносный (как любили выражаться во времена ходасевичевской зрелости) момент.

Валерий Петрович мог сказать «нет», и все в его жизни будет идти по-старому. Одинокие завтраки перед телевизором и вкуснейшие обеды, на которые никто не приходит. Разгадывание в уме криминальных головоломок из ежедневных теленовостей – которое никому ровным счетом не нужно…

Вдобавок то, что случилось с Аллой Михайловной, навсегда (Ходасевич был уверен в этом) останется тайной. Во всяком случае, для него. Даже если дело будет случайно раскрыто (в чем полковник сильно сомневался), никто не потрудится сообщить ему, что же на самом деле произошло. А пропавшая женщина, даже если судить о ней по, так сказать, отраженному свету – рассказу дочери и зятя, – показалась Валерию Петровичу чем-то милой. И еще – ее ему было жаль.

К тому же в исчезновении пенсионерки Долининой была некая нелогичность, противоречие с обычным ходом вещей. Из дому как раз уходят особы на пятьдесят лет моложе. А тут… Немолодая женщина втайне от подружки-соседки (от которой у нее в принципе не существовало секретов) покидает свою дачу. Судя по оставленному под половичком ключу, думает, что оставляет жилище ненадолго. И – исчезает. И вот уже двое суток от нее нет ни слуху ни духу. В этом заключалась тайна, загадка. А Валерий Петрович любил разгадывать загадки. И не выносил нераскрытых тайн.

Плюс к тому деньги… Что ж, они тоже являлись немаловажным фактором.

И полковник сказал:

– Я согласен.

Елена облегченно задвигалась на своем стуле и бросила на супруга торжествующий взгляд. Стас тоже выдохнул, но у него согласие Валерия Петровича вызвало (Ходасевич мог поклясться) скорее досаду – которую он, впрочем, постарался скрыть.

В дальнейшем разговор проходил в конструктивном, деловом стиле. Договорились, что полковник соберет вещи, потребные ему на даче, а супруги заедут за ним завтра (как раз наступала суббота), чтобы на своей машине отвезти его в Листвянку. Там они помогут ему устроиться, познакомят с обстановкой и окружением.

Когда гости уже собирались уходить, Валерий Петрович мимоходом поинтересовался – словно только что вспомнил или речь шла о вопросе незначащем:

– Вы говорили, у вашей мамы имелся мобильный телефон?

– Да, конечно.

– Скажите мне его номер.

– Но он сейчас все равно не отвечает.

– Я понимаю. И тем не менее. И оставьте мне все ваши номера телефонов: домашние, мобильные – каждого члена семьи, включая вашего сына.

Дама на память продиктовала Ходасевичу номера.

На прощание она протянула полковнику руку, заглянула в глаза и проворковала, почти интимно:

– Прямо сейчас мы со Стасом заглянем на квартиру к маме.

Решила вести себя с ним самым любезным образом – притом, что полковник нисколько не сомневался в том, что она умела быть любой.

Стас пожал руку Ходасевичу даже подобострастно. Вероятно, умение подлаживаться (и подкладываться) под сильного являлось доминантой в его характере.

Когда визитеры вывалились из квартиры, Валерий Петрович наконец с наслаждением закурил. Оба гостя, судя по их довольно свежим (для сорокалетнего возраста) лицам, привычке к табаку подвержены не были, и Ходасевич не счел возможным травить их своими любимыми болгарскими сигаретами.

Когда он зажег вторую от первой, сознание очистилось от никотиновой абстиненции настолько, что к полковнику вернулась способность анализировать.

Конечно, полмиллиона долларов наследства (триста – дача, двести – квартира) – вполне достаточный куш для того, чтобы дочь не пожалела родную мать. И, если разобраться, полноценного алиби нет ни у Леночки, ни у Стаса. К тому же благодарные детки вполне могли нанять киллеров… Но если Леночка покусилась на Аллу Михайловну (допустим, руками наемных убийц) – зачем ей тогда устраивать шоу с приглашением частного детектива? Для отвода глаз вполне хватило бы заявления в милицию…

А вот зять Стас показался Валерию Петровичу каким-то мутным. В нём, похоже, вполне хватало скользкости, чтобы замыслить убийство любимой тещи… Да и соседка Любочка, подружка пропавшей, художница и завязавшая пьяница, тоже представлялась объектом, который не стоило сбрасывать со счетов – во всяком случае, поговорить с ней будет весьма интересно…

А впрочем, информации у Ходасевича пока было явно недостаточно, чтобы строить гипотезы, хотя бы даже приблизительные.

Вот приедем в Листвянку, решил полковник, там и разберемся.

Глава 2

Маленькому Бури этой осенью повезло очень. Их бригаду хороший человек на работу взял. Хозяин хоть и ругался по-матерному, и «чурбаном проклятым» отца обзывал, но не дрался и деньги обещал заплатить хорошие. И, наверное, отдаст, без рублей не выгонит. На этот счет у маленького Бури глаз был наметанный. Хороший человек хозяин Василий. Порядочный.

А еще повезло Бури потому, что, когда в фундамент бетон заливать стали, осень началась. И отец сказал, что Бури не надо бетон ложить. Ты, сказал, слабый, поэтому толку от тебя мало – хотя Бури и носилки может носить, и песок в бетономешалку засыпать, и бетон раскидывать. Однако пусть лучше (отец сказал) маленький Бури пропитанием бригаду обеспечивает. Толку, сказал Имомали, больше будет. Пожалел его, хотя вслух о том отец ни слова не выговорил. Но это без слов понял Бури, и оттого в груди у него тепло стало.

Отец сказал: мальчик за грибами ходить будет. На всю бригаду собирать, а они грибы за обедом будут кушать. Хорошая экономия получится, а то у русских в магазинах все дорого очень. Большой и толстый хлеб из тех, что крошится, пятнадцать рублей стоит! Можно все деньги, что заработаешь, в магазинах на еду оставить.

А маленький Бури грибы собирать умеет. Недаром он уже третий год в России живет. Он даже плохие от хороших грибов отличает и знает, какие из хороших – совсем хорошие, русские их «белыми» называют. Хотя если много варить, а потом еще жарить, все грибы становятся хорошие, и разницу между просто хорошими и «белыми» никто не заметит. А вот если он плохой гриб соберет и его покушают, тогда вся бригада умереть может. Поэтому задание у маленького Бури было не простое, а ответственное. Но совсем не такое тяжелое, как бетон ложить. Намного легче.

Отец Бури показал, в какой стороне от русского кишлака под чудным названием Листвянка, где они жили на участке хозяина Василия, лес располагается. Отец у мальчика большой человек, у него даже велосипед имеется. Он сам по поселку ездит и потому все, что вокруг есть, знает: и магазин, и почту, и станцию, и лес. Но велосипед мальчику, чтоб тот до леса доехал, он, конечно, не дал. Да и не умеет Бури ездить на велосипеде. О том, чтобы на нем прокатиться, ему только мечтать приходилось.

Отец сказал: до самого густого леса, где грибов может быть очень много, от ихнего дома ходьбы один час. Туда и иди, прямо. И рукой махнул, в какую сторону.

Вот вчера мальчик туда по грибы и ходил. И позавчера. Затемно домой возвращался, по целому пакету приносил. И повар грибы готовил, и все бригада кушала. И отец Имомали маленького Бури хвалил.

И сегодня, когда солнце еще не встало, а только голубым небо черное окрасило, отец маленького Бури разбудил. До завтрака еще целый час оставался, но отец мальчику большой ломоть русского хлеба дал. Бури хлеб под рубашку сунул и пошел в сторону леса.

Сперва он шагал по поселку. Быстро шел, потому что холодно в одной рубашке-то было и еще он русских милиционеров боялся. Документов у Бури нет, и денег тоже нет, конечно. Поэтому если русские стражники его схватят, то в тюрьму посадят, а потом домой в тюремном поезде отправят. Тогда он отца больше никогда не увидит. Вместе с матерью и сестрами голодать будет. Денег, чтоб в Россию обратно поехать, он точно никогда больше не наберет.

Улицы в поселке были прямые, а дома разные. Были очень красивые и высокие. А попадались маленькие и кособокие, навроде того, в котором их бригада живет. Но они там жили, потому что для русского хозяина Василия большой красивый дом строили. А во многих лачужках, что вдоль улицы стояли, никто не жил. Там окна были щитами заколочены, а участки все деревьями заросли, словно в лесу.

А еще имелись дома не большие и не маленькие, а средние. Дачи называются. Кое-где в них русские и сейчас жили – а чаще нет, потому что уже осень началась и они в Москву вернулись.

Потом маленький Бури перебежал большую дорогу, по которой красивые автомобили ехали, а в них большие русские люди сидели. Затем еще немного поселок продолжался, и из-за заборов большие собаки на мальчика гавкали. А вскоре лес начался.

Наверно, и в нем можно было грибы собирать, но Бури знал, что, если не возле поселка ходить, а уйти подальше, там грибов больше будет.

Лес был чистенький, с опушками и тропинками. А тут и солнышко поднялось. Совсем весело стало. Бури даже запел. Пел он на своем языке, конечно, а песню складывал тут же, на ходу, обо всем, что ему на пути встречалось. «Вот русское солнышко встало… – пел он. – В России холодно… И даже русское солнце такое холодное, что маленького Бури совсем не греет… И земля здесь холодная и плоская. Все такое плоское в России: и поля, и лес… И гор совсем не видно… Все здесь ровное, словно стол… Скучно маленькому Бури без гор…»

Бури полем прошел и в настоящий дикий лес вступил. Здесь уже, наверно, можно было грибы собирать, и он их под деревьями даже видел, но выдержал характер и к ним бросаться не стал. Решил совсем далеко зайти, чтобы очень много грибов было. Чтобы больше получилось, чем вчера, и чем позавчера. Мальчик три полиэтиленовых пакета из дома захватил и решил все их грибами набить, чтобы отец и бригада хорошо покушали и Бури похвалили.

В ближнем лесу ему люди встретились. Одни только русские мужчины, а женщин и детей нет совсем. И даже странно: почему русские мужчины бетон не месят или другую тяжелую работу не делают, а по лесу грибы собирают? Ведь грибы собирать не для мужчин работа, а для маленьких. Ну, и для женщин, конечно.

Бури тех дядек, кто ему в лесу встречался, старался далеко стороной обходить. Чтоб его даже не заметили. Его и не замечали, хотя он бесшумно по лесу не умел ходить. Кусты шуршали и сучки под ногами трещали. Но люди на него внимания не обращали. А про шум думали, наверно, что это лесной зверь шумит.

Но однажды Бури одного дядьку не заметил и почти лицом к лицу с ним столкнулся. Тот под деревом стоял и под корни ему глядел. Грибы, наверно, высматривал. Маленький Бури прямо на него вышел. И был этот русский мужчина большой, в красной майке и с толстыми руками, а на руке синий рисунок. «Татуировка» называется. Он голову поднял и маленького Бури заметил.

Заметил и улыбнулся, но улыбка у него была не добрая, а жестокая, словно он не человек, а опасный зверь, вроде леопарда.

– О, чурка!.. – сказал мужчина.

Попятился маленький Бури.

– А ну, иди сюда! – приказал русский с татуировкой.

Бури не послушался и еще на два шага отступил.

– Иди сюда, я сказал тебе! – заорал мужик.

Тогда мальчик развернулся и бросился через кусты наутек.

– А ну-ка стой! – заорал русский и заругался по-матерному.

Бури не остановился, только сильнее припустил.

Сзади него послышался шум погони. Кусты трещали и ломались, слышался топот и даже тяжелое дыхание.

Маленький Бури понесся не разбирая дороги.

– Стоять! – кричал мужик, задыхаясь. – А то я тебя как ща поймаю, да… – а дальше водопад грязных слов.

Но мальчик останавливаться не стал, а помчался еще быстрее.

Маленький Бури все бежал и бежал, и ему было страшно. И от собственного дыхания и топота ему казалось, что его преследуют.

Наконец он упал с размаху на землю, потому что очень устал и испугался, и заплакал.

– Дяденька, не бейте!.. – всхлипнул он по-русски и зажмурился.

Но никто его и не бил. В лесу было тихо. Погоня отстала. Только птица какая-то лесная – ее, наверно, Бури вспугнул – три раза тревожно прокричала.

Бури обрадовался, что от погони оторвался и его бить не будут. Встал с земли. Слезы со щек вытер. И тут увидел: прямо на месте, где он лежал, торчит изо мха шляпка гриба. Пузатенькая. Бури нагнулся и сорвал его. Точно, самый лучший гриб! «Белый» по-русски называется. Сунул его мальчик в пакет – а как сунул, так сразу и второй гриб увидел.

И начался у Бури праздник. Много он на той поляне грибов собрал.

А в лесу почти темно было, словно вечером. Это потому что вокруг огромные ели росли. Ели – священные деревья русских. Они их зимой из леса в свои жилища приносят и украшают. Но здесь, в грибном лесу, ели были настолько огромные, что ни в один дом, даже в самый высокий, не влезли бы.

А потом мальчик еще дальше в лес ушел, и снова нашел белый. Так и ходил, и собирал, пока не устал совсем. А как устал, сел на пень. Хлеб, что отец ему дал, поел. А потом прилег на опушке на солнцепеке, и, хоть и холодно ему было лежать на земле, уснул.

Проснулся Бури оттого, что совсем холодно стало. Глянул: Аллах всемогущий, солнце-то совсем низко над деревьями висит!.. Вот-вот зайдет, вечер начнется.

Бури схватился, вскочил. Посмотрел: добыча при нем, рядышком. Никто ее не украл. Он всего один пакет набрал, зато полный, и почти одних белых. Теперь домой надо идти. В темноте грибы не пособираешь.

Найденное еще надо до отца донести – чтобы плохие русские люди добычу не отобрали и стражники-милиционеры не задержали. И Бури припустил в сторону русского кишлака Листвянка, где отец и его бригада дом русскому Василию строили.

Путь домой больше времени занял, чем дорога в лес. Пакет тяжело нести было. Вдобавок, как только Бури в ближнем лесу людей замечал, сразу затаивался и пережидал. И они его не замечали. Мимо проходили или на велосипедах проезжали. Хорошо еще, Бури не заблудился. Почти все время правильно назад шел. Он по солнцу умел направление определять – даже если светило уже на ночь спряталось. Куда идти, он как будто душой своей чувствовал.

Когда маленький Бури большую дорогу перешел, машины по ней уже с включенными огнями ехали. А когда по улицам русского кишлака пошел, совсем темно стало. В больших каменных домах, где жили, свет горел. А фонарей на улицах совсем не было. Темнота.

Бури почти побежал, потому что знал, что, когда темнота наступает, отец и бригада работать прекращают и обедать садятся. А он, получалось, к обеду им грибов не принес. Но все равно ведь его покормят, еще со вчера грибы остались, а отец распорядится, чтобы новую порцию кашевар назавтра приготовил. И, может быть, похвалит маленького Бури при всех.

А когда он уже на ту уличку выбежал, где дом хозяина Василия стоял и до отца два шага оставалось, мальчику вдруг странная фигура преградила путь. Он ее в темноте заранее не приметил – и прямо в нее уткнулся. Фигура очень высокая, в каком-то балахоне и лицо капюшоном прикрыто, так что его почти не видно.

– Здравствуй, мальчик, – проговорила фигура по-русски, и голос у нее был странный, не мужской и не женский, а какой-то шелестящий, словно змея шипит.

Бури замер в изумлении.

А фигура продолжала тонким своим голоском:

– Хочешь шоколадку? – и протянула ему огромную плитку шоколада.

Бури и не знал, что такие большие плитки бывают. Как три или даже пять обычных шоколадок, что в магазине возле станции продаются. Даже на вид, в обертке, шоколад был очень вкусным. Мальчик вообще в жизни только один раз шоколад ел и помнил, что это очень вкусно. И он, как увидел лакомство, сразу почти забыл и про отца, и про грибы, и про опасности, которые от русских людей на улицах бывают, и про русских стражников-милиционеров.

– Ну, хочешь? – прошелестела фигура, и длинные пальцы сунули огромную шоколадку прямо под нос Бури. – Я тебе его подарю.

Бури сказал тихо:

– Хочу.

Русский человек сказал тогда:

– Пойдем. Не бойся. Я не сделаю тебе плохого.

И положил руку на плечо Бури.

Рука была очень цепкая, будто у мальчика на плече капкан захлопнулся.

***

Полковник Ходасевич проснулся рано: надо было подготовиться к переезду в Листвянку.

Вчера после ужина он позвонил своему нынешнему куратору полковнику Ибрагимову.

Тот, казалось, звонку полковника обрадовался.

– О, Валерий Петрович! Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами?

– Да вот, на дачу переезжать собираюсь.

– На дачу? Не поздновато?

– Да я, считай, по делу поеду.

– По делу? Какие у тебя появились дела?

– Уголовные, Олег Николаич, уголовные.

– О, Валерий Петрович, да ты никак частным сыщиком на старости лет заделался? Пенсии не хватает?

– Не хватает, Олежек, ох, не хватает… В этой связи одна просьбочка к тебе имеется.

Ибрагимов вздохнул.

– Слушаю. Как же вдруг ты – и без просьб.

– Пробей, пожалуйста, один мобильный номерок. Кому с него звонили – и кто на него звонил. Скажем, в течение последней недели. Начиная с прошлой среды и кончая нынешней.

– А вчерашний день не нужен?

– Нет, только до среды.

– А что в среду с телефоном случилось?

– А он исчез. Вместе с хозяйкой.

– Хорошенькая хозяйка?

– Да. Только семидесятилетняя.

– Понятно… Ох, Петрович, ясна мне твоя просьба, только совсем не входит в круг моих непосредственных должностных обязанностей… Да и незаконно это…

– Будет тебе, Олег!.. Обычные оперативные мероприятия. Милиция с того же начала бы. Если б менты, конечно, взялись тетеньку искать.

– Ладно, Валерий Петрович. Диктуй номер. Сделаю. А как сделаю, отзвоню.

– Да, и еще. Я человек от техники далекий, поэтому не знаю, но… Можно ли узнать, где, в каких краях данный телефон за эту прошедшую неделю побывал?

– Можно, Петрович, в наше время для техники ничего невозможного нет. Если, конечно, с указанного телефона звонили.

– Пожалуйста, Олежек, сделай все побыстрее.

Этот звонок оказался единственным мероприятием, которое совершил по новому делу полковник в пятницу.

…В субботу он проснулся рано, на удивление бодрым и даже вдохновленным. Пока брился – умывался – завтракал, по традиции смотрел (или слушал) телевизор на кухне.

В утренних теленовостях сообщили об очередной криминальщине, до сих пор невиданной в родимых осинах.

Жертвами бандитов становятся одинокие дамочки на иномарках. На светофоре к лимузину подруливает мотоцикл с двумя супостатами в черных шлемах. Один разбивает стекло и выхватывает с сиденья дамскую сумочку. Второй жмет на газ. Женщина не успевает опомниться, как мотоцикл с добычей уносится вдаль. Пострадавшая не может опознать нападавших, мотоцикл без номера, грабители в черных костюмах и глухих тонированных шлемах. Имел место десяток аналогичных эпизодов. Судя по тону комментаторов, явные висяки.

Валерий Петрович подумал, что самый эффективный способ поимки бандитов – на живца. За руль старенькой иномарки посадить девушку-опера с хорошей физической подготовкой и оружием. Где там случилось большинство преступлений? На Кутузовском? На Ленинградке? Вот и пусть барражирует наживка по Кутузовскому и Ленинградке. Бок о бок, не отставая ни на шаг, девушку-подставу надо сопровождать. В неприметную машину посадить опергруппу. Когда преступники клюнут, опера в момент похищения заблокируют мотоцикл грабителей и произведут задержание…

Впрочем, мнение полковника по данному делу – как обычно в последнее время – никого не интересовало. Никто в его совете не нуждался. Однако сегодня утром сия мысль его больше не язвила, не раздражала. Наверно, оттого, что теперь у него появилось дело.

Елена, дочь пропавшей, позвонила в десять ноль–пять. Сказала, что маменька по-прежнему не нашлась, и подтвердила, что они с супругом заедут за Ходасевичем, как договаривались, в одиннадцать.

Машина пришла с десятиминутным опозданием. Полковник спустился с дорожной сумкой в руках. Последний раз она пригодилась ему, когда он ездил в город Костров выручать падчерицу Татьяну из настоящего шпионского дела[3].

Когда Валерий Петрович шел по лестнице, то поймал себя на мысли, что беззаботно насвистывает.

***

Она знала, что зависть – грех. Один из смертных грехов. Но ничего не могла с собой поделать. И все равно продолжала завидовать.

Люба завидовала своим более удачливым коллегам. Особенно тем, с кем была знакома лично. Как могло получиться, что этот бездарь Конюхов известен всему миру? А Гурам – миллионер и уставил всю Москву и весь свет своими отвратительными железными монстрами?..

А она – по-настоящему талантливая, та, кому все преподаватели в училище единогласно предрекали великое будущее, известна лишь единицам – ценителям и знатокам! Что же это за публика такая?! Почему за ужасные лакированные портреты Новожилова люди готовы платить сотни тысяч, а на полные жизни и огня работы Любы жалеют и несчастной тыщонки?

Какая отвратительная несправедливость!

Ведь она пишет лучше! Лучше, чем все эти бездари – выскочки – миллионеры! Лучше, чем каждый из них и все они, вместе взятые. Это она и сама видит. И настоящие друзья – те, кто все-таки, несмотря ни на что, остался рядом с нею – об этом, не чинясь, ей говорят.

Но разве ее вина, что она работает в неброской реалистичной манере? Что на дух не переносит выпендреж и эпатаж? И считает, что все эти концептуалисты, соц– и поп-артисты – не кто иной, как доморощенные фигляры? Разве ее вина, что никогда она не умела примазываться к власть имущим – ни раньше к коммунистам, ни к нынешним толстосумам? И никогда не вякала против Советской власти – ни в своих произведениях, ни устно или письменно, и потому во время русского бума конца восьмидесятых – начала девяностых ей не удалось стать по-настоящему продаваемой и популярной на Западе? Разве она виновата, что никогда ее творческую судьбу не сопровождали скандалы? Выпивки не в счет, пьянка – тьфу, подумаешь, невидаль, разве пьянка, сколь угодно забубенная, в России скандал?!

Поневоле пожалеешь, что ей не дали уйти из жизни тогда, в семьдесят четвертом. Молодая девчонка, трагически погибшая на взлете, в расцвете первого таланта – разве это не замечательное начало для настоящей легенды (без каковой, как известно, не существует ни одного подлинного художника)? У-у, тогда бы, конечно, ее работы продавались. Цены взлетели бы до небес. Правда, ей самой от того было бы уже ни холодно ни жарко. Но, как цинично говорил ее проклятый первый возлюбленный: ради признания можно немного и пострадать…

Может, зря она завязала с выпивкой? Пьянка привносила в жизнь интерес, веселье, живость, необузданность… А сейчас… Жизнь тянется, словно клейстер. И ничего не происходит. Ну, еще одну картину она напишет. Еще одну тощую стопочку долларов за нее получит… А может, и нет…

А может, развязать? Как раз сегодня и повод есть… Все-таки у нее нынче день рождения. Правда, дата совершенно страшная. Ее вслух и выговорить-то тяжело, эту цифру. Никогда Люба не думала, что ей столько лет когда-нибудь будет. Мерзкая цифра. Звучит, словно жужжание пчелы. Или шипение крокодила: «Пятьдесят три».

«Развяжи, развяжи!» – спохватился от нечаянной мысли внутренний бесенок и стал подзуживать, прямо-таки подталкивать под руку. Воспоминание о вкусе коньяка на мгновение затуманило голову. Примнилось, как глоток обжигает рот и нёбо, горячим комком падает в желудок и расплывается в нем теплой волной, расслабляет мышцы, затуманивает голову.

Господи, насколько легче живется, когда ты под газом! И с мужиками отношения как-то сами собой выстраиваются. И в холстах (хоть и труднее становится их писать) появляется какая-то (как говорил все тот же незабвенный возлюбленный) живинка и необычинка. От алкоголя даже зависть растворяется, перестает язвить изнутри и мучить.

Зависть… Да, зависть… Время от времени она просто сжигала Любу.


Она завидовала не только коллегам. А подруги?

Сначала, по молодости, она терзалась завистью по отношению к тем, кто выходил замуж за красивых, богатых или перспективных. Потом, когда стала постарше, – уже завидовала всем, кто хоть с кем угодно свадьбу играл. И пусть в жизни Любочки бывали прекраснейшие мужчины, и она с ними изведала настоящее счастья, но мужа, настоящего, законного, постоянного, так и не случилось. А последние годы вообще приходилось вековать одной. В этой паршивой, холодной, деревенской Листвянке.

И тем, с кем она жила здесь рядом, Любочка тоже завидовала. Соседей вокруг она презирала, улыбалась им – а зависть исподволь точила ее сердце.

К примеру, Василий – тот сосед, что через Аллочкин участок находится. Откуда у него такие деньжищи, чтобы нанять целую бригаду таджиков и строить огромный – судя по фундаменту – домище? Бизнесмен, блин!.. Еще лет десять назад был голодранцем – кассетами на рынке торговал. А сейчас разгулялся…

А ближайшая соседка Аллочка? Она неплохая баба, но почему же ей в жизни далось все, а Любочке не досталось ничего? Почему у нее участок двадцать пять соток, а у Любы – вполовину меньше, всего двенадцать с копейками? Почему у Алки дом в Листвянке со всеми удобствами, паровым отоплением и ванной, а ей, Любе, круглый год приходится печурку топить? И ходить в баню мыться? А ведь Аллочка даже не все время на даче живет (или уже – жила?), как Любочка, а только летом! За что ей, спрашивается, такие привилегии?

К тому же у Аллы и семья есть. (А у Любочки никого!) И дочка каждый уик-энд приезжает, и зять. Зятек, конечно, паршивый. Дрянцо человек. Уж Любочка это хорошо узнала. На своей шкуре. Однако все равно – и крыльцо, если надо, поправит, и яблони обрежет. И еще у Алки внук есть – хороший парень вырос, у них обеих на глазах, радовал их обеих, лепетал, играли они с ним… А теперь, как подростком стал и усы пробились, к Любочке даже не заходит, а с бабушкой все равно готов целыми днями разговоры разговаривать…

Правда, конечно, мужа у Аллочки не стало… Пятнадцать лет как не стало… А какой замечательный мужик был! Уж Любочка-то знает… Судьба мужа – вот причина, по которой соседке можно сострадать. И пожалеть ее. И даже меньше завидовать…

А может, нынешняя пропажа Алки связана с судьбой Иван Иваныча? Но как? Как это вообще может быть?

Теперь Алла исчезла… И сразу скучно стало и одиноко… Странное дело, с тех пор как соседка исчезла, Любочке слегка полегчало. И даже всеобъемлющая зависть ко всему миру, постоянно царящая в душе, чуть-чуть съежилась.

Как хорошо-то!

Слава богу, что Алки больше нет!

***

Работодатели Ходасевича ждали его у машины втроем. Помимо давешних Лены и Стаса присутствовал парнишка лет двадцати с неуверенными усиками и бородкой. Юноша был похож на обоих родителей. Уши его были заткнуты наушниками.

– Наш сын Иван, – представила юнца мамаша. В ее глазах полыхнула затаенная родительская гордость. – А это Валерий Петрович, полковник, – завершила она процедуру знакомства.

Молодой человек, явно не страдающий излишними комплексами, вынул наушники и спросил:

– А вы что, реально, типа, частный сыщик?

Ходасевич ответствовал нейтрально:

– Да.

– Ух, круто! – восхитился юноша. – Будете бабуську искать? Круто!

Мамаша тут же осадила его:

– Иван! Что за жаргон?! Ты знаешь еще какие-нибудь слова для выражения положительных эмоций, кроме «круто»?

Юнец ответил кротко:

– Знаю.

– Тогда тебе следует применять приличные синонимы – по крайней мере, в разговоре со взрослыми людьми.

– Хорошо, мам. Кул[4]!

Немедленно за тем молодой человек всунул в уши наушнички плеера и включил полную громкость. Отгородился от родителей, взрослых вообще и от мира.

Махнув рукой на эскападу Ивана, Елена обратилась к Ходасевичу, округлив глаза:

– Вы знаете, Валерий Петрович, вчера, после того, как побывали у вас, мы, по вашему совету, заехали на квартиру к маме. И, представляете, нам показалось, что в мамино отсутствие ее кто-то посетил!

– Вот как? Из чего вы это заключили? Из квартиры что-то пропало?

– Слава богу, нет. Все на своих местах – и техника, и мамина шубка, и другие вещи. Но, вы знаете, у меня такое чувство, что туда проникал кто-то посторонний. Не могу вам в точности сказать, откуда оно появилось.

– У кого имеются ключи от квартиры вашей матери?

– Один комплект всегда был при ней.

– Вы нашли его на даче после ее исчезновения?


– Нет… Не помню… Наверно, мы забыли посмотреть…

– Раз вы побывали в квартире Аллы Михайловны – значит, у вас имеются запасные ключи?

– Да, они находятся у меня.

– У вас лично?

– Ну, я не держу их постоянно при себе… Но обычно они лежат в Москве, в нашей квартире.

– Мог ими воспользоваться кто-нибудь из домашних? Без вашего ведома? И посетить квартиру Аллы Михайловны?

Муж Стас во время разговора устраивал в багажнике сумку Валерия Петровича. Когда он разогнулся, Ходасевичу показалось, что супруг слегка покраснел. Сын, отгородившись музыкой, в разговоре не участвовал.

– Н-ну, я не знаю… – тут и мамаша тоже покраснела. – Ключи лежат в моем ящике, но я не делаю тайны… Стас! – прервала она саму себя. – Ты брал ключи от маминой квартиры?

Муж отвечал резко – в некоторых случаях лучшей защитой бывает нападение:

– О чем ты говоришь, Лена? Зачем они мне?

Мамаша толкнула сына в плечо:

– Иван!

Полковник сделал отстраняющий жест.

– Не надо ничего спрашивать. Он в любом случае ответит «нет». Давайте-ка мы с вами лучше проедем в квартиру вашей маменьки. Прямо сейчас.

Елена немедленно ретранслировала команду полковника:

– Стас, ты что-то закопался, заводи! Поехали к маме.

***

Исчезнувшая Алла Михайловна проживала, по столичным меркам, недалеко от полковника: на улице Радужной, в одном из кирпичных домов постройки середины пятидесятых. Стас припарковался в тихом дворе, в окружении помойки, «ракушек» и тополей.

Ходасевич скомандовал:

– Я попрошу мужчин остаться в машине, а мы с вами, Елена, поднимемся в квартиру.

Муж спросил с кривой ухмылочкой:

– С какой стати именно вы?

Кажется, он напрягся в виду намечающегося визита супруги в дом тещи.

Валерий Петрович пояснил:

– Чтобы не толпиться и не оставлять лишних отпечатков.

Елена глянула на благоверного со значением. Кажется, она безоговорочно признала верховенство полковника в сложившемся микроколлективе.

Они вдвоем поднялсь по широкой лестнице – лифта в доме не было. Странно, но в голове Валерия Петровича вдруг вспыхнули сексуальные ассоциации. Может, потому, что мощные бедра Елены, возглавлявшей шествие, колыхались как раз перед носом Ходасевича. По случаю выезда на дачу она надела обтягивающие спортивные штаны «адидас» и кроссовки. А еще на полковника нахлынули неконтролируемые воспоминания. Сколько раз по молодости вот так, тайком, чужие жены вели его средь бела дня в свои квартиры…

Они поднялись. Остановились у двери. Валерий Петрович сделал знак Елене: не спешить. Осмотрел замок.

Насколько полковник разбирался в вопросах тайного проникновения в жилище, замок в квартиру исчезнувшей взломан не был. Если его и открывали посторонние – то, скорее всего, ключом.

Ходасевич дал знак: можно отпирать. Пока Елена возилась с ключами, он тихо спросил:

– Когда ваша мама приезжала сюда в последний раз?

– По идее, она не бывала в квартире с момента ее отъезда на дачу – то есть с майских. Я сама получала ее пенсию и отвозила ей.

– А вы, Елена, навещали мамину квартирку?

– Нет, зачем? Цветы поливать не надо – она их все забрала с собой. Домашних питомцев у нее нет.

– А Иван здесь бывал? Или, может быть, даже Стас?

– Я об этом ничего не знаю. Мне они, во всяком случае, не докладывали. А вы… Что ж, вы можете применить к ним допрос четвертой степени устрашения.

Они вошли в квартиру. В прихожей было полутемно.

Полковник приказал:

– Сядьте куда-нибудь и не путайтесь под ногами.

– Хорошо.

Елена – сама по себе, очевидно, властная – с видимой покорностью выполняла команды Валерия Петровича. Вероятно, именно возможности подчиняться ей не хватало в жизни.

Квартира оказалась небольшой и по-стариковски уютной. Однако в ней имелось по-молодежному большое количество современных приборов. На кухне – микроволновая печь. Там же размещалась стиральная машина-автомат. В гостиной располагались DVD-плеер, CD-проигрыватель и даже компьютер. Все приборы были не новыми и, пожалуй, самыми дешевыми из тех, что есть на рынке, но тем не менее… И еще чувствовалось – по особому затхлому воздуху – что в квартире давно никто не жил.

А к тому же возникало ощущение, что кто-то недавно здесь побывал.

Здесь явно что-то искали.

Причем не наскоро – как это делают обычно квартирные воры: ломая замочки шкафов и вытряхивая на пол содержимое ящиков. В квартире, похоже, орудовали не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Особо не скрывались, но и не старались, чтобы проникновение и обыск остались совершенно незаметными. Тем, кто хозяйничал без спросу в квартире, кажется, было наплевать на последующую реакцию хозяйки. Плохой знак, подумал Ходасевич. Возможно, они уже знали, что её нет в живых.

На полу в кухне под столом валялся шуруп. Полковник, кряхтя, присел на корточки и поднял его. Судя по поблескивающей резьбе, его выкрутили совсем недавно. А декоративная решетка, загораживающая воздуховод, была небрежно привинчена на три оставшихся шурупа.

Валерий Петрович заглянул внутрь кухонной стенки. Достал несколько железных банок с сахаром и крупой. Налетчики явно в них рылись. Об этом свидетельствовала взбудораженная поверхность сыпучих пищевых продуктов и следы манки вперемешку с гречкой на кухонном столе.

Слой пыли на туалетном бачке был смазан по краям. Похоже, кто-то снимал крышку и проверял, нет ли внутри доморощенного тайника.

Ходасевич вернулся в комнату.

Дочь пропавшей как паинька сидела на диване и задумчиво озирала стену.

Там имелся целый иконостас из фотографий. На всех снимках была изображена женщина, похожая на Елену, однако совсем худая. Очевидно, то была исчезнувшая Алла Михайловна.

Карточки были любопытны тем, что дама на них позировала вместе с известными людьми. Иные фото украшали автографы и несколько теплых слов от знаменитости. Полковник узнал на снимках Ростроповича и Вишневскую, Стейнбека, Аджубея, Ван Клиберна, Елену Образцову. Все они улыбались в объектив, а рядом с ними притулилась, греясь в лучах их славы, молодая Алла Михайловна.

Не отводя взгляда от фотографий, Ходасевич негромко спросил:

– У вашей матери могли быть какие-то ценности?

– Ценности? Какие?

– Я не знаю. Золото. Драгоценные камни. Крупные суммы денег. Неизданные рукописи или ноты. Секретные чертежи.

– Чертежи?!

– Успокойтесь, это шутка.

– Нет, ничего такого.

– А могли вы не знать об этом?

– Я? Да что вы! Вся ее жизнь – у меня на виду.

Валерий Петрович хотел возразить, что мы порой даже не представляем, какие тайны могут скрывать наши домашние, но передумал. К тому же Елена его опередила. Расширившимися глазами она посмотрела под рабочий стол. Ахнула:

– Компьютер!

– Что?

– Смотрите: кто-то вскрывал компьютер.

И в самом деле: крышка от системного блока валялась на полу. Внутренности компьютера были видны в своих ячейках.

– Вы в компьютерах разбираетесь? – спросил полковник.

– А вы?

– Я не очень.

– А я – только как юзер, как наш Ванечка говорит. Пользователь то есть.

– Не заметили, ничего из устройств компьютера не пропало?

Елена подошла поближе, вгляделась. Потом пожала плечами.

– Не понимаю я в этом ничего. Я же, – добавила она с усмешкой, – пользователь не продвинутый.

– Компьютер дорогой? Новый?

– Ему года три, не больше. Мы его ей отдали, когда Ивану новый купили.

– Когда вы лично были тут, в квартире, последний раз?

– Я? Да не считая вчерашнего дня, последний раз была здесь перед майскими, когда мы маму на дачу перевозили.

– А ваши мужчины, Стас и Иван, могли в «персоналке» копаться?

– Надо, конечно, их спросить… Но зачем? Ехать сюда, чтобы деталь какую-то снять…

– Вы собираетесь заявлять в милицию, что в эту квартиру, возможно, кто-то проникал?

– А вы думаете, надо?

– Не могу в данном случае ничего вам советовать. По закону надо.

– Но это поможет найти мою мать?

– Возможно, да. А может быть, нет.

Елена решительно махнула рукой:

– Нет. Не будем время терять. А то они разведут там бодягу…

И добавила со значением:

– Мы, полковник, доверяем вам.

***

В Листвянку ехали долго.

Валерия Петровича загрузили, ввиду особо больших его габаритов, на переднее сиденье новенького «Мицубиси Лансера». Стас, сидевший за рулем, явно гордился своей новой машиной. Его супруга Елена, судя по высокомерным характеристикам, что она порой раздавала соседям по автомобильному потоку, – тоже.

Сначала долго тащились по проспекту Мира и Ярославскому шоссе. Потом вырулили на МКАД. Супруги пояснили: в Листвянку можно ехать и «огородами», по Ярославке, – но на том шоссе обычно дикие пробки, особенно субботним утром, поэтому лучше добраться до «Щелчка».

Однако двухрядное Щелковское тоже оказалось перегружено дачными лимузинами. Слишком много народу собралось провести последние погожие деньки на дачах и прочей природе.

Ходасевичу даже пришлось извиниться перед работодателями и покурить в открытое окно.

По ходу дела он попросил Елену рассказать об исчезнувшей Алле Михайловне.

Дочь воодушевилась. Она явно тепло относилась к своей матери.

– У моей мамы – необычная профессия, – начала Елена. – Правда, сейчас, когда развелись эти цифровые фотокамеры и «фотошопы», она оказалась никому не нужна. Счастье, что мама успела на пенсию выйти… Итак, товарищ полковник, – лукаво сказала Лена, подавшись вперед с заднего сиденья и дотронувшись до плеча Ходасевича, – у вас есть шанс продемонстрировать свои аналитические таланты. Можете угадать, кем работала моя мать?

Валерий Петрович ответствовал с переднего сиденья:

– Думаю, да. Она была ретушером.

Елена победоносно посмотрела на сидящего рядом сына. Впрочем, сей горделивый взгляд остался втуне, так как Ваня целиком погрузился в музыку из своих наушников.

– Как вы догадались?

Полковник усмехнулся:

– Элементарно, Ватсон. Особенно, если учесть ваше предисловие по поводу цифровых камер, сделавших ненужной ее работу. К тому же в квартире вашей мамы висит фотография Аджубея[5]. С автографом. Как он там, бишь, писал? «Той, кто мои тяжелые черты смогла смягчить почти до красоты».

– Вы знаете Аджубея?

– Да. Даже немного лично.

– И вы совершенно правы, Валерий Петрович!

Стас саркастически улыбнулся – а доверие дамочки к Ходасевичу выросло до неземных высот.

– Моя мама действительно была ретушером. Она сперва в «Известиях» двадцать лет проработала – оттуда фотографии со знаменитостями в ее доме. Потом перевелась в «Советскую Россию», а потом, когда эта газета в перестройку очень провокационную позицию заняла, ушла в «Московские новости». Сорок лет в строю!.. Коллеги ее очень любили, уважали. Она ведь настоящим художником была. И руководство всегда тепло к ней относилось. Работа у нее была незаметная, но важная. Это сейчас – чик, чик на компьютере, и любая уродина может выглядеть, как супермодель. А раньше все вручную. Так кропотливо! Тончайшей кисточкой, тушью, рейсфедером рисовали. Бритвочкой подчищали… И ведь надо было сделать так, чтобы человек на фотографии, с одной стороны, и похорошел, как тот Аджубей на снимке, и чтобы на самого себя остался похож. Чтобы его узнать можно было. А сколько возни с сильными мира сего!.. Как Брежнева разрисовывали, Хрущева!.. Горбачеву его пятно родимое на лбу замазывали… А уж при Сталине что было!.. Слава богу, мама те годы не застала, но рассказывала мне, сколько тогда страху ее коллеги натерпелись…

– Давно она на пенсии?

– Уже больше десяти лет, с девяносто третьего года. Сначала очень переживала, что осталась не у дел – а потом привыкла. Лето на даче проводила, Ванечку нашего воспитывала. И зимой у нас дома подолгу жила, чтобы Иван был обихожен, не шлялся по улицам с ключиком на шее.

От Валерия Петровича не укрылось, что лицо Стаса, сидящего с ним рядом за рулем, во время рассказа о теще закаменело. На нем появилось презрительное и брезгливое выражение.

После первых километров, когда тащились еле-еле, движение наконец-то разогналось. Машина, в потоке других, помчалась скоренько. Ходасевич прикрыл окно. За стеклом мелькали заборы придорожных поселков и зеленые, с вкраплением золота, деревья.

Вскоре свернули со Щелковского шоссе. Второстепенная дорога запетляла мимо дачных поселков, воинских частей, автобусных остановок и павильонов-магазинчиков. Затем еще пара поворотов, мелькнул указатель «ЛИСТВЯНКА».

Асфальтовая дорога, несколько «лежачих полицейских», затем поворот на крохотную улочку – скорее тупик. Машина на первой передаче покачалась на кочках, проскребла днищем траву – и замерла у синего забора.

– Приехали, – объявила Лена. – Добро пожаловать, товарищ полковник.

Глава 3

Вновь прибывшие еще не успели перетащить из машины в дом все пожитки, как на участке появилась худенькая немолодая женщина, похожая на обезьянку. Она была одета по-дачному. Женщина бросилась в объятия Лены. Стас лишь сухо кивнул ей и отвернулся. Самым гостеприимным из всей семьи неожиданно оказался Иван. Он даже соизволил вытащить из ушей наушники и радушно приветствовал соседку:

– Здравствуйте, тетя Люба!

Но сама Люба, мимоходом поприветствовав Ваню и Стаса, более всего внимания уделила Елене. Она обнимала ее и нетерпеливо приговаривала:

– Ну, как мама? Что с ней?

– Все так же. Ничего нового.

– Господи! Бедная Алла!

Ходасевич заметил, что на глазах соседки выступили слезы.

Полковник не вмешивался в дачную суету первых минут прибытия. Стоял спокойно у машины и наслаждался первой загородной сигаретой. Исподволь обозревал окрестности.

Участок пропавшей Аллы Михайловны казался даже больше, чем заявленные ее дщерью двадцать пять соток. Может, оттого, что имел правильную, почти квадратную форму. А может, потому, что на нем не нашлось места огородным культурам – практически вся земля была засеяна тщательно подстриженной травой. Имелись лишь две-три свежеперекопанные под зиму грядки и пара клумб. На них желтым и белым горели хризантемы и гортензии. Кроме того, вокруг дома – на крыльце и перилах, на пеньках и дровяных чурбачках стояли ящики и кадки – очевидно, вывезенные с городской квартиры. В них алели бегонии и герани, синели кусты гелиотропа.


Дом окружали настоящие лесные деревья: несколько великанских сосен, пара огромных сумрачных елей. Рос здесь и молодой, весь зеленый, дубок и две-три березы с желтыми прядями в своих пышных гривах. Раскинул ветви строй из трех яблонь – упавшими плодами была усеяна вся трава.

На фоне гигантских сосен и елей дом Аллы Михайловны смотрелся совсем маленьким. Построен он был, очевидно, в пятидесятые – если не тридцатые – годы, по моде тогдашней дачной архитектуры. С трех сторон его обрамляла гигантская застекленная терраса. Из черепичной крыши торчала высокая блестящая труба. Когда-то дом был крашен синей краской, которая уже изрядно выцвела, а кое-где даже облупилась. Впрочем, обширное крыльцо было подновлено и заново окрашено. При всем настороженном отношении полковника к любым проявлениям загородной жизни ему неожиданно здесь понравилось. Даже сквозь затяжки вонючим «Опалом» чувствовалось, сколь свеж и чист, не в пример московскому, местный воздух.

Соседка, явившаяся к Лене узнать о судьбе Аллы Михайловны, за разговором не забывала бросать на Ходасевича взгляды, исполненные жгучего любопытства. И Елена сочла нужным представить его – так, как они заранее, еще в машине, договорились:

– Это друг нашей семьи, Валерий Петрович. Он частный сыщик и будет заниматься делом мамы. Валерий Петрович поживет в нашем доме несколько дней – столько, сколько понадобится.

Соседка – лицо в сеточке мелких и крупных морщин, в красных пятнышках и мешочках – одарила полковника откровенно восхищенным взглядом.

– Вот как? Вы сыщик? Очень интересно.

Она протянула ему сухую руку.

– Меня зовут Люба. Люба Перевозчикова. Я художница и соседка этой замечательной семьи.

Ходасевичу ничего не оставалось делать, как пожать жилистую женскую кисть с сильными пальцами.

– Добро пожаловать в Листвянку, – добавила художница, продолжая жадно рассматривать лицо полковника. – Мой участок здесь рядом.

Люба махнула в сторону невысокого штакетника, в котором имелась калитка.

– Милости прошу ко мне в гости. В любое время. И обязательно, непременно приходите сегодня. Все вместе. Я буду рада вас видеть. Ты не забыла? – обратилась она к Елене.

– Несмотря ни на что, нет. Подарок тебе давно куплен.

– А вы, Валерий Петрович, – повернулась Любочка к Ходасевичу, – приходите без всякого подарка. Почту за честь видеть вас у себя. У меня сегодня день рождения, – пояснила она и добавила кокетливо: – Только, ради бога, не спрашивайте, сколько мне лет!.. Я по старой традиции приглашаю в этот день всех-всех своих дачных соседей. – И сказала после паузы с долей интимности: – А вы ведь теперь тоже мой сосед.

Затем художница громко обратилась ко всем прибывшим:

– В три часа я всех вас жду. И тебя, Стас. И тебя, Ванечка. Ну, я побегу. Еще дел невпроворот.

– Я зайду к тебе пораньше – помочь, – проговорила вслед соседке Лена.

– О, замечательно, давай, – бросила через плечо Любочка.

***

Жилище Аллы Михайловны оказалось небольшим, но весьма уютным. Добрую половину дома занимала застекленная веранда. Осеннее солнце заливало ее желтым светом. На веранде имелись старинный буфет и радиола шестидесятых годов прошлого века. Огромный дубовый стол был придвинут вплотную к громоздкому дивану. Веранда не отапливалась, но сентябрьское солнце успело прогреть помещение.

В отапливаемой части дома имелись две крошечные комнаты. В дальней – очевидно, принадлежащей Алле Михайловне, – пахло сердечными лекарствами и старостью. Небольшой иконостас, полный новодельных икон; вдовья кровать, телевизор, книжные полки с дешевыми романами…

Во второй комнате размещалась двуспальная кровать, шифоньер и еще один телевизор, побольше. Здесь, похоже, проживали Стас и Елена, когда наведывались к матери.

– Выбирайте, какая из комнат вам больше по душе. Мы-то со Стасом сегодня вечером уедем – у нас дела в городе. А Ванечка заночует на веранде и уедет завтра на электричке. Еду я вам оставлю в холодильнике – а может, кое-что успею приготовить. Я накупила всего вдоволь. Пойдемте, Валерий Петрович, я покажу вам, как обращаться с котлом, с водой и другой нашей техникой.

Они осмотрели котельную, совмещенный санузел с душевой кабиной. Малюсенькая кухня была оснащена по-городскому: электроплитой, микроволновкой и посудомоечной машиной.

Елена демонстрировала Ходасевичу покои с плохо скрываемой гордостью:

– Ванную и котельную к этому дому мы сами пристроили, вдвоем со Стасом. Когда поселок газифицировался – еще в советские времена. Как мы материалы тогда доставали – это отдельная песня. Но зато когда мама на пенсию ушла – смогла поселиться здесь со всеми удобствами… Ну, устраивайтесь, а я побежала к Любочке помочь на стол накрыть. Приходите к трем, вместе со всеми. И не вздумайте манкировать – обидите и меня, и Любу.

– Здесь где-нибудь магазин есть?

– А что вы хотите купить?

– Неудобно являться в гости с пустыми руками.

– Да что вы, Валерий Петрович! Я приготовила Любе подарок – как бы от всех от нас.

– И все-таки?

– Но вы имейте в виду: Любочка сейчас совсем не пьет. Поэтому – никаких бутылок. У нее и день рожденья будет безалкогольным.

– Я учту.

– Все магазины, а также почта и аптека, у нас в Листвянке расположены на станции. А дойти туда просто: наша улочка тупиковая. Если пойдете из калитки направо – через два дома уткнетесь в забор. Поэтому отправляйтесь налево – и через два дома выйдете на центральную улицу, асфальтированную, она называется Советская. Мы по ней ехали. По ней шагайте направо. И никуда не сворачивайте. Минут через пятнадцать упретесь в станцию. Там центр здешней цивилизации.

– Благодарю вас.

– Что ж, идите, если вы не устали с дороги. Только на цветы для Любочки не тратьтесь: она терпеть не может, когда ей срезанные цветы дарят. «Зачем, – говорит, – деньги переводить. У меня их на участке полно».

***

Полковник вышел за калитку, закурил по-новой и задумался.

«Итак, вечером в среду Алла Михайловна куда-то отправилась. Отсутствовать она собиралась явно недолго, потому что ничего не сказала вездесущей соседке и оставила ключи от своей избушки у порога под половичком. Если, конечно, Любочка – а она, кажется, большая хитрованка, эта пятидесятилетняя кокетливая Любочка! – не врет… Допустим, что она не врет… Куда Алла Михайловна могла собраться на ночь глядя? На станцию – в магазин или в аптеку? Хватилась, что нет хлеба или кончились лекарства? Самое простое объяснение часто бывает самым верным… А по пути она что-то увидела. Или ей кто-то встретился… И эта встреча оказалась для нее роковой…»

Ходасевич затворил калитку. Налево, в перспективе улочки, виднелась пересекавшая ее асфальтовая дорога. Время от времени по ней проезжала легковушка или грузовик, проносился велосипедист. То была пресловутая Советская – главная улица поселка. Она казалась оживленной в отличие от того тупичка, куда выходила калитка Аллы Михайловны.

Если с пенсионеркой случилось неладное, велика вероятность, что на нее напали не на людной трассе, а именно здесь, в тупике. Тут ни души, а в пору, как она вышла из дома, уже и смеркалось к тому же.

От долининской калитки Ходасевич повернул не налево, в сторону бойкой (по дачным меркам) Советской, а направо, в сторону тупика. Шел он медленно, внимательно глядя под ноги и по сторонам. Улочку никогда не мостили, и под ногами расстилались вперемешку разбитый щебень, трава, лужи. Она оказалась столь узкой, что на ней едва ли могли разъехаться две автомашины.

Через пятнадцать шагов кончился синий, линялый, слегка завалившийся забор, ограждавший участок Аллы Михайловны. Следом начинался деревянный забор коричневого цвета. Он оказался раза в полтора выше, и был стройным, новеньким. Большие аккуратные буквы на нем гласили: «Ул. Чапаева, д.6». Кусты вдоль коричневого забора не росли, трава была аккуратно пострижена. А вплотную к забору стоял ни много ни мало джип «Рейнджровер».

Из-за забора донеслась гортанная речь. Полковник прислушался. Кажется, говорили по-таджикски. Этот язык Ходасевич в отличие от большинства европейских знал весьма приблизительно. Ухо выхватило пару знакомых слов. «Мальчик…» Потом еще одно: «не вернулся». Ответом на них была тирада, в которой полковник не понял ни слова. Он еще немного послушал, но это ровным счетом ничего не дало, а вскоре таджикский разговор стих. Донеслось гудение бетономешалки и скрежет и шлепки лопат.

Коричневый забор, за которым хозяйничали восточные люди, тянулся долго, шагов семьдесят, и сменялся оградой серого цвета. На сером висела аккуратная чеканка: «Улица Чапаева, дом 7–8». В отличие от предыдущего хозяина здешний жилец отнюдь не заботился о примыкавшей к его участку территории. Она вся заросла кустарником и березовым подростом. За забором тоже виднелись беспорядочно стоящие, словно в лесу, деревья. Где-то в глубине участка сквозь них проглядывал силуэт старого дома. Надо поговорить со здешним жильцом, сделал себе зарубку на память Ходасевич.

Участок «7–8» являлся тупиковым. Серый забор совершал излом, преграждал улицу, тянулся поперек нее, а затем поворачивал опять под прямым углом обратно и подковой продолжался по противоположной стороне. Неизвестно, какую в точности площадь занимал данный блатной участок, но очевидно было, что хозяева землю свою не ценят: насколько мог видеть полковник из-за серого забора, вся территория заросла лесом.

Валерий Петрович развернулся спиной к тупику, лицом к видневшейся вдали оживленной улице Советской. Посмотрел на следующий участок, по правую руку от него. Там продолжалось лесное буйство. Но если предыдущее владение, гигантское тупиковое «7–8», имело, несмотря на заросли за забором, все-таки отчасти обустроенный вид, то следующее (очевидно, с адресом «Чапаева, 5») оказалось полностью заброшенным. Гнилой забор покосился. Одна из его секций валялась на земле. Прямо за нею на участке высилась импровизированная свалка. В огромной куче валялись пластиковые пакеты с мусором, пустые бутылки, старые оконные рамы и даже скелет «Запорожца». Среди деревьев виднелся нежилой дом – окна частью выбиты, кое-где заткнуты фанерками или старыми подушками.

Однако из трубы – вероятно, от буржуйки – тем не менее курился дымок. Вполне вероятно, брошенное жилище облюбовали бомжи.

Следующий участок по нечетной стороне – если следовать по направлению к оживленной дороге – носил номер три. Он находился через улочку от владений пропавшей Аллы Михайловны – ровно напротив. Его ограждал самый внушительный в переулке забор – бетонный, вышиной около четырех метров. Верх забора был украшен железными пиками, выгнутыми наружу. Ограда тянулась по фасаду, а также со стороны соседского, заброшенного участка. Что происходило за нею, какие строения и сооружения скрывали негостеприимные стены, разглядеть не было никакой возможности. Вдобавок передняя часть забора выступала вперед от установленной линии домов едва ли не на два метра, превращая в этом месте и без того неширокий переулок Чапаева в узкую тропинку.

Калитки в бетонном заборе не было – лишь въезд в гараж, огражденный автоматическими стальными воротами. Над въездом угнездилась малоприметная видеокамера наружного наблюдения. Ходасевич подумал, что было бы любопытно посмотреть, что она записала во второй половине дня в минувшую среду.

И, наконец, завершал – или, точнее, начинал переулок (по нечетной стороне) дом под номером один. Он оказался в тупике самым соразмерным: не большим и не маленьким, не чрезмерно аккуратным и не заброшенным.

Забор возвышался ровно настолько, чтобы скрыть от любопытствующих происходящее на участке и оградить его от нашествия воров-дилетантов – однако не был столь вызывающе высоким, как у соседа. В глубине участка, под сенью двух огромных сосен, виднелась аккуратная крыша из красной металлочерепицы. За забором слышался лай собаки, детский смех и журчание воды из шланга. Владение, судя по внешнему виду и звукам, доносившимся из-за ограды, являлось олицетворением безмятежного дачного счастья. Несмотря на всю условность такой оценки, если бы полковник мог выбирать, где ему здесь поселиться, он выбрал бы именно этот дом.

А напротив него, по четной стороне, располагался участок, с хозяйкой которого Ходасевич уже был знаком. В этом владении, крайнем в переулке Чапаева, на границе с центральной улицей, проживала художница Любочка. Как там, бишь, ее фамилия? Да, Перевозчикова… Ее жилье производило столь же двойственное впечатление, что и она сама. С одной стороны, несомненный ум и даже некий аристократизм – а с другой – небрежность и запущенность. Любочкин дом ограждал забор из сверкающего на солнце гофрированного железа – а сразу за ним высилась деревянная, даже не крашенная, глухая стена без единого окна. Меж брусьев, из коих был сложен дом, торчали пуки пакли. Косая железная крыша, покрывавшая дом, когда-то была крашена в щегольской алый цвет – но со временем краска потускнела, а кое-где осыпалась.

По главной улице медленно проехал джип. Его бритый водитель внимательно осмотрел полковника, стоящего на углу Советской и переулка Чапаева. Навстречу джипу пронесся велосипедист – седой мужчина в фирменном спортивном костюме. Следом пролетела «шестерка» с шашечками на крыше и длинной антенной.

Улица Советская была полна жизни.

А вместе с тем в переулке Чапаева во все то время, покуда там бродил Валерий Петрович, не появился ни один человек, не проехала ни одна машина. Никто туда не свернул. Переулок казался мертвым царством. И если что-то случилось здесь… Да, если что-то случилось здесь, вряд ли кто-то со стороны мог видеть это «что-то». Тупик готов был ревностно хранить свои секреты.

Между тем по Советской, притормаживая на «лежачих полицейских», проехала «Тойота Королла». Прошла – видимо, возвращаясь со станции – немолодая женщина с сумкой и тележкой на колесиках. Проехал кавказец на старом велосипеде.

Если Алла Михайловна тогда, в среду, благополучно добралась до Советской, вряд ли она могла исчезнуть с главной улицы поселка незамеченной. Если она, конечно, отправилась затем не на станцию, а в какой-то другой медвежий угол. И если она благополучно вышла из переулка имени Чапаева.

