12 ульев, или Легенда о Тампуке

Валерий ТИХОМИРОВ и Сергей ГУРЕЕВ

12 УЛЬЕВ, ИЛИ ЛЕГЕНДА О ТАМПУКЕ

Глава 1

ПРИКЛЮЧЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

По трапу самолета катился негр. Получалось долго и болезненно. Он неумело бился о ледяные ступени, не пропустив ни одной. Российская земля радушно встретила гостя тупым ударом в правое колено.

— Велкам! — Пьяно грянуло откуда-то сверху, из теплой утробы самолета, и пассажиры начали спускаться.

— Щит! (Е...лки-палки (англ.)) — простонал чернокожий.

— И меч! — радостно отозвался все тот же голос где-то совсем рядом.

Огромный красномордый мужик перешагнул через африканца и, пошатываясь, направился к автобусу. Тем же путем двинулись и остальные. Житель солнечной Нигерии в ужасе отполз под самолет и привалился спиной к обледеневшему шасси. Колено раздувалось, как воздушный шарик. Нерусский человек, а потому непривычный к боли и морозам, потерял сознание...

Пока многострадальное чернокожее тело валялось на заснеженной взлетной полосе питерского аэропорта, его душа с облегчением рванула домой, в жаркую Нигерию. В остывающем мозгу вяло шевелились воспоминания. Еще вчера он стоял посреди Большой Поляны Совета, а племя радостными криками провожало его на учебу. Шаман что-то шептал ему в самое ухо. Как обычно, про женщин и болезни. Затем подошел отец и повесил ему на шею амулет... Сын вождя, Мананга Оливейра Перес, прилетел в далекую северную страну, чтобы стать врачом. И тут же стал пациентом.

Очнулся он от гулкого рева самолетных двигателей. Похожий на баклажан «Ил-86» трясло, как с похмелья. В воздухе он еще кое-как перемещался, а вот двигаться по земле его явно ломало. Настырный тягач тащил его в отстойник. Крылатый овощ натужно ревел всеми четырьмя моторами и подрагивал. Через несколько минут все стихло. Африканец с трудом поднялся на ноги и захромал в сторону здания аэропорта...

* * *

Лимузин с тонированными стеклами мчался по Пулковскому шоссе. За ним следовали два джипа сопровождения. В отделанном кожей салоне лимузина сидел пожилой человек и курил папиросу «Беломор». Теньков Владимир Сергеевич... а если «в натуре» — Паук, был главой одной из криминальных группировок Питера. Напротив него сидел коренастый крепыш спортивного вида. И аналогичного интеллекта. Он нервно подпрыгивал на месте, широко раздувая ноздри. Заместитель пахана, Бурков Андрей Яковлевич, по кличке Бай, нервничал. Периодически его лицо кривилось в мольбе.

— Папа, давай не поедем? — просительно кряхтел он. — Доиграешься же!

— Ты меня на бздюху не бери! — отвечал Паук, с наслаждением выпуская грязно-серые облака дыма. — Я по ширме рубил, когда ты еще фазаном хлындал. (Я совершал карманные кражи, когда ты еще молодым, неопытным вором ходил бесцельно (жарг.))

Такое он позволял себе один раз в год — двадцать пятого февраля. В честь юбилея своей первой ходки Паук лично выезжал «на карман». В этот день он всегда отправлялся в аэропорт и курил простые вонючие папиросы.

— Куда едем? — спросил шофер. — Один, два?

— Два, — скомандовал Паук.

Впереди из тумана возникло здание «Пулково-2». Бай напряг бицепсы, изображая решительный протест.

— Зачем тебе интуристы, папа?! За них могут, вообще, с поля удалить! Лет пять дисквалификации!

— Засохни, фраер! — цыкнул пахан. — На своих — не тот кураж.

Лимузин остановился неподалеку от входа в аэропорт. Тонированное окно с негромким гудением приоткрылось. Цепкий взгляд авторитета начал обшаривать выходящих пассажиров. Иностранцы валили в Северную столицу негустым косяком. Но Паук не спешил. В его пронзительных водянистых глазах сквозила скука.

— Засуха (Отсутствие объекта для совершения кражи (жарг.)). Одни лохи, — беззвучно шептал он, — таких вытряхнуть, как в лабазе отовариться.

В томительном ожидании прошло около часа. И вдруг Владимир Сергеевич резко подался вперед. Бай тоже приник к окошку. Из стеклянных дверей на остановку такси в полном одиночестве вышел чернокожий молодой человек. Он сделал несколько шагов, заметно прихрамывая, и остановился. В руках сын африканского народа бережно сжимал небольшой кожаный кисет, висящий на шее. Периодически он его поглаживал и ритмично встряхивал. Пухлые фиолетовые губы шевелились в такт движениям.

— Чё это он? — удивленно спросил Бай.

— Колдует. Они там все шаманы, — пояснил шофер. — Папа, может, ну его на хрен? Эта... вуду-шмуду.

Но экзотический вид гостя нашей страны привел Паука в состояние лихорадочного возбуждения.

— Очко! — азартно прохрипел пахан. — Негра я еще не женил!.. Сейчас я эту хрень на шее у него помылю!

— Не надо... — робко возразил Бай.

— Засунь звякало в курятник! — оборвал его авторитет. — Выйдешь из тачки, порву как Тузик грелку!

Пахан натянул на уши широкополую шляпу и вылез наружу. До перехода на руководящую работу он в одиночку ходил на любой карман. Теперь для него их оптом и почти законно чистили молодые. Но двадцать пятого февраля Паук ностальгически тряс стариной. Это была традиция. Подчиненные боялись, но ничего поделать не могли. Единоличный хранитель «общака» в миллионы долларов упрямо тырил мелочь по карманам. Он блюл традиции, сжигая нервы заместителей.

Бай тоскливо посмотрел вслед пахану и вытащил мобильник. В соседнем джипе раздалась трель, похожая на судейский свисток.

— Краб, на старт! Играешь в защите, — скомандовал бригадир. — Береги тренера! Я в сборную не попал.

Негр страдальчески сморщился и захромал к автобусной остановке. На ходу он торопливо спрятал под пальто мешок на шнурке.

— Все равно помылю, — хищно пробормотал Паук, двигаясь следом.

Они встретились посередине пустынного тротуара. Авторитет, словно споткнувшись, задел чернокожего плечом. Потом чуть отстранился и пихнул клиента в грудь.

— Ты, чё?! Опух?!

Но стычки не вышло. Негр улыбнулся и вежливо сказал:

— Дратуйта!

Ловкие пальцы пахана от неожиданности перестали извиваться. Белозубая улыбка словно парализовала его волю. Паук нерешительно замер. Такая парадоксальная реакция ломала всю стратегию «щипка». Во время конфликта можно было отвлечь внимание клиента и срезать добычу. А каким образом это делается при обмене любезностями, воровская наука молчала.

— Как уаше доровье? — Участливо спросил странный чернокожий парень.

— Ништяк, — буркнул потрясенный пахан.

Абсолютно неожиданно в замшелой душе матерого авторитета шевельнулась симпатия к жертве. Впервые за долгие годы незнакомый человек побеспокоился о его здоровье. Секундное замешательство сломало фарт. Тем не менее «сделать» негра было делом чести. И остановиться Паук уже не мог. Но привычные движения вдруг утратили отшлифованную виртуозность.

Он снова качнулся вперед и нащупал кожаный мешочек за пазухой клиента. Словно почувствовав неладное, негр схватился за грудь. Их руки встретились. Пахан отчаянно рванул добычу на себя. Ему на ладонь выкатился обычный круглый булыжник с дыркой посередине. Паук, не ожидавший такой подляны, замер. Он растерянно переводил взгляд с камня на гаснущую улыбку и обратно, растерянно моргая.

Негр тоже застыл, удивленно глядя сверху вниз на качающиеся перед носом широкие поля шляпы. Потом его взгляд упал на похищенный кусок Родины. Чернокожий парень намертво вцепился в руку Паука и тоскливо взвыл:

— Ы-Ы-Ы!!!

Вопль прокатился вдоль стеклянной стены аэропорта, улетая к равнодушному северному небу. Бай бросился грудью на тонированное стекло, но вылезти из лимузина не посмел. Нарушать запрет пахана было страшно. Зато охрана от джипов стартовала мгновенно. Команда телохранителей преодолела расстояние до схватки одним броском.

Двое стояли, вцепившись в камень и вырывая его друг у друга. Паука тут же ухватили под руки и оторвали от негра. Тот поспешно спрятал свою реликвию в карман. Двое братков, не обращая внимания на возмущенный крик авторитета, потащили его к машине. Остальные задержались, чтобы уладить международный конфликт. Возмущенный крик африканца тут же превратился в хрип. После нескольких штрафных ударов по животу парень упал и затих.

Лимузин тронулся с места и начал разворачиваться. Пахан попытался выскочить, чтобы как-то исправить позорную неудачу. Но Бай обхватил его за пояс и заорал:

— Брэ-эк!!!

Паук перестал сопротивляться и волчьим взглядом уставился в окно. Негр уже успел подняться и стоял, держа перед собой камень. При виде отъезжающей машины он внезапно что-то закричал на своем тарабарском языке и пару раз махнул вслед дырявым булыжником.

— Во! Опять колдует! — настороженно сказал шофер.

Владимир Сергеевич Теньков сплюнул и отвернулся, освобождаясь от объятий Бая. И вдруг его иглой пронзила резкая боль в области заднего прохода. Во рту пересохло, по спине потек холодный пот. Сиденье внезапно стало мокрым и горячим. Авторитет провел по нему рукой, затем поднес ее к глазам — ладонь была в крови! Закружилась голова, в ушах зазвенело.

— Сглазил, вуду черножопое, — прошептал Паук и потерял сознание...

Глава 2

ПОКА НИКТО НЕ ГАДИТ В ЛЕТНЕМ

В маленьком кабинете «Большого дома» сидел майор ФСБ. Ему было скучно. Вот уже сутки никто не пытался взорвать Смольный, разрушить Зимний или, на худой конец, загадить Летний.

— Похоже, враг задремал, — с сожалением констатировал он и вышел из-за стола.

Допрашивать было некого. А хотелось. Пришлось подойти к зеркалу. Интуиция подсказывала, что там будет с кем поговорить. И точно. Ему навстречу шагнул высокий коротко стриженный мужчина с профессионально карающим взглядом.

— Владимир Федорович Жернавков?! Тридцать восемь лет?! Женат, имеет дочь?! Говорить будем или Ваньку валять? — жестко наехал на отражение майор.

Он повернулся другим боком, и выражение лица неожиданно изменилось. Милая улыбка и участливый взгляд обезоруживающе располагали к приятному общению:

— Зачем же вы Ваньку-то валяете? — Жернавков поморщился. — Нет, не так... — глаза чуть посуровели, брови сошлись, и оперативник произнес совершенно другим тоном:

— Зачем вы завалили Ваньку?!

В это время на столе противно зазвонил телефон внутренней связи. Владимир Федорович поднял трубку:

— Жернавков.

— Отойди от зеркала и быстро ко мне. Жду через семь минут! — внедрился в ухо нетерпеливый голос шефа.

— Есть! — машинально посмотрев на часы, коротко ответил лицедей и положил трубку. — Телепат, — тихо пробурчал он и направился к двери.

— Артист! — хмыкнул этажом выше полковник.

Перед кабинетом шефа Владимир Федорович притормозил.

— Да, заходи ты уже, — донеслось из-за двери.

Собравшийся было постучать Жернавков обреченно повернул ручку.

— Разрешите, товарищ полковник? — произнес он безо всякого выражения.

— Заходи, заходи, Володя, — встретила его приветливая улыбка и располагающий взгляд.

«Хана мне», — мгновенно решил Жернавков. Редко для кого «товарищ майор» звучит лучше, чем собственное имя, но это был именно тот случай. — «Если про семью начнет спрашивать — полная труба...»

— Как супруга поживает? Как дочка? — губы шефа растянулись, показав крепкие клыки и коренные зубы.

«Каюк!» — подумал опер, но вместе с тем, наконец, пришел спасительный кураж. Улыбка шефа перестала вызывать омерзение.

— Семья — наш крепкий тыл, товарищ полковник! — ответил Владимир Федорович и с нагловатым намеком уставился на кресло.

— Да ты садись, Володя, садись. В ногах правды нет.

— А если я сяду, Сергей Петрович, где она появится?

Жернавков покосился на шефа, решая, не перебрал ли с шуткой? Но сегодня, похоже, ему все разрешалось. Полковник расхохотался, вышел из-за стола и отечески похлопал его по плечу.

— Один — ноль. Молодец! Ты в своем репертуаре.

«Представляю какой будет один — один...»

— Коль уж Вы спросили о семье, Сергей Петрович, не подпишете заявление на материальную помощь?

Жернавков застыл в немом ожидании, будто бросил гранату и ждал взрыва. Но граната оказалась учебной. То есть не взорвалась, но спугнула.

— Я, собственно, что тебя позвал, — полковник поспешно двинулся к своему столу и полез в ящик. — Есть у меня одна папочка. Почитай на досуге, подумай и позвони как-нибудь... Минуты через двадцать три.

Жернавков недоверчиво покосился на объемную пачку листов.

— Мне бы курсы скорочтения закончить, товарищ полковник. Я интересовался, всего сто баксов. Фирма оплатит?

Сомнительная шутка снова прошла, и после короткого смешка полковник сообщил, что счет уже два — ноль. Но прозвучало это скорее угрожающе.

— Очень увлекательное чтиво — поверь мне, Володя. Прочитаешь просто запоем.

«Только бы не поперхнуться! — в свою очередь подумал Жернавков, взял папку и поднялся. — Хотя по поводу запоя — мысль неплохая...»

Через двадцать одну минуту Владимир Федорович перелистнул последнюю страницу.

— Сегодня на конкурсе уродов победил... — он еще раз сверился с надписью на папке, — Владимир Сергеевич Теньков. Ему присуждается главный приз — романтическое путешествие в следственный изолятор Кресты.

Жернавков поднял трубку телефона и набрал номер шефа. Тот ответил сразу.

— Прочитал?

— Прочитал.

— Ну?

Майор набрал в легкие воздуха и выпалил скороговоркой:

— Психологический триллер. Автор явно перебрал с кровавыми сценами и проститутками, а так — неплохо, с фантазией. Даже спать, наверное, сегодня ночью не буду. Надо жену предупредить...

— Хватит идиотничать! — прервал начавшийся было монолог полковник. — Еще хочешь что-нибудь сказать?

— Конечно, хочу, но вы не даете. Я не понял, при чем здесь наша служба и чем я могу помочь любимой Родине?

— После шести подходи к стоянке. Покатаемся по родному городу. — Полковник положил трубку.

— Есть, — уже в никуда ответил Жернавков, а затем еще несколько минут задумчиво пририсовывал телефону полковничьи погоны.

* * *

По окончании рабочего дня на набережную Невы выехала служебная «Волга» с двумя пассажирами. Шеф молчал недолго. Каких-нибудь полчаса. «Так и бензин скоро кончится», — подумал майор.

— У меня с собой еще два талона по двадцать литров, — негромко сказал полковник и снова замолчал.

— Это хорошо. До дома хватит.

— Не торопись. Разговор долгий. Как тебе, все-таки, папочка?

— Я же сказал, психологический триллер. Комбинации красивые, слов нет, но доказательств — кот наплакал. Детективы — не наш профиль. У нас не Издательский дом «Нева».

— Молодец! — Полковник оживился. — Все точно. Тебе кличка Паук о чем-нибудь говорит?

— Гад «в законе», — не задумываясь, ответил Жернавков, — живет по понятиям. Вымирающий вид.

— Опять молодец. Все, что в этой валке, — его дела.

— Да он двух слов связать не может, а там, — Владимир Федорович кивнул на заднее сиденье, где лежала папка, — половина дел через банки проходит. Они что, кроме английского еще и с фени переводчика нанимают? Тут мозги нужны.

— Снова молодец! — Сергей Петрович заговорил быстро и свободно, будто услышал то, что хотел, и принял какое-то решение. — Мозгов у него действительно не густо, а вот Мозг есть. Кнабаух Артур Александрович, кличка — Мозг. Все комбинации — его ума дело. Силовое прикрытие делает некто Бай, в миру — Бурков Андрей Яковлевич. Тоже та еще гнида. Я ориентировочки по ним тебе еще передам. Так вот. Паука мы ведем уже года два и — ничего! То есть вообще ничего! «Наружка» чуть не дома у него живет, и все чисто.

— Так откуда тогда материал, и при чем здесь Кнабаух?

— Понимаешь, Вова, эту папку он мне и передал.

В машине будто прозвучал взрыв, а затем воцарилась полная тишина, словно никого не осталось в живых. Трудно сказать, что больше поразило Жернавкова — то, что бандюга сдал себя с потрохами, или сентиментальное «Вова»?

— Не понял...

— Две недели назад пришел на прием. Как положено, за несколько дней записался, пришел и передал папку.

Жернавков от удивления не разинул рта лишь потому, что не имел такой привычки.

— Позавчера он снова был у меня.

— И чего он хочет? В Кресты? Или чтобы мы при задержании ему ум прострелили, чтобы не мучился?

— Свалить Паука и забрать общаковую кассу. Потом отдаст нам еще одну папку, где будет все, чего не хватает в этой, — полковник кивнул назад. — Все схемы и фигуранты. А еще половину кассы он переведет в бюджет. Это, по самым скромным подсчетам, десятки миллионов долларов. Мы ему помогаем и гарантируем безопасность.

Жернавков все же открыл рот. Ему захотелось вместе с полковником обратиться к психиатру.

— Вы... — Владимир Федорович поперхнулся и прокашлялся. — Вы, как бы это сказать... попросили время подумать?

— Нет, Володя. Я согласился и дал выход на тебя. Это приказ.

* * *

Владимир Федорович Жернавков неторопливо шагал к автобусной остановке и улыбался своим мыслям. Он как раз перепрыгивал очередную грязную лужу, когда рядом почти бесшумно остановилась черная, неприметная «Нива» с табличкой «За рулем глухонемой» на ветровом стекле.

— Доброе утро, Владимир Федорович! — произнесли из машины. — Разрешите подвезти?

Улыбка медленно сползла и утонула где-то в снежной жиже под ногами. Лицо приняло табельное выражение «Будем Ваньку валять?».

— Денег нет, — сказал Жернавков и направился дальше.

— У нас есть, — ответили из машины.

Дверца открылась. Наружу вышел высокий мужчина лет сорока, с холеным лицом и безупречно уложенными волосами. На нем было кожаное пальто с меховым воротником.

— Разрешите представиться... — он чуть наклонил голову.

— Не надо, — ответил Жернавков, — а то вдруг ты мне руку протянешь, а я — нет. Можем раньше времени поссориться. Ладно, пошли в твою машину... Ум.

Мозг оторопел. Такого хамства он не ожидал и теперь стоял на тротуаре, удивленно наблюдая, как опер, по-хозяйски откинув переднее кресло, забирается внутрь. Стиль поведения, который он так тщательно отрабатывал, изучая «дело» Жернавкова, полетел в тартарары. Он просчитался. Нужно было срочно менять всю схему. По всей видимости, люди, которым было поручено собрать материал, что-то упустили, и работать придется экспромтом.

— Ничего доверить нельзя, — почти шепотом произнес Мозг.

— Ничего и никому, — донесся из машины голос Жернавкова.

Кнабаух, наконец, забрался в непривычно маленькую для него машину и похлопал по плечу водителя. Тот послушно включил передачу.

— Он что, действительно глухонемой? — поинтересовался майор.

— Абсолютно. Можете поверить на слово.

Артур Александрович внимательно изучал непроницаемое лицо своего визави. С тем же успехом можно было бы часами всматриваться в физиономии статуй рабочего и колхозницы, пытаясь распознать, кто есть кто. Таких лиц он терпеть не мог. Легко играть человеческими эмоциями, как футбольным мячиком, но попробуй изо всех сил треснуть ногой по бездушной каменной болванке.

— Знаю, Вы терпеть не можете все, что связано с криминалом. Уважаю профессионализм, но здороваться все же надо.

— Еще неизвестно, как мы договоримся, а я тебе уже здоровья пожелаю, — буркнул майор.

Настроение у Кнабауха окончательно испортилось. Человек, от которого во многом зависела его судьба, был либо очень хитер, либо, что еще хуже, полным идиотом. Сходу решить эту дилемму было невозможно. Поэтому он продолжил с нейтральной улыбкой:

— Может, вы и правы. Что ж, перейдем к делу, если вы не против?

— К какому делу?

Жернавков упрямо «косил под дурака». Кнабаух начал нервничать, подумывая, не ошибся ли он адресом?

— Мне рекомендовали вас, как... адекватного сотрудника. Признаюсь, это мой первый опыт такого рода контактов с вашим ведомством, но первое впечатление, честно говоря, довольно тяжелое. Вы вообще-то в курсе, о чем пойдет речь? Или шеф забыл вас проинформировать?

— Да не переживай ты так, — Владимир Федорович хлопнул Мозга по плечу, — товарищ полковник мне задачу поставил. Заморим мы твоего Паука, не сомневайся. Не он первый... — опер кровожадно посмотрел бандиту в лицо.

«Полный идиот!», — уверенно решил Кнабаух.

— И как же вы собираетесь это сделать, если не секрет?

— Какие могут быть от тебя секреты? — От рабоче-крестьянского «ты» Артура Александровича каждый раз передергивало, а Жернавков явно испытывал удовольствие. — Я тут полистал его бумаги из колонии на досуге. Все у твоего шефа хорошо, моему бы так. Только вот геморрой у него врачи увидали. Вишь, как далеко глядят?

— Ну и что? — Мозг начал уставать от такого разговора.

— А то, что при геморрое бывают кровотечения, как при раке прямой кишки, причем четвертой стадии. Только объяснить надо больному правильно.

«Вот это да! — Изворотливый ум Кнабауха быстро просчитал комбинацию. — А я-то думал — не туда попал! Хитрый, как змея. Хитрый и опасный. Ну что ж, тем лучше. Зато играет на моей стороне...»

Додуматься уложить в больницу авторитетного уголовника с болезнью в самом «узком» для этой среды месте, пожалуй, не смог бы и сам Мозг. Лечить Паука будут «до последнего». Уж об этом-то он, Кнабаух, позаботится. А весть о том, где у пахана ежедневно ковыряются врачи, быстро попадет в нужные уши и сделает свое дело.

— Со специалистами я могу помочь. В эту игру лучше играть вместе.

— Я вообще азартные игры обожаю. Вот заморим Паука и за тебя возьмемся, — кровожадно посмотрел на собеседника Жернавков.

До погруженного в свои мысли Кнабауха смысл фразы дошел не сразу. А когда дошел, вызвал приступ тошноты. Этот человек его пугал. Он был непонятен — глуп и хитроумен одновременно. Шутил и угрожал в одной фразе. Артур Александрович вскинул голову и посмотрел на майора.

— Да шучу я, шучу. Тебе же шеф защиту обещал, — Владимир Федорович со значением поднял вверх указательный палец, и опять невозможно было понять, стоит верить словам полковника из ФСБ или нет.

— Мне пора, — глухо произнес Кнабаух. — Я тоже как-нибудь пошучу.

— Да и я засиделся, — Жернавков зашевелился, готовясь к выходу. — Мы за твоим насекомым понаблюдаем. Готовься. Еще одно кровотечение, и будем укладывать в больницу... насовсем.

Кнабаух выбрался из машины, которая остановилась в двух кварталах от Серого дома, и, открыв дверь, выпустил Жернавкова.

— Ты позванивай, не стесняйся. — Владимир Федорович демонстративно сунул руки в карманы, избегая рукопожатия, и, не прощаясь, направился на доклад к шефу.

Похоже, первый раунд он выиграл.

Глава 3

НИГЕРИЙСКИЙ ЭФИОП ИЗ КОНГО

Игорь Николаевич Рыжов работал в травмпункте. Он слыл человеком странным с тех пор, как однажды что-то ляпнул не подумав. В ответ ему тоже ляпнули... чем-то в лоб. Сотрясение российского воздуха часто переходит в сотрясение головного мозга. После травмы у него в корне изменилось восприятие окружающего мира. Особенно зрительное. Поначалу странные темные пятна в глазах Рыжова удивили. Потом он неожиданно обнаружил, что при совмещении с контурами головы собеседника загадочные круги образуют мерцающий нимб. А стоило напрячься, цвет пятна тут же изменялся. Игорь Николаевич пришел к судьбоносному выводу — он начал видеть ауру! Любой офтальмолог легко объяснил бы оптические иллюзии «отслойкой сетчатки глазного дна» и вылечил бы. Но Рыжов, как человек с высшим медицинским образованием, врачам не доверял. Он избрал другой путь. От банального созерцания ауры Игорь Николаевич перешел к ее глубокому изучению.

Ответы на все вопросы нашлись в газете «Аномальные новости». Вязкое болото непознанного засосало его по самые уши. Не прошло и двух месяцев, как Рыжов превратился в матерого экстрасенса. Теперь он обязательно собирал черную энергию боли, хлещущую сквозь чакры пациента. Руки двумя ковшами сгребали ее от висков к сердцу и стряхивали вниз. От энергичных взмахов руками дежурные медсестры вздрагивали. Посреди кабинета росла дыра в линолеуме. Коллеги ворчали, что посетители шаркают ногами. И только сам целитель знал, что, уходя к ядру Земли, капли темной харизмы уносят частицы материального мира.

Следуя рекомендациям «Аномальных новостей», уже через год Игорь Николаевич вплотную приблизился к решающему этапу своей жизни. Для перехода в ранг чародея не хватало самого главного. Ему был нужен оберег. Собственно, маленькая костяная фигурка давно висела у него на груди. В соответствии с последним номером любимой газеты оставалось добыть прядь волос «черного человека»...

* * *

Перед перекошенной железной дверью стоял чернокожий молодой человек и с интересом разглядывал криво висящие над ней буквы. Бесхитростный сын солнца старательно прикладывал в уме одну литеру к другой и шевелил губами. Загадочная надпись гласила: «ТАМ ПУК». В переводе на родной язык она состояла уже из восьми слов и все равно не поддавалась осмыслению. Что имели в виду странные белые люди, понять было невозможно. Завершал картину крупный отпечаток подошвы молодежного ботинка на двери. Напрашивалось предположение, что внутри кому-то не понравилось. Гражданин далекой банановой Нигерии опасливо попятился. Природная подозрительность вступила в неравную схватку с любопытством. Мананга Оливейра Перес машинально нащупал на груди амулет. Сразу вспомнились милые черные лица мамы и папы...

— О чем задумался, эфиоп?

Фраза, будто гвоздями, прибила его к действительности. Студент резко обернулся, и колено острой болью напомнило о себе. Перед ним, дружелюбно улыбаясь, стояла высокая, хорошо одетая женщина лет шестидесяти. Внимательные серые глаза ощупывали видимые участки его черного тела, словно привыкая к цветовым различиям.

— Домой хочется, к маме, в Конго? Чего молчишь? — она помахала рукой у него перед глазами. — Ду ю спик раша? Дую, но не очень сильно? Да?

От боли и смутного осознания того, что он — эфиоп из Конго, Мананга полностью перестал ориентироваться во времени и пространстве.

— Я слышала, что у негров в штанах — дай Бог каждому, — женщина продолжала говорить, глядя на обтянутое брюками колено, — но не до такой же степени!

Повисла неприятная пауза. Нужно было что-то сказать, но словарный запас нигерийца состоял из нескольких фраз, выученных по пособию «Опрос больного». Он выпалил первое, что пришло в голову:

— Дратуйта! — Африканец гордо воззрился в небо.

— Понимаю! — не задумываясь, ответила она,

Они постояли еще минуту, рассматривая друг друга.

— Ну что? Пойдем полечимся? — наконец, заговорщицки произнесла женщина.

Она подмигнула, будто предлагала сделать что-то неприличное. Мананга, соглашаясь, опустил голову. Силы его были на исходе...

ТрАвМатологический ПУнКт радушно распахнул ему объятия. Жизнерадостные крики бегающих по коридору еще здоровых ребятишек сливались с приглушенными стонами их покалеченных родителей. Двери кабинетов бодро открывались и закрывались под зловещее мигание светильников с яркой надписью «Следующий». Сердце Мананги затрепетало. Капли крови на полу, тихие стоны травмированных, сладковатый запах гниющей под гипсом кожи закружились в страшном водовороте. «Ад!», — решил африканец. До нервного срыва не хватало совсем чуть-чуть. И это «чуть-чуть», с неотвратимостью цунами, надвигалось с противоположного конца длинного полутемного коридора.

Упитанная, краснощекая девочка лет восьми с игрушечным молотком в руках мчалась к нему сквозь толпу. Она непринужденно расталкивала раненых, наступая на опухшие пальцы и походя ударяясь плечом в хрустящие сломанные ребра. Жизнерадостно смеясь, девочка добежала до цели и внимательно осмотрела лицо и руки нигерийца. Потом, вероятно в качестве интернационального приветствия, со всей детской непосредственностью ударила Манангу пластмассовым молоточком точно в поврежденное колено. Дикая боль исторгла из его груди крик. Сквозь дымку убегающего сознания донесся участливый женский голос:

— Леночка, детка, видишь, дяде больно. Нужно было стукнуть по здоровой ноге, милая...

Когда он очнулся, вокруг было тихо. Более чем скромная обстановка отделанной кафелем комнаты состояла из кушетки, которую занимал Мананга, стола и двух стульев. На всем лежал отпечаток запустения и разрухи. Картину довершала огромная дыра в линолеуме, прямо посреди кабинета. Над негром склонилось плохо побритое лицо с сигаретой во рту. Обладатель вышедшей из моды щетины был облачен в белый халат. В руке он держал вату, источающую ужасный запах. Мананга окончательно пришел в себя. Боль в колене затаилась, набираясь сил.

— Бананы, апельсины принес? — Слова уже кончались, а сизый туман продолжал выходить из ноздрей и уголков губ, оседая на волосах. Между тем руки человека в белом халате совершали странные движения вокруг головы и туловища пациента.

— Чего молчишь? Ду ю спик раша? Дую, но не сильно?

Гость нашей великой страны попытался вспомнить, где он это уже слышал. Внезапно в поле зрения появилось лицо, которое сегодня он точно уже видел.

— Ты напугал меня, уругваец, — женщина приблизилась. Ее голос действовал успокаивающе. — И как это я тебя не уберегла? Здесь ушами хлопать нельзя, даже черными. Эти люди, — она посмотрела на дверь в коридор, — в один момент тебе диагноз «расширят». Я верно формулирую, эскулап?

Женщина посмотрела на отрешенно стоящую рядом фигуру в белом халате. Доктор шевелил губами, будто произнося какие-то заклинания. В ответ на вопрос его небритое лицо оживилось.

— Вы понимаете, где находитесь? — встрепенулся он, непроизвольно собрав в пучок несколько черных курчавых волосков на голове негра, словно проверяя их на прочность.

Более сложного вопроса африканец не слышал за всю свою жизнь. Десятки предположений безумным вихрем закружились в голове.

— Где вы находитесь? — щелкая пальцами перед его носом, не унимался человек в белом.

И тут в мозгу нигерийца бомбой взорвалась страшная догадка — это допрос! О чем-то подобном его предупреждали в посольстве. Мананга решил, что, сказав правду, не выдаст секретов родной страны. Стараясь произносить максимально правильно, он сознался:

— Там... пук!

В глазах мучителя проступило замешательство. С минуту он пытался найти русский аналог услышанному или хотя бы понять, сколько это в рублях. Но с задачей не справился.

— Чего это он? Обзывается? — Травматолог с обидой посмотрел на сопровождающую африканца женщину, всем видом давая понять, что это пойдет в отдельный счет.

— Почему обзывается? — Женщина отозвалась без паузы. — Отвечает на вопрос. На его языке это значит травматологический пункт.

— Ну, надо же! Почти как у нас. Вы сходите пока в регистратуру, карточку на него заведите. Если, конечно, получится. Он ведь наверняка не в нашем районе прописан? — Врач еще раз оглядел чернокожего, прикидывая, в каком вообще районе тот мог быть прописан. — Дома его лечили бы за некислые бабосы по негуманному ценнику, а у нас — на халяву! Мне кажется, это несправедливо... в смысле моей зарплаты. Согласны?

Фраза удалась. Доктор сделал многозначительную паузу и покрутил головой в поисках взаимопонимания. И тут прозрачный намек вдребезги разбился о твердый взгляд серо-стальных глаз. Женщина холодно произнесла:

— Прошу вас громко и четко пояснить мне смысл сказанного.

Ноги врачевателя предательски задрожали. Почему-то страшной показалась не столько просьба прояснить смысл, сколько необходимость сделать это громко и четко. Будто его записывали на пленку. Доктор растерялся. Ничего свежего и искрометного на ум как-то не пришло. В свои тридцать с небольшим травматолог Рыжов Игорь Николаевич стоял, покаянно опустив голову, как школьник перед строгой учительницей. А женщина монотонно продолжала, гипнотизируя взглядом:

— Сейчас я принесу бумажку из регистратуры, а вы к тому времени окажете гостю нашей страны высококвалифицированную помощь. Надеюсь, нам не будет стыдно за вашу работу во время независимой экспертизы Ассоциации травматологов при министерстве здравоохранения...

Когда женщина наконец ушла, Рыжов обессиленно опустился на кушетку рядом с негром.

— Погорел «по-черному», — выдохнул он, потом поднес ватку с нашатырем к собственному носу и шумно вдохнул. В голове непривычно прояснилось. — ...По-черному?!! — Игорь Николаевич впился взглядом в пациента и плотоядно прошептал:

— Черный человек!..

Он вскочил, пробормотал короткую фразу на старославянском и достал ножницы. Медсестра круглыми от удивления глазами проследила, как молниеносно отрезанные волосы исчезли в кармане халата. Рыжов совершил круговые пассы и энергично сдвинул кулаки над сердцем пациента. Закончив странный ритуал, счастливый целитель достал сигарету и закурил. Вожделенный компонент лежал у него в кармане.

— Аз есмь волхв! — торжественно объявил Рыжов потрясенной медсестре.

Та в ответ нервно хихикнула...

После убытия странного пациента Игорь Николаевич долго приходил в себя. Сидящая напротив сестра опасливо наблюдала за телодвижениями доктора. Тот, закрыв на защелку дверь, задумчиво пересек кабинет по диагонали, наступая исключительно на светлые квадраты линолеума. Замерев у окна, он скрещенными руками нарисовал круг и, резко разведя их в стороны, медленно свел к животу. Потом, что-то оттолкнув от себя открытыми ладонями, травматолог метнулся к выходу. Споткнувшись на ходу о стул, Рыжов потерял растоптанный тапок, но не остановился. Поводив руками вдоль косяка, он повторил движения, совершенные перед оконным проемом. Бедная девушка с суеверным ужасом следила, как, вторя энергичным взмахам рук, шевелится в дырявом носке большой палец правой ноги. Закончив шаманить, Рыжов успокоился, натянул тапок и как ни в чем не бывало возобновил прием больных. Но, вероятно, магический контур так и не был закрыт. Неприятности неотвратимо надвигались...

* * *

А в это время на скользких ступеньках травмпункта стоял чернокожий молодой человек в двубортном драповом пальто, шапке «пирожком», белых брюках и в одном черном ботинке. Второй был примотан к гипсовой подошве. По черным щекам текли слезы. Нога в хлопчатобумажном носке и гипсовых колодках быстро замерзала. Перед ним стояла его новая знакомая и сочувственно улыбалась.

— Не реви, мой маленький никарагуанский друг. Местный Франкенштейн, — она ехидно ухмыльнулась, — обещал мне, что через три недели ты поправишься. В крайнем случае, через месяц. Я с тобой и про себя-то забыла. Пойду поищу, где можно полечиться с меньшим ущербом для здоровья. Счастливо тебе, амиго...

У каждого человека есть причина, по которой он либо успешен и счастлив, либо, наоборот, находится в глубоком и вонючем месте. И если покопаться, окажется, что это не какой-нибудь героический подвиг или банальное предательство друга, а всего-навсего неверно завязанные шнурки или неэстетично выполненный зевок. С этой точки зрения, оглянуться — поступок чрезвычайно значимый и очень ответственный... Виктория Борисовна оглянулась. И, посмотрев назад, она все изменила впереди. Крутые повороты в жизни часто начинаются с необъяснимых движений.

Первая же попытка нигерийца двинуться с места оказалась и последней. Перевернутая шапка-пирожок отлетела далеко в сторону: Подчиняясь законам физики, отяжелевшая нога стянула Манангу вниз по скользкой лестнице. Лед кончился на четвертой ступеньке, и движение прекратилось. Покорно ожидая продолжения кошмара, Мананга лежал, закрыв глаза и прислушиваясь к себе. Падающий с неба снег густо облепил черные курчавые волосы, таял на щеках и стекал за воротник, смешиваясь со слезами.

— Мне кажется, Тампук, как честный человек, ты должен познакомить меня со своими родителями, — произнес у самого уха голос, ставший уже почти родным. — Похоже, мы так никогда не расстанемся.

Глава 4

ТОЧКА ПРОСЧЕТА

— "Жучки" есть?

— Только тараканы.

Два неприятных молодых человека в замешательстве уставились на ползущее по стене жирное насекомое.

— Мочим?

— Нечем.

Они зачехлили сканирующую аппаратуру и вышли в коридор. Журналы отыскались на подоконнике. Крепкие руки привычно потянулись к «Криминалу».

— Кто?

Повисла непростая пауза. Ответ прозвучал чуть слышно, как выстрел из водяного пистолета:

— Ты!

— Спасибо.

Оба снова скрылись за дверью. Через несколько секунд оттуда раздался хлопок и чавкающий хруст.

Два неприятных молодых человека вернулись в коридор. Негромко пискнули рации.

— Чисто, — коротко доложил один.

— Конкретно! — припечатал второй. — Можно завозить.

Они молча кивнули друг другу и сели на стулья у двери.

На этом спокойная больничная жизнь закончилась. Через полчаса открылись двери лифта, и оттуда выехала каталка. На ней билось тело, с ног до головы расписанное татуировками. Оно принадлежало Пауку. Одному из самых влиятельных криминальных авторитетов города выпало умирать от рака в хирургическом отделении заурядной больницы.

— Кантуй тише, быки долбаные! Рак у меня, а не мастырка дешевая! — орал он санитарам на непонятном языке со своего предсмертного одра-самоката.

* * *

Два неприятных молодых человека поднялись со стульев. Шеф явно был не в настроении. Они поспешно открыли перед ним дверь проверенной палаты, отводя взгляды в сторону.

— Караси потворные! Кинули, чушки! Законный бокс! Смайнали кончаться в крытку с ящиком и гужбанят на мои бабки! Суки рваные-е!!! (В переводе с фени на русский литературный это звучит примерно так: «Негодяи, осужденные за изнасилование! Ввели в заблуждение, опустившиеся, презираемые в тюрьме, люди. Отличная палата! Поместили умирать в тюрьму с телевизором и развлекаются на мои деньги. Предатели!») — Донеслось теперь уже изнутри.

Почти сразу в кабинете заведующего отделением появились заинтересованные лица. Двое вошли без стука и разошлись по углам, как боксеры в ринге.

— Когда умрет пациент Теньков? — по-доброму поинтересовались посетители фальшивым дуэтом.

— Сделаем все, что в наших силах, — уклончиво ответил доктор.

— Вот именно, — двусмысленно подмигнул один, кутаясь в меховой воротник кожаного пальто.

— Только попробуй! — грозно рыкнул второй, дергая молнию своего спортивного костюма.

Заведующий ничего не понял, послушно кивнул и в очередной раз написал заявление об уходе.

* * *

«На кой нужен журавль в небе, если нет утки под кроватью?» — навязчивая фраза долбила мозг и провоцировала позывы к мочеиспусканию. Пациент Теньков осторожно повернулся на бок, шлепая по полу рукой в поисках «железной птицы». За три дня, проведенных в больнице, он так и не научился находить утку с первого раза. Кровать жалобно скрипнула, матрас наполовину сполз.

— Зашхерили парашу, гниды, — прошипел Паук, и в этот момент ладонь погрузилась в полужидкое содержимое судна, заклейменного красными буквами «ХО».(X. О. — хирургическое отделение. (Здесь и далее — примечания авторов.))

— Сестра! — заорал Владимир Сергеевич что было сил, но никто не отозвался.

В неудобной позе быстро затекала рука. Теньков продолжал лежать, предпочитая не уточнять, во что вляпался. На это не осталось сил. Жизнь по частям уходила из него. Паук медленно умирал. Врачи говорили — от рака. Само это слово вызывало не лучшие ассоциации. А рак в прямой кишке мог и вовсе подорвать авторитет, заработанный потом и кровью. Причем чужой и немалой.

— Сестра! — снова завопил Владимир Сергеевич, но и в этот раз на крик никто не откликнулся.