Полковник всегда верил в свою интуицию – правда, никогда рабски не следовал за ней. Отдавал предпочтение логике и фактам. Однако сейчас его интуиция прямо-таки вопила: «Разгадка исчезновения Аллы Михайловны кроется здесь, в переулке!»

Ходасевич достал из кармана блокнот и набросал для памяти схему переулка.

Затем полковник спрятал блокнот с карандашом в карман и отправился по Советской направо – в сторону станции.

Издалека донесся тонкий свисток электрички.

В переулке Чапаева по-прежнему не было ни души.

***

В продуктовом магазине на станции Ходасевич приобрел двухсотграммовую железную банку чая – лучшего из имевшихся. Он знал не понаслышке, сколь пристрастны люди, завязавшие со спиртным, к будоражащим напиткам безалкогольного происхождения. К чаю он присовокупил узбекскую дыню, похожую на постаревший, морщинистый регбийный мяч. Дыню ему продал из своего решетчатого загончика седой кавказец.

Помимо бакалейной и бахчевой торговли возле платформы Листвянка процветало прочее торжище.

На железных рядах базарчика продавали овощи-фрукты, на треть дороже московских. Здесь же можно было отовариться сигаретами, обувкой, полотенцами, постельным бельем.

В киоске, нанизанные на вертел, вертелись поджаренные куры.

Бабушки, выстроившиеся вдоль продуктового магазина, торговали саженцами, свежесобранными опятами и квашеной капустой. В центре площади два маршрутных такси поджидали, пока дополна наполнятся пассажирами.

Полковник подумал, что, пожалуй, трудновато исчезнуть бесследно в столь шумном и людном месте. Равно как и с улицы Советской, где постоянно снуют пешеходы, велосипедисты и автомобили. Ему отчего-то вспомнился шифровальщик нашего посольства в Варшаве, сгинувший из-под постоянного наблюдения в многолюдном кинотеатре. Правда, тот сам ужасно хотел исчезнуть – чтобы вынырнуть потом в объятиях ЦРУ. Но, может, Алла Михайловна тоже сама желала исчезнуть? Стоп-стоп. Для того чтобы сделать подобный вывод, у Ходасевича пока явно не хватало данных.

Покуда ему лучше умерить дедукцию вместе с индукцией и выключить до поры соображалку. Пока что у него – время накопления информации. А то и просто время бездумного наслаждения солнечным днем позднего бабьего лета.

И он сказал себе: «Ты просто возвращаешься на дачу, небрежно помахивая пакетом с узбекской дыней, а светило нежно припекает лысеющий и седеющий твой затылок…»

И постарался забыть обо всем.

***

Любочка накрыла в саду.

На пластиковом столе теснились простые русские закуски: винегрет, оливье, холодец, горы пирожков. Вокруг, прямо на траве, размещались разнокалиберные стулья – от пластмассовых до гнутых венских. И только полное отсутствие выпивки отличало Любочкин день рожденья от традиционного празднества. Вместо водки и вина трапезу украшали кисель в кастрюле, минералка и самодельные соки в трехлитровых банках.

Ходасевич и его наниматели явились все вместе, словно образцовая семья. Чай и дыня, презентованные полковником, были приняты хозяйкой весьма благосклонно.

– О, Валерий Петрович! – протянула Любочка. – А вы точно знаете, что нужно измученной женской душе!

Было очевидно, что художница не прочь для начала хотя бы пококетничать с новым мужчиной. А дальше – как бог даст…

Елена от имени семьи преподнесла соседке набор разнокалиберных антипригарных сковородок.

– Чудесно! – саркастически осклабилась хозяйка. – То есть ты хочешь сказать, что ни на что больше, кроме как ведение домашнего хозяйства, я уже не гожусь!

– Люба, Люба! – тихо, по-домашнему, урезонил ее стоявший рядом Стас.

Ходасевичу отчего-то показалось, что между Стасом и Любой существуют (или были некогда) особые отношения. Интересно, прав ли он? И если да, знает ли о том Елена?

В ответ на замечание Стаса художница словно стряхнула с себя морок и рассыпалась перед Леной:

– Ах, извини, я с этими пирогами так устала, поэтому сама не знаю, что несу. Конечно, чудесный подарок. Очень мне пригодится. Спасибо.

И она запечатлела на щеке Елены поцелуй.

Кроме хозяйки, в саду уже находился один гость. То был довольно молодой, лет тридцати семи, мужчина. Его лицо, некогда точеное, словно у римского императора, уже расплылось. Солидное брюшко нависало над ремнем. Голова наполовину поседела.

Лена представила ему полковника:

– Это – Валерий Петрович, друг нашей семьи.

Судя по острому взгляду, которым его одарил гость, Ходасевич понял, что тот уже в курсе, кто он такой и чем занимается в Листвянке. Что ж, тем лучше. Статус частного сыщика позволяет задавать много вопросов, в том числе и нескромных.

– Елистратов. Василий, – гость жестко, словно клешнями, сжал лапу полковнику.

– А по батюшке как вас величать? – кротко переспросил Ходасевич.

Сосед отвечал со смехом:

– О, для вас я просто Василий!

– И все-таки?

Знать полное имя контрагента никогда не помешает. Легче наводить справки.

– У меня, как и у вас, отца звали Петром, – церемонно поклонился гость. И вполголоса обратился к Стасу: – Всем хорош стол у нашей соседушки, да вот беда: расслабиться тут нечем. Пьянству – бой! Пришлось по такому случаю у себя дома разгоняться.

– А я сегодня в Москву возвращаюсь, поэтому ни-ни. Гаишники, говорят, совсем озверели. До тысячи долларов за запах берут.

Увидев, что между Стасом и Василием завязался мужской разговор, Лена взяла полковника под руку и увлекла в сторону.

От порыва ветра зашумела ветвями береза над головой. Рой золотых листьев сорвался с нее и медленно осел в траве.

На участке Любочки, как и у Аллы Михайловны, возвышались лесные деревья, не имелось никакого огорода, а газон был аккуратно пострижен.

Елена тихо пояснила Ходасевичу:

– Василий – наш сосед справа. – Она, кажется, на сегодняшний вечер выбрала полковника на роль своего конфидента. – Любочка, как видите, живет от нас с одной стороны, а этот – с другой. Ему участок от отца достался – лет десять назад. Васька тогда был гол как сокол. Кассетами на рынке торговал. Все в кроссовочках ходил, на электричке ездил. А потом вдруг приподнялся. Со старой женой развелся, молодую себе взял. Начал новый дом строить. Чурок-строителей в старый дом поселил, теперь на выходные приезжает проверять, что они тут натворили. Ездит на «Рейнджровере» и все таджиков своих материт, аж звон стоит.

– Каким же бизнесом Василий занимается? – полюбопытствовал полковник.

– Разное болтают. А толком никто ничего не знает. Кто говорит, что ему к трубе удалось припасть. Кто – будто он обналичкой ведает. А другие утверждают, что он с наркомафией связался…

– Вот как? – поднял бровь Ходасевич.

– Да врут, наверное… Главное, денег у Васьки теперь, как у дурака махорки. Куда девать, не знает. Даже к матери моей несколько раз подъезжал: продайте, мол, мне свой участок. «Я, – говорит, – вам в полтора раза больше заплачу, чем риелтор его оценит. Скажут двести тысяч – я вам триста дам».

– А что ваша мама?

– Она, конечно, ни в какую. Для нее эта дача была как жизнь, как глоток свежего воздуха! Она бы ее ни за какие деньги не продала.

– А вы?

Елена словно споткнулась.

– Что – я?

– Вы – продадите?

– На что вы намекаете?

– Ни на что не намекаю. Я прямо говорю: наследница вашей мамы – вы. И если ее нет в живых, вам, Лена, придется участком распоряжаться.

Елена осклабилась.

– А вы, товарищ полковник, все мотив ищете!..

Валерий Петрович промолчал.

– Думаете, Вася мог на мою мать руку поднять? Чтобы потом у меня ее участок сторговать?

Ходасевич пожал плечами:

– В жизни все бывает, дорогая Елена.

Они обошли по периметру участок художницы и возвратились к накрытому в саду столу.

Там уже нарисовались новые гости.

Первым оказался старичок-бодрячок: мохнатые седые брови и венчик седых волос, обрамлявших крупную загорелую лысину. В дачных условиях, конечно, все гости были одеты далеко не в смокинги, однако прикид лысого старичка затмевал всех: линялые штаны – очевидно, купленные лет тридцать назад в магазине «Рабочая одежда», байковая ковбойка времен дружбы с председателем Мао, а поверх нее выцветшая брезентовая штормовка.

Елена успела вполголоса пояснить полковнику:

– Это Ковригин, пианист. Живет на двух участках – семь-восемь. У него там чуть ли не гектар неухоженный, весь лесом зарос. Он на своем участке грибы собирает. Скряга жуткий…

И с радостной улыбкой обратилась к старичку, протягивая к нему обе руки:

– Анатолий Васильевич! Сколько лет, сколько зим! Как вы поживаете?

Глазки старичка залучились. Он схватил протянутые к нему ручки и покрыл их поцелуями.

– Леночка! Счастье мое! Как я рад тебя видеть! У меня и для тебя подарочек приготовлен!

Ковригин слазил за пазуху своей брезентухи и вытащил оттуда CD-диск. С обложки торжественно сиял он сам – лысой физиономией, белой манишкой и черным смокингом. Поперек обложки уже красовалась сделанная красными чернилами дарственная надпись.

– Это моя последняя запись, – лопаясь от гордости, провозгласил музыкант.

– Спасибо, дорогой Анатолий Васильевич!.. А это, познакомьтесь, Валерий Петрович, полковник. Он друг нашей семьи и немного поживет в нашем доме.

Пианист настороженно протянул Ходасевичу ладошку.

– Валерий Петрович частный сыщик, – пояснила Елена, – и попытается отыскать мою маму.

В глазах Ковригина – Ходасевич готов был поклясться – промелькнул оттенок страха и даже паники. Однако музыкант тут же постарался скрыть свои чувства за неискренней улыбкой.

– Очень, очень приятно! Милости прошу ко мне в гости, в любое время дня и, как говорится, ночи.

– Анатолий Васильевич, – почтительно пояснила Лена полковнику, – заслуженный артист России, заслуженный деятель искусств, лауреат многочисленных всесоюзных, всероссийских и международных конкурсов.

– Почту за честь знакомство с вами, – коротко поклонился Ходасевич.

Хозяйка, художница Люба, подвела к ним еще двоих гостей. Ими оказалась парочка. Холеная дамочка лет тридцати держала под руку сорокалетнего мужчину. Мужчина, сухощавый и в очочках, был похож на осетра. Женщина с ухоженным лицом и в черных очках сверкала бриллиантовыми серьгами.

– Это мои соседи напротив, – пояснила Любочка.

– Проживающие по адресу: Чапаева, один? – любезно поинтересовался Ходасевич.

Любочка воскликнула со смехом:

– О, да вы, Валерий Петрович, здесь уже все знаете! Что значит – частный детектив! Может, вы уже в курсе, как ребят зовут?

– Никак нет.

– Тогда представляю вам – Андрей Ильич Марушкин и Оля… Оля… Извини, ни отчества твоего, ни фамилии я не знаю…

– Это совершенно неважно, – царственно пожала плечами соседка, обращаясь к полковнику. – Зовите меня просто Оля.

Валерий Петрович вспомнил детский смех, раздававшийся часом ранее из-за забора дома номер один, и решил схулиганить. Отчего-то ему показалось, что его выходка должна произвести впечатление и на Любочку, и на важную Олю.

– А с кем вы оставили вашего ребенка? – осведомился у парочки полковник.

Марушкин и Оля переглянулись и дружно нахмурились.

– Ребенка? – ледяным тоном вопросила Ольга. – Моего ребенка? Она сейчас спит. Дети должны спать днем, знаете ли.

Неловкий момент прервала Любочка. Она захлопала в ладоши и закричала:

– А теперь – к столу! Всех прошу к столу!

Гости, обитатели улицы Чапаева, воодушевленно потянулись к стоящему на траве столу. На него уже успело нападать с березы несколько огненно-рыжих листочков.

***

Разошлись довольно рано. Сидеть на улице оказалось довольно холодно – особенно после того, как зашло солнце. К тому же отсутствие спиртных напитков отнюдь не способствовало сугреву, расслаблению и сплочению общества. Последовало несколько довольно формальных тостов, превозносивших талант и добропорядочность именинницы. Гости отдали должное яствам, ею приготовленным – оказавшимся, без дураков, очень вкусными. И уже около шести все засобирались по домам.

Лена помогла хозяйке прибрать со стола и вымыть посуду – а в семь она, вместе с мужем, уже погрузилась в «Мицубиси» и отбыла в город. Иван, оставшийся на даче, тут же куда-то умотал. Он клятвенно пообещал и маме, и полковнику, что явится не позже одиннадцати.

Валерий Петрович уселся на веранде нового обиталища и открыл блокнот. Он прекрасно осознавал, что со двора виден весь как на ладони, но намеренно не ушел внутрь дома. Почему-то он был уверен, что нынешний вечер еще далеко не закончен.

Схему улицы Чапаева, сделанную днем, теперь появилась возможность значительно пополнить.

В соседях у исчезнувшей Аллы Михайловны были внезапно разбогатевший бизнюк Василий Елистратов – именно ему строили новый дом таджики, а также пианист, лауреат и скряга Анатолий Ковригин. О проживающих напротив художницы, в доме номер один, Марушкине и его сожительнице Ольге Лена ничего полковнику не успела рассказать. Кроме того, осталось неизвестным, кто проживал за колоссальным бетонным забором в доме пять – на дне рождения Любочки он не появился и разговора о нем не заходило. А также кто жил в доме номер три.

Ходасевич выписал в блокнот в столбик:

Любовь Перевозчикова

Василий Елистратов

Анатолий Ковригин

Андрей Марушкин

Едва Ходасевич покончил со списком, в дверь веранды постучали. Полковник захлопнул блокнот и поплелся открывать.

Глава 4

На пороге стояла Любочка.

Валерий Петрович нисколько не удивился. Почему-то он не сомневался, что нынче вечером она к нему пожалует.

В руках художница держала две тарелки, прикрытые фольгой.

– Я пришла к вам, чтобы… – начала она, однако полковник решительно прервал ее и, распахнув дверь настежь, сделал приглашающий жест:

– Прошу!

– Я только на одну минуту… – постаралась объясниться Любочка, но Ходасевич мягко взял у нее тарелки и поставил их на стол, стоящий посреди веранды. Запахло свежей выпечкой. Полковник обволакивающе сказал:

– Позвольте ваше пальто и, ради бога, проходите. Я собирался выпить кофе, и вы очень меня обяжете, если составите мне компанию.

– А я как раз принесла вам пирожков. Вы тут совсем один, за вами и поухаживать некому…

Валерий Петрович улыбнулся – сама галантность:

– Раз уж вы у меня в гостях, позвольте мне ухаживать за вами. Разрешите ваше пальто. Разуваться, пожалуйста, не надо.

– А Аллочка всегда просила меня надевать тапочки…

Ходасевич ответствовал весело:

– Теперь здесь хозяин я, пусть и временный, и жить мы будем по моим правилам. Присаживайтесь, я поставлю кофе.

Вечерний неожиданный визит женщины нисколько не взволновал полковника. Вот будь он на четверть века помоложе… Или Любочке хотя б на десять лет поменьше… А так… Уровень тестостерона в крови достиг, пожалуй, минимальнейших значений за всю его жизнь. И женское кокетство его больше не возбуждало, а лишь радовало как одно из проявлений жизни – вроде звездного неба над головой и шума сосен в вышине.

Не мешает, конечно, опросить Любочку в неформальной обстановке. Поговорить с ней не спеша о пропавшей Алле и их взаимоотношениях. Разузнать возможные тайны прочих обитателей улицы Чапаева.

Ходасевич включил электрический чайник, поставил на стол два прибора.

– Хотите, я научу вас пить кофе по-киргизски?

Художница улыбнулась всеми своими морщинами.

– Это как? С кумысом?

– Отнюдь. Кладете в заварной чайник пару ложек чая и одновременно засыпаете такое же количество кофе…

– Кофе растворимый или натуральный?

– Все равно… Затем заливаете смесь горячей водой. Укутываете чайник и настаиваете несколько минут.

– Хм, забавный рецепт. Давайте рискнем.

– Единственное, чем рискуют потребители киргизского кофе: не уснуть до утра.

– Что ж, – кокетливо засмеялась Любочка, – я уже нахожусь в таком возрасте, когда не спать до утра может мне только понравиться.

– Да, – индифферентно пробормотал полковник, не откликаясь на кокетство, – порой бессонные ночи приносят важный жизненный опыт.

– Не сомневаюсь! – расхохоталась художница. – Я думаю, у вас опыт бессонных ночей богатейший. Было бы интересно, если бы вы, товарищ полковник, им поделились.

– Опыт опыту рознь… – с напускной рассеянностью проговорил Валерий Петрович, уходя от излишне интимного разговора.

Он разлил по чашкам киргизский кофе. Странный, смешанный кофейно-чайный запах разнесся по веранде.

Ходасевич задал неожиданно резкий вопрос:

– Вы скучаете по своей подружке?

Любочка встрепенулась:

– По Алле?.. Ну, да, естественно.

– Скажите, Люба… В последние время вы ведь часто встречались с Аллой?..

– Не то слово… Мы виделись с ней каждый день… Да порой несколько раз в течение дня…

– Вы не замечали в ее поведении чего-то необычного? Может, она была чем-то обеспокоена? Или делилась с вами определенными опасениями?

Художница повела головой – то ли припоминая, то ли обдумывая, как уйти от ответа. Сказала, снимая с тарелок фольгу:

– Угощайтесь, Валерий Петрович. Пирожки моего собственного приготовления. Здесь с капустой, а тут с вареньем. На дне рождения, я заметила, вы их практически не ели. Не понравились?

– Очень понравились. Просто на столе было много других вкусных вещей. Уж поверьте мне, я в еде знаю толк, – полковник выразительно похлопал себя по объемистому животу. – Поэтому и пирожки ваши отведать не премину. Спасибо за заботу… И все-таки вернемся, если позволите, к Алле Михайловне. Было в ее поведении в последнее время что-то необычное?

Любочка решительно кивнула.

– Было.

Ходасевич понял, что соседка готова поделиться с ним сокровенным. Потому не стал торопить ее, задавать наводящие вопросы. Просто сидел и прихлебывал чайный кофе (или кофейный чай?).

– Лена рассказывала вам, – спросила художница, – что случилось с ее отцом? С мужем Аллы Михайловны?

– Нет. Сказала только, что он умер много лет назад.

– Это не совсем правда.

– Что сие значит?

– Лена не любит говорить о случившемся. И не любит, когда другие рассказывают об этом посторонним. Но в данном случае, полагаю, вы имеете право знать. Тем более, мне кажется: то, что произошло когда-то с Аллочкиным мужем, имеет отношение к нынешним событиям.

Любочка задумалась, собираясь с мыслями.

В резком электрическом свете стало видно, что годы и болезнь (а алкоголизм Ходасевич считал, бесспорно, болезнью) не пощадили ее. Лена шепнула ему во время торжества, что соседке сегодня исполнилось пятьдесят три. Однако выглядела она на все шестьдесят: тяжелые носогубные складки, множество морщин, склеротические красные пятнышки на коже, тусклые волосы, высохшие узловатые руки.

– Это случилось, – начала Любочка, – лет пятнадцать назад. Тогда Алла еще работала в своей газете, хотя ей уже платили гроши. А муж ее, Иван Иваныч, к тому времени вышел на пенсию. Он был старше ее лет на пять, к тому же трудился на вредном производстве, вот и отправили его на заслуженный отдых…

– Иван Иваныч? Вероятно, в честь него и внука назвали – Иваном?

– Да, его и Алла, и дочь Лена очень любили и уважали. Веселый такой дядька был, красивый и рукастый…

– Вы сказали, что он трудился на вредном производстве? Кем же он был?

– Метранпажем.

– Вот как?

– Вы знаете, кто это?

– Да. Выпускающий редактор в газете.

– Браво, Валерий Петрович! Вам пятерка по знанию КЗОТа… Да, они когда-то с Аллочкой в типографии познакомились…

– Что же с Иван Иванычем случилось?

– Это было в году девяносто втором… Нет, еще в девяносто первом… Где-то в ноябре или декабре… Помните, какие времена тогда жуткие были?

Полковник, честно говоря, не очень-то помнил. Тогда как раз заканчивалась его командировка в Брюссель – последняя, как оказалось, командировка. Однако он кивнул. Пустые прилавки советских магазинов тогда часто показывали по западным каналам. И еще – все собирали для русских гуманитарную помощь.

А Любочка продолжала:

– Аллочка с Иваном материально жили плохо. Пенсия у него была мизерная, Алла тоже получала всего ничего. И Елена со своим Стасом тогда с хлеба на воду перебивались, Ванечка у них был маленьким, поэтому финансово родителям они помогать никак не могли. И Алла с мужем решили, что Иван Иваныч будет круглый год проживать на даче. Здесь, в Листвянке. Тем более что условия позволяли. Теплый красивый дом, горячая вода… Им казалось, что, проживая вне города, они сэкономят. Да ведь и вправду на земле жить экономически выгодней, чем в столице… Они в тот год все здесь засеяли: и ягодой, и картошкой, и свеклой. И даже курей завели. Иван Иваныч сколотил прямо у моего забора курятник – он вообще мастер на все руки был, – и они туда несушек завезли. Многие хохлатки передохли из-за того, что соседи ухаживать за ними не умели, но какие-то выжили, поэтому у них и яйца были, и курятина… Иван Иваныч, значит, здесь постоянно проживал. Исполнял роль птичника, за прочим хозяйством следил, а Аллочка к нему из города наезжала – обычно на выходные, но иной раз и в будни выбиралась… И вот в один прекрасный день… Ходасевич, вы ведь курите? – вдруг прервала себя художница.

– К сожалению.

– Тогда пойдемте на крыльцо, подымим. Спасибо, кстати, за кофе. Очень бодрит. Надо срисовать у вас рецепт.

Парочка вышла на крыльцо. Свет, падающий сквозь огромные окна веранды, высвечивал кусок газона, расположенные вокруг дома цветы в горшках, а также куст гортензии. Дальше участок терялся во мгле.

Валерий Петрович щелкнул выключателем. Зажегся прожектор, висящий на сосне. Участок осветился мертвенным светом. Из тьмы выросли яблони и кусты шиповника и сирени. Они отбрасывали чернильные тени.

– Ой, не надо, потушите, – поморщилась художница. – Свет какой-то неживой.

Ходасевич послушно вырубил электричество. Темнота немедленно придвинулась к крыльцу, сделала дом еще уютней.

Подул прохладный ветер. Деревья-великаны, обступившие дом, таинственно прошумели во тьме своими вершинами. Где-то далеко пропела электричка. По Советской протарахтел грузовик. Вечерний холод заставил художницу зябко поежиться. На ясном безлунном небе рассыпались ледяные звезды.

Любочка жадно закурила.

– На чем я остановилась?..

Валерий Петрович прикуривал и не отозвался. Да и не потребовалось.

– Ах, да!.. В один прекрасный день – то было зимой и посреди рабочей недели – супруг Аллочки, наш дорогой Иван Иваныч, проживавший на этой самой даче, исчез

Художница сделала эффектную паузу – ждала, что Валерий Петрович прореагирует на сообщение, однако не дождалась и продолжила:

– Аллочка приехала сюда из Москвы, как между ними было заведено, в пятницу вечером. На станции – никого. Иван Иваныча нет – а ведь он встречал ее всегда у электрички, что в восемь пятнадцать приходит. Ну, мобильников тогда ни у кого еще не было, одни только малиновые пиджаки с ними шлялись, Алла подождала, подождала – да одна, с сумками, с продуктами потащилась домой… Добрела кое-как – а здесь, на даче, пусто. Свет в доме не горит. Дверь заперта… Ну, Алла открыла своим ключом (у нее, на всякий случай, с собой имелись запасные ключи от дачи). Дома никаких следов мужа. Все на своих местах. Чистенько, прибрано. Иван Иваныч вообще большой аккуратист был… Да вот только… Его самого нет как нет! Словно корова языком слизала… Дайте мне еще одну сигарету – что-то я разволновалась…

Ходасевич молча протянул ей пачку «Опала».

– О, старая школа!.. Болгарские сигареты. Сто лет их не курила.

Полковник поднес ей огня.

Любочка затянулась и закашлялась.

– Ох, кислятина… Простите… Словом, Алла тогда, разумеется, распсиховалась… Побежала звонить – в ту пору у Ковригина, у пианиста нашего, уже был на даче московский телефон. И он, единственный тогда, кроме Иван Иваныча, здесь, на Чапаева, зимой проживал. Сам Ковригин ничего не знал, не ведал… Он ведь у нас совсем на отшибе живет… Алла позвонила дочке, Лене. Но ни она, ни Стас ничего, естественно, про Иваныча не знали. Потом Аллочка начала всех друзей мужа обзванивать… Все без толку, его нет нигде… Потом, уже наутро, она пошла заявлять в милицию… Заявила, а сама, вместе с дочкой и Стасом, подняла на ноги всех соседей, кто здесь жил или на выходные приехал… Народ принялся Листвянку обшаривать, окрестные леса обошли… В общем, искали Иваныча долго… И вот, прошло уже много лет – бог ты мой, почти пятнадцать! – а ведь его так и не нашли…
До сих пор…

Любочка махнула рукой. На ее худенькое лицо вдруг упала тень усталости. Словно рассказ отнял у нее много сил и она вдруг в один момент сдулась, как шарик. Привалилась плечом к балясине крыльца, с силой затянулась.

Полковник поинтересовался:

– А потом? Хоть что-то стало известно об обстоятельствах его исчезновения?

Художница развела руками.

– Ни-че-го. Ивана Ивановича больше никто, нигде, никогда не видел. Спустя сколько-то лет – не помню, сколько там положено по закону – его, как без вести пропавшего, признали умершим. Однако никто не видел его тела, и никто не представляет, что же с ним случилось на самом деле…

Полковник поглядел на нее в упор.

– А вы сами, Люба, были очевидицей тех событий?

Та невесело засмеялась:

– Что, считаете меня одной из подозреваемых? Во всех исчезновениях – чохом?

Ходасевич пожал плечами:

– Просто хочу увидеть картинку происшедшего – вашими глазами. У вас ведь, должно быть, хорошая зрительная память… Профессиональная… В какое время года это случилось?

– Зимой… По-моему, в конце ноября. Или в самом начале декабря… Во всяком случае, снег уже лежал… Да! Это было вскоре после ноябрьских праздников… Тогда Лена привезла сюда маленького Ванечку, и он еще здесь несколько дней вместе с Иван Иванычем прожил… Потом Ванечку забрали… А вскоре Иван исчез… Но меня ведь тогда в Листвянке не было. Я и узнала-то о случившемся с Иванычем, наверно, только через неделю после того, как он пропал, когда мне Алла позвонила…

– Следы… – задумчиво проговорил Валерий Петрович.

– Что – следы?

– Раз тогда уже лежал снег… А в ту пору, наверно, улицу Чапаева не чистили…

Художница усмехнулась:

– По ней и сейчас-то грейдер проходит раз в год по обещанию…

– Значит, от Ивана Ивановича должны были остаться следы на снегу…

– Ох, не думаю, что нашелся тогда такой следопыт, Кожаный Чулок, как вы, чтобы с лупой следы по Чапаева выискивать… Да и не знаю я таких подробностей. Я ж говорю: я в те времена зимой на даче не жила, не было у меня для того условий…

– А сейчас? Что, эти условия появились?

Художница невесело рассмеялась:

– Условия – нет. Появилась безысходность. Нет у меня сейчас другого выбора, кроме как круглый год жить на даче, с удобствами во дворе… Ладно, Валерий Петрович, пойдемте в тепло… У вас, вон, уже губы посинели…

– Да, верно.

Они вернулись на веранду. Здесь было тепло и пахло пирогами и кофе.

Ходасевич, как радушный хозяин, предложил:

– Может, чаю? На сей раз без киргизских изысков?

– Нет, спасибо. Налейте лучше мне коньяку.

Ходасевич испытующе посмотрел на соседку.

– Вы уверены?

Она хрипло рассмеялась.

– Нет. Не надо. Я пошутила. А то ведь от коньяка я могу, хм, и с катушек слететь. Что вы тогда будете со мной делать?

Валерий Петрович оставил вопрос без ответа – как он обычно поступал с неудобными вопросами. Поинтересовался:

– Тогда, пятнадцать лет назад, у Ивана Ивановича были причины исчезнуть?

– Что вы имеете в виду?

Полковник пожал плечами:

– Не знаю. Например, ссоры в семье. Или крупные долги. Или другая женщина…

Любочка кивнула.

– Другая женщина – да, была. После того как Ваня исчез, Алла узнала о ее существовании. И это явилось для нее страшным ударом… Она души в своем Ванечке не чаяла. Была в нем абсолютно уверена. А тут вдруг – здрасьте, пожалуйста! – она узнает, что у мужа есть любовница. На пятнадцать лет ее моложе – и на двадцать лет младше его. И ведь, как выяснилось, Иван с ней встречался долгое время, чуть ли не десять лет…

– Кто такая?

– Самая обыкновенная тетка. Даже не шибко образованная. Линотипистка в типографии, где Иван Иванович работал. Представляете, какой был шок у Аллы, когда эта особа вдруг явилась к ней и стала устраивать скандалы: «Верните, – дескать, – мне моего Ванечку! Что вы с ним сделали?!.» Слезы тут лились с обеих сторон… Раз так, не к этой ведь женщине Иван Иваныч ушел, верно?

– Возможно. Хотя женщины умеют устраивать разные спектакли. Целые представления.

– Да нет, что вы!.. Я была свидетельницей разговора, и уверяю вас: та особа сама не знала, куда Иван делся, и ужасно хотела его найти и вернуть… А Аллочка мужа своего задним числом прокляла. Помнится, все говорила: «Эх, только бы он нашелся – я бы его тогда своими руками удавила!..»

– Может, – полушутя предположил полковник, – она в итоге нашла его и удавила?

– Да нет, ну что вы! Аллочка была не такая. Она за всю свою жизнь даже мухи не обидела.

Ходасевич сделал вид, что не обратил внимания на оговорку собеседницы: «была».

– Хм. Скажите, а Иван Иваныч выпивал?

Люба ухмыльнулась:

– Скажу вам как специалист: да, выпивал. И порой крепко. В конце концов, именно на эту его несчастную склонность и стали грешить. Решили, что он, наверное, где-то с кем-то выпил, а потом упал на улице и замерз. В ту пору, я говорила, уже снег лежал, реки встали… Или думали, может, он спьяну с кем-то повздорил, и его собутыльники убили… Но вот почему тогда его тела не нашли? Загадка…

– У него не было привычки – ходить гулять по лесу? У вас ведь тут, кажется, Лосиный Остров рядом…

– Гулять он да, любил – особливо с похмелья. Говорил, что его ходьба оттягивает… Да только он ведь после вчерашнего не просто гулял. Он гулял целенаправленно: в сторону станции. И там чекушку для поправки здоровья принимал. Или с мужиками на троих скидывался…

Художница вдруг хрипло рассмеялась и закашлялась.

– Что, полковник?.. Попались? Вас подрядили расследовать одно исчезновение – а вы нарвались на два? Как говорится, в одном флаконе…

Валерий Петрович помотал головой:

– Сомневаюсь, что происшествие пятнадцатилетней давности кто-либо сможет сегодня размотать… Если оно, конечно, не связано с нынешним.

Любочка вдруг воскликнула торжествующе:

– А ведь оно может быть связано!

Полковник нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

– Пойдемте еще покурим, и я вам расскажу.

***

Юлия Николаевна, бывшая жена Валерия Петровича Ходасевича, не находила себе места.

Ее тревожила судьба пропавшей подруги.

Обычно субботу Юлия Николаевна посвящала хозяйственным делам: постирать, приготовить, перегладить белье. И сегодня день вроде шел по заведенному распорядку. Однако – все валилось из рук. Супчик с клецками вышел пересоленный. А курица, выловленная из супа и зажаренная в кляре, пригорела. Плюс к прочим напастям любимую гипюровую кофточку она по рассеянности постирала в машине при шестидесяти градусах – и, ясное дело, напрочь испортила.

А все потому, что Юлия Николаевна неотвязно думала об исчезнувшей Алле Михайловне.

«Что с ней случилось? Неужели непоправимое? Неужели какой-то криминал?

А может, это все из-за меня? Может, с Аллой случилось страшное только потому, что я убедила ее действовать? Может, если б я ее не заставила, сидела бы она себе спокойно, и ничегошеньки бы с ней не произошло?»

При мысли, что она могла стать первопричиной неприятностей или даже гибели подруги, у Юлии Николаевны противно засосало под ложечкой. Стало совсем нехорошо: закружилась голова, началась тахикардия, да и желудок прихватили неприятные спазмы. Она расслабленно опустилась на диван.

«Может, признаться ему во всем? Я сниму с себя часть ответственности, и мне станет легче, много легче…»

Внутри у нее все сжалось. Она всегда ужасно боялась признаваться бывшему мужу в своих ошибках или прегрешениях. В любых прегрешениях, даже в самых мелких. Даже в убежавшем молоке. Может, потому они и развелись. Слишком уж Юлия Николаевна опасалась ледяного взора супруга, его насмешливо изогнутых губ, едкого комментария…

«Но теперь, кажется, ничего не попишешь. Надо признаваться – никуда не денешься, если я на самом деле хочу, чтобы он отыскал мою подругу. А я ведь действительно хочу, чтобы Валера нашел Аллу…»

Но прежде Юлия Николаевна решила позвонить дочери. У Тани быстрый ум и светлая голова, и к ее мнению в сложные минуты жизни всегда стоит прислушаться. К тому же Танечка очень хорошо знает своего отчима; пожалуй, даже лучше, чем она, Юлия, – бывшего мужа. Вон они какие с ним друзья, прямо шерочка с машерочкой…

Юлия Николаевна набрала номер Татьяны.

***

В то же самое время Валерий Петрович, решительно не подозревавший о душевных терзаниях бывшей супруги, вышел вместе с художницей Любочкой на крыльцо. Они снова закурили. Ходасевич взял в Листвянку из городской квартиры даже свою любимую пепельницу с силуэтом Парижа. Она была для него памятью об одной сложнейшей командировке, случившейся лет двадцать назад[6]. Теперь полковник водрузил ее на перила крыльца. От многолетнего употребления пепельницы по назначению силуэт творения Эйфеля на дне был почти неразличим. И к вечеру пепельница уже оказалась полна окурков. «Когда это я успел?» – мимоходом подивился самому себе полковник.

– Итак, – спросил Валерий Петрович соседку, – почему вы решили, что исчезновение Аллы Михайловны связано с давнишней пропажей ее мужа?

– Сейчас расскажу. Это и вправду очень интересная и даже загадочная история. Итак, Аллочка пропала в среду… А за день до того – то есть во вторник – мы с ней вдвоем ходили на станцию: выбросить мусор (у нас тут, имейте в виду, приходится выносить или вывозить его самим), а также купить продуктов, газет… Творог со сметаной на станцию по вторникам из деревни привозят… Очень вкусное все, домашнее – кстати, и вам я, Валерий Петрович, здешние молочные продукты рекомендую, могу в следующий раз, как отправлюсь в экспедицию, купить…

Ходасевич понимал, что сейчас Любочка не просто болтает, а с неосознанной женской способностью к интригам умело оттягивает момент, чтобы сообщить ему самое интересное. Он не прерывал ее, покорно ждал, пока она разродится.

– И вот, – судя по интонации, художница подступила к кульминации, – возвращаемся мы с Аллой днем во вторник со станции. Идем по Советской, как всегда. И вдруг видим, как с нашей улицы Чапаева быстрым шагом выходит какой-то мужчина. Выходит – и чуть ли не бегом удаляется по Советской в противоположную от нас сторону. У нас, на Чапаева – вы, наверно, уже и сами обратили внимание, – вообще мало кто ходит. А тех, кто в нашем тупичке появляется, мы, как правило, всех знаем. А тут – мужчина, явно незнакомый. Я его точно раньше никогда не видела. Ни в нашем переулке, ни где-нибудь еще. Однако Аллочка…

Художница перевела дух, глубоко затянулась и продолжила:

– Аллочка вдруг восклицает: «Иван!», роняет на асфальт свои сумки – и устремляется за ним. Мы от мужчины находились далеко, шел он быстро и скоро свернул на какую-то боковую улицу – кажется, на Жуковского – и исчез из вида… А Алла бежала – в буквальном смысле бежала – вслед за ним несколько десятков метров… Откуда прыть такая взялась! Потом она поняла, что его все равно не догонит, еще раз истошно крикнула: «Иван!» (он не обернулся) – и вернулась ко мне… Вся в слезах…

Полковник нахмурился.

– А вам, Люба? Вам этот человек тоже показался похожим на исчезнувшего Ивана Ивановича?

– Да в том-то и дело, что нет! Ничего общего! К тому же ни я, ни, естественно, Аллочка его толком не видели – очень далеко было. Если только фигуру, общий силуэт, да еще походку… Может, в походке и было что-то похожее на покойного Ваню, да и то я бы не сказала… К тому же бывшему Аллиному мужу сейчас, если он жив и здоров, было бы за семьдесят… А этот человек показался мне явно моложе – лет сорок ему от силы… По возрасту, можно сказать, даже не мужик, а скорее парень… Какой там Иван Иванович!


– Вы вашу подругу разубедили в том, что это ее муж?

– Разумеется, я ей сказала!

– И как Алла Михайловна отреагировала?

– Она в конце концов со мной согласилась. Сама призналась: «Что-то мне померещилось. Может, – говорит, – оттого, что я о нем сегодня утром думала… Он ведь мне ночью приснился… Я же так и не знаю, что сталось с моим Ванечкой…» Надо сказать, что Аллочка, когда время прошло, все-таки простила его измены и очень по нему скучала и тосковала… Поэтому она тогда, во вторник, там, прямо на дороге, даже расплакалась… Ну, я ее постаралась успокоить… Потом мы с ней у меня дома чаю попили со свежим творожком… Вроде бы она пришла в себя…

Ходасевич поменял направление разговора:

– Скажите, а вот Ванечка, внук Аллы Михайловны, он-то на своего пропавшего деда чем-то похож? Может, фигурой? Или походкой?

Любочка прищурилась.

– Намекаете, что она за Иван Иваныча своего собственного внучка могла принять?

– Все бывает, – развел руками полковник.

– Странно, но мне это до сих пор не приходило в голову… – Художница задумалась и добавила не вполне уверенно: – Но, по-моему, нет – тот тип на улице был совсем не Ванечка… Да и не очень похож Иван на своего деда…

– А у Аллы Михайловны было хорошее зрение? – неожиданно спросил Валерий Петрович.

– Зрение?.. Да нет, не вполне… Работа-то у нее была глазная, скрупулезная… Так что зрение она к старости посадила, и очки носила – плюс три, плюс четыре…

– А в тот момент, когда незнакомца, похожего на Ивана, увидела – она в очках была?

– По-моему, да… Или, по крайней мере, в линзах… Она старушкой была, – усмехнулась Любочка, – весьма прогрессивной, поэтому частенько, особенно на выход, линзы носила…

– А у вас, Люба, как обстоит со зрением?

– Хотите выяснить, кому из нас двоих Иван мог скорее привидеться?.. Но я-то на зрение не жалуюсь. Имеется только (как наверняка и у вас) возрастная дальнозоркость. Очками я пользуюсь только для чтения.

Они вдвоем по-прежнему стояли на крыльце дома Аллы Михайловны. Оделись теплее, чем в прошлый выход – Люба накинула свое пальто. К вечеру подморозило, и изо рта вырывался парок. Дом Любочки слегка освещал далекий фонарь.

В доме топилась печь, и из-за штакетника виднелся дымок, столбом поднимающийся из трубы на нелепой крыше. На противоположном участке, у Василия, вдруг раздался горячий спор на таджикском языке. Гортанные вскрики продолжались минуту, а потом все стихло.

– А ведь я вам еще не все рассказала, – таинственно проговорила художница, ласково отряхивая пепел с лацкана куртки Валерия Петровича. – Самое интересное случилось потом…

– Потом – в смысле когда?

– А в тот же самый день. После того, как Алла у меня чаю напилась и к себе домой с покупками потащилась… Вам интересно?

– Более чем.

– Так вот, вскоре после того, как мы с ней расстались, она опять ко мне прибегает. И трясется вся, и глаза на мокром месте. «Что случилось?» – спрашиваю. А Аллочка кричит: «Люба, у меня в доме кто-то был!..»

– Вот как! – не удержался от восклицания Ходасевич.

– Да, представьте себе!.. Опять я ее насилу успокоила. Потом спрашиваю, с чего она это взяла. Она говорит: «Не знаю, но чувствую, что кто-то у меня был». Ну, что мне оставалось делать! Отправились мы с Аллой Михайловной сюда, к ней в дом… Я, конечно, не профессиональный домушник (и не сыщик), но, насколько могла судить, входной замок был не взломан… Не хотите, кстати, – Любочка кивнула на дверь, – его осмотреть?..

– Завтра, – кивнул Ходасевич. – При дневном освещении… А Алла Михайловна тогда, во время вашего похода на станцию, не оставила, по своему обыкновению, ключа под половичком?

– О, вы и об этой ее привычке знаете!.. Точно утверждать не берусь, но, думаю, что нет. Во всяком случае, когда мы с ней куда-нибудь ходили вместе и никого на наших участках не оставалось, она всегда ключи с собой брала.

– А мог к ней кто-то забраться через окно?

– Да нет, время-то не летнее. Она окна в доме закрывала. Тем более, когда куда-то уходила… Да ведь я, когда она меня призвала, все окна осмотрела. Стекла оказались целы, шпингалеты закрыты изнутри.

– А с чего Алла Михайловна взяла, что у нее в доме кто-то был?

– Не знаю! Я не поняла!.. И она мне ничего определенного не смогла сказать. Все как обычно, все на своих местах, ничего не пропало, хотя у нее в доме и деньжата имелись, и драгоценности кое-какие… Она только все твердила: «Я чувствую, что здесь кто-то был…»

– Ну, интуиция – дело существенное, – совершенно серьезно заметил Валерий Петрович.

– Однако для того чтобы делать выводы, надо чтобы интуиция фактами и аргументами подкреплялась, так ведь? А тут она ничего мне конкретного не смогла продемонстрировать. Никаких свидетельств, что в доме кто-то побывал. Да я и сама ничего подозрительного у нее не увидела…

– Скажите… – потер лоб Ходасевич, – а еще что-нибудь странное вы тогда на улице не заметили? Может, увидели какого-то человека, вам незнакомого? Или машину подозрительную, которую вы раньше в здешних краях, на Чапаева и на Советской, никогда не замечали?

Художница задумалась, пожала плечами.

– Н-нет. Кажется, нет… Если б я тогда знала, что надо на нечто подобное обращать внимание, я бы, конечно, задумалась… Но вас же, такого умного, рядом не было…

– Скажите, – изменил направление разговора собеседник, – а сколько Алле Михайловне лет?

– Намекаете, что у нее видения? Альцгеймер начался? – со смехом переспросила художница. – Нет, для Альцгеймера что-то рановато. Она – тридцать восьмого года рождения. Стало быть, ей шестьдесят восемь. Даже климакс давно миновал.

В этот миг, из темноты участка, из кустов (кажется, сирени), окружавших вековые сосны и ели, раздался шорох. Ходасевич закаменел. Сделал стойку, наподобие сторожевой собаки. Или, скорее, медведя, почуявшего неподалеку мелкую, но опасную дичь. И тут же нажал установленный на крыльце выключатель. Прожектор озарил участок мертвенным светом. Полковник одним движением – трудно было предположить подобную стремительность в столь большом и неуклюжем теле – бросился в том направлении, откуда раздавался шум, – к кустам. Какая-то тень мелькнула впереди него, на границе света и тьмы. Кто-то с шумом продрался сквозь сирень и исчез в полной темноте на краю участка – там, куда не добирался луч прожектора. Скрипнул забор – кто-то перемахнул его. С улицы раздался глухой удар приземляющегося тела.

Дальнейшая погоня представлялась Валерию Петровичу бессмысленной.

Пыхтя и отдуваясь, он вернулся на крыльцо к Любочке.

– Кто это был? – испуганно спросила она.

– Кошка, – легкомысленно ответствовал Ходасевич. – Или ежик.

– Ничего себе ежик!.. Судя по шуму, скорее похоже на кабана.

– А кабаны, что, имеют обыкновение к вам на участки захаживать?

– Да нет, как-то раньше не замечала… Но все равно, спасибо, верный рыцарь, мой Ланселот, – насмешливо проговорила Люба, – вы спасли прекрасную даму. Правда, не знаю, от кого. Может, от когтей саблезубого тигра, или от ятагана янычара, или от лесных разбойников…

Валерий Петрович никак не отреагировал на саркастически-кокетливый выпад ехидной соседки, лишь распахнул перед ней дверь веранды.

– Прошу в дом! Вы, по-моему, вся дрожите.

И тут раздался телефонный звонок. Гремел ходасевичский мобильник. Полковник глянул на определитель, и на его лице отразилась досада.

– Слушаю тебя, Юля, – со вздохом проговорил он в трубку.

Супруга всю жизнь – и в период брака с Ходасевичем, и после того, как стала «экс» – имела дурное обыкновение звонить ему в самый неподходящий момент. Валерий Петрович порой удивлялся самому себе, почему он всегда отвечал на ее звонки – хотя имел полную и техническую, и моральную возможность их сбросить. Очевидно, самому нравилось, когда жена ему мешает жить, работать или встречаться с другими женщинами? Впрочем, эту почти фрейдистскую идею он сможет развить потом, на досуге… А пока отставная супружница с елеем в голосе спросила:

– Ну, как ты, Валера, там, в Листвянке, устроился?

– Неплохо, – скупо ответствовал полковник.

Он сделал жест художнице: подождите, мол, я скоро закончу. Та ответила ему пантомимой: дескать, понимаю и подожду.

– Тебе создали все необходимые удобства?

– Не жалуюсь.

– У тебя уже появились подозреваемые? – пропела в трубке бывшая.

– Юля, – предельно сухо сказал Ходасевич, – зачем ты звонишь? Что тебе еще от меня надо?

Почему-то всякий их разговор – даже если каждый из них начинал его с самыми добрыми намерениями – неизбежно, рано или поздно превращался в пикировку, а то и в перепалку.

– Я же волнуюсь о тебе! – чуть не со слезой в голосе воскликнула Юлия Николаевна. – Думаю!.. Беспокоюсь!

– Это совершенно не обязательно, – отрезал Валерий Петрович.

– Ладно. Хорошо. – Ее голос зазвенел. – Тогда можешь считать, что я звоню тебе по делу.

– Слушаю тебя, Юля.

– Ты уже познакомился со всеми обитателями улицы Чапаева?

– А что?

– Не перебивай меня, пожалуйста! Ты обратил внимание на тот участок, что расположен через улицу, прямо напротив дома Аллы Михайловны? Ну, самый роскошный в том переулке? Тот, что больше похож на средневековую крепость, с железными пиками по верху стены? Там на заборе еще видеокамера висит?

– Да, есть такой.

То был дом под номером три – единственный, чей хозяин не появился на дне рождения Любочки и о ком Ходасевич покамест ничего не узнал.

– Я, кажется, виновата… – продолжала телефонные излияния бывшая жена. – Но… послушай… Ты обратил внимание, что этот чудовищный забор выступает далеко за линию домов? Обратил?

Ходасевич вынужден был согласиться:

– Да. Обратил.

– Этот тип, что там живет, пол-улицы самовольно себе отхватил. Мы обе – когда я отдыхала у Аллочки в этом году – очень возмущались. Не пройти, не проехать!.. Из-за этого забора ни пожарная машина не проедет, ни грузовик… И мы с Аллой решили: нам надо пойти поговорить с хозяином и, как ближайшим соседям, выразить свое недовольство данным фактом и его поведением… Ты слушаешь меня?

– Да, – вздохнул Валерий Петрович. – Инициатором боевых действий явилась, конечно, именно ты?

– Валера, что за тон!..

Ходасевич хотел было сказать, что он удивлен, почему его бывшая до сих пор жива-здорова – с такой-то тягой к правдолюбию. Однако быстро понял, что замечание сделает дальнейший разговор невозможным – а ведь жена явно хотела чем-то поделиться. Может, в самом деле, важным? И Валерий Петрович проявил кротость:

– Извини. Рассказывай дальше.

– Извинения принимаются… – царственно заметила Юлия Николаевна. – Так вот… Это было где-то в середине августа… Мы с Аллочкой отправились туда, в этот ужасный дом напротив. Открывает нам такой стриженый, весь в татуировках – на вид настоящий бандюган. Потом мы выяснили его фамилию – его зовут Роман Георгиевич Жучков… Мы интеллигентно осведомились, ему ли принадлежит дом и участок. Он в ответ огрызается: «Ну, мне! А дальше что?..» Мы с Аллочкой очень вежливо ему сказали что…

Заскучавшая Любочка встала с места. Прошептала, внятно артикулируя: «Ну, я пошла…» – и потянулась к дверям. Валерий Петрович прикрыл трубку ладонью: «Подождите, может, еще чайку?» Художница отрицательно мотнула головой: «Нет, я устала, до завтра». Ходасевич не стал ее удерживать. Он предчувствовал, что по делу сегодня ничего интересного соседка больше не расскажет, а вести пустопорожний треп ему не хотелось. Он и без того устал с непривычки: от огромного числа людей и вылившегося на него потока информации.

Соседка у порога обернулась, сделала полковнику ручкой – и была такова.

Несмотря на то что Валерию Петровичу пришлось отвлекаться, он внимательно слушал все, что говорила ему бывшая супруга:

– …Мы сказали этому Жучкову, что его забор портит нам весь вид, а, главное, перегораживает пол-улицы, и из-за него теперь по Чапаева не могут проехать аварийные службы… А этот бандит вдруг как попер!.. Прямо, не смущаясь даже нас, женщин – настоящим матом! Сказал – если переводить злобные инвективы на общечеловеческий язык, – чтобы мы не лезли не в свое дело и убирались туда, откуда пришли. И еще добавил, что если мы еще раз к нему сунемся, то у него есть автомат Калашникова и он откроет огонь на поражение. Настоящий мерзавец!..

Здесь от полковника ожидалось выражение солидарности, однако он промолчал, и Юлия Николаевна с беспокойством спросила:

– Ты слушаешь меня, Валера?..

– Да-да, – поддакнул Ходасевич.

– Хорошо – потому что история имела продолжение. Значит, вернулись мы тогда с Аллой Михайловной домой. Аллочка, конечно, по своему обыкновению, ударилась в слезы. А я ей сказала, что нам не надо крылышки опускать и сдаваться не следует. И нельзя допустить, чтобы подобное хамство кому бы то ни было сошло с рук. На следующий день мы пошли в правление и разузнали, что этот хам действительно владелец дома номер три по улице Чапаева и прилегающего участка. И тогда мы решили написать на этого Жучкова жалобу. Я ее составила, и мы обе под ней подписались – сейчас ведь время такое, что анонимки никто рассматривать не будет. Я хотела у всех соседей по Чапаева подписи под ним собрать, но Аллочка настояла, чтобы я времени не тратила и никого посторонних не впутывала – а, наверное, зря. Словом, когда я от Аллочки уезжала, забрала эту депешу и из Москвы отправила в три адреса: в Минприроды, в экологическую милицию Московской области, а также в газету, где Долинина работала и где ее еще помнят, – в «Московские новости»…

Юлия Николаевна выдохнула с облегчением от того, что призналась в очередном проступке – а бывший супруг не накричал и даже не выразил своего неудовольствия.

– Ну, вот и все, – сказала она.

– Что – «все»? – намеренно туповато спросил Ходасевич.

– Конец истории. Ниоткуда ей пока не ответили… А теперь вот Алла, – Юлия Николаевна прерывисто вздохнула в трубке, – исчезла…

– Ты хочешь сказать, что, возможно, – тоном, исполненным исключительного скепсиса, промолвил Валерий Петрович, – о ваших письмах стало известно соседу Жучкову и он по-своему на них ответил? Похитив Аллу Михайловну?

– Ну да! – страстно воскликнула экс-жена. – И теперь, может быть, наступит и моя очередь?

«А что, версия как версия, – подумал полковник. – Не хуже прочих других… Надо бы мне завтра посетить гражданина Жучкова в его крепости…»

Однако вслух, адресуясь к встревоженной Юлии Николаевне, он сказал совсем другое:

– Да не может быть, чтобы этот гражданин Жучков Алле Михайловне мстил. Я эту породу, мелкопоместных бандитов, хорошо знаю. Вы обе для этой братии никакой реальной угрозы не представляете. А значит, словно и не существуете вовсе. А с Минприроды и экологической милицией он уже обо всем договорился – либо договорится, если те на него наедут. И дело спустят на тормозах.

Голос Ходасевича звучал столь весомо, что бывшая супруга только спросила с надеждой:

– Ты думаешь?

– Я уверен, Юля. Поэтому не терзай себя. И спи спокойно. Не такой гражданин Жучков идиот, чтобы мстить пенсионерке.

– А мне показалось, как раз такой.

– Хорошо, Юля, – мягко закруглил разговор полковник, – я обязательно по своим каналам проверю и эту версию.

Он ведь и впрямь собирался проверить – правда, пока не представлял в точности, как именно.

– Как ты говоришь, – переспросил он, – имя-отчество этого Жучкова?

– Роман Георгиевич. Я на всю жизнь его запомню!

Ходасевич подтянул к себе блокнот и к списку возможных фигурантов приписал: Жучков Роман Георгиевич. И этой же фамилией пополнил свою схему, вписал ее в прямоугольник дома номер три по улице Чапаева.

Он довольно радушно попрощался с бывшей супругой.

«Странно, – подумал Валерий Петрович, – на сей раз мы с Юлей даже не поругались».

***

Шел одиннадцатый час вечера. После ухода щебетуньи Любочки, после разговора с тарахтящей экс-женой в доме стало тихо, как в гробу. Только с Советской слышалось, как шумят своими кронами тополя, высаженные вдоль центральной улицы. А когда случался сильный порыв ветра, гул тополей подхватывала гигантская береза на участке. Если ветер продолжал упорствовать, прочим деревьям начинали вторить сосны. И глухо ударяли о землю падающие яблоки.

Валерий Петрович подумал, что он очень давно не слышал шума деревьев. В столичных дворах они, как правило, не вымахивают вышиной с дом: или гибнут от жуткой экологии, или их сбривают жильцы, которым деревья застят свет…

Ходасевич вспомнил, как шумели деревья в Провансе… И как – на Лазурном Берегу… И еще – в Галисии… И в Крыму, куда они ездили с Юлечкой в свадебное путешествие…

Полковник мотнул головой, отгоняя совершенно никчемные воспоминания.

Он открыл свой блокнот и позвонил полковнику Ибрагимову. Спросил, появились ли данные по сотовому телефону пропавшей.

– Ну, ты и торопыга! – засмеялся Ибрагимов. – Скажи спасибо, что мы вчера успели твой запрос в сотовую компанию перекинуть. У одного моего сотрудника как раз к ней имелись вопросики – вот мы тот номер, что тебе нужен, в его список и включили.

– С меня виски, – пробормотал Ходасевич.

– И не просто виски, а «Блю Лейбл»!

– Хорошо. Только ты тогда пробей по своим каналам нескольких фигурантов. Может, на них у нас в базах что имеется.

Ибрагимов пребывал в благодушном настроении. Возможно, сытно поужинал. Или опрокинул пару бокалов пресловутого виски. Или обыграл в преферанс компанию сослуживцев… В точности неизвестно, однако – хотя и проворчал, что одни только непоседливые идиоты вроде Ходасевича занимаются делами субботним вечером – фамилии жильцов с листвянской улицы Чапаева записал. И художницу Любовь Перевозчикову, и соседа Василия Елистратова, и пианиста Ковригина, и Марушкина с женой Ольгой, и бандитоподобного Жучкова. И еще, на всякий случай, все семейство гостеприимных хозяев: Елену Ивановну, Станислава Петровича и Ивана Станиславовича Бартеневых.

– Одной бутылкой ты не отделаешься, – пробормотал на прощание Ибрагимов.

– Олег, побойся бога – обирать пенсионера!

– Знаем-знаем, сколько вы, частные детективы, зарабатываете…

На этой полушутливой ноте полковник закончил разговор. Покурив на крыльце, отправился в спальню.

Заканчивался его первый день на чужой даче. Первый день следствия.

Сквозь сон он слышал, как среди ночи возвратился домой с гулянки Ванечка Бартенев, как он укладывается на веранде и роняет стулья, но вскоре опять уснул.

На даче, на свежем воздухе, под шум деревьев, ему спалось необыкновенно сладко.

Глава 5

Одна из привилегий старости – скрупулезно соблюдать созданные самим собой ритуалы.

Первую утреннюю чашку кофе Валерий Петрович всегда пил под бубуканье новостей из телеприемника.

В загородном домике Аллы Михайловны телевизоров имелось два – но почему-то на обоих ужасно ловились главные российские каналы. Картинки и «Первого», и «России», и НТВ оказались покрыты рыже-красной рябью. Зато неплохо принимались второстепеннейшие «Звезда» и «Спорт». И, главное, вполне приемлемо показывал «Евроньюс».

Проснувшись, Ходасевич сделал себе на кухне добрую чашку растворимого и уселся на тахту супругов Бартеневых смотреть новости европейского значения. Первый же заголовок восьмичасового выпуска имел непосредственное отношение к России. Диктор провещал по-западному отстраненным тоном: «Вчера в Москве в подъезде собственного дома была застрелена обозреватель еженедельника «Новости» Анна Вержбицкая. Анна Вержбицкая, журналистка и правозащитница, стала известной благодаря своим откровенным и нелицеприятным для российской власти репортажам с Северного Кавказа. Представители правоохранительных органов заявили, что убийство журналистки носит, скорее всего, заказной характер. Руководители Евросоюза, а также президент США уже выступили с заявлениями, в которых говорится об их озабоченности случившимся. Они призвали российские власти тщательно и беспристрастно расследовать совершенное преступление». Закадровый текст сопровождал политкорректный, однако жесткий видеоряд: лужа крови возле лифта, милицейское оцепление вокруг подъезда убитой, плачущие женщины, самодельный плакат с фотографией Анны, горы гвоздик, возложенные на тротуар перед ним, и зажженные свечи…

Полковник не был лично знаком с погибшей. И статей ее прочел лишь пару и посчитал их тенденциозными, ангажированными – причем ангажированными противной, кавказской, стороной. Однако убитую молодую женщину – с фотографии, украшенной траурной лентой, смотрело открытое, вдохновенное лицо – ему было искренне жаль.

Валерий Петрович подумал, что преступление вряд ли будет раскрыто. Ведь не нашли убийц Александра Меня, Димы Холодова, Влада Листьева, Пола Хлебникова… И еще сотен россиян, павших то ли в информационных, то ли в финансовых войнах… Да, времена… На десять громких убийств приходится лишь одно раскрытое, доведенное до суда и до приговора… Следователи списывают в архив даже резонансные убийства… Оперативники ловят мелкую сошку… А судьи осуждают в лучшем случае исполнителей, но никак не заказчиков…

Что, спрашивается, при подобном информационном фоне, остается делать тем, кто пострадал от простых преступлений? Только хвататься за соломинку – вроде как родные пропавшей Аллы Михайловны бросились за помощью к Валерию Петровичу… А ведь, по сути, он совсем не сыщик-профессионал. Да он сроду в своей жизни никого не искал – если не считать, конечно, того предателя в парижской резидентуре двадцать лет назад… Или, например, однажды им вместе с Маратом пришлось участвовать в обратной операции. Тогда человек бесследно исчез в Бельгии – а потом вдруг объявился в СССР, с другим паспортом, именем и даже лицом… На сём, собственно, и исчерпывался весь опыт полковника по части исчезновений и находок…

Выпив первый утренний кофе (без сахара и сливок), Ходасевич изобразил подобие зарядки. Несмотря на лишний вес и съеденную курением дыхалку, ему удалось сделать несколько отжиманий, наклонов, приседаний. Теперь пора в душ, а потом позавтракать по-настоящему…

В этот момент раздался громкий звонок. Звонили в калитку. Полковник чертыхнулся и натянул безразмерные спортивные шаровары. Вышел из комнаты.

На прохладной террасе, укрывшись с головой, спал сын хозяев Ванечка. На полу у постели валялись брошенные в беспорядке кроссовки, одежда и плеер с наушниками.

Валерий Петрович вышел с террасы в солнечную осень и потопал по бетонной дорожке к калитке – вдоль кустов крыжовника, малины и сирени, мимо пары перекопанных грядок и стриженого газона, в котором запутались рыжие пятаки березовых листьев. Парок поднимался от его дыхания и от разгоряченного зарядкой тела. Несмотря ни на что, за городом было хорошо.

За калиткой Ходасевича ждали двое. Первый человек был ему знаком – бизнесмен Василий, сосед справа. Его сопровождал незнакомец – мужчина явно восточной наружности и даже в халате, шароварах и тюбетейке. Лицо азиата было красивым, благородным, с тонкими чертами и очень спокойным.

Василий, без всяких приветствий и предисловий, представил спутника:

– Это мой бригадир. Зовут его Имомали. У него к вам имеется разговор.

– Здравствуйте, – без всякого акцента сказал восточный человек и с достоинством поклонился.

– Прошу, – Валерий Петрович сделал приглашающий жест.

Гости вошли. Ходасевич запер за ними калитку.

– Идемте к дому.

Они отправились гуськом по бетонной тропинке: Василий впереди, Имомали следом, а полковник замыкал процессию. Краем глаза он видел, как со своего участка, отделенного лишь штакетником, за ними исподволь наблюдает Любочка (делая вид, что набирает ведро из колодца). Насколько Валерий Петрович мог различить, художница смотрела на гостей полковника настороженно, лицо ее выглядело напряженным. «Это дачный поселок, – напомнил самому себе Ходасевич, – здесь все любопытны и все надзирают за всеми. Странно только, что при подобном образе жизни ни Люба, ни кто другой не заметили, как исчезла Алла Михайловна».

– Извините, товарищи, – сказал полковник, – я не приглашаю вас в дом, потому что на террасе спит Ваня. Не будем ему мешать. Давайте присядем здесь, на лавочку, если вам удобно.

Василий небрежно бросил:

– Как скажете.

– Чем обязан?

– У моего Имомали есть до вас дело.

– Слушаю вас, – повернулся к азиату Ходасевич.

Таджик в халате начал рассказывать. Голос его был тихим, русский язык – литературно безупречным, а акцента почти не слышалось. Полковник подумал, что Имомали – наверняка человек, отягощенный высшим образованием. Видимо, успешный национальный кадр, когда-то имевший у себя дома чистую и культурную работу. Распад Союза и бедность бывших окраин лишили этого человека денег, перспектив и даже родины. И теперь тяжким трудом на чужбине он добывает свой несладкий хлеб…

Имомали поведал, что его бригада работает на Василия (и проживает у него на участке, в старом доме). Вместе со всей бригадой трудился также одиннадцатилетний сын Имомали – его зовут Бури. Позавчера, в пятницу, рано утром, Бури отправился в дальний лес за грибами. И с тех пор – прошло уже более двух суток – от мальчика нет ни слуху ни духу.

– Вот как? – поднял бровь Валерий Петрович. – Вы обращались в милицию?

Имомали растерянно оглянулся на Василия.

Тот воскликнул:

– Какая милиция!.. У этих чурок нет регистрации. Вы что, не понимаете? Они ведь живут здесь нелегально! Да если они явятся в ментуру – их повяжут и депортируют к богу в рай! Или выкуп мне за них платить придется.

– Что вы хотите от меня?

Имомали вздохнул:

– Мне сказали, что вы полковник. Что вы женщину, которая здесь жила, ищете. Может быть, пропажа Бури с её исчезновением связана? Может, вы сумеете и моего сына отыскать?

Василий жестко пояснил, обращаясь к таджику:

– Я тебе говорил, Имомали, любая работа денег стоит.

– Я все отдам! Все, что есть, ничего не пожалею, если товарищ полковник Бури найдет.

Василий усмехнулся, ледяным взглядом посмотрев на таджика.

– «Все отдам» – это не разговор. Что «все»-то? Чего у тебя есть-то, кроме этого твоего халата? Ты с товарищем Валерием Петровичем конкретно о цене договаривайся!.. А мне, – обратился он к Ходасевичу вроде бы шутливым тоном, – пятнадцать процентов комиссионных от вас полагается. Или, как сейчас принято говорить, отката. За то, что я вам клиента привел.

Полковник без долгих раздумий сделал отрицательный жест.

– Нет. Я с двух заказчиков одновременно денег не беру. И над двумя делами параллельно не работаю.

Сказанное было не совсем правдой – точнее, вовсе неправдой, потому что до сего дня ходасевичевская карьера частного детектива состояла всего из одного распутанного дела (если не считать, конечно, тех случаев, когда он бескорыстно помогал своей падчерице-авантюристке Татьяне). Однако Валерий Петрович чувствовал, что брать от таджика деньги за поиски мальчика будет совсем неправильно.

– Однако, – продолжал Ходасевич, – если в ходе расследования исчезновения Аллы Михайловны выяснится что-то о судьбе вашего сына… Если эти две пропажи связаны между собой…

– Ясное дело, связаны! – буркнул Василий.

Валерий Петрович проигнорировал его реплику и закончил, по-прежнему обращаясь к таджику:

– Словом, если я что-то выясню, то непременно сообщу вам. Вы должны описать мне приметы Бури. И еще я бы посоветовал вам в любом случае обратиться в милицию и в МЧС. Вы не допускаете простейшей ситуации: здешних мест, да и леса вообще, парнишка не знает. А что, если он просто заблудился? Если там, где-нибудь в овраге, ногу сломал? Или его по пути машина сбила?.. По-моему, не заявляя о нем властям, вы, как отец, проявляете поразительную беспечность… Подождите, я сейчас вернусь. Возьму блокнот и запишу приметы мальчика.

Ходасевич потопал к дому.

Василий – судя по всему, человек без комплексов – вскинулся вслед за ним.

– Стойте, Валерий Петрович, я с вами. Я тихонько, юнца не разбужу.

Едва они оказались в доме, Василий, кинув взгляд на спящего Ивана, зашипел Ходасевичу на ухо:

– Что вы творите?! Кто ж от денег отказывается, когда они сами в руки плывут? Этот чурка, если вы пацана его найдете, в натуре, вам все отдаст! Во всяком случае, все, что у меня заработает! Уж это я проконтролирую. Да вы, если сами не хотите маленького чурбана искать, можете в данном деле выступить как подрядчик. Возьмете у Имомали заказ, а потом передадите его – как бы по субподряду, за свой процент – местной милиции. Скажете ментам, что это, допустим, ваш племянник пропал. Или не знаю кто… Да этот чурек Имомали, если вы его щенка найдете, весь дом мне за бесплатно построит!..

Ходасевич не ответил. Он взял блокнот с авторучкой и пошел с веранды вон. Василий устремился за ним. Не дождавшись от Валерия Петровича никакого отзыва, Василий пренебрежительно махнул рукой и презрительно бросил:

– Эх, вы!.. Шестидесятник!..

«Шестидесятник» прозвучало в его устах предельно негативно, словно самое бранное на свете слово.

***

Валерий Петрович записал в свой чудо-блокнот приметы малыша Бури: рост около ста тридцати, щуплого телосложения, черные глаза, черные волосы, одет в темные трикотажные брюки и светлую рубашку (под нею теплая военная фуфайка голубого цвета). При себе имел несколько полиэтиленовых пакетов, предположительно с маркировкой «Рамстор»…

– У меня, в свою очередь, – сказал он, – тоже имеются к вам вопросы, дорогой Имомали.

Таджик подобострастно поклонился.

– Слушаю вас, уважаемый господин начальник.

– Вы давно здесь, в Листвянке, работаете?

– Две недели сегодня закончились.

– С Аллой Михайловной знакомы?

– С хозяйкой? Да, знакомы. Алла очень хороший человек.

– Когда в последний раз ты ее видел?

– Не могу точно вспомнить.

Все вопросы Ходасевич задавал в быстром ритме. Он неотступно следил за зрачками допрашиваемого. Лицо Имомали казалось непроницаемым, черные оливы глаз не дергались, и отвечал таджик не задумываясь. Ходасевич был готов поставить доллар против рваного советского рубля, что азиат не врал и допроса не боялся.

– В среду ты ее видел?

– Не видел. Точно не видел.

– Почему говоришь, что «точно»?

– Я здесь не был.

– А где ты был в среду?

– На бетон-завод ездил, машины заказывал, сюда отправлял.

Из-за быстрого темпа разговора азиат стал хуже говорить по-русски. А может, оттого, что рядом стоял Василий и, не отрываясь – почище, чем Ходасевич, – с некоторой даже угрозой, вглядывался в его лицо.

– А здесь кто бетон принимал?

– Брат мой, Фарид. И еще хозяин, Василий.

Валерий Петрович заметил, как лицо соседа полыхнуло раздражением и злобой.

– Значит, Василий здесь был в среду? – спокойно уточнил он, словно речь шла об отсутствующем.

– Что ты врешь, чурбан проклятый! – прорычал сосед. – Я сюда только на полтора часа заехал, уже поздно вечером, чтобы вас, безмозглых ишаков, проверить. После своей работы приехал!..

Таджик отшатнулся, побледнел, облизал губы и добавил:

– Правду говорит господин Василий, он совсем поздно приехал, уже темно было. Я глупый, не очень хорошо вопрос понял.

– Неважно, – отмахнулся Ходасевич, – это не имеет значения, вашего хозяина никто ни в чем не подозревает… А когда ты все-таки соседку Аллу видел? Во вторник?

– Не помню. Может, видел, может, нет. А может, это в понедельник было… Я на велосипеде проезжал, она у своей калитки электрической косой траву косила. Я ей «здравствуйте» сказал. Всё, больше никогда я её не видел. И с ней не разговаривал.

– Заборы-то ваши рядом – может, ты через забор на ее участке кого-то заметил?

– У господина Василия очень высокий забор, через него ничего не видно.

– Может, ты с этого участка слышал что? Спор какой-нибудь? Или крики?

Имомали сделал еле различимую, секундную паузу. Она могла быть заметна, наверно, лишь столь опытному оперативнику, как Ходасевич – однако и по ней, и по тому, как дернулись зрачки таджика, и по тому, что, когда он заговорил, тембр его голоса еле заметно переменился, поковник безошибочно почувствовал – сейчас его контрагент соврет.

– Ничего особенного не слышал. Голос иногда этой женщины из-за забора слышал, но слов никогда разобрать не мог.

Валерий Петрович бросил взор на прищурившегося Василия и подумал, что, возможно, именно присутствие хозяина помешало азиату сказать правду. И что теперь Имомали не расколется, хоть пытай его. Да, он, пожалуй, дал маху, что стал допрашивать таджикского бригадира при третьем лице. Что же он такое слышал, доносившееся с участка Аллы Михайловны? Или, быть может, все-таки видел? Придется узнавать об этом косвенно, окольными путями…

– Твой сын, Бури, про соседку Аллу что-то тебе рассказывал?

– Ничего не рассказывал, клянусь.

– Может, он видел что-то подозрительное, связанное с ней? Или слышал?

– Не видел ничего, не слышал. Вообще ни разу о ней мне ничего не говорил.

Полковник вздохнул.

– Ладно, Имомали, хорошо. Ты можешь быть свободным. Но если что-то вдруг вспомнишь или захочешь сообщить мне наедине, – полковник выделил последнее слово, а Василий метнул на Ходасевича острый взгляд, – что-то, имеющее отношение к мальчику, или к Алле Михайловне, или к чему угодно, заходи в любое время. Я буду жить в этом доме, пока не найдется хозяйка. А тебе лично я ничего обещать не могу и не буду. Однако, если в ходе поисков Аллы Михайловны мне удастся выйти хоть на какой-то след Бури, я немедленно тебе сообщу. У тебя ведь есть мобильный телефон?

Таджик кивнул.

– Запиши мне, пожалуйста, сюда, в блокнот, его номер. А тебе я настоятельно советую: обратись в милицию.

Полковник поклонился, давая понять, что аудиенция окончена.

Затем проводил незваных гостей до калитки. Оба молчали.

На лице Василия застыло изумление – словно столкнулся, в лице Ходасевича, с неизвестным науке диковинным насекомым. Пока они втроем топали до калитки, художницы на ее участке видно не было, однако Валерий Петрович готов был поклясться, что откуда-нибудь со своей территории она за ними наблюдает.

Распрощавшись у калитки с гостями, Валерий Петрович, словно вспомнив что-то, проговорил, обращаясь к Василию:

– А с вами я хотел бы побеседовать наедине.

– Прямо сейчас? – снисходительно бросил тот.

– Вы сегодня весь день в Листвянке проведете?

– Да.

– Я загляну к вам нынче.

– Да ладно, чего уж там, я и сам к вам зайду.

– Нет-нет, если позволите, мне будет удобнее побывать у вас.

– Ну, заходите. Разносолов не обещаю, а коньячку налью.

Отказ Ходасевича по-легкому срубить деньгу явно уронил его в глазах Василия, и он уже не считал нужным скрывать свое к нему пренебрежение.

***

Полковник вернулся в дом и довел-таки до конца утренние процедуры: принял душ и побрился. Потом взялся готовить завтрак. Пока на сковородке топилось масло для омлета, он растолкал Ивана. Тот недовольно пробурчал из-под одеяла:

– Спать хочу!

– Твоя мама просила тебя разбудить и накормить завтраком.

Полусонный юнец сложил губы в ехидную улыбочку:

– Вы подадите мне в постель?

Валерий Петрович сухо бросил:

– Вставай, поторапливайся.

Парнишка, кряхтя, словно старик, вылез из-под одеяла, перешагнул через свои разбросанные вещи и отправился в душ. Ходасевич посмотрел ему вслед.

Долговязое, еще нескладное мальчишеское тело в боксерских трусах. Излишне длинные, угловатые руки и ноги. Плечи покрыты сыпью мелких прыщиков.

Юноша скрылся в ванной, включил воду.

Полковник вернулся к омлету. Взбил яйца миксером. Омлет с помидорами, грибами и луком был его фирменным блюдом.

Когда Иван вышел после долгого плескания, Валерий Петрович уже сервировал стол на веранде на две персоны. Ему подумалось: «Да, мне явно не хватает объекта для забот. Давно пора нянчить внуков. Юлия Николаевна о них просто мечтает – да вот только Танюшка… Совсем она не спешит ни Юлю, ни меня порадовать. Делает карьеру, скачет как коза и даже замуж пока не собирается…»

Юнец вытянул из горы шмоток, валявшихся на полу, свитер и джинсы. Оделся.

Накрытый стол он расценил как должное. Это характерно для нынешних столичных детишек. Они – как правило, единственные дети в своих благополучненьких семьях – считают, что весь мир вращается вокруг них и все взрослые обязаны их обслуживать.

Иван уселся, обстоятельно намазал булку маслом, молча принялся за омлет.

Когда студент насытился, Ходасевич спросил:

– У тебя на даче много друзей?

– Хватает.

– Ты вчера с ними тусовался?

– Ну.

– А они, кстати говоря, знают об исчезновении твоей бабушки?

Юноша дернул плечами.

– Кто знает, а кто нет. А че?

– Что они говорят по этому поводу?

– А что они должны говорить? «Как жаль», и все такое?

– Может быть, у кого-нибудь имеются версии того, что с ней случилось?

– Да других дел у них нет, только версии строить.

– А кто-то из твоих друзей, может, видел в Листвянке в среду – в день, когда твоя бабушка пропала, – что-то необычное?

Молодой человек хмыкнул.

– А что необычное? Инопланетян, что ли?

Валерию Петровичу положительно не давался разговор с подрастающим поколением. Опыта не было. Таня давно выросла, а он, в конце концов, в детской комнате милиции никогда не работал.

– Что именно – не знаю, – терпеливо втолковал он студенту. – Ну, например, машину с пассажирами, которая целый день стояла на одном месте – причем недалеко от вашего дома. Понимаешь меня?

– Да вроде понимаю.

– Или, допустим, каких-нибудь новых или странных людей…

– Да нет. Мне никто ничего такого не говорил… Да мои друзья в основном и не живут здесь на неделе. Только по выходным приезжают… Но я их могу, конечно, спросить.

– Вот и спроси. Ты кофе будешь или чай?

– Кофе. Со сливками. Пожалуйста.

Что ж, браво. Валерий Петрович удостоился от подрастающего поколения первого вежливого слова. Он сходил на кухню, принес чайник и упаковку сливок. Налил юноше кофе.

– Мерси.

Юнец по части вежливости явно делал успехи.

– Угощайся пирожками. Вчера принесла ваша соседка, тетя Люба.

Иван хмыкнул.

– Я так и понял.

– Скажи мне, кстати, Ваня, – это очень важно для моего расследования – может быть, ты сам – или другие парни или девушки, живущие в Листвянке… Вы никогда тут не подвергались сексуальным преследованиям?

Юноша нахмурился и стал медленно, начиная с шеи, краснеть.

– А при чем тут это? – набычился он.

– Дело в том – только это пока между нами, – что случилось еще кое-что… Если ты помнишь, твоя бабушка исчезла в среду…

Молодой человек сидел весь пунцовый. У него на глазах аж слезы от смущения выступили. Вопрос о сексуальном насилии явно выбил его из колеи. Однако это могло означать что угодно. И то, что он таковому подвергался. И то, что он не привык обсуждать – во всяком случае, с взрослыми – скользкие темы.

Ходасевич продолжал невозмутимо, словно и не замечал ничего:

– …В пятницу, то есть позавчера, здесь пропал мальчик-таджик. Он работает на стройке у вашего соседа Василия. С утра он пошел в лес за грибами и не вернулся…

Иван сумел отчасти взять себя в руки и с деланым безразличием осведомился:

– Вы маньяка, что ли, ищете?

– Не знаю. Пока не знаю… И все-таки? Может, тебе тут встречались – или твоим друзьям – сексуально, м-м, невоздержанные люди?

Продолжая краснеть и глядя в сторону, юноша глухо ответил:

– Нет.

Валерий Петрович переспросил:

– Значит, всякие извращенцы к тебе и твоим друзьям здесь, в поселке, не приставали?

Иван отрицательно помотал головой, уткнувшись в чашку.

– Ну, хорошо, – кивнул полковник. И, не меняя доброжелательного тона, как о само собой разумеющемся, спросил: – А зачем ты вчера подслушивал мой разговор с Любочкой?

Юноша дернулся и нахмурился:

– Какой еще разговор?

Однако бегающие глаза и краска, вновь прихлынувшая к его лицу, выдавали парня с головой.

– Ты, когда вчера убегал сквозь кусты, правое плечо поцарапал…

Валерий Петрович ткнул в сторону ранки указательным пальцем и добавил:

– А у забора, в месте, где ты его перепрыгивал, остался след твоей кроссовки. Я сегодня утром проверил. Узор совпадает.

Валерий Петрович кивнул в сторону кроссовки, подошвой кверху валяющейся у кровати.

– Да я тут вчера целый день ходил! – попробовал защититься юноша. – Тут вся Листвянка в моих следах!

– Да, но не в таких глубоких, какие остаются в клумбе при прыжке с высоты полутора-двух метров.

Конечно, Ходасевич брал молодого человека на пушку.

Никаких следов он не сличал. Делать ему, что ли, с утра было нечего?

Однако он практически не сомневался в своей правоте. Кому еще, кроме любопытного юнца, могло понадобиться подслушивать их невинный разговор с Любочкой? А потом нестись, продираясь сквозь кусты, как молодому лосю, и прыгать через забор?

Реакция Ивана подтвердила правильность его догадки.

Юноша насупился и, глядя исподлобья, пробурчал:

– Я что, должен сейчас воскликнуть: «Ах, как вы проницательны, мистер Холмс!..»

– Да нет, зачем?

– А чего вам тогда от меня надо?!

– Я просто хотел, раз уж ты еще не наигрался в сыщиков и воров, использовать тебя как своего помощника.

– Вот как! – усмехнулся юноша. Он выглядел явно польщенным. – А сколько вы будете мне платить?

– Ты что, хочешь, чтобы я от твоего имени выставлял дополнительный счет твоим родителям?

Юноша замялся:

– Н-ну…

– Мне казалось, что ты свою собственную бабушку любишь – причем бескорыстно.

– Понятно! – цинично хмыкнул Ванечка. – Все вы хотите, чтобы на вас работали не за деньги, а по любви.

– Кто «все мы»?

– Взрослые.

– Да ведь ты теперь тоже, парень, к этой когорте – взрослых – принадлежишь.

– Ну, и что вы хотите, чтоб я делал? Подсматривал, подслушивал, вынюхивал?.. За кем? Вы учтите, у меня институт, завтра четыре пары; две уж точно никак не могу пропустить…

– Да ничего мне особенного не нужно. Я бы хотел для начала, чтоб ты просто поговорил со своими друзьями. Расспросил их: видели они в Листвянке в последнее время что-то подозрительное? Или, может, подвергались здесь, в поселке или в окрестностях, приставаниям со стороны взрослых мужчин или женщин? Сейчас или же в прошлом?

– Так они прям мне и скажут… – пробурчал юноша.

– Это мне они никогда ничего не скажут… А вот тебе – вполне могут… Ты ведь парень умный, и, наверно, не будешь спрашивать всех парней и девчонок подряд: эй, кого из вас тут, в Листвянке, трахнули?!.

От почти нецензурного слова «трахнули», прозвучавшего из уст взрослого, Иван чуть улыбнулся.

– Наоборот, ты, как умный человек, наверно, облачишь свой вопрос в благопристойную форму. Можешь сказать ребятам (люди любят, когда им доверяют маленькие тайны), что полковник-отставник, который у вас в доме поселился и бабушку ищет, считает: есть вероятность, что в Листвянке появился сексуальный маньяк. Поэтому тебе важно знать, если кто-то видел что-то подозрительное.

– Знаете, есть у нас тут маньяк. Васька Кравец, десятиклассник. Прыщ, недомерок. Лезет со своими руками ко всем девчонкам. Уже раза три ему по шарам за это накидали. Вот маньяк так маньяк.

Так как Валерий Петрович хранил молчание, юноша проговорил, уже менее уверенно:

– Это шутка.

– Я понял.

– А вы уверены, что мои расспросы помогут найти бабульку?

– Ни в чем я, Ванечка, не уверен, – вздохнул Ходасевич. – Я, знаешь ли, сейчас как паук. Забрасываю сети наугад в разные стороны, сижу и жду: вдруг в них попадется какая-нибудь неосторожная муха.

Юноша пробурчал:

– Судя по всему, я в них уже попался.

Валерий Петрович усмехнулся, глядя на розовенького, гладенького, сытого Ивана:

– Да уж!.. На кого-кого, а на жертву кровожадного паука вы, юноша, своим цветущим видом похожи меньше всего.

«Да и ты, дядя, на паука не похож. Скорее, на трутня», – подумал студент, но так как был юношей воспитанным, озвучивать свое наблюдение благоразумно не стал.

***

После завтрака и инструктажа Ванечка попросил у Валерия Петровича на минутку его мобильник: «А то у меня, как всегда, в самый неподходящий момент бабки на счету кончились». Ходасевич, разумеется, предоставил ему свой аппарат. Ванечка позвонил маме и отпросился до сегодняшнего вечера: «Я, мамуль, еще тут, в Листвянке, побуду». Потом он договорился о встрече с каким-то Максом, взял в сарае велосипед и умчался. Его явно воодушевило задание полковника.

Ходасевич тем временем вымыл посуду, оставшуюся после завтрака. Быстренько же он внучка завербовал! Да и то сказать: это не секретарь американского посольства в Брюсселе, вокруг которого они с Маратом и всей резидентурой устраивали ритуальные пляски чуть ли не два года.

Когда с уборкой было покончено, Валерий Петрович оделся в цивильное.

Давно пора познакомиться с единственным оставшимся пока в стороне от расследования обитателем улицы Чапаева – бандюганом (по словам Юлии Николаевны) и нахалом, отхватившим пол-улицы, – ближайшим соседом через дорогу. Словом, с жильцом дома номер три Романом Жучковым.

***

Когда Ходасевич позвонил у внушительного забора, на него уставился зрак видеокамеры.

– Кто? – раздался из переговорного устройства сиплый голос. Валерий Петрович готов был поклясться, что обладатель голоса вчера, по случаю субботы, превысил дозу, полезную для его организма.

– Полковник ФСБ Ходасевич.

– Что надо?

– Хочу побеседовать с вами.

– С кем с нами?

– С вами, Роман Георгиевич.

Повисла пауза, в течение которой – Валерий Петрович не сомневался – он подвергался тщательному изучению сквозь объектив видеокамеры.

– Входите, – раздался наконец милостивый сиплый голос.

Щелкнул замок, зажужжал электропривод, и калитка сама собой растворилась.

Ходасевич вошел внутрь и направился к дому по мощеной дорожке. Участок был весь вылизан. Даже желтые листья, что должны были нападать в течение ночи, убраны с зеленеющего газона. Справа от дорожки возвышалась непременная у новых русских альпийская горка вышиной с пол-Монблана. В другой стороне стояла статуя – довольно неплохая копия Венеры Милосской. Чуть поодаль имелась беседка, посреди которой торчала печь барбекю.

Дом гражданина Жучкова являлся вариацией на тему русской усадьбы. Уменьшенную копию Ходасевичу доводилось видеть в Горках Ленинских – последнем прижизненном обиталище вождя мирового пролетариата.

Роман Жучков поджидал полковника на крыльце. Бритая голова, небритые щеки, водянистые глаза. Одет в спортивный костюм с лампасами. Под мышкой зачем-то держит большую лаковую шкатулку.

– Чем обязан? – хмуро спросил хозяин.

– Вы знаете, ваша соседка, Алла Михайловна Долинина…

– …написала на меня донос, – перебил новый русский и засмеялся. – Я знаю.

– Нет, ваша соседка в нынешнюю среду пропала.

– Да-а? – глумливо протянул Жучков.

– Она под вечер вышла из дома и не вернулась.

– У меня ее нет. Она уже не в таком возрасте, чтобы, – Роман Георгиевич ощерился, – я захотел бы ее, гы, удерживать. И даже хотя бы принимать у себя.

Хотя Жучков и стоял на верхней ступеньке, он несильно возвышался над полковником. Сложение новый русский имел скорее субтильное.

– Есть сведения, что у вас с Аллой Михайловной имелся определенный конфликт…

– Вы курите, полковник? – добродушно прервал его хозяин.

– Да.

– Пойдемте, товарищ (или уже, гы, гражданин?) полковник, подымим, а то я с утра без курева.

Он взял Ходасевича под руку и увлек в сторону беседки с барбекю.

Лакированная коробка в руках Жучкова оказалась хьюмидором, причем внутри имелись не только сигары, но и сигареты, и подозрительного вида самокрутки.

– Присаживайтесь. Сигару? Или, может, – хозяин подмигнул, – чего покруче?

Жучков чувствовал себя абсолютным хозяином положения и ровным счетом ничего не боялся. Видимо, ему с высоты своего финансового положения и очевидных связей было совершенно наплевать и на Аллу Михайловну, и на гостя, и даже на его грозную должность. Он выбрал себе «монте-кристо», обрезал гильотинкой (титан, перламутр и серебро) и прикурил от длинной спички. На запястье Жучкова имелась татуировка: квадрат, образованный четырьмя точками и еще одна посередине. На блатном языке она означала: «я – в зоне, а вокруг меня вышки».

Валерий Петрович достал из своего кармана свою сигарету.

На расспросы полковника хозяин отвечал с ленивой любезностью. Нет, об исчезновении Аллы Михайловны он ничего не знает. Да, всю прошлую неделю он провел в Москве. Сюда, в Листвянку, приехал только позавчера, в пятницу, поздно вечером. Вместе, как он выразился, с лялькой. Ничего подозрительного ни он, ни она не видели и не слышали.

Никакого конфликта с Долининой, продолжал сосед, у него не было. Да, она являлась тут к нему с какой-то пожилой злобной теткой (то есть с Юлией Николаевной, перевел Ходасевич) где-то в августе. Он вежливо сказал им, что его забор – не ихнего ума дело, а с правлением он сам давно договорился. Ни про какие жалобы, написанные соседкой в инстанции, он ничего не знает – а что сказал о них, так подумал, что со старых грымз станется их накатать.

Валерий Петрович слушал, оценивал реакции Жучкова и с сожалением понимал: тот, скорее всего, не врет. И прихватить его на чем-нибудь будет сложно.

А, черт возьми, очень хотелось бы прихватить. Хотя бы для того, чтобы выбить из его голоса эту высокомерную ленцу. Но прихватывать Жучкова (и ему подобных) надо было раньше, где-нибудь в самом начале девяностых, пока тот был, скорее всего, мелкой уголовной сошкой и не набрал еще свою нынешнюю силу. Но кому было тогда его прихватывать? Ходасевича (и других честных офицеров) как раз в ту пору попросили из органов. Оставшиеся, вместе со всей страной, лихо взялись воплощать лозунг «Обогащайтесь!».

Обогатились в итоге разные жучковы. Нежучковым не досталось практически ничего.

Параллельно своим мыслям и беседе Ходасевич внимательно посматривал по сторонам.

Из дома вышла деваха модельной внешности – вероятно, та самая, которую хозяин назвал «лялькой». Она была в мужской рубашке на голое тело и в туфлях на высоких каблуках. Рубашка была ей явно мала. Она увидела, что ее хозяин в беседке не один – бесстыже потянулась, подставляя заспанное личико осеннему солнцу (а ноги и бедра всеобщему обозрению), произвела впечатление и скрылась в недрах дома.

В беседке, где они пребывали с радушным бандюком, вчера явно происходило пиршество. Об этом свидетельствовали пустые бутылки в углу: из-под «Хеннесси», «Мартини», «Перье» и «Эвиан». Бутылок имелось примерно столько, чтобы хорошенько гульнуть вдвоем. На барбекюшной решетке лежали немытые шампуры. На тарелке, забытой на столе, засыхали кинза, укроп и крупно нарезанный болгарский перец.

И еще: на полу, рядом с бутылками, стоял наполовину полный пакет из «Рамстора».

Продолжая беседу с хозяином, Ходасевич, словно в задумчивости, встал и прошелся по беседке. Попутно заглянул в полиэтиленовый пакет. В нем лежали свежие грибы. И принесли их явно не с рынка, а из леса. Об этом свидетельствовали золотые листики вперемешку с грибами, и еловые веточки, и крошки земли. Дары леса явно еще не перебирали.

– А вы что, Роман Георгиевич, – вежливо перебил Жучкова полковник, – по грибки сегодня ходили?

– Я?! – хозяин изумился, словно Ходасевич спросил, любит ли он переодеваться в женское белье.

– Откуда же, если не секрет, грибочки?

– А, это Мишка где-то надыбал.

– Кто такой Мишка?

– Мой лакей. Живет здесь, пока я в Белокаменной вопросы решаю. За домом присматривает.

– О! Значит, он был здесь, в Листвянке, в минувшую среду? И мог что-то видеть или слышать… Могу я с ним поговорить?

– Да не вопрос!

Жучков раззявил пасть и проорал что есть силы:

– Мишка!!! Ко мне!

Через пять секунд на крыльцо псевдо-Горок выскочил лысый мужчинка лет пятидесяти. Его лысина (в отличие от Жучкова) имела естественное происхождение, и весь он был какой-то замухрышистый, типичный бич – бывший интеллигентный человек. На рысях он побежал на зов хозяина.

Когда Мишка предстал перед ним, как лист перед травой, Роман Георгиевич гаркнул:

– Ты, Мишка, где грибочки-то эти взял?! Которыми нас вчера с Лялькой потчевал?!

– Собрал-с, – вытянулся во фрунт пятидесятилетний Мишка.

– Где собрал? В лесу?

Присутствие внушительного, загадочно покуривающего Ходасевича сбивало приживальщика с толку: кто таков и о чем успел нажаловаться хозяину? Слуга шмыгнул носом, забегал глазами, опустил очи долу и наконец молвил:

– Здесь я их нашел, в поселке. Да вы не сомневайтесь: грибы хорошие, боровики, один к одному. И если про меня говорят, что я украл, то имейте в виду, Роман Георгиевич, врут. Ничего я не крал. Нашел просто. Кто-то потерял, а я подобрал.

– Так, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, молвил Жучков, – ни хера я не понял, давай-ка рассказывай все по порядку.

Мишка откашлялся, внутренне собрался и голосом, в коем изначально звучала вина, пояснил следующее.

Он в эту пятницу вечером на станцию, значит, ходил. За продуктами.

– За водкой бегал, байстрюк! – осклабился Жучков.

Да ведь не только ж за водкой, приложил руки к груди Мишка. И за продуктами для вас, Роман Георгиевич, чтобы хлебушек у вас свеженький был да молочко…

– Кто ж это с вечера за свежим хлебом-то ходит! Что ты пиндишь?! Я говорю: за водкой!

Пусть так, возразил лакей, как будет угодно, а только отношения это к делу, то есть к данному пакету, не имеет.

– А что имеет?!

А имеет то, что, возвращаясь из магазина и уже свернув на родимую Чапаева, увидел он у забора валяющийся пакет из «Рамстора», причем полный. Подошел потихоньку и решил осторожненько посмотреть: а вдруг там бомба или еще что-нибудь неприятное. Посмотрел – батюшки! – а там грибки. На первый взгляд вроде съедобные, насколько в темноте видать. Ну, он, Мишка, и решил их с собой взять. На свету дома оказалось, и правда хорошие. Видать, собрал кто-то в лесу, а до дому не донес. Может, перепил по дороге, потому и бросил. А может, тяжело ему нести показалось. А ему, Мишке, все впрок; все полезно, что в пузо полезло. Он вечером в пятницу грибочков отварил, а потом и поджарил. И сам ел, и вас, Георгиевич, потчевал. И вы, если помните, хвалили. А эти сырые, что в беседке остались, он, Мишка, приготовить не успел – да они уж теперь, наверно, слежались, надо будет выбросить…

Жучков по ходу рассказа постепенно наливался яростью, и в этом месте дал эмоциям выход. В несчастного Мишку полетела керамическая пепельница. Тот увернулся, пепельница ударила в перила беседки и разлетелась на осколки.

– Чтоб ты мне еще!.. – проревел Жучков. – По помойкам лазил!.. И меня г…м кормил!..

– Все! – залепетал дворецкий. – Виноват! Не подумал! Больше не буду!..

– Вы мне позволите, Роман Георгиевич, – мягко осведомился Ходасевич, – поговорить с вашим подчиненным лично?

– Да забирайте вы его! – отмахнулся Жучков. – Хоть к себе в подвалы Лубянки! Хоть иголки там ему под ногти загоняйте!

– И пакетик, разрешите, я с собой возьму. Можно без грибов.

– Нет уж, заберите-ка вы их все. А то этот, – уничижающий жест в сторону Мишки, – опять их мне на стол подаст… – И гаркнул слуге: – А ты что стоишь? Не слышал, что тебе сказали? Бери пакет и иди с товарищем полковником. Не будет же он сам эту грязь таскать!.. А потом приберешь здесь все. А то, ишь, грязищу развел!.. Дармоед.

Ввиду того, что пепельница была изничтожена, Жучков яростно раздавил окурок сигары в решетке барбекю и отправился к выходу из беседки.

– Последний вопрос, – остановил его Ходасевич. – Видеокамера, установленная у вас над калиткой, – пишущая?

– Только на одну кассету – на три часа. Потом запись стирается и начинается по-новой. А что?

– Тогда ничего. Вы рассказали мне даже больше, чем я рассчитывал.

***

Смотритель жучковского дома, проведший в Листвянке безвылазно всю последнюю неделю, ничего подозрительного в течение последних пяти дней не видел и не слышал.

Ходасевич с Мишкой (несшим пакет с грибами) не спеша, разговаривая на ходу, профланировали от калитки дома номер три к углу улиц Чапаева и Советской.

Здесь «хаускипер» показал место, где вечером в пятницу нашел пакет с грибами.

Оно, это место, оказалось прямо у забора Любочки, в пятнадцати шагах от ее калитки.

Глава 6

Кто знает, заметила ли полковника возле своего забора востроглазая Любочка.

Даже если заметила, из калитки не выглянула, виду не подала. Ее нелепый дом был повернут к улице тылом – ни единого окошка. Поэтому, может, и не увидела она Ходасевича – как он с пакетом грибов марширует от угла Советской. Он миновал сперва ее забор – коричневый, а потом Аллин голубой.

Следом начинались владения Василия. «Рейнджровер» возле калитки свежеиспеченного нового русского отсутствовал. С участка доносилось равномерное уханье бетономешалки.

Было похоже, что хозяин куда-то отбыл, а таджики тем временем трудятся.

Калитка, ведущая во владения Василия, оказалась не заперта. Валерий Петрович вошел на участок. Здесь царило полное запустение. Газон, казалось, не косили последние пятнадцать лет. Всюду рос бурьян в человеческий рост. Сквозь него пролегали тропинки. Старый дом (где, видимо, нынче проживали гастарбайтеры) казался раза в два меньше и запущенней, чем тот, коим владела Алла Михайловна. Зато перед ним на земле имелась разметка и подготовка под мощный фундамент. Часть его была залита бетоном. На свежей заливке таджик, одетый в халат, делал стяжку – то есть ровнял поверхность огромной клюшкой. На незабетонированной части другие азиатские рабочие сколачивали опалубку и ровняли землю. Возле крутящейся бетономешалки глубокомысленно стояли еще четверо азиатов с совковыми лопатами. Отца пропавшего Бури нигде видно не было.

Ходасевич подошел к служителям бетономешалки – все искоса оглядели и его самого, и пакет с грибами. Спросил:

– Где Имомали?

– Позвать?

– Давай зови.

Гастарбайтер бросил лопату и исчез в старом доме.

Вернулся, сообщил:

– Придет сейчас, – и, словно зачарованный, снова уставился на бетономешалку.

Через минуту появился Имомали.

– Здравствуйте, – поклонился он гостю.

– Салям алейкум, – ответствовал Валерий Петрович. – Пойдем, Имомали, поговорим – туда, где потише.

Бригадир кивнул.

По одной из тропинок они прошли в глубь участка. Тропинка заканчивалась грубо сколоченным столом и двумя лавками. На столе стояли горкой немытые миски и кружки. Рядом на березе висел рукомойник. На дереве был также закреплен двумя огромными гвоздями осколок зеркала.

– Попросить, чтобы принесли вам чаю? – изогнулся перед гостем таджик.

– Нет, спасибо. Скажи, Имомали, тебе знаком этот пакет?

Полковник водрузил его на стол.

Ожидая, видимо, подвоха, гастарбайтер осторожно сказал:

– Пакет как пакет. Много таких.

– Такой пакет брал с собой твой Бури, когда пошел за грибами?

– Наверно. Не знаю.

– Но ты же говорил, что у него с собой были пакеты именно из «Рамстора»?

– Да, правда. Из «Рамстора». Но я не уверен, что это точно тот самый пакет.

– Если Бури пошел с пакетом «Рамстор» за грибами – а потом я нахожу на улице такой же пакет, но полный грибов, разумно предположить, что данный предмет оставил твой сын.

– А где вы его нашли? – первый проблеск любопытства.

– Неважно, где. Ты уже ходил в милицию?

– Сегодня воскресенье. Наверно, там и нет никого, с кем поговорить можно.

– Все ясно. Ментов ты боишься. Учти, Имомали: я пообещал – я искать твоего мальчика буду. Без всяких денег. Но ищу я его постольку, поскольку разыскиваю Аллу Михайловну. Их исчезновения, я считаю, могут быть связаны. А могут – и нет. И для того чтобы я помог тебе, Имомали, ты мне должен все рассказать. Все, что знаешь. Все, что видел. Или слышал.

Ходасевич помнил: сегодня утром, когда бригадир таджиков приходил к нему утром вместе с Василием, он хотел что-то сказать, да осекся, не договорил.

Таджик приложил обе руки к сердцу.

– Я все вам, товарищ полковник, рассказал.

– Нет, не все. Ты что-то видел недавно. Или слышал. Что-то про Аллу Михайловну. Или художницу Любочку. Что?

– Клянусь мамой, ничего я не слышал.

– Слышал, Имомали, ты правильно оговорился. Ты то, что между ними происходило, не видел, а именно слышал.

Да, конечно, слышал. Просто потому, что нелегальные гастарбайтеры не любят без крайней необходимости выходить за калитку приютившего их дома. И не имеют они в отличие от хозяев привычки ходить в гости к соседям.

В то же время, будучи на долининском участке, Валерий Петрович слыхал доносящуюся отсюда таджикскую речь. Значит, и на участке Василия могли, в свою очередь, слышать разговор, долетающий с соседних владений. Особенно если беседа велась на повышенных тонах.

Валерий Петрович сделал выстрел наугад:

– И, знаешь, что ты конкретно слышал, Имомали? Ты слышал, как выясняют отношения, ругаются между собой Алла Михайловна и художница Люба.

По дернувшимся зрачкам гастарбайтера Ходасевич понял, что попал в точку.

– Так ведь? – поднажал он.

Собеседник опустил глаза.

– Н-ну…

– А теперь ты должен вспомнить, о чем они конкретно говорили.

– Я слова плохо запоминаю. Особенно русские. Плохо язык знаю.

– Во-первых, знаешь ты язык очень хорошо, а, во-вторых, я не прошу тебя дословно пересказать разговор Аллы Михайловны с Любой. Скажи мне, о чем у них там речь шла, своими словами.

– Давно это было. Забыл совсем.

– Слушай, Имомали, не зли меня. Этот разговор может иметь отношение к пропаже Бури. И если ты хочешь, чтобы я твоего мальчика нашел, – рассказывай.

Азиат опустил голову и, глядя в сторону, пробурчал:

– Они ссорились.

– Они – это Алла с Любочкой?

– Да.

– Из-за чего возникла ссора?

– Не знаю. Из-за мужчины, кажется.

– Хорошо, Имомали. Спасибо. Молодец, что сказал. Ты, случайно, не слышал, из-за какого, конкретно, мужчины они ссорились? Имя они его называли?

Таджик кивнул.

– Называли.

– Какое?

– Иван.

– Я так и думал… – прошептал Ходасевич. – А как точно они его называли? Просто Иван? Или Ванечка? Или, может, по отчеству? Иван Иванович?

– Просто Иван.

– Очень хорошо, Имомали. Ну, давай теперь, скажи, что именно они говорили. Хотя бы одну фразу.

Имомали наморщил лоб, а потом выдал:

– Одна женщина – наверно, Алла Михайловна – кричала: «Я всегда знала, что ты с Иваном спала!»

«Значит, с Иваном, – подумал Валерий Петрович. – Значит, Любочка спала с исчезнувшим пятнадцать лет назад мужем Аллы… Но, впрочем, Иваном зовут и внука… Или, скорее, родная бабушка будет звать его Ванечкой?.. Не слишком ли я загибаю: половая связь между пятидесятилетней женщиной и студентом-подростком, почти ребенком?.. Да нет, не слишком, чего только не случается на свете в нынешние вольные, развратные времена… А Любочка штучка еще та… Это по всему видно… Наверно, она способна и парнишку двадцатилетнего – гиперсексуального, как все подростки, совратить… Но… В том споре, что слыхал таджик, скорее всего, речь все-таки шла об Иване Ивановиче… Это куда больше похоже на правду… Итак, пятнадцать лет назад, когда пропал Иван-старший, Любочке было под сорок, а Долинину – пятьдесят пять… И самой Алле около пятидесяти… Весьма подходящий возраст для адюльтера… И для последующего за тем убийства… Но это все домыслы, решительно никакими уликами не подтверждающиеся…»

Вслух полковник спросил Имомали:

– А вот интересно: та, вторая женщина, Люба, что она на обвинения Аллы ответила?

– Я плохо слышал. И слова незнакомые были. Но общий смысл такой, что это не твое, мол, Алла, дело.

– А что еще ты слышал?

– Больше ничего, детьми клянусь! Они потом только так, подвывали, что ли… Вроде бы, наверно, плакали. Обе…

– Понятно, Имомали. А скажи, в какой день тот разговор был?

Таджик задумался. Пробормотал:

– Сегодня воскресенье, да?.. Не вчера был – раз, – он загнул палец, – не позавчера, – загнул второй…

– И не четверг, точно… Среда это была. Нет, в среду я на завод ездил. Или, может, вторник? Скорее, наверно, во вторник они спорили…

– Во вторник, значит? Да, это совпадает с другими данными…

Ни с какими другими данными сведения, полученные от таджика, не совпадали – да и не было их, других данных, только догадки. Но по старой чекистской привычке полковник сделал вид, что информация, сообщенная ему азиатом, хоть и важна, но не бесценна.

– Ну, Имомали, молодец, помог… – сказал Ходасевич, закругляя разговор. – Я тебе пакет с грибами оставлю. Все-таки, наверно, их твой сын собрал.

– Господин полковник, – со жгучим интересом вдруг спросил таджик, – а где вы этот пакет нашли?

Долго же он сдерживал себя, пока не спросил об этом.

– Неважно. Одно могу тебе сказать: твоего сына рядом не было. И быть не могло.

***

Валерий Петрович вернулся к себе на участок.

Прохладное солнце светило во всю свою ослабевшую мощь, честно прощаясь с россиянами до будущей весны.

Сосны и ели, вековые кладовые хлорофилла, деятельно вырабатывали кислород.

С какого-то из участков – кажется, от пианиста Ковригина – доносился запах сжигаемой листвы. Где-то в другом месте жужжала сенокосилка. Стоял тот чудный воскресный денек, когда дачники стараются вовсю, готовя свои угодья к скорому приходу зимы. И на участке Аллы Михайловны, верно, остался бы к первому снегу идеальный порядок – да только не успела она закончить садовые работы. И успеет ли?..

Две грядки под пар оказались перекопаны, а третья – нет.

Газон успели усыпать желтые листья.

Под деревьями валялись ставшие никому не нужными яблоки.

Пять дней прошло со времени исчезновения хозяйки, а сад уже потихоньку приходил в запустение. И никаких следов Аллы Михайловны Ходасевич пока не нашел. Правда, сегодня у него появился новый подозреваемый – сторож Миша, который, оказывается, пребывал в Листвянке всю нынешнюю неделю.

И еще – удалось узнать о ссоре между Аллой и Любочкой.

Любочка не совсем откровенна с ним – это полковник понял еще вчера. Ее рассказ об исчезновении Ивана Ивановича был полон недомолвок и женского лукавства.

Надо поговорить с ней. Еще раз, и, наверное, более жестко.

Коль муж пропал, а спустя пятнадцать лет после его исчезновения исчезла жена, может, тому причиной банальный любовный треугольник? Страсть, оскорбление, ревность? И если мотив находится в интимной сфере, то единственная сторона треугольника, доступная для допроса, – художница Люба.

А золотое правило расследования бытовых преступлений: обычно убивает самый близкий – пока никто не отменял.

***

Любочка в саду поливала цветы из лейки. Валерий Петрович без стука прошел в калитку, напрямую соединявшую их участки. Так же, как у Аллы Михайловны, вокруг дома художницы имелся цветник – правда, гортензии и хризантемы в ее саду казались менее пышными, чем у соседки. Почему-то Ходасевичу пришло в голову, что данное обстоятельство могло задевать Любочку. Бог его знает, к чему они там ревнуют, эти дачники.

Лицо у соседки было сосредоточенное и грустное. Она подняла голову на шаги Валерия Петровича, но на ее лице не отразилось особой радости.

– А, это вы, – безразлично протянула она.

– Явился с ответным визитом, – отрапортовал полковник и протянул ей небольшую коробку конфет.

Зная, что на даче не принято приходить в гости с пустыми руками, он еще в Москве запасся коробками со сладостями и фляжками коньяку. Но визит к художнице спиртное категорически исключал. Оставались конфетки – причем ни в коем случае не с ликером.

– Может быть, я не вовремя? – галантно поинтересовался Ходасевич.

– Что вы, что вы. Вы очень кстати. Сейчас я закончу. И мы с вами будем пить чай. А потом я покажу вам свои картины. Вы ведь еще не видели моих картин?

– Увы, нет.

– А может быть, вы хотите есть? Слушайте, давайте вместе пообедаем? Время уже обеденное, а у меня от вчерашнего празднества осталась тьма продуктов. Только не думайте, пожалуйста, что я вас приглашаю оттого, что мне некуда их девать, просто мне приятно угостить вас…

– Огромное спасибо, но я очень сытно позавтракал. В том числе и вашими пирожками. Поэтому давайте ограничимся чаем.

После того как ритуалы вежливости были соблюдены, а художница закончила с цветочками, они уселись пить чай. Устроились опять на улице. Солнце уже начало потихоньку сваливаться в сторону тополей, трепещущих на Советской. Осенний день короток.

К чаю художница подала, кроме конфет Ходасевича, все те же вчерашние пирожки (разогретые в микроволновке), а также рулет с маком.

– Не буду делать вид, что я зашел к вам просто поболтать, – заметил полковник. – Вы мой самый ценный свидетель, потому что вся жизнь Аллы Михайловны проходила на ваших глазах. Поэтому я прошу: расскажите мне, желательно по часам и минутам, чем ваша соседка занималась свои последние дни в Листвянке.

– Как вы нехорошо это сказали, – элегично заметила Любочка, – последние дни…

– Последние перед исчезновением, – уточнил Ходасевич. – Я здесь, чтобы ее найти. Живой и невредимой. И в данном пункте мои обязанности и ваши желания совпадают, верно? Вы ведь ее подруга.

– Да, я подруга… – задумчиво протянула соседка. – И вся жизнь Аллы действительно у меня перед глазами… Точнее, то, что происходило с ней летом… Вы спрашивайте, что конкретно вас интересует.

– Расскажите, чем она – и вы – здесь занимались начиная с прошедших выходных.

– Выходные, выходные…Так. По-моему, субботу – воскресенье мы провели как обычно. К Аллочке приезжали ее родные…

– Все трое – дочь, зять, внук?

– Нет, только Стас с Еленой. Ванечку я в прошлый уик-энд здесь не видела. Он почему-то не почтил бабушку своим присутствием. Не знаю, почему… Что вам рассказать про те выходные? Алла, по-моему, занималась обычными домашними делами: кормила дочку с зятем, ковырялась в огороде… Ничего такого… Да ведь и я, знаете ли, Валерий Петрович, когда ее родные приезжают, особенно к Алле-то не суюсь: что я там будут надоедать, отсвечивать… Да к тому же этот Стас… Он ведь…

Художница начала было, да замолчала, нахмурилась, а потом махнула рукой:

– Ладно, замнем для ясности…

Ходасевич не стал настаивать на немедленных объяснениях, но упоминание Стаса в негативном контексте на ус намотал. К Стасу надо будет еще вернуться.

– Когда родственники покинули Аллу Михайловну?

– Да как обычно: в воскресенье, уже смеркаться начало – значит, где-то в полседьмого – в семь.

– Стало быть, они, Стас и Елена, с прошлого воскресенья Аллу больше не видели?

Любочка усмехнулась:

– А вот этого я утверждать не берусь.

Валерий Петрович сделал непонимающее лицо.

– Почему? Они что, еще раз приезжали в Листвянку? В будни?

– Нет, но… Понимаете, в понедельник Алла ездила в Москву.

– В Москву? Вот как? Она часто бывала в столице?

– В том-то и дело, что нет. В месяц раз, от силы два. Чтоб в собесе дела какие-нибудь утрясти. Или в поликлинику.

– Но в понедельник – она не за пенсией и не в поликлинику ездила?

– Она мне не сказала, куда направляется.

– Честно говоря, – сыграл недоумение полковник, – этого я не понимаю. Вы же с ней подруги. И вот она едет в Белокаменную и не говорит вам, по какому поводу. Не могу в это поверить! Вы с ней, случаем, не поссорились?

– Нет, – чуть покраснела художница и многозначительно добавила: – Тогда еще нет.

И снова Ходасевич не стал развивать тему, затронутую собеседницей: всему свое время. Хотя сведения о ссоре между женщинами, полученные от Имомали, похоже, подтверждались из первых рук. И Любочка не сочла нужным скрывать размолвку. Это хорошо. Для нее хорошо.

– Стало быть, – повторил полковник, – Алла Михайловна в понедельник отправилась в Москву. И, против обыкновения, даже не поставила вас в известность, зачем поехала…

– Мне она сказала, что едет к подруге, но к какой подруге и зачем ей к ней вдруг понадобилось – не объяснила… И это притом, что практически всех ее подружек я знаю, и летом-то они сами предпочитают к Алле сюда, в Листвянку, приезжать… На клубничку, на смородину, на крыжовник… Как ваша бывшая жена Юлия Николаевна, например, – проявила осведомленность Любочка.

Ходасевич пошел на обострение разговора:

– Значит, вы думаете, Алла Михайловна что-то от вас скрыла? – Он пристально уставился в глаза собеседнице. – И она ездила в столицу по каким-то делам, о которых не сочла нужным вам сообщать?

Любочка прищурилась, секунду подумала и выдохнула:

– Думаю, да.

Валерий Петрович резко спросил:

– По каким делам?

Художница секунду помедлила, а потом задала встречный вопрос:

– Скажите, вам ведь платят Алла со Стасом?

– Мне? Да.

– А если вы в своем расследовании вдруг придете к нелицеприятным для них выводам?..

– И что?

– Вам, значит, придется данное расследование замять?

Валерий Петрович ответил без малейших раздумий:

– А вам не приходило в голову, что виновный в преступлении вряд ли станет обращаться к частному детективу и платить немалые деньги за то, чтобы данное преступление расследовали?

Любочка усмехнулась:

– Ну, из членов семьи платит – или принимает решение, что надо платить, – кто-то один. И я знаю, кто он, этот один, в случае с семьей Бартеневых.

– Мне кажется, я тоже знаю кто, – улыбнулся Ходасевич.

– Да, вы правы: это Лена. К тому же, Алла – ее мать.

– Намекаете, что к исчезновению вашей подруги может быть причастен Стас?

– Допустим. А теперь предположим: в бесследном исчезновении тещи повинен он. Вы-то как поступите, если в этом убедитесь?

– Статья триста шестнадцатая УК РФ. Укрывательство в совершении особо тяжких преступлений…

Художница нахмурилась.

– О чем это вы?

– Если в отношении вашей подруги Аллы совершено особо тяжкое преступление; если в нем вдруг повинен мой заказчик или члены его семьи; если я узнаю о сем и не придам делу ход – мои деяния подпадают под действие триста шестнадцатой статьи УК. Следовательно, меня будут судить. И посадят в тюрьму. Чего мне совершенно не хочется, на старости-то лет…

Глаза Валерия Петровича смеялись. Он спросил:

– Но не слишком ли много ifs and buts?

– Многовато, – согласилась собеседница. – Значит, вы утверждаете, что, в случае чего, не станете выгораживать Стаса?

– Если он виновен – разумеется, не стану.

Любочка вздохнула.

– Мне придется только поверить вам на слово.

– Думаю, придется. Итак?..

Художница оглянулась по сторонам и выразительно понизила голос:

– У Аллы со Стасом были чрезвычайно плохие отношения…

– Девяносто процентов зятьев находятся с тещами в плохих отношениях, – полушутливо ответил Ходасевич. – Меня тоже моя милая тещенька, покуда был жива, не слишком жаловала.

Полковник по-прежнему пребывал (по крайней мере, наружно) в легкомысленном настроении.

– Но бывают разные конфликты! – воскликнула Любочка. – И в немногих семьях зятья с тещами конфликтуют из-за сотен тысяч долларов!

Полковник нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

– Не помню, говорила я вам или нет, – снова понизила голос ближайшая конфидентка пропавшей, – но Василий, сосед Аллы справа (вы его видели на моем дне рождения), предлагал ей хорошие деньги за то, чтобы она продала ему свой участок. Он и планов своих не скрывал: участки объединить, Аллин дом сломать, а на месте его воздвигнуть бассейн… Алла, разумеется, ответила Ваське категорическим отказом…

– А какую сумму Василий ей сулил за участок?