Он закрыл глаза. В ушах зашумело. То ли от мыслей в голове, то ли от потери крови из... больного места. Паук задумался. Всю жизнь он шел по этапу, и нынешний, похоже, был последним.. Умирать не хотелось. Он представил сотни голодных кладбищенских червяков, которые не признают никаких авторитетов... По спине пробежал холодок. Страшно, ох, как страшно! А вдруг там все-таки что-то есть? Вдруг нынешние мучения — только начало, и «ответку держать» придется. Да еще одному за всех? А загробный сходняк, судя по слухам, не здешние «терки». Там «прессуют» по полной программе.

И тут пахан понял, что может купить для всех билеты на небесный экспресс! Не зря же он держал общак. И отдавать не собирался. Потому что некому. Воров в ближайшем окружении не осталось. Он был последним. Его преемники принадлежали чужому миру. Завещать деньги братвы «спортсмену», а тем более «бухгалтеру» было «в падлу». Неуемная бодрость и здоровая агрессивность Бая вызывала ту же ненависть, что и холеная самодостаточность Мозга.

— Подогнал петухов к орлу (Допустил пассивных гомосексуалистов к сердцу.), — простонал Паук. — Только кони двину, они бухнут в кайф и дернут хип хамрить, суки! (Не успею я умереть, как они напьются алкоголя и сразу поедут совершать половые акты с молодыми девушками легкого поведения. Изменники!)

Он пошевелился, и боль в посадочном месте снова напомнила о себе. Сразу вспомнилась причина всех его бед: негр из аэропорта со своим поганым амулетом. Его шаманский вопль и внезапно открывшееся кровотечение... Теньков тряхнул головой, отгоняя наваждение. «По понятиям» он просто обязан был поделиться неприятностями с окружающими.

— Откинуться с гарниром в одну харю? (Умирать в испражнениях и одиночестве?) Вот вам! — Он, наконец, вытащил из судна перепачканную в дерьме руку и показал кукиш в сторону двери. Брызги испражнений полетели в направлении невидимых врагов. — Прицепом пойдете!

* * *

Решение пришло мгновенно — все встало на свои места, оформившись в простой до гениальности план уничтожения врагов.

— Сестра! — закричал он в третий раз во всю глотку.

На этот раз в коридоре раздался стук каблучков и топот охранников. Когда дверь в палату открылась, Паук уже взял себя в руки.

— Еще раз оставишь парашу, заставлю вылакать прямо из миски, — тихо произнес он, холодно глядя в глаза испуганной медсестре. Затем повернул голову к охранникам:

— Бая и Мозга ко мне к семи часам. Свободны, быки.

* * *

Бая разыскали в спортивном зале. Он помчался в больницу, пряча на ходу пистолет в карман тренировочных брюк. Теперь почти килограмм металла болтался где-то возле колена. Андрею Яковлевичу Буркову приходилось придерживать штаны за резинку. Когда он, растрепанный и потный, вбежал в палату, обнажая в оскале неполный комплект желтоватых зубов, у кровати больного уже стоял Мозг. Артур Александрович Кнабаух расположился в изножье кровати и многозначительно молчал. Он был гладко выбрит и элегантен. Кожаное пальто с меховым воротником сидело безупречно. На шум в дверях Мозг даже не повернулся. Лишь сокрушенно покачал головой и чуть заметно развел руками — мол: «Я же говорил».

Вид все еще живого пахана и пантомима Мозга резко испортили Андрею Яковлевичу настроение.

— Ты чё руками водишь, умник?! — Бай поправил штаны, и ручка пистолета невзначай высунулась из кармана. — Ты чё башкой трясешь? А?

Он сделал шаг в сторону Мозга. Тот чуть повернул голову. С выражением глубокого презрения Кнабаух оглядел соперника и тихо произнес, почти прошипел:

— Вы бы хоть с хозяином поздоровались... спортсмен.

Тот остановился, решая, что делать. С одной стороны, не хотелось слушать эту гниду. С другой — не поздороваться с шефом — тоже вроде «западло». Решение рождалось полминуты.

— Здравствуйте, — наконец буркнул Бай и тут же снова понес:

— А ты чё башкой трясешь?! Я не понял?

— Когда, позвольте спросить, вы, разрядник, вообще что-нибудь понимали? — невозмутимо отозвался Кнабаух.

И в этот момент Паук поднял руку. В комнате мгновенно воцарилась тишина. Такая, в какой и подобает решаться судьбе больших денег. Преемники замерли у кровати умирающего шефа — внешне разительно несхожие, но одинаково сильные и опасные. Как крокодил и змея. В случае смерти хозяина оба имели равные права на его место. Пахан в последний раз прикинул, как половчее прихватить их с собой. А заодно и негра, чтобы не шаманил где попало.

Ход жутковатых мыслей прервало выпавшее, наконец, из штанов Бая оружие. С неприятным треском, пистолет «Макарова» ударился о кафельную плитку, подпрыгнул, еще раз стукнулся о пол и замер, уставившись стволом на Паука.

«Скоро мне конец», — расценил знамение Паук.

«Скоро ему конец», — внутренне позлорадствовал Бурков.

«Скоро нам всем конец», — зябко передернул плечами Кнабаух.

— От вас кусочек отломился, — сказал Мозг, изображая удивление. — Вы, разрядник, прямо Железный Дровосек какой-то.

— Кто гомосек?! — Бай быстро присел и поднял оружие. — Ты меня не провоцируй, мозготрах. Папа, он меня провоцирует? — Пистолет мешал, и бандит перекладывал его из одной руки в другую, перекрывая ходом ствола почти всю палату.

— Зашхерь волыну (Убери оружие!), урод! — неожиданно громко рявкнул больной пахан.

Все вздрогнули, а Бай от неожиданности снова выронил «Макарова».

— Ну, сука! — он снова присел, хватая оружие, но его остановил жесткий голос Паука.

— Амбец! Не мацай дуру! Присохни в позе и секи сюда! (Хватит! Не трогай пистолет! Замри и слушай меня.)

Тон последних слов гостей озадачил. С Кнабауха на секунду слетела маска скорби. На лице проявилось обычное выражение жестокой сосредоточенности. Бурков напрягся и сжал кулаки.

«Порвут друг друга, падлой буду!» — Паук был доволен. Даже мысли о смерти отошли на второй план. Пахан продолжил кратко и незатейливо:

— Ша, сявки! Общак и кодлу отдакну чисто на отходе. (Короче, холуи. Деньги, принадлежащие группировке, и руководство преступным сообществом передам перед самой смертью...) Двадцать пятого февраля в Пулково приканал черножопый чушок с камнем на канате. Он там один на весь рейс в чернилах. Кто притаранит булыжник и негра — тому все. Второму — от лома уши!

Последние слова застали Бая уже у двери. Пистолет снова лежал в кармане. На этот раз Бурков придерживал его двумя руками. Со стороны это смотрелось неприлично. Как настоящий спортсмен, он улыбался в предвкушении борьбы. Кнабаух остался. В отличие от соперника радости он не испытывал. Умирающий произнес не те слова, которые хотелось услышать. Повисла пауза.

— Мы пошли? — заискивающе спросил Бай.

— Фас, — удовлетворенно ответил хозяин.

Дверью палаты чуть не убило сидевшего за ней охранника. Плечом задев неоткрытую створку, Бурков сорвался за добычей, словно натравленная борзая. Бай со сворой взяли след. Топот нескольких пар ног пронесся по коридору.

— Хана тебе, интеллиген сраный! — Крик и последовавший за ним жуткий хохот наполнили тихую белокафельную обитель.

Артур Александрович стоял и рассматривал «расписанное» тело пахана. Тюремный боди-арт действовал на него всегда одинаково — Кнабаух паниковал. Он представлял, как под кожу входит длинная татуировочная игла, вызывая невыносимую боль. От Паука за километр несло холодом и тюрьмой, а вблизи ощущение становилось просто нестерпимым. В один миг в голове пронеслись жуткие картины: нары и табуреты, привинченные к полу, страшные лица сокамерников в тусклом свете зарешеченной лампочки... Кнабаух стоял и шептал одними губами:

— Господи, только не тюрьма. Что угодно — только не тюрьма. Спаси и сохрани. Господи, от тюрьмы и от сумы... — тут он понял, что его понесло не в ту степь, и замолчал.

— Чего ты там базлаешь? (Говоришь?) — Паук улыбнулся, будто читал мысли. — Ссышь, когда страшно?

От такой проницательности Мозга передернуло. Ему вспомнилось счастливое лицо убегающего Бая, которому, по всей видимости, было все равно, что сума, что тюрьма...

— Вам это надо? — Мозг посмотрел в бледное, как посмертная маска, лицо пахана.

— Фас, — повторил Паук и закрыл глаза.

Кнабаух не торопясь вышел из палаты. Два неприятных молодых человека сидели у дверей, словно выполняя команду: «Сидеть-охранять!».

— Псарня какая-то, — буркнул Артур Александрович и покачал головой. Затем, глядя вслед убегающей стае в спортивных костюмах, задумчиво произнес:

— Типичная ошибка всех спортсменов в нашем деле: думают, что выстрел — это старт, а не финиш.

Кнабаух вышел из больницы, зябко поежился и поднял норковый воротник пальто. Бай уже подбегал к своему джипу.

Открывая дверь, он неловко поскользнулся и несколько раз неуклюже взмахнул руками. В попытке сохранить равновесие ноги засеменили на месте, и конкурент распластался на капоте. Долгожданным болезненным падением пируэт все-таки не завершился.

— Жаль, — тихо сказал себе Кнабаух и досадливо хлопнул по ладони лайковыми перчатками.

Тем временем Бурков оторвался от машины и махнул рукой соратникам, завопив, как на футбольном матче.

— Пацаны, в атаку!

Мозг был уверен, что спортсмен при этом улыбался во весь беззубый рот.

— Дегенерат! — произнес Кнабаух вслед и пожал плечами.

Перед ним бесшумно остановился «мерседес». Водитель степенно вышел и открыл дверцу. Мозг забрался на заднее сиденье, с минуту о чем-то размышлял, а затем негромко скомандовал:

— В штаб.

В машине его ждал невысокого роста крепыш лет сорока. Он удобно устроился на переднем сиденье, надвинув на глаза широкополую шляпу. Со стороны могло показаться, что человек спит.

— Игнат, а почему тебя называют Спецом? — вдруг спросил его Кнабаух.

— Острое люблю, — тут же ответил немногословный собеседник. Получилось довольно двусмысленно.

— У тебя пистолет с собой?

— Обязательно, — поля шляпы удивленно поднялись.

Из-под них выглянуло гладко выбритое лицо. Спокойные глаза выжидательно смотрели на шефа. Водитель, увлеченный общением с машиной, разговором не интересовался.

— Будь добр, дай мне, — в задумчивости Мозг произносил слова почти машинально.

Человек в шляпе извлек откуда-то из-под мышки ТТ и протянул назад. Не снимая перчаток, Кнабаух взял оружие. В голове услужливо образовался полный набор набивших оскомину литературных штампов: «приятная тяжесть», «вороненая сталь», «смертоносный металл» и так далее. Усилием воли Артур Александрович остановил поток примитивного мыслеобразования.

— Гадость какая! — он вернул пистолет. — Старик становится невыносим. Несмотря на все мои, не побоюсь этого слова, титанические усилия, пенсионер находится в здравом уме, и это вызывает у меня опасения, — Кнабаух зябко передернул плечами. — Ты, Игнат, — он выговаривал имя очень сочно, с видимым удовольствием, — объявляй, пожалуйста, сбор. На пять часов.

* * *

«Лендкрузер» Бая ехал в другую сторону. Бурков тараторил без умолку. Сопровождающие удивленно переглядывались и на всякий случай улыбались в ответ. Бай довольно потирал руки и загадочно повторял:

— Ну, теперь заживем, братва!

Это обнадеживало. Бандиты радостно кивали.

В последний раз бригадир пребывал в подобном настроении, когда ехал из следственного изолятора убивать сдавших его подельников. Джип остановился у метро.

— Ты! — Бай ткнул пальцем в одного из братков. — Гастрита с Гайморитом ко мне. Быстро. Тряси таможню и диспетчеров в «Пулково-2». Двадцать пятого февраля из Парижа привалил черномазый. Молодой. Узнаешь, кто, что — и к пяти часам все ко мне. Пошел!

Молодой человек выскочил из машины и скрылся в толпе. Бай изобразил ему вслед хук с правой и злорадно произнес:

— Пока мозгогреб будет свои фишки строить, отпрессуем черного, и — в призерах.

Никто ничего не понял, но все снова послушно закивали и заулыбались.

* * *

Штаб, как гордо называл его Кнабаух, был организован в помещении Дворянского собрания. Вконец обобранные сначала коммунистами, а затем демократами графы и князья с удовольствием сдали площадь в аренду хорошо одетым людям с приличными манерами. В семнадцать ноль-ноль «новые дворяне» были в сборе. С портретов на стенах их высокомерно разглядывали представители дореволюционной аристократии. «Чисто конкретная» элита по-хозяйски расселась на заранее приготовленные места. Мягкие, обшитые красным велюром кресла давно не принимали в себя таких крепко сбитых крупов, а потому жалобно поскрипывали. Сиденья были расставлены полукругом в центре огромного зала. Мозг сел последним. Его кресло стояло отдельно, напротив остальных.

— Добрый вечер, господа.

Когда много лет назад он впервые произнес эти слова, подельники его не поняли. Иные даже потянулись к пистолетам, решив, что их предали. Но прошло время, и они привыкли. Теперь обращение «господа» принималось как должное.

— С вашего позволения, я вкратце обрисую ситуацию, — Кнабаух еще раз обвел глазами собравшихся. — Как вы знаете, Хозяин от нас, так сказать, уходит. Сегодня он в экстренном порядке пригласил нас со «спортсменом» для доверительной беседы. Общение со стариком, как вы знаете, затруднено. Язык его не поддается осмыслению. Я попытаюсь передать, что понял по мимике и жестам, — в зале понимающе заулыбались, но никто не проронил ни слова. — В предагональном полубреду это умирающее существо желает, чтобы один из нас доставил к нему негра, у которого на шее висит мешок с камнем. Насекомое хочет его получить вместе с негром в обмен на наши общие деньги, прошу прощения, «общак», а также право на власть. Самое удивительное, что такой негр действительно проходил таможню двадцать пятого февраля. Трудно сказать, есть ли у него камень, но прилетел он точно. Итак, чтобы окончательно не монополизировать беседу, я предлагаю вам подумать и высказаться...

Заседание продлилось около трех часов. Все устали, но общая картина прояснилась. Наконец Мозг встал.

— Давайте подведем итоги. Старик хочет нас стравить. Думаю, на этот раз воля умирающего не совпадает с желаниями продолжающих жить. Воевать мы не будем. Пусть «спортсмены» бегают. Для того они и тренируются. А мы понаблюдаем со стороны. Вызовите из Москвы бригаду боевиков на случай, если все же придется силой попросить отдать негра. Кто у нас курирует больницу? — Невысокий человек в очках поднял два пальца. — Будьте готовы при необходимости завести поближе к Пауку нашего агента. — Человек кивнул. — Теперь черный. Если его найдут, то повезут к маразматику. Вы, — Мозг обратился к группе видеонаблюдения, — пожалуйста, снимите мне кино на каждом этапе. Сделайте что-нибудь в стиле Феллини. Вот, пожалуй, и все. Благодарю всех за визит.

Ответственные за техническое обеспечение переглянулись.

— Поехали, посмотрим, что там наснимал этот Феллини, — сказал один, сверившись с записями в блокноте, — не дай Бог, получится, как у Рязанова. Этот «психолог» скажет: «Прошу прощения, господа», — и сделает инвалидами. Он немного подумал и добавил:

— Или зарежет... на хрен.

— Да нечего там смотреть. Я Филю для телевидения еще на Мосфильме дважды монтировал.

— И что?

— Дерьмо, честно сказать. Ни одной компьютерной заставки. Декорации — фуфло. Одни крупные планы. Зачем он нас подписал — непонятно. Нанял бы лохов с НТВ. Для Феллини — в самый раз.

Бандитские «терки» в Дворянском собраний закончились. Зал опустел. Лица аристократов на портретах приобрели брезгливое выражение.

* * *

Джип Бая и «ауди» сопровождения остановились у бассейна с незатейливым названием «Тихая пристань». В пять часов туда же подкатил серебристый «лексус». Помимо водителя в нем сидели двое: Александр Петрович и Николай Михайлович. Клички у них, конечно, были. Еще с первой ходки. В зоне без этого нельзя. Правда, теперь мало кто решался назвать их в лицо Гастритом и Гайморитом. Они давно отвоевали себе право на имя-отчество. Прошли годы. Теперь, несмотря на несколько лет, когда-то проведенных под скупым северным солнцем, они имели завидный румянец на щеках и отменное здоровье.

Александр Петрович и Николай Михайлович принадлежали к классу профессионалов. Качество выполнения заказов определяло высокую стоимость их услуг. Владение в совершенстве приемами всяческих единоборств гармонично сочеталось с постоянной потребностью сделать кому-нибудь больно. С некоторых пор садизм стал основной чертой характера, а стремление убивать — физиологической потребностью. В своем подвиде животных им не было равных.

Охрана на входе услужливо пропустила высоких широкоплечих посетителей, стараясь не смотреть в их сторону.

Баю надоело ждать. Он нервно расхаживал по залу взад и вперед, словно готовился к финальному поединку. Специальные помещения, предназначенные для общения «в партере» с представительницами слабого пола, пустовали. Гладь бассейна напоминала зеркало. Не было слышно привычного лязга тренажеров. В воздухе витало предстартовое напряжение.

— Здорово, братва! — Бай раскрыл руки навстречу вошедшим. Он преувеличенно радостно обнял обоих и предложил сесть. Не уверенные в чистоте и удобстве посадочных мест, те вежливо отказались и замерли в вопросительном ожидании.

— Брезгуете... Вот сколько знаю вас, а все не просеку, чё вы за пацаны. Одеваетесь как-то стремно, — гости непонимающе осмотрели свои дорогие пальто, купленные в магазине «Пактор», и лакированные ботинки стоимостью в полугодовой бюджет рядовой семьи. Затем они взглянули друг на друга и вновь повернулись к Буркову. — Вот, не наши вы какие-то. Вам бы у Мозга работать, а?! — Он рассмеялся во весь беззубый рот.

Бай даже не подозревал, что такое предложение они получали неоднократно, но отказывались. И не потому, что питали преданность к Баю. Просто их методы работы несколько не вписывались в хитроумные комбинации Кнабауха. В них мало места отводилось слезам и крови, а жить без этого им было скучно.

— Пришло время выходить на поле, пацаны. Игра большая — большие бабки. В город приехал негр. — Молодые люди снова посмотрела друг на друга, решая, шутка это или нет, но Бай продолжал:

— По моим людям, — он сделал ударение на последнем слоге, отчего гости поморщились, — звон прошел: он в медицинском на лепилу корячится. По первому году. Зовут Мананга Оливейра Перес — во блин! Такой вот перец! — закончил он читать по бумажке. — На шее черножопого какая-то лабуда, которую папа хочет видеть вместе с ним. И — быстро. Сделаете — вот это ваше, — Бай написал на бумажке цифру и передал гостям. Однажды он увидел это в каком-то фильме и теперь всегда так поступал. — Вопросы есть? — Молодые люди не пошевелились, храня молчание. — В атаку, пацаны!

Когда дверь за ними закрылась, Бурков снова сел на скамейку.

— Вот не свои пацаны, и все... — он повернулся к выходу и крикнул:

— Кот! Бицепса и Краба ко мне! — и добавил тише, сам себе:

— Ну вот, Бицепс, Краб — все понятно! А то — Александр Петрович, Николай Михайлович...

И Бурков смачно плюнул на свежевымытый кафель вслед ушедшим гостям.

Глава 5

КОШМАР И ВАЛЕНКИ

У окна, чуть отодвинув портьеру, стояла Виктория Борисовна Ханина. Когда-то ее называли просто Хана. Но большинство из тех, кто это знал, уже не мог ничего рассказать. А кто еще мог — не имел права. Или боялся. Она замерла у окна в состоянии мутной тревоги, как спящий пограничник в дозоре. На душе скребли кошки. Хана душила их усилием воли. Кошки орали, но не сдавались. И она знала почему. Причина беспокойства окопалась в тылу, где-то за спиной, в ее собственной квартире. Воздух этого дома давно не вбирали в себя чужие легкие. Посторонние подошвы не оскверняли паркета. И уж тем более ничья «корма» не бороздила просторов огромного кожаного дивана, стоящего напротив камина. А теперь на этом самом диване, закутавшись в одеяло и сладко посапывая, спал негр! Виктория Борисовна встряхнула головой, оглянулась и скептически хмыкнула:

— Тампук — всем каюк!

Она отошла от окна, мимоходом прикрыла одеялом загипсованную ногу спящего и направилась в ванную. Перед дверью Хана резко выбросила вперед сжатую в кулак левую руку, затем, шумно выдохнув, правую. Движения болью отозвались во всем теле, будто кто-то безжалостно пошевелил впившиеся в позвоночник иголки.

— Шестьдесят пять, а мне плевать! — упрямо простонала она и мягко нажала локтем на позолоченную дверную ручку.

Теплые струи воды прогнали остатки сна. Вернулись обычные ощущения — постоянная настороженность и ожидание неприятностей. Женщина хорошо поставленным голосом затянула: «Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут...»

* * *

Серебристый «лексус» плавно подкатил к подъезду, орошая потрескавшийся асфальт пятой симфонией Бетховена. Машина мягко остановилась. Николай Михайлович и Александр Петрович сидели сзади. За рулем бестолково крутил головой водитель. Его звали Андрей Константинович Скобель, хотя в криминальных кругах он больше был известен как Че Гевара. « Борец за свободу» чаще находился по ту сторону «колючки». Там он неутомимо строчил жалобы и апелляции, чередуя скулящие интонации с угрожающими выпадами, за что и получил свое революционное «погоняло». После «крайней сходки» он прибился к группировке Паука, успел пошестерить при двух бригадирах и поработать личным шофером самого пахана. А теперь получил прописку в группе «двойного Г», как за глаза называли Гастрита и Гайморита. Че Гевара был совершенно бесполезен в деле, но машину водил отменно.

— Я выпрошу у негра камень с семи ударов, — Александр Петрович повернулся к напарнику.

— А я с шести, — в этой игре слов заключался обычный ритуал «на удачу».

Оба без тени иронии выжидательно посмотрели на водителя. Тот суетливо задергал плечами. На лице отразилась мучительная работа мысли.

— Ну?! — одновременно произнесли они с угрозой в голосе. В воздухе запахло избиением.

Водителя осенило, как обычно, с запозданием.

— И все у нас получится! — одним махом выпалил он, хлопнув себя ладонью по лбу, и подобострастно хихикнул. Затем проворно выскочил из машины и распахнул дверцу.

Процедура выхода на цель была завершена. Дальше обычно все происходило само собой, по четко отработанной схеме. Уже почти три года Александр Петрович и Николай Михайлович выезжали только на дела, касающиеся либо крупных денег, либо серьезных клиентов. Репутация была заслуженной. Работодатели им полностью доверяли.

Дорогой ботинок наполовину утонул в снежно-грязной жиже.

— Андрей! Что это с вами сегодня? — Николай Михайлович исподлобья посмотрел на Че Гевару, как бы намекая: «Загрызу, гнида!» — Александр Петрович! Выходите осторожно. Машина сегодня некачественно припаркована.

Изогнувшись всем телом, его напарник далеко выбросил из машины ногу и мощным рывком выпрыгнул на тротуар. Затем тихо произнес, подхватывая игру:

— Мне давно кажется, Николай Михайлович, что Андрей Вас недолюбливает.

Прозвучало это почти как приговор. Че Гевара, давно забыв, что Андрей — это он, начал оглядываться, чтобы посмотреть, кому сегодня так не повезло. Осознав, что речь идет о нем, водила побледнел и завопил:

— Я Вас долюбливаю, Николай Михайлович, долюбливаю!

Двусмысленность фразы окончательно привела водителя в замешательство, и он осекся.

— Ну ладно, не ерзай. Сегодня — все как обычно. Останешься на площадке, пасешь подъезд, вернее... наблюдаешь.

Гастрит и Гайморит направились к парадной двери. Она недружелюбно ощетинилась кнопками кодового замка. Следом за ними плелся Че Гевара, беззвучно шевеля губами. Не обращая на него внимания, напарники продолжали тужиться, выдавливая из себя нарочито театральные фразы. Это был их стиль.

— Александр Петрович, он не сказал вовремя: «Все у нас получится». Я, можно сказать, «сел в лужу». Да еще и на дверях кодовый замок. У меня нехорошее предчувствие. Не знаю, как Вы, а я бы отложил до завтра. — Гайморит произнес это куда-то в сторону, как нечто малозначительное.

От неожиданности его напарник даже остановился, воззрившись на спину идущего впереди приятеля.

— Не понял... Ты что, в приметы верить начал? Гоголя обчитался? Я у тебя вчера видел книгу. Мне твой выбор не понравился. Ты бы лучше Достоевского читал. Перед визитом к старушке — очень поучительно.

— Может, еще и «Хижину дяди Тома» на всякий случай полистать? Все же к негру идем.

Александр Петрович собирался продолжить литературный диспут, когда на него наткнулся Че Гевара, продолжавший что-то бубнить, глядя себе под ноги. Грубый протектор шоферского ботинка безжалостно попрал лакированную поверхность семисот долларов, воплощенных в обувь. Вокруг все стихло. Даже воробьи приумолкли, с любопытством глядя сверху и неестественно повернув головы.

— Ну, вот видите... — после тяжелой паузы глухо произнес Гайморит.

Че Гевара застыл, решая, упасть самому, или подождать первого удара и потом показательно завалиться.

— Разберись с замком, — прошипел ему обладатель испорченного ботинка, и «борца за свободу» как ветром сдуло. — Николай, мы просто устали. Сделаем дело — и в отпуск. Да и делать-то нечего. Там старушка, рожденная революцией, и Патрис Лумумба, незнакомый с нашим стилем работы. Десять минут — и полгода на Кипре.

— Ладно, Александр, пошли. Сам не знаю, что со мной... А Гоголя-то я вчера и не читал.

Они двинулись к подъезду, где Андрей, легко справившись с замком, радостно махал руками. Подельники сделали еще несколько шагов.

— А что же ты тогда читал? — вдруг спросил Александр Петрович.

— "Мастера и Маргариту".

— Тьфу! — замогильная направленность литературных привязанностей напарника нагоняла жути.

«Два Г» зашли в тамбур свежеотремонтированного подъезда. Еще одна железная дверь, но уже с панелью домофонной связи встала у них на пути очередным препятствием.

* * *

Сигнал домофона раздался неожиданно. Неприятный зуммер звучал в квартире редко. Гости к Хане не ходили.

— Охрана слушает! — резко произнесла она в трубку мужским голосом.

Обычно после этого случайно подобравшие код хулиганы пулей вылетали из подъезда. На этот раз вместо обычного топота убегающих мальчишек хозяйка квартиры получила неожиданный ответ:

— Нам в квартиру номер шестнадцать, к Ханиной Виктории Борисовне.

Хана отвела от уха трубку. Несколько секунд она смотрела на нее с любопытством и неприязнью, потом глухо произнесла:

— Ждите! — и подошла к окну.

У подъезда стояла серебристая иномарка с незнакомыми номерами.

— Так я и думала! — она закрыла занавеску и вновь взяла трубку. — Слушаю. Вы по какому вопросу?

Бандиты у домофонной панели переглянулись. Гастрит поморщился, раздосадованный внезапной заминкой и любопытством старухи, но вежливо продолжил:

— Простите великодушно, не у вас ли находится студент нашей Академии — Мананга Оливейра Перес?

— Негр у меня. Что дальше?

Удивление на лицах «двойного Г» сменилось раздражением.

— Мы хотели бы, если Вы не против, встретиться с ним и поговорить. Справиться о здоровье, так сказать. Мы представляем администрацию иностранного факультета.

— А если я против? — в трубке помолчали. — Ну ладно. Входите.

Щеколда электрического замка с лязгом открылась.

— Ну и хана... — Че Гевара произнес это машинально, считая, что разговор окончен. Гастрит с Гайморитом посмотрели на него, как на идиота, и шагнули в подъезд. И только тогда трубка в квартире легла на свое место.

— Так негр или Хана? — Виктория Борисовна села на пуфик. Расслабляясь, она закрыла глаза и опустила руки.

Вызванный снизу лифт загудел, тронулся с места и покатил за пассажирами. Ему было все равно, кого и куда везти, даже если решит покататься сама смерть. Прошло еще несколько секунд.

— Что-то обязательно произойдет! — утвердительно сказала Хана и быстро прошла в комнату, бросив на ходу проснувшемуся Мананге. — К тебе друзья приехали.

Движения ее стали точными и быстрыми. На губах заиграла легкая улыбка. Женщина зашла в спальню, открыла створки огромного шкафа и на мгновение замерла, раздумывая, в каком виде встретить непрошеных гостей. На перевоплощение ушло меньше минуты...

Дверной звонок возвестил о приходе визитеров. На пороге, изображая искреннюю радость, стояли Николай Михайлович и Александр Петрович. Дверь им открыла согбенная, почти горбатая старуха лет восьмидесяти в поношенном махровом халате с крупными проплешинами на локтях. Повязанный на голове платок источал ужасный запах, а на ногах, шлепая голенищами по икрам, болтались огромные валенки, которые она еле переставляла при ходьбе. Зрелище не вписывалось в общую картину богато оформленного холла. Как, скажем, куча собачьих экскрементов посреди детской площадки. На какое-то мгновение гости замешкались, глядя поверх старухиной головы в поисках хозяйки дома, что, разумеется, не осталось незамеченным. В уголках губ «чуда в валенках» снова мелькнула улыбка, отдаленно напоминающая оскал приоткрытой акульей пасти.

— Виктория Борисовна? — выдавил Александр Петрович, с удивлением глядя на бабушку. Но ответа не получил. Похоже, та была еще и глуховата.

— Проходите, сынки, раз пришли, — не слишком дружелюбно произнесла старушенция, — он в зале. Я пока чайку соберу, сготовлю чего...

Представив, что это существо приготовит что-нибудь, что придется есть, бандиты поморщились. Старуха поплелась в сторону кухни. Когда она скрылась за поворотом, Александр Петрович вернулся к дверям и одним бесшумным движением открыл замок — на случай экстренной эвакуации. Потом осмотрел через глазок лестничную площадку, где уже мирно прогуливался Че Гевара. Гастрит с Гайморитом прошли в квартиру, с удивлением отмечая про себя красоту и богатство интерьера.

Задача с каждой минутой упрощалась. Чернокожий был совершенно не в состоянии перемещаться, пребывая в гипсе, а старуха сама надела на себя тюремные колодки. Бандиты подошли к дивану, и с интересом уставились на «черное в белом». Мананга удивленно хлопал глазами, поглядывая из-под одеяла на незваных гостей.

— Дратуйта! — произнес он медленно, проговаривая каждую букву, а в улыбке можно было оптом разглядеть фиолетовые губы, красный язык и белые зубы.

— Ну, если хочешь, здравствуйте! — Александр Петрович подошел ближе. — Что, Нельсон Мандела, поможешь материально борцам за справедливость?

С этими словами он по-хозяйски рванул на себя одеяло. Хорошо сложенное черное тело украшали только огромный гипс и блестящие синие трусы военного образца...

Тем временем на кухне Виктория Борисовна открыла створку посудной полки. За ней оказался экран небольшого монитора, работающего от камеры в зале. Встроенный магнитофон воспроизводил звук и одновременно записывал все, что происходило в комнате.

— "Работать" человека без спроса, прямо у меня на квартире?! Они что, не знают, куда попали? Сказали ведь: «Хана»? — она удивленно покачала головой.

А в комнате Манангу уже поставили на ноги. Хорошо проведенный апперкот на несколько секунд сбивал дыхание, а когда гость нашей страны переставал ловить ртом воздух и обретал способность говорить, следовал короткий вопрос:

— Где камень?

Вот уже в третий раз нигериец с ужасом ощупывал свою грудь. Камня на месте не было! Со слезами на глазах он произносил:

— Там пук! — и вновь получал удар в живот.

Научить таким образом иностранному языку довольно сложно. Африканец не понимал, о чем идет речь и за что его бьют эти хорошо одетые люди.

А правильно сложить фразу, содержащую в себе осмысленный вопрос, он не успевал. Болезненные удары не давали сосредоточиться. Мананга вращал глазами в поисках спасения. Но «спасение» сидело в кухне и смотрело телевизор.

— Где камень, где камень... — раздраженно передразнила Николая Михайловича Хана. — Какой камень-то? Он что, тоже русского языка не знает? Потерпи, мальчик, еще немного. Хоть узнаем, к кому пришли и в чем дело. А то вдруг потом и спросить будет не у кого...

Работа с иностранцами — дело хлопотное. Чтобы не затягивать процедуру, Гастрит достал в качестве аргумента нож и помахал им перед лицом клиента...

— Отойдите от него на три шага и положите руки за голову, — голос за спиной прозвучал спокойно и твердо.

Бандиты медленно повернулись. Перед ними стояла все та же старуха и широко улыбалась, держа в руках массивный поднос с бутербродами. Все происходящее резко отдавало бесовщиной. Негр в гипсе на фоне ослепительно белых простыней. Почти музейная роскошь вокруг. И слова, произносимые явно не тем человеком, который стоял напротив в огромных валенках... Атмосфера в комнате приобретала мистическую окрашенность и завораживала. Но многолетний опыт «черной» работы не подвел и на этот раз. Первым из транса вышел Гастрит.

— Почему на три? Вы думаете, там мы будем в безопасности, Виктория Борисовна? — схохмил он, сохраняя при этом абсолютно серьезное выражение лица.

— Неплохо. — Так же невозмутимо оценила шутку старушка. Они помолчали еще несколько секунд. — Есть два варианта, юмористы. Я сейчас провожаю вас до дверей, и вы долго лечитесь, но — живете.

— Вы, наверное, чем-то заразить нас хотите? — вставил Гайморит.

Хана продолжила, будто не услышала реплики:

— Второй вариант — это кошмар, который наступит, если вы не выберете первый.

— Она сейчас как побежит на нас, как нападет! — Гастрит уставился старушке на ноги, намекая на огромные валенки.

— Ладно. Пошла вон, крыса! — не выдержал наконец Гайморит. — Гляди, как она из валенок вылетит! — сказал он напарнику, целясь огромным кулаком старушке в голову.

Все произошло в несколько секунд. Кулак пушечным ядром пролетел мимо, хотя Хана лишь чуть-чуть наклонила голову, ни на шаг не сойдя с места. Бутерброды, как положено, посыпались икрой вниз. Когда последний из них долетел до паркета, старушка, будто потеряв на секунду равновесие, схватилась за пролетающую мимо руку и почти прижалась к бандиту. Тяжелый валенок в водолазных калошах из свинца, залитого в резину, с сокрушительной силой ударил в самую середину голени. Металл будто не заметил костей, превратив их в кучу осколков, разрывающих связки, сосуды, мышцы, а потом и кожу. Крупный мужчина, секунду назад твердо стоявший на обеих ногах, заревел от боли и, потеряв опору, начал заваливаться набок. Он с ужасом смотрел, как на пол из штанины хлещет кровь.

Лицо Ханы было каменным, лишь улыбка стала страшнее и шире, обнажая белые зубы. Она сделала шаг назад. Бандит продолжал падать, когда крепкие пальцы сжали ему кадык. Сто килограммов, набранные за тридцать пять лет жизни, неумолимо тянули вниз. В поисках опоры он замахал руками и попытался оглянуться. Но от стальной хватки свело шею и резко перехватило дыхание. Руки в дирижерском порыве бесполезно наткнулись на вовремя подставленный, словно щит, поднос. Тело приближалось к земле, и женщина наклонялась вместе с ним, не моргая глядя в глаза жертве. У самого пола Хана сжала пальцы и разогнулась, шумно выдохнув. Последнее, что почувствовал Гайморит, был резкий рывок, а затем по ушам ударил страшный хруст. Кровь залила лицо, одежду и окончательно испачкала уже побывавший сегодня в грязи фирменный ботинок. Безжизненное тело, продолжая конвульсивно дергаться, рухнуло у ног «дряхлой старухи».

— Ч-ч-ч-ч-ч, — будто успокаивая ребенка, полушепотом произнесла Хана, с несвойственной для ее возраста быстротой выпрыгивая из валенок. Те так и остались стоять, будто прибитые к полу; кусок вырванной гортани с неприятным шлепком упал внутрь одного из них.

Все это заняло буквально несколько мгновений. Ну, может, на секунду-другую больше, чем нужно. Ошалело глядя на то, что осталось от напарника, Гастрит дико заорал:

— Сука! — он в два прыжка подскочил к месту обещанного кошмара, выставив перед собой нож.

Хана не успевала. Бандит подбегал сзади. На разворот уже не оставалось времени. Спасти ее могло только чудо. И чудо пришло. Пришло с далекого африканского континента. Оно было черным, в синих трусах и огромном гипсе. Каждый делал свое дело, как умел. Мананга, утяжеленный отечественным гипсом, вцепился в кашемировое пальто. Он издал воинственный клич на понятном только ему языке и заскользил за бандитом по паркету. Гастрит значительно потерял в скорости и брезгливо махнул рукой, словно отгоняя большую черную муху. Идеально отточенное лезвие прочертило красную полосу через весь живот спасителя. Зато Хана уже заканчивала разворот.

— Ч-ч-ч-ч, — продолжала нашептывать она, и звук нарастал.

Тяжелый бронзовый поднос, с шумом разрезая воздух, стремительно приближался к шее бандита. Крепко держа его за ручку, Виктория Борисовна следила за траекторией. Коснувшись кожи, острый край, казалось, замер на мгновение, а затем легко перерезал все, что попалось на пути. Голова неестественно запрокинулась, и две толстые алые струи брызнули в потолок из поврежденных сонных артерий.

Все стихло. Тяжело дыша, посреди зала стояла с окровавленным подносом в руках старушка, две минуты назад вежливо предлагавшая гостям бутерброды. Гости же с изуродованной внешностью лежали на полу, не подавая признаков жизни. У дивана, прижимая к животу простыню, тихо постанывал негр.

— Старею... — глядя на него, произнесла женщина.

Она взяла со стола трубку радиотелефона и набрала «ноль три».

— Придется потерпеть, сынок, минут пятнадцать. Раньше не приедут. Ты постереги их здесь, а у меня еще дела.

С Гастритом и Гайморитом было покончено навсегда. Как выясняется, иногда неплохо, испытав нехорошее предчувствие, развернуться и поехать домой.

* * *

К моменту, когда за дверью послышались крики, Че Гевара как раз успел выкурить сигарету. Привычный к такого рода звукам, он гадко хихикнул, живо представив, что там происходит. Разобрать точнее не позволяла толстая дверь. Но он и без того знал, что «работа» идет полным ходом и вскоре закончится. Внезапно звуки стихли. Из квартиры, куда отправились его подельники, раздалось чуть слышное: «тук, тук-тук, тук». В подъезде все было спокойно. Че Гевара покрутил головой, уточняя, откуда исходит звук. По-гусиному вытянув вперед шею, он приложил ухо к стальной обшивке двери. И вдруг мощный удар поверг его на пол в состоянии полного отсутствия сознания.

Очнулся он столь же внезапно, но лучше бы этого не делал. Запах крови вперемежку с нашатырным спиртом — не лучшее, чем может встретить вернувшаяся действительность. Да и могло ли подобное иметь место в действительности? Руки и ноги не были связаны. Однако вставать почему-то не хотелось. Че Гевара сидел, прижавшись к батарее, и с ужасом глядел перед собой не в силах оторвать глаз от изуродованных тел.

— Зачем пришли? — тон, которым был задан этот простой вопрос, больше напоминал истошный вопль, прозвучавший в самое ухо. Ухо тут же заложило.

Бандит повернул голову. Хотелось сделать это резко, а то и вовсе отшатнуться, но тело отказывалось подчиняться. Он понял, что сейчас увидит чудовище, уже начавшее пожирать его друзей. Вместо этого перед глазами появилась перепачканная кровью ужасная старуха с перекошенным лицом. Че Гевара окончательно потерял самообладание и завыл. Короткий и очень болезненный удар в пах привел его в чувство и изменил позу. Теперь он стоял на коленях, будто кланялся, держась за опухающую мошонку.

— Зачем пришли? Кто такие? Кто прислал? — вопросы сыпались один за другим, не давая сосредоточиться. Забрызганное кровью лицо ужасной старухи было совсем рядом.

— У черного камень. Приказано забрать...

— Ты чей? Кто командир? Ты сказал у дверей: «Хана»? Откуда знаешь?!

Он запутался в вопросах. Одни, вообще, ему были непонятны, а на другие он с удовольствием ответил бы, но сказался опыт зоны. Приобретенные годами рефлексы не позволяли полноценно участвовать в диалоге, протекающем в форме допроса.

«Подследственный» снова завыл и автоматически «включил дурака».