– Точно не знаю, но изрядную… Целую гору долларов – ну, в моем понимании… Но для Аллы деньги в данном случае не имели никакого значения! Она и вообразить себе не могла, что продаст свою любимую Листвянку! Что не будет жить здесь летом, а станет душиться в Москве, в четырех стенах! Наоборот, она в последнее время все чаще поговаривала, что, может, ей сюда на постоянное место жительства перебраться. А московскую квартиру сдавать. А она станет жить здесь круглый год, и зимой тоже. Ну, как я живу. Тем более, что условия у нее в доме прекрасные, гораздо лучше моих!..

В последнем замечании художницы Валерию Петровичу послышалась зависть к соседке-подруге, непонятно за какие заслуги сумевшей устроиться в жизни гораздо лучше, чем она.

– А какое отношение к предполагаемой продаже участка имеет Стас? – спросил он.

– Да как же!.. Ведь Василий – после того, как Аллочка дала ему от ворот поворот, – немедленно подъехал к Стасу. Начал его обрабатывать: «Давай поговорим друг с другом, как мужчина с мужчиной, за рюмкой коньяку…» И Василий сделал Стасу то же самое предложение: продать листвянскую дачу. Кажется, он ему даже еще более выгодную сделку предложил. Вроде бы Алле Васька сулил триста тысяч зеленых, – сказала художница, видимо, позабыв о своем первоначальном намерении не озвучивать финансовые условия, – а Стасу сразу бухнул триста пятьдесят. Зятек-то (дрянь он мужичок, прямо вам скажу) этой идеей сразу загорелся. Очень ему захотелось кругленькую сумму за тещин дом получить. И он стал Лене дырку в голове сверлить: «Давай листвянский дом продадим!.. Что мы здесь живем, под боком у Москвы, СО-СН глотаем; рядом Балашиха да Щелково, куда ни плюнь, или оборонный завод, или химический… Мы, – говорит, – на эти деньги где-нибудь в Тарусе настоящий замок построим, трехэтажный. Там воздух чистейший, Ока прозрачнейшая, охота, рыбалка, купание!.. И маме твоей хорошо подальше от мегаполиса будет: и полезно, и цены на продукты низкие!..» Понятное дело, – ехидно скривив губы, прокомментировала художница, – такому зятьку, как этот Стас, чем дальше теща, тем лучше! Он спал и видел, как бы ее сослать: на Оку, а еще лучше за Оку. Или в Сибирь.

– Зятья, конечно, перед тещами всегда кругом виноваты, – иронично молвил, раскуривая сигарету, полковник, – однако далеко не каждый зять способен с тещей расправиться.

Его реплика являлась очевидной подначкой, и Любочка бросилась обличать с еще пущим жаром:

– Вы не понимаете: Стас загорелся!.. Он такими радужными красками эту свою идею, про замок в Тарусе, разрисовал, что даже Лена постепенно на его сторону перекинулась. И тоже принялась на маму давить: давай, мол, продадим листвянский дом – тем более, что имеется такое выгодное предложение. Алла, естественно, не соглашалась ни в какую. Она не раз и не два ко мне вся в слезах прибегала – после разговоров с зятем и дочкой. А один раз даже говорит: «Я, наверное, умру скоро…» Я ее успокаивать стала, сказала, как водится, что она еще всех нас переживет… А она: «Да ведь мне уже под семьдесят, все равно конец близок, но, как подумаю, ЧТО они, – она имела в виду зятя с дочкой, – после меня с моей Листвянкой сделают, сердце кровью обливается. Значит, будет на месте моего домика бассейн, днем в нем будут шлюхи Васькины купаться, а по ночам – лягушки квакать?!.»

Любочка вздохнула, сделала глоток остывшего чая и продолжила:

– Ну, тогда и родилась у нее одна идея… Аллочка ею со мной не так давно поделилась – этим летом, где-то в августе… «Я, – говорит, – хочу дачу свою завещать не Лене со Стасом, а Ванечке (внуку то есть). Он Листвянку любит, у него здесь друзья. А к тому же я в завещание ему впишу свою последнюю волю: чтобы он сам здесь жил, а продавать дом мой не смел…»

– Завещание на имя внука было только идеей? – быстро спросил чрезвычайно заинтересовавшийся Ходасевич. – Или Алла Михайловна успела ее осуществить?

Любочка азартно закурила, привычно раскашлялась и сказала:

– А вот слушайте!.. К нотариусу, чтобы посоветоваться, она точно в Москву ездила. Еще летом. И тот сказал, что завещать внуку недвижимость вполне возможно, и такое завещание дочка с зятем вряд ли в суде смогут оспорить, даже если станут судиться с собственным сыном из-за бабкиного наследства. И Алла Михайловна твердо была намерена завещание в пользу Ванечки составить – и у юриста завизировать. Но вот успела ли она сделать это, не знаю.

Валерий Петрович прищурился.

– Итак, она даже вам, подруге, не рассказала: уже завещала или только собирается?

– В том-то и дело!.. Понимаете, Алла в каких-то вещах – особенно в тех, что для нее важны были, – очень скрытная. То есть она никогда ничего не говорила мне заранее. Типа: «Вот, – мол, – завтра я еду в Москву, в юридическую консультацию, про завещание советоваться». Наоборот, она сделает что-то – и только потом мне рассказывает. Причем не сразу, а когда, по ее разумению, наступает подходящий момент. Или соответствующее настроение на нее накатывает. Иной раз мы сидим, а она вдруг мне, бац, как обухом по голове… Как в последний раз… Летом… «Я, – говорит, – на прошлой неделе у юриста была, и он по поводу завещания внуку посоветовал мне вот что…»

Художница понизила голос и подалась через стол к Валерию Петровичу:

– Поэтому, я думаю, может, она в понедельник в Москву ни к какой не к подруге, а специально к нотариусу ездила? И завещание на внука оформляла?

Ходасевич нахмурился.

– Вы думаете, что так было? Или она вам об этом сказала? Может быть, после поездки?

– Нет. Ничего она мне не говорила. Может, не успела… Но я все думаю: куда она в понедельник ездила? Какая еще подруга? Сроду она ни к каким подругам в Москву не ездила… А потом, вы знаете, она приехала из Белокаменной очень, очень взбудораженной… Я ее давно такой не видела… Я, конечно, спрашивала, в чем дело – но она, как всегда, мне отвечала: это пока секрет.

– Значит, – подытожил Валерий Петрович, – неизвестно, существует завещание на имя внука или нет?

– Я, по крайней мере, об этом не знаю.

– Скажите, а у Аллы Михайловны имелся свой юрист? Нотариус или адвокат?

– Нет. Во всяком случае, я ничего о нем не знаю.

«Значит, – подумал полковник, – нотариальную контору, где оформлялось – если оформлялось – завещание, отыскать мне будет трудновато. Однако версия о том, что имеется письменно оформленная последняя воля, объясняет, зачем обыскивали московскую квартиру Аллы. И зачем кто-то рылся у нее здесь, в домике… Значит, могли искать текст? Искать… Кто? Стас? Или кто-то из тех, кого он нанял?.. Пока в пользу его виновности – одни лишь слова Любочки, и ничего больше. А художница Стаса явно не любит. Возможно, уже больше не любит. И если я прав в своих догадках о романе Стаса и Любы – вероятно, адюльтер сменился разладом. И даже ненавистью. И такое бывает».

Вслух Валерий Петрович сказал:

– Но если завещание уже существует, устранять Аллу Михайловну не имело никакого смысла, разве нет?

Люба горячо возразила:

– А если изъять текст завещания? Обшарить дом, найти, выкрасть? И подкупить нотариуса? И потом: а успела ли она его составить? Может, ее опередили? Во всяком случае, в среду, когда Алла пропала, о существовании завещания даже я ничего не знала.

– Скажите, Люба, а вот Елена… И Стас… Они-то знали, что их мама собирается отписать Листвянку внуку?

– В том-то и дело, что да!.. Однажды Аллочка не сдержалась, и в пылу спора им про свое намерение выложила – я потом ее за это очень ругала. А она, наоборот, во время следующего скандала еще раз им об этом сказала – причем как о деле решенном… Очень это было в Аллином характере: какую-нибудь гадость собеседнику ляпнуть, чем-нибудь его уязвить – а потом наблюдать, как он реагирует: обижается, дуется или, наоборот, вспыхивает…

Любочка поняла, что сказала о подруге лишнее, осеклась и сердито затушила окурок в пепельнице.

– Значит, вы считаете, что виновником исчезновения вашей подруги может быть Стас? И его супруга?

– Лена? Нет, что вы! Только не она. Она же дочь все-таки. Есть же какие-то границы… Не верю, что она могла… А вот Стас… Нехороший он, какой-то вертлявый, скользкий… А потом, вы, сыщики, обычно говорите – во всяком случае, в кино: «Ищите, кому выгодно». А Стасу было очень выгодно, – художница зябко передернула плечами, – чтобы Аллочки не стало.

Полковник возразил:

– Стасу выгодно не исчезновение Аллы Михайловны, а ее смерть. А пока тела ее не нашли, она не будет признана умершей. Во всяком случае, в ближайшие пять лет.

Глаза Любы наполнились слезами.

Она сказала на вдохе, тихо и прерывисто:

– А я почему-то не сомневаюсь, что Аллы уже нет в живых… Я это чувствую…

Художница взяла со стола салфетку и промокнула глаза.

– Будем надеяться на лучшее, – формально успокоил ее полковник. – Ничего пока не известно. И все-таки. Еще раз. Значит, в понедельник она ездила в Москву. Сколько она отсутствовала в поселке?

– Довольно долго. Уехала на последней (перед перерывом) электричке: в десять двадцать две. А домой вернулась часов в шесть.

– Сколько электричка идет до города?

– Минут сорок.

– Плюс минут пятнадцать ходьбы отсюда до станции Листвянская, – стал размышлять вслух Ходасевич. – И еще энное время, как минимум полчаса, чтобы добраться до места назначения в столице… Значит, полтора часа туда, полтора назад… Стало быть, в Москве Алла Михайловна провела почти пять часов… Для встречи с подругой, насколько я понимаю женщин, времени хватает с избытком.

– И для встречи с нотариусом, – прозорливо заметила Любочка, – тоже.

– В каком настроении вернулась в понедельник Алла из Москвы?

– Я уже говорила: она была очень возбуждена. Как будто там произошло что-то… необыкновенное…

– Но вам она ничего не рассказала? – еще раз уточнил полковник.

– Нет, и выспрашивать у нее, я знаю по опыту, было бесполезно. Все равно ничего не скажет, только замкнется.

– Далее. Вспомните, пожалуйста: что происходило в понедельник вечером?

– Да больше ничего особенного. Вместе пообедали – у меня (Аллочка из-за своей поездки обед не успела приготовить). Потом она стала в огороде возиться, грядки перекапывать. К зиме готовить. И, по-моему, до самой темноты ковырялась. Я ей уж сказала: хватить себя изводить, куда спешить с грядками-то? А она упорная. Копает и копает…

– А потом?

– Ну, разошлись по домам, легли спать как обычно.

– А во вторник вы ходили вместе на станцию, – напомнил Валерий Петрович, – и по пути домой она издалека увидела человека, похожего на Ивана Ивановича. Что еще происходило в тот день?

– Рутина. Обычная дачная жизнь. Аллочка, кажется, листья сгребала, а потом их жгла; я у себя на огороде возилась…

– А в среду, до исчезновения Аллы Михайловны, что вы делали?

– Все абсолютно то же самое, ничего необычного. Дом, участок… На даче дела всегда находятся.

– Может, ей кто-то позвонил перед тем, как она ушла – и больше не вернулась?

– Не знаю. Я не слышала… Ох, Аллочка, Аллочка, – прерывисто вздохнула женщина. – Как же мне тебя не хватает!..

Прикрыла глаза рукой, зябко вздрогнула, обняла себя за плечи.

– Что-то здесь стало холодать… Пойдемте, Валерий Петрович, в дом – если вы, конечно, уже напились чаю. Только у меня, извините, не убрано. Но я ведь обещала вам показать свои картины.

Глава 7

Дом Любочки оказался столь же неновым, что и у Аллы Михайловны, однако совсем иным – неухоженным и неуютным. Неухоженность можно было бы объяснить традиционным невниманием творческой личности к земным материям; неуют – принять за художнический беспорядок; однако для подобного видения требовались определенные чувства к хозяйке. Кому, как не Ходасевичу, были известны фортели, что проделывает с мужчинами любовь или обожание! Как страсть волшебно преобразует в сознании любящего все недостатки предмета любви в его достоинства!.. Взять хотя бы историю его женитьбы на Юлии Николаевне – на вздорной женщине с годовалой Танечкой на руках, женитьбы, поставившей под большой вопрос его карьеру в разведке…Чем, кроме как розовыми очками (да еще и с шорами!), надеваемыми мужчинами по доброй воле в определенные периоды жизни – когда кровь кипит! – объясняются все их последующие разочарования!..

Однако в отношении Любочки полковник, разумеется, сохранял полную ясность мысли. (Она, кажется, желала бы изменить ситуацию – да не было уже никаких шансов: он слишком ленив, она чересчур стара.) И потому взгляд Валерия Петровича оставался трезво-холодным.

Посему в домике художницы он приметил и бурые следы протечек на потолке, и русскую печь с наполовину обвалившейся штукатуркой, и разбросанные перед нею по полу поленья, и несвежий лифчик, забытый на спинке стула…

В доме Любы отсутствовали в отличие от пенат Аллы Михайловны и веранда, и современные удобства. Имелись лишь две комнатки и кухня, половину коей занимала русская печь. Зато наличествовало пристроенное помещение, весьма уродливое снаружи, однако (не мог не признать полковник) обладающее определенным шармом внутри. (Именно его глухую стену Валерий Петрович видел, проходя вдоль забора художницы.) То была мастерская: огромная комната с высоченным потолком и двусветными окнами, выходящими на солнечную сторону. По трем дощатым стенам мастерской тянулись полати – или, по современному говоря, лофт. Туда вела старая деревянная лестница. По периметру полатей были небрежно развешаны картины. Холсты висели и вдоль стен первого этажа. Еще больше полотен, без всяких рам, стояли на полу, прислоненные оборотной стороной к стенам. Посреди комнаты располагался мольберт, небрежно прикрытый дерюжкой. Два стола у окна оказались завалены графическими листами, карандашами, красками, эскизами.

Введя Ходасевича в мастерскую, художница продекламировала с изрядной самоиронией в голосе: «Приветствую тебя, пустынный уголок, приют спокойствия, трудов и вдохновенья!»

– Я посмотрю картины, – попросил Валерий Петрович.

– Прошу. Только я не буду вам ничего пояснять. Терпеть ненавижу искусствоведов. «В данном периоде творчества мастера, – загнусавила она, пародируя, – отразились его душевные искания…»

Несмотря на деланую веселость, голос художницы звучал напряженно. Она волновалась, как волнуется всякий творец, когда демонстрирует свои работы новому человеку.

Ходасевич решил начать осмотр с полатей и поднялся туда по скрипучей лестнице. Кроме картин, здесь размещался еще и продавленный диван с пледом – благодаря перилам с первого этажа видно его не было. Видимо, мастерица порой укладывалась здесь отдохнуть, когда ее застигал период творческой – или иной – лихорадки.

Закатное солнце как раз выглянуло из-за тучи и залило всю мастерскую теплым желтоватым светом. Огромные квадраты оконных рам расчертили пол и противоположную стену. Как по заказу, заблистали краски на холстах.

Полковник не считал себя специалистом в живописи. Разбираться в ней ему по роду службы не требовалось. Собственные вкусы он считал самыми плебейскими: любил импрессионистов (особенно они хороши в парижском д’Орсэ), Рембрандта, Вермеера (в дрезденском Цвингере чудо что за «Девушка с письмом».) Двадцатый век – ни Дали, ни Шагала, ни Кандинского, ни, боже упаси, Уорхола, – Ходасевич не переваривал.

Манера Любочки, словно нарочно, соответствовала его вкусам: размытые пейзажи в импрессионистской манере. Пейзажи все больше русские – щемящие, а временами даже тягостные по настроению.

Вот пустынная проселочная дорога под дождем, и люди жмутся друг к другу, теснятся под железным павильоном автобусной остановки…

Вот огромные желтые листья плывут по прозрачной речушке, а на дне из-под слоя ила выглядывает ржавая консервная банка…

Вот перспектива улицы в дачном поселке (в ней Ходасевич узнал листвянскую Советскую), она пустынна, лишь удаляется вдаль мамаша, везущая колясочку с ребенком…

Любочка, оставшаяся в мастерской внизу, привычно закурила. Стояла, рассеянно глядя в большое окно. В закатном свете стали видны клубы и сизые прожилки дыма.

Даже по самым первым картинам становилась очевидной истина, которую, впрочем, Ходасевич вывел и без картин: Любочка талантлива, однако неуспешна. Ему трудно было объяснить, почему ей не удалось достичь вершин в своем деле. Черт его знает. Он не знаток живописи и не искусствовед. Наверно, дело в том, что полотна Перевозчиковой слишком рядовые, обыкновенные, без скандала и эпатажа. А может, они для широкой публики излишне грустны и даже депрессивны.

Оставалось только пожалеть художницу. Наверно, это мука для талантливого человека: всю жизнь заниматься любимым делом, но не суметь достичь успеха. Бог знает, какие комплексы могут при подобном раскладе родиться в душе!..

Просмотрев все развешанное на полатях – в основном пейзажи, натюрморты и пару портретов незнакомых Ходасевичу людей, – полковник наклонился, чтобы разглядеть картины, прислоненные к дощатой стене. Среди них его ждало нечто иное. Первый же холст оказался портретом человека, которого сыщик уже где-то видел. Красивой лепки лицо, волнистые седые волосы и искрящиеся голубые глаза. С первого же взгляда стало очевидно, что автор полотна испытывает к своей модели теплые чувства. Может быть, даже любит его…

И тут Валерий Петрович вспомнил, где он раньше видел этого человека: на фотографических карточках – и в квартире Аллы Михайловны, и в ее листвянском доме. Да, конечно же, то был муж Долининой – пропавший пятнадцать лет назад Иван Иванович.

Ходасевич развернул лицом к себе следующий холст. Парный портрет – Алла (лет на пятнадцать моложе нынешнего возраста) рядом с Иваном Ивановичем. Оба красивы и веселы, однако и позой, и взглядом мужчина словно отъединен от своей половины и будто бы хочет вырваться за пределы холста, навстречу художнице, оставив супругу одну в тесной рамке… Валерий Петрович перевернул третий портрет. Он тоже был парным, но совсем иным, чем второй. Он изображал все того же мужчину – Ивана Ивановича, однако женщина рядом с ним оказалась совсем другая. То была молодая, счастливая Любочка. Она прислонилась к плечу мужчины и словно бы растекалась в его объятиях.

А вот еще одна картина с тем же лицом – все в одном месте! Она странная. На ней изображено крупным планом лицо мужа Аллы. Однако оно смертельно бледно. И голова запрокинута, глаза закрыты, а с губ стекает струйка крови… Мужчина – Иван Иванович, – очевидно, мертв…

«Значит, – подумалось полковнику, – и рассказ Имомали, и мои построения были правдой: у Ивана Ивановича, мужа Аллы, с Любочкой когда-то был роман… А что значит его мертвая голова?..»

Из задумчивости его вывел резкий голос:

– Кто это вам разрешил, а?!

Лицо Любы было искажено гневом.

Она стояла на лестнице и в упор смотрела на Ходасевича. Видимо, решила проведать полковника и, поднимаясь на полати, на второй-третьей ступеньке увидела, какие картины он рассматривает.

«В ссоре с женщиной никогда не следует оправдываться», – сию истину Валерий Петрович усвоил давно и накрепко – не без деятельной помощи Юлии Николаевны.

И потому он холодно бросил в перекошенное бешенством лицо художницы – с утвердительной, даже обвиняющей интонацией:

– Вы были любовницей Иван Иваныча.

Хозяйка взъярилась, кажется, еще пуще.

– А вам-то что за дело?!.

Пятнадцать лет назад

Ноябрь 1991 года

В том ноябре все случалось, кажется, само собой. И одновременно было чувство: все летит, похоже, ко всем чертям. Все распадается: страна, партия, привычные институты и порядки, семья и даже сознание…

Люба давно заметила: сосед по даче, Иван Иванович, Ваня-старший, к ней неровно дышит. Но она ни за что не хотела иметь с ним никакой связи. Во-первых, он не слишком ей нравился. Мужлан. Совсем не интеллектуал. Одно слово – выпускающий. Метранпаж. И потом: зачем ей обременять себя! Зачем ей роман с мужем соседки и подруги? Зачем связанные с тем проблемы и неприятности?

И она сознательно держала себя в узде. Не поддавалась на его ухаживания. Вела себя с ним подчеркнуто холодно. Хватит ей поклонников и без Ивана. Не нужны ей лишние приключения на свою голову. И мир с соседкой для нее важнее, чем мстительное желание отобрать мужика – прицепить ей чайник на нос.

Однако зима девяносто первого сделала Любочку (как оказалось, увы, ненадолго) богатой и знаменитой. На Западе продолжался бум советского искусства, и форины гребли из страны все мало-мальски скандальное или хотя бы талантливое. Дошла очередь и до Перевозчиковой.

Моршан Ян, имевший связи среди западных коллекционеров, наконец-то смог впарить им ее картины. Работы Перевозчиковой пошли, и за каждую платили долларами. В ту пору те зеленые представлялись ей гигантской суммой. К тому же западники часть гринов сами конвертировали в вещи и продукты, и Любочка прямо-таки купалась в невиданных для большинства населения товарах и провианте: носила вареные джинсы, австрийские сапоги и итальянскую дубленку, пила джин и виски, закусывала финским сервелатом и консервированными сосисками. Настигнувшее ее благополучие особо грело, когда простые граждане душились за водкой по талонам, сами пытались варить шоколадные конфеты из какао и годами не видели элементарного сыра. Или, чтобы прокормиться, заводили – как семья Аллочки – на своих приусадебных участках курей – чтобы обеспечить себя яйцами и, время от времени, свежим бульоном.

Вот и в тот ноябрьский день Люба ехала на дачу вся упакованная, с диковинными полиэтиленовыми пакетами, набитыми заграничной выпивкой и жратвой. Ехала не на пошлой электричке, а вез ее на «восьмерке» Ян. Ехала, как она говорила всем – в том числе и себе самой, – на пленэр: уединиться и в тиши мастерской работать, работать и работать… Однако где-то внутри, помимо воли, помимо желания, уже шевелился бесенок соблазна: шептал, что она заслужила, заработала. Что может расслабиться, отдохнуть. Где-то глубоко под сердцем зрело и вызревало адски прекрасное предчувствие куража и кутежа.

Ровно так все и получилось, как подначивал Любу внутренний бесенок… Ян помог выгрузить ей сумки, дотащить до дома. Потом, даже от чаю отказавшись, умотал по заснеженной Советской. А она выпила для сугрева вискарика – пока раскочегарится печка. Потом сам бог велел принять рюмочку к шикарному обеду. А затем откуда-то взялся Иван Иванович. Сказал, что увидел, что у нее печка топится, и решил зайти поздороваться.

Он как вошел, сразу обратил внимание, что она одна и в загульном настроении, все себе на ус намотал и через полчаса явился снова: с собственноручно забитой курицей и двумя «чебурашками» водки (то есть пепси-кольными бутылочками по ноль тридцать три). Взялся курицу ощипывать, опаливать, потом супчик из нее варить – и к тому времени они вдвоем уже приговорили литруху «Белой лошади» и взялись за джин, а когда суп закипел, Люба встала, чтобы снять пенку, – и оказалась в объятиях Ивана, а потом эти объятия продолжились на диване в ее мастерской, слава богу, что газ успели под супом выключить…

И вечер сменился утром, а потом опять пришла ночь. Изредка они совершали вылазку на кухню, чтобы добыть себе горючего и пищи, подбросить в печку дров… Иван оказался умелым любовником, заботливым, терпеливым. И, несмотря на свои пятьдесят с гаком, неутомимым. И жизнь впереди казалась великолепной. На смену распадающемуся былому приходило новое, яркое. Опьянение превращалось в любовное напряжение, игра-столкновение заканчивалась бодрым опустошением, снисходил легкий сон, а потом они одновременно просыпались оттого, что ужасно хотелось есть, и не понимали, что сейчас на дворе: утро, день, вечер? И какое вокруг дачи тысячелетие: только снег, мутный свет, ели, сосны и вселенская тишина…

А потом случилась катастрофа: на день раньше, в четверг вместо запланированной пятницы, из Москвы явилась Аллочка. Притащилась со станции пешком, с сумками, авоськами. Не нашла муженька дома и явилась проведать Любочку: у той горело электричество и топилась печь. И застала обоих в таком положении, что отпираться и пытаться объяснить что-либо было бессмысленно… Алла зарыдала и выбежала из дома, и только тут они оба наконец протрезвели и посмотрели друг на друга незамутненными алкоголем и страстью глазами… А спустя полчаса оделся и в полном молчании вышел из Любочкиного дома нахмуренный Иван… И больше никогда уже к ней не возвращался…

…Во время рассказа Любочка высмолила, наверное, сигареты четыре. В мастерской стояли пласты дыма. Солнце закатилось, и окна освещал лишь красноватый закат. Можно было включить электричество, но ни Валерий Петрович, ни хозяйка не сделали этого: в полусумраке оказалось проще говорить об интимном.

– Что было дальше? – вполголоса спросил Ходасевич умолкнувшую художницу.

– А больше я Ивана никогда не видела.

Полковник удивился:

– Как это?

…В тот вечер, когда он ушел – навсегда, – она снова выпивала, в одиночестве, а потом проснулась среди ночи с острым чувством горечи и безвозвратной потери. Тогда, в ноябре девяносто первого, Любе казалось, что Ваня, только что ушедший от нее, был самым любимым и самым дорогим для нее мужчиной. И еще – будто она осиротела и никогда больше не испытает ничего подобного… К этому черно-красному оттенку любви и разлуки примешивалась и другая палитра: желтоватый стыд за разоблачение, оранжевое раскаянье перед старшей подругой, и весь этот мазохистский колер перемешивался с острыми изумрудными штрихами похмелья…

Часы показывали половину четвертого, непроглядная ночь распростерлась над спящей Листвянкой. Любочка глянула расписание: в четыре одиннадцать шла первая электричка в Москву. Она собрала те продукты, что смогла унести, и по свежему снежку отправилась на станцию… Она сбежала: от разговоров, пересудов, выяснения отношений. Дезертировала.

А дома, в столице… Дома продолжилась, как она горько шутила, «босхоналия» (придуманный ею неологизм от слов «вакханалия» и «Босх»): приходили какие-то мужчины и девушки, пили, пели, отрубались, похмелялись…

Любочку вырвал из запоя – как это часто бывало в те годы – моршан Ян: приехал, привез врача, уложил под капельницу… А когда она уже стала вставать и сама отпаивала себя куриным бульоном (курицу тоже Ян достал), пришли из милиции, стали допрашивать: что с Иваном? Где он? Когда она последний раз его видела?..

– А в чем дело? Почему вы меня расспрашиваете?..

Выяснилось: дней пять назад, как раз она вся в дыму была, он куда-то исчез из листвянского дома и больше там не появлялся, и Алла подала на мужа в розыск…

Любочка рассказала мильтонам все, что знала про своего соседа Ивана Ивановича, однако в личные подробности не вдавалась, и ее оставили в покое.

А под Новый, девяносто второй год она вдруг решилась и позвонила Алле домой, в московскую квартиру. Телефон не ответил, и Любочка почему-то заключила, что соседка в Листвянке.

И поехала туда.

Алла оказалась в своем доме. Иван до сих пор не нашелся. От него не было ни вестей, ни следов.

Люба повинилась перед Аллой. Упала ей в ноги. И перед лицом общей беды – бесследным исчезновением Ивана – их дрязги и ревность показались мелкими. Горе сплотило женщин, и Алла простила ее… «Только бы он был жив…» – все повторяла она.

…Ходасевич тихо спросил художницу:

– Как же вы обе объясняли себе: почему и куда исчез Иван Иванович?

– Знаете, в тот вечер, когда она нас застукала, они ведь, конечно, разругались друг с другом. Алла его бросила в Листвянке и на следующий день уехала в Москву. Никаких мобильников тогда не было. Через неделю, в пятницу, она все-таки решила приехать его проведать… То, что Иван не встретил ее, как обычно, на станции, Аллу в новых обстоятельствах не удивило. Однако его не оказалось и дома. Пустые бутылки свидетельствовали, что он пил. Колбаса, оставленная на столе, успела протухнуть. Сначала Алла подумала, что он ушел из дому к какой-нибудь другой женщине: может быть, ко мне. Но его не было нигде – ни у подруг, ни у друзей. И мы с Аллой решили, что он по пьянке куда-то отправился, где-то упал и замерз. Однако трупа его так и не нашли…

В мастерской почти совсем стемнело. От мольберта залегли густые тени.

Ходасевич спросил:

– А эти портреты Ивана Ивановича? Когда вы их писали? До вашего романа с ним? Или после?

– А почему вы спрашиваете?

Валерий Петрович не покривил душою:

– По ним многое становится ясно. В них есть любовь.

Художница криво усмехнулась:

– Конечно, я их писала после того, как он исчез. По памяти. Вы знаете, он и правда был очень хорошим человеком. И я жалею, что так долго сдерживала себя и мы с ним вместе пробыли так мало. Может, если б я не была с самого начала такой неприступной, все в нашей жизни сложилось бы иначе…

– А еще в ваших картинах есть смерть… – негромко проговорил полковник.

Хозяйка мастерской горько улыбнулась.

– А что мне оставалось думать после того, как он вот так бесследно исчез? И не дает знать о себе вот уже пятнадцать лет?.. Или, – она снова ухмыльнулась, – вы решили, что я написала лицо мертвого Ивана с натуры?

– А что – нет?

– Господи, да за что же мне-то его убивать?!

– Всякое бывает.

Люба пожала плечами, а после неловкой паузы добавила:

– Что ж, теперь вы знаете все мои тайны. Вам помогло это?

– Кто знает, – неопределенно ответствовал полковник.

***

Слишком много версий.

Слишком много мотивов и подозреваемых.

И ни единой улики.

Валерий Петрович сидел на веранде своего временного жилища и пытался привести мысли в порядок. Любочка за прошедшие два дня загрузила его сверх меры. Как всякий по-настоящему творческий человек, она была слегка ненормальной. Как всякой не вполне нормальной женщины, ее оказалось чересчур много. Она избыточно перегружала окружающих своими мыслями, идеями и эмоциями.

Чтобы структурировать полученную за уик-энд информацию, Ходасевич прибег к испытанному методу: открыл блокнот и сформулировал вопросы. Вопросы, на которые не имелось ответов.

Записывал он их, как всегда, на испанский манер – перевернутый вопросительный знак в начале каждого и обычный – в конце. Итак, в блокноте выстроился столбик вопросов без ответов.

?Почему и куда исчез пятнадцать лет назад муж Аллы – Иван Иванович?

?Что тогда произошло: несчастный случай или преступление?

?Если преступление – кто в нем виноват?

?А нынешнее исчезновение Аллы Михайловны – оно связано с бесследной пропажей мужа пятнадцатилетней давности?

?И если да, то кто виноват в обоих злодеяниях?

Вырисовывалась, например, следующая схема: в девяносто первом Алла, допустим, не простила муженьку измены. Она убила его и труп вывезла в близлежащий лес – где тот и сгинул. А перед всеми женщина разыграла роль безутешной вдовы. И продолжала бы играть дальше, да только явился некто, кто знал о давнем преступлении, – и сегодня Аллу настигла аналогичная кара: исчезновение, равное смерти.

В данную версию удачно вписывается эпизод, когда во вторник Алла Михайловна вроде бы видела своего исчезнувшего мужа – или человека, похожего на него. Мститель мог, чтобы попугать будущую жертву, загримироваться под Ивана Ивановича…

Валерий Петрович поморщился. Слишком вычурно. И еще беда в том, что в пользу данной версии нет ни единой материальной улики. И сразу появляется целая куча новых вопросов:

?Кто этот некто – «мститель»?

?Почему он ждал пятнадцать лет?

?Отчего стал мстить именно сейчас?

И так далее. И ведь это только первая коллизия из всех возможных, причем в рамках лишь одного треугольника Алла – Любочка – Иван Иванович. А ведь виновницей исчезновения мужчины тогда, в девяносто первом, могла стать и Любочка. Во всяком случае, для того, чтобы совершить убийство, психопатологии в ее характере, по наблюдениям полковника, вполне хватало… Да еще алкоголизм…

А если отвлечься от треугольника? И рассмотреть круг хотя бы тех подозреваемых, что проживали здесь же, в Листвянке, на улице Чапаева? Тогда можно задать себе и другие, не менее интересные вопросы. Ну, например:

?Связано ли с пропажей Аллы исчезновение таджикского мальчика Бури?

?Действительно ли Алла Михайловна хотела завещать свой дом и участок внуку Ване? Успела ли она составить и заверить завещание? И знал ли об этом юноша?

Затем:

?Мог ли зять Стас поторопить свою тещу отправиться на тот свет – чтобы затем выгодно продать ее дом в Листвянке соседу Василию?

?А может быть, ради того же – обладания домом – убийство совершил сам Василий?

Вопросов было слишком много.

Еще из школьного курса алгебры помнилось, что система уравнений имеет решение, когда количество неизвестных равняется числу уравнений.

В данном случае неизвестных было значительно больше.

Что оставалось делать полковнику?

Только множить количество уравнений. Или – последовательно уменьшать число неизвестных.

И то, и другое означало – собирать новую информацию.

Надо пойти к Василию и допросить его. Хоть на первый взгляд версия, что преступник – сосед, выглядит достаточно нелепо… Н-да, избавиться от соседки, чтобы потом купить ее участок и устроить на нем бассейн… Однако… Чего только не бывает в нынешние лихие времена, когда жизнь порой обесценивается до ста рублей, пачки сигарет или мобильника… Как с тем артистом, о котором позавчера по телевизору говорили: ударили сзади по голове, забрали скромную театральную получку и телефон…

На дворе совсем стемнело. Блаженная дачная тишина разлилась над осенней Листвянкой. Лишь шумели в вышине сосны и березы, от станции раздался свисток электрички да прогромыхал по Советской один грузовик.

Весь день Валерий Петрович ничего не ел – не считая пирожков за чаепитием с Любочкой, – однако обедать ему не хотелось. Когда появлялась работа, у Ходасевича всякий раз пропадал аппетит. И не тянуло больше следить за новостями по телевизору. Из размеренного увальня-старикана полковник превращался в собранного энергичного мужчину. Он сам чувствовал это и был весьма доволен сим обстоятельством.

Ходасевич решительно сунул блокнот в карман. Теперь надо зажечь на участке прожектор, а потом отправиться к соседу Василию – поговорить о его планах расширения своих угодий.

Намерения Валерия Петровича нарушил мобильный телефон.

Звонил полковник Ибрагимов.

– Пляши, Петрович, – сказал он без всяких предисловий.

– А что случилось?

– Я прокачал тех людей, что ты мне вчера продиктовал.

– Олег Николаич, чего это ты работаешь? Да еще на меня? Воскресенье, вечер!..

– Ты что, недоволен?

– Отнюдь! Я поражен и растроган!

– Тогда слушай… Ни на кого из перечисленных тобой товарищей ни у нас, ни у смежников ничего нет. Все практически чисты, аки херувимы…

– С чего мне тогда плясать?

– Ты не торопись, дослушай до конца.

– Слушаю внимательно.

– Так вот, ни на кого нет ничего, кроме… Кроме одной персоны.

– А именно?

– Есть там, среди заявленных тобой, один пианист…

Ходасевич понял: Ибрагимов не хочет по открытой линии, да еще мобильной, называть фамилии. Речь все-таки шла о персональной, конфиденциальной информации – к которой, по идее, у службы нет доступа.

– Да-а, интересует меня и пианист тоже, – откликнулся Валерий Петрович, немедленно вызвав в памяти образ музыканта Ковригина: плотный боровичок с венчиком седых волос над загорелой лысиной, одетый в какие-то обноски. – И очень даже интересует.

– Так вот, в стародавние времена, а конкретно, в восемьдесят четвертом году, данный товарищ проходил по уголовному делу – по статье сто двадцать первой тогдашнего УК РСФСР. Часть, между прочим, вторая, пункт «вэ».

– Убей бог, не помню, что за статья.

– Это потому, Петрович, – хмыкнул куратор, – что ты под ней наверняка не ходил.

– Вот обрадовал, – пробурчал Ходасевич.

– Потому что данная статья старого УК посвящена гомосексуализму. А часть два-вэ значит мужеложество в отношении несовершеннолетнего.

– О-о! – протянул частный сыщик. – Оч-чень интересно. И в чем конкретно наш фигурант нагрешил?

– Упомянутый гражданин совершал развратные действия в отношении двоих несовершеннолетних. Мальчиков, между прочим, шести и восьми лет. Родители пострадавших обратились в милицию. Завертелось дело – правда, под стражу педофила не взяли, ограничились подпиской о невыезде. Потом – я так думаю – у данного товарища нашлись высокие покровители или оказалось много денег. Или и то, и другое вместе. Потому что через два месяца родители пострадавших парнишек заявили, что дети дядю оговорили, и дело было прекращено за недоказанностью участия обвиняемого в совершении преступления. Так что педофил отделался легким испугом. Вот и все.

– Сильно! Спасибо. Ты мне здорово помог… А что было потом? После восемьдесят четвертого года? Этот пи-дагог и пи-анист свои порочные склонности не проявлял?

– Кто ж его знает. Больше никаких документов по данному гражданину не имеется. Но обычно подобные типы свою практику не оставляют – особенно если однажды вышли сухими из воды. Поэтому если тебе, Петрович, интересно мое мнение, то, думаю, пакостничать твой музыкант не перестал – да только больше ни разу его за руку (или за что правильнее сказать в данном случае?) не поймали.

– Да-а, Олег Николаич, удивил ты меня. Особенно своими познаниями в мужеложестве.

Голос Ибрагимова посуровел:

– Шутить изволишь?

– Изволю, – вздохнул Валерий Петрович. – На самом деле я тебе очень благодарен. Необычный и потому очень полезный материал.

Куратор подобрел:

– То-то же.

– А ты почему в воскресенье на службе сидишь?

– Так, накопились разные делишки, – неопределенно ответил Ибрагимов.

– Может, ты заодно и вторую мою просьбу выполнишь? Ту самую, помнишь: по поводу звонков на один мобильный номер…

– А я ее уже выполнил.

– Вот как? Ох, спасибо тебе, Олег Николаич, большое. Не знаю, как тебя и благодарить.

– С тех пор как шотландцы изобрели виски, это не проблема.

– Да я уж усвоил. «Блю лейбл».

– Списочек звонков с интересующего тебя телефончика готов. Сейчас мой парнишка его изучает и свои комментарии на полях пишет, а то ты человек в этом смысле девственный, не все самостоятельно поймешь…

– Отлично. Парнишка тоже на мою благодарность рассчитывает?

– Он обойдется… А тебя, Петрович, я жду завтра утром – часикам, скажем, к десяти. Адрес ты знаешь.

И полковник Ибрагимов отбился, оставив Ходасевича с новыми неизвестными в его системе уравнений. Да еще и с новым уравнением: оказывается, пианист Ковригин, проживающий на огромном участке в самом конце улицы Чапаева, – гомосексуалист, педофил. Или, во всяком случае, во времена оные проявлял педерастические наклонности.

***

А немедленно вслед за звонком Ибрагимова домой явился Ванечка с велосипедом (о присутствии которого в Листвянке Ходасевич, признаться, и позабыл): раскрасневшийся, довольный, возбужденный.

Бросил велик у крыльца, влетел на веранду.

– Здравствуйте, гражданин следователь! Меня никто не спрашивал?

– Вроде бы нет.

– И маманя меня не разыскивала?

– Нет.

– Круто.

Вспомнив о долге гостеприимства – или в данном случае правильнее называть сей долг отеческим? – Валерий Петрович поинтересовался:

– Есть будешь?

– А то!

– Тогда разогрею то, что оставила нам твоя мама. Заодно и сам поужинаю.

– Кул! А я пока в душ.

Схватил со стола оставшийся после завтрака Любочкин пирожок и исчез в ванной.

Валерий Петрович грел еду и думал: как жаль, что Танюшка давно выросла и ему, увы, уже не нужно о ней заботиться. И внуков от падчерицы никак не дождешься – потому и приходится свой отеческий потенциал сублимировать на совершенно посторонних детей…

Ванечка вывалился из ванной, обмотанный вокруг чресл полотенцем, когда еда на столе уже исходила паром.

– Оденься, – заботливо посоветовал ему Валерий Петрович. – На веранде холодно.

– Угу.

Борщ уже начал остывать, когда юноша явился к столу одетым, с тщательно зачесанными волосами.

Ходасевич сел поесть с ним за компанию.

– А вы правда шпион? – вдруг спросил юноша, запуская ложку в борщ.

– Шпионами бывают чужие. Свои называются разведчиками.

Глаза у юнца заблистали:

– Значит, вы разведчик? Как Штирлиц? Круто! Расскажите!..

– Однажды мне пришлось убрать одного человека двадцати лет от роду. Подсыпать ему в суп крысиного яда.

Ваня сперва принял его слова за чистую монету. Спросил с округлившимися глазами:

– Почему? За что?

– Он слишком много болтал за обедом.

– А-а, это, типа, такая шутка, – разочарованно протянул Ванечка, уткнулся в тарелку и вопросы задавать перестал.

А когда с ужином было покончено и глаза сытого юноши маслено заблестели, Валерий Петрович, словно бы невзначай, промолвил:

– Говорят, ты скоро станешь очень богат.

Иван нахмурился и насторожился.

– Я? Кто говорит? С какой стати?

– Ведь бабушка завещала этот дом – тебе.

– Мне?

Удивление студента выглядело весьма наигранным.

– А ты что, не знал?

Ходасевич пристально уставился в глаза юнца. Тот заерзал.

– Бабуля говорила мне, что хочет… Хочет мне Листвянку, типа, отписать… Но я не знаю, успела ли она… Правда, не знаю…

– Она завещание, написанное на твое имя, тебе показывала?

– Нет!

– И ты не знаешь, где оно находится?

– Да нет же!

– И ты вообще не знаешь, существует ли оно в природе или нет?

– Чес-слово, не знаю.

– Ладно. Сообщаю, что если завещание НЕ найдется, то в случае смерти твоей бабушки листвянское хозяйство отойдет к твоим родителям.

– Ну и кул!

– А твой папаня собирается Листвянку продать – вашему соседу Василию. Ты слышал об этом?

Юноша насупился.

– Слышал.

– Не жалко своей дачи?

– Какая разница! Пусть продают! Все равно я без бабушки здесь жить не буду!

Ванечка обиженно, совершенно по-детски надул губы.

«Неужели, – непроизвольно подумал Ходасевич, – я в свои двадцать лет был таким же маленьким дурачком? Таким же максималистом?.. Да нет, наверно… Видно, правильно говорят, что нынешнее поколение чересчур инфантильно. А я в его годы уже учился в Краснознаменном институте, был комсоргом курса и тщательно (как выражаются сегодняшние молодые) фильтровал базар в разговоре с кем бы то ни было…»

Валерий Петрович сменил тему:

– Помнишь, я просил кое-что выяснить для меня?

– Ну, типа, да.

– Выяснил?

Ванечка отвел взгляд.

– Да не, никто не знает ничего.

– А я вот кое-что узнал.

– Про что?

– Про местных маньяков.

– Именно.

– Ну, и кто у нас тут в Листвянке маньяк?

– А ты сам-то кого подозреваешь?

– Я?! – удивился Ванечка. Удивился, надо сказать, ненатурально. – А я-то тут каким боком?

Юноша отвел глаза и чуть покраснел. Полковнику стало очевидно: парень что-то скрывает.

– Значит, так, – начал Валерий Петрович, – по нашим правилам оперативная информация является строго секретной. Я не имею права разглашать ее кому бы то ни было. Однако если ты первым назовешь имя подозреваемого – я мог бы подтвердить либо опровергнуть данную информацию. Тем более мне представляется, что названный тобой человек может иметь отношение к исчезновению таджикского мальчика, а также твоей бабушки.

Юноша потер лицо рукой, а потом задумчиво промолвил, глядя в сторону:

– А, может, у вас и нет ничего?.. И вы меня просто на понт берете, чтобы расколоть?

Ходасевич промолчал.

Ванечка глубоко вздохнул и начал:

– Листвянские пацаны говорят, что да, есть тут у нас один старый… как бы это сказать, чтоб прилично… в общем, старый пень, любитель молоденьких мальчиков. И живет он, кстати говоря, здесь, совсем рядом, на Чапаева!..

– Что ты говоришь? – делано изумился Ходасевич.

– Так вы правда знаете, кто это?

– Догадываюсь.

– Гоните!

– Знаю я, знаю, – поддразнил юношу полковник.

– Откуда?!

– Неужели ты думаешь, что ты у меня – единственный источник информации?

– Ну, и кто этот сидор? – азартно выпалил юноша. – Скажите, кто?

«Странно, как разные качества, соответствующие совершенно разным возрастам, соединились в этом юноше, – подумал Ходасевич. – И детская непосредственность, и взрослая рассудительность, и юношеская обидчивость… Неужели все тинейджеры (как принято называть сию возрастную группу нынче) такие? Или Ванечка – особо инфантильный? Давно я не общался с отроками, совершенно не с кем сравнить…»

Валерий Петрович усмехнулся и начал полудурашливым тоном (кажется, постоянный стеб – обычное дело для нынешней молодежи):

– Этот человек живет один в черном-пречерном лесу, и черной-пречерной ночью, замучив очередного мальчика, играет на черном-черном рояле…

– Правильно! Блин! Ну откуда вы узнали?!

Ходасевич усмехнулся:

– Гражданин пианист Ковригин давно находится у меня под колпаком.

– Про него и пацаны говорят, что он к мелкоте пристает. Ему однажды даже настучали по тыкве за это.

– Информация, поступившая из двух независимых источников, считается подтвержденной – если только не является сознательной дезинформацией.

– Круто замечено! Вас так учили, да?

– Нет, – улыбнулся полковник, – данное наблюдение сделано на основе моего личного опыта.

Ванечка в возбуждении вскочил из-за стола и сделал несколько шагов взад и вперед по веранде. Потом остановился и выпалил:

– А клевая тема получается! Крутой замес!

– Что ты имеешь в виду, Иван?

– Ну, прикиньте!.. Как все сходится!.. Значит, этот гад Ковригин охотится в нашей округе на детей. Правильно? Однажды об этом откуда-то узнает моя бабушка – и идет к нему разбираться. Она у меня известная борчиха – в смысле борец – за справедливость. В каждой бочке затычка… А этот сидор гнойный слушает ее наезды. Потом понимает, что его разоблачили, и р-раз, мою бабуленьку – в подвал!.. А сам – продолжает заниматься своим гнусным делом. Типа, не может остановиться. И мальчишку черненького, таджика, похищает… Все сходится!.. Надо этого, блин, пианиста в ментуру сдавать и обыск у него в доме и на участке устраивать!

Валерий Петрович улыбнулся.

– В логике тебе не откажешь. Пять баллов.

Юноша подозрительно прищурился.

– Стебетесь?

– Да нет, отчего же? Искренне восхищен точными построениями. И твоя версия вполне имеет право на существование. Правда, она не объясняет события пятнадцатилетней давности…

Ванечка нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

– Исчезновение твоего деда.

– А вы думаете, оно тоже связано с Ковригиным?!

Ходасевич покачал головой.

– Не знаю, Иван. Но факт остается фактом: двое представителей одной семьи, муж и жена, исчезают, причем в одном и том же поселке, с интервалом в пятнадцать лет. Странное совпадение. Вполне можно предположить, что два данных события связаны.

Молодой человек задумался, потер лоб рукой, а потом сказал:

– А ведь они связаны. Причем именно из-за этого педика Ковригина.

– Что ты имеешь в виду?

До сего момента болтовня с юношей – молодым, открытым, непосредственным – больше занимала Валерия Петровича, отвыкшего от общения вообще и с подрастающим поколением в частности. Теперь он каким-то шестым чувством понял, что разговор может быть ему полезным. Что он способен дать новую информацию.

Ванечка сел и закрыл лицо руками. Затем глубоко вздохнул и глухо проговорил:

– Только обещайте про это никому не рассказывать. Никому! Тем более моим родителям. И ни с кем это не обсуждать. Даже – потом – со мной. Я хочу рассказать – и опять забыть… Все – забыть. Обещаете?

По выражению лица юноши, по его пылающим щекам Ходасевич понял, что тот решился поведать нечто действительно важное. По крайней мере, для него самого.

Валерий Петрович со всей серьезностью молвил:

– Обещаю. Твой рассказ и твое имя в любом случае останутся в тайне.

Глава 8

Пятнадцать лет назад

Ноябрь 1991 года.

Тем вечером мамочка, когда привела Ваню из детсада домой, объявила, что завтра он в сад не пойдет.

– Ура-а! – запрыгал он.

Детский сад Ванечка ненавидел всей душой. Во-первых, из-за еды. Во всем, чем там кормили, плавали пенки. И в манной каше, и в молочном супе, и в какао. И даже на такой вкуснятине, как гречневая каша с молоком. А те яства, где пенок не могло быть в принципе, например капустный суп, оказывались просто невкусными. Картошка в щах была порезана огромными ломтями и на вкус какая-то стеклянная. Никакого сравнения с маминой пищей.

Но это бы ладно. Хуже другое: воспитательницы эту гадость заставляли есть. И ругали тех, кто плохо кушал. И даже в угол ставили! Ванечку один раз от этой еды даже вырвало, и тогда его изругали еще сильнее. А все детишки над ним смеялись.

Кроме того, в садике вечно нужно было то одеваться, то раздеваться. То – на прогулку, то – с прогулки, то – для спанья в тихий час. Одеваться приходилось самому, а у Ванечки плохо получалось застегивать сандалики. И опять воспитательницы его ругали и даже заставляли других детей над ним смеяться – за то, что он не умеет застегивать обувку. Сколько раз он маму просил купить ему нормальные чешки! Но она от него обещаниями отделывалась – или говорила, что чешки в дефиците, или что скоро купит, а потом все равно обманывала.

Были в детсадовской жизни, конечно, и приятные моменты. Например, то, что Оля Коняева, похожая на принцессу, выделяла его из других мальчишек и часто хотела играть именно с ним. Но самым приятным все-таки было, когда за ним вечером приходила мама, обязательно приносила ему сладкую булочку и забирала его домой. Однако только ради того, чтобы испытывать радость от возвращения домой, – в детсад, конечно, ходить не стоило.

– А почему, мама, мы не пойдем завтра в сад? – спросил Ванечка, когда перестал радоваться.

Ему вдруг пришло в голову, что раз он не пойдет в садик – значит, придется идти в поликлинику. Поликлиника – конечно, лучше детсада, главным образом потому, что там не от темна до темна время проводишь, а гораздо меньше. Но и там тоже разных пакостей хватает. Сначала долго сидишь в коридоре – ждешь, как дурак, а мама тоже волнуется, да еще дергает: «Не бегай! Не прыгай! Не кричи!» А потом, когда очередь подходит и запускают в кабинет, врачи обязательно начинают издеваться: то в ухо залезут железякой какой-нибудь, то в нос, то живот начнут со всей силы мять, как будто у него не живой живот, а пластилин. Больно ведь!.. Нет, поликлиника – это тоже гадость.

Однако мамочка сказала:

– Ты, Ванечка, завтра поедешь в Листвянку.

О-о! О таком счастье он даже не мечтал! Листвянка! Родная Листвянка! Как же ему там было хорошо летом! Гулять можно сколько хочешь, хоть целый день, только вовремя приходи, когда мама или бабушка кушать позовут. А еще они с бабушкой, а чаще с дедушкой, ходили в лес, за грибами и малинкой. Еще дедушка ходил с ним на речку и даже разрешал сидеть в воде сколько хочешь. А сколько у него в Листвянке друзей было! Они и в прятки играли, и в штандер-стоп, и в вышибного, и на велике он катался!.. Да, Листвянка – это вещь!..

Правда, одно обстоятельство восторг от поездки в Листвянку все-таки подпортило. Он спросил:

– Мам, а там лето?

Мать, жарившая картошку, даже слегка рассердилась:

– Какое там может быть лето!.. Листвянка ведь рядом с Москвой находится. У нас зима – значит, и там зима.

Зима! Ну, это тоже ничего. Ванечка зимой в Листвянке никогда не был, только совсем малышом, годика в два, и про ту свою зимнюю жизнь на даче не помнил.

Но если там сейчас зима – значит, тоже лежит снег, и можно играть в снежки, и кататься на санках, и даже, наверное, играть в хоккей. Впрочем, надо уточнить.

– Мам, а мы санки возьмем?

– Возьмем.

– А клюшку?

– Какую еще клюшку?

– Как какую? Мою, хоккейную!

– Скажи, пожалуйста, зачем тебе, Иван, на даче клюшка? С кем ты там будешь играть? Там и детишек сейчас никаких нет, в Листвянке!

– Ну, ма-ам!..

– Не ной.

– Ну, мама, я сам с собой буду играть и с дедом! Ма-ам, ну давай клюшку возьмем!

– Будешь ныть, – пригрозила мать, – то ни в какую Листвянку не поедешь, а пойдешь завтра в сад.

Ваня знал, что это неправда: раз уж мама решила ехать, ее такая мелочь, как его поведение, конечно, не остановит, но на всякий случай нудить перестал. Тем более, что помимо клюшки дача и уже сама дорога на нее сулили множество занимательных приключений.

– А мы на лекторичке поедем? – спросил Ваня.

– Надо говорить: на э-лек-трич-ке, – нахмурилась мама.

– Я знаю, но мне так больше нравится.

– Надо говорить не как больше нравится, а как надо, – наставительно сказала мать.

– Хорошо. Мы поедем на э-лек-трич-ке?

– Да.

– С тобой и с папой?

– Нет, ты поедешь с бабушкой Аллой.

– У-у, а почему не с тобой?

Ванечка хоть и притворился, будто недоволен – однако ехать что с мамой, что с бабой Аллой было одинаково хорошо. И у той, и у другой были разные достоинства и недостатки. Мамочка больше, чем бабушка, воспитывает Ванечку, чтобы он все делал правильно: говорил, ходил, ел, сморкался – и ее перед людьми не позорил. Зато бабушка больше за него боится: например, что он на вокзале потеряется (поэтому вцепляется ему в руку как клешней), или что его дверью э-лек-трич-ки прищемит, или из окна продует… Однако и мамочка, и баба Алла, обе любили его (он это чувствовал). Любили, наверно, одинаково сильно, и пахло от них обеих приятно, хоть и по-разному, и обе с ним много разговаривали: бабушка Алла рассказывала истории из своей жизни (и они у нее никогда не кончались), зато мама любила шутить, смешить Ванечку и играть с ним… К тому же что та, что другая обязательно купят ему в дорогу сладкую булочку и, наверное, будут в электричке наливать чай из термоса. Интересно, а в поезде окна запотелые – как в садике? Или через них все видно – как дома? Или они замерзшие, словно в избушке из сказки?.. Если замерзшие, это ничего, можно продышать в них дырочку и смотреть, смотреть, как летят за окном дома, поля и деревья…

– Ну что ты стоишь, будто изваяние? – оторвала Ванечку от фантазий мама. – Сколько тебе говорить: иди мой руки и садись кушать.

…А назавтра все случилось так, как придумывал себе он, и даже лучше.

Потому что бабушка Алла поила его в лекторичке чаем из термоса со сладкой булочкой и даже пустила к окошку, а он проковырял в изморози дырку, и в нее смотрел, а мимо проносились заборы, дома, встречные поезда, гаражи… А потом промелькнуло немного леса, и он был точно такой, как в мультике про двенадцать месяцев: заснеженные елки и веселые березки, и даже белка, настоящая, не мультипликационная, прыгала по веткам – о чем Иван немедленно радостно возвестил бабушке и всему вагону. И немногие взрослые, что сидели в вагоне, заулыбались, глядя на него: надо же мальчик ни разу настоящей белки не видел! А он их, конечно же, видел – да у них летом одна прямо на участке жила! – просто ни разу не видел зимой, да еще из окна э-лек-трич-ки.

А потом они приехали на станцию, которая называлась ЛИСТВЯНСКАЯ, но все её запросто называли Листвянкой, и там тоже была настоящая зима – не то что в Москве. Снег начинался прямо у киоска «Союзпечать» на площади и был не грязно-серый, как в столице, а белый-белый, прямо аж глаза резал. Хотелось немедленно с ним играть или хотя бы его есть. Но бабушка усадила Ваню на матрасик в салазки, которые они привезли из Москвы, и покатила его мимо заснеженных кустов, заборов, скворечников и домов. И зимой на даче все было такое тихое и присмиревшее, что не хотелось не то что кричать, а даже громко разговаривать – только шепотом…

В бабушкином-дедушкином доме было жарко натоплено, и дед очень обрадовался, что к нему Ванечка приехал, и усадил их всех есть куриный супчик с клецками, а потом оделся и повел показывать, как он выразился, «свои владения». На участке порхали синички, и на снегу валялись красные ягодки рябины и «крылышки» от сосен. Дед с гордостью показал Ване кур: они суетились в сарайчике, кудахтали и воняли…

А потом они оба проводили бабушку на станцию, чтобы она завтра на работу не опоздала – и уже на обратной дороге санки с Иваном вез дед, и, так как он не обращал внимания на мелочи, Ваня потихоньку погружал варежку в восхитительный рассыпчатый снег, а потом ее облизывал…

Так и начался у Ванечки неожиданный, незапланированный праздник. Потом он узнал, что получился праздник оттого, что мамочка Лена уехала в командировку, а у папы Стаса было много работы, и он не мог его вовремя из садика забирать. Ну и хорошо! Скучно, конечно, без мамы – но зато в сад ходить не надо, и жить в Листвянке одно удовольствие, даже зимой. Единственное, что плохо: других детишек в округе не оказалось и Ванечке поиграть было не с кем. Конечно, дед с ним играл: и в снежки, и пару раз возил в овраг на горки, а вечером они в подкидного дурака резались. Но все равно: деда был взрослый, поэтому играл он с Ванечкой не от всей души, как играл бы ребенок, а по обязанности.