— Какой командир? Мы не военные-е-е... Мы гражданские-е-е...

— На войне гражданским делать нечего, — с этими словами бабка подняла с пола десертную ложку, хладнокровно засунула ее в глазницу головы, раньше принадлежавшей Гастриту, и вынула глаз. Затем поднесла его к лицу Че Гевары и раздавила.

— Говори, а то пальцы откушу! — проорала старуха в еще здоровое ухо.

Звон, раздавшийся в голове, остатки глаза, брызнувшие на лицо, кругом кровь, кровь, кровь... И без того подорванная психика видоизменилась окончательно. Андрей Константинович Скобель глупо хихикнул, засунул в рот указательный палец и обмочился.

С минуту Хана пыталась понять, что произошло, затем в сердцах сплюнула.

— Что с людьми стало? Раньше на этапе «глаз» только-только колоться начинали, а этот уже обоссался, и крышу сорвало. — Она сокрушенно покачала головой. — Как же с ними разговаривать?

— Я всегда говорил: «Несомненно, с приходом пенсии жизнь только начинается», — голос, внезапно зазвучавший в прихожей, заставил Викторию Борисовну резко обернуться. — У вас дверь нараспашку. Вот и решил посмотреть, не случилось ли чего?

Женщина узнала очередного гостя сразу. Мягкое "р" и речь полная красивых, но давно вышедших из моды слов, принадлежали соседу сверху. Он был, пожалуй, единственным жильцом в подъезде, к кому Виктория Борисовна испытывала симпатию.

— Ничего не случилось, не беспокойтесь. У нас все нормально, — женщина обвела глазами поле боя. — Простите, у меня не прибрано.

Невысокого роста, пожилой, чуть полноватый мужчина сохранял просто героическое спокойствие.

— Понимаю, — негромко произнес он.

«Наш человек», — подумала хозяйка квартиры.

— Могу я быть чем-то полезен? — он кивнул в сторону Мананги. — По-моему, молодому человеку нужна помощь.

— Спасибо, я вызвала «скорую», но, если не затруднит, у меня есть к вам просьба.

— Все, что в моих силах. У вас, я вижу, неприятности...

Виктория Борисовна быстро скинула перепачканный кровью халат. Оставшись в одной рубашке, она макнула валенок в лужу крови и оставила им след на лестничной площадке и еще на двух ступенях, ведущих вниз. Окровавленные вещи Хана засунула в объемистый мешок для мусора.

— Скоро здесь будет милиция. Не нужно, чтобы они Вас видели. Можете подержать это у себя до вечера? — с этими словами она протянула мешок соседу.

Паузы не было.

— Вне всякого сомнения, — мужчина решительно принял сверток, повернулся к выходу, но внезапно остановился. — А мы ведь до сих пор не знакомы. Разрешите представиться: Виктор Робертович Файнберг, хирург в отставке.

— Виктория Борисовна Ханина, — она немного подумала. — Тоже в отставке...

Мужчина чуть склонил голову, развернулся и быстро вышел, стараясь не наступать на пятна крови.

Внизу уже хлопнула дверь, и второй раз за сегодняшний день в квартире раздался сигнал домофонной связи.

Глава 6

ДВА МЕРТВЫХ ТРУПА

Эпидемия гриппа свалилась на город после новогодних праздников. Подорванный «отдыхом по-русски» иммунитет не сдюжил, и население слегло почти поголовно. В кабинетах, коридорах и цехах стало пустынно. Лишь такая масштабная катастрофа могла привести к тому, что в сто восьмом отделении милиции на дежурство заступил Альберт Степанович Потрошилов. К полному недоумению дежурной смены и преступного элемента.

Капитан Потрошилов был местной легендой. Вдобавок к жуткой фамилии он обладал ростом в один метр семьдесят один сантиметр, грозно торчащим ежиком редких белобрысых волосенок и проницательно-острым носиком. Усугубляя навеваемый на окружающих ужас, глаза оперативника взирали на мир сквозь очки, похожие на бинокль, в роговой оправе.

От своих коллег Альберт Степанович неприлично отличался интеллигентностью. В самом мягкотелом смысле этого слова. Для милицейской Среды найти более неуместное качество трудно. Рядом с этим положительные черты его характера бесславно меркли. В том числе и выдающиеся дедуктивные способности. О которых, впрочем, кроме самого Потрошилова, знала только его мама, фанатичная поклонница творчества Конан Дойла.

Дежурство протекало непросто. Попивая кофе из большой чашки, капитан Потрошилов заканчивал создание очередного отчета. Творческая работа по искоренению грамматических и стилистических ошибок коллег требовала героической самоотдачи. Особенно выискивание многочисленных повторов. Зачеркнув пятое на трех строчках «установить», Альберт Степанович прервался, и в этот момент в кабинет без стука ввалились старшина с дежурным водителем.

— Товарищ капитан! Докладываю: два трупа и одно ножевое. От нас в одном квартале. Звонила хозяйка квартиры. Говорит, мужик уложил гостей и убег. Следственная бригада выезжает. Едем?

Сыщик понял — вот оно, дело! Его ладони тут же вспотели от волнения;

— Я мигом. Людей в машину!

Прежде чем встать, он опасливо отодвинул недопитый кофе на середину стола. Дедукция подсказывала, что мокрое пятно на брюках может вызвать негативную реакцию окружающих и осложнить следственные мероприятия. Пока Альберт Степанович мчался по грязной снежной каше к служебному «уазику», кто-то из сидевших внутри успел ехидно высказаться:

— Хана бандитам!

Полы длинного пальто шлепали Алика по коленям. Забираясь в кабину, он умудрился наступить на одну из них и удариться голенью о дверцу. Вместо традиционного упоминания падшей женщины прозвучало лаконичное и мужественное:

— Ой!

* * *

Двери в квартиру на третьем этаже были открыты. На пороге оперативную группу встретила старушка в затрапезном халате:

— Слава Богу, сынки, приехали! Я от страху и зайти-то обратно не могу. Это ж надо, среди бела дня поубивал всех да убег!

Потрошилов выглянул откуда-то из-под мышки старшины, шедшего впереди, и поинтересовался:

— Давно?

Растерянно поискав взглядом источник звука, бабуля прокряхтела:

— Вестимо. Минут сорок, как тому.

Облегченно выдохнув, Максимюк внушительным басом сказал:

— Жаль! Теперь ищи-свищи, — но дороги Алику не уступил.

Тот ткнулся в широкую спину, пытаясь пробиться. Однако даже после начальственного: «Пройдемте в квартиру», — донесшегося сзади, старшина не сдвинулся с места.

— Кто внутри?

Старушка, казалось, еще больше сгорбилась от страха.

— Два, значит, мертвых трупа. Один раненый, значит, просто постоялец мой, временный. И еще один из гостей. Малость, навроде, умом тронулся.

Максимюк шагнул в квартиру. Наступая ему на пятки, следом засеменил капитан Потрошилов. В комнату за ними хозяйка не пошла. Она остановилась возле двери и кивнула:

— Там...

Там впечатляло. Даже привычный ко всему Максимюк присвистнул:

— Мама моя, «Убили негра!..»

Чернокожий молодой парень полулежал на полу, привалившись спиной к дивану. Из одежды на нем имелись трусы и гипс на ноге. К животу была прижата окровавленная простыня. Тут же, впрочем, выяснилось, что его-то как раз и не убили. Черные веки приоткрылись, раздался нерусский стон:

— Оу... уотс пэйн.

Растерянно обернувшись, старшина негромко спросил у старухи:

— Он чё, нерусский?

Раздраженно сплюнув, та пробурчала:

— Да нет, сам-то он сибиряк, не видно, что ли?

Негр снова застонал:

— Ай эм дайн, шит.

Потрошилов сквозь сжатые зубы сумел выдавить:

— Что он говорит?

Как само собой разумеющееся хозяйка перевела:

— Что стоите, говорит, как пни. Просит — дайте шприц. Небось, за врачей вас принял.

По окончании адаптированного перевода негр подвел итог общению:

— Иоп уашу мат, — после чего закрыл глаза и замолк.

— Не надо, говорит, шуметь, — по инерции просуфлировала бабуля.

Помимо жертвы российского апартеида на полу расположились два тела. С ними обошлись куда суровее. У двери на полу лежал мужчина с огромной рваной раной на шее. Чуть поодаль, вперив невидящий взгляд в потолок, валялась отделенная от туловища голова второго. Вместо левого глаза зияла черно-красная дыра.

Последний участник драмы взирал на мир с улыбкой. Забившись в угол между шкафом и батареей отопления, он удивленно посасывал палец и тихонько скулил.

Подобные пейзажи и натюрморты старшине доводилось видеть не раз, тогда как Алику — лишь однажды. Результат, увы, оказался таким же, как и в прошлый раз. Желудок начал расти, заполняя все тело, ноги задрожали и ослабели, перед глазами замельтешили хороводом живые и мертвые... В результате Альберта Степановича стошнило. В срочном порядке его брезгливо спровадили в ванную.

* * *

Прибытие «скорой помощи» и следователя с экспертом произошло одновременно. Меланхоличного вида врач с кислой миной присел на корточки возле стонущего негра. Нащупав пульс, он глубокомысленно кивнул:

— Живой.

— Да ну? — ехидно хмыкнул старшина Максимюк.

— Ну, да, — не оценил шутку доктор, — Виктор, померь давление.

Фельдшер раскрыл чемоданчик и начал работать. Пока он накачивал и сдувал манжету, врач успел обойти два бездыханных тела и одно живое, сосущее палец. Закончив беглый осмотр, он констатировал истину в последней инстанции:

— Этих — в морг. Того — в дурку, — и обыденно пошутил:

— Не перепутайте.

— Так, может, заодно и психа прихватите? — попытался внести деловое предложение Максимюк.

— Ага, а он нас по дороге покусает и сбежит! — отрезал доктор. — За это другая бригада деньги получает.

Тем временем фельдшер потянул на себя простыню. Негр открыл один глаз. Виктор замер на секунду и сказал:

— Дай глянуть, родной. Тебя как звать?

Открыв второй глаз «родной» ответил шепотом:

— Мананга.

— Круто! — обрадовался фельдшер. — Давай, Банана, рану посмотрим.

Он снова потянул простыню. Во весь живот, от края до края, тянулась рана. Из нее небольшими толчками текла кровь. В коридоре раздались сдавленное мычание и топот. Это вернувшийся из ванной Потрошилов помчался обратно. Снова послышались характерные горловые звуки и шум воды. Наложение повязок и эвакуация раненого были организованы в хорошем темпе. Отзвонившись по инстанциям, доктор распрощался. На выходе его поймала за рукав хозяйка квартиры:

— Куда его теперь?

— Сначала в дежурную больницу. А потом — куда их вуду пошлет.

«Скорая», как внезапно появилась откуда-то из недр большого города, так же внезапно в них и погрузилась, будто ее и не было. Теперь пришло время серьезной работы. Следователь с экспертом стартовали. От обоих явственно тянуло свежим коньячным амбре. Поэтому живописный вид комнаты не произвел особого впечатления на их «крепленые» нервы. Трезво оценив обстановку, они разделились. Судмедэксперт Василич, поблескивая лысиной, принялся за трупы. Следователь взял старушку за локоть и увлек на кухню.

В первую очередь эксперт осмотрел жертвы. За долгие годы работы он твердо усвоил — труп должен быть мертв. В противном случае работа крайне затрудняется. Особенно вскрытие.

— Итак, господа милиционеры, мы видим два тела, — глубокомысленно произнес он, обращаясь в основном к Максимюку.

— Да ну? — старшина хохотнул и присел на стул, чтобы не мешать.

— Два мертвых тела, — уточнил через две минуты Василич.

— Ну, да, — подбодрил его Максимюк.

Из чемодана был извлечен фотоаппарат, засверкала вспышка.

— Положение тел и характер повреждений свидетельствуют о том... — многозначительно изрек эксперт и сделал паузу, привлекая внимание аудитории.

— И о сем! — донеслось со стула.

Руки в резиновых перчатках споро замелькали, отбирая пробы и образцы по всей комнате. Лысина Василича покрылась каплями трудового пота.

— А это у нас что? — сказал он. И, не дожидаясь комментариев, поспешно вынес заключение. — Понятно — рвотные массы... Как его там?

— Капитана Потрошилова, — с издевкой подсказал Максимюк.

— Для следствия интереса не представляют! — прокомментировал из кухни голос следователя. Там начиналось хитроумное дознание. Представитель прокуратуры откашлялся и приступил:

— Меня зовут Сорокин Олег Леонидович. Я — следователь. Буду расследовать преступление, совершенное в вашей квартире.

Хозяйка согласно кивнула:

— Знамо дело. Следователь, значит, расследует.

Несколько сбитый с привычного ритма, Сорокин запнулся:

— М-да. Ну это... А, вот! Попрошу предъявить документ, удостоверяющий личность.

— Чью? — вскинула брови бабушка.

Внимательно осмотрев собеседницу, Олег Леонидович понял, что имеет дело с ровесницей Октября.

— Мою! — неожиданно пошутил он.

— Твою, милок, подтвердить не могу. Личность ты там или нет — кто знает? — серьезно прошамкала старуха.

Философская мудрость ее слов нашла свою дырочку в раскрывшихся после коньяка порах души. Сорокин задумался и вздохнул. Хорошему выхлопу три метра — не расстояние. Когда он поднял глаза, перед ним лежали старухин паспорт и бутерброд. На середине стола стояла материализовавшаяся из ниоткуда запотевшая бутылка водки и две стопхи. На глазах у изумленного зрителя старуха налила в обе.

— Махнешь, милый? Мне-то надо, от стрессу.

Машинально взяв стопку в руки, следователь пробормотал:

— Разве что — от стресса.

После водки мысли пришли в предписанный процессуальным кодексом порядок. Допрос свидетельницы пошел по накатанной годами колее.

— Итак, Виктория Борисовна, начнем с постояльца. Давно он у вас жилье снимает?

— Так не снимает он. Я его вчерась на улице подобрала. Жалко стало. Негр ить. А то замерз бы, неровен час. Знаю только — зовут Манангой.

Олег Леонидович удивленно поднял вверх брови.

— И все?

— Не, он, конечно, еще какой-то мудреный Орлиный Перец или Педро Гомес... Я толком не разобрала. Мне оно зачем? Черный, как Максимка в кино. И по-нашему ни бум-бум. Вот и жалко.

Сорокин недоуменно прищурился. Рука сама потянулась к стопке. Рассудив, что без пол-литры тут не разберешься, он опрокинул еще сто грамм.

— А гости? Кто такие, зачем пришли?

— Сказали из института евонного, я и пустила...

— Жалко стало? — с сочувствием спросил Олег Леонидович, надкусив бутерброд с колбасой.

Передернув плечами, Виктория Борисовна сплюнула на пол.

— Разбойники, прости Господи! Как зашли, так меня в чулан и запихали. Потом шум, крики, грохот. Дверь хлопнула, и стихло. Я-то думала, все ушли, задвижку отверткой ковырнула и выползла, а там... уборки на месяц.

Вспомнив лужи крови в комнате, Сорокин поежился.

— Да-а. Сколько гостей-то было, Виктория Борисовна?

— Четверо, милок. Те трое, что загостились, и еще один. Здоровый такой, морда нерусская — чистый чечен. Эта... борода у него черная!

В течение последующих двухсот грамм выяснилось, что штаны у бородатого были обыкновенные, куртка черная, нос обыкновенный, волосы черные, рост обыкновенный. Устав от этой черной обыкновенности, следователь грустно подпер рукой щеку и записал в протокол: «Черноволосый мужчина без особых примет». Ему с трудом удалось удержаться и не вписать: «...обыкновенный».

* * *

Тем временем в ванной выворачивало наизнанку капитана Потрошилова. В краткий светлый промежуток он успел снять пальто, очки и кобуру с пистолетом. Стало удобней, но, как быстро выяснилось, не легче. Собрав волю в кулак, Альберт Степанович поборол постыдную слабость и выполз из ванной. Заботливо завязанный мамой галстук торчал из бокового кармана пиджака. На бледном лице огнем одержимости горели глаза, без очков казавшиеся узкими щелками.

* * *

Потрошилов ворвался в следственный процесс, когда бригада уже закончила работу. Пришлось осматривать квартиру в одиночку. В результате Альберт Степанович уходил последним. Он долго стоял в дверях, с нездоровым интересом всматриваясь в лицо старушки.

Во всем его облике читалось явное сожаление по поводу того, что все слишком быстро закончилось. Покидать загадочную квартиру не хотелось. Как много важных вопросов еще не было задано! Как много деталей было упущено из-за поспешности медицины и логично следовавшей за ней похоронной службы! Да еще следователь на лестничной площадке постоянно спрашивал громким шепотом:

— Так этот идиот едет с нами иди нет?

Альберту Степановичу было не до завистливой ненависти коллег. Он стоял выше этого.

— В ближайшие дни мы вызовем вас для дачи показаний, — загадочно произнес он и внимательно всмотрелся в лицо старухи, изучая реакцию.

Ничего необычного в нем обнаружить не удалось. Хозяйка квартиры не упала в обморок от страха перед грядущим Возмездием. Она не молила о пощаде и не пыталась скрыться с места происшествия. Подозрительная старуха даже не смотрела на опера, больше увлеченная разглядыванием погрома в помещениях.

— Вы сказали ей об этом уже в четвертый раз, — снова зашипел с лестницы следователь.

— Конечно вызовете, — буркнула бабка и закрыла дверь.

— Проигранная битва — еще не поражение в войне, — произнес Потрошилов и попытался заглянуть с лестничной площадки в глазок.

Избавившись от настырного капитана, Виктория Борисовна устало присела на пуфик в прихожей. Восстанавливалась Хана быстро, как настоящий профессионал. Уже через несколько минут она поднялась, достала моющий пылесос и принялась зачищать квартиру. Механический вампир загудел и жадно начал всасывать в себя запекшиеся на полу сгустки крови. Наполненный водой пылеприемник окрасился в красный цвет. Виктория Борисовна водила по полу щеткой и напряженно думала.

«Если это ко мне — зачем трогать негра? А если к нему — то при чем здесь Хана? Да и кто пошлет ко мне на съедение детей? Конечно, контора уже не та, но и идиотов там не держат. Значит, не ко мне...»

Женщина выключила пылесос и осмотрелась. Пятен не осталось. Уцелевшие предметы встали на свои места. Виктория Борисовна машинально наводила порядок и продолжала размышлять.

«Мальчишку „работали“ на испуг, — она с грустью посмотрела на пустой диван. — Похоже, его ликвидация не планировалась. Искали какой-то камень. Насколько мне известно, у пацана его не было. А раз не нашли — значит, будут искать. Из больницы негра надо убирать!»

В ванной снова зажурчал душ. Вода скатывалась по телу, смывая напряжение и усталость. Тренированный организм быстро пришел в норму. Хана вышла из душевой кабинки, по привычке мурлыкая себе под нос:

— ...В бой роковой мы вступили с врагами. Нас еще судьбы безвестные ждут...

На очередное перевоплощение ушло около сорока минут. От безобразной старухи не осталось и следа. Виктория Борисовна придирчиво осмотрела свое отражение в зеркале и констатировала:

— Терпимо.

Мысли сами собой изменили направление. «Теперь сосед, — она отвернулась и начала вытираться. — Файнберг Виктор Робертович. Хирург. Профессор... — профессионально подсказала память. — Хорош. Спокоен, уравновешен... Черт возьми, что это я?.. Мальчишку моего надо вытаскивать!», — она удивилась, почему вдруг подумала: «Моего», — но только пожала плечами.

Хана вышла из квартиры и поднялась в лифте на верхний этаж. Затем пешком прошла три этажа вниз.

— Что за жизнь! Даже в гости к хорошему человеку сходить нормально не могу! — негромко произнесла она перед дверью хирурга.

Не в силах бороться с навыками, Хана все же подошла к перилам и посмотрела вниз сквозь лестничные пролеты.

— Чисто, — сказала женщина сама себе.

Она снова подошла к квартире и позвонила. Открыли ей почти сразу.

— Ждали?

— Признаюсь, ждал, но... — сквозь толстые линзы очков мужчина оторопело всматривался в лицо гостьи.

Аккуратно уложенные волосы и элегантный макияж отняли у «старушки» минимум лет сорок.

Она небрежно приложила указательный палец к его подбородку и легким нажатием вернула на место отвисшую челюсть.

— Да я это, я. Давайте, буквально один комплимент — и впустите меня, наконец.

— Даже не нахожу, что сказать! — Файнберг с восхищением оглядел со вкусом одетую стройную женщину.

— Лучшей похвалы я еще не слышала. Вы позволите? — не дождавшись ответа, женщина прошла в квартиру.

— Не сомневайтесь, еще услышите.

— Буду рада, — голос прозвучал уже из комнаты.

— Будете, будете, — пообещал хозяин от дверей, окончательно приходя в себя.

Стоя посреди гостиной, Виктория Борисовна с интересом осмотрелась. Планировка квартиры хирурга была совсем иной, чем у нее. Но что-то общее, несомненно, было. Скорее всего, сочетание хорошего вкуса и ощущение пронзительного одиночества.

— Скажите, у вас водка есть? — неожиданно спросила она.

Мужчина не удивился. После весьма неординарного утреннего происшествия выпить и впрямь было необходимо.

— Прошу за мной, — церемонно произнес он и направился в кухню.

Стол оказался накрыт заранее. Появившаяся из холодильника бутылка «Столичной» сразу же правильно запотела.

Виктория Борисовна осмотрела угощение и спросила, глядя на рюмки:

— Простите, а стаканов не найдется?

Файнберг послушно поменял посуду. Спорить с гостьей почему-то не хотелось. От нее исходила мощная волна уверенности и силы.

С треском, свидетельствующим о благородном происхождении напитка, пробка освободила горлышко.

— Вы уж меня извините, — хозяин квартиры наполнил стаканы почти до краев, — утром, впопыхах, я не расслышал ваше имя...

— Я не называла, — прервала его Хана. — А представиться, действительно, надо. -Она подняла свой стакан. — Виктория Борисовна Ханина. Друзья меня называ... ли Витя.

— Какое совпадение! И меня друзья называли Витей, — мужчина улыбнулся. — Виктор Робертович Файнберг. Хирург. В отставке.

— Знаю.

Лицо соседа удивленно вытянулось. Хана понимающе хмыкнула и добавила:

— Мне по инструкции положено. Я... тоже в отставке.

— Понимаю, — неуверенно отозвался он и на всякий случай кивнул.

— За это и выпьем!

Файнберг в два глотка осушил стакан и заводил по столу глазами в поисках, чем бы закусить. Виктория Борисовна внимательно следила за ним и, когда выбор пал на соленый огурчик, улыбнулась и выпила сама.

Хорошая водка, как и положено, проскочила легко. Со стуком поставив стакан на стол, Хана предложила:

— Думаю, пора перейти на «ты». Возражений нет?

— Нет, — машинально ответил Виктор Робертович, начиная привыкать к своеобразной манере общения новой знакомой. — Вы меня, конечно...

— Ты!

— Ты, Витя, конечно, извини мое любопытство, но все же хочется узнать, что я там... — Файнберг неопределенно кивнул, — ...сегодня видел? У меня зрение, извини, не очень. Но мне показалось, что ты... двух здоровых мужиков?..

Он терялся все больше, начав этот разговор.

— Один из них был, как бы это сказать... не целый. И второй, судя по кровопотере, тоже не жилец... Но, если надо, я мог и ошибиться. Сама понимаешь, возраст...

— Ну, наконец-то! А я уж думала, ты и не спросишь. Наливай!

Они выпили еще по одной.

— Понимаешь, Витя, неделю назад я встретила на улице чернокожего.

— Это, что — плохая примета? — Файнберг слегка захмелел и стал ироничен.

— Теперь уже не знаю. Встретила я его возле травмпункта. Ушибла локоть.

— Точно, не к добру. Локоть — всегда не к добру.

— Не перебивай! Твои коллеги гуманизма не проявили, ну я и помогла парню.

— Что, и врачей — того? — Файнберг провел ладонью по шее и театрально округлил глаза.

— Подожди. Они его полечили. Ходить после этого он, естественно, не может.

— Почему?

— Гипс. По самые никудышки. Пожалела. Привезла домой. И парень-то хороший, ласковый. Все «лублу», «лублу». «Мамой» называл. Только-только мы до туалета научились ходить — приезжают эти уроды. Говорят, из института. Я из кухни вышла, а они его ножиком стращают. Попросила уйти — не уходят. Представляешь? Один начал грубить, полез с кулаками. А другой меня, извини, «сукой» обозвал! Пришлось действовать по инструкции. Когда все кончилось, пришел еще один. Я поинтересовалась, зачем же они все-таки приезжали, а он с ума сошел. Одним словом, пока я работала, кто-то моего мальчишку ножом и зацепил.

Вспоминая пережитое, Виктория Борисовна заводилась все больше.

— Ни хрена не умеют. Сопляки! А в серьезные дела лезут. Киллеры сраные! И эти недоделанные всю страну раком поставили?! Что, вообще, происходит?

— Ты, меня, Витя, извини, но страна сама так встала, — Виктор Робертович вздохнул и снова взял бутылку. — Насколько я понимаю, голова у одного из них не случайно оторвалась?

Он разлил по стаканам водку и чуть ослабил узел галстука.

— Не голова и была. Шел на меня по прямой. Руки растопырил... А нож вообще лучше бросать. — Хана вдруг успокоилась и пожала плечами. — Одним словом, как это сейчас называется, — лохи.

Виктор Робертович смотрел на нее с восхищением. Необычная женщина нравилась ему все больше.

— Но как ты это сделала? То есть как — я догадываюсь. Я хотел сказать, почему ты? Вернее, каким образом... — он запутался и замолчал.

— Спокойно, Витя, я поняла. Вообще-то, как честный человек, я должна была все рассказать с самого начала, — она сделала акцент на последних словах. — Но, боюсь, история будет очень длинная. А возвращаться на Войну я не люблю. Одним словом, Родина меня подготовила, — она произнесла это просто и легко, — подготовила давно, для себя. А потом куда-то ушла, пропала. И осталась я одна. Понимаешь? Бросила меня Родина.

— Бывает, — философски отозвался Файнберг и многозначительно посмотрел на стол. — Как насчет?..

— На счет раз, — не задумываясь, ответила Виктория Борисовна, чем окончательно покорила старого хирурга.

Теперь он уже умильно улыбался, твердо зная, что все будет хорошо. Откуда пришла эта уверенность, Файнберг не знал. Скорее всего, из стакана. Но, как известно, истина именно в нем и находится. Посуда вновь опустела.

— А ты не из пугливых, — с уважением сказала Хана, — другой на твоем месте...

— На моем месте бояться нечего. Я на пенсии.

— Понимаю.

Они помолчали.

— Пойдешь со мной на дело? — неожиданно спросила Виктория Борисовна.

— Пойду, — сразу ответил Файнберг.

— Не хочешь спросить какое?

— Я же сказал, я на пенсии.

Хана удовлетворенно кивнула. Ответ ей понравился.

— За это можно и выпить. Наливай!

К четырем часам утра вторая бутылка «Столичной» опустела наполовину. Фонтан взаимопонимания орошал буйные ростки дружбы. Женщина отложила в сторону вилку с маринованным масленком и посмотрела на часы. Несмотря на отличное зрение, стрелки проявились не сразу.

— Сейчас — четыре двенадцать. Символично, — оба с ностальгией вспомнили цену водки в «лучшие времена». — Неплохо посидели. По инструкции, оптимальное время для операции в тылу противника — шесть — шесть тридцать. У нас около двух часов. Подготовиться успеем, — она отставила бутылку в сторону. — План такой. Запоминай дословно. От меня ни на шаг. Если обращаются к тебе, отвечаешь, что придет в голову. Забираем негра... Вот только куда?

— В «Панацею», — заплетающимся языком произнес Виктор Робертович.

— Это что?

— Клиника. Я там консультирую. Я же профессор! — Он многозначительно поднял вверх указательный палец.

— Я знаю.

— Отку... Ах да! По инструкции...

К пяти часам утра все было решено. Витя с Витей сидели в белых халатах друг против друга.

— Теперь транспорт. — Хана зашагала по кухне. Ее чуть покачивало. — Как поедем?

— Надо «скорую» вызвать, — предложил Файнберг и икнул. — Извини.

Виктория Борисовна остановилась и с восхищением посмотрела на нового друга.

— Точно! Ты гений, Витя. Странно было бы подъехать к больнице на бульдозере. Заодно улучшим материальное положение твоих коллег. После вызова пройдет до сорока минут. Кстати, почему они всегда так долго едут? Вряд ли надеются, что больной поправится сам... Ты как думаешь?

Файнберг в ответ только кивнул.

— Время, — Виктория Борисовна набрала «ноль три» и поднесла трубку к уху хирурга. — С Богом.

* * *

Бригада «скорой помощи» в составе фельдшера и шофера прибыла на удивление быстро. За каких-то двадцать пять минут. За это время Виктор Робертович успел дозвониться в «Панацею» и договориться о срочной госпитализации больного. Заспанная медсестра послушно приняла информацию. Лишних вопросов в платной клинике не задавали.

Фельдшер «скорой помощи» бодрой походкой вышел из лифта и с удивлением обнаружил в дверях искомой квартиры фигуру в белом халате.

— Мы что, опоздали? — он понимающе подмигнул коллеге. Подойдя ближе, фельдшер прочитал на крупном карманном бейджике: «Виктор Робертович Файнберг. Профессор».

— Тоже по вызовам кочумаешь, профэссор? Совсем медицину довели! Так где тут наша больная с разрезанным пальцем? — он по-свойски прошел мимо Файнберга в прихожую.

— Иди сюда, малыш, разговор есть. — Хана выглянула из кухни и поманила его рукой.

«Денег даст, — подумал фельдшер, и у него приятно засосало под ложечкой. -Похоже, не зря приехал...» Элегантный профессор, встречающий в дверях; милая женщина, тоже в белом халате; шикарная квартира и набор закусок на столе — все это одним махом слилось в мозгу в сладкое предвкушение.

— Пить будешь? — женщина щелкнула пальцем по кадыку.

— На работе — не пью... Но налейте.

— Хорошо сказано.

— Как я понимаю, профэссор здесь уже поработал? Выглядите вы отлично...

— Спасибо за комплимент. Догадываешься, зачем ты здесь?

— Постойте, постойте... Может, вас «заводит» секс в белых халатах. А для полного кайфа не хватает «скорой помощи»? — выпалил фельдшер и уставился на бутылку.

— Неплохо. — Женщина налила еще. — Мне сегодня на шутников везет. Тебя как зовут-то, юморист?

— Димон, — гордо ответил тот и опрокинул стакан.

Виктория Борисовна положила две стодолларовых купюры между тарелками.

— Вот это — мы едем в больницу. — Она ткнула пальцем в одного из нарисованных президентов. — А вот это, — ноготь с безупречным маникюром закрыл такой же президентский лик на другой бумажке, — мы едем оттуда. Только уже с пассажиром, в другую больницу. И все.

— И все? — Димон сначала недоверчиво покосился на бутылку, затем на женщину. Круг замкнулся на купюрах.

— Можно брать? — спросил он.

— Можно? — переспросила женщина, оглядываясь на профессора.

— Вне всяких сомнений, — ответил тот, крепко держась за дверной косяк.

* * *

На «дело» они пошли пошатываясь и нежно поддерживая друг друга под руки. Бейджик с надписью «Виктор Робертович Файнберг. Профессор» остался лежать на столике в прихожей, у телефона.

Глава 7

МАФИЯ КАПУТ!

Вернувшись с места преступления, Альберт Степанович Потрошилов ушел в себя. И там затих. Руки привычно занимались канцелярской работой. Но умом сыщик был далеко, где-то в заляпанной кровью квартире. Карман жег блокнот с расчетами и обмерами. Дедукция настырно требовала выхода, но обстановка в отделении милиции не располагала к мыслительному процессу. Чем больше он думал, тем хуже у него получалось. На девять десятых пребывая в своем внутреннем мире, Альберт Степанович сдал дежурство и отправился домой.

Мама сразу догадалась, что Алик взял след крупной дичи. Отрешенный вид, блуждающий взгляд и разложенный на кухонном столе блокнот специального назначения подсказали Валентине Петровне ответ. Стоило вчитаться в первые же слова: «Расстояние между трупами — два метра семьдесят сантиметров», — как из глубин и материнского сердца вырвалось:

— Новое дело?!

Не отрывая глаз от расчетов, Алик взял бутерброд вместе с подложенной салфеткой и откусил.

— Хорошо, хорошо, ма. Обязательно...

Валентина Петровна с пониманием посмотрела на исчезающую во рту сына бумагу. В последний момент она все-таки спасла остатки салфетки от поедания. Никак не среагировав на очищение бутерброда от чуждых элементов, Потрошилов ткнул вилкой в пустую тарелку. Покачав головой, мама вышла из кухни.

К полуночи натруженный мозг наконец разродился выводами. С очередной затяжкой из мундштука любимой трубки было высосано решение: НАРКОТИКИ! Все встало на свои места. Разумеется, чернокожий — наркокурьер! Разрез во весь живот легко объясним. В желудке находился героин! О таком способе перевозки известно каждому...

Опять наркомафия! Сталкиваться с ней Алику уже приходилось. Во всяком случае, ему так казалось. Мотнув взъерошенной головой, он отогнал воспоминания. Итак, наркотики в желудке. Сыщик кинулся к телефону и набрал номер больницы.

— Дежурный врач, слушаю вас.

— Капитан Потрошилов, сто восьмое отделение милиции. Меня интересует поступивший вчера с ножевым ранением Мананга О. П...

— Негр? — спросили на том конце провода.

— Ну... да. Африканец, — политкорректно уточнил Альберт Степанович.

— Ранение живота. Состояние средней тяжести. Прооперирован.

— А желудок поврежден?

— Нет, — в голосе собеседника слышалось нетерпение.

Положив трубку, Потрошилов засуетился. Раз до наркотика мафии добраться не удалось, значит, попытка может повториться в любой момент! Способность мыслить логически удержала от неверных шагов. Проявляя недюжинное здравомыслие, Алик не стал среди ночи будить начальство, объяснять необходимость охраны наркокурьера и требовать круглосуточный пост.

— Если не ты — то кто?! — воззвал его собственный внутренний голос.

— Если никто — то я! — воинственно откликнулся Альберт Степанович.

Он поймал такси и лично поехал больницу На ходу показав дежурной сестре удостоверение, Потрошилов уверенно направился к лечебным отделениям. По черной лестнице он поднялся на второй этаж. В узком захламленном коридоре было сумрачно и безлюдно. Над дверью со стеклянным окном светился плафон. Полустертая надпись под ним гласила: «Отделение реанимации». От волнения сердце отчаянно билось где-то в районе горла. Приникнув к окошку, оперативник пристально вгляделся. Худшие опасения не оправдались. Наркомафия уступала ему в скорости. На одной из четырех занятых коек лежал Мананга Оливейра Перес. Черная кудрявая голова повернулась на подушке. От облегчения у Алика подогнулись колени. Он успел. Мафия опоздала. Осталось лишь продержаться до утра. Даже ценой жизни... Чьей-нибудь.

Подтащив стул к двери отделения, капитан Потрошилов заступил на опасное дежурство. Он был готов к бою. Натянутые до предела нервы звенели как струны... Поэтому спалось ему неважно. Правда, никто не беспокоил. Утром выяснилось почему. Вход под полустертой надписью был запасным. Санитарка в некогда белом, а теперь желто-коричневом халате обнаружила гору окурков в углу и помятого сонного мужика на стуле. Обе находки ее не обрадовали.

— Япона мать! Третью пепельницу ставлю — и все без толку! А ты милок, что тут ошиваесся?

Спросонья Алик вскочил и запаниковал. Подозрительно уставившись на бабульку со шваброй, он понял — это не киллер. Потрошилов вытащил удостоверение и кивнул:

— Я из милиции, охраняю дверь.

— Чего ее охранять-то? Она уж года два, как забита.

Алик рванул к лестнице. В реанимационном отделении его встретили доброжелательно. Вызванный в спешном порядке рентгенолог, выслушав Потрошилова, философски изрек:

— Наркотики? В желудке? Это-то как раз нормально. Еще не то бывает. Можно поглядеть.

Капитан сурово сдвинул жидкие белесые брови.

— Нужно! В интересах следствия.

Африканские внутренние органы показались на экране. На фоне ребер и позвоночника все, что должно было двигаться и сокращаться, работало в нужном режиме. Доктор уверенно ткнул ручкой в темный силуэт под сердцем:

— Вот желудок. Как видите — пусто. Коля, вырубай!

Действительно, ничего похожего на контейнер с героином на всем протяжении пищеварительной системы наркокурьера не наблюдалось. Пациента бережно уложили обратно.

— Я с ним побеседую? — спросил Алик.

— Пожалуйста. Только недолго. Мы его будем на хирургию переводить.

Оставшись один на один с Манангой, Альберт Степанович осмотрелся. Под кроватью стояло судно. Последняя надежда заставила его подойти к сестре.

— Скажите, вот он, — последовал взмах рукой в сторону койки, — в туалет не ходил?

Медсестра задумчиво провела линию в температурном листе, пользуясь шпателем вместо линейки. Полюбовавшись своим произведением, она хмыкнула.

— У нас в туалет не ходят.

— А куда?

— Или под себя, или в судно, молодой человек. Если и было что за сутки — то все там, под кроватью. Еще не выносили.

Исследование содержимого судна Алик произвел, сидя на корточках. Признаков наркотика в стуле не оказалось. Выпрямившись, он пристально посмотрел Мананге в глаза:

— Здравствуйте. Я капитан милиции Потрошилов Альберт Степанович. Говорить можете?

— Дратуйта. Что уас беспокоит? — вежливо ответил негр, привычно цитируя пособие «Обследование больного».

После тревожной ночи Алик чувствовал себя неважно. Но в данном случае заботу о здоровье следовало расценивать как попытку увести разговор в сторону.

— Не надо увиливать, — строго сказал он. — Я все знаю.

Мананга провел по груди рукой в поисках амулета, но не нашел и жалобно сказал:

— Дауно уас это? — затем подумал и с мольбой добавил:

— Камьень искать. Полисиа гуд.

Систематическое высшее образование осчастливило Потрошилова неблизким знакомством с немецким языком. Но, как настоящий полиглот, он даже не задумался:

— Правильно. А мафия — капут. Предлагаю сотрудничество. Ферштейн?

Лиловые губы разомкнулись в искренней улыбке:

— Траума била? Головой ударились?

Столь недвусмысленно выраженный отказ от сотрудничества был воспринят с пониманием:

— Боишься?! Может, ты и прав. А что, если они тебя и здесь достанут? В твоих же интересах сдать наркотики!

Последние слова Алик произнес, нависнув над лежащим Манангой, как карающий меч правосудия. Угроза явно подействовала. Лицо негра исказила гримаса. Раздалось бульканье, и по прозрачной трубке в банку, подвешенную к кровати, побежала из мочевого пузыря желтая струйка. Привлеченная громким голосом капитана, сзади подошла медсестра.

— Помочился? Молодец, папуас. Так. Сегодня за ночь — четыреста миллилитров, — и ушла, безвозвратно сломав боевой настрой.

Алик сменил тактику. Присев на краешек кровати, он ласково зашептал:

— Пойми, тебя будут охранять, помогут выехать из страны...

Что-то жесткое и округлое уперлось ему в бедро.

Рука непроизвольно дотронулась до непонятного предмета. Вместо мягкой человеческой плоти под пальцами оказалось нечто каменное. Безмолвно глядя прямо в глаза посланцу далекой африсанской «Коза Ностры», Алик провел рукой вниз, потом вверх. На лице Мананги появилось выражение ужаса.

Можно знать или не знать русский или, например, идиш. Но когда тебя, беззащитного, наглаживает по ноге совершенно незнакомый полицейский — это внушает определенные опасения. А мужчине нормальной ориентации даже страх. Белый человек плотоядно улыбался. Глаза его лихорадочно сверкали сквозь толстые стекла очков. Мананга затравленно покрутил головой. До действий сексуального маньяка-полицейского никому не было дела. Из последних сил, преодолевая боль в животе и поднимающуюся из глубины души панику, он напрягся и выдал самую трудную для запоминания фразу из «Пособия...»:

— Уи нуждайт у психиатр!

Резким движением Потрошилов откинул одеяло и с вожделением уставился на загипсованную ногу:

— Откуда у тебя гипс?

Мананга потерял остатки самообладания и рявкнул:

— Тампук! Мазэфакэ!

Сестра вопросительно подняла голову, но Алик успокаивающе выставил руку:

— Все нормально.