Зато дед отпускал Ваню одного гулять за калитку – правда, со строгим наказом быть только на улице Чапаева и на Советскую даже носа не высовывать.

Тогда все и случилось.

Дедушка обычно за Иваном совсем не следил – мальчик это успел проверить. Поэтому на улице Ванечка мог делать все, что хочется. Так и в тот день. Он нашел себе замечательное развлечение: рядом с забором, которым улица Чапаева кончалась, ветер намел высокий сугроб; было ужасно интересно в него прыгнуть. Идея казалась очень завлекательной, и тогда Ваня залез на верх чужого забора, оттолкнулся – и полетел вниз. Это было восхитительно: сначала чувство полета, а потом необычный удар о землю, как будто прыгаешь на кровати, но при этом не пружинишь, а погружаешься в снег по самые плечи, и белый, поднятый прыжком вихрь залепляет глаза, нос и рот! Класс! Еще лучше, чем когда на санках переворачиваешься!

Ваня вылез из сугроба, снова забрался на забор и спрыгнул с него – раз, потом другой, третий и четвертый. И каждый раз ощущения были превосходнейшие – правда, ему показалось, что лететь чересчур уж быстро, сердце даже не успевало замереть – бух! – и он очутился в сугробе. Ваня задумался: как бы ему продлить свой полет? И тут он заприметил ветку, что высовывалась над забором. На вид она выглядела вполне надежной и находилась раза в два выше, чем забор. Если взобраться и прыгнуть в сугроб с нее – наверняка будет еще страшнее. Вот бы ему к этой ветке подобраться!

Ванюша опять забрался на верх забора. Однако с него до ветки даже кончиками пальцев не достал. Зато увидел, что ветка отходит от яблони – а растет она по ту сторону забора, уже на чужом участке. Однако яблоня, как ей и положено, разлапистая, поэтому забраться на нее труда не составит. Итак, план был готов: перебраться в чужой сад, залезть на дерево, добраться до нужной ветки, а потом продвинуться по ней ползком и, наконец, оказаться прямо над замечательным сугробом. В путь!..

Ваня спрыгнул с забора – на чужой участок.

Подбежал к яблоне. Попытался залезть на нее. Однако толстый ствол от инея был скользким. Валеночки, все в снегу, с него срывались. Ванечка попытался подтянуться на руках, но сорвался и упал плашмя к подножию дерева. Снег здесь все равно был мягким, поэтому он не ушибся.

Однако услышал чей-то голос:

– Это кто тут по моим деревьям лазит, а?..

Голос был не грозным, а скорее даже добрым.

Ванечка поднял голову. Говорил дяденька в запотевших очках, лысый, в смешном тулупе, словно Дед Мороз, только с голым подбородком.

Мальчик сразу понял, что ничего плохого ждать от дяденьки не приходится, поэтому весело ответил:

– Это я, Ваня, – и быстро вскочил на ноги.

– Ваня, значит. Ты себе косточки не переломал?

В глазах незнакомца плясали веселые искорки. Было видно, что он совсем не сердится за то, что Иван проник на его участок – а, наоборот, дядьке интересно поболтать с новым человеком. Наверно, подумал Ваня, он так же скучает в заснеженной деревне, как и я.

– Я даже не ушибся, – бодро ответил мальчик.

– А скажи мне, сколько тебе лет?

– Пять. Уже было.

– О-о, да ты совсем взрослый! В школу скоро пойдешь?

– Да! – гордо отрапортовал Ваня.

– А портфель тебе уже купили?

– Нет пока.

– О, а ты знаешь, у меня дома есть замечательный портфель. Очень красивый, и еще цветные фломастеры, и карандаши, и мелки… И, представь, Ванечка, я готов подарить их тебе.

И так как Ваня скромно промолчал, дяденька спросил:

– Хочешь посмотреть все это: портфель, и фломастеры, и краски?

Мальчик кивнул – и в этот момент ловушка захлопнулась, хотя сам он еще об этом не подозревал.

– Ну, пойдем.

Взрослый снял с его руки заиндевевшую варежку и взял доверчивую ручонку.

– Ой, а замерз-то! – сказал дяденька. – Весь как ледышка. Ну, ничего, сейчас отогреешься.

Участок дяденьки оказался словно лес. Вокруг деревья, кусты, за ними даже дома почти не видать. Здесь было бы интересно в прятки поиграть. Правда, жаль, не с кем.

Дяденька вел Ваню за ручку. Через заросли им продираться не пришлось. К дому вилась бетонная тропинка, расчищенная от снега, по ней и шагали.

А вот и дом. Он в отличие от жилища бабушки Аллы не деревянный, а кирпичный. Высокое каменное крыльцо. Дяденька распахнул перед Ванечкой дверь, вошел за ним следом.

Ну и дом! Иван таких раньше не видывал. Огромный зал, словно актовый в детском садике. А обставлен, будто городская квартира: ковры, шкафы с книгами и посудой, телевизор, диван. И пианино стоит. Только в садике пианино маленькое, поэтому стоит у стены. А здесь оно огромное, раздувшееся в длину, поэтому располагается прямо посреди зала, как будто оно тут самое главное. Кажется, такое пианино называется «ройяльем».

– Эх, брат, – сказал дяденька, – да ты весь в снегу, в сосульках. Давай я тебя отряхну.

И дядечка в очках присел перед мальчиком на корточки и стал отряхивать специальной щеточкой его пальтишко и штаны.

– А теперь давай раздевайся, – велел он и помог Ванечке снять пальто и теплые штаны.

Пальцы у дяденьки были неумелые и какие-то чересчур осторожные.

– Да-а, а ты, брат, замерз, – молвил он, сжав пальцами Ванечкину ногу в колготках. – Надо срочно принимать меры, не то простынешь.

– Какие меры?

– Например, можно принять горячую ванну. У меня в ванне есть настоящий надувной крокодил и танк-амфибия.

Однако Ванечке совсем не хотелось принимать ванну среди бела дня. Да и стеснялся он мыться в чужом доме. Поэтому он только упрямо головой помотал.

– Не хочешь? Как хочешь! – легко согласился дядька. – Тогда мы с тобой будем пить чай. С конфетками. Знаешь, какие у меня вкусные конфеты есть? И «мишки», и «белочки», и «трюфеля»! Будешь?

Мальчик давным-давно не ел настоящих шоколадных конфет – мама говорила, что в магазине их нет, потому что дефицит, а по блату они с папой доставать не умеют. Ваня не знал, что такое «по блату», но догадывался, что это что-то нехорошее, зато приятное. Выходит, хозяин большого каменного дома жил «по блату» – ведь у него водились и конфеты, и фломастеры.

– Конфеты я, конечно, буду, – воодушевленно ответил Ванечка.

– Ну, и чудненько. Тогда я поставлю чайник, а ты пока осваивайся.

Хозяин пошел на кухню, а Ваня принялся бродить по залу, делая вид, что интересуется книгами и посудой. Но когда хозяин скрылся из виду, он немедленно залез под огромный рояль, похожий на треногого черного дракона. Немножко пахло пылью, а прямо над ним возвышалось длинное некрашеное брюхо. Мальчик легонько постучал в него, и оно отозвалось басовитым гулом.

Дяденька выглянул из кухни, увидел, где Ваня, сказал: «Не шали!» – и снова скрылся. Тогда Ваня – он был послушным мальчиком – вылез из-под чудовища и отправился к окнам. Они из зала выходили на три стороны, а в четвертой стороне была кухня. А еще он заметил, что рядом с кухней – лестница, которая ведет на второй этаж. Двухэтажный дом – здорово! Ванечка еще никогда таких не видел.

Но из окон – а Ваня все три исследовал – мало что было видно. Взгляд упирался в сугробы, кусты и деревья, даже до забора не доставал.

А тут и дядечка пришел из кухни. Перед собой он катил чудной столик на колесиках – таких Ваня тоже никогда не видывал. Со столиком вместе катились пузатый чайник, чашки и, главное, три вазы. В одной было целое сокровище: гора разноцветных конфет. В другой – иное лакомство, от которого у Ванечки слюнки потекли: зефир в шоколаде. Ну а в третьей, обычное варенье, которым мальчика было не удивить: у бабушки в погребе сто банок варенья стояло, и он, конечно, предпочел бы вместо варенья какую-нибудь еще дефицитную вкусность, например лимонные дольки. Однако Ваня, конечно, ничего о том не сказал, потому что, во-первых, был воспитанным мальчиком, а, во-вторых, на столике и без того лакомств хватало.

– Ну, давай чайку с тобой попьем, – благодушно сказал хозяин. Его лицо после пребывания на морозе раскраснелось, очки он протер. – Садись и налетай на конфеты, не стесняйся. А я сейчас поставлю на видеомагнитофоне мультик. Ты ведь любишь мультики?

Ух ты, у дядьки и видик есть! Конечно, Ванечка любил мультики и закивал головой – потому что рот был уже занят конфетой «Мишка косолапый».

– Садись на диван. Будем смотреть «За миллиард лет до нашей эры». Ты не видел этот мультик?

– А он про что?

– Про маленького динозаврика, который искал свою маму.

– Не, не видел.

Дядечка налил Ване чаю, а сам пошел рыться в видеокассетах. Пока его не было, Ванечка незаметно успел еще две конфеты съесть – они были объедение, он и не помнил, когда в последний раз шоколадные конфеты ел.

Потом дяденька включил мультик и присел на диван с Ванечкой рядом.

Началось кино, и оно сразу захватило мальчика. Но при этом он не забывал и о конфетах, и о чае: временами отправлял в рот новую и из блюдечка прихлебывал.

А дядечка рядом, казалось, тоже был поглощен мультиком. Потом он придвинулся ближе к мальчику и обнял его за плечи. Дедушка так делал часто, поэтому Ваня не придал этому значения. Напротив, он привалился к теплому боку дяденьки: так смотреть было уютнее.

А потом хозяин, не отрываясь от экрана, своей рукой стал гладить Ваню. Однако он гладил не так, как бабушка, мама или дед. В его поглаживаниях не было ничего успокоительного, как у них. Напротив, рука дяденьки будоражила. Вызывала какое-то новое чувство, которое Ванечка еще никогда в жизни не испытывал. Ему стало и страшновато, и радостно. И захотелось чего-то, чего никогда не хотелось, и Иван не мог понять, чего именно. И было немножко стыдно. Но оттолкнуть руку дядечки было неудобно, и втайне все равно хотелось, чтобы он продолжал, потому что новое, незнакомое чувство нарастало, становилось острее и приятнее. И все происходило как бы тайком и нечаянно, ведь они оба делали вид, что смотрят мультик.

А потом мальчик и не заметил, как рука дяденьки скользнула под его рубашку и стала гладить голенькое тельце.

И тут раздался сильный стук по стеклу. Хозяин дернулся и отпрянул от Вани, озираясь.

За окном виднелось лицо Ваниного деда. Его губы шевелились. Он что-то возмущенно кричал, но слов не было слышно. А потом он ударил локтем в окно, и оно с грохотом разлетелось на мелкие осколки…

***

Иван закончил рассказ и отвернулся от Ходасевича, ссутулившись и обхватив голову руками. Повествование далось ему нелегко.

– Что было дальше? – тихо спросил Валерий Петрович.

– Я не помню, – не поднимая головы, пробурчал Иван. – Правда, не помню.

– Я понимаю тебя. Такой стресс. И такой возраст. Странно, что ты вообще что-то помнишь.

– Наверно, дед кричал, ругался. Но не на меня, а на Ковригина. А вскоре приехала мама и увезла меня из Листвянки. А чуть позже, той же зимой, пропал дед.

– Думаю, ты никому не рассказывал о том, что случилось в доме Ковригина, – утвердительно проговорил Ходасевич.

Иван помотал головой.

– Нет, никому…

Он вздохнул и искоса глянул на полковника.

– Понимаете, пока я был маленький, я никак не связывал то, что происходило дома у Ковригина – с тем, что дедушка вскоре исчез. А совсем недавно я задумался и понял: а ведь дедушка мог после моего отъезда пойти к этому сидору гнойному… И начать с ним разборку, пригрозить милицией… А тот мог его взять, да и пришибить…

Ходасевич сухо молвил:

– Пока это только догадки.

– Я знаю.

– Или есть какие-нибудь конкретные улики против пианиста?

– А какие конкретные улики вы хотите? Истлевший труп моего дедушки? Так не сомневайтесь: он где-то там зарыт, в лесу, на участке этого пианиста.

Юноша вдруг вскочил и стал чуть не обличающе бросать в лицо полковника:

– Вы что, не понимаете, как все сходится? Ковригин – п…р, и всегда был п…ром. Пятнадцать лет назад с ним захотел разобраться мой дедушка – и исчез. А сейчас что-то, компрометирующее его, узнала моя бабушка. Узнала – и тоже исчезла. А эта сволочь музыкальная не только не затаилась, а продолжила свое гомячье дело. Пацана-таджика он позавчера похитил. Кто же еще, как не он?!. Вы что, не видите, откуда ветер дует и кто во всем виноват?

– Хорошо бы знать: какой компромат нашла на пианиста твоя бабуля… – задумчиво проговорил полковник, памятуя и об обыске у Долининой дома, и о том, что кто-то, похоже, побывал у нее на даче. – Или иметь другую улику. Хотя бы одну.

– Зачем вам улики?

– А что ты предлагаешь делать? Идти в милицию с твоим рассказом? И с твоими логическими построениями?

– Нет! Но вы-то! Вы же, блин, разведчик! Вы – частный детектив! Должны же вы сами что-то сделать!

Полковник покачал головой.

– Замечание справедливое. Хотелось бы еще понять – что?

– Хотя бы пойти и разобраться с Ковригиным по-мужски. Как мой дед пытался!

– Что это даст?

Одиночество, в коем по преимуществу пребывал Валерий Петрович последние полтора года, сыграло с ним злую шутку. Он стал разговаривать с двадцатилетним пацаном, непрофессионалом, практически на равных, словно с коллегой. А тот наседал на него:

– Тогда надо обыскать ковригинский дом и участок. И, может быть, что-нибудь там, у него, найти. Но только не сидеть здесь на печке и рассуждать!.. Ой, извините…

– Да ничего, – махнул рукой Ходасевич.

Он подумал, что двадцать пять лет службы (а потом еще пятнадцать годков действующего резерва) в каком-то смысле испортили его. Приучили к великой осторожности. К тому, что каждое свое действие надо не семь, а все семьдесят семь раз отмерять. Что каждое активное мероприятие надо согласовать с кучей инстанций. И десять раз подстелить под себя и под товарищей соломку…

Но даже воспитание осторожностью не помогало: Ходасевич всегда считался в комитете недостаточно надежным, именно потому что он лихач и торопыга – Марат порой ему об этом говорил. Да и в отставку он загремел из-за необдуманных, прямо скажем, поступков. Зачем ему понадобилось в девяносто втором с шашкой наголо бросаться на новое руководство и критиковать вновь заводимые демократами порядки? Почему он, подобно многим (тому же Марату!) не смог тогда затаиться, выждать – и дождаться своего часа?..

Но сейчас-то… Сейчас чего ему выжидать? Кто он в данной ситуации? Просто частное лицо, пенсионер. И что плохого случится, если он проникнет на территорию участка господина Ковригина? В крайнем случае, в милицию заберут и пожурят. Даже дробью в бок получить шансов немного. Не такой человек пианист, чтобы дома ружье держать.

А может ли он вспугнуть преступника?

Да, может. Но и в подобном повороте имеется положительный момент: напуганный человек обычно начинает действовать. Он, например, уничтожает улики. Пытается скрыться. И потому – может выдать себя.

– Что ж, Иван, – кивнул Ходасевич. – Хорошо. Давай рискнем. Только дай мне десять минут на экипировку.

Лицо юноши просияло.

***

Когда полковник ушел, Люба в мастерской поднялась на полати. Зажгла свет. Расставила четыре портрета, на которых был изображен Иван Иванович, вдоль стены.

Подтащила стул, села. Долго смотрела на них. Она никому не показывала эти полотна. Даже Алле. Тем более – ей.

И сама не глядела на них уже очень давно. И не пыталась продать их – из какого-то суеверного страха: что тогда она лишится последнего. Картины были хороши. И так хорош Иван Иванович!..

Она сидела перед ними и курила. Боже мой, как нелепо все тогда получилось!..

Зачем она рассказала Ходасевичу? Сначала одну историю – про исчезновение Ивана. Потом вторую – про их связь. Ведь он ее за язык не тянул. Даже ни о чем не спрашивал. Может, потому и поведала, что у него вид такой, располагающий, так и хочется ему довериться?.. Но сказавши «а», приходится говорить «б», а потом дело доходит и до «в»…

Она смотрела и смотрела – на себя, молодую, на Ивана, на Аллу…

А потом ее вдруг пронзила мысль: «А вдруг… Вдруг все, что со мной случилось потом, – это просто божье наказание? За мой грех? Все, все плохое, что было, – пьянка, безденежье, творческий неуспех, зависть, кодирование, вынужденная трезвость, отсутствие мужа – вдруг это все не что иное, как расплата?.. Но если так… Если так – может, я уже расплатилась за все?.. Сполна?..»

Любочка вскочила со стула.

Кажется, она поняла, что надо делать. Прямо завтра.

Завтра, завтра…

Надо покончить со всем. И облегчить наконец душу.

***

А в другом доме на улице Чапаева шел странный для посторонних ушей разговор.

– Папа, я сложил.

– Ну, хорошо, Павлуша, молодец.

– Папа, посмотри.

– Я сейчас не могу. Ты же видишь, я занят.

– Пожалуйста, посмотри.

– Поиграй еще. Я подойду.

– Когда?

– Через три минуты.

– Это сколько секунд?

– Сто восемьдесят.

– Сто восемьдесят?.. Единица, двойка, тройка, четверка, пятерка – хорошие мальчики получают только пятерки, – шестерка, семерка – в одной неделе семь дней, – восьмерка…

– Вот молодец. Считай, считай…

Глава 9

Когда Валерий Петрович с Иваном вышли из дома, из облаков выглянула луна. Она сразу залила сад неправдоподобным, химическим светом.

Экипировка полковника включила в себя то, что он захватил фляжку коньяку и небольшой, но мощный фонарик, найденный в хозяйстве у Аллы Михайловны. Впрочем, пока нужды в нем не было. Небесное ночное светило соперничало в яркости с фонарями, горящими на участке Любочки и на далекой Советской. На траву ложились четко очерченные тени.

Дождавшись, пока луна скроется за тучкой, пенсионер вместе с юношей вышли за калитку. Рядом с забором Василия опять стоял «Рейнджровер». Видно, хозяин решил заночевать на даче или ехать в столицу совсем уж на ночь глядя.

Иван с Ходасевичем дошли до тупика – забора, ограждающего владения пианиста. Не успел Валерий Петрович вымолвить слова, как юноша схватился за верх ограды, одним движением подтянулся, перебросил через забор тело и спрыгнул вниз, в темноту.

«Неужели он надеется, что я, с моим пузом, последую за ним?» –усмехнулся про себя Валерий Петрович.

Через минуту он получил ответ: щелкнул замок, изнутри открылась ковригинская калитка и в проеме показалась голова Ванечки. Юноша сделал приглашающий жест. Полковник шагнул в чужой сад.

Луна снова выглянула из облаков и осветила им путь.

Бетонная дорожка вилась среди настоящего леса: березы, елки, кустарник и подрост. Никто за садом не следил. Точнее, ухаживали за ним минимально: палая листва с дорожки была сметена и сложена в кучи по краям.

Ходасевич с юношей подошли к дому. Коттедж пианиста Ковригина, конечно, потерялся бы где-нибудь на Рублевке или Новорижском на фоне новорусских особняков – но здесь, в демократичной Листвянке, он выглядел весьма фешенебельно.

Все окна первого этажа светились. Валерий Петрович сделал предостерегающий жест – мол, тихо, а потом потянул Ивана в сторону от дорожки. Под ногой хрустнула ветка.

Они, внутри кустарника, встали напротив окна – там, куда не падал свет.

Шторы оказались не задернуты.

Была прекрасно видна огромная комната на первом этаже – та самая, о которой только что рассказал Ванечка.

Посреди помещения стоял рояль. У стены, от пола до потолка, громоздились книжные полки. А рядом с ними, за письменным столом, вполоборота к окну сидел Ковригин. Он увлеченно разглядывал экран в портативном компьютере. Временами, не отрываясь от ноутбука, щелкал клавишей. Что он рассматривал на экране, с улицы видно не было.

Иван прошептал:

– Стопудово – детскую порнографию смотрит.

Валерий Петрович усмехнулся:

– А может, изучает график собственных гастролей.

– Что вы собираетесь дальше делать?

– Иди, осматривай участок, – прошептал Ходасевич и протянул парню фонарик. – Начинай с дальнего забора. Пройди последовательно. Сначала по периметру забора. Затем постепенно сужай круги по направлению к центру. Обращай особое внимание на свежевскопанную землю. И, может быть, увидишь детали одежды бабушки или аксессуары: пуговицу, очки… Старайся не шуметь. И еще – сделай все, чтобы свет фонарика не был виден в доме и за границами участка. Пианиста я отвлеку. Все понял?

– Шур!

– Действуй! Встречаемся у калитки через сорок минут.

Молодой человек, весьма вдохновленный поручением частного детектива, скользнул в кусты и, производя немало шума, скрылся в запущенном лесу, коим порос участок пианиста.

А сам полковник поднялся на ковригинское крыльцо и нажал кнопку звонка.

Колокольный звон отозвался в доме – а через минуту, не спросив кто, Ковригин отворил дверь. Пару секунд он растерянно моргал. Сперва пианист, видимо, пытался разглядеть, кто явился, а затем старался узнать. Наконец, признав, нахмурился.

– Чем обязан?

Валерий Петрович улыбнулся со всей своей милотой.

– Ужасно скучно здесь вечерами. Даже словом перемолвиться не с кем. Вот, решил зайти в гости по-соседски.

И он достал из кармана куртки трехсотграммовую фляжку коньяку.

– Можно?

– Ну, я, вообще-то, не пью, – протянул пианист. – Да и не убрано у меня…

Ковригин явно смутился. Стало очевидно, что он совершенно не заинтересован в визите полковника.

Ходасевич поднажал:

– Значит, выгоните в ночь своего нового соседа?

На лице пианиста отразилась душевная борьба. Он слегка покраснел. Пальцы его рук чуть задрожали, и он сунул их в карманы старой курточки с истертыми манжетами.

– Ну, если вы желаете… Проходите, конечно…

– Вот это дело! – бесцеремонно бросил Ходасевич, играющий роль мужичка-нахала, и плечом слегка потеснил хозяина внутрь дома. – Чай-то вы хоть пьете? Или, может, кофе?

Хозяин пробормотал, словно загипнотизированный напором полковника:

– Да, у меня есть хороший чай… И кофе…

– Вот и чудненько!

Пианист наконец распахнул перед полковником дверь своего дома и промямлил:

– Проходите!

Волей-неволей Ковригину пришлось проявить гостеприимство. Он усадил Валерия Петровича на диване – не на том ли самом, где пятнадцать лет назад пытался соблазнить малыша Ванечку? Сам хозяин исчез в крохотной кухоньке: поставил чайник, гремел посудой.

Ноутбук, коим только что пользовался музыкант, оказался закрыт.

Ходасевичу после первого столкновения лицом к лицу стало ясно, к какому психологическому типу относится его контрагент: доминанта характера – тревожно-мнительная организация. С такими типами лучше всего управляться напором и натиском – чередуя периоды давления с любезностью.

Наконец появился чай. Ковригин подал его на сервировочном столике. Для полковничьего коньяка был ввезен, в числе прочей посуды, изысканный бокал. Ходасевич настоял, чтобы хозяин ложечку горячительного напитка влил себе в чай.

Завязалась светская беседа. Валерий Петрович узнал, что восемнадцатого пианист едет на гастроли в Вену, и проявил себя недюжинным знатоком австрийской столицы: куда пойти, что посмотреть: «Очень интересен дом, где родился Моцарт. Вы не бывали?..» Хозяин отмяк и даже слегка порозовел – то ли от светской беседы, то ли от чая с коньяком.

И вдруг полковник ошарашил Ковригина:

– Это хорошо, что вы едете только восемнадцатого. Никуда до этой даты отлучаться не собираетесь?

– Нет, а что? – сразу насторожился музыкант.

Ходасевич ответствовал безапелляционно:

– Вас захочет допросить милиция.

Пианист нахмурился:

– С какой стати?

И вдруг полковник выкинул штуку – тщательно продуманную и не случайную. Он подался к Ковригину и подмигнул:

– Что, мальчиков предпочитаете?

У пианиста сразу задрожали руки.

– Что, простите? – переспросил он, словно не веря своим ушам.

Ходасевич подался к нему так, что оказался лицом к лицу.

– А ты знаешь, – зловеще прошипел он, намеренно переходя на «ты», – что тут, в Листвянске, рядом с твоим домом, бесследно пропал мальчик-таджик? А? Это ты опять начал свои фокусы?!

Последняя фраза полковника прозвучала угрожающе.

– Да как вы смеете… – только и пролепетал Ковригин. Он был совершенно деморализован.

– Где он?! – навис над подозреваемым полковник.

Пианист отшатнулся и пробормотал:

– Я не… Почему вы… Я представления не имею…

– Я должен осмотреть дом, – безапелляционно заявил Ходасевич.

Руки Ковригина затряслись. Он выдавил:

– Да по какому праву…

Полковник внушительно заявил:

– Слушай меня внимательно, Ковригин! Ты у нас давно под колпаком. Тогда, двадцать лет назад, в восемьдесят четвертом, мы тебя просто пожалели. Потом, в девяносто первом, когда ты приставал к соседу Ванечке, тебе удалось отвертеться. Но сейчас наше терпение кончилось. По-моему, ты, Ковригин, доигрался. А ну, пошли, показывай дом! Живо!

Словно заведенная кукла, с трясущимися руками, пианист поднялся с кресла. Ходасевичу не было его жаль. Даже если допустить, что музыкант невиновен в исчезновениях людей, полковник терпеть не мог педофилов. Гомосексуалисты – черт с ними, это их осознанный, взрослый выбор. А вот тот, кто соблазняет малых сих, достоин гораздо более серьезной моральной пытки, чем устроил Ковригину полковник.

– Пошли!

Пианист двигался, словно околдованный, загипнотизированный наездом частного детектива. Он был обсолютно раздавлен.

– В ванную! – скомандовал Ходасевич.

Ванная комната не блистала чистотой. Сероватый кафель, потеки ржавчины на кранах и серые кольца на дне ванны. Под умывальником скопились хлопья пыли. Уборку здесь не производили чуть ли не месяц.

Это свидетельствовало в пользу Ковригина. Для убийств и расчленения трупов маньяки часто выбирают ванные комнаты. Однако потом им приходится тщательно смывать следы крови. А также отстирывать свою одежду.

Полковник растворил дверцу стиральной машины. Там вперемешку лежало старенькое бельишко – оно попахивало. Преодолевая брезгливость, с каменным лицом полковник переворошил груду. Никаких следов крови.

– На первом этаже имеются еще помещения?

– Только кухня, – пролепетал пианист.

Туда Ходасевич заглянул мельком. Все тот же холостяцкий – старческий – неуют. И те же комки пыли по углам.

– Пошли в подвал, – скомандовал Валерий Петрович.

– Я буду на вас жаловаться, – с каменным лицом вдруг заявил музыкант.

В принципе, психологически его реакция соответствовала поведению невиновного человека: сперва растерянность, потом покорность, затем – робкий протест.

– Жалуйтесь, – усмехнулся Валерий Петрович, – только вам сначала надо будет разобраться, на кого жаловаться и кому.

Ход в подвал был скрыт ковриком близ кухни. Покорный судьбе, Ковригин сдвинул половичок, кряхтя, открыл люк и включил в подвале свет. Вниз уходила крутая лестница.

– Вперед, – скомандовал полковник.

Пианист испуганно оглянулся и покорно полез в подполье. На нижней ступеньке он затравленно обернулся еще раз. Если гость был грабителем или убийцей, наступил самый верный момент избавиться от хозяина – просто захлопнуть люк. Похоже, мысль об этом пришла Ковригину в голову.

– Я иду к вам, – успокоил его Валерий Петрович, и, подавляя одышку, стал спускаться.

В подвале также не нашлось ничего подозрительного. Ни тюфячка, ни веревок, ни других следов достаточно долгого пребывания здесь живого существа. Полковник тщательно обошел подвал по периметру. Ничего интересного. Перевязанные стопки журналов «Новый мир». Сломанный велосипед Харьковского завода с красной звездой на раме. Несколько трехлитровых банок варенья, покрытых слоем пыли толщиной в палец – возможно, во времена оны в этом доме была хозяйка.

И никаких скрытых помещений. Площадь подвала соответствовала, за вычетом мощного фундамента, площади первого этажа. И никаких следов лаза куда-то еще ниже, в потайную комнату. Да и нетронутая пыль на полу свидетельствовала, что сим помещением пользуются нечасто.

Не говоря ни слова, полковник, кряхтя, полез вверх. Испуганный Ковригин следовал за ним по лесенке по пятам.

Когда подвал был закрыт, Ходасевич напомнил:

– Второй этаж.

– Я ни в чем не виноват. Я не знаю никакого таджикского мальчика. Ваш обыск незаконен, – ровным голосом выдал тираду пианист.

Полковник усмехнулся:

– Вы что же, хотите, чтобы я сообщил вашим коллегам – а также в желтую прессу – историю о том, как вас чуть не осудили в восьмидесятых по статье за мужеложество? И о том, как вы пытались соблазнить пятилетнего мальчика – вашего соседа по даче?

Ковригин дернулся и покраснел.

– Вы грязный шантажист.

– Имейте мужество отвечать за свои поступки. Пойдемте наверх.

На втором этаже, в мансарде, находились только две небольшие комнаты.

В первой – подобии кабинета – на столе вперемешку валялись ноты и книги.

Во второй – спальне – стояла огромная кровать под балдахином, и висел маленький телевизор на стене.

От полковника не укрылось, что покрасневший Ковригин хотел войти в спальню первым. Кровать оказалась неубрана. Но не это обстоятельство смутило пианиста. Рядом с ложем, на полу, валялась стопка распечатанных на компьютере листов. Ходасевич сразу подошел к ним – присел, поднял. То были порнографические снимки. На всех были изображены мальчики нежного возраста.

Ковригин вдруг закрыл лицо рукой.

С нарастающей брезгливостью полковник перелистал находку.

– Каждый имеет право на чудачества, – сказал Валерий Петрович. Ему отчего-то стало жалко музыканта. – Правда, до тех пор, пока они не затрагивают прав других людей.

Ковригин ничего не ответил.

Ходасевич подошел вплотную к пианисту. Он вынужден быть жестоким. Психологическая жесткость давала при допросах со столь слабыми людьми, как Ковригин, поразительные результаты – как пытки в отношении рабов в Древней Греции.

А отставник – не надо забывать – действовал в интересах исчезнувшей Аллы Михайловны. И еще – в интересах юных мальчишек – в том числе тех, что были изображены на отвратительных фотках у ковригинской кровати.

Полковник приблизился к пианисту вплотную. Насильно отвел его руку от лица. В глазах пианиста блестели слезы.

– У тебя есть тайное помещение?

Ковригин воскликнул:

– Нет! – и дернулся.

Ходасевич цепко придержал его обеими руками за локти. Теперь их лица разделяло не более полуметра. Полковник вперился в зрачки допрашиваемого.

– У тебя есть схрон? Подвал?

– Нет!

– Где тело мальчика-таджика?

– Я не знаю! Не знаю никакого таджика!

– Где тело Аллы Михайловны?

– Не знаю!! Я не имею к ней никакого отношения!

– Когда ты в последний раз ее видел?

– Не помню… давно… недели три назад…

– Ты убил Ивана Ивановича?

– Боже мой, кто это?!

– Дедушка Ванечки.

– Нет! Боже мой, зачем?!

– В девяносто первом ты попытался мальчика соблазнить. Иван Долинин ходил с тобой разбираться. Помнишь?!

– Нет, нет, нет, – страдальчески протянул музыкант. – Я ничего о нем не знаю… Меня тогда допрашивала милиция… Я тут ни при чем – клянусь вам!..

Судя по всему, Ковригин говорил правду – иначе грош цена практике, которую Ходасевич прошел в Краснознаменном институте. И еще – тем допросам, что он вел в полевых условиях в Анголе, а также в отношении изменников в парижской и брюссельской резидентурах. Обидно только, что приходится использовать свой богатый опыт против столь ничтожного человечка…

– Хорошо.

Полковник отпустил – почти оттолкнул музыканта. Сказал успокаивающим тоном, снова перейдя на «вы»:

– Если вы сказали мне правду – тогда о том, что здесь произошло, никто не узнает. И о ваших увлечениях – тоже. Если вы только опять не перейдете рамки дозволенного. Можете спокойно готовиться к австрийским гастролям.

– Боже мой, боже мой! – вдруг страдальчески воскликнул Ковригин. – Ну почему мне не дадут умереть спокойно?!

Он закрыл лицо обеими руками. Плечи его затряслись. Он заплакал – вероятно, от стыда и пережитого унижения.

Ходасевич слегка поддал носком ботинка детские снимки – они разлетелись по всей спальне, – обогнул неподвижного музыканта и спустился вниз.

Чуть поколебавшись, он взял со столика на первом этаже свой едва початый коньяк – зачем оставлять добро, все равно Ковригин не пьет.

Не прощаясь, не говоря ни слова, полковник пересек комнату и вышел в ночь.

Замок на выходе оказался французским, поэтому Ходасевич просто захлопнул за собой дверь.

***

Ванечка появился у калитки Ковригина через десять минут – Валерий Петрович как раз успел высадить две сигареты. Они вместе вернулись домой. Возбужденный и раскрасневшийся юноша утверждал, что – несмотря на то, что на участке пианиста произрастал настоящий лес, – он осмотрел его тщательно и не нашел ничего подозрительного.

– А вы – вы что узнали?

Валерий Петрович улыбнулся.

– Раз уж ты принял в данной спецоперации столь деятельное участие, – юноша горделиво разулыбался, – могу сообщить тебе, что, похоже, Ковригина на данном этапе из числа подозреваемых можно исключить.

На лице Ивана отразилось недетское разочарование.

– А как же… Все так сходилось…

– И тем не менее.

– Но он же п…р!

Валерий Петрович пожал плечами.

– Не каждый п…р – преступник. Как не каждый преступник – п…р.

– Круто сказано, – ухмыльнулся Ванечка. – Надо записать в личную оперативную память.

Больше разговоров о деле не последовало, а вскоре юноша засобирался домой, в Москву, – назавтра был обычный учебный понедельник.

Полковник проводил – несмотря на изрядное сопротивление – молодого человека на станцию.

Уже когда подошла электричка, Иван на прощание спросил:

– Ковригин ни в чем не виноват?

Голос его звучал расстроенно. Всегда обидно, когда твои недюжинные – и даже полукриминальные – усилия не дают никаких результатов.

Юноша был еще очень молод и, наверно, даже не догадывался, что так бывает с девяноста процентами жизненных подвигов: стараешься, стараешься, а в итоге – никаких результатов.

– Да, думаю, в нынешних преступлениях пианист чист, – рассеянно кивнул Ходасевич.

– Жаль, – вздохнул Ванечка и вошел в тамбур.

Дверца с шипением захлопнулась, молодой человек обернулся и на прощание показал рукой Валерию Петровичу какой-то знак. Сквозь пыльное и темное стекло тамбура полковник с трудом разглядел, какой именно: то ли V – виктори, победа; то ли рокерская «коза». А может, просто воздетый вверх большой палец: ты, дядя, типа, оказался крутой чувак.

Электричка со свистом набрала скорость, оставив Ходасевича на пустынной платформе, освещенной единственным фонарем.

Он, разумеется, и представить не мог, какие события – в том числе связанные с Ванечкой – произойдут завтра.

Глава 10

Утром в понедельник Валерий Петрович встал – по звонку телефонного будильника – в семь.

На улице уже рассвело, однако солнце еще не поднялось.

На крыльце, куда Ходасевич вышел выкурить первую сигарету, оказалось тихо и зябко. Береза понуро склонила свои желтые плети. Создавалось впечатление, что осень – навсегда и лето уже больше не вернется.

За завтраком полковник – хоть голова и была забита обстоятельствами собственного дела – все-таки по давней привычке посмотрел новости. «Евроньюс» склоняли на разные лады позавчерашнее убийство российской журналистки Вержбицкой. Оказывается, она имела двойное гражданство, русское и американское… К ее подъезду на Лесной улице москвичи приносят цветы и свечи… Начато следствие, прошел обыск и изъятие документов у журналистки на работе и дома…

Валерий Петрович переключился на «ТВ Центр» – там как раз тоже обозревали криминал. Рассказали о поимке банды мотоциклистов, грабивших одиноких дамочек на иномарках – быстро менты сработали!

Показали взятых преступников, в фас и профиль – два жителя Грузии, на допросах все отрицают. И хоть подробности задержания по телику не приводились, по оговоркам оперов полковник понял, что поймали бандитов «на живца» – так, как предложил бы охотиться на преступников он сам (если бы его спросили). Собственная проницательность (правда, никем не востребованная) слегка улучшила Ходасевичу настроение.

Расписания электричек у Валерия Петровича не было, поэтому он решил выйти на станцию с запасом.

Когда он открывал калитку, из полуразрушенного дома напротив выскользнули две тени. Ходасевич посмотрел им вслед. По виду – бомжи. Оба в когда-то белых, весьма грязных бейсболках. Фигуры похожи – приземистые, коренастые, с длинными руками. Оба одеты в нечистые пиджаки, брюки и полуразбитые кроссовки. Один – старше, второй раза в два моложе. Почему-то с первого же беглого взгляда полковнику показалось, что оба бомжика – отец и сын. Их явление напомнило Ходасевичу, что он до сих пор не осмотрел заброшенный дом. Он обязательно займется этим, как только вернется в Листвянку.

А сейчас главное – полковник Ибрагимов. Встреча с коллегой назначена на десять, и на нее не стоит опаздывать.

В электричке было душно, влажно – и полно людей. Подмосковный люд следовал на работу в столицу. Сесть негде, тамбуры и проходы забиты. Место немолодому Валерию Петровичу уступить никто не подумал – да он и не претендовал.

Спустя полчаса поезд подвалил к вокзалу. Демонстрация народа растянулась по платформе, спеша к метро. На выходе путь потоку преграждал павильончик. Там действовали автоматы наподобие метрошных. Оказалось, теперь, чтобы выйти с платформы, надо всунуть в аппарат билет – железная дорога боролась за свои доходы. Ходасевич постарался припомнить, когда он последний раз путешествовал на электричке – на отечественной электричке. Получалось, лет двадцать назад, когда о подобном и не слыхивали.

Покуда он вытаскивал из портмоне билет и разбирался, каким концом вставлять его в контроллер, его раз пять толкнули и дважды обругали. К тому же сквозь турникет за ним сумел проскочить на халяву длинный глистоподобный парень. Русские люди, как всегда, изыскивали лазейки в самых держимордных схемах.

Дальше все было знакомее. Несколько остановок на метро до станции «Лубянка».

Родной «сороковой» гастроном работал – правда, уже под другим названием. Сетевой супермаркет напротив «дома два», кто бы мог подумать!.. Ходасевичу вспомнилось, как отсюда приносили им праздничные советские заказы: гречку, чай «со слоном», полукопченую колбасу, красную икру и порой осетрину.

Теперь и икры, и осетрины, не говоря уже о гречке, хоть завались. И спиртным торговали, в том числе инвалютным, невзирая на время – а ведь не было еще не только двух, но и даже одиннадцати.

Валерий Петрович приобрел заказанный литр «Блю лейбла» для Ибрагимова. Бутылка пробила изрядную брешь в его бюджете.

Ровно в десять, как договаривались, он вошел в кабинет старого приятеля.

Они обнялись. Потом немного поболтали о личном. Затем – о нынешней ситуации в службе. По тону разговора полковник понял, что куратор не слишком доволен самодеятельностью Ходасевича, взявшегося вдруг расследовать уголовное дело. Он, похоже, считал халтурку приятеля и своим упущением тоже. Прозрачно намекнул, что подобные действия в дальнейшем следует согласовывать с ним.

– А вообще ты, Петрович, должен иначе применять свои таланты. Будем тебя теперь плотнее привлекать к аналитической и прочей работе. Негоже, когда такие кадры, как ты, сидят на голом пенсионе…

Настроение у Валерия Петровича резко повысилось. Кажется, скоро придет конец одиноким скучным завтракам в пустой квартире. А также частно-сыщицкой бодяге, в которую он бросился от скуки и безденежья. Отставник улыбнулся.

– Я, как юный пионер, всегда готов.

И в этот момент у него зазвонил мобильный телефон. Ходасевич извинился и глянул на определитель. На удивление, звонил Стас – зять пропавшей Аллы Михайловны. Пришлось ответить – как ни крути, работодатель.

– Вы где? – начал Стас без всякого приветствия. Голос его звучал взволнованно и напряженно.

– Я не могу сейчас говорить. Что-нибудь случилось?

– Да, случилось.

– С Ванечкой?!

– При чем здесь он? – удивился Стас.

– Тогда вы меня извините, я не могу говорить, позвоню вам через полчаса.

– Ну, ладно, – протянул заказчик. В его тоне сквозило явное недовольство.

Ходасевич нажал на «отбой».

– Да ты, я смотрю, и без нас нарасхват, – сыронизировал Ибрагимов. – Ладно, давай доложу, как я отработал виски… Я уже говорил, по всем твоим запрошенным товарищам – кроме одного – у нас никаких материалов не нашлось. Кристальные какие-то люди. А вот, – он протянул Ходасевичу папочку, – донесения по пианисту Ковригину и его грешкам. Как ты понимаешь, выносить документы из здания запрещено, но при мне посмотреть можешь. Даже можешь кое-что законспектировать. Но время, повторяю, прошлое – все сроки давности вышли, за это дело ты его никак не уцепишь.

«Да и цеплять не буду», – подумал Ходасевич, однако вслух произнес:

– Спасибо, Олег.

– А вот тебе, как ты просил, распечатка разговоров твоей пропавшей дамочки за последнюю неделю. Все ее мобильное общение. Когда она, говоришь, исчезла? В среду вечером?

– Так точно.

– Совпадает. Последний звонок на ее сотовый поступил в среду около девятнадцати часов. В дальнейшем телефон молчал. Эту распечатку ты можешь взять с собой – это секрет не наш, а мобильного оператора, которым он с нами обязан делиться. Мой парень тут тебе маленько помог: расписал на полях карандашиком пояснения, а то ты с непривычки не разберешься.

Ибрагимов протянул Валерию Петровичу бумажную зеленую папку без всяких опознавательных знаков. Тот открыл ее. Внутри оказалась компьютерная распечатка с пометками на полях, сделанными аккуратнейшим бисерным почерком.

– Спасибо тебе и твоему парню.

– Ну, все, Ходасевич. Рад был тебе помочь. Надеюсь, в следующий раз ты будешь помогать мне.

– Я с радостью. Не забывайте, что я еще жив и дееспособен.

Напоследок двое полковников снова обнялись.

***

Спустя десять минут Валерий Петрович вышел в Лубянский переулок. Глянул на часы. Следовало поторопиться на вокзал, чтобы поспеть на последнюю перед перерывом электричку. Но сначала надо позвонить Стасу – с чего его вдруг так разобрало.

Ходасевич набрал номер – «абонент не отвечает или находится вне зоны приема». Долго не думая, он позвонил его жене – та же самая петрушка. Наконец, полковник попытался соединиться с Ванечкой – и у юноши мобильник был недоступен. Тогда он набрал домашний Бартеневых – там, как и следовало ожидать, ответом ему стали длинные гудки.

Что ж, со Стасом или с кем-то из его семьи он сможет связаться и из Листвянки.

Валерий Петрович покинул залитую осенним солнцем, фырчащую автомобилями поверхность Белокаменной и спустился в метро.

***

Электричка, что следовала из города в область, была, не в пример утренней, совсем пустой.

Полковник устроился у окна по ходу движения с солнечной стороны – со всеми удобствами.

Через полчаса он уже будет на станции Листвянская.

Поезд тронулся. В отсек на шестерых, где выбрал место Ходасевич, больше никто не сел. Да и вообще в вагоне было человека четыре. Разместились все как можно дальше друг от друга.

Тогда полковник решил – чуть не впервые в жизни – изменить строгой привычке: работать с документами только в служебном кабинете или на конспиративной квартире, в крайнем случае – дома. Уж очень не терпелось посмотреть, кому звонила в свою последнюю неделю Алла Михайловна.

Валерий Петрович раскрыл папочку, полученную от Ибрагимова. Звонки за неделю уместились на одном листке компьютерной распечатки. Он состоял из столбцов цифр и географических названий :

27.09.2006 20:43:29 (Unk) – 8926164**** 3546170068753021 Московская область,

***кий р-н, Листвянская

28.09.2006 15:18:03 (Unk) – 8495377**** 3546170068753021 Московская область,

***кий р-н, Листвянская

28.09.2006 15:59:03 (Unk) – 8495456**** 3546170068753021 Московская область,

***кий р-н, Листвянская

28.09.2006 21:27: 22 (Unk) – 8926164**** 3546170068753021 Московская область,

***кий р-н, Листвянская

29.09. 2006 20:12:43 (Unk) 8926164**** 3546170068753021 Московская область,

***кий р-н, Листвянская

29.09.2006 21:15:29 (Unk) – 8926164**** 3546170068753021 Московская область,

***кий р-н, Листвянская

В системе полковник разобрался тут же и без всякого труда, почти не прибегая к тем пояснениям, что написал карандашиком подручный Ибрагимова.

Каждая строчка означала отдельный звонок абонента – в данном случае Аллы Михайловны. Первые цифры в строчке – дата. Затем, с точностью до секунды, время звонка. В скобках пояснение – входящий звонок был или исходящий.

Потом следовал номер абонента, с которым происходил разговор. Кроме того, имелось указание, где в момент звонка находился искомый телефон – сиречь, Алла Михайловна. Длинный ряд цифр перед географическим местоположением означал параметры соответствующей базовой станции, через которую шло соединение, о сем имелась аккуратная карандашная пометка неведомого оперативника.

Ходасевич немедленно заглянул в самую последнюю строчку в списке. Это был его метод. Он порой даже в детективе последнюю страницу прочитывал – когда не терпелось узнать, кто же убийца. Итак, конечная строчка распечатки гласила:

04.10.2006 19:15:14 8903581**** Московская область, *** р-н, Листвянская.

Ну и ну! Валерий Петрович почувствовал легкую испарину – словно тогда, в преддверии провала в Брюсселе.

Итак, по распечатке выходило, что в последний раз пропавшей женщине звонили в среду, за десять-пятнадцать минут до того момента, как она вышла из дома. Вышла навсегда и больше не вернулась. Но самое главное заключалось не в этом. Валерий Петрович пролистал свой блокнот, а потом еще раз сверил номер в распечатке.

Все сходилось. Номер 903581**** значился в его блокноте. По нему полковник звонил сегодня утром. И он принадлежал – трудно поверить…

Итак, последним человеком, звонившим исчезнувшей даме, оказался ее внук – Иван Бартенев!

После звонка юноши она немедленно убежала с дачи – столь стремительно, что даже не поставила в известность подругу Любочку, куда направляется. Исчезла – и больше не появлялась.

Куда он ее позвал? Куда выманил?

А, главное, почему никто – ни сам Ванечка, ни его родители – не сказал Ходасевичу об этом звонке?!

Что, черт побери, происходит?! Неужели к исчезновению родной бабушки может быть как-то причастен Ваня?!

Если Ванечка имеет отношение к исчезновению бабки – грош тогда цена полковнику резерва и как частному сыщику, и как психологу: не разглядел, не понял, не заподозрил!.. Или происходит нечто иное, странное?

Нет, надо успокоиться. И вернуться к последнему звонку Ванечки позже, уже с холодной головой.

Мимо по вагону вяло прошли несколько коробейников. Предлагали мороженое, DVD-диски, старые журналы, обложки для паспортов.

Валерий Петрович вернулся к началу списка.

Итак, среда позапрошлой недели. Двадцать седьмое сентября. Семь дней остается до исчезновения Аллы Михайловны… Первые несколько звонков не представляют никакого интереса. Или скажем осторожнее, кажется, не представляют никакого интереса. Все они произошли, когда абонент (сиречь Алла Михайловна) находился в Листвянке. Все они были – для пожилой женщины – входящими.

Валерий Петрович заглянул в блокнот, сверил номер. Ну, да, номер 8926164**** принадлежит Елене Бартеневой. Из шести звонков (сделанных со среды по пятницу) на мобильник Долининой три совершила ее дочь – ежедневно, примерно в одно и то же время, около двадцати одного часа – в среду, четверг и пятницу.

Было очень похоже на то, что дочь просто отбывает повинность: нужно узнать, как там, на даче, поживает престарелая маменька.

Еще один звонок от дочери в пятницу, около восьми вечера, оказался внеплановым – тоже легко объяснимо: женщины советовались, что купить, что привезти на выходные.

Два других разговора за период среда–пятница состоялись с городскими московскими абонентами. Один из этих номеров был известен Валерию Петровичу: не больше не меньше, домашний телефон его бывшей жены, Юлии Николаевны. Ну да, ничего удивительного: они ведь с Аллой подруги.

Второй звонок, поступивший из городской сети – тоже, наверное, от какой-нибудь старой знакомой Долининой. Почему-то так Валерию Петровичу показалось. Например, соседки. Хотя бы потому, что московский номер начинался с цифр 456. А эта АТС обслуживала Радужную и Полярную улицы.

Впрочем, надо будет узнать точно, кто звонил. Чтобы опять не строить на песке спешных выводов. И не попасть впросак, как, возможно, вышло с Ванечкой.

В субботу Алле Михайловне вообще никто не звонил. И она – тоже никому.

А вот в воскресенье, первого октября – восемь дней назад и за три дня до исчезновения Долининой, – имелся в списке звонок, который показался полковнику любопытным. Более чем любопытным.

01.10.06. 16:22:10 053 628 Московская область, ***кий р-н, Листвянская

Странен звонок был тем, что в распечатке не значился номер телефона, откуда звонили. Лишь какой-то странный набор цифр: 053 628.

Однако к ним, этим шести цифрам, имелась карандашная пометка незнакомого Ходасевичу оперативника:

«Телефон-автомат на станции метро „Белорусская“.

Итак, из автомата ей позвонили в воскресенье… А в понедельник Алла сорвалась и куда-то поехала из любимой Листвянки… Куда – не сказала даже верной наперснице Любе…

Интересно, это правда? Редко в наши времена кто-то кому-то звонит из автомата… Это сразу настораживает – тем более, такого опытного конспиратора, как Ходасевич.

Хотя… Ничего криминального в данном звонке запросто может и не быть. Ну, хотя бы такой вариант: давняя подруга Аллы – или даже, скажем, сердечный друг – приехал в столицу откуда-нибудь из Минска или, допустим, Варшавы. Сразу купил в кассе метро телефонную карту и тут же, с вокзала, звякнул на мобильник Алле Михайловне… И они договорились о свидании, и на следующий день, в понедельник, встретились…

Расклад понедельничных звонков версию явления давней подруги (или даже, скорее, старого друга!) вполне подтверждал:

02.10.06 11:35:12 053 628 Курский вокзал

02.10.06 14:22:10 8916252**** Полярная улица

02.10.06 15:03:15 8926222**** Радужная улица

Итак, в понедельник Долининой сперва опять позвонили из телефона-автомата: видимо, чтобы подтвердить встречу или, может, перенести ее. Из того же самого автомата. Алла Михайловна находилась при этом уже не в Листвянке, а в Москве, на Курском вокзале. А затем, видать, встреча состоялась. А чуть позже последовали два посторонних звонка – с неизвестных номеров. Они застали пожилую женщину в любопытных местах. Первый раз, в 14.22, – она находилась на улице Полярной. В двух шагах от ее столичной квартиры.

Второй, в 15.03, – последовал, когда объект пребывал в зоне действия «соты» на улице Радужной – причем к данному звонку имеется карандашная пометка неведомого оперативника: «Разговор шел из помещения».

Вот молодец парень! Все разобрал по косточкам! Все разъяснил неофиту (в мобильной слежке) Ходасевичу!

«Нет, надо ему в следующий раз, – решил полковник, – когда я в «доме два» окажусь, тоже принести какой-нибудь подарочек. Виски, конечно, дороговато будет – а вот бутылку коньяка, дагестанского или молдавского, – в самый раз!»

Итак, можно практически считать доказанным, что неделю назад, в понедельник, за два дня до того, как она бесследно пропала, Алла Михайловна побывала в своей квартире на Радужной улице.

Вот только не давала распечатка сотового оператора ответа: зачем она туда ездила? И еще – с кем?

Может, объясняется все прозаично: пенсию получить, жилье проверить, какие-то вещички забрать… А может, романтично: на короткое свидание со старым другом, вдруг приехавшим откуда-нибудь из Брянска или Могилева… (Кто сказал, что в семьдесят лет не бывает любви, в том числе плотской? Еще как бывает!) А может, это деловое свидание: получить, скажем, посылочку от троюродной сестры из Смоленска, а потом заехать домой… И еще – кое-что там, дома, спрятать?.. Да, фантазировать над распечаткой можно сколько угодно… Однако о маршрутах абонента она давала полное представление. Обо всех, кроме самого последнего…

Электричка покинула индустриальные пригороды и въехала в подобие леса. Осеннее солнце разыгралось вовсю – настоящее бабье лето. Деревья блистали желтым, хмурились темные ели – и все это сочетание за окном: голубого неба, сверкающего светила, желтых и зеленых дерев было необыкновенно красивым…

А вот и станция Листвянская. Полковник выгрузился из поезда. Электричка улетела дальше, к Петушкам. На пустынной платформе никого не было. Пара кавказцев в оранжевых жилетах ковырялись на рельсах.

Валерий Петрович остановился и еще раз позвонил Стасу. Тот же ответ: «временно недоступен…» Затем набрал номер его супруги. И она оказалась недоступна. Наконец, вызвал Ивана.

С юношей ему надо срочно встретиться и поговорить. Выяснить все подробности того звонка в среду – последнего звонка Аллы Михайловны. Но у студента номер также был заблокирован.

Что ж, Ходасевич отправился домой – то бишь на участок к Долининой. Шел по асфальтированной Советской, чтоб лишний раз не пачкать туфли. Солнце взялось пригревать так, что Валерий Петрович снял куртку и перекинул ее через руку.

По обе стороны главной улицы Листвянки, за разной высоты заборами, возвышались разномастные дома. Благодушно щурясь, Ходасевич посматривал на них – ни дать ни взять отставник на отдыхе…

А когда он уже подошел к калитке Аллы Михайловны, вдруг раздался телефонный звонок. Валерий Петрович ответил, и после краткого разговора все его благодушие как рукой сняло.

Он мгновенно обратился в деятельного и резкого человека. Даже его изрядный вес как-то сразу стал незаметен. Валерий Петрович развернулся и рванул назад, к Советской, – по главной улице частенько проскакивали местные такси или частники.

Он очень спешил.

***

Они встретились с Леной и Стасом через полчаса у невзрачного здания на окраине ближайшего райцентра – города ***.

Лицо Лены было заплаканно. Стас выглядел потрясенным, но старался держаться по-мужски. И сам – и супругу поддерживать. В том числе, в буквальном смысле слова, – за локоток.

– Ее вчера нашли… Ребята какие-то… – начала Елена и судорожно вздохнула. – Врач сказал, она там долго пролежала… Дней пять…

Полковник поклонился.

– Приношу вам, Елена, и вам, Стас, свои самые искренние соболезнования.

Стас сдержанно кивнул.

– Никаких следов насилия, – подхватил он рассказ супруги. – Никаких. Впрочем, мне сказали, будет обязательно вскрытие… Но Алла Михайловна почему-то там лежит в одной футболке…

Лена всхлипнула.

Стас продолжал:

– А самое странное – я тут с врачом разговорился, и он мне рассказал – что Аллу Михайловну нашли километрах в десяти от нашего дома, – услышав последние слова, Елена бросила на супруга хмурый взгляд, и тот поправился: – Я имею в виду – от тещиного дома в Листвянке. В лесу.

– Мне очень жаль, – только и мог вымолвить Ходасевич.

– Спасибо вам за ваши старания, – обратился к нему Стас.

Он сейчас, в минуту душевных испытаний, держался очень сдержанно и благородно, и Валерий Петрович даже слегка изумился случившейся с ним метаморфозе. Его уважение к дотоле практически безответному зятю Аллы Михайловны возросло.

– Мы с вашим расследованием, полковник, – продолжал Стас, – как видно, опоздали… Раз говорят, что Алла Михайловна мертва уже дней пять… Это значит, смерть случилась в тот же день, как она пропала… Или, в крайнем случае, в четверг… А мы у вас впервые появились только в пятницу…

Елена опять всхлипнула.

– Однако, – внушительно заявил ее супруг, – это не значит, что мы вас увольняем. Мы бы хотели, Валерий Петрович, чтобы вы продолжали работать на нас. И выяснили: кто повинен в смерти Аллы Михайловны. Кто ее туда, в лес, заманил, и что с ней случилось. Это наше с супругой солидарное мнение.

Ходасевич покачал головой.

– Думаю, расследованием все равно займется милиция…

– Милиция!.. – презрительно воскликнула Елена.

– И, вполне возможно, – сказал полковник, – следствие по данному делу будет долгим и сложным. Да и не могу я, как частное лицо, в него вмешиваться.

Стас с Еленой переглянулись.