Негр выдал себя с головой. Едва наркокурьер понял, что его хитрый маневр разоблачен, как сразу перестал прикидываться невинным ягненком. Потрошилов осмотрел гипс. На стопе и по верхнему краю лонгета крошилась. Отломив снизу небольшой кусок, милиционер растер его между пальцами. Как пахнет героин, Алик не знал. Но в крутых американских боевиках так делали все. За неимением ножа пришлось насыпать порошок на ноготь. В результате лизания и обнюхивания четко идентифицировался запах ног. Этот аромат оказался интернационален. Колебания, закравшиеся было в душу сыщика, тут же исчезли при взгляде на негра. Неустойчивая к российской действительности психика дала сбой. Мананга впал в ступор.

Предусмотрительно запасшись пакетиками из-под капельниц, проницательный Потрошилов довел начатое до конца. Действуя исключительно энтузиазмом и ногтями, он получил образцы гипса из пяти разных мест. Вакханалию изъятия вещественных доказательств прекратил заступивший на смену дежурный анестезиолог.

— Вы чем тут занимаетесь, милейший?

Сфокусировав горящий азартом взгляд на внушительном бородатом мужчине, Алик выпрямился:

— Капитан милиции Потрошилов. Провожу опрос пострадавшего.

Беглого взгляда на пациента доктору хватило, чтобы понять — больному от такого опроса живым не уйти.

— Немедленно покиньте отделение! — рявкнул врач. — Катя! — От начальственного баса дежурную сестру, как взрывом, вынесло из-за стола. — Без моего лич-но-го разрешения к больному — ни-ко-го! Ясно?!

Рассовав по карманам вещдоки, Альберт Степанович ретировался гордой рысцой. Покидая больницу, он задержался в приемном покое. Охранники у дверей долго разглядывали его удостоверение. Убрав документ в карман, капитан грозно помахал пухлым пальчиком перед их носом:

— К негру — ни-ко-го! Подданный Республики Нигерия! Это международный скандал! А в Питере даже их консульства нет. Возможно, завтра из Москвы приедет посол...

После его ухода охранники озадаченно переглянулись:

— Что это, ядрена-матрена, было?

— Хрен его знает! Надо в отделение позвонить, спросить, что ли.

Позвонили, спросили. Там хмыкнули, но странный факт пребывания Алика в МВД подтвердили. Хоть и неохотно.

Глава 8

РЕЛАНИУМ НА БРУДЕРШАФТ

После визита капитана Потрошилова Мананга никак не мог успокоиться. Беспардонные сексуальные притязания полицейского вызвали ужас в открытом сердце нигерийца. Кроме того, болела рана на животе и ныла нога. Он попытался что-то объяснить, потребовать... но по-английски никто вокруг не понимал. А из великого и могучего русского языка выветрилась половина разговорника. В смятении, поковыряв проделанные милиционером бреши в гипсе, заброшенный сын африканского народа протяжно запел что-то громкое и заунывное.

— Все в порядке, друг. Вылечим, не переживай! — безрезультатно попытался успокоить его дежурный анестезиолог.

Доктор с тоской взглянул на часы. Если бы не беспокойный клиент, до конца смены можно было немного подремать. Тут негр издал леденящий душу вопль и снова что-то залопотал. Вопли его становились все громче. Чаша терпения переполнилась, и многострадальный доктор позвал сестру:

— Катюша! Вкати Пятнице пару кубов реланиума, чтоб затих. Будем переводить на хирургию. А то работать невозможно — то менты, то концерт без заявки.

Сестра послушно прервала просмотр отрывочного утреннего сна и принялась за солиста. В первую очередь, к кровати была подвезена каталка. Протирая заспанные глаза, девушка широким жестом предложила поющему негру сменить дислокацию:

— "Бони эм", ту-ту! — она изобразила не то паровоз, не то бегуна.

При этом монументальный бюст предпоследнего размера колыхнулся влево-вправо. Песнь прервалась. Мананга напрягся, невольно фиксируя глазами затухающие колебания. По мере приближения сестры напряжение возросло, концентрируясь внизу живота. Медсестра сдернула одеяло и обеими руками взялась за гипс. При наклоне тяжелые налитые шары оттянули халат. Мананга осторожно выдохнул, не в силах отвести взгляда. Будто передвигая стрелку железнодорожного семафора, сестра перенесла загипсованную ногу на каталку. Возбужденное мужское достоинство взметнулось и замерло, чуть вибрируя. Опешив, девушка уставилась на экзотическое — во всех смыслах — зрелище. Секунд десять прошли в неловкой паузе. Придя в себя, она опомнилась и прошептала:

— Ого! — потом, присмотревшись, поправилась. — Даже — ого-го!

Уловив, что явилось объектом пристального интереса зарубежного гостя, она, наконец, бледно-розово покраснела, невольно оправляя и одергивая халат.

— Дауно у ас это? — хрипло и зачарованно прошептал негр.

Медсестра уже успела вернуть самообладание на место.

— С детства! — ехидно сказала она и ловко исчезла из поля зрения.

В поисках объекта живейшего интереса Мананга покрутил головой. В установившейся тишине из-за двери комнаты отдыха персонала донесся голос дежурного анестезиолога:

— Ну, слава Богу! Концерт окончен. Что, реланиум уколола?

— Вроде того, — отозвалась сестра, торопливо набирая в шприц не два, а целых четыре кубика.

Торопясь закончить до прихода доктора, она одним движением повернула пациента набок и перекинула на каталку. Сохраняя восторженную мечтательность, Мананга попытался развязать диспут:

— Йа не нуждайт...

Острая игла вошла в ягодицу, заставив его вскрикнуть. Реальность, данная в ощущениях, походила на вздутие собственной попы до размеров ритуального тамтама.

— Тс-с... — сказала сестра.

— Хр-р-р... — отозвался Мананга, мгновенно засыпая.

Большими печальными глазами девушка посмотрела на уменьшение в размерах жизненного тонуса пациента, перевернула его на спину и укрыла одеялом. Выезжающая каталка напоминала подводную лодку, медленно втягивающую перископ.

* * *

Молодой и неженатый дежурный хирург извлек из стола коньяк и конфеты. Опытная, но незамужняя хирургическая сестра «на минутку» забежала в ординаторскую.

Доктору одновременно хотелось женщину и спать. Желания противоборствовали. На стороне мужских инстинктов выступали молодость и двухнедельное воздержание. Против сражались хроническая усталость, голод и недосып.

Сестричке хотелось мужчину и замуж. Пересечение этих параллельных прямых представляло сложную нелинейную задачу. Сначала секс, а потом свадьба — или наоборот? Женщина, подобно минеру, не имеет права на ошибку, действуя на ощупь... на слух, на зрение и на вкус.

К утру решение было принято, условности отринуты. Пятизвездочный дагестанский катализатор немыслимо ускорил процесс. Тонко почувствовав нужный момент, она поняла — пора! Прочной нитью, связующей душевную беседу с телесным контактом, крепкая рука хирурга легла на нежную девичью грудь. Страстный шепот, поцелуи, полумрак... С тихим шорохом на стол упали халаты, звякнули снятые часы, мягко стукнули о коврик скинутые тапки. Нежно, но уверенно его ладонь двинулась по бедру...

Бульдозером по интиму загрохотала в коридоре приближающаяся каталка.

Предваряя стук в дверь, девушка в доли секунды успела одеться и выскочить из ординаторской. Навстречу ей сестра из реанимации везла на каталке перед собой прикрытого одеялом негра.

— Перевод вашего послеоперационного, — злорадные нотки были почти неуловимы.

Количество холостых врачей в больнице катастрофически стремилось в минус бесконечность. Все они состояли на незримом, но строгом учете, и над сокращением их поголовья работали превосходящие силы женского коллектива.

— Огромное вам спасибо, — язвительность скрылась под толстым-толстым слоем благодарности.

Двое охранников, изваяниями замерших в дальнем конце коридора, прислушались, получая огромное удовольствие.

Медсестра реанимации постучала костяшками по гулко отозвавшемуся гипсу:

— Просыпайся, Лумумба, тебе здесь рады.

Спросонья Мананга неловко повернулся, потревожив свежие швы на животе. Не открывая глаз, он взвыл пароходной сиреной, отчего и проснулся. Пробуждение вкупе с болью его расстроило.

— Хорошо, что не стали дожидаться пересменки! — в словах столь грубо оторванной от любви девушки не было ни капли досады. Лишь пара ведер бессильной злости.

— Ну, мне пора, — освободившаяся от хлопотного пациента коллега легким перышком снялась с места и радостно упорхнула.

Одуревшим сонным взглядом Мананга засек отбытие знакомого бюста. Прекратив стонать, нигериец снова затянул песню, радуя больницу непредсказуемостью гамм.

На шум из ординаторской вышел дежурный хирург. Дабы его приподнятое состояние не бросалось в глаза, руки он держал в карманах халата.

— Свободные палаты есть? — шепотом спросил доктор.

— Ай-яй-яй-и-и-и — убил-ли негра-а-а! — вдруг сменил репертуар окончательно разбуженный самим собой африканец.

— Жаль не добил-ли! — передразнила сестра. — Есть. Вон, шестерка свободна. Двухместная, с туалетом.

Оценив вокальные данные иностранца и свои перспективы в личной жизни, хирург попросил по-доброму:

— Давай, мы ему внутрипопочно пару кубиков реланиума...

— Су-уки, замо-очилли-и! — негр продолжал пропаганду российской попсы.

Девушка скривилась.

— Согласна с предыдущим оратором, — шепнула она. — Иди к себе, я сейчас.

Прохлада шестой палаты и введение лекарства надолго успокоили темпераментного солиста. Звонкие вопли перешли в глухой храп.

* * *

Владимира Сергеевича Тенькова преследовали навязчиво-красочные сновидения. По реализму они походили на эротические грезы той поры, когда он был просто Вовочкой. В последнее время их сюжеты приобрели кошмарную направленность. Ночи превратились в бесконечный ужас. Черные люди врывались в палату, размахивая копьями и раскручивая на цепочках огромные булыжники. Они наваливались толпой, ставили его в позорную позу, и он оказывался лицом к лицу с адской топкой. Там были Куцый и Бес, недавно прикопанные на старом кладбище, все в червях. Они улыбались подгнившими щербатыми ртами и звали: «Паук, канай к нам!» Чмырь, собственноручно задушенный на Воркутинской зоне, шептал: «Торопис-с-сь...» На заднем плане мелькали Мозг и Бай, требующие банковский код. На этот раз они были настойчивы и особенно наглы. Бай выбрался из-за чужих спин, зашел сзади. По сигналу Мозга что-то вонзилось в область заднего прохода, боль прошила ослабевшее тело...

— Суки, замочили!

Паук проснулся от боли и страха. Кто кричал, он не понял. Темнота и одиночество стали продолжением кошмара. Дверь палаты медленно приоткрылась, раздался вкрадчивый скрип. Стряхнув крупные капли пота, Паук повернул голову. Из коридора в образовавшуюся щель просочился мертвенно-бледный свет. Сердце заколотилось бешеным будильником, отсчитывая стремительные секунды. Задыхаясь от ужаса, авторитет пошарил рукой под подушкой. Но пистолета там не было. В образовавшийся проем аккуратно просунулась прилизанная голова охранника:

— Шеф, все в порядке?

С трудом переведя дыхание, Паук неожиданно громко заорал:

— Ни хрена не в порядке, суки рваные! Зашхерили в одиночку! Откинешься, как чушок без кодлы! Тяни сюда лепилу, мухой! Пусть в общую камеру перекантует! Ну!

Шарахнувшись обратно в коридор, хранитель злобного больного тела чуть не прищемил в дверях уши. Полностью оказавшись снаружи, он перевел дух.

— Фу-уф. Чё он сказал?

Напарник глубокомысленно покопался мизинцем в волосатом ухе, будто извлекая оттуда перевод. Результаты раскопок оказались на ногте. Вытирая палец о халат, он ответил:

— Короче, снимай дока с кошки. Будем шефа подселять к народу.

— Точно, башню снесло. — Версия дошла до понимания, но восторга не вызвала. — А если там человек пять? Мы чё, будем сидеть у койки, чтоб никто не подвалил?

— Надо — будем, — спокойно отозвался «археолог», принимаясь за второе ухо. — Гони за доком.

Надвигалось утро, чреватое неизбежностью перемен. Устранив помеху личному счастью, сестричка вернулась в объятия хирурга. Хрупкие девичьи руки обвили заросшую крепкую шею. Негромко щелкнула заколка, распуская по плечам копну волос. Сверкнула белизной круглая попка, задорно задранная кверху...

Солдатскими сапогами по росткам любви затопали приближающиеся шаги охранника.

Она успела. Благо, коридор тянулся длинной непрямой кишкой. Тем более что истошные вопли из люкса чуть раньше разнеслись по этажу сигналом тревоги. Дверь ординаторской распахнулась перед самым носом телохранителя.

— Что вы хотели?

Хотел он многого. К примеру, оказаться на месте врача. А лучше... Впрочем, в первую очередь, он хотел сдать объект охраны без приключений.

— Папа хочет другую палату...

Выслушивать бредни пациента Тенькова доктору было некогда.

— Двухместная с соседом пойдет?

Охранник радостно кивнул:

— Покатит, давай грузить!

Ослабевшего после яростной вспышки Паука переместили на каталку. Размазывая по подбородку брызги слюны, он злобно шипел:

— Клизмы двуствольные, греби в общую!.. — Остальные слова были похожи на русские, но без специальных знаний переводились очень приблизительно. — Суки! Всех раком поставлю! Булками шевелите, айболиты!

— Двойную реланиума? — деловитым шепотом спросила сестра.

— Тройную. Слишком возбужден, — жарко шепнул хирург ей на ухо, как бы невзначай коснувшись мочки языком.

Сестра отреагировала мгновенно. В опытных руках мелькнул шприц, взмыл над многострадальным седалищем Тенькова и опорожнился в изможденную плоть.

Два бугая в небрежно наброшенных на плечи несвежих, измятых за ночь халатах приподнялись со стульев.

— Пока не беспокойте, — строго остановил их порыв вышедший из палаты врач. — Пусть лежит на каталке. Пару часов проспит точно.

Во взглядах охраны, обращенных на скрывающиеся в ординаторской спины, зависть смешивалась с благодарностью.

Из-за двери доносился мощный храп шефа. Его новый сосед вторил глуховатым сопением, похожим на первые такты мамбы. Или румбы. Что для телохранителей было совершенно непринципиально.

Глава 9

ТАНЦЫ С БЫКАМИ

Ровно в шесть утра к крыльцу больницы подкатил джип. В предрассветной темноте он был похож на маленькую «скорую помощь». Только черного цвета. Из него вышли двое и уверенно направились в приемное отделение. Высокий крепкий парень навис над дежурной сестрой:

— Подруга, мне бы к... — он вытащил из кармана бумажку, — Мананге Оливейра Пересу.

Сонная немолодая женщина протерла глаза. При виде братка полуторного размера желание высказаться не по существу юркнуло обратно. Куда-то в недра неудовлетворенности мужем, детьми и зарплатой. Она промолчала.

Подошедший охранник спросил, демонстративно похлопывая по ладони дубинкой:

— А вы, собственно, по какому поводу?

Высокий неторопливо выпрямился.

— Мы, извините, по поводу здоровья. Из института, понимаете, проведать, то-се... — и в доказательство продемонстрировал пакет с тремя бананами.

Сестра поискала в списках и сообщила:

— Прооперирован. Лежит в реанимации. Посещения запрещены.

— Так мы на минуту, — подключился второй молодой человек, пониже ростом.

— Нель-зя! — с наслаждением настоящего вахтера отчеканила женщина. — Ждите начальство.

Посетители, недовольно ворча, отошли от окошка в глубь холла. Оттуда донеслись попискивание мобильника и приглушенная скороговорка.

Охранник подмигнул сестре, радуясь успеху бескровного отпора:

— Небось, декану стучат. Студенты! — он отошел и снова уселся на стул возле двери...

Мощный свет галогеновых фар из глубины больничного двора ударил ему в лицо. На улице, рядом с джипом лихо затормозила «БМВ». Мягко хлопнули дверцы, взвизгнула сигнализация, погасли фары. Двери приемного отделения распахнулись, впуская ветер, снег и троих веселых молодых людей. От компании исходил аромат недавно употребленного коньяка. Громкие голоса разогнали по углам остатки утреннего покоя и тишины. Моментально сориентировавшись, плечистые ребятки окружили «аквариум», в котором сонной рыбой лениво шевелилась дежурная сестра.

— Роднуля, протри глазки! — почти завопил один.

— С добрым утром, страна! — радостно осклабился второй, сверкая крупными белыми зубами.

— Вы к кому, молодые люди? — настороженно спросила женщина.

— К тебе, сестренка! — хохотнул третий. — Сильно соскучились!

Омрачая радость встречи, к ним подтянулись оба охранника. Троица дружелюбно заулыбалась, не дожидаясь вопросов:

— О, привет, пацаны! Как служба?

— Пацаны в песочнице играют. Что надо?

— Надо договориться, — уловив неприкрытую враждебность охраны, белозубый подхватил их под руки и повлек в сторону. — Мужики, есть конкретный базар.

Медсестра с беспомощной тоской посмотрела вслед удаляющимся защитникам.

— Зайка, улыбнись ради Бога!

В окошке остались торчать два откормленных... лица.

— Глянь, лапонька, где бедолага лежит. В какой, как бы, палате... — На свет Божий явилась еще одна мятая бумажка. — ...О! Мананга Оливейра Перец, блин! произнесло первое неофициальное лицо.

— Тоже из института? — «зайка» позволила себе съехидничать, увидев возвращающихся охранников.

— Да ты чё, киса! Какой институт, в натуре? — захохотало второе, еще более неофициальное лицо. — У меня восемь классов и пол-ПТУ. Братишка это мой. Типа, в беду попал. Ага. Надо конкретно подогреть чувака...

Договорить он не успел. Подошедшие охранники обступили его с двух сторон. Они твердо помнили строгий наказ капитана Потрошилова: «Ни-ко-го!» Один из них похлопал «родственника» по плечу:

— Слышь, брат... угнетенного Мозамбика, двигай в сторону. Не мешай людям.

В ответ на вопросительный взгляд «брата» за спинами охраны белозубый пожал плечами:

— Не договорились... пока, — пауза с намеком была незаметна только слепо-глухонемому.

Напоследок благоухнув коньяком, компания отбыла к дверям. Одновременно туда же из дальнего конца холла выдвинулись «посланцы института».

Радушием встреча не отличалась. Приехавшая на джипе парочка была хорошо известна в широкоплечих кругах. Высокого звали Бицепсом, а того, что пониже, — Крабом.

— Привет, — первым нарушил тишину белозубый, — вы что, тоже за негром?

— Ну, — ответил Краб. — Бай за обезьяну обещал бабла нарисовать некисло. Ты ведь тоже под ним ходишь?

Утвердительно кивнув, лидер троицы представился:

— Кот, — затем последовал жест в сторону спутников. — Это Серый и Ахмет.

Бицепс сверху оценивающе осмотрел конкурентов:

— Короче, пацаны, как будем делиться?

Развить диалог не удалось. К крыльцу подкатил лимузин с представительскими номерами. Шофер остался сидеть на месте. С переднего сиденья вылез мужчина в длинном пальто. Размерами он походил на легендарного Кинг-Конга. Громила открыл заднюю дверцу. Оттуда появился еще один человек, куда более скромных размеров.

— Спец! — разом выдохнули Краб и Ахмет.

Бицепс поскрипел зубами и с ненавистью изрек:

— Мозго...йоги.

Очередные ранние гости вошли в приемное отделение, как к себе домой, продемонстрировав полное пренебрежение к братве и охране.

— Голубушка, глубоким басом пророкотал Спец, — будьте любезны...

— К Мананге О. П.? — ядовито перебила сестра, не дожидаясь поисков листка с именем.

Проигнорировав сарказм вопроса, представительный мужчина из лимузина продолжил, как будто его и не прерывали:

— Как вы, очевидно, догадались, мы представляем консульство Республики Нигерия в Петербурге...

На приблизившихся братков он реагировал не больше, чем на сквозняк от неплотно прикрытой входной двери.

Охранники поднялись со стульев. Один что-то шепнул другому, и оба заулыбались. Третий заход на негра отбрили ехидно:

— Уважаемый, ступайте от поста ногами, пока мы ОМОН не вызвали!

— На каком основании, любезный? — несколько опешив, поинтересовался Спец, вторично и грубо прерванный.

— Чтоб тебе объяснили, братан, что нигерийского консульства в Питере нет! А посольство, вообще, в Москве! — обозлившись, рявкнул охранник. — И чтоб устроить конценсус твоему дипломатическому мандалитету! Ясно?

Спутник Спеца демонстративно засучил рукава. Но тот остановил его небрежным взмахом руки:

— Обострять команды не было. Тем более красиво сказано. — Он развернулся на каблуках, подхватив громилу под локоть. — Ладно. Подождем.

Братки, стоя в сторонке, заулыбались.

— Не дождешься! — тихонько бросил в спину уходящим Кот.

Минут десять изо всех углов приемного отделения слышались оживленные переговоры и трели звонков. Конкуренты старательно прислушивались к выкрикам друг друга и враждебно косились по сторонам. Эскалацию напряга и дальнейший рост непоняток с запутками разрядило появление снеговиков. На хлопнувшую дверь среагировали все. По мере отряхивания, обколачивания и таяния причудливых комков снега обнаружилась их начинка. От входа к дверям, ведущим на лечебные отделения, деловито шествовала пожилая пара.

— ...Не я... буду — родители! — нервно прошептала медсестра.

Глава 10

АФРИКАНСКИЙ ТРАНЗИТ

Пока бандиты в больнице делили негра, в квартире профессора Файнберга выпили «на посошок». У подъезда стояла машина «скорой помощи», походившая на сугроб с грязными черными колесами. Перпендикулярно падающему густому снегу из выхлопной трубы толчками выползали серые клубы вонючего дыма. Димон колобком выкатился на улицу, залез в машину и плюхнулся на сиденье рядом с водителем.

— Очнись, Семеныч! К нам халява! — фельдшер улыбался. От него вкусно пахло водкой и лимоном. — Хочешь за большие деньги покатать стариков-разбойников?

Водитель — усатый, тощий и прокуренный дядька — приоткрыл правый глаз:

— Долго?

— Много!

На торпеду легла зеленая бумажка. Аргумент заслуживал внимания. Второй глаз открылся сам собой.

— Криминал, — полуутвердительно пошевелил усами шофер.

— Не ерзай, Семеныч. Все по теме. Любящая бабушка желает срочно переместить внучка из бесплатной больницы туда, где лечат. Просто старички немножко выпили и расщедрились.

Водила смахнул деньги в карман и сказал:

— Куда?

— Молодец! Узнаю своего старого друга Штирлица! — захохотал искуситель. — Старость надо уважать.

Дверца салона медленно, с тягучим скрипом открылась. В ореоле ворвавшегося снега профессор Файнберг, согнувшись практически пополам, торжественно вполз внутрь. Но даже в такой позе ему удавалось излучать достоинство. Он аккуратно водрузил себя на сиденье и заглянул в кабину. Обнаружив там водителя, Виктор Робертович вежливо приподнялся, ударившись макушкой в жестяной потолок. Раздался глухой стук, похожий на отдаленный раскат грома. Сев на место, он церемонно кивнул:

— Добрый вечер, молодой человек. Рад встрече... — в конце кивка его челюсть врезалась в нижний край перегородки между салоном и кабиной, и профессор добавил, не меняя интонации:

— Ой!

Пока он, опершись руками о край окошка, пытался выпрямиться, рядом на откидном сиденье устроилась Виктория Борисовна. Ее крепкая рука властно разогнула соратника. Тут же в освободившийся проем полетела команда:

— Вперед, мародеры. В атаку!

Жесткая черная щетка шоферских усов дернулась вверх, обнажив желтые прокуренные зубы. Из глубины души тщедушного водилы вырвалось по слогам:

— Ма-ма!

Димон ободряюще оскалился и повторил, подняв вверх указательный палец:

— Семеныч, халява!

Универсальный код, запускающий в действие любые отечественные процессы, вернул шоферу способность к движениям.

— Трогай! — рявкнул из салона властный женский голос.

Потрогали все трое: профессор — ушибленную челюсть; фельдшер — карман с деньгами; водитель — педали сцепления и газа. Это прикосновение, единственное, напрямую относящееся к команде, оказалось и самым продуктивным. «Скорая помощь» вздрогнула дребезжащим корпусом и, стряхивая снег, рывком выскочила на середину дороги.

Между белоснежными тротуарами пролегала черно-коричневая река из грязи, снега, песка и воды. Она никуда не текла, омывая поребрики и беспорядочно припаркованные транспортные средства. Темные силуэты домов далекими берегами угадывались в белой крутящейся пелене. Но потом и они пропали. Начались бесконечные глухие заборы. Виктор Робертович посмотрел на свою спутницу. Та дремала, убаюканная гулом мотора. Словно солдат, коротающий минуты перед боем. Оберегая покой спящей, он положил руки на злополучную перегородку, а голову на руки. Высвеченный фарами огромный заснеженный пустырь промзоны простирался справа, уходя в бесконечность. Файнберг вздохнул и вдруг грустно затянул:

— Степь, да степь кругом, путь далек лежит...

Машина резко вильнула в бок и остановилась как вкопанная. Прервав песнь одинокой души, исполненную дребезжащим голосом, профессор печально спросил:

— Не понравилось? Извините, я не буду.

Семеныч сглотнул слюну и ответил:

— Не надо. Уже приехали.

Димон хохотнул, вытаскивая из кармана пачку «Парламента»:

— Не горюй, лихач. Мы с профессором на обратном пути еще «Голубой вагон» сбацаем! Правильно я говорю?

— Прекратить! — скомандовала Виктория Борисовна, из спящей пожилой женщины вновь превращаясь в руководителя операции. — Развели «Угадай мелодию»... пельдшеры!

Въехав на территорию больницы, «скорая» неуверенно замерла, потушив фары. Перед ярко освещенным приемным покоем стояли три шикарные иномарки. Хана пригляделась и уверенно скомандовала:

— К черному ходу!

Боковой фасад больничного корпуса украшала мрачная табличка: «Выдача тел родственникам с 14 до 18». Виктория Борисовна толкнула створки и в сердцах сплюнула:

— На засове. Придется входить через «приемное».

— Могут не пустить, — покачал головой профессор. — Понимаешь, посещение больных...

— Прорвемся, Витя, не бойся. — Она подошла к машине. — Сверим часы. На моих — шесть ноль две. Выйду в шесть тридцать. Ждите.

На прощание Хана многозначительно помахала перед Димоном сотней долларов и спрятала ее в карман.

Оставив машину «скорой помощи» за углом, Виктория Борисовна и профессор вступили в борьбу со стихией. Очередной снежный заряд обрушивал на город месячную норму осадков. Путь по заснеженной тропке изобиловал замаскированными ледяными выпуклостями и впуклостями, что в сочетании с некоторой шаткостью походки привело к нескольким незабываемым полетам. Но в конце концов им удалось-таки выбраться под козырек приемного отделения.

Сквозь залепленное снегом стекло холла было видно содержимое помещения. Виктория Борисовна притормозила рвущегося в тепло профессора:

— Витя, пункт первый инструкции по входу на вражеский объект — четко определить направление. Нам куда?

Тот прищурил глаз, и число изображений сократилось вдвое.

— Туда! — он уверенно ткнул пальцем.

— Уверен?

— Я же хирург, врач! Здесь я на своей территории.

— Ну, ну, — Хана потянула дверь, — иди спокойно и молча. Будут спрашивать — кивай до последнего. Понял?

Репетируя, Виктор Робертович кивнул, плотно сжав губы.

— Великолепно... — с большим сомнением хмыкнула она. — Пошли!

Шествие проходило в хорошем ритме, без малейшего намека на отклонения от курса. Даже профессор собрался, перестав покачиваться. Ничто не выдавало в них чужаков. Если не считать, что никто из местных их никогда не видел. И за исключением еще одного нюанса: вместо того, чтобы направиться на лечебные отделения, они уверенно свернули ко входу в подвал.

Ошибка в выборе цели обнаружилась на полдороги. Почти не поворачивая головы, Хана повела глазами. Поворот к лечебным отделениям они проскочили. Бросив взгляд на виднеющийся впереди указатель с надписью: «Подвал», Виктория Борисовна решила: «Может, оно и к лучшему».

Они почти прошли. Еще несколько шагов — и поворот скрыл бы их от глаз внимательных зрителей. Но бдительный охранник все же отреагировал в спину:

— Вы, простите, куда?

— На работу, — не останавливаясь, бросила Хана.

— Пропуск попрошу! — противным металлическим голосом сказал он, заступая дорогу.

На миг в холодных серых глазах Ханы мелькнул стальной блеск. И тут же исчез за шторами полуприкрытых век. Что-то неуловимо изменилось в ее облике. Чуть сгорбилась спина, опустились плечи, сморщилось лицо. Перед охранником стояла обыкновенная старушка, идущая на работу.

— Не серчай, милок, дома я его забыла. Склероз уже, прости Господи.

— Придется возвращаться.

Старушка в отчаянии всплеснула руками:

— Куда ж я, через весь город! А полы ты, что ль, дубинкой помоешь?

— Ладно, пусть проходят. И так санитарок сейчас не найти, — донеслось из «аквариума».

Вдобавок усилился гул голосов «посетителей». Братва коротала ожидание, почувствовав себя Робин Гудами:

— Ты чё, нюх потерял? Пусти бабулю на работу...

— Отстань от пенсионеров!

Тут из-за спины Виктории Борисовны выкачнуло Файнберга.

— А вы кто? — удивился охранник.

Профессорские глаза за стеклами очков задорно искрились полнейшей потерей ориентации во времени и событиях.

Догадавшись, преимущественно по интонации, что вопрос обращен к нему, Виктор Робертович с достоинством кивнул.

— Вы что, тоже полы мыть?

На этот раз кивок пришелся кстати. На всякий случай профессор кивнул еще два раза, не дожидаясь расспросов и давая ответ авансом.

— А в подвал-то зачем?

— За инвентарем, — отбрила Хана, увлекая Файнберга за собой.

Удерживать их не решились. Но подозрительный страж больничного порядка все же спросил:

— Вдвоем полы моете?

Из всех оправданий и отмазов лучше всего действуют самые нелепые.

— Ассистент, — гордо бросил через плечо Виктор Робертович и, закрепляя эффект, на прощание кивнул.

— Понятно... — протянули ему в след, но качающаяся спина уже скрылась за поворотом.

Подвал состоял из закоулков, поворотов и тупиков. Но старый хирург излучал сусанинскую уверенность:

— Витя! Хирургию я найду хоть пьяным, хоть связанным! — Эхо разнесло его голос по тоннелю, увязнув в сыром, гулком подземелье, распавшись в боковых ответвлениях...

После чего они и заблудились. Виктория Борисовна скептически поцокала языком, осматривая облупленные стены со змеистыми пучками проводов:

— Витя, ты и так пьяный. Может, тебя связать?

Файнберг зачем-то потрогал мокрое пятно на стене, потом тщательно обнюхал пальцы:

— Прошу прощения. Боюсь, я не в форме.

Хана не ответила. Ее внимание привлек большой металлический шкаф. На серой дверце было крупными буквами написано: «Не влезай, убьет!» — и нарисована молния. Мощным заслоном на пути террористов, в замочных ушках распределительного щита надежно торчала мягкая алюминиевая проволока. Легким движением устранив препятствие, Виктория Борисовна тщательно изучила электросхему. Вернув сооружению неприступный вид, она заторопилась:

— Витя, напрягись. Нужно отыскать Тампука.

Хирургическое отделение все-таки нашлось. Очевидно, все-таки сказался огромный профессорский опыт. Хотя нельзя полностью отрицать и роли указателей, которые, как выяснилось, присутствовали на каждом повороте. Перед заветной дверью они остановились. В замочную скважину можно было разглядеть двух сидящих у стены людей. В дальнем конце коридора горела настольная лампа на посту дежурной сестры. Сама она, правда, отсутствовала.

— Успели, — выдохнула Хана с облегчением. — Наверняка его стерегут! Значит, жив. Раздеваемся до халатов.

Скинув пальто на подоконник, они вошли. Проникнув на отделение, Хана тут же нырнула в открытую дверь служебного туалета, прошептав:

— Витя, уточни, в какой палате негр.

Она нашла швабру с тряпкой и принялась наливать воду в ведро.

* * *

Безжалостные часы отсчитывали последние минуты сладкого предрассветного сна для больных. Из ординаторской хирургического отделения слышалось страстное прерывистое дыхание. Белые кружевные трусики скользнули по стройным ножкам вниз, скрипнул старенький диван, принимая два разгоряченных тела, подстраиваясь продавленными пружинами под ритм первых движений. Женский вздох взлетел к прокуренному желтому потолку, унося ощущение реальности...

Барабанный стук в дверь заглушил нежную мелодию любви. Доктора смело с распластанного девичьего тела, словно взрывной волной. Единым слитным движением он всунул волосатые мускулистые ноги в тапки, а мокрое худощавое тело в халат. Растерянно открыв глаза, сестричка вместо желанного лица увидела змееподобную трещину на потолке. Тут же раздался щелчок отпираемого изнутри замка. Она рывком натянула на себя одеяло.

— Да! — рявкнул хирург, распахивая дверь.

С занесенной для следующего удара рукой перед ним стоял пожилой мужчина в белом халате. Внезапно образовавшаяся пустота явно застала его врасплох. Блуждающий взгляд Файнберга не успел зафиксировать произошедшей перемены. Костяшки его согнутых пальцев больно врезались в покрытый испариной лоб доктора.

— Ай! — обалдев от неожиданности, сказал тот.

— П-прошу прощения, — церемонно извинился Виктор Робертович, удивленно уставившись на торчащие из-под халата голые ноги. — По-позвольте узнать, в какой палате пребывает больной Мананга Оливейра Перес.

Доктор не стал тратить времени на выяснение, кому и зачем в шесть утра мог понадобиться переведенный из реанимации негр. За спиной лежали дела поважней.

— В шестой! — дверь захлопнулась, лязгнув защелкой, и в течение часа из обители любви больше никто не показывался.

Качнувшись, Файнберг развернулся. Перед ним из ниоткуда возникла Виктория Борисовна. Продолжая стучать шваброй по полу, она зашептала скороговоркой:

— Два охранника у шестой палаты. Не менты, точно. По виду — типичные бандиты. Придется их нейтрализовать. Сделаем так: спустись в подвал, открой распределительный щит и дерни вниз рубильник. Пока сработает аварийный генератор или доберутся до щита, минут пять у нас будет. Я успею. Буду у машины. Если все получится — жду минуту. Не успею — действуй по обстановке. Встречаемся в «Панацее». Уловил?

По ходу инструктажа, профессор успел три раза вставить: «Ага», и четыре: «Понял». Но смысл, к сожалению, потерялся где-то между выключением рубильника и встречей в «Панацее». Переспросить не удалось. Виктория Борисовна дружески похлопала его черенком швабры по бедру и, размазывая зигзагом мокрые полосы, устремилась к заветной палате.

Файнберг пожал плечами:

— Я бы сказал — экспресс-консилиум...

Из холла он вышел, бодро раскачиваясь. Мордовороты, сидящие у двери под цифрой шесть, оценили уверенную матросскую походку и с улыбками переглянулись.

Не успела закрыться дверь отделения, чуть не прищемившая профессорский халат, как в другом конце коридора показалась санитарка. Штатная уборщица больницы Ираида Павловна пребывала в злобно-воинственном настроении. Зрелище самозванки, нагло моющей чужие рабочие площади, его не улучшило. Нет зверя страшней невыспавшейся женщины. Увидев в посторонних руках свой, почти родной инвентарь, санитарка рассвирепела. Много слов существует, хороших и разных. Хороших на ум не пришло, а разным стало так тесно, что они застряли в горле, стремясь наружу всей толпой. Наконец нечеловеческий вибрирующий звук вырвался-таки на просторы отделения:

— Уй-ля!.. — и, не успев набрать громкость, перешел в хрип.

Внезапно грянула тьма! Оперативно нырнувший в подвал профессор дернул рубильник. Больница, и так ничем особо не сиявшая, потухла совсем. От неожиданности санитарка села на пол. Всплески ярости и раньше приводили к потемнению в глазах. Но теперь она ослепла совсем. В ужасе уборщица подтянула поближе выпавшую из рук тряпку и замерла.

Охрана Паука среагировала быстро. Для измотанных, невыспавшихся людей это был рекорд. Они успели очнуться, подумать, подняться со стульев, потереть глаза, охлопать карманы, найти зажигалку и даже пару раз чиркнуть, добывая огонь. Правда, легендарная «Zippo» не заполыхала. Отечественный семьдесят шестой бензин в легенду никоим образом не входил. И уж, во всяком случае, не желал сиять обещанным вечным огнем. В конце концов из жалкой искорки все же загорелось жиденькое пламечко. В роли Прометея выступил бугай с прилизанными волосами. И тут, несмотря на скудное освещение, он увидел много нового и неожиданного...

В отличие от мордоворотов, Хана была готова к наступлению полного мрака и действовала быстро. Она успела вплотную подойти к охране и занести над головой ведро. В неверном желтоватом свете перед оцепеневшими телохранителями неожиданно возникло жутковато улыбающееся лицо. Из-под помятого белого колпака леденяще-озорным огоньком сверкнули глаза. В полумраке разнесся цепенящий звук, выползающий из сложенных трубочкой губ со следами перламутровой помады:

— Ч-ч-ч-ч...

Ведро глухо шмякнуло и оказалось на голове одного из мордоворотов. Сделав шаг в сторону, зловещая старуха схватила освободившийся стул. Не переставая издавать шипение, она с размаху врезала им по цинковому колпаку с кроваво-красной надписью «ХО». Раздалось глухое: «Бум!» — и обмякшее большое тело осело на пол без признаков жизни. Усиливая нереальность происходящего, страшная бабуля игриво подмигнула замершему бугаю с зажигалкой. Тот стоял, продолжая светить другим, но «спалился» сам. Нагревшаяся железная « Zippo» жгла руку. Квадратная челюсть от изумления отвалилась, упав на грудь. Прекратив шипеть, Хана таинственно произнесла, выпуская из рук стул:

— Грубое нарушение инструкции! Отсутствие резервного источника света на посту — раз!

Морщинистый палец с безупречным маникюром совершил назидательное круговое движение и вдруг резко воткнулся телохранителю в глазницу. Взвыв от неожиданной вспышки ослепляющей боли, тот схватился обеими руками за глаз. Тут же острое колено Ханы с силой врезалось ему в пах.

— Недостаток бдительности на дежурстве — два! — ворчливо сказала она недовольным шепотом.

После этого все тот же стул звучно врубился в затылок согнутого пополам охранника. Ветхий предмет больничной меблировки не выдержал драматизма ситуации и распался. Число тел, лежащих на полу, удвоилось.

— Что люди, что мебель, — грустно заметила женщина, — рухлядь...

Упавшая зажигалка продолжала разгонять мрак в радиусе нескольких метров. Наступило время уборки. Она принесла еще один стул, В мгновение ока оба тела заняли прежние места. С той лишь разницей, что их позы теперь дышали покоем. Ведро, швабра и деревянные обломки были засунуты в заветную палату номер шесть. Следом туда вошла и сама Виктория Борисовна, на всякий случай вернувшая себе образ и черты, присущие настоящей уборщице.

Впрочем, это оказалось излишним. Ее встретил густой вибрирующий храп. В темноте она чуть сместилась в сторону, чтобы не зацепить заброшенных внутрь предметов, и тотчас наткнулась на ручку каталки. Инстинктивно выставив вперед руки, Хана уперлась во что-то круглое и плотное.

— Гипс! — удовлетворенно шепнула она после тщательного ощупывания.

Правда, на гладкой поверхности временами попадались непонятные ямы и вмятины. «Поношенный!» — пронеслась в голове тревожная мысль. Пришлось для контроля осторожно потянуть на себя простыню. Одновременно Виктория Борисовна переместилась ближе к изголовью.

— Негр! — легкий вздох облегчения пролетел по палате.

На подушке, испуская храп и пузыри, почивала курчавая голова Тампука. С умилением она провела ладонью по черным волосам. На душе вдруг стало спокойно и радостно. Снедавший сердце лихорадочный огонь тоски и тревоги начал затухать. Но на сантименты были отведены лишь доли секунды. Взявшись за ручки каталки, Виктория Борисовна снова стала резкой, опасной и безжалостной Ханой.

* * *

Ровно в шесть тридцать лязгнул засов. Створки двери под табличкой «Выдача трупов» распахнулись, и в метель выехала каталка. В целях конспирации Тампук был с головой накрыт простыней. Сразу после выезда из палаты, словно почувствовав важность момента, он перестал храпеть. Не исключено, впрочем, что свою роль сыграл и уголок подушки, заботливо заткнутый ему в рот. Как бы то ни было, а возле машины «скорой помощи» они оказались без приключений и точно в срок.

Привлеченный шумом и движением Семеныч тихо охнул, угадав на каталке под простынею очертания человеческого тела, и выдавил:

— Жопа...

Димон резко дернулся, поворачивая голову. Неистребимая любовь к зеленоватым хрустящим бумажкам придала ему храбрости.

— Не бзди, Семеныч! За живых меньше платят! — произнес героический фельдшер, на ватных ногах выбираясь из машины.

Печальный груз уже стоял возле задней дверцы готовый к отправке.

— Профессор здесь? — громко спросила Хана.

— Не приходил, — отозвался Димон, с опаской присматриваясь к лежащему на каталке телу.

Пушистый снег уже припорошил простыню. Казалось, природа укутывает свое дитя, под вой ветра начиная прощальную тризну.

С другой стороны подошел Семеныч, тоже не похожий на жизнерадостного оптимиста. Бодрясь, фельдшер похлопал по верху каталки, вздымая белое облако. Ладонь попала точно на загипсованную ногу. Звук получился чужим и жутко неприятным.

— Окоченел, — по возможности невозмутимо констатировал Димон.

— Знамо, не Африка! — ответила Виктория Борисовна. — Давай загружать.

Будучи сыном своего времени и пользуясь моментом, фельдшер собрался было поторговаться, дабы получить компенсацию за их общий с Семенычем стресс.

Начал он с тонкого намека;

— То есть как бы — не просто больной, а сильно? — Димон хотел еще раз похлопать по телу, но как-то не решился. Вместо этого он просто ткнул пальцем в сторону каталки.

— Перелом ноги, плюс ножевое ранение в живот, — перечислила Хана последние вехи жизни похищаемого, надеясь ускорить процесс загрузки.

Взгляд ее упал на зеленоватое лицо Семеныча. В глаза, нос и уши водилы залетали снежинки, но стоял он молча и монументально, как кремлевский курсант у Мавзолея. Лишь нижняя челюсть подрагивала под усами да в глазах плескались страх пополам с мольбой.

— Да, с таким диагнозом недолго мучаются, — ушлый фельдшер ловко гнул свою линию.

Он мысленно аплодировал Семенычу, одним своим видом поднимавшему размер моральных издержек бригады баксов на восемьдесят.

Войдя в образ, Димон говорил глубоким, проникновенным голосом. В тон вьюге и печали момента. Очередной порыв ветра отогнул край простыни, швырнув в тихо сопящие ноздри Мананги горсть снега. Сработал рефлекс, и негр чихнул. Не открывая глаз и совершенно ничего не соображая, он сел, нашаривая одеяло, чтобы укрыться от холода. При виде внезапно поднявшегося черного трупа Семеныч перестал подрагивать челюстью, а мольба и страх во взгляде сменились выражением отрешенного покоя.

Димон стоял, крепко ухватясь побелевшими пальцами за ручку каталки. Прямо перед глазами оказались толстые фиолетовые губы с прилипшим пером от подушки. Секунду лицо с закрытыми глазами оставалось неподвижным. Потом, почувствовав своей бесхитростной распахнутой душой присутствие рядом людей, Мананга спросил — медленно, почти по слогам:

— Как... уаше... доровье?

Руки фельдшера разжались, и он растаявшим снеговиком упал под колеса «скорой». Совместная работа, бывает, спаивает покрепче дружбы. Семеныч солидарно закатил глаза и рухнул в сугроб усами вперед, как свергнутый памятник. Сын Африки быстро замерз на ветру. Одеяло никак не находилось, люди не отзывались. По-прежнему не просыпаясь, он улегся обратно, свернувшись шариком, из которого, как из конфеты «Чупа-чупс» палкой торчала загипсованная конечность.

Виктория Борисовна с трудом сообразила, в чем дело. Сказывалось выпитое и бессонная ночь. Итоги операции не радовали: профессор отсутствовал, помощники лежали без сознания. Она удрученно философски сплюнула в ту сторону, где, по ее мнению, находилась Москва:

— Довели народ...

После этого к обморочной бригаде «скорой» были применены сугубо народные методы реанимации. Их сопровождали исконно отечественные бодрящие выражения. Через пять минут машина с красными крестами на бортах покинула территорию больницы. В кабине «скорой» сидел приведенный в чувство экипаж. Виктория Борисовна явно предпочла женской нежности эффективность. Припухшие щеки Семеныча и Димона полыхали огненным румянцем. В салоне звонко храпел Мананга, успокаивая бригаду уверенной принадлежностью к миру живых.

Глава 11

ПАДЕЖ В МОЗАМБИКЕ

Совершенно неожиданно для себя, выключив свет во всей больнице одним движением рубильника, Виктор Робертович удивленно замер. Окружающая липко-подвальная тьма была абсолютно непроницаемой. Указателей, по которым можно было бы найти выход, теперь не было видно. Где-то вдалеке, в другом мире, раздавались громкие рассерженные крики, хлопали двери... А в подвале слышалось только прерывистое жалобное гудение водопроводных и канализационных труб.

Осознав необходимость решительных действий, Виктор Робертович нащупал ближайшую стену и, опираясь на нее для сохранения направления, а также равновесия, устремился навстречу подвигам. Путь его был долог. Согласно всем физиологическим механизмам, вот-вот должны были обостриться другие чувства — в качестве компенсации за утраченную возможность видеть. Продвигаясь шаг за шагом, на ощупь, он ждал. Но из всех мыслимых чувств почему-то обострилась лишь тошнота. В качестве подмоги в ориентации — штука никудышная. Подвал не желал отпускать свою жертву. Тесный тоннель никак не кончался.

Мучительно медленно, обтирая халатом стены, Файнберг, спотыкаясь, стремительно ковылял на помощь своей новой знакомой. Если бы не благородный порыв, он бы давно уже присел подремать часок-другой. Но нет! Желание спасти беззащитную женщину гнало его вперед. Наконец на пути образовалась приоткрытая дверь. Ее торец был болезненно «нащупан» лбом. В результате на семи морщинистых пядях образовалась шишка, а свалившиеся очки жалобно хрустнули под ногой. Мудро решив, что в темноте они все равно ни к чему, Виктор Робертович с облегчением выскочил на лестницу. Ни секунды не сомневаясь, он направился на хирургическое отделение, готовясь вступить в неравный бой с кем угодно. Выбора не было, потому как встретить в рядах бойцов мафии равного по силам или возрасту оппонента вряд ли представлялось возможным.

* * *

Пока в районе палаты номер шесть происходили вышеупомянутые события, а в подвале графом Монте-Кристо бился Файнберг, младшая медсестра Ираида Павловна сидела на полу. Несколько раз она робко пыталась отвести от закрытых глаз руки, но зрение не возвращалось. В свои шестьдесят лет она очень боялась ослепнуть. Как назло, в такое пакостное утро эта напасть свалилась на нее последней ядовитой каплей. Откуда-то доносился неясный шум. Он настойчиво отвлекал от переживаний, вызывая любопытство.

В конце концов Ираида Павловна решилась. Собрав волю в кулак, она отвела руки. Поначалу темнота перед глазами оставалась прежней, но постепенно из мрака стали выступать нечеткие очертания предметов. К огромному облегчению санитарки, пришла уверенность — зрение вернулось, просто на отделении выключили свет. Перекрестившись и вознеся Господу краткую, но искреннюю благодарственную молитву, она поднялась. Обретя душевное спокойствие и вкус к жизни, санитарка вспомнила о существовании «ночной конкурентки». Мысль о беспардонно похищенном инвентаре толкнула ее вперед.

Привыкая к темноте, Ираида Павловна сделала несколько шагов. Поступь ее мало-помалу становилась все увереннее и быстрее. Вскоре она окончательно освоилась в потемках, уверенно семеня в направлении последнего местонахождения самозванки.

Характерного для уборки шевеления нигде не наблюдалось. Как, впрочем, и никакого другого.

— Спряталась! — злорадно прошипела Ираида Павловна.

Разогнавшись, она чуть было не проскочила мимо застывших в немом безмолвии телохранителей. В последний момент санитарка все же притормозила, по старой советской привычке возжелав втравить в неизбежные разбирательства как можно больше свидетелей.

— Ребята, где тут гражданка, которая полы моей шваброй мыла? — как можно доброжелательнее спросила она у сидящих мордоворотов.

Ответом ей послужило молчание, почти ощутимо налитое равнодушным презрением к чаяниям простого трудового народа. «Зажрались, морды бандитские!» — подумала Ираида Павловна.

— Что, трудно ответить?! Я, между прочим, и за вами здесь убираю! — в голосе ее исподволь появились визгливые нотки.

Охранники безмолвно проявляли высокомерное и наплевательское отношение к сизифовой борьбе за чистоту. Это было крупной ошибкой. Не встретив отпора, праведный гнев полыхнул жарким пламенем пролетарской ненависти.

— Как по чистенькому вышагивать — так все горазды, а как помочь — так никого нету! — нахраписто взвизгнула Ираида Павловна.

«Что, притухли, мордатые?!» — безмолвно возликовал ее внутренний голос.

Войдя в раж, уборщица гордо подняла голову. Дверь палаты номер шесть была открыта. В загадочном свете далеких фонарей, пробивающемся сквозь немытое окно, тускло мерцало серым боком «ведро преткновения».

— Покрываете? — не по-доброму прошипела санитарка и ринулась в бой.

На свое счастье, потрясенные стражи не среагировали на стремительный порыв. Воинственная санитарка влетела в палату, готовясь к активным боевым действиям... и остановилась как вкопанная. Самозванки нигде не было. Поиски в туалете и под кроватями результата не дали. Кроме прислоненной к стене швабры и груды каких-то обломков под ногами, ничего обнаружить не удалось. Да еще громко храпящий мужик лежал почему-то не в постели, а на каталке.

Воинственный пыл почти угас. Последним его проявлением было кощунственное покрытие источника храпа простыней. «Так тебе!» — подумала Ираида Павловна, остывая. Справедливости ради надо сказать, что спящий на такую наглость не среагировал. Возвратив родной инвентарь, «женщина-санитар» решила убраться в палате, раз уж все равно оказалась здесь. Со вздохом она отправилась в туалет за водой. Благо, апартаменты были с отдельным санузлом.

* * *

Профессор ловко скользнул на уже знакомое хирургическое отделение. В последний момент его качнуло, и карман испачканного о подвальные стены халата зацепился за дверную ручку. Восстанавливая равновесие, Файнберг дернулся. Раздался треск отрываемой ткани, и карман превратился в болтающийся сбоку лоскут. Виктор Робертович замер, ожидая реакции на произведенный шум. Пытаясь слиться со стеной, он стоял, вытирая со лба крупные капли пота. Тишина звенела в ушах, но, к счастью, ничем посторонним не нарушалась. «Ага, прошляпили!» — обрадовался профессор, всеми фибрами души превращаясь в Джеймса Бонда, Максима Исаева и Рэмбо одновременно. Он двигался как матерый ниндзя, выбирая самые темные места коридора. Во всяком случае ему так казалось. До цели оставалось несколько метров. Уже белели размазанными пятнами халаты охранников. Напряжение, как и полагается, достигло апогея... Виктор Робертович споткнулся о плинтус и рухнул.

Его, без сомнения, должны были заметить. Файнберг поднялся, гордо встречая опасность лицом к лицу. Однако здоровенные парни продолжали сидеть как ни в чем не бывало. А уж они-то наверняка видели в темноте, как кошки. «Профессионалы!» — отдал должное олимпийскому спокойствию противников Виктор Робертович. Оставалось одно: попытаться обмануть рядовых исполнителей мафии, воспользовавшись больничным халатом и разницей в интеллекте. Ловко, с третьей попытки прижав локтем оторванный карман, профессор откашлялся и, напустив строгий вид, спросил:

— Э-э... Как состояние пациента? — тут ему пришло в голову, что действовать нужно напористо. — Так-так! Никто не в курсе? Безобразие! Придется поинтересоваться самому.

Он решительно шагнул мимо. Охранники, видимо, просто онемели от такого напора. Пользуясь произведенным эффектом, Файнберг беспрепятственно вошел в палату. Сердце гулко и часто колотилось, ладони вспотели, но профессор прорвался! Привалившись спиной к двери, Виктор Робертович застыл, тяжело дыша. На ум пришел вполне резонный вопрос: «А где же она?» На фоне белых стен никого видно не было. Несмотря на почти полный мрак, Файнберг мог сказать уверенно, соратницы здесь нет!

В этот момент, в туалете Ираида Павловна аккуратно закрыла кран и поставила ведро на пол. Нащупав ручку, она открыла дверь и вошла в палату. На пороге стоял мужчина в белом халате. «Врач», — с раздражением подумала женщина. «Витя!» — подумал Файнберг, испытывая радость от долгожданной встречи.

— Все в порядке? — шепотом спросил он, отрываясь от двери и делая шаг навстречу. Его вновь слегка качнуло.

— Слава Богу, — тоже почему-то шепотом вежливо ответила Ираида Павловна.

Профессор обрадовался — операция шла запланированным порядком. Он сделал еще шаг и животом уперся в каталку. На ней лежал пациент и храпел, как настоящий негр. Во всяком случае неискушенному в этнографии Виктору Робертовичу показалось именно так. Обращаясь к знакомому силуэту с ведром и шваброй, Файнберг спросил полуутвердительным шепотом:

— Он?

Сопоставив покачивания доктора с нелепым вопросом и плывущим по палате отчетливым ароматом свежего перегара, Ираида Павловна поняла: «Нажрался!» Тяжелая ночь заканчивалась появлением пьяного хирурга. «Не соображает, какая палата — женская или мужская», — решила санитарка.

— Он! — прошептала она как можно язвительнее.

— Отлично! — тихо обрадовался Виктор Робертович.

— "Алкаш и педераст!" — брезгливо подумала Ираида Павловна.

— Вывозим? — нерешительно спросил он.

— Без меня, — это был даже не шепот, а ехидное шипение.

В нем содержалась ненависть ко всем выпивающим мужчинам больницы, города, а может быть, и всей планеты. Очевидно, доктора проняло, несмотря на предпохмельное состояние. Он не стал настаивать, кивнув:

— Понимаю.

Дабы поторопить события, она внушительно произнесла:

— Тут еще надо убрать, — подразумевая, что для этого, неплохо бы кое-кому побыстрей освободить палату:

От подобного хладнокровия Файнберг, как раз размышлявший об охранниках у двери, попросту оторопел. Богатое воображение тут же подсказало, какого рода предстоит уборка.

— Ага, — прошептал профессор, толкнулся спиной в дверь и приступил к эвакуации. — Встретимся, как условлено... если что.

Последние слова привели Ираиду Павловну в полное замешательство. Бедная женщина тихо охнула, пытаясь вспомнить, с кем, о чем и когда успела условиться.

Виктор Робертович попятился в коридор, выволакивая за собой каталку. Но та зацепилась за что-то, никак не желая отправляться в опасное путешествие. В результате серии рывков выбраться все же удалось. На полпути профессора догнал страшный шепот:

— Я прикрою...

Файнберг на секунду застыл, пытаясь сообразить, как настороженно молчащие бандиты должны отреагировать на столь двусмысленную фразу. Недаром же они замерли истуканами, готовыми при малейшей опасности ожить и броситься на незадачливого похитителя. Нужно было как-то исправлять ситуацию. Схватившись за ребристые резиновые ручки, Файнберг гордо повернул голову в сторону стражей:

— Мы на рентген. Вам ждать здесь. Это приказ!

Виктор Робертович героически преодолевал созданные себе трудности. Он спускал каталку по лестнице в полной темноте. Приходилось тяжело, и профессор кряхтел от напряжения. В честь его прибытия на площадку первого этажа в больнице был дан свет. Файнберг заморгал, привыкая к многообразию красок, и принялся охлопывать карманы в поисках очков. Увы и ах! Краски так и остались туманно-расплывчатыми. Профессор вспомнил стеклянный хруст под ногами и вздохнул. Тем временем яркий свет перестал резать глаза. Виктор Робертович осмотрелся. Бессонная ночь вкупе с алкоголем зоркости не добавляли. Прыгающие перед глазами буквы на стене с трудом сложились в надпись: «Запасный выход». Чуть ниже обнаружилось двусмысленное уточнение: «Морг». Профессор оценил тонкость местного юмора и скептически хмыкнул. Он вывез каталку в пустынный и плохо освещенный коридор. Пациент, по-прежнему накрытый простынею с головой, перестал храпеть и причмокивать.

— Они ехали молча в ночной тишине-е, — тоскливо затянул Виктор Робертович грустную революционную песню о нелегкой судьбе спецагентов.

Выход был рядом, о чем убедительно свидетельствовал запах, разносящийся из помещений морга...

* * *

Приемного отделения отключение света не коснулось. Автономная линия позволяла принимать пациентов вне зависимости от причуд общей сети. По хорошо освещенному холлу прохаживались охранники, демонстративно постукивая дубинками по ладоням и голеням. Обстановка постепенно накалялась. Братва нервничала. Больше всех разорялся Кот. По мере прохождения коньячной эйфории на него накатывало желание поскандалить.

— Слышь, в натуре! Братан в «реанимахе» мается. Я за него могу, типа, в бубен кому зарядить! Мы с ним еще с зеленых соплей корефаны, а вы меня тормозите!

— Слушай... брат-три. Парень из Африки, ты — из Урюпинска. Давай не базарь, а то вправду ОМОН свистну, — отозвался охранник.

— Сам ты из Урюпинска! — разозлился Кот. — Я вообще из Коломны.

— Оно и видно.

— Чё те видно, чё видно-то! — чуть не заорал Кот. — Сам ты, харя рязанская!

Серый примирительно улыбнулся и, потянув Кота за куртку, шепнул:

— Брателло, тормози, а то впрямь до «маски-шоу» добыкуем.

Спец и его огромный спутник стояли немного в стороне от эпицентра напряженности. Казалось, суета возле поста дежурной сестры, затеянная братками, и готовность милиции к наведению порядка их не касаются. Будучи настоящими профессионалами, они не суетились попусту. Вдруг раздались первые такты «Реквиема» Моцарта в электронном исполнении. Такой мелодии ни у кого из братвы на трубке не было, все привычно уставились на людей Мозга. Спец извлек из кармана пальто мобильник и сказал тихо и коротко:

— Я.

Внезапно каменно-невозмутимое лицо профессионала покрыли красные пятна, и он рявкнул на все приемное отделение:

— Как пропал? Мы здесь уже час торчим!

Братки оторопели. Деньги ускользали прямо из-под носа! Обратившись в слух, они уставились на Спеца. Но тот уже справился с первой реакцией и спокойно произнес:

— Спасибо за информацию. С меня причитается.

Трубка нырнула в карман. Моментально человек-гора, стоявший рядом, развернулся и двинулся к посту дежурной сестры. Охранник робко попытался остановить его вытянутой вперед дубинкой. С тем же успехом можно было красной тряпкой тормозить быка. Раздались глухие шлепки и чей-то полузадушенный хрип. Тихо пискнула дежурная сестра, с грохотом разлетелся телефонный аппарат.

Надежно зафиксированная охрана осталась лежать в смотровой. По освободившемуся пути устремились Спец с очень большим человеком. На всякий случай немного поотстав, за ними последовали Бицепс с Крабом. В поисках черного хода Кот и Серый выскочили в метель. Оставшийся в приемном отделении Ахмет сел в уголок и принялся ждать, положив на колени пистолет и прикрыв его полой куртки. Облава, как облава...

Почти ни разу не упав, Кот с Серым добрались до черного хода. Им повезло — дверь оказалась открыта. Перед тем как войти, Серый на секунду задержался, прочитав по складам:

— Вы-да-ча тел... Кот! Прохлопаем негра, нас отсюда выдадут с двух до шести.

— Бай может, — отозвался напарник, стряхивая с куртки снег.

Мимо морга братки проскочили, зажав носы и не оглядываясь. Жуткая тишина навевала суеверный ужас. Выскочив в коридор, напарники попытались перевести дух... и чуть не поперхнулись. Из полумрака, пошатываясь на ходу, надвигалась скорбная процессия. Увидев накрытое саваном тело, Кот размашисто перекрестился, по отсутствию привычки начав с пупка. Серый же тихо матюгнулся, очевидно, больше полагаясь на помощь чьей-то мамы. По мере приближения человека в грязном халате страх отступал. Виктор Робертович, наверное, был последним, кто мог внушить братве это чувство. Узнав поддатого «ассистента», Серый сплюнул на пол, удивляясь собственным переживаниям. Кот, прекративший осенять себя искаженными крестными знаменьями, тоже успокоился. Оба решительно двинулись вперед.

— Привет, папа! А ну, тормози, — сказал Кот, заступив дорогу.

Каталка, ухваченная за ручку, жалобно брякнула, останавливаясь. Файнберг поднял голову.

— В чем дело, молодые люди? — голос его был строг, но заплетающийся язык повиноваться отказывался, смазывая эффект.

— Кого катишь, дед? — звенящим голосом спросил Серый, уставясь профессору в глаза. Нагоняя жути в отместку за собственные страхи, браток достал пистолет и небрежно крутанул на пальце. — Не черного везешь, а?!

Виктор Робертович понял — попался! Уж слишком гладко все шло до этого момента. Страха он не почувствовал. Инстинкт самосохранения затонул в алкоголе и молча пускал пузыри. А зря! В воздухе резко запахло звездюлями. Двое здоровых парней против одного пожилого доктора в узком коридоре... При таком раскладе оставалось только радоваться, что очки разбились заранее. И тут профессору вспомнилась инструкция Виктории Борисовны. Пора было говорить «первое, что придет в голову».

— Что положено Юпитеру, то не положено быку! — выпалил Файнберг и отчаянно моргнул.

Братки переглянулись. «Ассистент» чё-то мутил. Непонятка не лезла в тему.

— Ты ща кому это сказал? — недоуменно спросил Кот. — Быку, вааще, ниче не положено!

Повисла пауза. Виктора Робертовича бросило в жар. Он убрал руки за спину и ответил бандитам туманным взглядом. Серый двумя пальцами взялся за край простыни и начал ее приподнимать.

— Ну-ка, глянем, чё у тебя тут положено? — он уставился на Файнберга, ожидая реакции.

Тот икнул и продолжил выполнение инструкции. «Второе, пришедшее» в хмельную голову профессора, оказалось не лучше первого;

— СПИД — чума двадцатого века!

— Пусть спит, — машинально отозвался Серый, продолжая тянуть простыню на себя.

— Ты чё, «ассистент»? — вдруг быстро сказал Кот и сделал шаг назад. — В каком, типа, смысле?

— В прямом! — честно ответил Виктор Робертович и снова веско икнул.

— Не понял... — Серый заглянул под простыню и поднял голову. — Он чё, спит?!

Его рука задрожала. В открытом для обозрения пространстве торчали две совершенно белые ноги с синеватыми ногтями. Явно не африканского происхождения. Восковато-желтые пятки как будто светились в полумраке, предупреждая: «Внимание!»

— Не он, а У НЕГО, братуха! — отпрыгнув еще на шаг, завопил Кот.

— Тьфу, блин, — Серый брезгливо вытер руку о штаны и рефлекторно отодвинулся от каталки. — Ну ты, «ассистент», даешь!

Как по команде, обойдя каталку и Файнберга с двух сторон, братки затопали дальше по коридору. Шаги переместились на лестницу и начали затихать.

«Проскочил!», — понял Виктор Робертович и вытер со лба пот. Потом сквозь хмель до профессора дошло, что спасся он исключительно благодаря «инструкции». «Сработало!» — подумал он с восхищением. Теперь оставалось только завершить операцию. Горделиво толкнув каталку вперед, Файнберг покинул коридор. Мимо морга он проехал тихо. Лишь из-под простыни раздавалось приглушенное сопение, да слегка поскрипывали колеса.

На улице метель тут же швырнула Виктору Робертовичу в лицо колючим снегом. Что-то злобно завыл ветер... Свежие следы «скорой помощи» заметала поземка. Машины не было.

«Провал!» — догадался профессор. В последней надежде он заглянул за угол. Увиденное заставило его отпрянуть в панике. В распахнутые больничные ворота одна за другой въезжали иномарки. Со стороны морга послышались голоса и шаги.

— Засада! — зло бросил Файнберг в лицо враждебной ночи.

Его обкладывали, как дикого зверя. Мелькнула мысль о судьбе Виктории Борисовны. Но нужно было думать о пациенте. Виктор Робертович усмехнулся, представив абсурдность своего положения. Профессор, ворующий больного, — персонаж для телесериала!

— Чушь! — насмешливо сказал он табличке над дверью черного хода.

Голоса из морга зазвучали громче. Ловушка захлопывалась. Файнберг налег на ручки каталки и исчез в заснеженной тьме. Напоследок нога профессора в два притопа уничтожила следы узких колес.

Виктору Робертовичу повезло. Он почти сразу попал на узенькую дорожку, ведущую к дыре в заборе. Азартно уходя от погони, профессор даже не заметил, как проскочил ее и вылетал на целину. Холодный ветер забирался под халат и бросался снегом, норовя попасть за шиворот. Файнберг продолжал настырно двигать каталку в неизвестном направлении, лишь бы не замерзнуть Чтобы не упасть, он крепко держался за ручки. Больной что-то бормотнул.

— Шпидагузы коцаные! (Пассивные гомосексуалисты.) — донеслось до профессорского слуха, и снова раздался мощный храп.

— Интересно! — удивился Виктор Робертович неуловимой схожести нигерийского языка с родным — великим и могучим.

Неожиданно каталка уперлась во что-то твердое и встала. Перед профессором вырос павильончик троллейбусной остановки. Напрягая последние силы, Файнберг вместе со своим тяжким грузом поместился внутрь. Близилось утро. Город просыпался.

— Со спецобъекта со спецгрузом нужно уезжать на спецтранспорте, — успокоил Файнберг всхрапнувшего пациента. — По инструкции наверняка так.

Он вытащил из кармана мобильный телефон и привычно набрал «03».

* * *

На последний утренний вызов Димон ехал в благодушно-расслабленном настроении. Сквозь нагрудный карман душу грел «левак». Даже необходимость подобрать алкаша с автобусной остановки не могла испортить настроения. Доехали быстро. Хотелось обратно в тепло и уют подстанции — пусть казенный, но привычный. На троллейбусной остановке, привалившись к каталке, полностью накрытой простыней, дремал человек. Фельдшер приоткрыл окошко. Семеныч через его плечо вгляделся в живописную картину и ахнул.

— Профессор! — шепотом сказал Димон, узнав встрепенувшегося Файнберга.

— Ма-ма! — увидев тело на каталке, шофер побледнел и обеими руками вцепился в руль. — Не пойду!

Фельдшер тоже наружу не рвался. Согласно теории вероятности, из двух накрытых с головой тел, одно просто обязано было оказаться неживым. Димон немного подумал, глядя на дрожащего «профэссора», потрогал карман с деньгами и пробормотал:

— Не горячись!

Он шагнул в снег, страшась и алча...

Виктор Робертович оторвался от каталки. Его пошатывало и трясло. Перед ним стоял тот самый фельдшер, что трусливо бросил свой пост у больницы. Подавив желание закатить скандал, Файнберг решил оставить разбирательства на потом. Слишком близко было спасение, подмигивавшее синим проблесковым маячком.

— Э-э... молодой человек, нам нужно в «Панацею». Как можно быстрей. Пациент, — он похлопал ладонью по сугробу, наросшему на каталке, — в некотором роде из Африки...

— У нас что, падеж в Мозамбике? — в трансе спросил Димон, пытаясь не дрожать ни голосом, ни коленями.

Семеныч нервно нажал на педаль газа. Машина жалобно завыла.

И в этот момент пациент решил принять участие в собственном спасении. Из глубины сугроба раздались кряхтение и негромкий храп. Потенциальный клиент «скорой помощи» заворочался во сне, пытаясь не то согреться, не то устроиться поудобнее. Фельдшер на всякий случай осмотрелся, определяя, куда можно рухнуть в спасительном обмороке, если сейчас снова вылезет негр и спросит про здоровье. Но, кроме храпа, никаких проявлений жизнедеятельности не последовало.

— Семеныч, я же говорил, не горячись! — заорал Димон в открытую дверь. — Живой клиент, храпит, как ты!

Семеныч отпустил руль и перестал трястись. Он высунулся по пояс и, с надеждой глядя в лицо Файнбергу, спросил:

— Денег дашь?

Виктор Робертович хотел было напомнить о некоторых обязательствах, некогда взятых некоторыми людьми, насчет... Но решил, что эти мародеры запросто могут бросить его и уехать. Озябшая рука сама полезла во внутренний карман. Негнущиеся пальцы с трудом зацепили бумажник. В мигающем синем свете маячка «скорой» Димон легко вынул портмоне из скрюченных пальцев, изъял оттуда тысячу и сунул остальное обратно в профессорское пальто:

— Оптовикам скидка! Поехали...

* * *

Виктория Борисовна сидела в холле «Панацеи». Вокруг громоздились штабеля кафельной плитки, рулоны линолеума и бидоны с краской. В клинике шел ремонт. Из дежурной смены на хирургии была только сестра. Тем не менее Тампука благополучно поместили в личный профессорский люкс номер тринадцать. Пока парень спокойно спал, уткнувшись в подушку, Виктория Борисовна спустилась вниз.

Она сидела и нервничала. Внешне это ничем не проявлялось. Женщина замерла, сжав коленями руки и уставившись в одну точку. В стеклянной будке напротив пытался дремать вахтер. Профессора не было. Виктория Борисовна вспомнила бандитские рожи, мелькавшие в приемном отделении больницы, и про себя чертыхнулась. На душе было неспокойно. Загудел лифт. В холле появилась дежурная сестра. Она подошла и доброжелательно спросила:

— Виктор Робертович когда подъедет?

На нее посмотрели невидящие глаза, и звенящий от напряжения голос механически ответил:

— Подъедет... надеюсь.

Опытная сестра кивнула и молча направилась к лифту. Через пять минут она вернулась, протянув Виктории Борисовне чашку:

— Пятьдесят грамм примете?

Благодарно кивнув, та в один глоток опрокинула разбавленный водой и глюкозой спирт. Напряжение немного отпустило. И в этот момент послышался шум подъезжающей машины. Сквозь стеклянные двери был виден мечущийся синий свет маячка и желтый — фар. В холл, шатаясь, вошел ПРОФЕССОР! По дороге Димон постарался согреть клиента коньяком. Получилось неплохо.

У дверей старого хирурга развернуло почти на сто восемьдесят градусов, и он крикнул в темноту:

— Люкс номер тринадцать!

Виктория Борисовна стремительно преодолела разделявшее их расстояние. Ее саму немного качало. Но она уверенно обняла Файнберга за плечи:

— Слава Богу, жив!

Объятия оказались довольно кстати, поскольку Виктор Робертович уже валился на ближайшую стопку кафеля. Профессора срочно доставили к лифту, а затем в собственный кабинет. За встречу и успех трудного дела подельники выпили немедленно. Из запасов хорошо укомплектованного бара. Последняя капля переполнила чашу. Димон с Семенычем под руководством сестры размещали очередного пациента в люксе, грохотали каталки, храпели похищенные...

А в кабинете спали два усталых пожилых человека, привалившись друг к другу на равнинах просторного кожаного дивана.

Глава 12

ГЕРОИНОВЫЙ ТУМАН

Двойное убийство — преступление серьезное. Это не мордобой на коммунальной кухне. Поэтому, согласно указанию главка, «нигерийское» дело было поручено «самым образцовым оперативникам». Общим собранием трудового коллектива передовиком был назначен капитан Потрошилов. Как единственный, на ком еще не висело ни одного «глухаря». Потому что к оперативной работе его не подпускали по причине интеллигентной мягкотелости.

Первым всю тяжесть принятого решения ощутил на себе начальник научно-технической лаборатории Георгий Викентьевич Стапель. Одного взгляда на пышущего энтузиазмом Потрошилова ему оказалось достаточно. Под многочисленные вещественные доказательства в научно-технической лаборатории сразу была освобождена отдельная полка. Куда и попали все предполагаемые орудия убийства. Включая массивный металлический поднос, два кухонных топорика и почти все обнаруженные в квартире столовые приборы. Вплоть до неподъемного туалетного столика. Уже через день коллекция начала пополняться...

Начальник лаборатории принял от примчавшегося из больницы Алика пакетики с серо-белыми кусочками, добытыми у негра.

— Что это за...? — он задумчиво пожевал губами, глотнув лишние слова.

— Думаю, героин. В гипсе!

— Хорошо, хоть не глаза в компоте.

Потрошилов шутки не оценил и пустился в пространные объяснения. Говорил он долго. Через полчаса, проникшись важностью поставленных задач, Георгий Викентьевич обещал «незамедлительно начать исследования» и, вежливо поталкивая, проводил «детектива» к выходу.

Когда дверь закрылась, начлаб нехотя приступил к анализу. Содержимое кульков было извлечено на свет Божий и изучено. Гипс выглядел как гипс. На ощупь был гипсом. И пахнул как гипс... И еще — немытыми ногами. Прочищая анализатор, начлаб грустно чихнул и взялся за реактивы. После отбора проб пакетики отправились на потрошиловскую полку. Места на стеллаже оставалось все меньше...

Звонить Алик начал после обеда. На первые два звонка начальник лаборатории ответил вежливо:

— Не мешайте работать.

С третьего по восьмой сеанс связи с Потрошиловым градус вежливости падал. Начиная с девятого — ответы окончательно утратили интеллигентность:

— Какого х..?!

— Вашу м...!!!

— Идите в ж...!!!

Заключение было мстительно зачитано после двенадцатой попытки. Полностью. Невзирая на отчаянные мольбы о пощаде. Неутешительный вывод звучал погребальным звоном над разбитыми в прах дедуктивными построениями. Содержание наркотических веществ в представленных материалах равнялось нолю.

Уронив трубку на аппарат, Альберт Степанович впал в прострацию. Рассеянный взгляд бродил по столу в поисках причин неудачи. Поверх груды бумаг лежало злополучное дело. Рука сама потянулась к верхнему листу. Строчки, написанные следователем на месте преступления, почему-то наползали одна на другую. Смысл терялся в подобиях букв, больше похожих на разбежавшихся пьяных тараканов.

Вспомнив дело Шерлока Холмса о пляшущих человечках, Алик подчеркнул опознанные знаки. Получилось «Т.. а. м пу. к.». Второй раз за день столкнувшись с загадочным «Тампуком», Потрошилов почувствовал, что разгадка близка. Он взволнованно сорвал с носа очки. Взглянув на проблему «другими глазами», он мгновенно понял, куда ушли наркотики. Травмпункт! Если у наркокурьера не оказалось товара, значит, от него избавились. Где легче всего спрятать белый порошок? В другом белом порошке! Гипс для этих целей подходил идеально. Все следы вели в травмпункт...

Дома за ужином Алик усадил маму напротив и рассказал ВСЕ. Валентина Петровна приняла торжество потрошиловской логики как нечто само собой разумеющееся.

— Точно! У них там гипса — центнеры. Раз мафия шла по пятам, значит, наркотик в травмпункте! — пользуясь задумчивостью сынули, она ловко подложила ему третью котлету. — Идеальное прикрытие для перевалочной базы!

Взяв след, сыщик уснул, как ребенок, в ожидали триумфа собственной дедукции.

Утром капитан Потрошилов в одиночку пошел на наркомафию. Сев в троллейбус, он прислонился боком к поручням. Кобура с пистолетом ощутимо уперлась в ребра, помогая сохранить неразрывную связь с действительностью. Но бурлящий поток мечты уносил Алика в безбрежное море славы. Ослепительно красивая телеведущая торжественным голосом произносила с экрана:

— Санкт-Петербург. Крупная партия наркотиков на сумму десять миллионов долларов была изъята сегодня в травмпункте номер двадцать девять. Благодаря оперативным действиям одного из сотрудников РОВД ликвидирована преступная группировка, поставлявшая героин из Африки...

И его, Алика непроницаемое, мужественное лицо, специально скрытое до подбородка черным телевизионным прямоугольником.

Грезы прервало змеиное шипение открывающихся дверей. По дороге к цели розовый туман рассеялся. Дошлепав по грязной снежной каше до заветной цели, Альберт Степанович оцепенел — табличка над входом гласила: «ТА. М ПУ К.». Он поспешно проскочил мимо очереди и направился к кабинету заведующего травмпунктом.

Талантливый травматолог, любитель поэзии и прозы, любимец женщин и — в хорошем смысле — мужчин, Андрей Васильевич Пряный занимал это помещение уже более десяти лет. Не в силах справиться с «ароматами» посетителей при помощи освежителей воздуха, он попросту настежь открывал окна и зимой и летом, что значительно сокращало время, потраченное на осмотр пациентов. Среда обитания безжалостно наложила отпечаток на хорошего человека. В результате общество получило то, чего добивалось. От всех предыдущих достоинств остались только тяга к литературе и философское отношение к жизни. Из любимца женщин он превратился в их почитателя, а из хорошего травматолога — в заведующего. Когда в дверь постучали, Пряный с философским разочарованием закрыл томик Пастернака и придал лицу радушно-гостеприимное выражение.

В ответ на официальное представление он поднялся из-за стола:

— Очень приятно, чем могу быть полезен?

Интеллигентно соблюдая презумпцию невиновности, Альберт Степанович был корректен, но холоден как Баскин и Роббинс, вместе взятые.

— В связи с расследованием двойного убийства мне нужно осмотреть ваши запасы гипса. И кстати, позвольте сначала изучить график дежурств.

Под пристальным взглядом сыщика Пряный занервничал.

— Да-да, пожалуйста. А что, собственно, случилось?

Разумеется, без участия заведующего наркотики здесь спрятать не могли. Потрошилов взял график и сурово ответил:

— Вопросы буду задавать я! — и, вспомнив о презумпции, добавил:

— Хорошо?

— Неплохо, — невпопад согласился Андрей Васильевич.

День визита в травмпункт нигерийца оказался выходным. Потрошилову везло. Дежурил в единственном числе доктор Рыжов Игорь Николаевич. Все встало на свои места. Вычислив главного подозреваемого, Алик с таинственным видом сделал пометку у себя в блокноте. Затем, внимательно глядя в график, он спросил, растягивая слова:

— А где у вас хранится гипс? — и сразу поднял голову.

Ни один мускул не дернулся на холеном лице заведующего. Так матерый профессионал блефует на максимальной ставке.

— Пойдемте, я покажу.

Обилие мешков с белым порошком привело капитана в неестественное возбуждение. Вызванный из отделения наряд прибыл с пачкой полиэтиленовых пакетов. Потрошилов засучил рукава и лично занялся отбором проб. Из гипсовой выплыло облако белой пыли и окутало коридор. Треть пациентов тут же исчезла, решив, что ищут бомбу.

Порошок приходилось извлекать со дна каждого мешка, чтобы не пропустить спрятанного контейнера. Согласно прессе, для перевозки героина в желудке обычно использовали презерватив. Не обнаружив целого вместилища для наркотиков, Алик, к огромному облегчению заинтересованных лиц, решил отказаться от просеивания, хотя, конечно, обнаружение рваного кондома в одном из мешков могло бы сильно сузить круг поисков. Когда с гипсом было покончено, Потрошилов выставил пост. До получения результатов из лаборатории ни один из пронумерованных мешков не должен был исчезнуть.

Пряный задумчиво дунул, разгоняя белое облако вокруг странного капитана:

— Альберт Степанович, нам на днях еще тридцать мешков привезут. Зайдете?

* * *

Начальник научно-технической лаборатории пребывал в том счастливом мужском возрасте, когда «об этом» уже все знаешь, но еще хочешь. Поэтому чайная церемония с романтически настроенной практиканткой Людой уверенно продвигалась в эротическом направлении. Опыт позволял делать все дела одновременно. Отточенные фразы о роли всесторонне развитого эксперта в раскрытии самых громких дел в городе выскакивали сами собой. Правильно расставленные акценты и вовремя сделанные паузы возникали на автопилоте. Сквозь лукавый, почти ленинский прищур глаза зорко следили за девушкой, уши улавливали тончайшие нюансы в «охах» и «ахах», руки подливали чай и «несколько капель» коньяка в него, дружески прикасаясь к изящным пальчикам.

— ...И вот я включаю хроматограф! Никто ничего не подозревает, маньяк уверен в безнаказанности...

Кульминация близилась, девичья рука в волнении крепко сжала длань Георгия Викентьевича... Неожиданно тренькнул звонок. Визиты в обеденный перерыв — вещь редкая и неуместная. В любой другой день идиот по ту сторону двери мог массировать истертую кнопку всеми десятью пальцами и носом в придачу. Ровно до пятнадцати ноль-ноль. Сегодня, к сожалению, не ответить на дребезжащий призыв — значило «выпасть из образа». После тещи и, конечно, супруги третьим в списке нежелательных гостей стоял капитан Потрошилов. Разумеется, именно он и нарушил романтический настрой в царстве науки. В качестве отягчающих обстоятельств вместе с ним прибыли шестнадцать объемных полиэтиленовых пакетов и сержант.

— И что это за...? — в расстройстве заикнулся начлаб.

— Героин, — гордо расправил плечи Альберт Степанович и скромно добавил:

— Я так думаю.