Удивительно, но в момент стресса, в час испытаний, супруги Бартеневы, столь разные и разобщенные в обычной жизни, вдруг словно объединились. Теперь казалось, что они умеют понимать друг друга не то что с полуслова – с полувзгляда.

– Тем не менее, – озвучила Елена решение, очевидно, принятое совместно с супругом, – мы бы хотели, чтобы вы, Валерий Петрович, продолжили свою работу и дальше…

– Если можно, на прежних условиях, – подхватил Стас. – Все расходы – за наш счет. И сто тысяч рублей единовременного вознаграждения по завершении расследования.

Ходасевич, признаться, ждал чего-то подобного. К тому же предложение Бартеневых совпадало с его желаниями. Он хотел выяснить, кто и за что убил Аллу Михайловну. За три дня в Листвянке он столько узнал о ней, что она стала для него почти родной. И если кто-то был повинен в ее гибели, он хотел бы найти этого человека. Найти – и наказать.

А если это внук погибшей? Сын заказчиков?

Впрочем, причастность Ивана – пока всего лишь рабочая версия. Не больше и не меньше.

Поэтому, особо не раздумывая и не набивая себе цену, Валерий Петрович ответил просто:

– Я готов.

Зять и дочь погибшей снова переглянулись. Они обрадовались решению полковника, хотя и ждали, что он согласится.

– Раз я продолжаю дело, – заявил полковник, – мне нужно срочно встретиться с вашим сыном.

– Господи, он-то при чем? – нахмурился Стас.

– Потом я вам все объясню. Но Иван нужен мне. Срочно. Его мобильник не отвечает. Свяжитесь с ним.

Елена – уже давно было замечено, что она подпала под влияние полковника и беспрекословно выполняла его просьбы, – немедленно достала из сумочки сотовый и набрала чей-то номер.

Пока суд да дело, Стас – неожиданно после трагедии ставший гораздо более открытым и говорливым – вполголоса рассказал Валерию Петровичу:

– Лене позвонили сегодня часов в десять на работу – попросили прибыть на опознание… Она немедленно набрала мой номер… По пути сюда я позвонил вам – но вы, к сожалению, отказались со мной говорить. А потом нас допрашивали, затем началась процедура опознания… И почему это морги, – он кивнул в сторону здания, рядом с которым они продолжали стоять, – всегда выглядят так ужасно?..

– Следователь, кому поручено дело, на опознании присутствовал?

– Присутствовала. Это женщина. Зовут ее Анжелика Иванна.

– Не знаете, она еще здесь?

– Да, по-моему, пока не выходила… Я на всякий случай ее телефончик записал… Он вам нужен?

– Естественно.

Полковник переписал в свой блокнот телефон следователя.

Супруга Стаса тем временем дозвонилась до какого-то Федора, добилась, чтобы трубку передали сыну, а потом стала рассказывать Ванечке со слезами на глазах, что его бабушки больше нет. Ни на какие вопросы сына – как, почему – она не ответила. Сказала, дома поговорим.

– И еще – тебя срочно хочет видеть полковник, – заявила Лена в конце разговора – и немедленно передала трубку Валерию Петровичу.

– Ваня, я выражаю тебе глубокие соболезнования, – сказал Ходасевич, когда получил мобильник.

– Спасибо, – отозвался вежливый мальчик.

– Ваня, я должен тебя срочно увидеть. Бросай, пожалуйста, свои занятия – у тебя сегодня есть достаточно уважительная причина – и срочно приезжай в Листвянку. Я пока нахожусь в райцентре – но скоро вернусь туда. Как с тобой поддерживать связь?

– Я телефон дома забыл. Но я приеду. Часа через два. Если что, подожду вас.

– О’кей.

– Давайте уедем отсюда, – даже не дожидаясь конца разговора полковника с сыном, сказала Елена и зябко передернулась, оглянувшись на зданьице морга.

– Да, да, Леночка, сейчас поедем, – откликнулся неожиданно ставший ласковым Стас и издалека щелкнул сигнализацией своего «Лансера».

– Похоронами заниматься все равно еще нельзя, – промолвила Лена. – Пока даже вскрытия не было. Ты отвезешь меня обратно на работу? – обратилась она к мужу.

– Естественно.

– А вас, Валерий Петрович, куда-нибудь подвезти?

– Нет.

– Вы остаетесь здесь?

– Да, думаю, у меня еще будут тут дела.

– Хорошо; в таком случае до встречи, держите нас в курсе дел.

Супруги Бартеневы забрались в машину, захлопнули дверцы. «Лансер» не спеша тронулся в направлении улицы.

От внимания Валерия Петровича не ускользнуло, что, несмотря на трагичнейшее известие, оба они выглядели и вели себя так, словно у них камень с сердца упал.

Что ж, это легко объяснимо: даже ужасный конец все-таки легче, чем тягостная неизвестность.

Ходасевич закурил. Ему обязательно нужно было поговорить со следовательшей.

Он не готовился мысленно для разговора с ней. Он знал, что и без того сумеет подойти к ней и выудить из нее нужную информацию. Оставалось только решить: пойти поискать ее внутрь морга, подождать здесь – или явиться позже в прокуратуру?

Тут из оцинкованных дверей выскочила женщина лет тридцати пяти. Несмотря на мрачнейший характер заведения, на лице ее блистала улыбка. Она весело крикнула кому-то внутрь помещения: «Там и увидимся!» – и захлопнула дверь в обитель смерти.

– Анжелика Ивановна? – вежливо обратился к ней полковник.

Лицо следователя мгновенно нахмурилось.

– А вы кто такой?

Она одним взглядом оценила полковника: старик, конечно, да к тому же толстяк – однако весьма импозантный. Модные коричневые мокасины, брюки со стрелками, наглаженными до острия бритвы, приветливый, но цепкий взгляд.

– Полковник ФСБ, – представился частный сыщик. – Валерий Петрович Ходасевич.

Выражение лица Анжелики Ивановны мгновенно сменилось на настороженное.

– Что вы хотели?

Она была бы хороша собой – если бы ее приодеть в модную одежду, сделать ей причесочку и профессиональный макияж. Волосы ее были коротко острижены (наверное, чтоб быстрей мыть голову и причесываться), на ногах – видавшие виды сапоги почти без каблуков, а поверх них – джинсы. Все до ужаса утилитарно. Портрет вечно занятой российской молодухи. Маникюра нет, но на безымянном пальце горит толстое обручальное кольцо – значит, помимо кучи забот на работе, на ее плечах еще и муж. И, возможно, дети. Поэтому времени у нее вечно нет. И, вероятно, элегантного мужского внимания – без грубых намеков в сторону койки – тоже явно не хватает.

– Я здесь как частное лицо, – мягко промолвил Ходасевич. – Семья Бартеневых – которые сейчас труп своей матери опознавали – попросили меня помочь им. Жаль, я на опознание опоздал.

– Вы близко знали покойную? – живо поинтересовалась следователь.

– Да, – горестно кивнул Валерий Петрович, и ведь почти не соврал: столько, сколько он за последние три дня узнал об Алле Михайловне, не всякому любовнику – а то и мужу – становится известно.

– Сочувствую вам, – сказала Анжелика Ивановна.

Деловой походкой она двигалась в сторону улицы, и словно бы незаметно получилось, что полковник сопровождает ее.

– Ее убили? – с оттенком горечи поинтересовался Ходасевич.

– Понятия не имею. Не знаю. Я назначила судмедэкспертизу и экспертизу одежды.

– Где ее нашли?

– Вчера, ближе к вечеру, в милицию позвонили какие-то молодые люди. Тело находилось на Лосином Острове.

– Странно, – задумчиво протянул Ходасевич. – Погода хорошая, в лесу за последние пять дней наверняка бродило много народу. Почему нашли только сейчас? Тело что, замаскировали?

– Можно сказать, что так.

Они вышли на улицу.

Порыкивали грузовики, пели троллейбусы, проносились легковушки. Настоящий город – но все равно темп жизни намного спокойнее, чем в расположенной в пятнадцати километрах к западу Москве.

– Я вообще-то иду в прокуратуру, – сообщила следователь.

– Я провожу вас, – утвердительным тоном – тоном, которому трудно возражать, ответствовал полковник. И добавил, весьма искренне: – Давненько мне не приходилось провожать столь очаровательную особу.

Женщина вспыхнула от такого комплимента.

– Время обеденное, – продолжал Ходасевич, – может, мы выпьем с вами где-нибудь по чашечке кофе? Я угощаю.

– Нет-нет, – поспешно отказалась следователь. – У меня полно дел, в конторе уже ждут свидетели.

– Да-а… – сочувственно протянул полковник. – Работы у вас невпроворот… А тут вам всучили еще один висяк…

– Да уж!

– Неужели нет никаких следов насилия на теле Аллы Михайловны? – аккуратно вернул Ходасевич разговор в интересующее его русло.

– Визуально – никаких. А там – как вскрытие покажет.

– Вы говорили, труп в лесу замаскировали? Интересно, каким образом?.. Ведь при маскировке должны остаться следы тех людей, кто маскировал.

– А вот не осталось.

– Как же так получилось?

– Да потому что замаскировали труп чрезвычайно хитро. Вы вообще-то в Лосином Острове бывали?

– Ну я же не лось, – усмехнулся Ходасевич.

Женщина тоже улыбнулась, но тут же сказала:

– И напрасно! Чудесные места. Мы там с детьми часто гуляем, зимой на лыжах ходим.

– С детьми… Множественное число… Значит, у вас детей двое?

– Угу. Пять лет и семь. Мальчик и девочка. Этим летом вот научила их на велосипедах кататься. Теперь надо еще на хорошие велики накопить – будем на будущий год по лесу гонять.

– Вы просто героиня, – искренне восхитился Ходасевич. – Расследуете, учите детей, на велосипеды копите…

– Ага, мне давно пора звезду вешать – только ведь не ценит никто!

– Оценят, – внушительно, словно мог иметь отношение к будущей ее награде, проговорил полковник. И не менее весомо добавил: – Успех и деньги приходят всегда – правда, порой несколько позже, чем того хочешь. И заслуживаешь.

Она впечатлилась тирадой полковника, однако вздохнула:

– Вашими бы устами…

Ходасевич снова вернул мяч разговора на поле убийства – кто его знает, сколько у них еще времени, чтобы до прокуратуры дойти. В райцентре *** все близко.

– Вы, что же, Анжелика Ивановна, место преступления не осматривали?

– Еще как осматривала!

– И не нашли никаких следов?

– Так ведь преступник – или преступники – чрезвычайно хитрыми оказались… Я почему начала про Лосиный Остров?.. Там ведь не просто лес – а лес огромный… И в нем много всего… И какие-то деревни, незаконно (а, может, законно) построенные; и вышки сотовой связи; и линии электропередачи… И заброшенный карьер – в нем летом купаются… И коттеджи даже как-то ухитряются строить… И еще – там пролегает длиннющий водоканал. Он, кажется, Москву водой снабжает – а тянется через весь Лосиный Остров. А потом, в обе стороны, еще дальше, аж до Клязьминского водохранилища… А вдоль канала – автомобильная дорога проходит. Дорога эта типа спецтрассы. Тщательно охраняется. На въезде – милицейский пост, на выезде – тоже. И еще посередке, по-моему, пара постов. Разумеется, всем подряд по дороге ездить не разрешают – только по пропускам.

– Или как с ментами договоришься… – вполголоса добавил Ходасевич.

– Не знаю, возможно, за руку я никого не ловила… Так вот, эта трасса, ведущая вдоль канала, пересекает, в том числе, всяческие ручейки и речушки… И тело вашей, хм, знакомой нашли под дорогой – в одной из водоотводных труб…

– Вот как… – вздохнул полковник.

– Весной, в паводок, там воды, наверно, много. Сейчас – по щиколотку. Вот в этой трубе тело гражданки Долининой и находилось. И вокруг него ровным счетом никаких следов. Если что и было, ручеек смыл.

Валерий Петрович задумчиво проговорил:

– Значит, преступники очень хорошо знают местность. И ориентируются на ней. И еще – как-то они проникли на спецтрассу. Да, и очень важно… Они почему-то не побоялись везти тело через пару кордонов милиции…

– Ну, да – если труп привезли на место обнаружения преступники. А если – нет?

– Как это?

– А вот так!.. Видимых следов насилия на теле гражданки Долининой не обнаружено. Может, это она сама пошла гулять пешочком по лесу, заблудилась, устала, залезла в трубу – допустим, дождик переждать, а тут у нее – хлоп! – инфаркт или инсульт. Это вскрытие покажет. Если причина смерти ненасильственная, тогда – ха! – закрываем дело за отсутствием состава преступления.

– А скажите, далеко ли место происшествия от Листвянки?

Женщина вздохнула.

– Я уже по карте смотрела. Далековато. Километров двенадцать по прямой получается.

– Ого! Ничего себе прогулочка!

– Да, – следовательница помрачнела, – в этом смысле не совсем складывается… Но, может, она часть пути на автобусе проделала? Или на маршрутке? Допустим, от Листвянки до К***ва?

– Вы уже допросили родственников потерпевшей?

– Естественно.

– А они вам сказали, что она вышла из дома – спонтанно, неожиданно, уже под вечер?.. Часов около семи, когда темнело… Право же, совсем неподходящее время для прогулок по Лосиному Острову…

– Да, не очень вяжется, – мотнула головой следователь. – Но все равно, согласитесь: многое теперь в руках судмедэкспертов. Как они скажут, так и действовать будем. Эх, хоть бы ненасильственная!.. – по-детски непосредственно воскликнула Анжелика. – А то, если возбуждать дело, при подобных обстоятельствах будет гарантированный висяк.

– Обращайтесь за помощью ко мне. Повторяю, я очень хорошо успел узнать покойную, а также определенные обстоятельства, сопутствующие ее исчезновению.

– Спасибо, конечно, но лучше бы ее кондратий хватил… Ой, извините… Ну, вот мы и пришли. Прокуратура там, за углом. Дальше меня провожать не надо – а то, знаете… Увидит кто… Разговоры еще пойдут…

Ходасевич тонко улыбнулся:

– Ну, сплетни только украшают репутацию красивой женщины.

Анжелика прямо аж стойку сделала при слове «красивая» – не баловали ее, видно комплиментами, ох, не баловали.

А тут Валерий Петрович еще ее руку взял, коснулся губами.

Она вся вспыхнула и зарделась.

– Ну что вы…

Ходасевич намеренно разрушил очарование почти интимного момента деловым вопросом:

– Скажите, Анжелика Ивановна, а вы фототаблицы на месте преступления делали?

– А как же!.. Только я пока еще протокол осмотра оформить не успела…

– Жаль. А то я хотел посмотреть снимки с места происшествия – может, увидел бы чего свежим, незамыленным взглядом? У меня, знаете ли, стаж оперативной работы – около тридцати лет…

– Так давайте я вам их покажу!.. Они у меня с собой, в телефоне. Я на всякий случай снимала – мало ли, вдруг эксперт пленку запорет, бывали такие случаи – ему ж все никак на цифровик не расщедрятся…

– Показывайте, – распорядился Ходасевич.

– Прямо здесь, на улице?

– Почему нет? Вот лавочка. Сядем. Для прохожих мизансцена будет выглядеть очень мирно: дочка показывает престарелому папаше фотографии внуков.

– Ох, меня же в прокуратуре свидетели ждут… Ну, ладно – только из уважения к вашим сединам, – Анжелика озорно улыбнулась, – папаша…

– Скорее уж не к сединам, – усмехнулся Ходасевич, – а к лысинам… Ну, давайте, показывайте…

Первая фотография была сделана общим планом: женщина лежит на спине в воде, руки и ноги у нее, очевидно, закостенели. Одета Алла Михайловна в одну майку, брюки и кроссовки.

– А где другая одежда? – поинтересовался полковник.

– В том-то и дело, что нет… Мы все вокруг осмотрели…

– А документы при ней были? Сотовый телефон?

Следовательница покачала головой:

– Да тоже нет…

– А вы говорите: ей просто внезапно стало плохо. Не шла же она туда, в глубь леса, в одной майке… Да еще ночью…

– Да я и сама думаю, что, скорее всего, все-таки насильственное преступление…

– Не хочу вас расстраивать, но, по-моему, вы правильно думаете… А еще фото есть?

Она перещелкнула мобильником.

На дисплее появился крупный план: застывшее лицо Аллы Михайловны. Плечи, обтянутые желтой маечкой. Дрябловатые предплечья.

Жизнь давно ушла из этого тела.

Значит, когда Ходасевич впервые в жизни ехал в Листвянку, она уже была мертва.

– А это что у нее – там, на предплечье? Можно увеличить?

– Пожалуйста.

– Смотрите, Анжелочка: а ведь это след. То ли от укуса, то ли от укола. И никакого синяка, красноты вокруг… Не успели образоваться гематомочки… Значит, этот укол-укус сделан непосредственно перед смертью?

– А она по жизни принимала какие-то медицинские препараты?

– Не знаю. Спрошу у родственников – доложу вам, Анжела.

– А у вас, товарищ полковник, есть какие-нибудь версии ее смерти?

– Пока – ни единой, – абсолютно откровенно ответил Ходасевич. – Но если только вдруг на моем горизонте появится подозреваемый – я непременно позвоню вам. И еще: у меня есть основания полагать, что эта смерть – не единственное насильственное преступление, произошедшее в Листвянке за последнее время.

– Вот как?

– Да. Бесследно исчез – и пока не найден – таджикский мальчик, гастарбайтер. Он проживал в соседнем с Долининой доме.

– Вот как?! В милицию заявили?

– Насколько я понимаю, нет. Ладно, бегите, Анжелочка, вас свидетели ждут. Я завтра позвоню вам.

– Что ж… – они поднялись с лавочки. Анжелика кивнула – хотя вообще-то ей ужасно хотелось протянуть холеному мужчине руку, чтобы он ее снова поцеловал, но она решила, что такая навязчивость – это уж слишком. – Мне приятно было с вами познакомиться.

– Мне тоже. Мы обязательно еще встретимся.

Следователь развернулась и быстро пошла в сторону здания районной прокуратуры. На ходу глянула на часы, досадливо покачала головой и прибавила шаг.

Ходасевич вздохнул и поплелся к обочине. Доехать до Листвянки на такси – всего сто рублей, а там его уже, наверно, ждет внук убитой – Иван.

«Интересно, что мне делать, – подумал Ходасевич, – если окажется, что этот приятный юноша причастен к смерти своей бабушки?.. А ведь если Иван в самом деле замешан, он ко мне, пожалуй, в Листвянку-то и не приедет… Все-таки не Раскольников, воля у парнишки не такая, как у достоевского убивца – чтобы к Порфирию Порфирьевичу да на допросы являться… Еще рванет куда-нибудь, в бега ударится… Да нет, не мог я в нем ошибиться… Или этот пацан – гений притворства… Но зачем же он в тот день звонил бабушке? А главное – почему ни мне, ни родителям ни слова о том не сказал?..»

Такси-«шестерка» с длинной антенной на крыше охотно тормознуло у вытянутой руки Ходасевича.

Глава 11

«Всякое расследование должно вестись по плану, – думал Валерий Петрович, трясясь в такси по направлению к Листвянке. – И какой же, спрашивается, у меня план теперь – за исключением того, что надо, кровь из носу, допросить внучка погибшей?»

Такси неспешно тянулось по дороге районного значения, в обозе «КамАЗов» и длинномерных фур – загородное строительство в Подмосковье процветало как никогда.

«Еще надо уделить внимание таджикскому мальчику Бури. Бедняжка Алла исчезла (и была убита) в среду – а малыш, сосед, пропал в пятницу… Странное совпадение для столь крохотной Листвянки, для соседей по тупичку Чапаева… Что их связывало между собой?.. Почему он исчез через два дня после нее?.. Она что-то ему сказала? Он что-то знал, видел? Его убрали как нежелательного свидетеля?.. И еще: конечно, никакая следователь Анжелика, да и местная милиция, никакого Бури искать не будут…»

Такси остановилось в очереди у переезда. Просвистела московская электричка.

«И еще мне надо продолжать работать со свидетелями. Как там говорил наш любимый актер в знаменитейшем фильме? Обязательно, говорил он, кто-нибудь что-нибудь видел, слышал, помнит…»

Мысли вдруг сделали странный вираж. Вспомнился конец семидесятых – случайная встреча в Одессе, в «Гамбринусе», с режиссером «Место встречи…». (Творческая интеллигенция в те времена уважительно относилась к работникам ходасевичевского профиля…) Стас тогда все жаловался: «Вот, снимаю здесь многосерийное кино для телевидения… Сценарий – дерьмо, мы его на ходу переписываем… Володька мне с диалогами помогает – когда не пьет, конечно. Но ведь, сволочь, пьет!.. А в запой уходит – съемки, г…к, срывает!..»

И кто бы мог подумать: из такого творческого сора вырос чуть ли не лучший российский сериал…

Вот оно, искусство – едва ли не единственный род человеческой деятельности, в котором из негодных компонентов можно получить прекрасный результат… Так сказать, из дерьма – конфетку… Ни в науке, ни в технике, ни в разведке из неудачных составляющих ничего красивого никогда не выйдет… А в искусстве, особенно в кино, – время от времени случается… Как с малобюджетным фильмом «Касабланка» – лучшим в истории кино – получилось…

Переезд открылся, они миновали станционную площадь.

Маршрутки ждали пассажиров, а пассажиры – автобусов. Ларьки торговали пивом, жареными курами и свежим творогом.

Через минуту свернули на ставшую почти родной Советскую.

Полковник самокритично подумал: «Да, по части опроса свидетелей я явно недорабатываю… Прямо-таки повязала меня разговорами о своем житье-бытье (в том числе интимном) Любочка… Да и с пианистом я слишком долго чикался… Зато мало охваченными остались соседи напротив – Жучков и его лакей Миша… А с соседом Марушкиным и его подругой Олей я и вовсе не поговорил – а ведь они живут на углу Советской и Чапаева, оттуда хороший обзор… И те бомжи, что сегодня утром так уверенно вышли из заброшенного дома напротив?.. Тоже надо установить с ними контакт… Ведь, помнится, при первом осмотре улицы Чапаева мне показалось, что именно из разрушенного здания просматривается Советская… Значит, и к лицам без определенного места жительства придется в гости наведаться – лучше сегодня же…»

Такси пронеслось по Советской, скрипя тормозами перед каждым лежачим полицейским.

В отличие от первого сегодняшнего возвращения домой – пешком с электрички – полковник больше не любовался расстилавшимися за окном красотами осеннего дачного дня, а был весь погружен в свои мысли.

Попросил тормознуть на углу с улицей Чапаева.

– Двести рубликов с вас! – весело провозгласил извозчик.

Не торгуясь, Валерий Петрович рассчитался. В конце концов, траты ему должны скомпенсировать клиенты.

Он глянул на часы. Половина третьего.

Вот никак не может понять его бывшая жена – и плохо понимает падчерица Татьяна: если вставать (как он) рано, то успеваешь очень многое сделать – и день кажется длинным-длинным…

Ходасевич отпер калитку и прошагал по участку. Кажется, из-за соседнего забора за ним внимательнейше следили глаза изнемогающей от любопытства Любочки – только ее сейчас не хватало с расспросами! Даже не поворачивая головы к соседскому забору, Валерий Петрович проследовал в дом.

А ведь давно подошло – и минуло! – время обеда. О сем свидетельствовало непрекращающееся подсасывание в желудке.

В доме Ходасевич первым делом раскрыл холодильник.

В кастрюле остался борщ, на второе – жареная рыба, на третье – черносмородиновый морс. Лена Бартенева в субботу постаралась. Валерий Петрович достал посудины, угнездил борщ греться на плиту.

И тут от входа раздался скрип двери, а затем – шаги по веранде.

Пожалуй, только один человек на свете мог войти сюда столь бесцеремонно. Полковник резко распахнул дверь на террасу. Перед ним застыл Ванечка.

Он все-таки приехал. Значит, либо ни в чем не виновен – либо явно переоценивает свои силы. Намеревается выйти сухим из воды после допроса Ходасевича.

– О, привет, Иван! – радушно бросил ему Валерий Петрович.

– Здрассь… – выдавил юноша.

– Голодный?

– А если да – то что?

– Тогда я разогрею на твою долю и покормлю тебя обедом.

– О, кул!.. Зачем вы меня вызвали?

– Не люблю говорить о делах за едой. А еще пуще – до еды.

Студент дернул плечами:

– О’кей.

И лишь когда они съели первое – второе – третье и полковник заставил молодого человека составить тарелки-чашки в раковину, а сам покурил на террасе, начался разговор по делу.

– Когда ты в последний раз звонил бабушке? – спросил студента Ходасевич.

– Я? Бабушке? Да я ей вообще никогда не звонил.

– То есть вы с ней вообще не общались?

– Да нет, она всегда сама мне звонила, а когда я сюда приезжал, мы лично общались… Почему вы спрашиваете?

– А потому. Потому что вопросы здесь задаю я.

– Значит, я, типа, попал под подозрение?

Ходасевич тяжело уставился в переносицу юнцу.

– Попал.

– И вы меня теперь допрашиваете?

При этом вопросе голос Вани прозвучал гораздо менее уверенно.

– Да, допрашиваю, – по-прежнему твердо глядя на внучка, сказал полковник.

– Кул, – откликнулся молодой человек, однако несмотря на столь оптимистичное восклицание, голос его совсем упал и даже чуть не дал петуха.

– Итак, повторяю свой вопрос. Когда ты последний раз звонил бабушке?

– А я вам второй раз отвечаю, – попытался петушиться студент. – Не знаю, не помню. Звонил – давно…

– Так. А в среду, когда она пропала, ты ей звонил?

– Нет.

– Ты уверен?

– Да! Точно не звонил!

– У меня есть другие данные.

– Какие еще данные?

– Что ты ей звонил. В день ее смерти. За пять минут до того, как она вышла – последний раз в жизни вышла отсюда, из своего дома.

– Магит-тха! – вдруг выкрикнул Ванечка непонятное и схватился руками за голову. Покачал башкой из стороны в сторону, а потом застучал кулаками по столу.

– Так вот оно что!.. – эмоционально воскликнул он. – Ну ни фига ж себе!.. Нет! Не может быть!.. Но тогда?.. Что все это значит?..

Ходасевич переждал эмоциональный выплеск юноши – довольно искренний, надо признать – и снова спросил, изображая из себя зануду-дознавателя:

– Итак: зачем ты звонил бабушке в среду?

– Да не звонил я! – выкрикнул молодой человек. – Я вам правду говорю: не звонил! Дело, знаете, в чем?.. У меня телефон в среду украли!.. Ну, ни фига себе! Так вот они, значит, зачем это сделали!..

– Кто – они?

– Те, кто бабушку убил – они, значит, и телефон у меня украли!

– Пожалуйста, подробнее: когда твой телефон украли? Где? При каких обстоятельствах? И, самое главное: когда ты заявил в сотовую компанию о его пропаже?

– Заявил? Заявил я только в четверг, с утра.

– А когда заметил исчезновение?

– Я обнаружил, что телефона нет, уже вечером. В среду вечером.

– Когда конкретно?

– Часов в девять.

– А когда ты последний раз им пользовался?

– Последний раз? Звонил я еще днем, в институте. Эсэмэски на экономике посылал. А тогда, вечером, подумал: а вдруг я его в аудитории забыл? Со мной такое один раз было. И самое интересное, тогда мне его вернули.

– Неужели такое бескорыстие нынче случается?

– Представьте себе. Если нашедший – сильно честный. Или телефон – беспонтовый. А у меня как раз беспонтовый. Старая рухлядь – «Сименс МЕ 45». С таким сейчас уже ходить неудобно. Было неудобно, – поправился юноша. – Ну, я тогда, вечером в среду, и подумал: может, кто его нашел, да на вахту и отдал. В тот раз мне через вахтера мою трубу вернули…

– А на сей раз?

– В четверг утром я пришел в универ – фиг вам! Нету мобильника. Ну, я тогда и позвонил в сотовую компанию, заблокировал «симку»…

Голос молодого человека звучал твердо, и рассказ был очень похож на правду, но все равно Ходасевич сказал:

– Я проверю твои слова. Причем прямо сейчас.

– Воша ваша.

– Чего?

– Воля ваша, говорю.

– Никуда не уходи.

Валерий Петрович достал свой сотовый и набрал номер полковника Ибрагимова. Оказалось, занято.

А юноша тем временем наступательно забухтел:

– Вы что, не понимаете, какая хрень получается? Кто мой мобильник скоммуниздил – тот и бабушку мою убил! Они специально телефон выкрали, чтобы ее из дому выманить! Типа, моим звонком! Типа, это я ей звоню!..

– Теория заговора, – буркнул Ходасевич.

А тут и номер Ибрагимова освободился.

– Олежек, – искательно сказал Валерий Петрович в трубку, – это снова тебя Ходасевич травмирует.

Слава богу, куратор опять оказался в благодушном состоянии духа.

– Что, хочешь узнать, понравилось ли мне виски? – усмехнулся он. – Так я на службе не пью. Бутылка твоя ждет своего звездного часа.

– Хочу сообщить, что дело об исчезновении человека трансформировалось в убийство. Вчера нашли труп той женщины, которую я разыскивал. В лесу, на Лосином Острове, километрах в двенадцати от ее дачи.

– Сочувствую тебе, Петрович. Умеешь ты даже на пенсии вляпаться в разные неприятности. Что, будешь убийц теперь разыскивать?

– Ты же меня, Олег Николаич, знаешь. Не люблю ничего бросать на полпути.

– Зачем звонишь? Что-то от меня опять надо? Сразу предупреждаю: одним вискарем ты теперь не отделаешься.

– Тогда с меня обед причитается в хорошем местечке. И тому парню, что делал заметки в распечатке, я бутылку точно подарю.

– Говори, – вздохнул Ибрагимов.

– Просьба простая, но, если можно, выполни ее срочно.

– Записываю.

– Нужно пробить один из тех номеров, что проходил в твоей распечатке. А именно: 903-581-91-**. С данного номера убитой звонили как раз в среду около семи вечера, перед ее исчезновением. Можно проверить: откуда сделали тот звонок? И еще: пусть посмотрят все другие звонки с этого номера за среду и четверг. И в какое время этот номер заблокировали по просьбе абонента.

– Скоро мой отдел только на тебя работать будет, – проворчал Ибрагимов. – Ладно, сейчас попрошу старлея. У него, кажется, среди сотовиков хорошие личные контакты наладились. Если он сможет тебе помочь без письменного запроса, прямо по телефону – я тогда перезвоню. А нет – сам понимаешь, придется ему оформлять запрос, а значит – ждать.

– Очень тебе признателен, дорогой Олег! – с чувством проговорил Ходасевич.

Он положил трубку.

– А вы умный человек, – вдруг сказал Иван, напряженно вслушивавшийся в разговор.

– Спасибо за комплимент, – усмехнулся полковник.

– Наверно, это хорошо, что вы меня проверяете. Я сказал вам правду – но вы, когда меня проверите, будете уж точно уверены во всем. И, главное, во мне.

Возразить было нечего. Внучек вел себя очень спокойно. Совсем не похоже, что он в чем-то замешан.

А юноша продолжал разглагольствовать:

– А что, неужели каждый человек с мобильником, типа, под колпаком ходит? Во прикол… И все про него узнать можно? Это круто!..

– Как видишь, – пожал плечами Ходасевич.

Он взял сигарету и отправился на крыльцо покурить.

Странно, что до сих пор к нему не явилась скучающая и любопытствующая художница. Интересно, она-то знает о кончине своей подруги? Сочла ли нужным сообщить ей о ее смерти Лена Бартенева?

Но, вглядевшись в дом-мастерскую соседки, Валерий Петрович вдруг понял, что он пуст. И на участке Любочки не видно – невзирая на погожий осенний денек. И дом заперт. Наверно, художница куда-то отправилась. Ну, и слава богу. Мешаться под ногами не будет.

Ходасевич задумался: что ему делать сейчас? Посетить заброшенный дом, где гнездятся бомжи? Еще раз поговорить с отцом Бури? Наведаться к Марушкиным? Пройтись по Советской – стучась во все калитки подряд? А что прикажете думать про похищение Ванечкиного телефона – ведь он, кажется, не врет?

На крыльцо выполз Иванушка.

– Ну, что? – спросил он. – Вы с меня, типа, взяли подписку о невыезде? Или я, пока не арестован, могу тут на велике по Листвянке покататься?

– А ты что, – спросил о другом Валерий Петрович, – родителей не поставил в известность о том, что потерял телефон?

– Поставил, – кивнул юноша. – Но только вчера. Отец, как всегда, разбухтелся.

– Могу его понять.

– Да ладно – было бы из-за чего. Я понимаю, там, «Сонька восьмисотпятидесятая», или смартфон какой. А то – рухлядь. Ходить с ним было стыдно.

Полковник махнул рукой:

– Езжай, катайся.

И тут у Ходасевича зазвонил мобильник. Валерий Петрович достал его из куртки. Да-а, судя по маленькому нецветному экрану и отсутствию рингтонов, тоже рухлядь какая-то… Однако полковник раньше о сем даже не задумывался: звонит и звонит, слышно хорошо, что еще надо желать от телефона?

С «подавленного номера» прозвучал мужской голос:

– Здравия желаю, товарищ полковник! Это – старший лейтенант Евсеев от полковника Ибрагимова.

– Привет тебе, моя Ариадна в мобильном мире! – улыбнулся Ходасевич. – Неужели удалось уже что-то раскопать?

– Так точно.

– Вот это скорости у тебя!

– Работаем.

– Слушаю тебя внимательнейшим образом.

– Последний звонок с интересующего вас номера 903-581 – и так далее – был действительно сделан в среду, в девятнадцать десять. И с него звонили как раз на тот номер, что мы для вас пробивали в прошлый раз – на принадлежащий Алле Михайловне Долининой. Звонили, как обычно, в Листвянскую ***-ского района. Причем – из Листвянской же.

– Значит, из Листвянки – в Листвянку?

– Так точно.

Иван напряженно вслушивался в то, что говорил в трубке помощник Ибрагимова – но, судя по выражению его лица, ничего не мог понять.

– Больше в тот день звонков с данного номера не было, – продолжал оперативник Павел, – а на следующее утро, в одиннадцать тридцать две, телефон, согласно устному заявлению хозяина, Ивана Станиславовича Бартенева, был заблокирован в связи с утратой.

– Замечательно, – сказал в трубку Ходасевич. И с чувством добавил: – Спасибо тебе, старлей Евсеев, огромное. С меня причитается.

– Да ну что вы, товарищ полковник… – даже смутился лейтенант. – Рад был помочь вам.

Они попрощались.

Ванечка, стоящий рядом, сгорал от нетерпения.

– Ну, что они там сказали? Мои показания подтвердились?

– Да, – хмуро кивнул Валерий Петрович.

И не удержался от небольшой провокации – пока он ни с кого не мог снять никаких подозрений, даже с молодого человека, при всей его открытости. А покупка (или, как сейчас стало принято говорить, разводка ) являлась неплохим способом установить истину.

– Мне сказали, что в среду вечером, перед исчезновением твоей бабушки ты звонил ей. Причем – отсюда, из Листвянки.

– Я?! – Юнец был ошарашен. – Я же говорил вам: у меня телефон украли!

– Это ты так утверждаешь, – жестко сказал полковник. – Никаких подтверждений твоим словам нет.

У юноши чуть слезы на глаза не навернулись.

– Но как же…

– А почему не предположить, что это ты звонил бабушке, живущей в Листвянке, находясь здесь же? Ты один или с сообщниками приехал сюда? И ты – выманил ее из дома?

– Я?! Но зачем?!

– У тебя есть мотив – наследство. И – возможность. Во всяком случае, судя по данным сотового оператора, в вечер убийства ты находился в Листвянке.

– Да не я, не я это был! – со страдальческим лицом выкрикнул Иван. – Я же вам говорю: телефон у меня украли!

– Еще раз повторяю: это пока не доказано.

– Знаете что!..

Юноша, переполненный обидой и гневом, развернулся и скатился с крыльца. Побежал со всех ног через участок. Изо всех сил хлопнул калиткой. Умчался.

Полковник вздохнул и закурил еще одну сигарету.

Увы, в расследовании, как и в разведке, ничего не сделаешь чистыми руками.

Но теперь, после эскапады Иванушки, он мог быть уверен: либо юноша – гениальный актер, либо он говорит правду, и телефон у него действительно украли.

Оставался вопрос: кто украл? И с какой целью? И зачем этот «кто-то» звонил именно с Ванечкиного номера Алле Михайловне, находясь при этом в Листвянке?

***

После бегства Ванечки Валерий Петрович вдруг почувствовал себя плохо. Плохо – физически. За грудиной сначала закололо, а потом будто чья-то холодная рука сдавила сердце. Зашумело в ушах, на ровном месте появилась одышка, выступила ледяная испарина.

«Господи, не окочуриться бы тут, в чужом доме», – промелькнула в голове отстраненная мысль. Ходасевич, отдуваясь, достал таблетку валидола, бросил ее под язык. Уже через секунду стало отпускать, стальной зажим в области сердца потихоньку разжался. Но Валерий Петрович, по-прежнему чувствуя себя нехорошо, добрался до стоявшего на веранде дивана. Облатку валидола сжимал в руке.

Он с трудом прилег на диван, не снимая ботинок. «Может, «Скорую» вызвать? – подумал панически. – И что?.. Через час приедет районный доктор, еще упечет в местную больницу…» Тем более, ему легчало – и, как всегда, после перенесенного приступа, появилась радость – даже эйфория: «Значит, не сейчас… Значит, у меня еще есть время… Подарил мне бог еще пожить… Значит, зачем-то я здесь, на земле, нужен…»

И от радости, от облегчения и от всех треволнений сегодняшнего дня Ходасевич вдруг заснул. Вернее – разрешил себе заснуть. Сейчас он мог себе это позволить.

Никаких срочных действий производить не нужно. План дальнейшего расследования пока не составлен. И Валерий Петрович повелел себе соскользнуть в сон – легкий, воздушный, пуховый. Он, казалось, слышал все, что творилось вокруг: и шум березы под ветром, и грохот проходящего по Советской грузовика, и даже вдруг вспыхнувший гортанный говор таджиков с соседнего участка.

А когда он решил проснуться – уже изрядно вечерело, и на крыльце, ему послышалось, кто-то неловко топтался, переминался с ноги на ногу.

Сон – несмотря даже на неснятую одежду – освежил Ходасевича. Он не спеша сел на диване. (Подниматься рывком – это привилегия молодости. Привилегия старости – думать и заботиться о каждой своей мышце, каждой косточке.)

На крыльце явно кто-то находился – но человек стоял на нижней ступеньке, и ни лица, ни фигуры не было видно в окна веранды.

– Эй, кто там! – крикнул Валерий Петрович. – Войдите!

А сам поспешил к двери. После короткого сна недомогание исчезло, словно и не бывало. Чувствовал себя полковник бодрым, веселым и даже молодым. Часы показывали десять минут седьмого. Солнце уже село, и по саду разливалась мягкая синева.

Никто на крыльцо не взошел, и тогда полковнику пришлось самому распахнуть дверь и увидеть незваного гостя.

Ну, конечно же! То была Любочка.

Но как она выглядела! Во-первых, она была совсем не по-дачному, а очень даже по-городскому одета: шерстяная юбка по колено, кожаная куртешка по пояс с меховым воротничком, а также сапоги на довольно-таки приличных каблучках. Вполне щегольски. Художница, топтавшаяся на нижней ступеньке спиной к дому, круто повернулась к полковнику, и даже в нечетком свете сумерек тому стало очевидно: случилось то, что рано или поздно должно было случиться, – Любочка пьяна.

– Твварищ плъконик! – хихикнула дамочка. – Я пръшла к вам г-гости.

– Рад вас видеть, Люба.

«Интересно, знает ли она уже о смерти своей подружки? А если да, тогда почему веселится?»

– Р-рзрешите вай-ти, тварищ плъконик?

– Прошу.

Ходасевич посторонился, давая ей дорогу.

Люба вскарабкалась по ступенькам и решительно распахнула дверь на террасу.

– Садитесь.

Впрочем, дамочка уже без приглашения плюхнулась на диван, на коем пять минут назад отдыхал Ходасевич.

– Р-разъеваться не буду, – доложила она. – Холодна тут у вас.

– Вы что, решили помянуть подругу? – в лоб спросил полковник.

– Ха! Вы тож знаете! Ну, кънечно, знаете! Да, мир пръху рабе божьей Алле Михайловне… А у вас ничего нету выпить?

– Нет, – соврал Валерий Петрович, хотя запасы коньяка у него имелись.

– Как же мы с в-ми Аллочку пъминать бу-ем?

– Чаем. Кофе. Добрым словом.

– Эт-та вы хрршо скъзали: д-брым словом… Аллочка зъ-служ-ъла дъбрые слъ-ва. Хорошая бъ-ла тетка. Очень хъ-ршая. И я, пъ-лкв-ник, знаешь, в къ-ком пъ-ред ней дъ-лгу?.. Нет, пъ-лкв-ник, ты не зна-аешь, в къ-ком я пъ-ред ней дъ-лгу… И то, что я у нее мужика отбила – а она мне это пръ-стила – эт-та тлъко часть долга… моего должка… ма-аленькая, – Люба показала нетвердыми пальцами, сколь маленькая часть… – А на самом деле… о-о!.. неописуем сей долг и невозвращаем!..

Любочка воздела над головой перст – ставши на секунду похожа на боярыню Морозову: столь же худое лицо и горящие то ли страстью, то ли мукой глаза.

– Я чай поставлю.

Полковник отправился на кухоньку, однако двери на веранду не закрыл, хоть с нее и холодом веяло. Он предполагал, что Люба не остановит свой пьяный монолог, и предчувствовал, что она, возможно, проболтается о чем-то интересном. Однако художница при исчезновении слушателя из поля зрения заткнула фонтан своего пьяного красноречия, только возилась чего-то на диване – пружины поскрипывали.

Ходасевич заварил чай в пакетиках в двух кружках, себе влил добрую порцию коньяка – чтобы хоть чуть-чуть собеседницу догнать. Захватил коробочку конфет.

Когда он появился на террасе, Люба уже сидела без курточки – кожанка валялась рядом на диване. Под курткой оказалась довольно элегантная хлопчатобумажная блузка черного цвета – пара верхних пуговиц расстегнута, ворот распахнут, в декольте видна морщинистая жилистая шея и золотая иконка на цепочке.

Валерий Петрович подал чай и конфеты, а художница, пристально глядя на него, заявила:

– Хар-роший ты мужик, пълковник!

Ее пьяный акцент потихонечку улетучивался – да и не наигрывала ли она слегка с этим акцентом? Однако алкогольная откровенность в ней по-прежнему сидела.

– Сразу видно, что хор-роший!.. Хоть и чекист… Зато ты добрый и несчастный… И с с-семьей тебе не повезло… И с работой, кажется, тоже…

– С чего ты взяла, Люба? – серьезно спросил Ходасевич.

Раз уж она ему «тыкает», полковнику сам бог велел.

– Да видно же!.. Неужели ж ты, если б у тебя все тип-топ было, занимался тем, чем сейчас занимаесся?

– Жизнь разнообразна и переменчива, – пожал плечами Ходасевич. – И я на судьбу не жалуюсь.

– А я вот – жалуюсь! – вдруг выкрикнула Люба. – Хотя…

Она задумалась. Валерий Петрович сделал глоток чая – коньяку в нем оказалось даже больше, чем достаточно.

– А знаешь, где я сегодня была? – вдруг спросила Любочка.

К чаю она не притронулась.

– Представления не имею.

– Мне ведь как с утра Леночка позвонила, что Алла погибла и они только что в морге тело ее опознали, я сразу поняла: пора. И с-собралась, и в М-москву поехала. В рот даже ни капли не взяла, чтобы Аллочку п-пмянуть… Это я уже потом… Эт-та я п-потом… З-заодно… К-когда выпила за мое счастливое избавление… Одна п-пила, совсем одна… Это раньше, только свистни – вокруг полк мужиков, и все х-хотят с тобой выпить, потому что воображают, что в нетрезвом виде меня л-легче будет в постель затащить… А сейчас – возраст уже не тот, кондиции не те… Короче! Зашла я после адвоката в какой-то ресторан – между прочим, почему-то вьетнамский – и заказала себе к-коньяку… Эх, если б ты знал, пълковник, как красиво первая рюмка идет, после воздержания-то… Да и повод был: и грустный, и радостный… грустный – потому что Аллочку помянуть… А радостный… И чего ж я, дура, раньше к адвокату-то не пошла… Хотя все равно грех, и мне его не замолить, тем более, я, типа, атеистка, и в церковь не хожу, сама со своим выдуманным богом напрямик общаюсь…

Ходасевич поток сознания художницы не прерывал, чувствовал: она сама должна вырулить на что-то важное. Прихлебывал себе чай с коньяком, и горячее спиртное поставляло в организм, словно в молодости, бодрость и радость.

Любочка перескочила на другое – она проговаривала свой монолог, глядя куда-то в стремительно вечереющую мглу за стеклами веранды.

– А адвокат мне так и сказал: если все произошло, как вы мне рассказываете, даже если, грит, вас тогда бы взяли, вам не больше пяти лет общего режима дали бы. А с х-хрошим адвокатом, может, и условным сроком отделались бы… А уж теперь-то!.. Ч-чрез пятнадцать лет!.. Теперь, грит, срок давности почти что вышел, ничего вам не будет, живите себе спокойно и жизнью наслаждайтесь – но, на всякий случай, лучше ничего никому – кроме бога! – про тот случай не рассказывайте… Ну, ладно… Но ведь я пятнадцать лет молчала – слышь, пълковник?! Как у меня еще внутри-то от этого молчания все не разорвалось?! С Алкой говоришь – молчишь, с Ленкой – тоже молчишь, с Ванечкой, душой невинной, и слова не смеешь сказать!.. Ох!.. Как же я мучилась, пълковник!.. Как же мучилась!.. Вот, говорят, преступление – и наказание. Тюрьма, ха! Да не тюрьма наказание, а то, чтобы сидеть тихо, всем в глаза смотреть и говорить: а я не знаю. Я ничего не знаю!.. А тебя изнутри стыд жгет, ох, какой стыд, и ты вся ворочаешься внутри себя, как грешник на сковородке!.. Да если б я одна в этом деле была – уже тысячу раз во всем призналась бы, и повинилась, и на колени перед Аллой, и перед Леночкой, и перед Ванечкой бухнулась: вот она я, виновата во всем, казните меня, плюйте, ругайте, терзайте!..

Запал Любочки закончился на самой высокой ноте – и хоть полковник уже догадывался, в чем она хочет признаться, – не помогал ей, не подталкивал, не говорил ни слова.

А художница закрыла лицо руками и замотала головой, что-то нечленораздельно мыча.

Потом она оторвала руки от лица. В ее глазах стояли слезы.

– Полковник, – сказала она умоляюще, – будьте человеком, налейте мне коньяку!

– Да нет у меня коньяка.

– Врете! У вас из чая к-коньяком пахнет!

– Ну и обоняние у вас, – усмехнулся Ходасевич.

– А вам что, не рассказывали: если я уж развяжу – только держись! Все выпью, что есть в доме, подчистую. Налейте!.. А то я сейчас на станцию пойду, за водкой. Вам стыдно будет, что вы женщину, одну, выпимшую, в ночь выгнали.

Полковник покачал головой:

– Вы ведь рассказать мне что-то хотели – вот и рассказывайте. А как расскажете – я вам сразу коньяку и налью.

Любочка криво усмехнулась.

– Чекистские штучки! Ш-шантаж чистой воды! Псих-ла-ги-ческое давление!

Валерий Петрович развел руками.

– Да вы ведь сами, Люба, начали. – Он опять перескочил на «вы»: так ему было комфортнее. – Вот уж и закончите на относительно трезвую голову. Зачем кота за хвост тянуть.

– Фуфф… Жестокий вы, полковник. Школа Берии и Дзержинского. Правильно говорят: чекист, он всегда остается чекистом.

– Вы хотите признаться мне в убийстве Ивана Ивановича, – обыденным тоном сказал Ходасевич.

– А-а, догадались?!. Да! Хочу! – страстно выкрикнула Любочка. – Вам – первому! Ах, нет, первому я сегодня адвокату рассказала. Вы, мужчина, – второй будете. Но вам ведь тоже интересно, да?

Пятнадцать лет назад

Ноябрь 1991 года

Й-ех, как же она гуляла тогда! В нищей, разоренной, полуразваленной стране гулялось особенно сладко – потому что контраст: ничего ни у кого нет, в магазинах один томатный сок и водка по талонам – а у нее есть все! И любая западная выпивка – Ян снабжал, и любые деликатесы: черная икра, и осетрина, и финская салями, и сыр швейцарский… Их любовники приносили – они у Любочки богатые были, или чиновники, или кооператоры – а зачем ей, спрашивается, иные любовники, нищие, такие же, как все – голодные инженеры или обтрепанные художники?

После того как Алла застукала их на даче с Иваном и Любочка в Москву рванула с мыслью никогда больше в Листвянке не показываться и при первой возможности дачу продать, тут она свой загул и продолжила. Бессчетное количество обеспеченных людей ее домогались – только свистни, упадут у ног с бутылками и с продуктовыми наборами, нанесут хурмы и бананов, и новейшее видео, и будут приставать, и себя распалять, и ее – пока она не смилостивится – а, может, и не смилостивится, может, выгонит…

В одну из таких ночей остался у нее один кооператор. Мужик огромный, сильный, кулачищи словно арбузы, а сам – пчелами занимается. И неплохо, видать, занимается, потому как деньги у него пачками изо всех карманов торчат…

– …А вот как его звали, я вам не скажу, – молвила Любочка.

– А я и не спрашиваю, – равнодушно пожал плечами полковник.

…И к трем часам ночи, только они хорошо закусили-выпили да любовник заманил наконец художницу в койку, в дверь – звонок.

Вообще это большое искусство было: разводить любовников так, чтобы они не только друг с другом не встречались, но и не имели друг о дружке представления, и Любочка этим искусством в совершенстве владела. А тут нескладуха вышла. Кому это приспичило ломиться в квартиру в три часа ночи? Это уже полное хамство!

Она успокоила ворчание своего любовника, пообещала немедленно выгнать надоеду, кем бы он ни был, и пошла открывать. Тем паче, что пронзительные звонки быстро перешли в колочение по двери руками и ногами: не дай бог еще соседи, придурки, милицию вызовут.

Люба закрыла дверь в спальню – потом затворила дверь и в прихожую и наконец отперла, в одной ночнушке, состроив заспанную и свирепую мину.

На пороге стоял Иван Иванович. Муж Аллы.

Он был пьян – не в хлам, конечно, но весьма изрядно.

– Любка! – заревел он. – Что не открываешь?!

– А ты чего ко мне ломишься?! – напустилась на него хозяйка. – Кто тебе право дал?! Я тебе что – жена?! Иди к Алке своей, к ней и ломись!

Но на Ивана отповедь не подействовала. Он прорычал что-то и впихнул Любу внутрь – а оказавшись в квартире, захлопнул входную дверь. И тут же, в прихожей, начал хватать ее, заламывать, бормотать, что «только она», что он «без нее жить не может», и «я уйду к тебе», и «давай уедем»… Не могла же она позволить столь фамильярного с собой обращения – тем более что квартира маленькая, все эти изъяснения запросто может слышать затаившийся в ее постели кооператор. И тогда Люба применила эффективный антимужской прием, которому научил ее еще Ян: двинула коленом в пах.

Эффективность удара даже превзошла ее ожидания: гость стал ловить ртом воздух и приседать на корточки.

Она заорала:

– Убирайся!!

Но тот только корчился. А когда слегка пришел в себя – заметил в полутьме прихожей то, что ему вообще-то лучше было не видеть – да Любочка, вот, не догадалась спрятать: огромные кроссовки кооператора. Здоровенные – не менее сорок восьмого размера.

– Ах, вот оно как!! – зарычал оклемавшийся гость.

Он все понял, и, движимый одновременно и физической, и душевной болью, бросился на Любочку. А если прибавить еще его опьянение… Словом, он схватил неверную за шею и стал душить – душить жестоко, явно переусердствовав и не рассчитав свои силы. И Любе действительно, по-настоящему стало страшно. Ей показалось (и, наверно, показалось не зря), что Иван ее сейчас убьет. И, движимая животным страхом, не желая умирать, она прокричала – или, скорее, прохрипела:

– Помогите!..

Что было дальше – она не видела.

В глаза уже наползла красно-черная пелена.

Потом, когда все было кончено, удалось события задним числом реконструировать: спасая даму сердца, из спальни выскочил двухметроворостый, семипудовый ее кавалер – голый и разъяренный. И – нанес Ивану сдвоенный удар: апперкот в живот, и тут же прямой в висок. Второй удар оказался такой силы, что гостя оторвало от несчастной Любы, перебросило через всю прихожую – и, падая, он грохнулся головой и шеей точно об угол коридора, ведущего в кухню.

Грохнулся – и затих. А потом – пока Люба ринулась в ванную, ее вырвало, она умылась и вернулась, Иван Иваныч все лежал в расстегнутом пальто, в той же позе, не шевелился, и лицо его, сперва красное с морозца и выпивки, ощутимо уже побледнело… И голый и довольно-таки растерянный кооператор прошептал:

– А мы ведь, кажется, его убили…

И больше всего в его речи Любочку поразило это «мы».

Он с самого начала записывал ее в соучастники…

Что было дальше? Что оставалось им делать?

Кооператор категорически отказался вызывать милицию. Он сказал, как отрезал:

– Я на зоне уже был, и больше я туда по своей воле не пойду. Если ты, Любаня, такая честная и желаешь мусоров вызывать – я уж лучше и тебя сейчас прихлопну, а они там пускай разбираются…

По глазам любовника (довольно звериным) Люба поняла, что он нисколько не шутит.

Кооператор к ней в гости явился без машины – да и какая машина, если он уже почти литр спиртного в себя ухнул. И тогда они не нашли ничего лучше, чем вызвать Яна. Моршан всегда, в любое время дня и ночи, бросался выручать Любу – шла ли речь о залете в вытрезвитель, нехватке выпивки или невозможности оплатить счет в кооперативном ресторане. А что ему оставалось делать: ведь Люба была курочкой, что несла для него золотые яйца.

Ян примчался быстро. Ему предъявили проблему. Он согласился помочь. У него тоже не оставалось выхода. Ведь если Любу посадят – хотя бы только в КПЗ, хотя бы на месяц-другой, – он лишится изрядных денег. А если ее закроют в тюрьму надолго?..

Внутренний калькулятор Яна сработал. Решили действовать.

Люба и кооператор оделись. Выволокли Ивана Ивановича на улицу. Вели его, словно пьяного, нежно обхватив за плечи. Со стороны: перебравшего гостя отвозят домой. Затем его затолкнули на заднее сиденье Яновой «восьмерки».

В многоэтажках вокруг свет почти не горел – стояла самая глухая пора, половина пятого ночи.

Гаишники все куда-то попрятались. «Восьмерку» никто так и не остановил. Они вывезли Ивана Ивановича за город…

– …А куда конкретно, я вам, Валерий Петрович, даже сейчас не скажу…

– Да я ведь у вас, Люба, и не спрашиваю…

– В общем, спрятали мы его лучше, – она усмехнулась, – чем те, кто Аллочку убил. Во всяком случае, его ведь так до сих пор и не нашли…

…А когда все было кончено, кооператор сказал – и ей, и Яну, – и его лицо, и тон не оставляли сомнения в том, что он приведет свою угрозу в исполнение:

– Если кто-то из вас, по пьяни, в бреду или под пытками, кому-то скажет обо мне хоть полсловечка, я вас – обоих! – из-под земли достану. И уж тогда вы у меня вообще пожалеете, что на свет родились – вы будете умирать так долго и мучительно, что вам сама смерть покажется раем!..

И Ян развез их по домам – сначала кооператора, потом – Любу.

И тут уж она, чтобы ничего не помнить, ушла в такой глухой запой, что ее потом, через три недели, откачивали в Склифе под капельницей… Где-то в тумане прошло, будто было что-то вроде следствия по поводу исчезновения Ивана Ивановича – и Любе задавали какие-то вопросы – и сама Алла, и милиционеры, но не нашлось никого, кто видел бы, как Иван глухой ночью пришел к художнице в дом и как спустя час его оттуда вывели.

Люба оказалась вне подозрений, а кооператор из ее жизни исчез навсегда, но она что-то временами слышала о нем, он наладил большой бизнес, его не убили, в миллиардеры он не вылез – и вот только в прошлом году тихо-мирно скончался от инсульта… А Ян совсем опустился, дела у него постепенно пошли наперекосяк, мода на русских художников на Западе прошла, он стал пить, потом колоться – а последние вести о нем пришли пару лет назад из дурки, где его безуспешно пытались вылечить от наркомании…

– И я, наверно, – сказала Любочка, – уже в прошлом году, как кооператора не стало, могла бы повиниться – хотя бы перед Аллой, – да страшно было, и я все оттягивала и вот дотянула… И Аллочки теперь тоже не стало…

Художница прерывисто вздохнула, смахнула с ресниц слезы и твердо сказала:

– Ну, а теперь налейте мне коньяку. Вы обещали. Пожалуйста.

Глава12

Спустя полчаса Валерий Петрович проводил художницу до дома.

После своей исповеди она выпила залпом полстакана коньяку – и сразу словно осела: начала плакать, жаловаться на судьбу, хныкать – наступило опустошение после эмоционального напряжения исповеди.

Ходасевич сослался на то, что ему надо сделать срочные секретные звонки, и выпроводил Любочку. В голове у него вертелось много вопросов – но он их не задал, потому что они имели отношение к психологии, а не к расследованию. Например, почему художница после всего, что натворила, продолжала жить на той же даче? Не продала ее, не сменяла – а, напротив, избавилась от столичной квартиры и поселилась здесь навсегда? Хотя про квартиру-то ясно: не каждый сможет жить там, где свершилось убийство…

Но Любочка еще и ухитрилась стать первой Аллиной подругой – делилась с ней всем, виделась каждый день – и молчала, год за годом молчала о том, что сама стала причиной смерти ее мужа и знает, что он не исчез бесследно… Что сама похоронила его и ведает, где его могила… Что это было? Мазохизм? Род наказания, устроенного самой себе? Или, напротив, изощренная месть Алле, способ возвыситься над нею?.. Когда каждодневно можно думать: я знаю все о твоем исчезнувшем муже – ты не знаешь, а я вот знаю…

Впрочем, к расследованию, для которого Валерий Петрович был нанят, сии извивы человеческой души отношения не имели.