Возникшая за спиной аса криминалистики практикантка Люда широко распахнула глаза, чуть не достав ресницами до подбородка. Вытянувшиеся лица экспертов побудили Потрошилова к разъяснениям:

— В одном из мешков.

— Уфф! — громко выдохнул Георгий Викентьевич.

— В остальных — гипс.

— Я почему-то так и подумал...

В душе эксперта тоскливо завыл скинутый с крыши радужных надежд мартовский кот. Алик, как всегда, ничего не заметил. Сержант деловито затаскивал пакеты в лабораторию. Лицо Георгия Викентьевича стремительно багровело. Коньяк вообще эффективно расширяет сосуды.

— Там этого добра — мешками, -Алик приветливо улыбнулся Люде.

Та продолжала стоять, восторженно оглядывая пакеты, в которых — предположительно — таились биллионы долларов.

— У меня человек охраняет остальное! Мне нужно максимально быстро!

Капитан Потрошилов мог услышать, кто и что обычно делает быстро. Мог — ждать результатов хоть до прихода к власти в стране кришнаитов. Мог... Но женское сердце добрее мужского.

— Георгий Викентьевич, я помогу? — раздался умоляющий девичий голос. — Мы ведь до вечера справимся?

Начлаб обреченно кивнул, не в силах произнести ни одного цензурного слова.

На стеллаже места не осталось. После размещения шестнадцати пакетов белая пыль поднялась густым облаком и осела на соседние вещдоки. Овальный металлический поднос и крышка туалетного столика будто покрылись инеем. Контуры остальных колюще-режущих предметов обрели под слоем гипса округлые очертания. Начальник лаборатории с тоской посмотрел на аккуратную девичью головку, склонившуюся над микроскопом. Эмоции требовали выхода. Георгий Викентьевич протянул руку к стеллажу и крупными печатными буквами вывел на подносе емкое: «Мудак!»

Глава 13

НИГЕРИЙСКИЕ ТАЙНЫ

Утро началось к обеду. Требовательный стук в дверь кабинета сопровождался встревоженным голосом медсестры:

— Виктор Робертович, просыпайтесь! У вашего больного кровотечение!

Проклиная всё и вся, профессор открыл глаза. Когда смысл доносившихся из коридора слов наконец дошел во всей своей непривлекательности, он рывком попытался встать, но что-то помешало. Файнберг ощупал навалившуюся на грудь тяжесть и наклонил голову. Внутри черепной коробки что-то перекатилось, больно ударив в виски. В глазах помутнело, но он все же увидел, что провел ночь, а вернее утро, с... женщиной! Непреложное доказательство события, не случавшегося с ним уже... ну, скажем, несколько лет, мирно почивало у него на груди. Справедливости ради заметим, что оба были одеты. А состояние профессора полностью исключало какую бы то ни было эротическую подоплеку. От толчка Виктория Борисовна тоже проснулась и страдальчески охнула.

— Бр-р-р! — произнесла она, с омерзением констатируя крайнюю степень тяжести похмелья.

Аналогичные ощущения испытывал и Виктор Робертович. Он осторожно выдохнул в сторону, с трудом сползая с дивана.

— Профессор, вы меня слышите? — снова крикнули за дверью.

Файнберг утвердился на предательски дрожащих ногах, для верности опершись на стол.

— Слышу, слышу! Я сейчас! — надтреснутый голос еле вырвался из пересохшего горла.

Виктория Борисовна тоже поднялась, издавая глухие стоны.

— Витя, давай лучше «скорую» вызовем, — прошептала она, обозрев профессора с ног до головы.

Не отвечая, Файнберг поплелся к зеркалу. Вид небритого старика в рваном грязном халате и замызганных брюках вызвал у него отвращение. Виктория Борисовна встала рядом и через силу улыбнулась, разглядывая зеленоватые лица отражений:

— Пятница, тринадцатое число. Возвращение живых мертвецов!

— Сейчас. Мне нужно пять минут, — он налил стакан воды, капнул туда семь капель нашатырного спирта и скрылся в ванной, крикнув под шум льющейся воды:

— Вика, умоляю, сделай кофе!

Через пять минут он вышел другим человеком.

В операционном белье, чисто выбритый и с мокрыми аккуратно причесанными волосами, Виктор Робертович стремительно проследовал к шкафу, надел свежий халат и, даже не поморщившись, выпил на ходу обжигающий кофе.

— Вот это да-а! — восхищенно протянула потрясенная метаморфозой Виктория Борисовна.

По коридору Файнберг пронесся ураганом, оставляя за собой шлейф запахов одеколона, свежего кофе и — совсем немного — вчерашнего перегара. Причем в пропорциях, точно соответствующих возрасту и положению. Следовавшая за ним Виктория Борисовна тоже старалась... выглядеть, но получалось несколько хуже. Возможно, сказывалось отсутствие в процедуре экстренного снятия похмелья бритья и нашатырного спирта. Медсестра, слишком встревоженная, чтобы чему-либо удивляться, все же смотрела на них с подозрением.

Не теряя времени на пустые разговоры, профессор стремительно ворвался в люкс. Проснувшийся пациент с улыбкой посмотрел на нового доктора и спросил:

— Как уаше доровье?

На погибающего от потери крови он похож не был.

— Откуда кровотечение? — спросил Виктор Робертович, резко стягивая с Мананги одеяло.

Возникла небольшая заминка. Ни на повязке, ни на постели крови не наблюдалось.

— Не у этого, Виктор Робертович, — в полной тишине сказала сестра, — у второго...

На соседней кровати лежал мужчина в годах. Бледное лицо с закрытыми глазами по цвету почти сливалось с постельным бельем. Виктория Борисовна твердо помнила, что несколько часов назад ее Тампук был одинок, как баобаб в пустыне. Файнберг не помнил ничего. У него трещала голова, и жутко хотелось пить.

— Почему кого-то положили? Кто распорядился? — он требовательно посмотрел направо. Увидев полное недоумения лицо с такими же, как у него опухшими веками, профессор резко повернулся в другую сторону. Сестра растерянно прошептала:

— Вы... вчера сами привезли...

— Это я... знаю. — Он чуть не сказал: «Помню», но вовремя поправился. — Откуда второй, я спрашиваю? — и, подумав, что был невежлив, тихо добавил:

— Вас.

Виктория Борисовна легонько тронула его за плечо:

— Витя, я тоже привезла...

— Кого? — недоуменно переспросил Файнберг, холодея от недоброго предчувствия.

Она молча кивнула в сторону Мананги. Тот, натянув одеяло до подбородка, вежливо улыбнулся и сказал:

— Дратуйта, мама!

— Да нет, это я... — начал было Виктор Робертович — и осекся.

События ночи и утра помнились смутно, урывками. Поручиться за то, что он вез именно негра, не покривив душой, было нельзя. Никаких фактов, кроме самого похищения, ему не вспоминалось. Профессор взялся обеими руками за голову и протянул:

— О-о-ох! Елки-палки!

Виктория Борисовна в изумлении уставилась на него, вспоминая, как утром профессор прикатил на «скорой». Его крики про люкс обрели смысл:

— Витя, ты украл человека? — раздался горестный вздох удивления. — Зачем ты его взял?

Профессор стоял с отпавшей на грудь челюстью, подыскивая какое-нибудь оправдание. И оно нашлось. Для загадочной русской души нет ничего неподсудней. Он развел руками и, потрясенный собственными подвигами, прошептал:

— Пьяный был, не помню!

Первой в себя пришла сестра. Она робко кашлянула и спросила:

— Так что с кровотечением?

Не дожидаясь ответа от пребывавшего в прострации Виктора Робертовича, девушка откинула со второго пациента одеяло.

На кровати лежал крупный мужчина лет шестидесяти, совершенно раздетый. На абсолютно белой коже, покрывая все доступные обозрению участки тела, пестрела сине-черно-зеленая вязь наколок. Простыня под ним была в крови. Посередине, возле поясницы, собралась небольшая лужица. Из нее вдруг побежал вялый ручеек и забарабанил по линолеуму маленьким водопадом.

Выйдя из транса, Файнберг подошел к койке и начал осмотр, бормоча себе под нос:

— Кто же это такой?

Впрочем, работать это ему не мешало. Чуткие пальцы пробежались по телу. Крепкие жилистые руки перевернули пациента на бок. Обнаружив источник кровотечения, профессор уверенно скомандовал сестре:

— В операционную!

Когда каталка плавно выезжала из палаты, мужчина очнулся. Первым, что попало в поле зрения пришедшего в сознание Паука, было лицо пожилой женщины. Он и не догадывался, что смерть может выглядеть так странно...

Но сейчас ему было не до того.

— Хана... — шепнул он, стараясь, чтобы его услышали.

Лицо тут же приблизилось почти вплотную:

— Что ты сказал, зэк? — голос прозвучал требовательно, как на допросе.

Паук собрал последние силы:

— Похоже, хана мне. Рак у меня в очке...

Возможно, Господь Бог решил, что гражданину Тенькову рановато канать в чистилище. А может, в преисподней не нашлось достаточно большой и горячей сковородки.

Во всяком случае ему повезло. Несмотря на глубокое душевное потрясение и похмельный синдром, его похититель работал красиво и уверенно. Хотя в связи с отсутствием персонала, на время ремонта отправленного на каникулы, приходилось обходиться исключительно своими силами и подручными средствами.

В обе руки из капельниц вливались растворы, сестра подавала инструменты, а в качестве ассистента рядом стояла Виктория Борисовна.

— Фу-уф! Краник закрыли, больше течь не будет, — объявил Файнберг через некоторое время, потом обратился к сестре:

— Пульс, давление?

Та подошла к пациенту и, померив, доложила прерывающимся голосом:

— Семьдесят на тридцать, пульс сто двадцать.

— Уходит, — жестко сказал профессор, — кровопотеря литра два. Нужна кровь, иначе, минут тридцать — и все. Какая у него группа?

— Четвертая, плюс.

— У меня вторая, — сказал он и требовательно вздернул подбородок.

— Тоже, — ответила сестра на невысказанный вопрос.

Виктория Борисовна, не дожидаясь вопроса, бросила в пространство:

— Третья. К сожалению.

Больше спросить было не у кого. На отделении ни души, даже ремонтники-отделочники ушли на обед. Мучительно медленно, в полном молчании, прошла минута.

— Давайте пока дофамин, — скомандовал Виктор Робертович.

После введения в капельницу лекарства давление немного поднялось. Пусть на короткое время, но продляя пациенту жизнь. Паук пошевелился. Веки дернулись раз, другой, смахивая слезу, и разомкнулись. На профессора взглянули мутные водянистые глаза. Раздался хриплый, но внятный шепот:

— Не колотись, лепила, дай свалить без лажи. Один хрен, от рака не отмажешь!

Вторичное упоминание об опухоли разозлило Файнберга до дрожи в голосе:

— Лежите спокойно, не мешайте работать! Вам вот надо кровь лить, а то... И взять негде!

Паук кивнул и обессиленно закрыл глаза.

— А может?.. — неожиданно сказала Виктория Борисовна.

Профессор понял ее с полуслова:

— Это последний шанс, — он наклонил голову и вытер запотевшие стекла очков о ее плечо. — Давайте в палату! На месте определите группу, резус и совместимость, скомандовал он сестре.

Паука спасло чудо. У Мананги Оливейры Переса, уроженца далекой Нигерии, оказалась кровь нужной группы, абсолютно совместимая с кровью умирающего авторитета. Во время переливания Тампук радостно улыбался своей второй маме, искренне радуясь встрече.

Теньков очнулся после первой живительной дозы. Почувствовав прилив сил, он повернул голову сначала влево, потом вправо. Рядом лежал негр, из вены которого по прозрачной трубке бежала красной нитью кровь. Трубка входила в блестящий аппарат, откуда тянулась к руке Паука, скрываясь в районе локтевого сгиба под наколотым кинжалом со змеей. Черная физиономия повернулась к авторитету и расплылась в широкой добродушной улыбке:

— Как уаше доровье?

Паук узнал его сразу. Это был тот самый парень из аэропорта, по следу которого он послал Мозга и Бая!

Пахан стрельнул глазами по сторонам в поисках братвы, притащившей добычу. Но никого из знакомых рядом не было. Да и чернокожий отдавал ему кровь добровольно, ни о чем не подозревая.

Тенькову стало не по себе. Чувство непонятное и давно забытое. Паук не подумал, да, наверное, и не знал, что у обычных людей оно называется одним простым словом: стыд.

* * *

В коридоре стоял грохот, шум и лязг. Вернувшаяся с обеда бригада отделочников, похоже, вознамерилась, в соответствии с гимном пролетариата, сначала все разрушить до основания, а уж потом на руинах возвести новое хирургическое отделение. Молодые мужчины в светло-синих спецовках работали с упорством японских трудоголиков. В кабинет профессора-консультанта клиники «Панацея» шум доносился приглушенным рокотом.

За столом сидели сам Файнберг и Виктория Борисовна. Они единодушно изгоняли остатки похмелья чаем.

— Витя, напрягись. Может, вспомнишь, зачем ты украл уголовника? — сурово спросила женщина.

— Пьяный был, — гнул свою линию Виктор Робертович. — Ты же знаешь, алкоголь разрушающе влияет на мозг.

Последовал жадный глоток ароматного, совершенно черного чая, и расследование возобновилось.

— Тебя же должны были остановить, спросить... Что ты им говорил? — голос Виктории Борисовны звучал требовательно.

Разминая затекшие во время операции мышцы, профессор ответил, немного подумав:

— Голубушка, алгоритм партизанских действий непостижим. Возможно, я проявил изобретательность и героизм.

— М-да. Выпив для храбрости, ты чуть перебрал и стал безрассуден. Понимаю.

— Кстати, человека мы, оказывается, спасли. Так сказать, заодно.

Они помолчали, отпив еще по глотку из больших чашек. Виктор Робертович напряженно размышлял. Многое, очень многое было странным в загадочно похищенном пациенте. Но самая главная загадка была недоступна пониманию людей, далеких от медицины.

— Понимаешь, Вика, — решил он объясниться, — так кровить он был не должен.

Как и ожидалось, к его опыту и знаниям отнеслись без должного почтения.

— Растрясло, наверное, — ответила она рассеянно.

Не встретив понимания, Файнберг решил проверить свою догадку самостоятельно. Выписав направление на анализ, он вызвал медсестру и отдал ей бланк.

— Голубушка, отнесите это в лабораторию. Будет готово, передайте по смене.

Виктория Борисовна тоже анализировала события. Разумеется, со своей точки зрения. Беспорядочное нагромождение нелепостей никак не желало укладываться в стройную правдоподобную картину. Она тоже решила поделиться сомнениями:

— Ни черта не понимаю! — Чашка со стуком встала на стол. — Интересно, что вообще происходит? Кому мог понадобиться парнишка?

— Может, он сам знает? Ты не спрашивала?

— Он по-русски — меньше, чем я по-английски. Да и времени не было.

Виктор Робертович допил чай и решительно поднялся:

— Сейчас есть. Пошли...

Мананга лежал, укрывшись одеялом до подбородка. «Панацея» все же не Нигерия — ему было прохладно. После потери литра крови негра знобило. На соседней койке сопел сосед. Из капельницы в него вливалась какая-то желтоватая жидкость. Грохот в коридоре пациентам люкса не мешал. Один вспоминал далекую родину, другому снилось что-то спокойное и безмятежное. Дверь открылась, впуская профессора и Викторию Борисовну.

— Тампук, ты как? — улыбнувшись, спросила она с порога.

Негр отреагировал как обычно — расплылся в улыбке, демонстрируя крепкие белые зубы, и ответил вопросом на вопрос:

— Что уас без покоит?

Вошедшие переглянулись.

— Многое, — сказала Виктория Борисовна и улыбнулась, настолько жизнерадостно выглядел ее питомец.

— Ду ю спик инглиш? — непринужденно поинтересовался Файнберг с чудовищным акцентом раннего советского происхождения, доказывая, что выучить язык туманного Альбиона по книжкам можно. Но разговаривать на нем после этого под силу только смелым людям. Впрочем, трусом профессор не был.

— Йес! — почти завопил Мананга, неожиданно обретая возможность общаться хоть с кем-нибудь.

От этого вопля Паук проснулся и по старой тюремной привычке прислушался, не подавая признаков жизни. Однако попытка уловить смысл как-то не задалась — язык был чужим. Авторитет напряг слух. Через минуту стало ясно — говорившие ему незнакомы. Второй факт, дошедший до Паука чуть позже, поставил его в тупик. Базар канал на английском! Ни в родном языке, ни на фене таких слов не было. Потом вдруг заговорили по-русски. Он замер, стараясь ничего не пропустить.

Виктор Робертович задал всего один вопрос:

— Хау ду ю ду?

На русский язык эта традиционная форма приветствия переводится: «Как поживаете?». Простодушный Мананга отреагировал на нее буквально и заговорил. Исповедь нигерийца длилась двадцать минут. В ней было все. И великое спокойствие саванны, и беспокойное кипение жизни джунглей, и несчастное, нищее, но очень гордое племя, теснимое со всех сторон апельсиновыми рощами. Немало интересного было сказано и о холодной северной стране.

В некоторых местах Виктор Робертович многозначительно вставлял:

— Андестенд ю, — что означало: «Вас понял».

Наконец непрерывный словесный поток иссяк, превратившись в ручейки слез на щеках.

— Что он сказал? — осторожно погладив Манангу по голове, спросила Виктория Борисовна.

— Говорит, потерял камень, — не вдаваясь в подробности, перевел длинную речь Файнберг.

Услышав знакомое слово, вокруг которого изначально завязывались путаные узлы, Виктория Борисовна встрепенулась:

— Так, так, так! А ну-ка спроси — какой?

Мананга по-детски всхлипнул и снова заговорил. Легенда, дошедшая из глубины веков, была донесена до слушателей с привлечением мимики и жестов. Виктор Робертович горестно охал за компанию и кивал головой. Паук затаил дыхание. По его мнению, так убиваться можно было только из-за большой драгоценности. По завершении второй части грустной повести профессор озадаченно сказал:

— Велл. Джаст э момент, — и потрепал африканца по загипсованной ноге, пытаясь успокоить.

— Что там, Вить? — терпеливая слушательница подперла кулаком щеку в ожидании долгого пересказа.

— Итак, на родине молодого человека ждут. Несчастное племя аборигенов пребывает в нищете и тревоге. Он вроде как надежда, гордость и сын вождя. На шее у неге висел амулет или талисман, не суть важно. Скорее всего — обыкновенный булыжник с макушки какой-нибудь местной горы. В кожаном кисете, на цепочке. По легенде, однажды какой-то черно-белый человек с талисманом прилетит на большой железной птице и принесет племени богатство. Камень пропал. Наш друг хотел стать нейрохирургом, а теперь — нет камня, нет удачи, нет богатства...

— Муть голубая! — констатировала Виктория Борисовна. — Папуас — он папуас и есть.

— Он верит. — Глубокомысленно заметил Файнберг. — Для него это трагедия.

Закусив губу, чернокожий парень теребил пододеяльник. Мягко тронув своего переводчика за руку, он тяжело вздохнул, прежде чем произнести заключительную часть речи. На этот раз африканец был печален, но тверд. Короткие английские предложения получались емкими и значительными.

— До визита в какой-то Тампук амулет был на шее. А когда наш друг очнулся, камня и след простыл. Помимо жалоб на судьбу, молодой человек утверждает, что только большая белая мама может ему помочь в поисках. В завершении красной нитью проходит тема самоубийства. Все! — Виктор Робертович перевел дух и поинтересовался:

— А что такое Тампук?

Услышав знакомое звукосочетание, Мананга непроизвольно поежился.

Виктория Борисовна не ответила, задумчиво вглядываясь в блестящие от слез черные глаза. Где-то, в нетронутых доселе тайниках души, зародилась материнская нежность и обжигающей волной растеклась в груди. Она прикусила губу, легко поднялась со стула и пошла к дверям. На пороге остановилась и, повернувшись, сказала:

— Скажи этому ребенку джунглей — я помогу! — и неожиданно весело подмигнула Мананге. — Не трусь, Тампук, найду я тебе булыжник! Скажи ему, Витя, пусть не плачет. И что нас несколько дней не будет в целях конспирации.

Глава 14

ПРОФЕССОР ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

На период операции майору Жернавкову контора выделила казенную «Волгу» и мобильный телефон. Несколько раз в день, когда нечем было занять руки, Владимир Федорович доставал аппарат, откидывал пластинку микрофона и с разной интонацией и выражением лица произносил: «Алло!», «Але!» и «Слушаю вас!» В зависимости от предполагаемого абонента. Навык был доведен до совершенства. Трубка будто сама собой вылетала из кармана и оказывалась в руке. Планка микрофона послушно отскакивала в сторону. Серьезный разговор должен был стартовать спокойно: «Жернавков слушает!» Но никто не звонил...

Жернавков сидел в машине и, по-мальчишески рыча, крутил в разные стороны руль. За тонированными стеклами его не было видно. Со стороны стоящая с выключенным двигателем машина, шевелящая на месте колесами, выглядела странно. Звонок прозвучал внезапно. Голос «своего» аппарата Владимир Федорович слышал впервые. Он оказался приятным и ненавязчивым. Будто кто-то бил маленьким стеклянным молоточком по разного размера колокольчикам. Жернавков посмотрел на себя в зеркало и отработанным движением достал из кармана аппарат. Одним пальцем он откинул крышку микрофона и для начала произнес нейтральное: «Да».

— Добрый день, Владимир Федорович.

Жернавков поморщился:

— Откуда вы узнали мой номер?

— Элементарно. Это, собственно, и не ваш номер, а мой. Это я передал трубку вашему шефу. А вы опять не поздоровались.

— А вы не представились.

— Извините. Кнабаух. Артур Александрович.

Черная коробочка, к которой Владимир Федорович так долго привыкал, снова стала неудобной, громоздкой и омерзительно чужой. Бессознательно брезгливо, стараясь не прикладывать ее к уху, Жернавков продолжил разговор:

— Деньги идут. Какие проблемы?

— Если вам это интересно, деньги — тоже мои, — в трубке послышался легкий смешок.

— Слава Богу! Значит, я зря волновался, когда звонил сегодня своему другу в Бразилию? — Жернавков завел машину и аккуратно выехал со стоянки.

— В Бразилию?

Повисла пауза.

— Да шучу я, шучу. Что-то случилось?

Молчание затянулось. Когда Кнабаух снова заговорил, от былой приветливости не осталось и следа.

— Мне не нравятся такие шутки, Петросян вы наш. — Он сделал упор на слове «наш». — У нас проблемы. Нужно встретиться.

Жернавков свернул на набережную и вжал до пола педаль газа. Блестящая полированной черной поверхностью «Волга» утробно заурчала и быстро набрала скорость.

— Хорошо. Я записываю вас на шестнадцать часов. Кабинет номер тридцать два, наверняка знаете. Не вы, случайно, подарили его Управлению?

— Прекратите паясничать! Какая запись! И вообще, вы нормальный? — Кнабаух сорвался на крик. Такого с ним не случалось, пожалуй, уже несколько лет... нужно сказать, непростых.

«Шеф думает — нет!» — хмыкнул про себя Жернавков и решил, что на сегодня его подопечному эмоций хватит.

— Хорошо, хорошо. Больше не буду. У вас, по-моему, чувство юмора отсутствует полностью, — сказать такое Кнабауху было все равно, что обозвать его сантехником.

Артур Александрович обессиленно замкнулся в себе и замолчал. Жернавков довольно улыбнулся.

— Если смотреть на Медного всадника с Невы, черная «Волга» слева. Номер...

— Знаю, — грубо прервал Мозг. — Буду через восемнадцать минут,

В трубке пошли гудки.

— Восемнадцать! — проговорил Жернавков. — Шпион, твою мать!

На светофоре он резко затормозил, проверяя машину. Сзади раздались пронзительные гудки и визг шин.

— Главное в нашем деле — удержать дистанцию, — рявкнул он и снова нажал на газ.

День выдался на удивление солнечным и по-весеннему теплым. Снег послушно таял, превращаясь в грязные лужи. Когда Владимир Федорович остановил машину, от сияния полировки не осталось и следа.

— Вы опоздали! — Кнабаух бесцеремонно забрался на переднее сиденье.

— А вы не поздоровались! — радостно ответил Жернавков, будто подловил Мозга на чем-то неприличном. — И почему это вы не спросили, где я нахожусь, когда назначали время?

— Ну хватит, — махнул рукой Кнабаух.

Он был раздражен и взволнован. Руки Мозга нервно теребили нефритовые четки. В тишине салона камни со звоном ударялись друг о друга.

— Паук пропал.

Жернавков медленно повернул голову и посмотрел Кнабауху в глаза. От его взгляда у Мозга на душе стало совсем отвратительно, и его понесло:

— Знаю, о чем вы думаете. Нечего на меня таращиться, простите за крестьянский диалект. Я его не трогал и пока играю с вами в одной команде. Вы — неглупый человек, и если подумаете, поймете. Все было сделано «1ege artis». Надеюсь, вам понятно, что это значит? — Кнабаух секунду подумал и на всякий случай все же перевел с латыни:

— "Как надо". Ваши врачи работали отлично, нужно отдать им должное. Облажались мои люди. Да, да — мои. И нечего улыбаться! — ему было трудно сдерживать эмоции. — Тут есть один нюанс. На моем пути уже второй раз появляется один и тот же человек. Вот его фотография. — Мозг протянул распечатанный с видео снимок. — Это после него в квартире старухи остались два трупа.

Неожиданный громкий смех заставил Кнабауха вздрогнуть. Владимир Федорович смеялся от души, по щекам текли слезы. Одной рукой он стирал их платком, а в другой держал фото. На глянцевом квадратике снимка стоял полноватый гражданин лет шестидесяти пяти, с мусорным мешком в руках. Он мило улыбался какой-то неопрятной бабке.

— Жили-были старик со старухой... — еле справился со смехом Жернавков. — Страшный человек, ничего не скажешь. Значит, все твои хитроумные замыслы разрушил вот этот монстр? Сочувствую. А главное, твои ребята молодцы. Остались живы. Не то что лохи Бая.

— Пропал Паук, — вдруг холодно повторил Кнабаух. — Ты меня услышал, легавый?

— Услышал. Похоже, хана тебе, Дуремар, — не задумываясь, ответил Жернавков и снова посмотрел прямо в глаза.

Мозг передернул плечами и сжал кулаки. Нитка четок лопнула, и несколько тысяч долларов рассыпались по грязному коврику служебной машины. Кнабаух этого даже не заметил. Так они глядели друг на друга еще несколько секунд. Вдруг лицо Кнабауха расплылось в улыбке, и он заговорил спокойно и твердо:

— Позвольте, Владимир Федорович, я вам кое-что растолкую. Если Паука вылечат и объяснят, что с ним было, начнется война. Он примется убивать всех, о ком только подумает. Конечно, это будут и мои люди тоже...

Жернавков послушно кивнул, с удовольствием соглашаясь и предлагая продолжать.

— ...Так вот, при Вашей нелюбви к романтикам с большой дороги, думаю, Вы не пожелаете вмешиваться. Чтобы подпортить Вам удовольствие, обещаю: первыми, о ком он подумает, будет весь персонал больницы, где он лежал. Операционная заработает бесперебойно, — Кнабаух, не отрываясь, смотрел в лицо опера. — Это сделал ТЫ?!

— Нет.

— Тогда кто? Пенсионер?! — выкрикнул Мозг. — Мы его проверили. Профессор. Хирург. В биографии чисто, как это у вас умеют. Так все-таки — ты?

— Я же сказал — нет. Чего ты хочешь?

— Вот это другой разговор. Паука я найду. А ты, чтобы не сидеть без дела, выставь «наружку» за этим профессором. И еще. Поройся в архивах. Он — ваш человек. Я это чувствую. Если сегодня он выйдет из дома, не сочти за труд, позвони мне, — он сделал паузу, широко улыбнулся и отчеканил, — с мобильного телефона. Мне пора. Грубый Вы все-таки человек. Боюсь, трудно Вам будет жить.

Кнабаух выбрался из машины и аккуратно закрыл за собой дверь.

Жернавков остался один. Он сидел и думал, что душить руками таких, как этот Мозг, намного приятнее, чем стрелять в них из пистолета. На худой конец, можно долго бить, но здесь никто не гарантирует, что довел дело до конца. Хотя, конечно, можно сделать контрольный удар ногой в висок... Жернавков улыбнулся. На душе полегчало. Он открыл дверцу и брезгливо вытряхнул в грязь драгоценные боливийские камни четок.

Глава 15

ВСЁ НОРМАЛЬНО. ВСЕ ЖИВЫ

Железные петли входной двери, над которой все в той же загадочной последовательности располагались буквы «Т А. М ПУ. К.», окончательно сдались перед жизнеутверждающим натиском больных людей. Тяжелая металлическая створка еле держалась на нижней петле и угрожающе нависала надо входом. Но страждущие с риском для жизни все же умудрялись прошмыгнуть в сказочный мир белых халатов, заумных фраз и дорогостоящих рекомендаций...

— Что это? — Файнберг остановился, не в силах отвести глаз от готовой вот-вот упасть стокилограммовой двери.

— Мананга говорит, что это -Тампук, — Виктория Борисовна резко дернула на себя провисшую створку, расширяя проход.

— Осторожно! Ради Бога! Что ты делаешь? — он кинулся на помощь, но поскользнулся на ступеньках и с трудом удержался на ногах.

Меховой верх пыжиковой шапки погрузился в лужу, привольно раскинувшуюся метрах в трех от лестницы. Женщина спустилась вниз, подняла с земли головной убор и задумчиво произнесла:

— Где-то я все это уже видела... Ладно, пойдем, рыцарь. — Она еще немного сдвинула в сторону дверь, увеличивая проем. — По инструкции отход обеспечивается заранее.

Файнберг, уже привыкший к оперативной дальновидности подруги, согласно кивнул и шагнул за бесстрашной женщиной внутрь.

В небольшом холле, освещенном экономной сороковаттной лампочкой, над небольшим квадратным окошком, красовалась надпись «РегистраДура». И чуть ниже — «Обр. в 10 каб.». Виктория Борисовна подошла вплотную к проему и громко произнесла:

— Прошу прощения...

Не получив никакого ответа из окна, она просунула туда голову и позвала еще раз:

— Есть тут кто-нибудь?

— Это у тебя дома — «кто-нибудь», а здесь — медицинская сестра высшей категории! Чего орешь? — донеслось откуда-то из-за полок с амбулаторными картами. Вслед за голосом возникло лицо, покрытое толстым слоем косметики. Безвкусные золотые серьги оттягивали уши до самых плеч.

— Неплохо сказано. Знаете, милочка, последнее время мне крупно везет на юмористов. Мой друг не даст соврать... Так вот, я не поняла, регистраДура — это вы? Или мне нужно обратиться в десятый «каб.»? — уточнила Виктория Борисовна. — И потом, почему вы обращаетесь ко мне на «ты»? По-моему, приличные люди должны обращаться к незнакомым на «Вы».

Вслед за покрытым химией лицом из-за полок появилось остальное. Тщедушное тельце на коротких тонких ножках, облаченное в белый халат, быстро перемещалось в тесном пространстве, отведенном ему для работы. Маневрируя между тумбочками, столами и полками, оно приближалось, обильно источая кошмарно-навязчивый запах духов. Складывалось впечатление, будто женщина впопыхах пролила на себя целый флакон. Она подступила вплотную к окошку и отработанным движением приблизила лицо. Густой аромат буквально выдавил посетительницу наружу Регистраторша оперлась о стойку руками. Каждый палец был украшен золотыми кольцами с камнями и без.

— Я тебе, старая, ничего не должна. Ты мне в долг не давала. Я за свои семьсот рэ выкать всем не собираюсь. Дохромала со своим старпером до нас — и ладушки. Теперь стой и жди.

— Долго?

— Сколько надо, столько и будешь ждать. Ясно?

Не дожидаясь ответа, медсестра победоносно захлопнула окошко и счастливо помахала перед ним оттопыренным средним пальцем. И вдруг раздался страшный хруст. Фанерная створка дрогнула и брызнула щепками внутрь. Сестра оцепенела от ужаса. Пробив дыру в толстой фанере ей в лицо уставился длинный палец с безупречным маникюром. Женщина моргнула. Палец дважды призывно согнулся и исчез. А дыра осталась.

Медицинская сестра высшей категории дрожащей рукой послушно открыла окно регистратуры. В проеме снова появилось лицо посетительницы.

— Ты меня уже боишься? — страшно улыбаясь, спросила она.

— Ногти у ВАС крепкие, — робко ответили из окна.

— Ну вот, совсем другое дело. Ты иди, открой дверь. Разговор есть. А я своего спутника успокою, пока он стрелять не начал. Старпер, нервы ни к черту.

Виктор Робертович пропустил эту милую женскую болтовню. Он спокойно ждал у дверей в длинный коридор, изучая надписи, сделанные на стенах дегенеративной молодежью. Некоторые представлялись относительно нормальными в физиологическом смысле: «Хочу бабу!» или «Отдамся за баян!» Но вот заявление: «Хочу сена!», — казалось довольно странным.

— Витя, можно тебя на минуту? — окликнул его знакомый голос. — Мне надо заглянуть в регистратуру, уточнить кое-что. Подождешь?

Но профессор взмахнул руками и с жаром заговорил:

— Витя, я хирург, врач, как-никак! Здесь я на своей территории.

— Опять — дежа вю. — Виктория Борисовна закатила глаза. — Что сегодня такое? Ты уже как-то был на своей территории. Я помню, что из этого получилось.

— Ты не поняла. Мне достаточно поговорить с заведующим, и вся информация у нас в кармане, — он с мольбой посмотрел на руководителя операции.

Хана согласилась на удивление быстро.

— Иди добудь языка. Только не оставляй свидетелей! — Профессор с ужасом уставился на собеседницу

— Шучу, шучу. — Дверь регистратуры щелкнула замками. — Встречаемся на выходе через двадцать минут.

Как опытные шпионы они сверили часы. Виктория Борисовна посмотрела вслед напарнику.

По загаженному помещению, широко расправив плечи и гордо подняв голову, уверенной походкой шел ПРОФЕССОР!

Старпером и не пахло.

Хана удовлетворенно кивнула и скрылась за дверью регистратуры...

* * *

С момента посещения травмпункта Потрошиловым ничего не изменилось. По кабинету заведующего гулял ветер. Услышав стук в дверь, Андрей Васильевич Пряный неохотно убрал в стол «Собачье сердце».

— Прошу, прошу

Файнберг уверенно зашел в кабинет, с удивлением отмечая наличие плохой мебели, отсутствие каких бы то ни было признаков ремонта и жуткий холод.

— Профессор Файнберг, Виктор Робертович. — Он подал руку для приветствия. В другой протянул визитку с золотым тиснением.

Заведующий внимательно изучил бумажку, затем взглянул на посетителя и несколько виновато, но с достоинством произнес:

— Вам бы, профессор, лучше полечиться где-нибудь в другом месте. Наше искусство рассчитано, так сказать, на массового читателя.

— Ценю вашу откровенность, коллега, но врачебную помощь я еще в силах оказать себе сам, — Файнберг присел на край стула.

Из груди Пряного непроизвольно вырвался вздох облегчения.

— В таком случае, чем могу?..

Тем временем Виктория Борисовна закрыла за собой дверь регистратуры, повернула ключ на два оборота и пристально посмотрела в глаза медсестре.

— Помнишь меня?

— Нет, — проскулила женщина-регистратор.

— Давай знакомиться. Ханина Виктория Борисовна, — она протянула руку.

Услышав знакомое имя, сестра округлила глаза.

— Никифорова Анна Олеговна, — обреченно отозвались в ответ. Тонкая кисть легла в холеную длань Ханы.

— Ч-ч-ч-ч, — послышался неизвестно откуда шепоток.

Дамские пальцы все сильнее сжимали окольцованную руку. Золотые украшения постепенно впивались в кожу. Будто подчиняясь гипнотизирующим звукам, Никифорова тихонько завыла, стараясь не привлекать внимания. Боль усиливалась.

— Когда обо мне спрашивали? — с трудом преодолевая отвращение от резкого запаха, Виктория Борисовна приблизила лицо вплотную.

Боль становилась нестерпимой, но кричать все равно было страшно. Легкое изменение положения кисти заставило медсестру неуклюже усесться на стул.

— Два дня назад, — послышалось сквозь вой. — Двое... в кашемировых пальто из «Пактора»... каждое — по две триста зелеными-и-и...

— Молодец! — Виктория Борисовна несколько ослабила хватку.

На лице Анны Олеговны отразилось почти рабская благодарность.

— Сколько взяла?

— Пятьдесят долларов.

— Нормально, хотя можно было и поторговаться. Так кто работал в тот день, когда я приходила? Полистай-ка свои бумажки, — Хана совсем отпустила руку, и Никифорова полезла за журналами.

— Доктор Рыжов Игорь Николаевич и сестра.

— Они сегодня здесь?

— Рыжова нету точно. А медсестра здесь.

— Иди позови ее. Ты баба умная, лишнего не сделаешь, правда? — Виктория Борисовна посмотрела так, что собеседнице сразу захотелось в туалет.

— Давай, иди, пописай, и сестру вашу — ко мне. Я пока зарегистрирую кого-нибудь вместо тебя.

Через пять минут Анна Олеговна постучалась в свой кабинет. Страшная посетительница была на месте, наглядно подтверждая, что это был не кошмар. Никифорова подтолкнула девушку, с удовольствием бросив в след:

— Это к тебе.

По всему было видно, что коллеги недолюбливали друг друга.

— Не буду вам мешать, — быстро выпалила регистраторша и прикрыла дверь.

Медсестра стояла в дверях и с интересом разглядывала посетительницу. Девушка была молода, красива и неглупа.

— Я вас где-то уже видела, — утвердительно произнесла она.

— С негром, две недели назад, — Хана внимательно посмотрела на выражение приятного лица, но не обнаружила ничего подозрительного.

— Точно, точно! — девушка обрадованно всплеснула руками. — Ну, как он? Хороший парень, только терпит плохо. Знаете, я почему-то вспоминаю его иногда. И потом, его Рыжов лечил... Я старалась сделать гипс полегче, но у нас... сами знаете.

Виктория Борисовна посадила девушку напротив и внимательно посмотрела в глаза.

— Не знаешь, мой парень ничего здесь не оставил?

— Он что-то потерял?...

Через десять минут Виктория Борисовна вышла из регистратуры, резко открыв дверь. Никифорова вкатилась в помещение, чуть не сбив высокую стопку с документами.

— Если девочка мне на тебя пожалуется, я сделаю так, что у тебя во рту вырастут волосы. И мне придется выдирать их по одному. Помни. Я за тобой наблюдаю. — Она вышла, но через секунду вернулась и добавила:

— Старость надо уважать.

Файнберг замерз еще в кабинете заведующего. Он уже десять минут стоял, как договаривались, на улице, переминаясь с ноги на ногу. Когда Виктория Борисовна появилась, он был почти счастлив. Виктор Робертович добыл адрес врача, принимавшего Манангу, и теперь чрезвычайно гордился собой. Вскинув голову, он сообщил об этом подруге и замер в ожиданий проявлений восхищения его оперативными навыками.

— Молодец, — суховато, по его мнению, похвалила Хана и продолжила:

— Медсестра фетиш не брала. Остается доктор, но он помешался на чародействе, и болезнь, судя по всему, прогрессирует.

«Лохи» нашли меня через местную регистраторшу за пятьдесят баксов. Так дешево меня еще не продавали! Видимо, возраст... — она жестом прервала не успевший начаться поток комплиментов.

Файнберг и не предполагал, что в регистратуре можно узнать так много интересного.

— На сегодня, пожалуй, все. Поехали по домам. Мне нужна ванна. Я опять руки испачкала.

Файнберг поднял брови.

— Все нормально. Все живы, — хохотнула Хана. — Поехали, Витя, домой.

Глава 16

«ЯВИСЬ ЧЕЛОВЕЦЕ ТВОРЯХИ МЯ ПРЕПОН!»

Очередную неудачу Альберт Степанович Потрошилов воспринял со стоическим недоумением. Неуловимый наркотик отсутствовал во всех шестнадцати пробах из травмпункта. Телеведущая на экране его мечты, вместо сообщения о героическом сотруднике, презрительно улыбнулась и зачитала по бумажке:

— Продолжаются поиски крупной партии героина из Африки, — потом подняла голову и сказала, глядя на Алика в упор, — потому что башкой надо думать!!!

Потрошилов тряхнул головой. Тесный, заваленный бумагами кабинет к полету мысли не располагал. В душе опера родилось чувство тоскливо-безнадежного бешенства. Он рывком выхватил из ящика стола заветный томик Конан Дойла. На двадцать восьмой странице «Собаки Баскервилей» ему полегчало. На смену отхлынувшим эмоциям вернулась способность к дедукции. И решение тут же нашлось. Раз в травмпункте наркотика нет — значит, унес его дежурный доктор!

Алик аккуратно положил книгу на место и с благодарностью провел ладонью по обложке. Он посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось сорок минут. Нужно было торопиться...