А сам рассказ художницы о смерти Ивана Ивановича выглядел правдой – слишком много в нем было деталей, которые не придумаешь. К примеру, глаза гостя, взбешенно округлившиеся, когда он увидел в прихожей своей любовницы кроссовки сорок восьмого размера… Значит, совсем не случаен холст, который Ходасевич увидел в Любочкиной мастерской: мертвое окровавленное лицо Ивана Ивановича… Конечно, не с натуры оно, а по памяти писалось… Зачем? Что это было?.. Наверно, некий способ самопсихотерапии, попытка художественными средствами изжить собственную внутреннюю боль…

Значит, гибель мужа Аллы пятнадцатилетней давности не имеет отношения к ее теперешнему исчезновению и смерти… Поэтому единственный вопрос, что задал полковник Любочке, относился к дням нынешним:

– Помните, вы ходили с Аллой на станцию – за день до ее смерти? Во вторник? И она на обратном пути вроде бы увидела человека, очень похожего на своего бывшего мужа? Вы сами, Люба, этого «призрака» рассмотрели?

Художница передернула плечами.

Они шли по бетонным дорожкам участка, Любочка плотно держала полковника под руку; пар от дыхания вырывался из ее рта, серебрился в лучах ночного прожектора.

– Мужик к-какой-та…

После полустакана ходасевичевского коньяка Любочка снова пришла в то блаженное состояние опьянения, когда все происходящее стало ей, грубо говоря, по фигу.

– Н-ну, не в-видели мы его здесь никогда… Ну, похож чем-то на Ваньку… Да ведь В-Ваньке щас было б за семьдесят, а т-тому, в-вторничному, – л-лет с-с-орок, не больше…

Валерий Петрович галантно довел художницу до ее крыльца. Она вдруг хихикнула:

– А ведь ты, п-плъковник, – она снова перескочила на «ты», – м-можешь перед Ленкой в раскрытии одного уб-бийства отчитаться… К-кто ее отца убил, з-знаешь т-перь… На м-меня укажешь: вот она, типа, злодейка… Бабки свои отработаешь…

– Этого не будет, – твердо сказал Ходасевич. – Если вы сами захотите – признаетесь Елене и Ванечке. А я ни им, ни кому бы то ни было рассказывать вашу историю не стану.

Она вздохнула и протянула с пьяной откровенностью:

– А ведь я тебе верю…

Она жадно вгляделась в лицо спутника и повторила.

– В-верю… Эх, хороший ты человек, пълковник…

Она вдруг погладила Ходасевича по щеке.

– Х-хочешь – зайдем ко мне?

Он помотал головой:

– Нет. Извини, у меня много дел.

– Ну и ч-черт с тобой.

Она безвольно уронила руку, развернулась и стала взбираться на ступеньки крыльца.

Полковник, не оглядываясь, поспешил в сторону дома Аллы Михайловны.

***

Часы показывали без двадцати девять.

Тихий вечер опускался на Листвянку.

Ветер улегся, и не шумели ни сосны с березой на участке, ни тополя на Советской. Ни одной машины не проезжало по главной улице, только откуда-то издалека послышался свист электрички и перестук ее колес. Луна еще не взошла, и небо усеяли холодные звезды.

Полковник, не заходя в Аллин дом, вышел на улицу. Джипа у ворот соседа не было. Далеко, за забором, за лесными деревьями светились огоньки дома музыканта Ковригина.

И в доме напротив – заброшенном – Валерию Петровичу вдруг почудились отблески света.

Он вспомнил о двух бомжах, выходивших с того участка нынче утром, и поспешил к себе. Там он взял телефон и фонарик – тот самый, с коим они вчера с Ванечкой совершили налет на ковригинский участок.

Интересно, пожалует ли к нему сегодня вечером Ванечка? Наверное, нет. Он обижен, расстроен, оскорблен. Скорее всего отправился домой в столицу.

И все-таки: кому понадобился Ванечкин телефон, чтобы потом звонить с него из Листвянки Алле за пять минут до того момента, как она в последний раз вышла из дома? Какая-то громоздкая игра, напоминающая… Полковник на секунду задумался. Ему решительно не хотелось формулировать, что конкретно напоминало ему происшедшее, но все же… Случившееся было очень похоже на спецоперацию.

Спецоперацию? Но против кого? Против дачницы-пенсионерки?

Полковник подошел к участку напротив.

Включил фонарик.

Вошел в прореху в заборе, миновал груду мусора, венчаемую скелетом «Запорожца».

В окнах второго этажа заброшенного дома – в грязных, полуразбитых, кое-где заделанных фанеркой окнах – отчетливо светились два неярких огонька.

Подсвечивая себе фонарем, Ходасевич поднялся по ступенькам крыльца. Дерево было трухлявое, старое, еле живое. Одна из ступеней треснула и едва не развалилась под его ногой. Дверь в дом, обитая дерматином с вылезшей кое-где ватой, была не заперта. Полковник потянул ее, она легко открылась. Он вошел в помещение.

На первом этаже, в огромной комнате, никого не оказалось. Луч фонаря выхватил старую панцирную кровать с грудой тряпья, пару ободранных плакатов на стене, кучу изломанных вещей – включая трехколесный детский велосипед.

На второй этаж вела лестница – и там, наверху, чувствовалось человеческое присутствие. Чье-то легкое движение и бормотание. Половица скрипнула под ногой полковника. Бормотание вверху настороженно стихло.

Ходасевич стал подниматься по ветхим ступеням, осторожно выбирая, куда наступать, и стараясь, чтобы они не провалились под его весом.

«Не получить бы по башке от обитателей сего дома», – подумал он и крикнул, адресуясь к тем, кто, верно, прятался на втором этаже:

– Я друг! Я не сделаю вам ничего плохого!

Он поднялся. На втором этаже и вправду обнаружились люди.

То были те двое безобидных с виду бомжей, что выходили отсюда сегодня утром. Видать, заброшенный дом служил им прибежищем.

Оба были похожи друг на друга обличием и фигурой: полненькие, коренастые, коротконогие – только одному было лет пятьдесят, а второму – пожалуй, около двадцати. «Неужели отец и сын?» – опять мелькнуло у Ходасевича.

Первый, постарше, стоял у стола посреди комнаты и дрызгался в тазу с грязной водой – мыл посуду, что ли.

Второй, помладше, торчал у окна, выходящего в сторону улицы Советской, и что-то раскладывал на подоконнике. Он даже головы не повернул в сторону вошедшего.

– Что вам надо? – глухо спросил нежданного визитера старший бродяга. В его голосе не прозвучало угрозы – только тоскливая безнадега.

– Я ваш сосед, – радушно и оптимистично откликнулся Валерий Петрович. – Из дома напротив. Зашел к вам в гости. Познакомиться.

Он демонстративно выключил фонарик и сунул его в карман куртки. Развел пустыми руками – извечный знак, что гость пришел с миром и не питает недобрых намерений.

– Чего там с нами знакомиться… – пробурчал старший с оттенком самоуничижения.

Второй, молодой, никакого участия в беседе не принимал. Он, не оглядываясь и что-то шепча, раскладывал по подоконнику какие-то предметы. Валерий Петрович пригляделся: то были пустые банки – из-под пива, колы, спрайта и коктейлей.

В комнате оказалось значительно теплее, чем внизу, и Ходасевич увидел почему: у дальней стены помещалась небольшая буржуйка. Труба ее была выведена прямо в окно.

В буржуйке потрескивали дрова. Сверху на ней стояли две железные кружки, над ними поднимался парок.

Кроме живого огня, видимого сквозь дверцу печки, помещение освещалось двумя крохотными светодиодными лампочками – видимо, где-то найденными или купленными на базаре у станции за десять рублей.

Несмотря на отопление, в комнате все равно пахло сыростью, затхлостью и еще – давно не стиранной одеждой. В углу у печки валялись два тюфяка с грудой драных одеял. В другом углу выстроилась шеренга пустых пластиковых бутылок.

– Можно присесть? – спросил Ходасевич. – Одышка мучит. Лестница у вас крутенькая.

Ему сразу показалось, что бомжи – люди совсем неагрессивные, а даже, возможно, чрезмерно добрые (потому, верно, и очутились в столь плачевной ситуации) – и он решил сыграть на сочувствии и жалости.

– Садись, коли не шутишь, – кивнул старший бомж на венский стул с обломанной спинкой.

– Меня Валерой зовут, – сообщил полковник, присаживаясь.

– Евгений я, – кивнул собеседник. – А это – сынишка мой, Пашенька.

Пашенька не обратил никакого внимания на процедуру представления. Он был поглощен расставлением на подоконнике использованных банок. При этом он все время бормотал себе что-то под нос.

– Тут женщина пропала, из дома напротив, – молвил полковник. – А я – брат ее. Пытаюсь ее найти.

– Мы ничего не видели, – даже не дослушав до конца, бросил старший бомж.

– Есть у меня версия, – продолжал Ходасевич, не обращая внимания на реплику, – что ее похитили… Может, вы какие-то подозрительные машины видели? Или людей?

Евгений закончил мытье посуды, подошел к окну, выходящему в сторону улицы Чапаева, отпер неразбитую половинку и выплеснул грязную воду наружу.

Младшенький между тем продолжал шептать, позвякивая банками. Полковник напряг слух. В монологе бомжика слышалась некая логика – но странная, не человеческая, а какая-то иная, от которой холодок пробегал по коже:

– Сорок один – ем один… Сорок четыре – стульчики… Сорок пять – баба ягодка опять… Сорок восемь – половинку просим… Сорок девять – семью семь… Пятьдесят – полтинник…

– Не видели мы ничего, – угрюмо повторил Евгений, возвращаясь с пустым тазиком к столу.

И тут его сын радостно выкрикнул:

– Папа, смотри! Опять получилось! Я построил!

Юноша оглянулся от окна, Валерий Петрович сумел наконец разглядеть его лицо и понял, что тот уже совсем не мальчик – ему, пожалуй, лет даже двадцать пять, но при том на лице его – явная печать отрешенности.

– Ох, ты молодец! – искренне обрадовался старший бомж и подошел к подоконнику.

– Смотри, – ликующе пояснил отцу больной юноша. – Первый ряд – четные. Второй – нечетные. В первом ряду справа налево повышается. Во втором – справа налево понижается.

Пользуясь случаем, к окну, что оккупировал Павлуша, подошел и Ходасевич.

Из него была прекрасно видна улица Советская – правда, небольшая ее часть: как раз «лежачий полицейский», ярко освещенный ночным фонарем.

– Ах, ты, мой умничка, – умилился отец. – Это ж по какому ты их параметру сгруппировал? По числам?

Слова «параметр» и «сгруппировал», прозвучавшие в устах старшего бомжа, свидетельствовали о том, что некогда этот человек был если не ученым, то инженером.

– Не-ет! – Лицо сына осветила гордость. – По сумме цифр. Можешь проверить.

– Я горжусь тобой! – возрадовался бомж-старший. – Только мне тебя три часа придется проверять, с калькулятором. А калькулятора – нет. Я верю, верю…

– А хочешь, я теперь по произведениям цифр отсортирую?

– Ну, давай.

Тут Валерий Петрович вмешался в разговор. Спросил, адресуясь к сыну – хотя предполагал ответ:

– А где ж ты в банках числа нашел?

– Да вот же они, – улыбнулся младший и указал на штрих-коды.

– И ты все цифры, что на каждую банку нанесены, просуммировал? В уме?

– Ага.

– А потом суммы запоминал? И банки сортировал в соответствии с возрастанием цифр?

– Или убыванием.

Лицо паренька светилось гордостью.

– А теперь перемножать цифры будешь?

– Да.

– И все запомнишь?

– Запомню.

– Он у меня математик выдающийся, – зашептал тут папаша. – Память на числа необыкновенная, лучше любого компьютера. Ему бы на мехмат поступить – да куда там, он ведь только четыре класса нормально окончил, а потом все это началось…

«Аутизм, – подумал Валерий Петрович. – Типичный случай. Органическое или врожденное повреждение определенных отделов головного мозга порой раскрывает в человеке удивительные способности к запоминанию и устному счету. Человек дождя. Меркурий в опасности[7]».

– Сколько будет восемьсот сорок пять умножить на двести тридцать три? – быстро спросил он у Павлуши.

– Сто девяносто шесть тысяч восемьсот восемьдесят пять, – немедленно, без запинки ответил юноша.

Ходасевич даже проверять – с помощью телефонного калькулятора – не стал, кивнул:

– Правильно.

Потом спросил у довольного собой юноши:

– А вот скажи: ты, к примеру, номера машин запомнить можешь?

Павлуша разулыбался:

– Все запоминаю!

– Да? А скажи тогда: какие номера вчера на улицу Чапаева заезжали?

Павлик ответил немедленно:

– «Вэ –восемьсот девяносто семь – а – эр – сто семьдесят семь» и «тэ –двести двадцать два – эр – эр – сто семьдесят семь».

– Молодец! – искренне восхитился Валерий Петрович. Эти номера помнил и он. Первый принадлежал машине, на которой ездили Лена и Стас; а второй – «Рейнджроверу», на коем передвигался сосед Василий.

Да, черт возьми: рядом с ним неоценимый свидетель.

Надо только не спугнуть его, суметь допросить, выудить из его гениального и больного мозга нужную информацию.

– Скажи, пожалуйста, Павел, – поинтересовался Ходасевич, – а вот сегодня – какие номера на Чапаева заезжали?

– Не знаю, – с искренним огорчением ответил молодой человек. – Нас дома не было, мы с папкой в город ходили, бутылки собирать.

– Может, ты те машины, которые вон там, по Советской улице проезжают, – Валерий Петрович показал для верности за окно, – тоже запоминаешь?

– Если вижу, да.

– Ну, а за сегодняшний вечер, пока ты банки сортировал, какие проехали, сказать можешь?

Юноша набрал в легкие воздуха побольше и затараторил:

– «Эл тридцать шесть – шестьдесят три эм-о», «О – один – один – один – «эр» – «тэ»…

– Хорошо-хорошо, – прервал его полковник. – Я вижу, ты все помнишь. Все цифры на свете.

От похвалы лицо бомжика расплылось в улыбке. А с лица его отца гордость и не сходила.

Ходасевич ласково спросил:

– А те номера, что были здесь, на Советской, в прошлую среду, вспомнишь?

– В среду? Это сколько дней назад?

Ходасевич стал тщательно перечислять, загибая пальцы:

– Вчера, воскресенье, – это первый день. Позавчера – суббота – два. Далее пятница – три. Четверг – четыре. Среда – пять. Пять дней назад.

– Пять дней назад… – прошептал гениальный бомж и задумался. – Были номера утренние. А потом мы с папкой опять в город ушли. За бутылками. И потом уже были номера вечерние. Все называть?

– Нет. Только вечерние.

Отец стоял рядом и с восхищенным умилением наблюдал за успехами своего немытого, нечесаного, но такого красивого сейчас – и умного! – сына.

Юноша глубоко вздохнул и начал на одной ноте:

– «Ка – семьсот тридцать три – «сэ»-«эр» – «пятьдесят», «У – двести двенадцать – «ка»-«ка» – сто пятьдесят…».

«Я же утону в этом море цифр!» – с ужасом подумал полковник и прервал молодого человека:

– Стой! Стой!

Тот покорно перестал бормотать.

Ходасевич на минуту задумался – а потом ему пришла в голову идея: не самая гениальная, но все-таки… Ведь здесь, на улице Советской, похитили не только Аллу Михайловну, но и мальчика Бури… И есть вероятность, что это сделали одни и те же люди…

Валерий Петрович спросил:

– А ты, Павлуша, можешь произвести небольшую сортировку? В уме?

Лицо молодого человека заискрилось. Кажется, для него самым большим удовольствием было повозиться с цифрами – а если уж это не просто разрешают, но даже прося

– Могу.

– Можешь назвать мне те номера, которые ты на Советской улице видел в среду вечером? А потом видел их же в пятницу, тоже вечером?

– Пятница – это сколько дней назад?

– Три дня.

– Я должен подумать… – без эмоций, словно робот, ответил юноша.

– Ну, это уж вы, по-моему, слишком, – загундел на ухо Ходасевичу папаша. – Это ему, наверное, будет тяжело…

Валерий Петрович сделал отстраняющий жест, а сам достал из кармана блокнот и навострил ручку.

Мальчик начал без предупреждения, на одной ноте, только успевай записывать:

– «Ка двадцать один – тридцать эм-ка… тэ – двести тридцать два – тэ-ка –девяносто семь…»

На шестом или седьмом номере Ходасевич остановил его, недоуменно воскликнув:


– «Е» –«ка» –«ха»?!. Ты сказал – буквы у машины – «е – ка –ха»?!.

– Да, – бесстрастно кивнул Павлик. – «Е – сто девяносто девять – ка – ха – семьдесят семь».

ЕКХ!.. «Еду – Как – Хочу» или, грубее, «Е.у – Кого – Хочу» – знаменитая серия автомобильных номеров бывшего девятого управления – ныне, кажется, принадлежащая федеральной службе охраны.

Оперативные машины сопровождения. Что им делать здесь, в Листвянке? Или… Или люди, оседлавшие эти авто, настолько глупы – а точнее настолько нахальны – что, не сменив даже номера, принимают участие в некой спецоперации – возможно, преступной?!.

Нет, нет, рано, рано делать столь далеко идущие выводы – на основании показаний одного-единственного, не вполне нормального свидетеля…

– Продолжай, пожалуйста, – кивнул Валерий Петрович.

Юноша мерно, на одной ноте, закончил свой список.

Получилось двадцать три машины – те, что проехали по Советской одновременно и в среду, и в пятницу вечером. Наверное, большинство перевозило клерков, кто честно ездит из Листвянки на работу в Москву, а вечерами возвращается к своим семьям.

– Но я не все вечерние машинки видел, – честно предупредил юноша. – Меня папка сначала ужинать позвал, а потом спать погнал.

– Хорошо, Павел. Все равно ты молодец, и я очень признателен тебе. Может быть, благодаря твоей помощи я смогу найти свою сестру.

Он не стал говорить, чтоб не расстраивать больного, что «сестра» его уже убита и теперь он пытается выйти на след преступников… И все пока так зыбко… И совершенно не факт, что Аллу увезли на машине… А потом – на том же автомобиле похитили мальчика Бури… И что вообще в среду и в пятницу использовали одну и ту же машину… И обсолютно неясно, при чем здесь может быть это авто с номером ЕКХ…

– А чай-то, чай! – вдруг воскликнул воодушевившийся папаша. Бросился к буржуйке, где уже клокотала и плевалась вода в кружках.

– Щас мы и вам кружечку найдем, – ласково обратился он к полковнику, – кипяточком поделимся…

– Нет-нет, спасибо, вы пейте, а я только что из-за стола…

– Прошу вас, Валерий, садитесь за стол, вы нас очень обяжете… Вот у нас тут и вареньице есть, клубничное, нам тетя Ниночка, дай бог ей здоровья, подарила…

На стол были водружены две кружки с чаем и банка варенья с одной алюминиевой столовой ложкой.

Что случилось с этими людьми? Почему они живут в заброшенном доме? Где их жена и мать?

Эти вопросы вертелись у полковника на языке – но он предчувствовал: заведет он разговор о личном, и беседа не кончится до утра, и будет в ней много горя – а самое главное, что, кроме личного сочувствия, ничем, абсолютно ничем он не сможет помочь им…

Довольный Павлик залез столовой ложкой в варенье.

– Ты чай-то пока не пей, – заботливо упредил его папаша, – горячий, губки обожжешь…

А Ходасевич спросил сумасшедшего гения:

– А скажи, Павлик, может, ты на какую-нибудь автомашину – на какой-нибудь номер! – внимание обратил, когда эта тачка не ехала по Советской или по Чапаева, а стояла? Кого-нибудь ждала? И кто-то в нее потом садился?..

– А в какой день? – деловито переспросил Павлик, облизывая ложку.

– В среду. И в пятницу. То есть, извини, три дня назад. И – пять.

А потом Валерий Петрович вспомнил человека, якобы похожего на Ивана Ивановича, которого Алла с Любочкой заметили на Советской во вторник, и поправился:

– Нет, за все последнее время. От семи до одного дня назад.

– А вам вечерние номера нужны или утренние?

– Вечерние. Но и дневные, на всякий случай, тоже.

– Но я же вижу только очень маленькую часть Советской. И Чапаева один кусочек тоже. И то – когда дома бываю.

– Я знаю. Но все-таки, может, ты видел стоящие машины? Если видел, ты мне очень поможешь…

– А вам нужна машина, которая просто стояла или из которой люди выходили? Или в которую садился кто-то?

– Любая. В смысле все они нужны: и просто стоящие, и те, куда садились, и те, откуда выходили.

Мальчик задумался. Потом вдруг сказал:

– Три дня назад.

«В пятницу, – уточнил про себя Ходасевич, – в тот день, когда исчез Бури».

– Машина стояла. Потом к ней два человека подошли. Один – большой, другой – маленький.

– Маленький – в смысле ребенок? – сдерживая нетерпение, спросил полковник.

– Наверно. Роста маленького. Они в машину оба сели, и она уехала.

– А мальчик сам в машину сел?

– Я не понял?

– Ну, может, его тащил кто-то? Заставлял? А он упирался?

– Нет, он сел сам. И машина поехала.

– А номер, номер-то какой был?

Бомжик проговорил без запинки:

– «Эр – триста семьдесят пять – «вэ» –«у» – сто семьдесят семь».

– Ох, ну ты молодец! – не сдержал искренней похвалы (и радости) Ходасевич. – Скажи, а какой марки был автомобиль?

– Этого я не понимаю.

– А какого цвета?

Воцарилась пауза, а потом больной юноша растерянно сказал:

– Я не запомнил.

– А какого типа был автомобиль?

– Я не понял?

– Ну, это была легковая машина? Или грузовая? Или как маленький автобусик?

– Этого я не понимаю, – огорченно ответил бомжик.

– Хорошо, ладно, все равно, ты мне очень, очень помог, что запомнил и сказал номер.

Лицо молодого человека озарила счастливая улыбка.

– Можешь уже пить чай, Павлик, – тихонечко подсказал ему отец. – Остыл.

– А машина с этим номером, – продолжал опрос бесценного свидетеля полковник, – тебе попадалась на глаза раньше?

– Я же вам уже говорил! – с удивлением от неразумности взрослого воскликнул юноша.

– Извини, – кротко молвил Ходасевич, – я не могу запоминать цифры так же хорошо, как ты.

– Я видел эту машину пять дней назад, – сказал бомжик.

«То есть в среду, когда была похищена и убита Алла», – перевел его слова полковник.

– И еще – шесть дней назад.

«Значит, она тут была и во вторник – когда Алла вместе с Любочкой видели странных людей… Отлично!.. Его мне и вправду Бог послал, этого несчастного парня!..»

А вслух Валерий Петрович сказал:

– Очень хорошо. Ты мне очень, очень помог, Павлуша. Я думаю, что благодаря твоим показаниям милиция даже сможет раскрыть преступление и отыскать мою сестру. Спасибо тебе.

Бомжик благодарно разулыбался.

Ходасевич встал.

– Не буду мешать вашей трапезе. Приятного аппетита. Еще раз спасибо.

Старший бомж тоже поднялся.

– Не провожайте меня. Я сам найду дорогу.

Валерий Петрович поклонился, словно на светском рауте.

Осторожно спустившись по ветхой лестнице на первый этаж – пару раз ступеньки опять трещали под его ногами, – Ходасевич зажег фонарик. Достал из кармана портмоне. Денег в нем оказалось негусто – семьсот пятьдесят рублей. И еще – стодолларовая бумажка. Валютной сотней он пожертвовать не мог – то был неприкосновенный запас, а мало ли что предстоит ему завтра или уже даже сегодня ночью.

Мелкие купюры он оставил себе – на электричку и на сигареты. Пятисотрублевую бумажку положил на самую нижнюю ступеньку лестницы. Сверху придавил купюру кубиком из детской азбуки, который нашел в горе ломаных вещей.

А чем он еще мог помочь двум временным обитателям сего жилища?

Ходасевич сквозь дыру в заборе вышел на улицу Чапаева, закурил и отправился к себе, то есть к Алле Михайловне, на участок.

Глава13

Часы показывали половину двенадцатого. Спать уже хотелось ужасно.

Слишком многое вместил этот день. Известие о смерти Аллы; признание Любочки в соучастии в убийстве пятнадцатилетней давности… А еще утром – визит в «дом два» к полковнику Ибрагимову, разговор со Стасом и Еленой у стен морга… Плюс – знакомство со следовательшей Анжеликой, беседа с бомжами, допрос-провокация Ванечки – как он там, кстати?..

В пенсионерском бытии Ходасевича столько событий порой не случалось и за неделю, да чего уж там за неделю – за месяц! Но остается надеяться, что после нынешнего дела он, молитвами полковника Ибрагимова, снова вернется в строй…

Дома Валерий Петрович завалился на тахту перед телевизором прямо в одежде – дурная привычка, за которую уже лет тридцать его никто не ругал. Некому было ругать.

Он только ботинки снял в отличие от предыдущего раза в середине дня.

Бездумно включил телевизор. «Евроньюс» немедленно забубукал об убийстве русской журналистки Вержбицкой – притом, что все другие, российские каналы, о нем молчали, как в рот воды набрали. Почему-то сразу вспомнился анекдот времен молодости:

Чингисхан, Гитлер и Наполеон приглашены на парад седьмого ноября на трибуну Мавзолея. Чингисхан смотрит на проходящую технику и говорит мечтательно:

–Эх, были бы у меня такие танки, я завоевал бы всю Европу!

Ему вторит Гитлер:

–А если б у меня были такие ракеты, я потопил бы Англию!..

А Наполеон в это время не смотрит на парад, пролистывает газету «Правда» и вздыхает:

–Была бы у меня такая газета – мир никогда б не узнал о Ватерлоо!..

Судя по содержанию нынешних газет и ТВ, времена возвращались…

Где-то на этой мысли, под бормотание телеящика, Ходасевич уснул.

Скоро он проснулся – освеженный и легкий. Часы показывали, что дремал он не более пятнадцати минут.

И в тот момент, когда он возвращался к бодрствованию, ему вдруг показалось, что все встало на свои места.

Что он решил головоломку.

Что он понял, за что и почему убили Аллу Михайловну.

Ходасевич поднялся с постели.

Да, гипотеза выходила складная. Все объясняющая и внутренне непротиворечивая.

Все факты удобно ложились в нее, словно смальта в подогнанную по размеру основу для мозаики. Ничто не выпирало, не противоречило.

Другое дело – задание своих заказчиков, Лены и Стаса, он пока не мог выполнить. Оставалось совершенно неясным, кто конкретно убил Аллу Михайловну и как его (или их) можно отыскать.

И еще – у Ходасевича практически не было следов убийц. И почти никаких доказательств.

Только разве что номера машин, названные бомжиком Павлушей – но что они, сами по себе, доказывают?

Однако все равно: Ходасевич испытал прилив радостного возбуждения. Механически вышел на крыльцо, закурил, а потом стал задумчиво мерить шагами участок.

Всякая гипотеза нуждалась прежде всего в проверке. И сия проверка в методологии одинакова и для научных, скажем, работников, и для разведчиков, и для следователей.

Если новый факт (а пуще – новые факты ) не опровергают, а подтверждают гипотезу, тогда она имеет право на существование. Значит, ему нужны новые сведения.

***

Ходасевич вернулся в дом, взял мобильник и набрал номер дочери погибшей – Елены Бартеневой.

Голос у нее был не сонный, но встревоженный:

– Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, ровным счетом ничего. Просто хотел задать вам пару вопросов. Извините, что побеспокоил вас столь поздно.

– Раз надо – спрашивайте.

Валерий Петрович задал три вопроса – которые лучше было бы, конечно, не задавать по телефону.

Ох, как не надо было об этом говорить в открытом эфире!

Теперь – если вдруг кто-то слушает или телефон Елены, или мобильник Ходасевича (а может, оба их одновременно) – счет у полковника пойдет на часы.

Вопросы Елену не удивили. Она ответила на них точно, полно и исчерпывающе.

Эти новые сведения, сообщенные дочерью убитой, не противоречили версии полковника – отнюдь!

Напротив, они идеально ложились в нее.

Меняя тему, Валерий Петрович спросил:

– Скажите, а Ваня дома?

– Да! А где ж ему еще быть? – изумилась Елена.

– Дайте ему трубочку.

Через минуту полковник услышал желающий казаться солидным басок Иванушки:

– Я слушаю вас.

– Извини, Ванечка, – пробормотал Ходасевич, – что подверг тебя, – он усмехнулся, – допросу четвертой степени устрашения. Так было надо. Извини.

– Да ладно вам! – Голос юноши потеплел. – Я вас прощаю. Фигня вопрос.

– А скажи мне, Ваня: бабушка твоя была продвинутой или не продвинутой?

– Продвинутой – куда?

– Ну, что компьютер у нее имелся – я знаю. Сам его видел. А насколько она умела им пользоваться?

– Н-ну, бабушка была крута! Даже освоила программу «Адоб фотошоп». Говорила, что работать в ней – похоже на ее бывшую работу, ретушерскую. Только возможностей в сто раз больше…

– Скажи, ведь у бабушки дома имелся компьютер, который раньше принадлежал тебе?

– Ну да.

– А в нем было такое устройство – не знаю, как оно называется, – чтобы считывать и потом записывать всякие карточки, диски? И эти, как их зовут, – флешки?

– Ну да. Только подобные записи не одно устройство делает, а несколько разных. Но все они в ее компе имелись: и карт-ридер у нее был, и CDшник, и CD-резак, и ю-эс-би-порт.

– И бабушка всеми этими штуками умела пользоваться?

– Еще как! Бабуля опытный юзер была. Во всяком случае, для ее лет.

– Хм! Отлично. Спасибо. Спокойной ночи, Ваня. Извини за поздний звонок.

Полковник положил трубку и снова отправился на крыльцо на перекур. Когда надо было простимулировать мыслительный процесс, он начинал дымить в два-три раза активнее.

Живая антиреклама всемирной кампании по борьбе с курением.

Ванькины данные тоже ложились – да точнехонько! – в версию, вдруг приснившуюся Ходасевичу.

***

Полковник покружил по ночному участку. Луна взошла, и небосклон был усыпан звездами. Хождение помогало Ходасевичу думать. Через полчаса он понял, в общих чертах, что ему следует делать дальше.

Затея выглядела опасной. Даже смертельно опасной.

Но он не мог не совершить свой ход – и не только потому, что желал отыскать и покарать убийц Аллы Михайловны, но и потому, что он уже словно попал на ледяную горку. С нее не слезешь, не спрыгнешь. Он уже оказался, почти незаметно для себя, в той точке, когда остается единственный путь – нестись вниз.

И долетит ли он до основания горы живым-невредимым или сломает себе шею – во многом теперь будет зависеть от его собственного умения скользить, маневрировать и уворачиваться. И еще – от удачи.

Для того чтобы продолжить дальше свое скольжение (или падение, или полет), имелась, правда, одна досадная помеха: ночь. Шел второй час, а он мог начать действовать только с утра.

Что ж, остается хорошенько выспаться. Раздеться, залезть под одеяло…

А завтра, и без всякого будильника, он проснется в шесть. Когда есть важные дела, да еще приправленные опасностью, никакие будильники ему не нужны. Организм давал команду «подъем!» в точно назначенное время.

Итак, завтра, как только рассветет, он начнет действовать.

***

Если бы на следующий день, ранним утром, кто-то заглянул за забор Аллы Михайловны, он мог бы увидеть нечто необычное. Но, слава богу, никто не заглядывал – потому как Валерий Петрович Ходасевич, в широченных штанах «адидас» и футболке на голое тело, вооружившийся лопатой, старательно перекапывал грядки.

Пот струился по его полному лицу. Футболка взмокла и почернела на спине. Полковник работал упорно и методично – от самого серенького рассвета и до момента, когда солнце уже вынырнуло из-за деревьев и крыш дачных домов и стало с необычным для осени жаром освещать его лицо.

Никогда в жизни не принимавший участия ни в каких сельскохозяйственных работах (их даже в Краснознаменном институте на картошку не посылали), полковник копал и отшвыривал землю неумело, и постороннему наблюдателю (буде он появился) могло бы показаться, что он скорее не вскапывал землю, а что-то искал в ней…

… Двумя днями раньше. Воскресенье, вторая половина дня.

Валерий Петрович и Любочка пьют чай с конфетами у нее на участке, на открытом воздухе. Речь заходит о событиях недельной давности – о понедельнике. О том дне, когда погибшая Алла ездила в Москву. Ходасевич спрашивает:

– Что происходило, когда Алла вернулась?


Да ничего особенного. Вместе пообедали – у меня (Аллочка из-за своей поездки обед не успела приготовить). Потом она стала в огороде возиться, грядки перекапывать. И, по-моему, до самой темноты ковырялась. Я ей уж сказала: хватить себя изводить, куда спешить, с грядками-то? А она упорная. Копает и копает…

Грядки перекапывать… до самой темноты… куда спешить… а она упорная… копает и копает…

Наконец лопата Ходасевича обо что-то звякнула. Он опустился на колени – наклоняться ему, с его пузом, было тяжело. Достал из земли небольшую железную коробку. Отряхнул от чернозема. Открыл, взглянул – и немедленно сунул находку в карман безразмерных адидасовских штанов.

А затем тяжело, в пару приемов, поднялся с коленей на ноги и поспешил в дом.

Лопату на свежевскопанной грядке не оставил – забрал с собой.

***

В девять часов десять минут утра Валерий Петрович, со свежевымытыми волосами, одетый уже в цивильное, позвонил у калитки пианиста Ковригина.

Прошло немало времени – и по субъективным ощущениям полковника, который спешил, и вполне объективно, – прежде чем калитка распахнулась и музыкант – в халате, в пластиковых калошах на босу ногу, со встрепанными волосами – явился на пороге.

При виде Ходасевича на его лице отразилось отвращение, смешанное с обидой и гневом:

– Вы?! Что вам нужно?!

– Я пришел к вам, чтобы извиниться, – корректно склонил голову Валерий Петрович.

За прошедшие двенадцать часов он извинялся уже второй раз. Кажется, получалось чаще, чем за все последние десять лет.

– Простите меня за позавчерашнее вторжение. И за оскорбительные для вас вопросы. К сожалению, иного выхода у меня не было. Я должен был как можно скорее снять с вас подозрения и исключить из круга подозреваемых. Тем более что дело нешуточное – может быть, вы еще не знаете, но Алла Михайловна убита.

– Боже мой! – воскликнул пианист и прижал руки к груди.

Валерий Петрович хотел, чтобы его дальнейшие слова прозвучали максимально жестко:

– Ее труп нашли в Лосином Острове – под мостом автодороги. Она была раздета. Кто-то привез ее туда и бросил в канаву в прошлую среду.

Ковригин пробормотал:

– Какой кошмар…

– Вы позволите мне войти?

– Да-да, пожалуйста…

– По-моему, у вас в доме есть компьютер?

– Ну, да… А что?..

– Просьбочка к вам, Анатолий Васильевич: можно воспользоваться вашим ноутбуком буквально на пять минут?

– Зачем?

– Мне необходимо просмотреть материалы, связанные с убийством вашей соседки.

Валерий Петрович продемонстрировал пианисту CD-диск.

– Ну, что ж, заходите…

***

Анжелика Ивановна, следователь ***ской прокуратуры, почему-то не удивилась, когда во вторник, без пяти десять утра – она еще только на работу шла, как всегда опаздывала, – ей позвонил вчерашний знакомец, галантный и элегантный толстяк Валерий Петрович.

– Нам надо встретиться, дорогая Анжелика.

– Зачем?

Звонок старого кагэбэшника был ей приятен.

– У меня есть для вас важная информация.

– Информации, – усмехнулась следователь, – особенно важной, у меня и без вас хватает.

Она не стала говорить, что вчера сбылось одно из предсказаний толстяка: в Лосином Острове был обнаружен труп мальчика кавказской национальности.

Весь вчерашний вечер Анжелика провела на месте происшествия. Потом они еще сидели до ночи с операми и прокурором района в прокуратуре, намечали план расследования, размышляли: имеет ли смысл сразу объединять два дела о двух смертях в лесопарке в одно. Жаль, но прекращать первое из них за отсутствием состава преступления теперь уже явно не светило.

Анжелика вчера поразила и ментов, и прокурора данными, что погибшая пенсионерка и убитый мальчик были соседями: женщина проживала в Листвянке на улице Чапаева, дом четыре, а мальчик – на Чапаева, дом шесть – вместе с отцом и другими таджикскими строителями-нелегалами. «Откуда информация?» – нахмурился прокурор. «У меня есть собственные оперативные источники», – лихо отвечала молодая следовательша.

Тело таджикского мальчика нашли в лесу, неподалеку от той автодороги, тянущейся вдоль канала, под которой днем ранее обнаружили труп гражданки Долининой. Если считать по прямой, расстояние между двумя жуткими находками составляло километра четыре.

Метрах в двухстах от той дороги, под которой обнаружили труп Долининой, в лесу была полянка. На ней с незапамятных времен зачем-то стоял колодец. Им порой пользовались грибники и туристы. Лесник поддерживал колодец в порядке, регулярно подновлял и подкрашивал его. Даже ведро имелось и кружечка, оцинкованная, на цепочке.

В этом-то колодце и было обнаружено тело мальчика.

Руки и ноги его оказались связаны.

Судя по предварительному заключению экспертов, смерть наступила оттого, что ребенок захлебнулся. И совершенно ясно было: смерть – насильственная.

Сегодня утром пара оперов должны были, по наводке Анжелики, поехать в Листвянку на улицу Чапаева и привезти в *** ский морг таджиков для опознания тела мальчика.

Вчера в прокуратуре менты засиделись.

Когда Анжелика вернулась домой, дети уже спали, муж смотрел на нее нахмуренной букой и даже говорить с нею отказывался, дурак…

Тем приятней почему-то был утренний звонок от элегантного эфэсбэшника – ведь именно благодаря ему ей удалось блеснуть вчера знанием местожительства убиенного.

Может, он еще ей что-нибудь подкинет?

– Ладно, встретимся. Что с вами поделаешь? – вздохнула Анжелика. – Приезжайте часам к одиннадцати. Только не в прокуратуру, конечно. В паре кварталов от нее – мы вчера, кстати, мимо проходили – имеется кафе «Таинственный остров». Там я буду вас ждать.

– Если можно, дорогая Анжелика, на полчаса раньше. Время очень дорого. Можно сказать, каждая минута на счету.

– Ну, хорошо, я постараюсь, – с неудовольствием ответила она. Удивительно, но в обществе франта-эфэсбэшника ей, несмотря на весь его возраст, хотелось ощущать себя в первую очередь женщиной, а уж только затем – следователем. Она не признавалась самой себе, но ей, кажется, хотелось, чтобы он поговорил с ней не о делах, а о… Ну, допустим, просто поговорил.

***

Ходасевичу пришлось тормознуть такси на станции ***ская и разменять свою последнюю стодолларовую бумажку. После вчерашней благотворительности у него не оставалось рублей даже с таксистом расплатиться – не то что даму кофе угостить.

В кафе, оформленном с потугами на стиль, не было ни одного посетителя – и следователь запаздывала. Валерий Петрович сел у окна лицом к входной двери. Сонная официантка принесла ему эспрессо.

Явилась неожиданная мысль: «А ведь это может быть последним эспрессо в моей жизни», – и оттого кофе показался особенно вкусным.

Вошла Анжелика; полковник галантно встал, помог ей снять плащик. Повесил одежду на вешалку, подвинул ей стул. Протянул Анжелике меню – на не проснувшуюся официантку надежды было мало. Следователь отмахнулась.

– Только зеленый чай.

Разговор зашел о делах.

Ходасевич рассказал о надежном свидетеле, который видел, как мальчика Бури в пятницу вечером сажали в автомобиль. Назвал номер машины. Сказал, что то же самое авто видели в Листвянке и в среду – в день исчезновения Аллы Михайловны.

– А мы нашли труп Бури, – вздохнула она.

Полковник не стал расспрашивать о подробностях – он вообще, как показалась Анжелике, был изрядно чем-то озабочен и в то же время еще более собран и подтянут, нежели вчера.

И при этом лицо его почему-то разгладилось и даже здорово помолодело. И глаза заискрились, и румянец на щеках заиграл – что он пенсионер, никак не скажешь. Вполне достойный – даже завидный! – кавалер.

– А у меня, Анжела, – молвил Ходасевич, – имеется план: как нам задержать супостатов.

– Вы знаете, кто они? – нахмурилась она.

– Нет. Пока нет. Но план тем не менее есть.

***

Через час полковник отпустил Анжелику.

Она, кажется, поверила ему и была воодушевлена.

Ее роль в его плане была велика – и она же являлась в нем самым слабым звеном: стоило ей не проявить должного красноречия с одними собеседниками или оказаться излишне болтливой с другими – и Ходасевичу, грубо говоря, крышка.

Однако подобрать себе другого помощника – причем незасвеченного и при должности – у него уже не оставалось ни времени, ни возможности.

Ходасевич подал следователю плащ и поцеловал ручку.

Рука ее отличалась от вчерашней – Анжела сделала маникюр.

– До свиданья, Анжелика Ивановна – или прощайте.

«В данном контексте и в данной ситуации немного романтизма и пафоса совсем не повредят».

Глаза ее грустно сверкнули.

Она вышла из кафе не оглянувшись.

Одиннадцать сорок пять.

Валерий Петрович рассчитался за чай и кофе, надел свою куртку и, словно что-то вспомнив, на ходу, набрал номер на мобильнике.

– Привет, товарищ Ибрагимов, – поздоровался он с собеседником, выходя на улицу.

Золотая осень бушевала вовсю. Ярчайшие листья кленов усыпали тротуар, солнце ласкало, небо было прозрачным, даже несмотря на фырчанье грузовиков по улице.

– А-а, Валерий Петрович! – благодушно поприветствовал коллегу куратор. – Как делишки?

«Ну, – подумал полковник, – если они вдруг не пишут Ибрагимова – что вряд ли, то меня, после вчерашних звонков, пишут наверняка. Значит, подготовка закончена, начинается первая фаза активной операции. Вызываем огонь на себя».

– Да вот, знаешь ли, Олег, я понял, в чем там дело с моей пропавшей пенсионеркой.

– О! Ты вычислил злодеев? – живо поинтересовался коллега.

– Пока в точности не установил. Зато понял, почему и за что ее спровадили в мир иной.

Ходасевич у края тротуара поднял руку, призывая такси.

– А самое главное, – продолжал он внушительно, – я нашел ту вещь, из-за которой бедная Алла Михайловна пострадала.

Подрулила «Волга» с желтым капотом и черными крыльями – раскраска, словно у такси в Каталонии.

Садясь на переднее сиденье, Валерий Петрович бросил:

– На станцию!

А в трубку сказал:

– И она, эта вещь, сейчас находится в надежном месте.

– Хочешь мне об этом рассказать?

– Естественно.

– Приезжай.

– Уже еду.

– Когда будешь?

– Через час с небольшим – в зависимости от расписания автобусов.

Электрички в Москву не ходили – начался неизбежный железнодорожный перерыв.

Надо же, сколько в стране всего переменилось – да все вообще встало с ног на голову! – а пауза в расписании сохранялась незыблемой. Как во времена ходасевичевской молодости, с пол-одиннадцатого до часу железнодорожники обстукивали рельсы – или что они там обычно в это время делают?

Таксист довез Ходасевича до ***ской – то была следующая платформа после Листвянки, на одну дальше от Москвы: вполне городская станция, отсюда в столицу следовали маршрутки и автобусы.

Валерий Петрович заплатил таксисту пятьдесят рублей.

Походил по площади, покурил и загрузился в автобус.

Шофер обещал отправиться в Белокаменную в двенадцать тридцать.

Ходасевич занял место у окна. Самое время подремать, отдохнуть от раннего подъема и утренних сельскохозяйственных работ. И набраться сил для дальнейшего.

…Звонок мобильника разбудил его, когда автобус вырулил на Щелковское шоссе и несся уже в районе Медвежьих озер. Полковник глянул на дисплей: совершенно незнакомый номер.

Он догадывался, кто звонит и с какой целью, и потому решил подыграть: нажал «прием». Как и следовало ожидать, молчание было ему ответом. А через пару секунд соединение разорвалось.

Видимо, теперь у кого-то на карте появится точка, приближающаяся по Щелковской автомагистрали к столице. Зная вид транспорта (а в зависимости от силы мобильного сигнала – он понял по карандашным пояснениям старлея – легко определить, находится ли абонент на открытой местности, в помещении или, скажем, в машине), нетрудно будет вычислить время его прибытия на конечную остановку.

Второй звонок, с неизвестного полковнику номера – но уже другого – прозвучал, когда они въехали в Москву и застряли в пробке у поста ДПС.

«А ребята волнуются… – усмехнулся полковник. – Поспать не дают…»

Чего греха таить: он тоже волновался. Жить как-то, знаете ли, хотелось – несмотря на шестьдесят три уже миновавших года.

***

В тринадцать двадцать две автобус подкатил к автовокзалу на Щелковской. Полно людей, машин, все снуют в разных направлениях.

Ходасевич не спеша побрел к подземному переходу.

Дойти до него он не успел. Его окружили трое. Взяли в полукольцо.

– Валерий Петрович Ходасевич?

– Да, это я.

– Вам придется проехать с нами.

Он не стал возмущаться. Один из троицы быстро и сноровисто обыскал полковника. Достал его мобильный телефон, тут же отсоединил батарею, сунул себе в карман.

Прохожие во множестве проходили мимо, и мало кто обращал внимания на мизансцену: подумаешь, кого-то опять шмонают – правда, слегка удивительно, что «шмональщики» не в милицейской форме, а жертва, кажется, не тянет на кавказскую национальность – но мало ли что случается в столице. Может, мошенника поймали.

Впрочем, долго москвичам и гостям столицы глаза не мозолили. Обыск продолжался не более полуминуты. Затем штатские – двое по бокам, один страхует сзади – быстро провели Валерия Петровича к машине.

Усадили назад; двое уселись справа и слева, страхуют руки. Третий разместился впереди, четвертый шофер. Делают все ловко и четко – наверняка имеют (или раньше уж точно имели) отношение к правоохранительным органам.

Лица тоже подходящие. Протокольные такие рожи.

Машина – ничем не приметная «Нексия». Ходасевич попытался идентифицировать номер – принадлежит ли он к тем, что сообщил ему вчера ночью бомжик Павлуша по памяти. Не смог; а блокнот свой он предусмотрительно с собой не взял. Его – с подробным описанием своей версии – он запечатал в конверт, подписал: «П-ку Ибрагимову» – и передал сегодня следователю Анжелике.

На случай, если он больше не вернется.

Да, следует честно сказать: как ни пытаешься сохранять хладнокровие, не очень приятно заканчивать свой земной путь где-нибудь в овраге на Лосином Острове.

В авто все молчали.

«Нексия» тронулась и быстро влилась в поток машин, идущих к центру города.

***

– Товарищ полковник? Полковник Ибрагимов?

–Так точно.

–Это вас побеспокоила старший следователь ***ской районной прокуратуры Анжелика Ивановна Ревякина. Я звоню вам по поручению одного вашего старого товарища. Мне необходимо с вами встретиться. Весьма срочно.

***

Четверо молодцев в молчании довезли Ходасевича до площади трех вокзалов.

Здесь машина остановилась.

Тот, что сидел по правую руку, молвил:

– Извините, полковник.

Достал из кармана кожанки черный мешок и надел его на голову пленника.

«Это хорошо, – подумалось Валерию Петровичу, – значит, сразу убивать не будут. Что ж, остается констатировать: пока все идет по плану. Хотя радости мало – разъезжать в компании четырех головорезов с мешком на голове…»

Он не стал считать повороты и засекать в уме время. Сейчас это совсем не главное, да и потом: конспиративных квартир у них должно хватать.

Минут через двадцать они прибыли.

Куда – разумеется, не видно. Но, судя по шуму за окном, находились они где-то в старой Москве: скорее всего в районе Сретенки или на Чистых прудах.

Еще в машине его проинструктировали:

– Идем быстро, не останавливаемся, внимания к себе не привлекаем.

И вот – пролет длиною шесть ступенек, затем четыре по двенадцать – значит, третий этаж – шум открываемой двери, несколько шагов внутри, и его сажают куда-то в кресло. Затем – снимают мешок с головы.

Ходасевич крепко зажмуривается. Так быстрее всего потом привыкнешь к свету.

Раздается чей-то властный голос:

– Идите. Все идите! Ждите в машине. Я с ним разберусь.

Валерий Петрович потихоньку открывает глаза.

Напротив него в кресле за столом, спиной к окну, сидит человек, лицо которого ему явно знакомо. Последний раз он видел его давно, лет двадцать назад, и с тех пор он, конечно, переменился. Потолстел, обрюзг, полысел… Да и сидит мужчина спиной к свету, черты в тени… Однако Валерия Петровича учили в свое время работать с визуальными объектами, тренировали память, в том числе и на лица.

И он узнает его и тихо называет по имени:

– Марат…

Он не ожидал увидеть здесь однокашника и коллегу. Последний раз они встречались в Брюсселе в начале восьмидесятых. Давненько это было. Полжизни прошло.

– Что, Валера, не ожидал?

Но сейчас совсем не время предаваться воспоминаниям. В данный момент они если и не враги, то, во всяком случае, интересы у них явно разные.

– Ну а ты, – усмехается Ходасевич, – судя по той заботе, с какой эти гаврики доставили меня сюда – именно меня увидеть ожидал. И даже хотел.

– Выпьешь чего-нибудь?

– Нет.

– Ах, да, я знаю, ты предпочитаешь сигары. У меня есть настоящие «гаваны». Хочешь?

– Нет.

– Напрасно. Желаешь немедленно приступить к делу?

– Пожалуй.

– А может, разговор с определенным налетом сентиментальности сейчас как раз не помешал бы? А, Ходасевич? Не надо ли нам обоим слегка расслабиться? И понять, что мы оба все-таки играем в одной команде?

– Я – с тобой? В одной команде?

– Не делай такое строгое лицо. А что? Ты – полковник резерва. Я, между прочим, генерал. Ты, правда, ведешь размеренную жизнь пенсионера – но, ведь если родина позовет, сразу встанешь под знамена, как старый боевой конь – а, Ходасевич? А пока пробавляешься частным сыском, хе… А я вот хоть формально и в резерве – но служу… Да, Петрович, служу… Ты же знаешь, что в нашей службе всегда были (и есть) такие палубы, отсеки и переборки, о существовании которых не то что рядовые сотрудники – старшие офицеры не знают… Да что там! О них большинство замов председателя и даже первых замов – только догадывается… Вот и я в такой отсек попал… В самый секретный клуб, образованный внутри другого секретного клуба… И, разумеется, если б передо мной сидел не ты, мой старый верный товарищ, а кто иной – черта лысого я бы тут распинался… Полез бы в мои дела кто-нибудь другой – давно лежал бы уже где-нибудь на дне лыткаринского карьера…

Ходасевич ухмыльнулся.

– Твои убийцы, по-моему, предпочитают хоронить на Лосином Острове…

– Что ты имеешь в виду?

– Аллу Михайловну Долинину. Мальчика Бури.

– Ай, перестань! – отмахнулся Марат. – Вынужденные потери среди гражданского населения. Или, как совершенно правильно констатирует русская народная поговорка: «Лес рубят – щепки летят». А что поделать? Вон, когда на той неделе мы зампреда центробанка устраняли, шофера его тоже заодно грохнули. Ну, жалко, конечно. А что теперь? Рыдать? Посыпать голову пеплом? Выражать соболезнования?..

Валерий Петрович не мог удержаться от сарказма – вполне возможно, что неуместного:

– Да, Марат… Вот ты кто, северный олень…

Тот усмехнулся и уставился прямо в глаза однокашнику.

– Ну, и кто, по-твоему, я?

– Руководитель группы ликвидаторов – так, что ли?

Смешок.

– Ну, правильно. Практически угадал. Только не группы, и не отдела, и не управления – а организации, которой не существует вовсе.

– Не существует, но действует…

– Да, естественно. То есть, конечно, физически она существует, но ни в какую силовую структуру не входит.

– А что, такой теперь появился частный бизнес?

– Ну, по сути – совсем не частный, а скорее строго стоящий на страже интересов государства… А по форме – как раз таки частный… Живет себе тихая фирмочка. ООО или там ОАО. Разные дружественные компании – тоже, конечно, частные – нам денежки переводят. Но заказчик наш, как ты правильно понимаешь, именно государство. В лице председателя службы, генпрокурора и председателя совбеза. А мы, по их велению, осуществляем свою, чрезвычайно полезную для общества, деятельность.

– Полезную для общества… – задумчиво повторил Ходасевич.

– Ну, естественно! А ты что, считаешь – нет?

– Не хочу углубляться в морально-нравственные дискуссии.

– Не хочешь – потому что ничего тебе тут не светит. Кроме слезинки ребенка да своей пенсионерки, ты ничего нам предъявить не можешь.

– Тоже немало, кстати.

– Но пользы-то, Валера, согласись, больше.

– Ага, больше. Особенно потому, что нашего президента сейчас каждое иноСМИ готово распять. И за банкира убитого, и за Вержбицкую…

– Да насрать! Насрать и нам, и президенту на все эти иноСМИ!.. Зато ты посмотри: о нас уже легенды пошли!.. Народ про нас ничегошеньки не знает – а целые байки складывает. И знаешь, почему, Валера?.. Потому что народу хочется справедливости. Потому что ему ненавистны всякие госчиновники, которые на взятках миллионы загребают. И всякие журналюшки с двойным гражданством, которые за сенсацию готовы Родину продать!.. В общем, что с тобой говорить!.. Как был ты, Ходасевич, диссидентом – так и остался!..

– Ну, убей и меня.

– Подождешь! Не дошла еще до тебя очередь! Есть пока более важные объекты!

– Интересно, – усмехнулся Валерий Петрович, – да ты просто палачом заделался – а, Марат?.. Казнишь людей без суда и следствия? Без прокурора, защиты и прений сторон?..

Марат скривился.

– Ой, только не надо читать мне морали! Сам знаешь, что бывает, когда дерьмо всякое на открытый суд вытаскивают… Как они, эти ворюги, шпионы и коррупционеры ловко да удобно от ответственности уходят… Как легким испугом отделываются… А потом: не я объект –то выбираю… Есть специально обученные люди. Они всесторонне изучают дело объекта. Негласно, конечно. И выносят вердикт: виновен. Данный гражданин наносит отчизне огромный ущерб. Однако перспективы гласного судебного преследования неясны. И потому объект подлежит ликвидации… Как с этим банкиром из ЦБ было… Если бы ты знал, какие он взятки брал! Сколько у него нахапано было! Сотни миллионов!.. Да ведь он настолько все ловко обтяпывал, что не одна бригада из Генпрокуратуры годами бы потела – все узелки все равно б не развязала…

Марат вздохнул, потер лоб, продолжил:

– Вот потому-то и принимается решение – на самом высоком уровне: директором службы, генпрокурором, председателем совбеза: гражданин подлежит устранению… А мы ведь тут только, по сути, приказы исполняем…

– Хорошая отговорка. Мы только выполняем приказы. По-моему, я где-то ее уже слышал. Кажется, на Нюрнбергском процессе.

– Ой-ей-ей, Валера, каким ты стал чистоплюем за пятнадцать лет пенсии!.. А ты, знаешь, Ходасевич, я вот переживаю только по одному поводу: что мы очень недорабатываем. Нашей пули, или веревки, или яда тысячи людей в этой стране заслужили. Десятки тысяч!.. Взяточники, воры, подпольные и явные миллиардеры, ненавистники России… А мы – что мы… Мы ведь под расстрел всего десяток подводим… Ну, ничего… Скоро, надеюсь, нам побольше работы дадут… Принято, по секрету скажу, решение расширить нашу деятельность и за границы России… И это очень правильно. Сколько мерзавцев посбегало и теперь чувствует себя в безопасности… В одном только Лондоне таких сморчков отвратительных, предателей да олигархов десятки… Березовский, Гордиевский, Закаев, Литвиненко… Скоро и за них возьмемся… Пора, давно пора уж…

Ходасевич усмехнулся:

– Вселенский размах.

Марат махнул рукой:

– А знаешь еще одно решение, какое наши умники приняли? Привлекать к ликвидациям непрофессионалов. «Ноу-хау» у них появилось такое. С одной стороны, идея хорошая. И мы человеческим материалом не рискуем – сам ведь знаешь, какой у нас кадровый дефицит… И не подставляемся никак… Идея не плоха. Взяли, наняли каких-нибудь хохлов-отморозков или идейных ненавистников… Они знают только одного посредника – который о нас даже представления не имеет… Легче ж не самому в дерьме ковыряться, а деньги заплатить за работу… Тем более такие небольшие бабки, как сейчас… Десять штук, не больше, порешить человека стоит… Торчки, гастарбайтеры и отморозки хорошо цены на этом рынке сбивают… Правда, с другой стороны, с этими непрофессионалами столько брака… Вот, решили выполнить приказ по Рыжему Энергетику руками непрофессионалов… Нашли идейных, кто готов был бесплатно его замочить. А эти уроды так и не сумели его шлепнуть, да и сами попались… А теперь Рыжий настолько напугался, настолько затаился – его и баллистической ракетой не возьмешь. Приведение приговора в исполнение в отношении гражданина Чу пришлось отложить на неопределенное время…

Ходасевич с деланым наивом в голосе спросил:

– А Вержбицкую тоже непрофессионалы убивали?

Марат нахмурился:

– А тебе-то что за дело?

– Да ничего. Просто спрашиваю. И вот еще интересно: что ж такого ужасного несчастная журналистка Вержбицкая натворила? Какой-такой урон стране нанесла? Злобные заметки писала? И за это – ее в расход?

– Ай, не придуривайся, Ходасевич! Ты – что? Можно подумать, пленку не видел?

Марат прищурился и тяжело посмотрел прямо в глаза полковнику.

Это был важный вопрос. Коренной. Главный вопрос для их переговоров. И на него все равно, рано или поздно, полковнику пришлось бы отвечать.

– Ну, положим, видел, – осторожно сказал он.

– Ах, видел!.. И что? Ты не понимаешь, какой кипеж был бы, если б Вержбицкая её обнародовала? Или на Запад передала? Всему спокойствию на Кавказе конец бы пришел.

– А какой кипеж сейчас начался – когда ее убили, – это не учитывается?

– Ну, эти крики ерунда. Покричат недельку – да успокоятся… Ты мне лучше, Петрович, скажи: как ты-то обо всем догадался? Как смерть этой пенсионерки несчастной да пацана-чурки с Вержбицкой связал?

Вопрос был неслучаен: Марат хотел знать, сколь глубоко зашло расследование Ходасевича. Насколько осведомлен в происходящем и сам полковник, и окружающие его люди.

Валерий Петрович совсем не собирался исповедоваться перед бывшим другом. Однако волей-неволей, в сознании пронеслись те факты, благодаря которым его вдруг осенило – во сне!.. Когда он все понял, и выстроилась стройная версия…

Глава 14

Характер убийства Аллы Михайловны – раздетый труп без явных следов насилия, но отчего-то с точкой (возможно, от укола) на руке… Местонахождение тела – под трассой, въезд на которую охраняется милицией и разрешен лишь по пропускам… Следы негласного обыска на квартире у Аллы Михайловны… Возможный обыск у нее на даче…

Звонки, поступившие ей в прошлое воскресенье – причем из телефона-автомата близ Белорусского вокзала… Ее желание вдруг встретиться в понедельник с не известной никому подругой… Маршрут ее передвижений по столице на следующий день, дотошно отслеженный мобильным оператором… Ее визит к себе домой… Наконец, ее прошлая профессия – ретушер… И места работы – «Известия» и перестроечные «Московские новости» в конце восьмидесятых…

Чтобы проверить свою версию, Ходасевич вчера ночью задал по телефону Елене Бартеневой три вопроса о прошлом ее покойной матери. Вопрос первый:

– Скажите, вы не помните: ваша мама по службе с журналисткой Вержбицкой не пересекалась?

И уверенный ответ:

– Пересекалась. Они работали вместе. Она мне о ней рассказывала… А вы, что, думаете, что их убийства как-то связа…

– Рано-рано! Ничего я не думаю! – оборвал тогда собеседницу Валерий Петрович. – И не надо фамилию журналистки больше по телефону произносить!.. А скажите, после того как мама ушла на пенсию, они поддерживали с нею какие-то отношения?

– Н-ну, да… Но совсем не близкие… Иногда созванивались… Может, пару раз в год…

– У вашей мамы был ее мобильный телефон? И наоборот?

– В точности не знаю, но, думаю, да. Мама очень бережно относилась ко всем своим рабочим контактам и никого из записной книжки не выбрасывала.

– В последнее время мама что-то о репортерше вам рассказывала?

– Да нет… Ничего… Но мать всегда гордилась, что знала Вер… эту журналистку… и даже немного дружила с ней…

И вот тогда все окончательно встало на свои места…

***

…В позапрошлую субботу Вержбицкая вернулась с Кавказа. Странно, как ее выпустили оттуда тамошние власти, потому что она привезла в столицу убойный компромат: короткую, но шокирующую запись. На которой изображалось очень хорошо узнаваемое лицо.

Наверно, ее просто побоялись трогать там, на Кавказе, – чтоб меньше было шума. Решили отложить расправу до Москвы.

Вержбицкая горела желанием обнародовать пленку. Она настоящий пассионарий, боролась за справедливость, невзирая ни на что – тем паче на такую мелочь, как опасность для собственной жизни.

Она никому не говорила о том, что изображено на цифровой записи.

И журналистка предупредила главного редактора – а она работала в еженедельнике, – что в следующий номер она даст убойный компромат.

Но она хотела подстраховаться. Она чувствовала неладное. Сознавала, что владеет бомбой, которая в любую секунду может убить ее самое.

И если такое вдруг произойдет, она не хотела, чтобы сенсация пропала втуне, мерзавцы вышли сухими из воды, а она осталась бы не отомщенной.

На своем компьютере Вержбицкая изготовила, на всякий случай, дубликат записи. Но где его спрятать? Кому его доверить?

Родным? Очень опасно. Да и очень на виду. У них станут искать в первую очередь. Может быть, друзьям? Коллегам? Тот же самый риск: ведь все связи Вержбицкой изучаемы.

И тогда она решает использовать человека из своего далекого прошлого. Того, с кем ее никогда свяжут. Того, у которого вряд ли будут что-то искать – но при этом человека порядочного, умного и лично преданного ей, Вержбицкой.

Человека, который по характеру своему способен поднять бучу и обнародовать дубликат записи – если с самой журналисткой вдруг что-то случится.

Она выбирает бывшего ретушера, пенсионерку Аллу Долинину.

Ходасевич мысленно аплодирует Вержбицкой. В ее положении – аховом и безвыходном – он поступил бы точно так же: использовал в качестве курьера, почтового ящика трудновычисляемый контакт из прошлого.

Вержбицкая ошибается только в одном. Она не замечает, что уже находится под колпаком. Что за ней уже идет слежка.

***

Она позвонила ей в воскресенье.

–Аллочка?

–Ой, Анюта!..

–Узнала?

–Ну, конечно! Как твои дела?

–Да вот, вернулась вчера из командировки. А как ты?

–А я-то что. Сижу тут на даче, вожусь с цветочками. Вот, время от времени читаю твои статьи. Смелая ты.

–Знаешь, Аллочка, мне срочно нужна твоя помощь.

–Тебе? Моя? Да чем я, скромная пенсионерка, могу тебе помочь?

–Давай встретимся. Как можно скорее. Лучше завтра, и я тебе все объясню – мне очень, очень нужна твоя помощь… Ты сейчас на даче?

–Ну да…

–Можешь приехать на часок в Москву?

–Да для тебя хоть в Ленинград…

–Тогда давай завтра – тебе удобно? – в тринадцать часов.

–Хорошо, договорились. Где?

***

В понедельник женщины встречаются. Но они не замечают – ведь они совсем не разведчицы, что их рандеву происходит под контролем.

– Я тебя прошу, Аллочка, это очень важно: спрячь эту запись, никому ее не показывай. Никому о ней не говори. Через пять дней выйдет моя статья, основанная на этой пленке. А изображение я отдам в Си-эн-эн или Рейтер. Но если… Если до этого со мной вдруг что случится… И я не успею этого сделать… Тогда ты должна будешь отвезти флешку в мою редакцию. И отдать ее лично главному… И тогда – будь осторожна. Это – правда бомба.

– Что там изображено?

– Лучше тебе не знать.

– Все равно же, когда выйдет твоя статья, я узнаю.

– Там в весьма неприглядном виде изображен один из северокавказских руководителей.

– Да, Анечка, какая же у тебя опасная работа…


Зато интересная и полезная.

Однако люди Марата пишут разговор женщин и отслеживают каждое их движение. Они видят: передача состоялась. Вержбицкая отдала Алле флешку – очевидно, с той самой записью.

Теперь участь Аллы решена. Охота начинается и за ней тоже.

***

Но Алла вдобавок затевает собственную игру. Она любопытна, как все женщины.

И после встречи с Вержбицкой она, заполучив флешку с записью, отправляется к себе домой на улицу Радужную. (Об этом свидетельствуют ее мобильные звонки из тех краев.)

Дома Алла Михайловна просматривает на своем компьютере запись Вержбицкой.

Она, конечно же, потрясена.

А когда первый шок проходит, она копирует содержимое флешки на жесткий диск собственного компьютера. А затем – переписывает запись на CD-диск. (Вчера ночью Иванушка подтвердил: и устройства соответствующие в компьютере у бабушки имелись, и навыки работы с ними.)

Похвальная предусмотрительность.

Во всяком случае, если бы не она, сейчас у Ходасевича никакого пространства для маневра не оставалось бы. И ни единого козыря – тоже.

Вечером в понедельник, возвратившись на дачу в Листвянку, Алла Михайловна (к удивлению Любочки) бросается перекапывать грядки. И в одну из них, спрятав предварительно в коробочку из-под чая, зарывает диск.

И сегодня утром Ходасевич находит его, а затем просматривает на компьютере у Ковригина.

Оригинал записи, флешку, полученную от Вержбицкой, пенсионерка всюду носит с собой. Надевает на тесемке на шею и таскает, не снимая, под одеждой.

В том, что флешка, скорее всего, постоянно при Алле, убеждаются и люди Марата. Они обыскивают квартиру пенсионерки. Изымают жесткий диск в компьютере. Затем негласно осматривают дачный домик пенсионерки (во вторник, когда две соседки отправляются на станцию за творогом) – и ничего не находят.

А время идет. Помимо Вержбицкой «эскадрону смерти» требуется теперь устранить Аллу и отыскать две (а возможно, даже и три) дубликата компромата.

И операцию против пенсионерки необходимо провести тихо – как можно тише. Не дай бог, что-то об исчезновении Долининой узнает Вержбицкая – она ведь тогда полезет в бутылку и может выстрелить своей пленкой раньше, чем намеревалась…

***

И тогда спешно разрабатывается спецоперация по ликвидации Долининой и изъятию у нее компромата.

В среду днем у Иванушки крадут телефон. Сильный ход – кого бабушка может любить крепче и безоглядней, чем внука!..

Убийцы выдвигаются в Листвянку. Там они из автомобиля, стоящего прямо на улице Советской, звонят с телефона Иванушки Алле.

Номер внука отпечатывается на определителе мобильника бабушки. Связь плохая, голос искажен, узнать его трудно, но слова, слова… Они звучат так, что не до рассуждений, и душевное волнение побеждает здравый смысл.

– Бабушка! Бабушка! Они схватили меня! Они хотят меня убить!..

И тут же трубку якобы перехватывает один из убийц.

– Алла Михайловна, если вы хотите, чтобы ваш внучок остался жив и невредим, немедленно выходите на Советскую. Да не забудьте захватить то, что передала вам Вержбицкая, – иначе и вам, и, главное, ему придется очень плохо!

Алла немедленно выскакивает из дому – не переодевшись, никому ничего не сказав и бросив ключи от дома под половичок. Как будто собирается скоро вернуться. И еще не понимает, что не вернется уже никогда.

Она сама садится в машину похитителей.

Наверно, номер авто зафиксировала чудо-память младшего бомжа – но что толку!.. У такого рода лимузинов номер может быть любым…

Никакого внука внутри машины нет.

Алла устраивает истерику.

Ее успокаивают и просят отдать флешку. По-прежнему угрожая расправой над внуком.

Ей ничего не остается делать, кроме как подчиниться.

А для того чтобы узнать наверняка, сделала ли пенсионерка с пленки копию – и, если да, то где она находится, – Алле вкалывают сыворотку правды. Вот он, след укола, у пенсионерки на руке…

Но возраст… Сердце…

Женщина не выдерживает укола. Она умирает, не успев ничего сказать похитителям…

Ее тело увозят по спецтрассе на Лосиный Остров – оперативной машине ничего не стоит миновать кордоны милиции – и засовывают в трубу под мостиком.

Правда, вот еще одна незадача: то, как пенсионерка садилась в машину, видел мальчик-таджик.

Через два дня приходится устранить и его – ведь самое главное, чтобы исчезновение пенсионерки не наделало шума, чтобы не насторожилась и не подняла волну Вержбицкая…

А на следующий день, в субботу, седьмого октября, убивают и журналистку…

***

– Грязная работа, – поморщился Ходасевич. – Слишком много смертей. Смертей совершенно невинных людей.

– Учить ты меня еще будешь, – хмыкнул Марат. – Лучше скажи, Ходасевич: эта старая овца Алла в самом деле сделала копию?

– Конечно, – усмехнулся полковник.

– И ты хочешь сказать, она у тебя.

– Именно.

– Так отдай ее мне.

– Прямо вот так взять и отдать?

– А почему нет?

– Потому что я рассчитываю кое-что получить за нее взамен.

– Что тебе надо, Ходасевич? Денег?

– Да ну что ты. У меня хорошая пенсия.

– Н-да? Врешь. Ну, ладно. Тогда чего?

– Понимаешь, Марат, хорошие люди попросили меня найти другого хорошего человека – Аллу Долинину. Ее – или ее убийц. Аллу я, увы, живой не нашел. А вот ее убийцам – и убийцам мальчика Бури – хотел бы воздать должное. Я, если помнишь, с младых ногтей любил выполнять все взятые на себя обязательства.

– Ты с ума сошел, Ходасевич! Ты же знаешь наше правило: мы своих не сдаем!

Валерий Петрович прищурился.

– Своих? Или то были специально нанятые отморозки?

– Какая разница, Петрович! Раз они на нас работают – значит, они наши. И мы должны их, как говорится, беречь и защищать. Это же азы!

Ходасевич пожал плечами:

– В таком случае диск с записью ты не получишь. И будешь теперь до самой смерти бояться: а вдруг он где-нибудь да выплывет? И про тебя наверху решат, что ты провалил это задание. И подвел всех. И председателя службы, и руководство страны.

Лицо Марата стало злым, глазки сузились.

– А ты уверен, Ходасевич, что ты сам не захочешь мне этот диск отдать?

– Сам? Это как?

– Как? А ты что, не знаешь, какие у нас в арсенале имеются методы воздействия – на тех идиотов, кто сдуру решил держать язык за зубами?

Полковник усмехнулся. Несмотря на угрозы, он почему-то чувствовал себя хозяином положения. Может быть, оттого, что Марат стал нервничать.

– Ты что, пытать меня будешь?

– А почему нет?

– Ты что, забыл, что нас – и меня в том числе – учили противодействовать этим самым методам? А возраст «объекта» ты не учитываешь? Мне ведь за шестьдесят, старина. Как и тебе, кстати, тоже. Да ведь я помру скорее, чем скажу полслова.

– Удивляешь ты меня, Петрович. Тебе что дороже – жизнь или какие-то смехотворные обязательства перед твоими заказчиками?

– Извини за высокий стиль, мне всего дороже справедливость.

Марат усмехнулся:

– Вот поэтому ты, Валера, и не сделал никакой карьеры. Сидишь в ж…е. И перебиваешься сейчас всякой ерундой – чтобы не сдохнуть с голода.

– Пусть это останется моим личным делом.

– Ну, что ж.

Руководитель наемных убийц взялся за сотовый телефон.

– Придется мне вызвать своих орлов – пусть вкорячат тебе пару кубиков амитала с кофеином.

– Да ведь меня и «сыворотке правды» противодействовать учили.

– Ничего, вкорячат побольше.

– Эх, Марат, знаешь, у меня ведь инфаркт в анамнезе. Прямое противопоказание. Поэтому как бы вам не пришлось прямо отсюда труп вывозить. А я, знаешь ли, тяжелый.

– Сука ты, Ходасевич. Сука и дерьмо.

– А что ты так волнуешься? Ты же знаешь: я ведь не журналистка. И мне престиж моей страны дороже, чем какая-нибудь там абстрактная справедливость и права человека. Так что обнародовать я эту запись не буду. Каким бы садистом и сволочью ни выглядел на ней тот кавказец.

И тут Марат сорвался. Лицо налилось кровью, он прорычал:

– Зачем тогда тебе эта запись?!

Ходасевич, по контрасту с ним, был очень спокоен.

– А пусть себе лежит в хорошем месте.

– Я знаю, зачем! Ты ее в службе –то покажешь! И до президента, наверно, сможешь довести! Чтобы всем стало ясно: я, Марат, дерьмо – раз не сумел от пленки избавиться!

– Еще раз предлагаю: запись в обмен на головы убийц, замочивших Аллу Михайловну и мальчика. Пусть в ментовку идут и явку с повинной пишут.

– Ты что, дурак, Ходасевич?! – рявкнул собеседник и схватился за телефон. – Ну, ладно: я тебя предупреждал.

Он набрал номер.

– Измаил? Слушай меня внимательно. Запоминай. Садовникова Татьяна Валерьевна. Лет?.. Не знаю точно, сколько ей лет, но пялить вы ее будете с удовольствием, обещаю… Где она живет и работает, сам узнаешь… Займитесь ею. Срочно.

Он нажал на «отбой» и отшвырнул трубку. Осклабился.

– Ты ведь, Петрович, свою падчерицу, кажется, очень любишь? Ну, ничего – скоро у тебя будет шанс сказать все то хорошее, что ты о ней думаешь. У нее на похоронах… Правда, ай-яй-яй, никто не увидит ее хорошенького личика – потому что хоронить ее придется в закрытом гробу…

Ходасевич бросился через стол к Марату. Сжал его руками за горло. Прошипел:

– Что ты творишь, подонок!

Марат ударил полковника ладонями по ушам. Удар вышел болезненным. Хватка Ходасевича ослабла. Его противник вскочил и отпрыгнул к окну.

– Ах, ты, сволочь!.. – сказал он, поглаживая шею. – А еще говорит, инфаркт у него!..

– Ты же знаешь… – тяжело выдохнул Валерий Петрович. – Есть общее правило… Никогда не трогать семьи…

– У нас тут, Ходасевич, пошла игра без правил.

– Если ты хоть пальцем дотронешься до моей падчерицы – предупреждаю! – я тут же сдам пленку в Си-эн-эн!

Убийца усмехнулся:

– Боюсь, что твоей Татьяне к тому моменту уже будет все равно.

Ходасевич откинулся в кресле. Поразмыслил минуту. И наконец сказал:

– Останови их. Я покажу, где запись.

Марат хмыкнул:

– То-то же. И скажи спасибо, Ходасевич. Только по старой дружбе я тебя в расход не пускаю. И еще потому, что ты наш.

***

«Нексия» довезла полковника – с черным мешком на голове – лишь до площади трех вокзалов. Там с него сняли капюшон и выволокли наружу. Из четверых похитителей с ним остался один. Остальные трое погрузились в авто и умчались.

Практически сразу подрулил черный «Пежо Бокстер» – большой, как гроб. Полковник немедленно обратил внимание на номер: эр – триста семьдесят пять – вэ – у – сто семьдесят семь. И хоть память его была далеко не столь безупречна, как у бомжика Павлуши, он сразу вспомнил комбинацию цифр. Именно ее гений-аутист называл, описывая похищение мальчика-таджика.

«Непрофессионально, – подумалось Ходасевичу. – Совсем непрофессионально. Может, и вправду убийцы – что называется, приглашенные гости? Нанятые отморозки?»

– Залезай! – скомандовал ему первый сопровождающий.

Валерий Петрович забрался в микроавтобус. Там уже сидели трое: шофер и мужик на переднем сиденье. И еще один – сзади. Все трое казались безразличными ко всему на свете – и, в самом деле, не производили впечатления профессионалов. Во всяком случае, они позволили Ходасевичу сесть куда он хочет – и никто не зафиксировал ему руки: получалось, что во время движения или на любом светофоре полковник мог попытаться открыть дверь и выскочить.

– Куда едем? – спросил водитель – совсем как таксист.

В его голосе полковнику почудился украинский акцент.

– В Листвянку, на улицу Чапаева, на участок Аллы, – бросил Ходасевич, и никто не стал задавать ему больше вопросов. Никто не стал узнавать дорогу. Они знали, куда ехать. Они там уже бывали. Машина снялась и рванула по направлению к Щелковскому шоссе.

Очень неважный признак. Как и то, что они используют ту же самую машину. Скорее всего они просто не собираются оставлять полковника в живых.

Одна надежда на то, что следователь Анжелика Ивановна сработает как надо…

Уже начались вечерние пробки – день незаметно сгорел, оставив вечернее солнце дотлевать в окнах многоэтажек.

Гигант «Пежо» не спеша тянулся к выезду из города. В машине не разговаривали. Водитель запустил во всю дурь радио «Шансон».

Валерий Петрович исподволь оглядел похитителей. Лет тридцати пяти – сорока, все славянской наружности. Стрижки короткие; чувствуется – в прошлом – военная или милицейская выправка.

А тот мужик, что сидит рядом с шофером, и вправду чем-то похож на Ивана Ивановича – насколько полковник мог судить по портрету кисти Любочки и фотографиям в доме Аллы Михайловны. Немудрено, что пенсионерка тогда, во вторник, издалека обозналась…

Да, мужики на вид ничего особенного собой не представляют. И ничего подозрительного. Приехали в столицу зашибить деньгу. Сделать свою работу. А работа у них – убивать

И наметанному глазу видно: как минимум двое из них вооружены. Кожанки топорщились под мышками.

Они подъезжали к посту ГИБДД на выезде из города.

«Только бы эта Анжелика не проявила ненужной самодеятельности! – взмолился про себя Ходасевич. – Только бы не подала, например, меня в розыск, не заявила по официальным каналам о похищении человека! Если нас остановят и стрельба начнется здесь, внутри машины, – у меня будет уж совсем мало шансов».

Но нет, гибэдэдэшников миновали без происшествий. Постовой скользнул по «Бокстеру» воловьим взглядом. Вполне может быть, что Анжелика Ивановна, старший следователь ***кой райпрокуратуры, вообще не смогла ничего сделать. Тогда – кранты.

Узкое двухполосное шоссе двигалось без всякой охоты. Начался вечерний исход из города, и они то и дело застревали на светофорах.

Ходасевич закурил – ни сигарет, ни зажигалки у него никто не отобрал – и вспомнил, как он впервые ехал в Листвянку. Это было – боже мой! – совсем недавно, всего-то в субботу утром. А сейчас он, может, отправляется в последнее путешествие в своей жизни. Кто бы мог подумать, что он последний раз увидит солнце в тихом стародачном поселке!..

Как вряд ли предполагали именно здесь завершить свой земной путь Алла Долинина и мальчик Бури…

Менее всего полковник хотел, чтобы их убийцы остались безнаказанными. Дело было далеко не в гордыни – или же ответственности перед «заказчиками». Валерий Петрович узнал – и в какой-то степени полюбил – Аллу. Да и таджикского пацаненка – тоже. И еще Ходасевичу свойственна была обостренная тяга к справедливости – черта характера, весьма не способствовавшая его карьере в разведке. Тут Марат оказался, к сожалению, прав.

Выкурив очередную сигарету, полковник прикрыл глаза.

…Запись, которую он увидел сегодня на экране монитора пианиста Ковригина, предварительно отослав хозяина на кухню, не произвела на Ходасевича шокового впечатления.

Слишком много убийств и казней стало показывать в последнее время телевидение – в том числе и, увы, документальных.

Изображение было неважного качества – похоже, снимали мобильником. Однако лица участников трагедии можно разглядеть легко. Опознать их всех удастся. А одного – убийцу – просто ни с кем не спутаешь.

Вот он, пожилой бородач, держит в руке пистолет. Улыбается. Вокруг горный пейзаж, лес, полянка, кустарник. Бородатые люди. Все довольные, пьяные или обкуренные. Ржут. Перед ними – на коленях человек со связанными за спиной руками.

Пожилой бородач – по всему видно, он здесь главный – приставляет дуло едва ли не в упор к голове пленного. Стреляет. Пуля входит несчастному в лоб. Тот быстро падает на бок. Палач улыбается. Его соратники радостно ржут, хлопают друг друга по плечам… Конец фильма.

Ничего по нынешним временам особенного.

Если бы расстрелянный человек не был одет в полевую форму российского офицера – даже знаки различия видны: капитан.

А его палач не был одним из лояльных Кремлю руководителей маленькой, гордой, почти независимой северокавказской республики…

Да, запись была бомбой. Совершенно понятно, какой шум начнется – в мире и даже в стране, – если обнародовать эту запись.

Понятно, кому это повредит больше всего. Именно тому бородатому главарю.

Неизвестно, кто снимал, откуда всплыл компромат – однако он как-то попал в руки независимой журналистки Ани Вержбицкой. И она готова была обнародовать запись.

И ради того, чтобы сдержать скандал, не пожалели жизни троих человек – двоих женщин, Анны Вержбицкой и Аллы Долининой, и одного ребенка, малыша Бури.

И Ходасевичу подумалось: «Вдруг нынешний «заказ», что рьяно взялся исполнять Марат и его люди, – не задание сверху, а не более чем своего рода «халтурка»? И он выполняет не приказ, а заказ – того самого, столь скомпрометировавшего себя кавказского руководителя? Что ж, и такое может быть… Но… Какая, в сущности, разница… Трое-то – двое женщин и мальчик – мертвы, и их не вернешь…»

Надо смотреть правде в глаза: сейчас покарать и Марата, и его заказчиков – кем бы они ни были – никаких возможностей у Валерия Петровича все равно не имелось… Самому бы уцелеть… Ходасевич прикинул собственные шансы. Они, честно говоря, были крайне невелики. После того как сопровождающие получат запись, вряд ли они оставят его в живых.

Вся надежда на Анжелику. Но правильно ли она сработает? Сумеет ли убедить Ибрагимова действовать? Пройдет ли по инстанциям его просьба?

А если даже так: каковы у него шансы уцелеть в будущем столкновении? Наверно, один из десяти, не больше…

«Вот ведь как бывает, – подумал Ходасевич, – за всю свою карьеру в разведке я только однажды – тогда, в Анголе, – подвергался по-настоящему смертельной опасности. Опасность провала – она была всегда, каждодневно. А вот чтоб убить… Убить меня почему-то пытались только в мирной жизни[8]… А жить все равно хочется…»

На всякий случай Валерий Петрович решил вспомнить напоследок самые светлые моменты своей жизни… Их было вроде много, но если разверстать на шесть десятков лет – получается, что и не слишком… Первый приезд в Париж, прогулка ранним утром, еще до рассвета, и этот влажный воздух великого города, и запах эспрессо и круассанов в кафе, и дворники-арабы спешно убирают мусор с бульвара Капуцинов… Почему-то вспомнилось, как они с маленькой Таней – это когда кончилась его вторая командировка и он женился – идут в зоопарк, и она доверчиво держит свою ладошку в его руке… Вспомнился первый совместный отпуск, и они купаются с падчерицей в прибое, а Юля напряженно, но умиленно наблюдает за ними с берега…

Воспоминаний Ходасевичу хватило надолго. (Не знак ли это, тьфу-тьфу-тьфу, что пора умирать?) Во всяком случае, когда он от них очнулся, солнце уже зашло, осенний прохладный сумрак заполнял дачные улицы, а «Бокстер» свернул на Советскую.

***

«Бокстер» остановился на обочине Советской, неподалеку от улицы Чапаева.

Они вышли вчетвером – Ходасевич и трое наемников.

Шофер остался за рулем.

– Куда? – спросил первый у Валерия Петровича.

– На участок Аллы Михайловны.

Они вчетвером двинулись.

Один впереди, следом Валерий Петрович и в арьергарде – еще двое. Убийцы напряженно озирались по сторонам.

Однако не было ничего вокруг, что могло бы их насторожить. Ни единой машины не стояло в тупичке Чапаева; ни одного человека не встретилось им по пути к калитке; никто не маячил в окнах домов.

Полковник достал ключ и отпер калитку.

А потом пошел напрямик, по высокой траве, шурша опавшими листьями и измачивая штанины в вечерней росе. Все трое наемников следовали за ним. Двое – Ходасевич видел краем глаза – запустили руки во внутренние карманы курток: схватились за оружие.

Стараясь быть расслабленным и выглядеть беспечным, Валерий Петрович подошел к одной из перерытых им сегодня грядок. Пульс между тем зашкаливал за сто шестьдесят. «Как бы тут от инфаркта, между делом, не помереть».

– Здесь, – сказал он, кивнув на грядку.

– Доставай! – скомандовал убийца.

Ходасевич опустился на колени прямо на траву. Черт с ними, со светлыми брюками, снявши голову, по волосам не плачут.

И в этот момент откуда-то – кажется, от домика Аллы Михайловны – раздался грозный, усиленный мегафоном голос:

– Всем – руки за голову! Вы окружены! Сопротивление бесполезно!

Предчувствуя, что сейчас начнется, Валерий Петрович прямо с коленей рухнул на землю, лицом вниз, прикрывая голову руками. «Только бы не жахнул кто-то из убийц в меня сверху вниз, прямо в затылок!..»


А наемники выхватили оружие и принялись палить – в белый свет как в копеечку, потому что куда и по кому стрелять, видно им по-прежнему не было.

Пык! Раздался снайперский выстрел с противоположной стороны, правое плечо первого убийцы окрасилось красным, он застонал, пистолет выпал из его рук. Пык! Второму наемнику пуля попала в голову. И тут же третий вскинул вверх руки, закричал: «Не стреляйте! Не стреляйте!» – и стал опускаться на колени.

А от домика Аллы Михайловны и с противоположной стороны, от дачи Любочки, уже бежали спецназовцы – с автоматами, в устрашающих шлемах и масках.

А на крыльце дома Долининой появился бледный, вытирающий платком лицо полковник Ибрагимов.

Глава 15

Поминки по Алле Михайловне решили отмечать в субботу, четырнадцатого октября. Хоть это было и не совсем правильно: девять дней, если отсчитывать от прошлой среды, наступало в пятницу, тринадцатого. Но уж больно день какой-то: пятница, тринадцатое… Кроме того, в свидетельстве о смерти, выданном ***ским моргом, датой смерти отчего-то значилось пятое октября, четверг прошедшей недели.

Только что, в четверг недели наступившей, Аллу Михайловну похоронили. В свидетельстве о смерти было сказано: «Внезапная остановка сердца». Версию о насильственном характере кончины судмедэксперт отверг, хотя не исключил, что «причиной остановки сердца могло стать использование лекарственных препаратов, примененных по отношению к потерпевшей помимо ее желания», и отметил синяки на запястьях и локтевых сгибах женщины: «вероятно, вследствие насильственных действий в отношении ее со стороны неустановленных лиц».

Несмотря на то что совсем недавно, позавчера, случились похороны, Елена настояла, чтобы девять дней отметили «как положено». И – на даче, которую так любила Алла Михайловна.

Пригласили и Валерия Петровича.

Полковник, несмотря на всю свою нелюбовь к скорбным ритуалам, обещал быть.

Кроме поминок, у него в Листвянке и окрестностях имелась еще пара дел.

***

Со следователем Анжеликой Ивановной они договорились встретиться в том же самом кафе, что и прошлый раз: неподалеку от прокуратуры, в час дня.

Валерий Петрович явился словно жених: с огромным букетом цветов – тюльпаны и ирисы, сам подбирал, и гигантской коробкой «Рафаэлло».

Анжелика пришла не одна – с обоими детьми. Проговорила, смущаясь:

– Извините, мне не с кем их оставить. Нашему папе приспичило свою колымагу на техосмотр везти.

Ребятки оказались умненькие, светленькие, некапризные. И для них у отставника нашлись подарочки – по шоколадке. По испытующему взгляду, что бросала на малышей Анжелика, было видно, что дети – нечто вроде лакмусовой бумажки: понравятся ли полковнику они? И как он глянется им? Женщины в отличие от сильного пола всегда склонны рассчитывать свою личную жизнь на много ходов вперед.

Ходасевич вручил Анжелике цветы и конфеты.

– Ох, как красиво, – зарылась она в весенние цветы. – Вы сумасшедший, такие деньги тратите.

– Да что цветы, – галантно ответствовал Валерий Петрович. – Я перед вами вообще в долгу неоплатном. Жизнь, можно сказать, мне спасли. Говорите, чего вам только хочется, и я исполню любое ваше желание.

– Я скажу… Но потом… Позже, ладно?

Анжелика выглядела куда лучше, чем в их предыдущие встречи. Возможно, ей удалось сегодня отоспаться; возможно, она даже посетила вчера салон красоты – как бы то ни было, лицо ее разгладилось и глаза сверкали.

Чтобы дети не мешали взрослому разговору, их усадили за отдельный столик – благо, кафе и в выходной не страдало от наплыва посетителей. Данилке (старшему) и Ксюше (младшей) заказали по мороженому и большому бокалу колы. Дети вели себя воспитанно, а Данила трогательно опекал сестренку. Вмешательства мамаши в их существование вовсе не требовалось.

– Вы будете смеяться, – улыбнулась следователь, – но я тоже хочу мороженого. Тем более что оно здесь очень вкусное.

– Представьте себе, и я не откажусь.

Валерий Петрович сделал заказ. Отличие взрослых от детей состояло лишь в том, что они взяли не колу, а капучино. И еще полковник попросил бутылку шампанского.

Ходасевич смотрел на Анжелу и чувствовал, что его тянет к ней. Это было так странно. Впервые за несколько последних лет.

Да может ли у них что-то получиться? Ведь ей лет тридцать пять, а ему за шестьдесят… Но, однако же, и ее глаза тоже отчего-то сверкают, лучатся…

Анжелика, понизив голос, рассказала, как она устраивала, в точном соответствии с указаниями полковника, спецоперацию по его освобождению и захвату преступников.

Как она позвонила полковнику Ибрагимову, и тот сразу поверил, что все очень серьезно, и дал ей номер, защищенный от прослушки – а она добилась, чтобы ее допустили до ВЧ-2. Услышав ее рассказ, Ибрагимов немедленно выехал в Листвянку и уже оттуда лично руководил действиями спецназа.

– Еще раз повторяю: я перед вами в неоплатном долгу.

– Заплатите, полковник, заплатите, – хихикнула она.

Пузырьки шампанского уже стали оказывать на нее свое волшебное действие.

Далее разговор свернул на задержанных в результате спецоперации в Листвянке. (Один был убит на месте.) Все трое оказались уроженцами Украины, города Днепропетровска. Все трое раньше служили в милиции, были уволены. Все они – уже два года как в Москве на заработках.

И, самое главное, все арестованные немедленно стали давать признательные показания.

Убить Аллу Михайловну нанял их тот, четвертый, застреленный при задержании. Заплатить обещал пятнадцать тысяч долларов. Он был, очевидно, посредником – а самого заказчика они не знают, о мотивах преступления представления не имеют. Он же, мертвый теперь посредник, снабдил их оружием, машиной-фургоном «Бокстер», рассказал о том, где проживает жертва…

Посредник почему-то настаивал, чтобы пенсионерку «убрали тихо». Чтобы она просто исчезла.

Поэтому в среду на той неделе преступники выкрали телефон ее внука Ивана. Прибыли в Листвянку. Позвонили с номера Бартенева-младшего и выманили Аллу Михайловну из дома. Едва только посадили в машину – с ней случился сердечный приступ. Насилия они не применяли.

Труп женщины отвезли туда, куда подсказал посредник: под мост спецтрассы близ канала на Лосином Острове. Он же как-то договорился с ментами на постах спецтрассы.

Когда они сажали жертву в машину, заметили, что за ними наблюдает таджикский мальчонка. Посредник сказал, что ненужного свидетеля придется убрать.

На второй день они вернулись в Листвянку, заманили пацана в машину шоколадкой, а там, связав ему руки и ноги, отвезли его в тот же лесопарк и кинули в заброшенный колодец.

Итак, преступники стали колоться – только успевай записывать. А потом… Потом дело о двойном убийстве в Листвянке забрала себе, ввиду его особой сложности, важности и резонансности, областная прокуратура.

– Областной лишь бы пенки снимать, – презрительно заметила по этому поводу Анжелика.

А полковник отметил про себя, что в показаниях убийц содержится немало лакун – и это вполне объяснимо, иначе им пришлось бы отвечать на гораздо большее количество вопросов. Итак, они ни словом не обмолвились ни о флешке, ни о диске, которые были их главной целью; ничего не сказали по поводу «сыворотки правды», которую вводили жертве; а, главное, ничего не говорили о связи двух данных преступлений с убийством журналистки Вержбицкой.

Они ли застрелили Анну? Может, действовала вторая группа, целью которой была только журналистка?

Это оставалось неясным.

Марат на Ходасевича больше не выходил. Разумеется он знал – не мог не знать, – что его людей взяли. Но никаких предъяв (говоря по-современному) он полковнику не сделал. За своих людей отплатить не попытался. Этому могло быть, на взгляд Ходасевича, и такое объяснение: может, совсем не случайно Марат столь легко поверил ему? И отправил вместе с полковником добывать диск с записью именно этих людей? Похоже, он подозревал, что старый друг приготовил им ловушку. И Марат посчитал ситуацию подходящей, чтобы довольно изящно избавиться от исполнителей (а, если повезет, одновременно и от Ходасевича): очень удобная смерть – убиты при задержании…

А диск с записью… Ну, что ж: поговорив со своим однокашником и бывшим сослуживцем, Марат, видимо, решил: Валерий Петрович – не тот человек, чтобы предавать его гласности. Для Ходасевича – их так учили! – интересы государства по-прежнему важнее, чем какие-то там права человека… Злополучный диск Ходасевич сдал, вместе с подробнейшим рапортом, полковнику Ибрагимову.

Над рапортом он корпел всю среду. В бумаге он описал с точностью до минуты все, что с ним происходило начиная с ночного звонка своей бывшей супруги в ночь с пятого на шестое.

Он рассказал о ходе частного расследования, о последней версии убийства Долининой (оказавшейся правильной), о действиях своей неожиданной помощницы, старшего следователя районной прокуратуры А.И.Ревякиной, и о собственном задержании.

Он постарался дословно воспроизвести свой разговор с Маратом.

Никаких оценок, как принято в рапорте, полковник не давал. Написал лишь: «Считаю, что в сложившейся ситуации весьма вероятна угроза жизни и безопасности как моей личной, так и моей семьи (включая бывшую жену и падчерицу). Потому прошу обеспечить моим родственникам адекватную защиту».

О своем особом мнении, двух версиях дела, полковник в рапорте ничего не написал. Рапорт – не место для беспочвенных гаданий.

Первая версия заключалась в том, что в данном деле Марат, вполне вероятно, исполнял не приказы вышестоящих начальников, а заказ лица, наиболее заинтересованного в том, чтобы запись не стала достоянием гласности – то есть северокавказского бородача. И вся спецоперация была своего рода халтуркой Марата. Его побочным заработком.

Версия номер два состояла в другом. Может быть, все, что рассказывал ему Марат – о группе ликвидаторов, об убийствах продажных чиновников и переметнувшихся агентов, совершаемых по приказу сверху, – является, грубо говоря, туфтой? И Марат на самом деле отнюдь не благородный мститель, работающий по приказу сверху, а просто предатель. Человек, ставший врагом. Своего рода перебежчик. Бывший чекист, который, пользуясь своим опытом, знаниями и связями, стал руководителем преступного синдиката. Человеком, коему давали хорошо проплаченные заказы на устранение неугодных. Эти версии Ходасевич готов был обсудить в личной беседе – когда его для таковой вызовут.

Однако бумаги в службе всегда проходили по инстанциям с большим скрипом, поэтому к субботе, четырнадцатому октября, никто его никуда для разговора не пригласил и никакого ответа на свой рапорт он не получил. Да он, честно говоря, и не ожидал особой оперативности…

– О чем вы думаете? – вдруг спросила Анжелика, допивая второй бокал шампанского.

Полковник немедленно среагировал:

– О вас. О том, что вы прекрасны. Умны, красивы, деловиты. И ласковы.

– Откуда вы знаете, что я ласкова? – кокетливо пропела она.

– Я же вижу, как вы смотрите на своих детишек.

– Я только на детишек ласково и смотрю… А теперь слушайте мою главную, нахальную просьбу.

– Я весь внимание.

– Пригласите меня в театр.

– И только?

– Вы не дослушали. Я хочу в Большой театр, и обязательно на балет.

– Ничего нет проще. Можете считать, что уже пригласил.

– Замечательно! А потом, – она сделала акцент на этом слове, – вы расскажете мне о том, как служили. И обо всяких интересных случаях из вашей биографии.

Глаза ее лучились.

– О том, что можно, поведаю. Но как же вы сумеете вырваться? Муж, дети, работа?

– Пусть это будут мои проблемы.

– Хорошо, договорились.

– Я стану ждать вашего звонка.

– Я не заставлю себя долго ждать.

Он очень нежно посмотрел на нее.

Если это даже просто игра – то Ходасевич давно соскучился по таким играм.

***

Поминальный стол накрыли на террасе в доме Аллы Михайловны – на улице сидеть уже было холодно: морось, облачно, температура не выше плюс десяти.

Здесь, в доме, где Ходасевич, считай, прожил четыре дня и с которым успел слегка сродниться, не изменилось ничего – за исключением того, что на стенах появилось несколько картин. Пока без рам – холсты просто висели на гвоздях, в изобилии набитых в стены террасы. Судя по качеству, картины принадлежали кисти профессионала – а одну из них Валерий Петрович даже узнал: то был портрет Ивана Ивановича кисти Любочки (разумеется, не тот, где он безжизненный и окровавленный, – а парадный, вместе с женой, полный огня и света). Еще одно полотно изображало покойную Аллу Михайловну. Именно под ним теплилась свечечка и стоял стопарик с водкой, прикрытый кусочком ржаного хлеба.

Художницы между тем среди гостей не наблюдалось. Однако пришли все остальные – все, кто ровно неделю назад почтил именины Любочки; многие из них стали подозреваемыми в ходе ходасевичевского расследования.

Сосед Василий, большой, но какой-то притихший и притухший.

Пианист Ковригин – как всегда, с тремя волосенками, стоящими дыбом на лысом черепе и одетый в какие-то обноски. Музыкант поздоровался с Ходасевичем чрезвычайно сухо, а потом бросал на него искоса опасливые взгляды: рассказал ли тот соседям о его педофильских наклонностях?

Пожаловал на поминки даже былой непримиримый враг из дома напротив – бандитствующий Роман Жучков.

Заглянул унылый Марушкин со своей то ли женой, то ли подругой Ольгой.

Ну, и, разумеется, присутствовала вся семья Бартеневых – Елена, Стас и Иванушка.

Словом, почти все обитатели улицы Чапаева были в сборе – за исключением, естественно, жителей второго сорта – таджиков и бомжей.

И еще – не было Любочки.

Вспоминая, в сколь нетрезвом виде – да еще после жутковатой исповеди – оставил Любу полковник в прошедший понедельник, он слегка обеспокоился ее судьбой. И пока шли последние приготовления к трапезе, он вызвался помочь Елене, которая вдруг вспомнила о хлебе и бросилась на кухню его резать.

– Ой, да там целая история! – махнула рукой новая хозяйка дачного дома. – Вы, наверно, не в курсе, но Любочка запила. И во вторник, когда вы тут геройствовали, ее, говорят, видели никакую – а в среду, когда мы со Стасом в морг ездили, – ее лицо перекосила гримаска, – чтобы отдать туда похоронную одежду и документы на маму забрать, я решила и сюда заехать. Ну, и к Любочке, разумеется, зашла. А она уже совсем доходит. Лежит на кровати, бледная, как смерть, еле дышит… Меня увидела: «Лена, деточка, я так перед тобой виновата, но все равно, помоги мне – может, последний раз: вызови врача, свези меня в больницу…» Вот такие они, алкоголики – только о себе и думают… У меня ведь дел полно – завтра похороны мамы, а мне что, прикажете еще и ею заниматься?!. Но ведь и не бросишь же ее!.. А потом – все это лечение протрезвлением огромных денег стоит, а у меня столько на похороны ушло… Я ей об этом намекнула… Ну, Любочка и говорит: «Денег, – мол, – у меня нет, а вот картины – забирайте! Все забирайте. Пусть ваши будут, потом продадите, расходы на меня точно покроете…» Ох, не знаю я, как насчет расходы покрыть, но пусть кое-что у нас пока повисит…

Валерий Петрович отметил про себя, что Лена – особа хваткая, свое вряд ли упустит. Картины Любочки, без дураков, хорошие, если правильно продать, можно на них и в самом деле неплохо заработать.

И еще стало очевидно, что художница до сих пор не призналась Лене, как погиб ее отец.

Да и признается ли она вообще? Сам Ходасевич твердо решил этой темы не касаться, оставить на совести Любочки. При всей любви полковника к справедливости – не всякая правда должна становиться общим достоянием.

А Елена продолжала:

– Ну, что нам было с этой Любочкой делать?.. Договорились со Стасом: я еду в Москву на электричке, а он здесь остается: с Любовью возиться, врачей вызывает, встречает их, ее в клинику отвозит. Слава богу, что он за дело взялся – да и провернул все в тот же вечер: нашел для нее частную наркологию, перевез Любу туда, положил под капельницу… Он у меня молодец, заботливый…

Валерию Петровичу вспомнилось одно из первых впечатлений на листвянской земле: взгляд, слово, жест… Любу и Стаса когда-то, видимо, связывали нежные отношения. Что ж, коли так, тогда Бартенев вдвойне молодец: и долг отдал бывшей любовнице, и обтяпал свое участие так, что жена не только ничего не заподозрила, но оказалась только рада…

А хозяйка продолжала – покончив с черным хлебом и нарезая белый:

– Люба мне вчера из клиники уже звонила. Из-под капельницы вставала. Денег просит – за дальнейшее пребывание в больнице платить, как бы в кредит под картины. И еще – чтоб я цветочки у нее на участке поливала. Голос у нее бодрый… Ну, не наглость ли?.. Ладно, полковник, пойдемте!..

Лена взяла блюдо с хлебом и зычно, на весь дом крикнула:

– Прошу к столу!..

***

После того как отзвучали первые тосты – Стас и Василий, Ковригин и даже Жучков говорили о погибшей в самых возвышенных выражениях; Лена смахивала слезу; Ванечка сидел букой, надув губу – разговор неизбежно свернул на захват преступников. Все возносили хвалы Валерию Петровичу. Все уже знали, что это он организовал здесь засаду, что он стоял под пулями – одновременно и бандитов, и спецназа. Все рассматривали пулевое отверстие в веранде – саму пулю изъяли в ходе осмотра. Конечно, все удивлялись, зачем убийцы явились именно на место преступления, на участок Аллы. Все жаждали от Ходасевича комментариев, мечтали узнать подробности: кто, почему и за что убил пенсионерку. Полковник отмалчивался. Однако, когда любопытство присутствующих достигло наивысшего градуса, он встал и сказал просто:

– Все вопросы, что вы мне задаете, – тайна следствия. Многое я сам не знаю, а даже то немногое, что знаю, разгласить ни в коем случае не могу.

Видимо, речь его прозвучала настолько внушительно, что расспросы немедленно прекратились.

А затем – как часто бывает на поминках – по мере количества выпитого умершая была забыта и начались обычные житейские беседы.

Ковригин извинился и ушел (весь вечер он избегал общества Ходасевича). Откланялись Марушкины и Жучков.

Валерий Петрович с Еленой обсуждали проекты реконструкции Большого и Мариинки. А сосед Василий, прихватив под ручку Стаса, с заговорщицким видом отправился покурить на крыльцо.

Казалось, этот маневр остался совершенно незамеченным Еленой – однако когда муж и сосед вернулись за стол, она постучала ножом по бокалу и зычно сказала:

– Хочу сделать небольшое объявление. Чтобы все знали и имели в виду. И ты, Стас. И ты, Ванечка. И, главное, ты, Василий. Итак!.. Вести с кем бы то ни было любые переговоры о продаже маминого участка – бесполезно! Я – хозяйка этой дачи и заявляю официально: Листвянка не продается! Никогда и ни за какие деньги!.. А уж когда меня не станет, я и тебе, Иван, завещаю: Листвянку никому не продавать! Этот дом и участок был, есть и будет нашим!

Стас посмурнел; Василий вообще скислился – зато Ванечка воздел вверх правую руку с рокерской «козой» и воскликнул:

– Листвянка форева[9]!

***

Ближе к вечеру, когда уже начало темнеть, ушел к себе расстроенный Василий и остались только свои, Валерия Петровича позвал покурить в сад Стас.

Первым делом он протянул Ходасевичу конверт:

– Держите. Спасибо. Здесь ваш гонорар – как договаривались. Правда, в долларах по курсу – вас это устроит?

Невооруженным взглядом было видно, как жаль Стасу расставаться с деньгами.

– Стас, у вас же большие траты. Похороны, поминки, да еще Любочка… Мне совершенно не к спеху…

– Берите-берите. Ненавижу быть кому-нибудь должен. Я имею в виду частному лицу. Уж лучше – бездушному банку.

– Вы что, кредит взяли? Перестаньте! Когда-нибудь позже отдадите… Или вообще: считайте, что я работал в память о вашей теще. Она, кстати, была очень неплохим человеком.

Стас насупился:

– Еще раз повторяю: если я обещал – я выполняю свои обязательства, чего бы мне это ни стоило. Тем более что вас из-за этого расследования чуть не убили. Держите! И хватит об этом!

Он насильно всунул конверт в руку Ходасевича.

Честность взяла верх над жлобством.

Частный сыщик смущенно пробормотал:

– Право, не стоило б… Но все равно: спасибо.

Стас вздохнул с облегчением и закурил. А потом сказал с извинительным в данный момент пафосом:

– Неужели вы не понимаете, что, если бы не вы, Лена так никогда б и не узнала, что случилось с ее матерью? А уж убийц точно ни за что б не нашли!..

***

Когда совсем стемнело и Лена со Стасом принялись убирать со стола, полковник сказал:

– Если вы не против, я пойду пройдусь.

– Вы остаетесь у нас ночевать, – предупредила его хозяйка. – Я могу постелить вам на веранде, поставим рефлектор, холодно не будет. А хотите – уложу вас в Любочкином доме, у меня ключи, протопим там печку…

Валерий Петрович вспомнил неубранный дом художницы с молчаливыми картинами и молвил:

– Нет уж, лучше на веранде.

Закурив очередную сигарету, он не спеша прошелся по участку, вышел за калитку.

Дневные облака рассеялись. Как и неделю назад, когда они с Ванечкой штурмовали дом Ковригина, луна светила вовсю – правда, теперь она уже пошла на убыль. Однако все равно Валерий Петрович видел в серебристом свете свою черную толстую тень.

А в заброшенном доме, где обитали бомжи, снова в окне теплились неяркие огоньки.

Ходасевич прошел через пролом в заборе, миновал кучу мусора, которая стала еще больше, и вошел в полуразрушенный дом. Осторожно поднялся на второй этаж по хлипким ступенькам.

Мизансцена, что он застал наверху, практически не отличалась от той, которую он увидел в первый раз: дрова полыхали в буржуйке, отец приготовлял чай в железных кружках, а Павлуша сортировал что-то на подоконнике – правда, теперь то были не банки, а пластиковые бутылки.

– Добрый вам вечер, – поздоровался Валерий Петрович.

– Добрый, – машинально откликнулся папаша.

Сын, увлеченный своим занятием, даже головы не повернул.

– Хотите чаю? – спросил старший бомж.

– Нет, спасибо.

– Говорят, Валерий, вас здесь чуть не убили?

Ходасевич усмехнулся:

– Слухи сильно преувеличены.

– Но вы поймали бандитов.

– Милиция поймала. С моей помощью. И, кстати, с помощью вашего сына.

На лице у отца вспыхнула горделивая улыбка.

– Поэтому, – сказал Валерий Петрович, – я хочу вас отблагодарить.

– Спасибо, хватит уже. Ведь это вы нам пятьсот рублей подбросили?


– Какие еще пятьсот рублей?

– Ах, ладно, не хотите признаваться, не признавайтесь.

Молодой человек между тем забормотал на своем подоконнике:

– Одиннадцать – барабанные палочки, двенадцать – дюжина, тринадцать – чертова дюжина, пятнадцать – пятиалтынный…

– Я готов дать вам большую сумму, – сказал полковник. – Гораздо большую. Безвозмездно, то есть даром.

Он вытащил из конверта, даденного ему сегодня Стасом, пятьсот долларов.

В глазах отца на мгновение вспыхнул алчный огонек.

– Однако с одним условием, – продолжил Валерий Петрович. – С одним, но важным. Вот телефон и адрес моей знакомой. – Он положил на стол карточку. – Это очень хорошая женщина. Она руководит благотворительным фондом. Вы позвоните или даже прямо сразу подъедете к ней. Она о вас знает. Она примет участие в вашей дальнейшей судьбе. Там, у нее, можно будет ночевать и питаться…

Отец-бомж скучнел прямо на глазах.

Ходасевич, однако, продолжал:

– Она восстановит вам документы. Потом поможет с жильем. Если надо, с лечением. Пожалуйста, обратитесь к ней. Ваша жизнь должна наладиться. Поверьте: это нужно для Павлика. Ведь ваш сын очень талантлив.

Отец облизал губы.

– А его опять в больницу не положат?

– Без вашего согласия – никогда.

…Валерий Петрович весь остаток недели потратил на поиски хорошего фонда, где могли бы помочь бездомным. Подключил к работе и бывшую жену Юлию Николаевну, и падчерицу Таню. Потом лично ездил к благотворителям, уговаривал принять его протеже. Он даже самому себе не задавал вопрос: зачем ему это надо? Оказалось вот ведь надо зачем-то…

– А нельзя, – осторожно начал старший бомж, – получить ваши деньги просто так, без всякого фонда и этой женщины? Мы бы сами на них устроились.

– Нельзя, – твердо отвечал Ходасевич. – Ни в коем случае. Не буду объяснять почему, но никак нельзя. Вот когда вы придете ко мне с новыми паспортами, в свежей одежде и скажете, что вас поселили и прописали хотя бы в общежитии, – тогда я вам эти деньги дам. А до того – и не мечтайте… Мои телефоны – там же, на карточке. Не потеряйте. И начните возвращение к нормальной жизни прямо завтра с утра. Езжайте, езжайте туда. Поверьте, вас там не обидят. Я сам там был и все проверил.

И напоследок Валерий Петрович приберег бронебойный аргумент.

– Вам же о сыне и о его будущем надо думать. Он же такой талант! А здесь, в этой развалюхе, он у вас долго не протянет…

И тут молодой человек радостно воскликнул от окна:

– Папа, я сложил!..

***

После того как было покончено с предпоследним делом в Листвянке, Ходасевич вышел из бомжатника, обогнул полуразваленный дом и вошел в заброшенный сад. Луна по-прежнему давала много света, но на всякий случай у полковника имелся с собой фонарик.

Вторая береза от бомжацкого дома, западная сторона.

Он наведался сюда во вторник, когда события уже начали лететь вскачь – сразу после того, как навестил в то утро музыканта Ковригина. Сразу после того, как просмотрел на его компьютере запись.

И не только просмотрел. По счастью, у ноутбука имелся CD-резак, и Валерий Петрович изготовил еще одну копию зловещей записи.

Из-под расселины в корнях полковник достал завернутый в полиэтилен CD. Сунул его в карман куртки.

Ни Марат, ни кто другой не знает, что копия осталась у Ходасевича, но он не пустит ее в ход. Зачем ему пускать ее в ход? Он не журналист, не шантажист и не политик. И, наконец, полковник будет опасаться за судьбу своих близких – прежде всего Тани.

И Марат прав: сейчас Ходасевич диск обнародовать не станет. А вот когда все уляжется… Скажем, через полгодика… Или даже к будущему лету… За это время он сумеет выстроить длинную цепочку посредников – так, чтобы совершенно понятно не было, откуда взялась запись… Кто знает: может, эта пленка не от Вержбицкой? Может, тот, кто сподобился снимать расстрел, передал запись не одной Анне – но еще кому-то?..

Так, по длинной цепочке, где никто не будет знать первоисточник, запись уйдет в западную телекомпанию типа Эй-би-си… Вряд ли кто-то – тот же Марат – сможет вычислить, кто изначально был отправителем… А вот когда пленка выйдет в эфир… И в Кремле потребуют – а ведь потребуют! – с того самого бородача, одного из лидеров гордой кавказской республики, ответа…

Что ж, полковнику всю жизнь мешала его извечная тяга к справедливости. А что делать: не изменять же своим принципам на седьмом десятке.

В конце концов, только предав пленку гласности, Валерий Петрович сможет по-настоящему отомстить за журналистку Вержбицкую.

И за ее подружку, пенсионерку из Листвянки, Аллу Михайловну Долинину.

И за того убитого в упор российского капитана.

От авторов

Авторы выражают глубокую признательность тем людям, что помогали нам в работе над этим романом – как, впрочем, и над многими другими нашими книгами:

НЕПРЕМЕННО – Светлане Литвиновойи Алексею Литвинову: они первые читатели наших романов; их оценки всегда точны, замечания – полезны, а критика – конструктивна. Кроме того, дорогие Света и Алеша, нам очень помогает ваша вера в нас и в наши силы!

Как всегда, много сделали для нас ответственный редактор издательства «Эксмо» Ольга Рубис и редактор Анна Антонова. Дорогие девушки, ваш профессионализм, вкус и чутье улучшают множество книг – в том числе, к счастью, и наших тоже.

Может быть, сам того не сознавая, вдохновителем этой книги оказался режиссер Александр Стефанович – наверное, наиболее преданный наш ценитель из мира кино.

Опять оказались бесценными сведения, коими поделился с нами частный детектив Олег Пытов – спасибо, Олег, большое!

И наша самая глубокая благодарность Марии Крючковой, Евгению Соловьеву и всем тем – кого мы порой даже не знаем, – кто продвигает и продает наши книги.

Примечания

1

Подробнее об этом деле можно прочитать в романе Анны и Сергея Литвиновых «Дата собственной смерти».

2

Подробнее о расследовании этого убийства можно прочесть в детективном романе Анны и Сергея Литвиновых «Предмет вожделения №1».

3

Подробнее об этом можно прочитать в романе Анны и Сергея Литвиновых «Парфюмер звонит первым».

4

От английского cool – круто.

5

Аджубей, Алексей Иванович (1924–1993), журналист. Главный редактор «Известий» с 1959 по 1964 год. Зять Хрущева.

6

Подробнее об этой поездке, ставшей отправной точкой многих захватывающих приключений, читайте в романе Анны и Сергея Литвиновых «Оскар за убойную роль».

7

Имеются в виду два американских фильма – «Человек дождя» и «Меркурий в опасности». Обе ленты рассказывают о больных аутизмом, проявляющих недюжинные математические способности.

8

Подробности описаны в романе Анны и Сергея Литвиновых «Парфюмер звонит первым».

9

От английского forever – навсегда.