* * *

Дежурный следователь встретил Алика у подъезда с ордером на обыск. Сопровождал Потрошилова рядовой милиции Сулейманов, отдаленно напоминающий Чингисхана без лошади. Образовавшаяся бригада поднялась на третий этаж. За обшарпанной дверью слышалось ритмичное позвякивание, чередующееся с негромкими глухими ударами.

Игорь Николаевич Рыжов потряхивал бубном, купленным в «Детском мире», и пытался камлать в соответствии с девятой главой книги «Шаманство — путь к духам». На его груди болталась резная фигурка человека с огромным фаллосом. Оберег, хотя и подвергшийся необходимому ритуалу, пока не помогал. Оказалось неважно.

Потусторонний мир оставался глух, уворачиваясь от общения с чародеем. Мысли Рыжова путались в поисках причины. Прижав фигурку к сердцу, он взмолился, пытаясь изъясняться на старославянском:

— Явись человеце творяхи мя препон!

В полной тишине вдруг стали слышны тяжелые шаги. В безотчетном страхе Игорь Николаевич медленно повернул голову в сторону прихожей. Как бы в ответ на его мольбу звонок залился непрерывной трелью взбесившегося соловья. Отбросив бубен, снова ставший безобидной детской игрушкой, Рыжов подкрался к двери. Повинуясь какому-то импульсу извне, рука сама повернула в замке ключ. На пороге стояли они. Чародей узнал их сразу. От напряжения на лбу Рыжова выступил пот, давление подскочило, и поврежденная сетчатка тут же выдала соответствующее изображение. Аура у гостей была абсолютно черной! Настолько, что даже потолок лестничной клетки терялся в беспорядочных чернильных кляксах. В ушах зашумело, перестали слушаться руки. Последнее лицо, вынырнувшее из сгущающейся тьмы, гневно сверкнуло раскосыми азиатскими глазами. «Черный лама!» — пронеслось в мозгу, и Рыжов напрочь отключился от реальности. Они что-то говорили, усадив доктора на диван, что-то искали по квартире, заглядывая во все углы, но слова в затуманенное сознание не проникали...

Утомленный длинным рабочим днем следователь особого энтузиазма не проявлял. Милицейский капитан действовал уверенно, являя собой разительный контраст с подозреваемым. Подумав про энергичного мента: «Хваткий — сам справится», — следователь устроился в уголке и принялся добросовестно выполнять установку начальства: «Ну... это... посмотришь там с капитаном, чтобы... одним словом — понимаешь!» От усердия он даже немного вздремнул в ходе обыска. Но протокол и прочие бумаги заполнил подробно. По большей части — со слов Потрошилова.

Алик постарался на славу. Все, что хотя бы отдаленно напоминало белый порошок, оказалось изъято. В обширный список вошли: пачка «Тайда», питьевая сода, соль, сахар, мука. И, по неизвестной причине, банка майонеза «Провансаль».

Понятые оказались людьми покладистыми. Они положили с прибором на оперативно-следственные мероприятия, чуждые им до глубины души. Закончив обыск, Алик обнаружил их на кухне за распитием трофейного рыжовского кагора. На высказанное Потрошиловым возмущение один из красноносых гегемонов виновато пробормотал:

— Так ить, начальник, пропадет продукт. Ты ж его, небось, засадишь?

— Временно задержу, — сурово поправил Альберт Степанович, — до выяснения обстоятельств.

— Во, видишь! — обрадовались мужики и допили кагор из горла.

Простучав напоследок стены, дабы не пропустить тайника, Потрошилов подошел к дивану. Игорь Николаевич восседал как истукан, прижав к груди руки. Понимая тщетность усилий, он все равно пытался спрятать оберег от людей с черной аурой. Алик пристально уставился в бледное отрешенное лицо.

— Негр раскололся! Мы все знаем!

Взгляд он перенял у мамы. Под таким рентгеновским взором даже сам Потрошилов-старший открывал Валентине Петровне все секреты. Вплоть до тех, которых не знал. Испытанное средство подействовало безотказно. По лицу преступного травматолога рябью пробежали отголоски внутренней бури. «Боится», — подумал Алик и решил дожать «клиента» по горячим следам:

— Где то, что вы забрали у негра?! — повысил он голос.

«Бесполезно», — подумал Рыжов и безвольно уронил руки, открывая оберег. Игорь Николаевич никак не рассчитывал на такой эффект. Как будто в недоброе очкастое лицо плеснули стакан святой воды. Злость и разочарование отшатнувшегося человека ярким огнем полыхнули на щеках. «Действует!» — обрадовался чародей. Часть фигурки вылезла в щель между пуговицами рубахи. Сам человечек остался невидим. Зато огромный фаллос, натуралистично вырезанный древними мастерами, оказался направлен в сторону Алика.

«Издевается!» — решил Потрошилов и раздраженно крикнул:

— Сулейманов, грузи все в машину! Этого, — он кивнул в сторону наглеца, тоже.

* * *

Перед тем как повесить брюки, Георгий Викентьевич аккуратно обтер спинку стула. Стажировка Людочки подходила к концу. Завершался и краткий служебный роман. Окончательное слияние родственных душ в единое целое разгоряченных тел наступало под негромкую мелодию из прогноза погоды. Практикантка, соблазнительно изогнувшись на казенном диванчике, призывно улыбнулась.

На всякий случай начальник лаборатории бросил взгляд на дверь. Та была заперта. Перед тем как нырнуть в сладострастные объятия юной коллеги, он налил себе стопку коньяка из наполовину опорожненной бутылки.

— В Приморском крае ожидаются обильные снегопады... — прозвучал душевный голос диктора.

Их губы соприкоснулись, упругая девичья грудь вынырнула из тесного плена бюстгальтера. Темный сосок ткнулся начлабу куда-то в область сердца. Георгий Викентьевич вздрогнул, будто пронзенный стрелой.

— ...Но к концу недели снова засияет солнце... — успокоил ведущий.

Людочка томно провела языком по губам и нежно коснулась уха руководителя стажировки. Крупное мужское тело покрылось мурашками, особенно в районе плеч и бедер.

— ...Вместе с тем температура воздуха понизится до минус двадцати четырех — двадцати шести градусов... — опечалили жителей многострадального Приморья.

Отвечая на ласку, он, почти не касаясь кожи, провел ладонью по внутренней поверхности бедра девушки. Пальцы скользнули под кружевной край трусиков и на мгновение замерли.

— ...Весь север Дальнего Востока будет находиться в области высокого давления... — честно предупредили из динамиков.

Нежные наманикюренные пальчики крепко обхватили очаг наивысшего напряжения партнера и, не разжимаясь, двинулись вверх — вниз.

— ...Циклон обрушится на южную часть Восточной Сибири... — хорошо поставленный голос под плавную музыку призывал к осторожности,

Трусики диковинной ажурной бабочкой перепорхнули на стул. Из одежды на двоих осталась только пара черных носков начлаба, предусмотрительно не снятых на случай экстренной эвакуации. Он вошел в нее медленно и нежно, как пишут в «дамских» романах. Вести о снежных бурях в Республике Коми остались неуслышанными из-за протяжного глухого стона. Грубо нарушая ритм мелодии и внутреннюю структуру узенького диванчика, переплетение тел билось черноморским штормом.

— ...В Санкт-Петербурге — мокрый снег, временами возможен дождь. Столбик термометра будет падать... — радостно забубнил диктор погромче.

С негромким хлюпающим звуком единение нехотя распалось на составляющие. В блаженной истоме Людочка, не открывая глаз, улыбнулась. Начальник лаборатории непонимающе огляделся, возвращаясь из заоблачных высей наслаждения. Он нежно прижался к горячей, полыхающей румянцем щеке.

— ...Прогноз погоды подошел к концу. Всего вам доброго, — прозвучало под финальные аккорды, переходящие в ритмичную дробь барабанов.

Через несколько секунд до Георгия Викентьевича дошло, что стучат не в приемнике, а в дверь.

— Тревога! — взмыл он к стулу, еще в полете хватая халат.

Опыт есть опыт. Именно оставленные на ногах носки подарили драгоценные мгновения, отделяющие объективную задержку от неприличного затягивания.

Распахнув дверь, озабоченный научными изысканиями ответственный сотрудник обреченно застонал. Перед ним стоял Потрошилов. Рядом с капитаном горкой возвышались пакетики, пакеты и пакетищи.

Очередное пополнение загруженного стеллажа, посвященного оперативной работе Альберта Степановича, было воспринято стоически. Храня Олимпийское спокойствие, Георгий Викентьевич изучил сопроводительные документы, светски порадовался отсутствию в образцах гипса или цемента и на прощание помахал рукой:

— Непременно в срочном порядке! К вечеру будет готово! — дверь хлопнула громче, чем обычно.

Людочка вышла из соседней комнаты при полном параде. Даже реснички были свежеподкрашены, придавая блестящим распахнутым глазкам выражение абсолютной невинности.

— Что здесь? — она с любопытством ткнула пальцем в направлении ряда новых образцов.

— Героин, — серьезно ответил опытный эксперт. — Чайку, Людочка? Присоединяйтесь!

На глазах изумленной зрительницы щепотка из пакета номер три осыпала нарезанный огурец, а две ложки из номера шестого были размешаны в чае. Недоверчиво покачивая головой, девушка смотрела, как, хрумкнув огурчиком, начальник лаборатории отхлебнул изрядный глоток «Липтона», смешанного с вещдоками.

— Вот так, голубушка, — по-профессорски закряхтел Георгий Викентьевич, реактивов не хвастает. Приходится по старинке — испытывать на себе. Как Пастеру...

Начав для раскрытия глубины образа покашливать, он все больше клонил голову вниз. Руки обессилено скользнули со стола и смяли халат, в последнем усилии сжавшись на груди. Кашель перешел в хрип, и начлаб, падая, склонился набок. Людочка в панике метнулась к нему. В последний момент она успела смягчить падение, подтолкнув жертву эксперимента к дивану. Сноровисто переместив руководителя в горизонталь, девушка наклонилась над бездыханным телом. Робко, двумя пальцами она раздвинула сомкнутые веки. Неожиданно руки Георгия Викентьевича сомкнулись у нее на талии. Его лицо из посмертной маски превратилось в лукаво улыбающуюся физиономию:

— Не дождетесь! Опять повезло!

С хохотом они чуть не опрокинули диван. Тихонько повизгивая с притворным возмущением, Людочка попыталась что-то сказать, но поцелуй пресек попытку на корню. Спустя несколько секунд раздался тихий стон.

— ...Предлагаем вашему вниманию обзор текущих событий... — под бодрый маршевый аккорд сказало радио.

Вечером Алик дозвонился в лабораторию. Нежный девичий голос, бодро перекрикивая новости спорта, огорчил его отрицательным результатом.

Глава 17

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГЕМОРРОЙ!

Голоса возле кровати стихли, но Паук не спешил открывать глаза. В ушах звенело, но проклятая слабость, донимавшая его последний месяц, немного отступила. Почему он до сих пор жив, было не ясно. Как он оказался в одной палате с негром, на поиски которого были посланы Бай и Мозг, тоже оставалось загадкой. Осмысление стольких непонятных явлений заняло больше часа. Попутно вспомнилось, что теперь в нем течет африканская кровь. Паук решил взглянуть на своего «братана» и приоткрыл веки. Кровник спал, блаженно распустив по подушке пухлые губы. Паук удивленно вздрогнул. Надежда, что он ошибся и парень окажется просто похож на того, из аэропорта, растаяла как дым.

— Прости, браток, — прошептал он, напрягая волю.

Извиняться было непривычно. Но в целом — терпимо. От такого морального и физического усилия закружилась голова. Его предупреждали, что конец близок. И вот теперь, похоже, время пришло. По всей видимости, операция оказалась безуспешной. В очередной раз его — самого Паука! — «опустили всей шоблой»! Да еще и с помощью разных железок и ватных тампонов! А потом, куражась, разрезали и зашили. О таких делах он слышал не раз.

При мысли о смерти рассудок взбунтовался. Сначала перед глазами промелькнули ненавистные рожи преемников. Подумалось, что теперь они смогут без борьбы поделить власть. Просто потому, что не будет повода сцепиться за «общак». Банковский код Паук помнил наизусть и называть его никому не собирался. При мысли о деньгах вдруг с обидой подумалось, что, располагая такими средствами и возможностями, он, «вор в законе», обязан был жить «по понятиям». А ведь жизнь менялась, проносясь мимо нарядным перроном, мельком увиденным из «столыпинского» вагона. Но Паук, отвергая новое время, по-прежнему вел аскетический образ жизни, презирая роскошь, отказываясь от шикарных тачек, домов и женщин. При воспоминании о слабом поле в паху что-то шевельнулось. Память насмешливо подсунула картинку из прошлого — обнаженная грудастая блондинка в черных чулках медленно кружилась в танце... Ну были, конечно, моменты. Вот только мало, до обидного мало.

Шевеление в паху настырно продолжалось и в конце концов переросло в давно забытую упругость. «Вот она — черная кровь! Как зараза!» Паук снова посмотрел на негра. Даже во сне тот улыбался и жизнерадостно причмокивал. «Вот уж этот точно пялил всех подряд. У них в Африке с этим просто», — с неожиданной завистью подумал Паук.

Однако зависть, вопреки обыкновению, в злобу не переросла. Наоборот, на память пришло, как улыбался негр, отдавая свою кровь. Перед глазами все затуманилось и поплыло. «Отхожу», — отрешенно подумал Паук, вяло пытаясь побороть головокружение. Изображение окружающих предметов совсем расплылось, и он моргнул. По щекам побежало что-то теплое, и зрение вернулось. Оказалось, пахан одной из крупнейших группировок города пустил банальную слезу благодарности...

Дверь палаты открылась. В проеме стояла девушка в васильковом халатике с белой отделкой.

— Есть будете? — спросила она, с любопытством рассматривая необычных пациентов.

— Тики-так, — сказал Паук. «Может, последний раз», — подумалось ему.

— Как уаше доровье? — вежливо спросил Мананга, мгновенно проснувшись от женского голоса.

— Отлично, а ваше? — улыбнулась сестра.

Нигериец немного подумал, прислушиваясь к себе. Рана на животе болела, нога под гипсом чесалась. А еще хотелось есть и спать.

— Отлично доровье! — бодро резюмировал он, как настоящий мужчина предпочитая не жаловаться попусту.

«Еще бы...» — меланхолично подумал его сосед по палате.

— Ну тогда — кушать подано! — девушка вкатила в палату два накрытых салфетками столика. Не выдержав взгляда чернокожего молодого человека, приобретающего почти рентгеновский характер, она поспешно эвакуировалась из люкса.

Паук потянулся к еде — и сморщился от боли. Характер ощущений как-то изменился, но место, где жила боль, оставалось прежним. Он скорбно вздохнул. Последние месяцы диеты без соли и сахара, а заодно и без белков-жиров-углеводов, напрочь отучили его от вкусной, то есть нездоровой пищи. Но запахи от столика рядом с кроватью будили аппетит. Салфетка медленно сползла, открывая принесенный ужин. Паук нерешительно потянулся к ближайшей тарелке, мысленно плюнув на все запреты, бессмысленные накануне смерти.

Непослушные пальцы захватили свернутый в трубочку блинчик, рот заранее открылся в предвкушении. Но предательски дрожащая рука не позволила в полной мере насладиться мастерством повара. Блинчик, совершив касательное движение по губам, разорвался. Красные бусины икринок запрыгали по подбородку, груди и пододеяльнику, разбегаясь в разные стороны. На губе в масляном следе осталась одна, словно капля крови. Паук слизнул ее и потянулся к стакану с соком. Рука тряслась, как отбойный молоток стахановца. Сделав попытку поднести стакан хотя бы к кровати, пахан щедро оросил простыню и кое-как поставил его обратно. Сжав зубы до скрежета, он обессиленно откинулся на подушку и закрыл глаза. Злость на собственную беспомощность и апатия исторгли из глубины души тоскливый полустон-полувой. В палате воцарилась тишина. Потом раздался скрип соседней койки.

«Этот-то хавает в три горла», — подумал Паук, пытаясь почерпнуть силы из живительного источника ненависти. Он представил себе, как белоснежные зубы перекусывают пополам хрустящую трубочку блина и давят солоноватые красные икринки с пряным прозрачным содержимым. Рот его наполнился слюной, а сердце — желчью... В полной тишине послышался приближающийся стук вперемежку с мягкими шлепками. О происхождении звуков Паук задуматься не успел.

— Уи нуждайт у обилном питиэ! — Мананга выдал фразу из разговорника суровым голосом и тут же улыбнулся, гордясь памятью.

Пахан почувствовал, как его бережно приподняли на подушках. Возле губ замаячил прохладный край стакана, пронзительно пахнущий апельсином. «Африка!» — подумал он язвительно, открывая глаза. Ароматный кисловатый напиток сначала небольшими ручейками, а затем и полновесными глотками полился в пересохшее горло. Неожиданно для самого себя Паук улыбнулся в ответ негру и сказал, прищурившись:

— В кайф!

— У кайф! — эхом повторил Мананга. В переводе слово не нуждалось.

Студенту-медику кормление пациента труда не составило. А вот пахан принимал помощь трудно. По понятиям, это было почти «западло». Кусок не лез в горло, пока он не сказал себе, что негр — его кровный брат, то есть частица его самого.

После блинчиков с икрой пришел черед мяса по-французски под грибным соусом. Свинина источала аромат лука и специй. Тихо похрустывала румяная сырная корочка. Паук жевал медленно, со вкусом. По подбородку тек мясной сок. Мананга аккуратно промокал его салфеткой. С непривычки пахан жевал, не разбираясь во вкусовых ощущениях, но потом вдруг «пробило». Круассаны со взбитыми сливками и ломтиками ананаса он уже смаковал. На кофе веки пахана смежились, и Владимир Сергеевич Теньков уснул как белый человек. С торчащей изо рта долькой лимона. Мананга улыбнулся чему-то своему, отер испарину с морщинистого лба странного разрисованного соседа и положил лимон обратно в кофе.

* * *

В отсутствие профессора Файнберга присматривать за его пациентами выпало дежурному хирургу Леониду Михайловичу Бахуру. Обоим требовалась всего-навсего перевязка, никаких сложностей. В какой-нибудь истребительной больнице имени святого Фомы и блаженно-присного Еремы процедура заняла бы минут пять. Однако Леонид Михайлович подобной профанации искусства не признавал. А потому решил начать с изучения историй болезни. Но тут вышла неувязка — их просто не было.

Вторая странность обнаружилась среди сложенных стопкой анализов. Леонид Михайлович долго перебирал бумажные бланки, впадая в недоумение. От перекладывания бумажек с места на место суть не менялась. Все сводилось к однозначному и диковатому выводу:

— Убийство?.. — неопределенно пожав плечами, он сложил бланки в папку и отправился в палату, разумно рассудив не доверять бумажкам.

В тринадцатом люксе царил покой. После завтрака, протекавшего примерно по сценарию вчерашнего ужина, Паук дремал, удивляясь самому факту продолжения жизни. Его кормилец с нескрываемым наслаждением чесал длинной линейкой ногу, невыносимо зудящую под гипсом. Дверь палаты открылась, и вальяжно вошедший доктор произнес хорошо поставленным голосом:

— Доброе утро, господа.

С одной койки ему ответил улыбающийся приветливый чернокожий:

— Дратуйта.

С другой — пожилой мужчина с пронзительным цепким взглядом маленьких колючих глаз:

— И чё?

На узловатых пальцах синели многочисленные наколки в виде перстней. Дальше, на предплечьях, вокруг кинжалов переплетались змеи, скалили пасть диковинные чудовища, и ручьями текла кровь.

На холеном, гладко выбритом лице человека в халате не дрогнул ни один мускул. Если некоторая необычность пациентов и удивила его, то очень глубоко в душе.

— Меня зовут Леонид Михайлович Бахур. В отсутствие профессора Файнберга я буду, так сказать, вас холить и лелеять, — сказал он, улыбаясь так, будто мечтал об этой встрече с самого рождения.

— Чуток, — мрачно прокомментировал мужчина.

Доктор немного подумал, пытаясь сообразить, что означает странное слово. Это пусть не сразу, но удалось.

— Возможно, наше знакомство действительно долго не продлится. Я не знаю...

— Я чую, — белая рука с татуировками соскользнула с кровати безвольной тряпкой. — Откинусь я скоро.

Никакой информации о сроках ухода из жизни одного из пациентов у Леонида Михайловича не было. Он осторожно начал успокаивать больного:

— Вас необходимо перевязать, чтобы детализировать проявления заболевания...

— Гуляй, лепила. Рак у меня в очке. Начнет скрестись — позову, — мужчина отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен.

Бахур огорчился, но вида не подал. Негр с соседней койки решил разрядить обстановку, всеми порами открытой души ощущая напряжение, повисшее в воздухе после короткого и непонятного разговора:

— Как уаше доровье?

— Мое неплохо, а ваше проверим при осмотре, — стараясь говорить медленно и вежливо, ответил Леонид Михайлович и вышел из люкса.

После ухода врача Владимир Сергеевич Теньков в очередной раз безнадежно прислушался к себе. Все было довольно странно. В положении на боку не ощущалось привычного головокружения, боли почему-то не чувствовалось. И вообще создавалось впечатление, будто болезнь отступила. Однако радости он не испытал. Подорванная психика быстро выдала что-то вроде: «Всем известно, что свеча ярко вспыхивает, прежде чем погаснуть...».

От этой мысли в прооперированном месте появилось жжение, каким-то причудливым образом соединившееся с воспоминанием о Мозге и Бае. «Голый вассер им, а не общак!» — зло подумал Паук. Даже перед смертью он не был склонен к христианскому смирению. Жжение прекратилось так же быстро, как и началось. Паук посчитал это знамением.

«Точно, не отдам!» — решился пахан на последнее в своей жизни нарушение воровских законов. Он повернулся лицом к соседней кровати. Негр тут же озабоченно причмокнул губами, показав на графин с водой:

— Уи нуждайт питиэ!

Глядя на добродушную черную физиономию, Паук снова испытал прилив благодарности. Нечто подобное с ним было только раз в жизни, лет тридцать назад. Когда Мишка-Шплинт прикрыл его от вертухая, схлопотав пулю в живот. Пахан поднялся на подушке. Указательный палец нацелился в грудь спасителя.

— Ты кто? — требовательно сказал Паук, глядя в глаза парня.

Догадавшись по жесту, что от него требуется, тот проговорил:

— Мананга, — и в свою очередь ткнул пальцем, возвращая жест и вопрос:

— Ти кто?

— Я — Паук. Слыхал? — пахан вопросительно дернул подбородком.

В ответ Мананга интернационально пожал плечами.

— Темнота, — сочувственно протянул авторитет, — буду тебя Мишкой кликать. Усек?

— Усьек, Паук! — и Мананга протянул руку для пожатия, искренне и открыто улыбаясь.

На его лице читалось выражение дружелюбия и радости. Пахан немного подумал, и две разноцветные руки соединились между койками, скрепляя начало необычной дружбы.

— На перевязку! — в палату просунула голову медсестра. — Владимир Сергеевич, вы первый.

— Что левак крутить? — спокойно сказал Паук. — Я жопой чую, распахали и заштопали. Дай коньки двинуть в покое. Рак и есть рак.

Но отвертеться от перевязки не удалось.

— Но-но-но! — сказала сестра строго, как капризному ребенку. — Сейчас доктор взглянет, может, не так все и плохо.

— Уи поправитес, — уверенно подтвердил Мананга.

— Эх, Мишка... — вздохнул Паук.

Ему опять вспомнился Шплинт, давно забытый за чередой лет и событий. Видно, пора было на свиданку к старому корешу. Сил возражать не было, и он прикрыл глаза.

В перевязочной безвольное, как-то сразу обмякшее тело поместили на гинекологический «вертолет». Леонид Михайлович начал работать. Шипела перекись, звякали инструменты, хирург, словно фокусник, ловко менял зажимы. Периодически сестра тихим шепотом читала богатую лагерную летопись, щедро украшавшую тело пациента... Потом все закончилось.

Бахур немного постоял, стирая кровь с перчаток спиртовым шариком. Вид его был задумчив и даже где-то недоверчив.

— Скажите, друг мой, Владимир Сергеевич, где вам диагностировали, как вы выражаетесь, рак?

«Таких друзей — за елду и в музей», — неприязненно подумал Паук, испытывая неловкость от собственной позы и постороннего пристального внимания.

— В больнице, — буркнул он.

— Странно, протянул хирург, небрежно сбрасывая бинты и инструменты в лоток, — и долго вас там пользовали?

— Это кого пользовали? Ты чё базаришь, потрох?..

— Ах, да! Простите великодушно мой неприличный сленг. Я не хотел вас обидеть. Сколько вы там варились? — последнее слово он произнес, с большим трудом вытянув откуда-то из уголков киношно-детективного подсознания.

— Месяца два, — сразу успокоился Паук. — Ты чё прикопался, лепила? Там такие бабки вбуханы — тебе и не снилось. Каждый день по вене что-нибудь ширяли. Корму уколами в дуршлаг превратили. Одних клизм навтыкали, как в ежика! — Паук начал заводиться.

Даже за большие деньги Леонид Михайлович не разрешал на себя кричать.

— Извольте быть вежливы, Владимир Сергеевич! Судя по анализам, друг мой, или как вас там... так вылечить нельзя. Только залечить. Анализ гемограмм показывает...

— Короче, не баклань. Колись, в чем заморочка! — рявкнул Паук.

— У вас, голубчик, обычный геморрой! — решив не обращать внимания на хамские выкрики, ответил Леонид Михайлович. — Причем мастерски излеченный профессором Файнбергом. — Он снова стал спокоен и вальяжен, втолковывая прописные истины матерому авторитету, как нашкодившему мальчишке. — Вам специально вводили препараты, вызывающие кровотечение. Зачем — покажет обследование. Возможно, причина найдется. Не исключаю возможности, что диагноз опухоли вы себе придумали сами...

Бахур еще что-то говорил, важно надувая щеки, но Паук его не слышал. Все неувязки и странности вдруг обрели объяснение. Перед глазами появилось породистое лицо Мозга с постной миной. Вкрадчивый голос елейно сказал: «Все мы не вечны, папа. Такой рак, к сожалению, неизлечим». Он даже не обратил внимания на неосмотрительно брошенное «голубчик».

— Найдется причина, найдется! — тихо и страшно сказал авторитет, осознав со всей ясностью, что откопает ее из-под земли. — А, скорее всего, и искать не надо — сама придет. Точно, рака нет? Отвечаешь за базар?

Он посмотрел в глаза доктору. Уклониться от этого тяжелого пронзительного взгляда было невозможно. За те деньги, которые Леонид Михайлович получал в «Панацее», он не только отвечал за любое свое слово, но и мог это сделать на языке, доступном пониманию клиента:

— В натуре! — донеслось из-под маски.

Вокруг пупка необычного больного была выколота паутина, и сейчас крупные капли пота блестели на ней обильной утренней росой. От нервной дрожи живот колыхался. Казалось, будто паутина шевелится, предвещая появление хозяина, вышедшего на охоту. Медсестра торопливо прикрыла Владимира Сергеевича простыней. Ей почему-то стало не по себе.

Оказавшись в палате, Теньков недоверчиво полез пальцем под огромный «памперс», прилепленный к ягодицам. Когда Паук добрался до больного места, глаза его округлились. Виноградные гроздья исчезли! Не было ни боли, ни жжения. Он выдернул руку и уставился на нее, как на восьмое чудо света — никаких следов крови! Паук застыл на кровати с идиотской улыбкой. Ему подарили жизнь, казалось, уже безвозвратно потерянную. По большому счету, прожитую напрасно, без друзей и подруг.

Вернувшийся с перевязки Мананга застал его в состоянии отрешенного блаженства.

— Как уаше доровье? — в очередной раз прозвучавший вопрос впервые получил искренний и жизнерадостный ответ.

— Ништяк! — Паук повернул голову набок и залихватски подмигнул. — Сечешь, Мишка?!

Нигериец сек не сильно, поэтому понадобилось минут двадцать оживленной пантомимы и жестикуляции. В конце концов, кровник пахана, бесповоротно ставший честным фраером, сказал без акцента:

— Секу, Паук!

Глава 18

ВСЕХ ОТСЛЕДИМ — И В РАПОРТ!

Профессору не спалось. Пожалуй, за всю свою непростую жизнь Файнберг не испытал столько необычных ощущений, сколько выпало на его долю за последние два дня. Не в силах решить, как ко всему этому относиться, Файнберг попытался прибегнуть к испытанному русскому способу и сам себе сказал: «Пьяный был, что с пьяного возьмешь?» Не успокоило.

Во-первых, фраза никак не оправдывала трупов на квартире соседки. Во-вторых, судя по виду охранников у палаты Мананги, за напарницей еще минимум две черепно-мозговых травмы. В-третьих, похищение человека, пусть даже с оздоровительной целью, не самое лучшее деяние, в смысле уголовной процессуальности.

Профессор засунул голову под подушку. Неизвестно откуда появившееся тягостное чувство вины, свойственное всем интеллигентным людям, на этот раз имело под собой более чем реальную почву. Файнберг сел и зло откинул в сторону одеяло, казавшееся сегодня недостаточно теплым, слишком тяжелым и коротким. Ноги не сразу попали в тапочки, отчего жизнь стала вконец невыносимой. По пути в кухню он споткнулся о мешок с окровавленными вещами соседки. В мозгу сразу мерзко всплыли далеко не самые ободряющие слова — «вещественные доказательства».

Спасительный валокордин медленно, капля за каплей, покидал свой коричневый флакончик, продолжая пытку, словно садист-психотерапевт. Телефонный звонок остановил процесс на пятьдесят четвертой «слезинке».

— Так и знала, что ты не спишь, — бодрый голос словно радовался этому обстоятельству.

— А я, как «на дело» схожу, всегда плохо сплю, — буркнул Файнберг.

— Да? А я — нормально. — Совершенно серьезно ответили в трубке. — Но сейчас еще только половина первого. Для меня — рановато. Я вот что думаю, у меня в квартире тебя не было. В больнице — охранников тоже я «работала». Так что, пока все чисто. Ты — настоящий секретный агент, работающий под прикрытием. Причем под моим.

Файнбергу вдруг стало стыдно. Виктория Борисовна словно читала его мысли. С трубкой в руках он подошел к мойке и выплеснул лекарство.

— Чего молчишь? Але-е-о?

— Даже не знаю, что тебе сказать, — старый хирург был сам себе противен.

Подруга откровенно брала все на себя. И, что самое ужасное, после этих слов ему стало легче.

— Вчера ты тоже не знал, что сказать. Зато потом мы подружились и теперь весело проводим время! — Женщина не позволила затянуться неприятной паузе. — Я, собственно, что позвонила. У тебя остались кое-какие мои «грязные» вещи. Не хочу, чтобы ты думал, будто я — неряха. Если ты не против, мне хотелось бы их забрать.

— Я все сделаю сам, — торжественно произнес Файнберг.

— Нет, — твердо ответила Виктория Борисовна. — А то тебя заподозрят в нелегальной частной практике на дому. А вот старушка, выбрасывающая мусор, не вызовет подозрений. Выставь, пожалуйста, мешок на лестницу. Я заберу.

— "Старушка"... — задумчиво промычал Файнберг и положил трубку.

Он выставил за дверь мешок и вернулся. Квартира, в которой за многие годы стал привычным каждый уголок, внезапно показалась одинокой и неуютной. Виктора Робертовича охватило странное чувство, будто вокруг чего-то не хватает. Как если бы, к примеру, с окон исчезли вдруг шторы. Но причина явно не была внешней. Пустота образовалась внутри.

И произошло это в тот самый момент, когда он, проводив соседку до квартиры, поцеловал ей на прощание руку. А потом дверь за ней тихо закрылась...

Совсем как в молодости, ему вдруг захотелось ждать на лестнице до утра. Пока она не появится вновь. И скажет, к примеру, что, согласно инструкции, не положено засвечивать своим присутствием явку напарника. Тем более мешать ему спать романтическими вздохами.

Неожиданно профессором овладела отчаянная жажда деятельности. Какой там сон! От переполнявших чувств он принялся взад-вперед шагать по квартире. Мысли вихрем кружили в голове. Не в силах оставаться дома в бездействии, когда партнерша, рискуя жизнью, уничтожает кровавые улики, Виктор Робертович начал быстро одеваться. Мысль пришла внезапно. Файнберг настолько опешил от собственной гениальности, что даже руки, за десятки лет привыкшие на полном автоматизме вязать идеальные узлы, растерялись и, не закончив работы, застыли в немом восхищении, растопырив пальцы.

— Я поеду к Рыжову и достану камень! — произнес он, глядя себе под ноги, туда, где находилась ЕЕ квартира.

Когда профессор вышел на лестницу, мешка с одеждой уже не было. Из подъезда он вышел уверенным в себе, готовым к приключениям и почти счастливым.

* * *

Видавшая виды «шестерка» с неприметным номером Ф 911 СБ стояла недалеко от парадной. Трое сидевших в ней мужчин стойко переносили тяготы и лишения томительного ожидания, справляя естественные надобности в специальные пластиковые пакеты импортного производства. В таком составе элитное подразделение Конторы, именуемое в народе «наружкой», работало впервые. Раньше эти люди никогда не встречались и теперь с интересом, но профессионально незаметно присматривались друг к другу.

За рулем сидел старший — Герман Семенович Пименов, крупный человек с мясистым лицом, посередине которого неприлично выступал иссиня-красный нос. Он с неприязнью поглядывал на коллег в зеркало заднего вида и то и дело повторял: «Эт'самое». Нервничал Пименов, пожалуй, больше остальных. Во-первых, Герман Семенович привык работать один. Во-вторых, он прекрасно понимал, что если «вожди» раскрыли его инкогнито — значит, дело из ряда вон выходящее. А он профессионально не любил всего, что выходит из строя и не ходит рядами. В-третьих, судя по ориентировке, клиент был профессионалом высочайшего класса. А значит, в случае провала могли последовать неприятности. Вплоть до перехода на другую работу. В мир иной...

Герман Семенович скосил глаза в поисках взаимопонимания. Но лица соратников не успокоили. На заднем сиденье в это время заканчивался поход в туалет. Константин Стрижак и Игорь Бондаренко мочеиспустились почти одновременно и с любопытством разглядывали на свет содержимое прозрачных пластиковых пакетов.

— Вы, Герман Семенович, меня извините, — Стрижак с интересом продолжал перекатывать желтоватую жидкость, — но отслеживать, как писают свои, неприлично. Правда, Игорек? — он всем корпусом повернулся к соседу.

— Однозначно, — Бондаренко отложил в сторону пакет. — Семь раз засек. Я уж не стал говорить. Может, ему нравится? Так пусть смотрит. Не жалко.

— Не семь, а восемь, Игорек. У вас, Герман Семенович, с ориентацией все в порядке? Кстати, номерок необычный на машину сами подбирали? — На заднем сиденье раздался смех, и молодые люди хлопнули друг друга по ладоням.

— Вы, эт'самое, лучше за подъездом смотрите, шутники. А за пакеты распишитесь в ведомости и сдадите все до одного после работы. Понятно, эт'самое?

«Все секут. Даже меня», — подумал Пименов и успокоился. — «Ребята — явно профи и дело знают. Правда, посмотрел я на них девять раз», — отметил он чисто автоматически.

Было уже около часа ночи, когда дверь парадной неожиданно открылась и оттуда вышла неопрятная старушка с мусорным мешком в руках.

— Работаем, — тихо произнес Пименов.

На заднем сиденье замолчали на полуслове, будто выключили звук. Чуть слышно защелкал фотоаппарат, фиксируя каждое движение женщины. Когда она скрылась за углом дома, старший произнес:

— Стрижак.

Тот кивнул и почти бесшумно покинул машину.

— Это не наш клиент. — Оставшийся один на заднем сиденье Бондаренко положил рядом с собой фотоаппарат. — Только пленку зря тратим.

Невинная на первый взгляд фраза потрясла Германа Семеновича. Он даже отвел взгляд от угла дома и уставился на коллегу. Для профессионала — случай небывалый.

— Эт'самое... — Пименов сделал паузу, подбирая слова помягче. Его явно задели за живое. — На этом свете не наших клиентов не бывает! Понятно? Ходят куда хотят, когда хотят! Что их на улицу тянет? Всех отследим — и в рапорт! Ясно? Куда старуха мусор понесла на ночь глядя? Почему не спит? Что за старуха, которая в приметы не верит? Почему мешок такой большой? Эт'самое... — вопросы закончились так же неожиданно, как и начались. Но, судя по всему, их было намного больше.

Несмотря на изрядный опыт, Бондаренко был поражен. Такого тонкого подхода от этого неповоротливого увальня с неприятным лицом он никак не ожидал. Теперь стало совершенно ясно, почему именно Пименова назначили старшим и почему ему нужно безоговорочно подчиняться. Внезапно осознав свою ничтожность, он, не мигая, уставился на обшарпанный угол пятиэтажки и больше не проронил ни слова. Так они просидели еще минут двадцать. Старушка появилась с другой стороны дома уже без мешка. Чем несколько озадачила наблюдателей. Проходя мимо машины, она внимательно вглядывалась в лица пассажиров. Поэтому сфотографировать ее удалось только со спины, когда та заходила в подъезд.

Вскоре вернулся Стрижак. От былой говорливости не осталось и следа. Он молча залез в машину, пробурчал:

— Дурдом, — и уставился в окно.

— Доложите по форме, эт'самое... — Пименов продолжал, не отрываясь, смотреть на дверь подъезда.

— Да пожалуйста! — Стрижак был явно на взводе. — Завожу зеркало за угол, а в нем лицо этой самой старухи. Я выглянул, а она прямо передо мной... и смотрит! Секунд десять гипнотизировала. Потом как заорет: «Не убивай, сынок! У меня денег нет! Только тряпки грязные! Помогите! Грабят! Милиция!» — ну и так далее. Пришлось ждать на точке.

— У вас, Стрижак, эт'самое, с ориентацией все в порядке? — без тени иронии произнес Пименов. — Зачем к объекту приближались?

— Да этот объект сам ко мне приблизился! — Топтун сорвался на крик. — Может, она чокнутая? Да и вообще, это не наш клиент, — ища поддержки, он посмотрел на соседа, но тот выпучил глаза, покрутил пальцем у виска и отвернулся.

Пименов набрал было в легкие воздух. Потом с какой-то обреченностью выдохнул и смолчал. И в это самое время дверь подъезда распахнулась. Оттуда вышел фигурант.

— Файнберг Виктор Робертович, Шестьдесят семь лет. Профессор... — шепотом воспроизвел ориентировку Бондаренко.

— Это кличка? — нервно поинтересовался Стрижак.

— Квалификация! — припечатал Пименов.

Он шел, напевая под нос какой-то легкомысленный мотивчик. На губах блуждала добродушная улыбка. Незавязанный шнурок на его ботинке болтался из стороны в сторону. Профессионал экстра-класса уверенно двигался прямо к следопытам и близоруко всматривался в темноту салона оперативной «шестерки»...

* * *

Такого поворота событий никто не ожидал. Пименов изо всех сил вцепился в руль и устремил взгляд куда-то вдаль, будто мчался на огромной скорости по переполненной автостраде. Бондаренко мгновенно съехал по сиденью почти на пол и закрыл глаза, прикидываясь спящим. Правда, поза больше походила на положение скоропостижно скончавшегося. Стрижак встретил профессора глупой улыбкой на лице.

— Как хорошо, что я вас обнаружил! — Файнберг почти вплотную подошел к машине и, улыбаясь, посмотрел на водителя. — В это время абсолютно невозможно поймать кого-нибудь в нашем районе.

Пименов продолжал смотреть вдаль. Стрижак на заднем сиденье нервно хихикнул, а Бондаренко сполз еще ниже. Пауза затягивалась.

— Кого-то ловите, эт'самое? — наконец пришел в себя старший.

— Да! Мне совершенно необходимо добраться до проспекта Энтузиастов, а метро, конечно, уже закрыто. Вы меня не подбросите? Нам ведь наверняка по дороге? — Виктор Робертович задорно подмигнул водителю, намекая на возможность неплохо заработать.

— Нет! Нам не по пути! — неожиданно очнулся на заднем сиденье Бондаренко.

— Жаль! — Файнберг еще раз с надеждой посмотрел на водителя. — Снова придется плутать по улицам. Ну, что ж, прошу прощения, что побеспокоил, — он картинно протер рукавом пальто то место, на которое опирался рукой. — Желаю успехов в боевой, так сказать, и политической...

Профессор пошел по двору к арке, ведущей на соседнюю улицу. Неудача с машиной нисколько не испортила настроения, а лишь подхлестнула охотничий азарт. Сделав несколько шагов, он таки наступил на болтающийся из стороны в сторону шнурок. Однако на ногах удержался и принялся его завязывать.

— Вот это да! — Пименов вытер платком лоб. — Просчитал нас на счет раз! Вы поняли? «Хорошо, что я вас обнаружил! Уверен, нам по дороге! Плутать по улицам придется!» Издевается, сволочь! Матерый... Даже отпечатки стер. Думает, на лохов нарвался! Эт'самое. Будем делиться. Вы вдвоем — за ним пехом, только аккуратно. Поняли, с кем имеем дело? А я выеду на дорогу и в случае чего вас подхвачу.

— Где он? — Стрижак наконец перестал улыбаться и окончательно пришел в себя.

Пименов посмотрел в зеркало заднего вида.

— Проверяется. Шнурки завязывает. Обидно, эт'самое. За кого он нас принимает?

— Он вас принимает... — послышалось с заднего сиденья.

— Не надо, умник, сам знаю. Только вот — не проверяется он. Вам, молодым, не понять! Знает он, кто мы такие. Отлично знает. Поэтому и проверяется, как лох. Хочет, чтобы мы за ним пошли. Эт'самое. Знак подает. Высокий класс! На другой объект выводит. У него своя игра. А мы подыграем. Надо ему показаться. Давайте-ка, вперед! Пусть вас увидит. Сыграем по его правилам, эт'самое.

Стрижак и Бондаренко послушно вылезли из машины и двинулись к Файнбергу.

* * *

Виктор Робертович завязал шнурки и оглянулся. К нему приближались двое. Сомнений не было — пассажиров «шестерки» заинтересовало его дорогое пальто. Стараясь сохранять достоинство, Файнберг, несколько ускорив шаг, направился к арке. Преследователи двигались не спеша. Убегать было бессмысленно. Молодым людям на двоих было меньше лет, чем одному Файнбергу. До единственного выхода со двора оставалось еще метров двадцать. И тут «Жигули» тронулись с места. В свете фар фигуры преследователей показались особенно зловещими. В голове профессора монотонный голос диктора «Телевизионной службы безопасности» бесстрастно произнес: «Вчера, около часа ночи, во дворе собственного дома...» — и так далее.

«Как бы она поступила на моем месте?» — подумал Файнберг, продолжая идти в прежнем темпе. — «Поубивала бы, да и все! Значит, придется снимать пальто». Организм предательски сдавал, а подозрительные люди продолжали демонстративно следовать за ним. До арки оставалось шагов десять... «А вдруг она меня сейчас видит?» Восемь... «Какая мерзость! И я должен убегать от этих подонков!» Шесть... «Под аркой совершенно темно, и там они попросят не только пальто». Пять... «Не видит — иначе уже стреляла бы, точно». Три... «Еще немного, и меня уже никто не увидит!» Два... — Файнберг резко остановился и обернулся к преследователям. Голос его подрагивал, отчего стал неприятным и чуть хрипловатым.

— Ну, что ж, молодые люди, придется сыграть по вашим правилам...

Он послушно принялся расстегивать пальто... И вдруг с налетчиками стали происходить довольно странные вещи. Тот, что лежал в машине в позе покойника, внезапно прыгнул в сторону с криком:

— Костик, волына! — и затаился в заснеженных кустах.

Файнберг решил, что бандиты нервничают из-за его нерасторопности. Чтобы не тянуть эту самую волынку, одним движением он резко скинул пальто и на вытянутых руках брезгливо протянул его вперед.

— Под пальто прячет, падла! Уходи, Костик! — донеслось из кустов.

В это время немногословный водитель «Жигулей» высунулся из окна машины и, прибавляя скорость, завопил, что было сил:

— Эт'самое! Ситуация ноль четыре! Раскрылись, уходим!

Затем, перегнувшись через спинку сиденья, он открыл обе двери и подъехал, скрипуче тормозя шиповаными колесами по мокрому асфальту. Словно дрессированный дельфин, из кустов красиво вылетел «покойник» и приземлился на заднее сиденье, почти на лету закрывая ногой дверь.

С другой стороны дороги стоял второй налетчик и снова глупо улыбался Файнбергу. Профессор тоже непроизвольно улыбнулся в ответ, но тут из салона высунулась сильная рука и одним резким движением втянула жизнерадостного разбойника в машину. Очередной визг буксующих колес заставил Виктора Робертовича отскочить в сторону. На огромной скорости «Жигули» пронеслись мимо. Пассажиры лежали на заднем сиденье в неестественных позах. Водитель, вцепившись в руль, управлял автомобилем, сидя на полу. Через минуту все стихло.

Профессор остался стоять, диковато озираясь по сторонам. Мокрый снег пошел с новой силой, почти полностью скрывая за белой пеленой удаляющиеся огоньки габаритных огней. Бандиты явно его испугались. Виктор Робертович в замешательстве попытался хоть как-то объяснить себе произошедшее. Никогда в жизни ему еще не доводилось испугать кого-либо. Старый хирург на всякий случай осмотрел себя. Кроме пятен мокрой грязи, вылетевшей из под колес, ничего особенно страшного обнаружить не удалось.

С каждым часом жизнь становилась все интереснее. Оставалось только надеяться, что «пламенный мотор» в груди со всем этим справится. Файнберг тоскливо пожалел о вылитом в раковину валокордине. Внезапно захотелось домой. А лучше — к ней. И все рассказать... Но, сделав разрез, глупо было бы тут же зашить, не посмотрев, что же там болело внутри? Виктор Робертович глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул и, застегиваясь на ходу, бесстрашно зашагал вслед странным убегающим грабителям.

* * *

Тем временем события стремительно развивались. Судьба, скрипя тормозами «шестерки» с загадочным номером Ф 911 С Б, делала резкий и опасный поворот...

Горечь поражения Герман Семенович Пименов переживал больше всех и крайне болезненно. Как ветеран службы, он был опозорен на глазах подрастающего поколения. Тем более что поколение это подрастало не в обществе слепых, а как раз наоборот. Такая уж у них была работа — все замечать и запоминать надолго. Тщетные попытки скрыть эмоции под непроницаемой маской равнодушия ни к чему не вели. Пименов отлично понимал это, отчего злился еще больше. Коллеги тактично молчали, отдавая должное сдержанности шефа и отчасти признавая свою вину во всем, что произошло. Правда, сейчас они больше пребывали в состоянии немого восхищения. Отчего, собственно, и молчали.

После того как, скрываясь от нападения вооруженного профессионала, машина «вылетела» со двора, Стрижак с Бондаренко испытали почти сыновнюю благодарность к своему спасителю. Каково же было их удивление, когда «Жигули» притормозили, затем, проехав несколько метров задним ходом, вдруг остановились. Пименов, все так же молча, сидел, вцепившись в руль, не сводя глаз с выхода из-под арки дома.

— Эт'самое? — хрипло произнес Бондаренко, забившись в угол машины.

— Да! — снова начиная глупо улыбаться, подтвердил из себя Стрижак.

— Тихо, пацаны, эт'самое. Держались молодцом. Работаем дальше.

Пименов был спокоен и рассудителен, а коллеги — восхищены и подавлены. Примерно такое ощущение болезненного удовольствия, наверное, испытывает мастер спорта по боксу, в первую же секунду боя получив короткий и точный нокаутирующий удар от чемпиона мира. Слабые на этом ломаются, сильные — непременно сами становятся чемпионами. Так профессор Файнберг, сам того не сознавая, стал в каком-то смысле крестным отцом двоих — впоследствии лучших — сотрудников дряхлеющей системы государственной защиты.

Пименов выключил фары и вдруг, опуская голову, произнес:

— Оба, очень медленно, на пол.

Помощники безропотно сползли в грязную лужу, образовавшуюся на ковриках. Старший говорил очень тихо, будто с улицы его могли услышать:

— Он уверен, что мы ушли и запросили смену. Будет искать другую бригаду. Отпасем его, эт'самое, до места сами. Похоже, я не правильно его просчитал, а, ребята?

Герман Семенович, пожалуй, впервые за день оглянулся и хохотнул, посмотрев на испуганные лица оперов. Смех его оказался красивым, а сам он в этот момент странным образом преобразился, напоминая киноактера — любимца женщин.

Фигурант вышел из-под арки, демонстративно оглядываясь. На улице было тихо. По дороге проезжали редкие машины. Медленно, крупными хлопьями падал снег, принося покой и умиротворение. Ветра не было. Несколько минут профессор стоял без движения, словно наблюдал за детской игрой рожденных холодом драгоценных невесомых звездочек.

— Ну и боец, эт'самое, — донеслось из-под руля в замерзающей «шестерке», уже четыре минуты проверяется! — Пименов выставил из-за «торпеды» специальное зеркало и внимательно наблюдал за профессором. — Где таких готовят?

Судя по молчанию сзади, коллегам это было абсолютно не интересно.

В это время объект зябко пожал плечами и подошел к краю дороги, вытянув вперед руку.

— Голосует. Приготовились.

Что нужно делать по этой команде, филеры представляли плохо, но с деловым видом зашевелились. Вдвоем за передними креслами было тесновато. Упираясь в дверцы ногами, они начали «готовиться», отталкивая друг друга. Приготовления постепенно переходили в борьбу за место под солнцем. Знающие люди могут подтвердить, что даже разнополым партнерам, стремящимся максимально сблизиться на заднем сиденье «Жигулей», сделать это довольно трудно. Особенно без соответствующего опыта и навыка. Что уж говорить о небольшом пространстве на полу, в луже грязи... И это для мужчин нормальной ориентации, да еще находящихся при исполнении! Под шумное дыхание соперников междоусобица подходила к заключительной стадии. Стрижак и Бондаренко уперлись друг в друга головами, как маралы в борьбе за сомнительной красоты самку. Упираясь в двери ногами и молча сопя, они пытались отвоевать заветные сантиметры. И тут Стрижак почувствовал ногой что-то мягкое. Решив, что упирается в коврик, он надавил изо всех сил...

Плотный пластиковый пакет импортного производства, наполовину наполненный отечественными отходами жизнедеятельности, сопротивлялся несколько секунд. Затем, не выдержав натиска тренированной ноги «топтуна», он изверг из себя содержимое, как вулкан Везувий. Мощный поток ударил в крышу автомобиля. Угол падения, как известно, равен углу отражения. Желтый пахучий фонтан сначала ливнем, затем летним грибным дождиком то тут, то там некоторое время орошал заднее сиденье. На полу воцарилась гробовая тишина.

— Чей пакет? — с надеждой в голосе спросил Бондаренко.

— Не знаю, — честно ответил Стрижак. Затем подумал и добавил, тоже с надеждой:

—Наверное, мой.

Снова на несколько секунд повисла тишина. Запах резко усиливался.

— Эт'самое, — с наслаждением произнес сухой Пименов, которому досталось лишь несколько капель, — сто процентов, мой пакет, мудаки! — и захохотал.

Герман Семенович смеялся профессионально тихо, но от души. Он смотрел на мокрые лица коллег, вдыхал кошмарно пахнущий воздух салона машины с номером Ф 911 СБ и смеялся. В жизни Пименов еще не бывал в ситуации глупее. Причем на расстоянии пятидесяти метров от фигуранта, пожалуй, самого опасного и непредсказуемого за всю его карьеру...

За это время объект наконец остановил машину. Приняв в себя профессора, потертая красная «копейка» лихо сорвалась с места. Пименов вылез из-под руля и снова посмотрел назад.

— Ну что, обоссались, топтуны? Ладно, эт'самое, сами не расколетесь — никому не скажу. Слово. А ты, Стрижак, за испорченный «взрывпакет» отчитаешься отдельно.

Герман Семенович завел машину и не спеша, аккуратно, как умеют только в «наружке» ФСБ, двинулся вслед за объектом.

Глава 19

НЕ ПУГАЙТЕ ОСОБИСТА

Кнабаух спал. Огромные красные и зеленые круги сливались в голове, образуя замысловатые фигуры, похожие на солнечные протуберанцы. Артур Александрович никогда не видел во сне ничего конкретного. Животных он не любил и даже не помнил об их существовании. Что же касается людей, то, кроме собственной персоны, его никто не интересовал настолько, чтобы присниться. Он пребывал в своем разноцветном мире, и мозг, которому вполне хватало работы днем, отдыхал. Внезапно большое черное пятно будто залило «экран» и странно затрепетало, шевеля щупальцами. Кнабаух открыл глаза.

Трубка сотового телефона жизнерадостно мигала всеми кнопками, наигрывая что-то из классики. На часах было около двух. Сон как рукой сняло. В отличие от примитивных обывателей, азартный по натуре Кнабаух обожал ночные звонки. Особенно момент, когда трубка еще пищит, а ты решаешь: брать или не брать. В эти несколько секунд он был почти счастлив. Кнабаух играл в свою рулетку. Ответив по телефону, придется вновь доказать себе, что ты — умнее всех. А если не отвечать на ночные звонки, то стоит ли жить? Он потянулся к трубке.

— Внимательно слушаю. Кнабаух.

— Через двадцать минут на нашем месте. Это срочно.

Голос Жернавкова он узнал сразу. Что-то неприятное шевельнулось в душе, будто ледяной ветерок забрался под шелковую пижаму. Артур Александрович быстро оделся. В прихожей он почти машинально схватил с туалетного столика флакон с одеколоном и брызнул себе в лицо. Кнабаух улыбнулся, похлопал себя по щекам и тихо произнес:

— Банзай!

Черная «Волга» стояла с работающим мотором и включенными фарами. Артур Александрович стряхнул снег с плеч своего кожаного пальто и уселся на заднее сиденье.

— Рад вас приветствовать, — он посмотрел на затылок водителя.

Жернавков был не в духе.

— Мне плевать, рад ты меня приветствовать или нет. Будь моя воля — сидел бы ты давно под нарами в Крестах.

Похоже, именно этой фразы и не хватало Мозгу, чтобы окончательно проснуться и прийти в себя.

Адреналин встряхнул весь организм. Ненависть выстроила в голове все по полочкам и уходить уже не собиралась.

— Мы — свои люди. Позволите откровенность — за откровенность? Думаю, вы плохо подготовились к работе со мной. Или недостаточно изучили мой психологический портрет. Никто еще не позволял себе разговаривать со мной в таком тоне. Причем, сидя ко мне спиной. А вот я подготовился хорошо, — внезапная пауза длилась буквально секунду, но это была настоящая пауза. — Сейчас двое моих людей с наслаждением насилуют вашу дочь, — Кнабаух посмотрел на часы. — А ваша жена с заклеенным скотчем ртом на это смотрит. Когда все кончится, на нее натравят бультерьеров, и те загрызут ее, но не насмерть. Вы будете лечить свою семью всю оставшуюся жизнь. Если, конечно, я справлюсь с соблазном и не нажму на спусковой крючок пистолета, приставленного к спинке вашего сиденья.

Мозг внимательно следил в зеркало заднего вида, как меняется взгляд собеседника. А там было на что посмотреть. Каменную маску особиста сменила гримаса злобы и ужаса. Жернавков медленно начал поворачиваться.

«Есть! Сломался! — удовлетворенно подумал Кнабаух. — Теперь ему можно доверять около двух недель. Мне этого должно хватить».

Жернавков повернулся и посмотрел на руки Мозга. Тот покрутил ими в воздухе.

— Шучу, — тихо сказал он. — Я просто сказал первое, что пришло в голову. Представляешь, что может быть, если я подумаю? А, боец невидимого фронта?

— Я тебя убью.

— Не будем отвлекаться на всякую ерунду. В чем все-таки цель нашей встречи?

Жернавков молча протянул назад диктофон. Рука заметно дрожала. Мозг нажал кнопку воспроизведения и закрыл глаза. Через небольшие помехи телефонной линии незнакомый голос четко произнес:

— Первый, я четверка. Сообщение от «Глаза». Объект отлично подготовлен. Пытался ликвидировать бригаду. Раскрыл сразу. «Глаз» продолжает вести фигуранта. Приблизиться не могут. Объект на попутной машине доехал до проспекта Энтузиастов, дом тринадцать. Машину проверяем. Жду указаний.

— Что будем делать? — донеслось с переднего сиденья.

Мозг открыл глаза и посмотрел в зеркало. Жернавков тут же обернулся.

— Спасибо за хорошую работу. Убирайте оттуда своих людей. Дальше — я буду думать.

От этих слов особиста передернуло.

Кнабаух выходил из машины победителем. Он аккуратно прикрыл за собой дверцу, затем будто что-то вспомнил, снова открыл и сказал:

— Вы не стесняйтесь, позванивайте, — и опять аккуратно закрыл.

Машина медленно тронулась и покатила по безлюдным улицам, набирая скорость. Владимир Федорович Жернавков спешил домой.

— Если все нормально, снимаю дачу и увожу, — шептал он одними губами.

Постепенно шок от первого потрясения прошел. Глядя прямо перед собой, майор жестко произнес:

— Давай поиграем, умник.

Он ехал и улыбался каким-то собственным мыслям. У Жернавкова появилась цель, а у Кнабауха еще один враг. Пожалуй, самый опасный в его жизни.

Тем временем на заснеженной площади Мозг набирал номер, торопливо нажимая кнопки сотового телефона. Ответили сразу, как и должно было быть.

— Я.

Артур Александрович улыбнулся:

— А это я. Игнат, запиши адрес.

— Я запомню, — Спец всегда так говорил, а Кнабаух всегда повторял. Это было обязательно как пароль.

— Запиши, пожалуйста, Энтузиастов, тринадцать, Файнберг Виктор Робертович. Он там. Он нам мешает. Он опасен. Спроси, куда он дел Паука, если сможешь, и попрощайся...

— Всего доброго, — спокойно произнес Спец и отключился.

Глава 20

ГЕРОИ И ГЕРОИНЫ

По укатанной до ледяной корки дороге неторопливо ехали «Жигули» шестой модели с полностью открытыми окнами, удивляя замерзающих прохожих. В тишине пустынных в этот час улиц сквозь рычание двигателя отчетливо слышались голоса.

— Однозначно — твоя моча, эт'самое, Стрижак. Такая же вонючая и бесполезная, как ты сам.

— Герман Семенович, я, конечно, Вас очень уважаю, но обидные вещи Вы говорите. Полчаса назад вы лично признались в своей причастности. А потом, эт'самое, я в два раза меньше Вас. А залило почти весь салон, извините. И мы, кстати, здесь с Вами не одни.

— Ну, Костя, ты даешь. Это тебе машина сразу не понравилась. А еще партнер, называется...

«Шестерка» продолжала методично целовать лобовым стеклом снежинки, тут же превращающиеся на нем в слезы. Неутомимые «дворники» разбрасывали их по сторонам. Машина плакала. Так ее осквернили впервые.

Ф 911 СБ остановилась неподалеку от припарковавшейся красной «копейки». Снегопад усилился. Уже через минуту машина «наружки» была замаскирована под сугроб с черными бойницами открытых окон. Через них, как из бани, валил подозрительно пахнущий пар. Впрочем, издалека могло показаться, что в салоне курят.

— Профессор вышел из машины, — у одного Пименова был бинокль ночного видения, и он неотрывно следил за клиентом. — Заходит в подъезд. Стрижак!

— Я, — тоскливо отозвался тот, в поисках суши забившись в самый дальний угол машины.

Герман Семенович секунду подумал.

— Нет, эт'самое. Бондаренко, лучше ты. Иди погрейся и отследи адрес.

Оперативник послушно вылез из машины и, играя пьяного, — как фигуру, наиболее подходящую для этого времени и района, — направился к цели. В глубине души он надеялся, что отопление в подъезде не отключено...

Вдруг дверь парадной распахнулась, и на улице вновь появился объект. Близоруко щурясь, он рассматривал какую-то бумажку. Ужас накрыл Бондаренко сразу и целиком. Издав протяжный стон, филер рухнул в ближайший сугроб. Снег мгновенно облепил мокрую одежду, до неузнаваемости изменив его облик.

В машине Ф 911 СБ Герман Семенович Пименов до синяков вдавил в глазницы бинокль ночного видения, а другой нащупал под курткой ручку пистолета. Стрижак энергично начал поиски резервного импортного пакета.

* * *

Виктор Робертович прочесал первый подъезд тринадцатого дома по проспекту Энтузиастов. Номера квартир шли по возрастающей. Вопреки логике — справа налево и сверху вниз. Логова травматолога Рыжова в странном подъезде не нашлось. Файнберг снова вышел на улицу.

— По инструкции, необходима рекогносцировка! — копируя подругу, произнес он, всматриваясь в бумажку с адресом.

Неожиданно странный звук привлек его внимание. Виктор Робертович поднял голову и увидел падающее в сугроб тело. «Инфаркт», — решил Файнберг и поспешил на помощь. Бондаренко, сам того не подозревая, продолжал «косить» под сердечника. Он мычал и судорожно хватался за грудь. Файнберг нагнулся и громко — на случай, если у больного не все в порядке со слухом, — спросил:

— В чем дело?

В это время в нос ему ударил резкий запах, знакомый каждому по общественным туалетам и подъездам.

— Не надо! Не убивайте! Я выполняю приказ! — мычал Бондаренко куда-то в снег.

Виктор Робертович успокоился. Сердце здесь было ни при чем. Опыт подсказывал, что человек скорее всего пьян. Профессор даже улыбнулся и сказал, подыгрывая падшему:

— Продолжайте выполнять приказ! Только сначала погрейтесь в парадной!

— Есть! — ответили из сугроба.

Человек энергично вскочил и на удивление бодро рванул к подъезду.

— Ну, надо же... — изумленно сказал Файнберг вслед удаляющейся заснеженной фигуре.

Через пять минут упорных поисков и сложных математических расчетов он наконец нашел нужную парадную, вошел и плотно прикрыл за собой дверь.

* * *

По улице шли трое. Душа просила праздника, а он все не наступал. Плохая погода разогнала народ по домам. На «дозу» не хватало каких-то двухсот рублей. Вот уже несколько часов молодые люди волками бродили в поисках, но им катастрофически не везло. Все трое знали: еще пара часов, и начнется ломка. Какое-то время можно будет продержаться на «боярышнике», предусмотрительно купленном в аптеке, но праздника не получится. Сознание того, что у кого-то есть деньги, очень раздражало. А ведь они обязательно есть. Только нужно найти — у кого.

Удача, в виде мокрого, пахнущего мочой алкаша, подвалила неожиданно. Не обменявшись ни словом, они решили растянуть удовольствие. Радостно подпрыгивая, как гиены вокруг падали, наркоманы окружили Игоря Бондаренко. Наклоняя головы то в одну, то в другую сторону, они улыбались, молча разглядывая добычу.

— Здорово, урод, — сказал старший из них. — Во вонища! Что, уже обоссался? Доставай бабки, пока я добрый.

После встречи с круто подготовленным кошмаром, наркоманы показались оперативнику милыми и симпатичными зверьками, с которыми было можно поиграть в свое удовольствие.

— Здравствуйте, товарищи ублюдки. Предупреждаю — сегодня не ваш день. Предлагаю отправиться по домам и тихо, спокойно переломаться, как требует природа.

— Ах, ты, сука! — самый мелкий и вертлявый из троицы начал приближаться сзади.

И вдруг спокойный и властный голос тихо произнес:

— Стоять, брызги говенные! — к стае медленно подходил Герман Семенович. — Игорь, иди в машину. Тебе на сегодня хватит. А то я, эт'самое, совсем зад отсидел.

Бондаренко, как обиженный ребенок, опустил голову и безропотно двинулся к «шестерке». Возле машины его ждал Стрижак. Они обнялись, как старые товарищи после долгой разлуки, забыв о запахах и брезгливости.

— Я думал, он тебя завалит.

— Я тоже.

— Я уж было выпрыгивать собирался, да вождь, — он мотнул головой в сторону Пименова, — остановил. Он покруче нашего клиента будет. А? Как думаешь?

— Пожалуй.

Оба посмотрели в сторону старшего.

— Ладно, — Стрижак похлопал друга по плечу, — иди смотри спектакль. Оптика у него сумасшедшая. Только на его место не садись. А я побуду здесь на всякий случай.

Тем временем стая сбилась в кучку. Смена высокого и крепкого «кошелька» на полноватого и неповоротливого пенсионера их развеселила.

— Ты кто? Его дедушка, что ли? — небритый, с синими кругами под глазами парень сделал, шаг вперед. По всей вероятности, он был уверен, что слово «героин» происходит от слова «герой». Поэтому и приблизился на опасное расстояние.

— Твой Игорек нам денег должен. Ты, что ли, за него рассчитаешься?

— Я, — ответил Пименов.

Ударил он головой. Ударил туда, где только что был нос. Наркоман не отлетел на три метра в сторону, как это изображают гомосексуальные режиссеры детективных боевиков. Просто ноги его согнулись в коленях. Он сначала сел, а затем, не прекращая движения, лег. Герман Семенович присел и пощупал пульс на сонной артерии жертвы столкновения. Затем выпрямился с несвойственной для его комплекции быстротой и достал из-под куртки пистолет.

— Было же сказано, сегодня не ваш день. Старших надо слушаться. Забирайте мусор, — он ткнул ногой лежащее под ногами тело, — и бегом, эт'самое. Раз...

Силы, давно потраченные на поднятие и опускание шприцев, не позволили нести поверженного на руках. Наркоманы потащили его волоком по заснеженному тротуару, оставляя за собой что-то, напоминающее лыжню... или дорожки от уколов на венах.

— Мы тебя еще поймаем, — стараясь, чтобы его не услышали, гордо произнесла гнида поменьше ростом, и процессия скрылась за углом дома.

Герман Семенович с минуту постоял на месте, засыпая снегом кровавые пятна. Затем дошел до поворота и, не выпуская пистолета из рук, осмотрелся. В машине его встретили аплодисментами. Пименов снова сел за руль, потянул носом воздух и сказал:

— Вы, что, эт'самое, опять обоссались?

Оперы перестали хлопать в ладоши и удивленно посмотрели друг на друга, принюхиваясь.

— Да, шучу, эт'самое, шучу.

Он достал рацию, настроил на нужную волну, и в черное небо большого спящего города полетели слова:

— Четверка, четверка, ответьте «Глазу»...

Глава 21

РАЗГОВОР КОЛЛЕГИ С КАЛЕКОЙ

Виктор Робертович вошел в подъезд и с подозрением присмотрелся к цифрам на почтовых ящиках. На этот раз с номерами квартир все было в порядке. Убедиться, что травматолог живет именно здесь, не составило труда. В ровном ряду металлических крышек выделялась одна, выкрашенная в черный цвет. На ней красовались две аккуратные, выведенные по трафарету шестерки. Рядом была остервенело выцарапана еще одна. Наверняка ржавым гвоздем. Скорее всего, злобный шутник по каким-то причинам недолюбливал экстрасенсов.

Зябко передернув плечами, Файнберг начал подниматься по лестнице. На третьем этаже он остановился. Мимо дверей квартиры номер шестьдесят шесть пройти было невозможно. Вокруг дверного глазка красовались огромные веки с черными ресницами. Возле таблички с измененным в худшую сторону номером квартиры, как живой, сидел угольно-черный ворон на расколотом черепе. В провалы глазниц были вписаны все те же шестерки. Вход охраняла змея, обвившаяся вокруг перевернутого православного креста. Нарисовано было талантливо.

Остальные детали дверной графики профессор рассмотреть не успел. Сверху раздалось неспешное шарканье, и на площадке появилась ветхая старушка с глазастым мопсом на руках. Собака энергично дышала, будто только бегала или собиралась бежать. Увидев возле квартиры чернокнижника позднего гостя, старушка замерла в тихом религиозном ступоре. Виктор Робертович трижды стукнул костяшками пальцев по двери. Получилось глухо и таинственно.

Не выпуская мопса из рук, старушка истово осенила себя троекратным крестным знамением. После этого она смачно плюнула три раза через левое плечо и один — под ноги ни в чем не повинному профессору. Закончив защитные процедуры, бабка рванула вниз, проявляя завидную прыть и резвость.

Файнберг проводил ее удивленным взглядом и снова постучался. К звонку, раскрашенному под оскаленную зубастую пасть, притрагиваться почему-то не хотелось.

Хозяин квартиры, как это с ним часто бывало в последнее время, находился в творческом поиске. Проникновение в астральные дали происходило при свечах и с помощью черной кошки. Ритуал находился на пике. Черные пятна ползали по углам, наполняя комнату мраком.

— Тебя зову — дух черного человека-а! — заунывным басом затянул Игорь Николаевич, намереваясь повесить оберег кошке на хвост.

Тут же раздались три глухих, зловещих удара. Непроизвольно вздрогнув, чародей на секунду отвлекся. Вообще-то, за неимением камина, появление духа ожидалось из вентиляционной решетки. Но удары шли явно не оттуда. Воспользовавшись ослаблением хватки, гнусное животное вырвалось из цепких, ухватистых рук травматолога дурной верещащей ракетой. Он замер в надежде уловить направление на источник звука. Удары услужливо повторились. Сомнений быть не могло: пренебрегая традиционными условностями, дух ломился во входную дверь.

На ватных ногах Рыжов вышел в коридор. Неведомая сила заставила его положить руку на замок и повернуть ключ. Медленно, со скрипом, расширялась щель между мирами. Снаружи потянуло леденящим душу и ноги в шлепанцах холодом. Очевидно, решив-таки выступить посредником в общении с потусторонними силами, черная кошка выскользнула на лестницу, обдирая бока. Подъезд огласило визгливое мяуканье, больше напоминающее истошный вой.

Старушка с мопсом как раз опустила собаку на пол и вынула из-под платка ухо, ловя звуки, доносившиеся из шестьдесят шестой квартиры. Отвыкшее за пресные годы пенсионного бытия от стрессов сердце бешено колотилось. Вслед за щелчком замка и тягучим, изматывающим нервы скрипом вдруг раздался оглушительный вой. Из обители чернокнижника вырвался дьявол! Освобожденный из преисподней, он заорал. Не разбирая, стон это или хохот, бабуля рванулась к выходу. Но сатана оказался проворней. Что-то черное пронеслось мимо, почти сбив с ног. Ужасные когти едва не распороли полу пальто. Со страшным воплем оно вылетело на улицу. Обретя свободу, кошка ураганом понеслась к родной помойке. Старушка, спасая мопса и жизнь, — к ближайшей церкви.

Вышеописанное звуковое сопровождение смелости Рыжову не прибавило. Соответственно и патология зрения усугубилась. Темнота вокруг сгустилась. Силуэт, возникший в распахнутой двери, превратился в клубок мрака. Лишь контуры совершенно белого лица да дьявольская ухмылка оставались различимы.

— Добрый вечер, — вежливо улыбнувшись, сказал Файнберг, рассчитывая пообщаться с доктором Рыжовым как коллега с коллегой.

В ушах Игоря Николаевича молотом бухали удары собственного сердца. Донесшийся сквозь них голос звучал погребальным колоколом. «Для него, конечно, добрый», — подумал чародей, осознав, что разбудил силы, которыми не может управлять.

— Я — профессор Файнберг, — сказал Виктор Робертович, не дождавшись ответного приветствия.

«Сколько еще у тебя имен?» — пронеслось в мозгу у Игоря Николаевича.

— Коллега, я могу войти? — предельно вежливо спросил Виктор Робертович, готовясь к трудному разговору.

«Калека?!» — с ужасом повторил про себя Рыжов и с сомнением произнес вслух:

— Не знаю...

То, что визитер назвал его калекой, потрясло чародея до глубины души. Мощная пентаграмма и трехступенчатое заклятье надежно охраняли квартиру от вторжения посланцев из Мира тьмы. И тем не менее сгусток мрака нагло собирался его изувечить, игнорируя препятствие. Одернув пальто и подправив очки, Файнберг переступил через порог. И тогда Игорь Николаевич понял, кто перед ним. Двумя легкими пассами преодолеть такой защитный барьер мог только великий маг. Не ниже магистра. Судя по ауре, это был Черный Магистр!

Чтобы окончательно удостовериться в материальности гостя, Рыжов протянул руку и дотронулся до его плеча.

— Я сам, — сказал Виктор Робертович, полагая, что ему хотят помочь снять пальто.

«Пришел без приглашения», — понял чародей. Такие визиты к новичкам в магии, судя по литературе, добром не заканчиваются. Потрясенный Рыжов сделал еще два шага назад и оказался в комнате. Современные малогабаритные квартиры не рассчитаны на длительное бегство от кого бы то ни было. Виктор Робертович разделся и прошел в комнату следом за хозяином.

— Итак, вы — Игорь Николаевич Рыжов, доктор из двадцать девятого травмпункта? — во избежание недоразумений уточнил профессор.

«Дает понять, что ему известно все», — подумал начинающий экстрасенс, не чувствуя ничего, кроме панического страха.

— Да, — шепнули пересохшие губы. — Чем, собственно, обязан?..

Виктор Робертович с удивлением посмотрел на горящие свечи и непонятные предметы, загромождавшие туалетный столик. Все это было несколько необычно, но, будучи человеком воспитанным, он решил не обращать внимания. Слухи о странностях доктора подтверждались.

— Видите ли, коллега, вопрос несколько щекотливый...

«Снова „калека“», — от Рыжова не укрылся пронзительно пылающий взгляд Магистра. Никаких сомнений в том, что визит вызван существованием оберега, не осталось. Сама фигурка, слетевшая с кошачьего хвоста, лежала на расстоянии вытянутой руки.

— Помните, к Вам обращался чернокожий молодой человек с травмой колена?

«Все знает!» — запаниковал Игорь Николаевич и тут же на всякий случай солгал:

— Не припоминаю.

— Полноте, уважаемый, — укоризненно покачал головой профессор, — не всякий день приходится принимать негров. Вспомнили?

«Бесполезно!» — Рыжов обессиленно опустился на стул. Правда, мысль о невозможности что-либо скрыть от Магистра не помешала подцепить и сжать в кулаке оберег.

— Ах, да... Что-то такое было... — он обреченно замер, прикидывая, чем, может закончиться сегодняшняя встреча. По всему выходило, что ничем хорошим.

Виктор Робертович обрадовался ответу. Уличать человека во лжи — не самый лучший способ снискать его расположение. Появилась надежда добыть талисман Тампука мирным путем. Для закрепления наладившегося контакта и создания дружеской атмосферы он решил присесть. Единственное кресло в комнате было занято горшком с кактусом. Профессор взял цветок в руки, с удивлением отметив, что добрая половина иголок вырвана с корнем.

— Хм... мда-а... — активистом Гринписа он не был, поэтому просто поставил горшок на пол и сел. — Так вот, после визита к вам у пациента кое-что пропало. Догадываетесь что?

Запираться было бесполезно.

— Часть души... — Игорь Николаевич покорно опустил голову, ожидая кары.

— Можно и так выразиться, — озадаченно пробормотал Файнберг, — думаю, это произошло в достаточной мере случайно... — он сделал паузу, давая коллеге возможность с достоинством выйти из ситуации.

«Да, что и говорить — повезло», — вспомнил Рыжов о редкой удаче, а вслух произнес:

— Разумеется.

С одной стороны, профессору понравилась честность травматолога. С другой легкость признания настораживала.

— Понимаете, голубчик, речь идет о талисмане...

«Еще как понимаю», — подумал Игорь Николаевич.

Расставаться с оберегом отчаянно не хотелось.

Но страх перед Черным Магистром был слишком силен.

— У меня его нет, — чародей все же решился робко солгать.

Виктор Робертович поднялся с кресла и прошелся по комнате.

— А где он? — в профессорском голосе не было упрека, только дружеское понимание.

Процесс в глазах Рыжова продолжал прогрессировать. Магистр казался теперь черным бесформенным облаком вокруг бледной луны лица. Мягкость голоса предвещала немедленную вспышку ярости. Было понятно, что вопрос носит исключительно язвительный характер.

«Каюк! Сейчас начнет калечить!» — страх перерос в панику, и чародей не выдержал. Кисть разжалась. Оберег повис на шнурке, раскачиваясь в разные стороны. Было похоже, что гномик на веревочке издевательски помахивает фаллосом перед лицом неотвратимой опасности.

Файнберг не обратил внимания на замысловатое нэцкэ. Его задачей был камень в кожаном кисете на цепочке. Не дождавшись ответа, профессор повторил вопрос:

— Так где талисман, коллега?

«Не видит!» — ликующе запел визгливый рыжовский внутренний голос. История повторялась. Те черные люди, что в облике милиционеров приходили за оберегом, тоже не смогли его увидеть. Столь велика была сила магической фигурки, что, даже кинув его в темницу, они не сумели ничего сделать и просто отпустили домой.

— Видите ли, до вас приходили люди, — сказал Игорь Николаевич, твердо решив оберег не отдавать, — из милиции...

Такой оборот дела крайне озадачил Виктора Робертовича.

— Зачем?

— Не знаю, — слукавил Рыжов, у которого зародилась мудрая мысль — стравить преследующие его черные силы. Это был единственный шанс сохранить оберег и спастись самому. — Перерыли всю квартиру и забрали талисман. И меня тоже. Только что выпустили.

— А за что? — недоверчиво взглянул Файнберг.

На что прозвучал совершенно непонятный ответ:

— За все! — при этом собеседник широким жестом обвел комнату

В разряд «всего» вошли свечи из черного воска, библиотека чародея, сушеная лягушка на столе и заспиртованная змеиная голова в банке. В общем, весь интерьер, не присущий обычному доктору-травматологу. Неприятие правоохранительными органами оригинальности коллеги поставило профессора в тупик. Наличие в его собственной квартире скелета тоже, очевидно, могло смутить участкового. Виктор Робертович решил не углубляться в непонятные действия милиции, лишь уточнив:

— А кто конкретно? Из какого отделения?

Рыжов кинулся к тумбочке и вручил профессору простенькую желтоватую визитку: «Оперуполномоченный 108-го отделения милиции, капитан Потрошилов Альберт Степанович, рабочий телефон...»

— Он! — страшным шепотом сказал Игорь Николаевич, чувствуя, что удалось отвести беду. Черный Магистр перестал быть страшен. Начинающий чародей даже позволил себе улыбнуться.

Эта улыбка не укрылась от глаз профессора.

— Вы позволите? — спросил он, кладя визитку в карман.

— Разумеется! — Рыжов отчаянно закивал. — Талисман у него, будьте уверены!

Получив необходимую информацию, Виктор Робертович стал прощаться:

— Ну что ж, крайне признателен за помощь... — ему пришло в голову, что коллега все-таки взял чужое, и он сурово свел брови. — Хотя кое в чем вы сильно не правы!

«Как шибанет молнией напоследок», — подумал чародей, поспешно тесня клубок мрака в коридор.

— Прошу прощения, виноват, — лепетал он, подрагивая от вновь накатившего страха. — Все у него в милиции! — заверил он спину уходящего Черного Магистра.

— До свиданья, коллега, — попрощался Файнберг, и дверь за ним захлопнулась.

— Вот теперь друг друга и калечьте! — ликующе шепнул в темной прихожей Рыжов, прижимая оберег фаллосом к груди.

Глава 22

ГАДОСТЬ ИЗ АМЕРИКАНСКОГО БОЕВИКА

Кто и когда впервые назвал его Спецом, Игнат не помнил. Но кличка ему нравилась. Короткая и острая, как лезвие ножа. В свои сорок он имел за плечами полный набор необходимых для работы навыков и опыт. Как положено, от сумы до тюрьмы. Когда он появился во дворе дома номер тринадцать, Файнберг уже около часа ковырялся в поврежденном сознании травматолога.

Игнат сел на детскую скамейку и прикрыл глаза. В голове было спокойно и пусто. В том, что человек с фотографии еще не вышел, Спец не сомневался. Отход «наружки» Игнат отследил, а те не бросили бы клиента без присмотра. Оставалось ждать. Чувства его обострились. Глаза замечали любое движение, уши по-волчьи ловили каждый звук. Время от времени приходилось стряхивать снег, быстро собиравшийся в белое кольцо на полях шляпы.

Внезапно что-то изменилось. Он еще не знал, что именно, но спина напряглась. Спец оперся руками о край скамейки. Предчувствие боя теплой волной разлилось по телу, приводя в порядок нервы, распределяя силы. Степень риска не давала возможности ошибаться.

«Трое, — слух отчетливо зафиксировал мягкий хруст снега под чужими ногами. — Один впереди, потом остальные». Игнат спокойно сидел до последнего. «Три, два, один, пора!» — Спец лег на скамейку, вытянув руки над головой...

* * *

После столкновения с головой старшего бригады «наружки» ФСБ, наркоман очнулся через шесть минут. Над ним стояли и курили друзья.

— С возвращением. Ну, как там? — самый маленький кивнул на небо.

Длинный растер рукавом по лицу вытекающую из носа кровь и приложил комок снега.

— Что это было?

— Он тебя поцеловал, — коротышка курил мелкими и частыми затяжками.

Приятеля вырвало. Его выворачивало долго и безжалостно, как это умеет делать героин.

— Ну что, раскумарился? — мелкий злобно хихикнул.

Третий участник налета на оперативников федеральной службы стоял в стороне и нервно икал. Ему было хуже всех.

— Скоты, твари, денег им жалко! Набили карманы, суки, и ходят! — его трясло от злобы. — Чё делать будем? Я к утру в белые тапки переобуюсь.

— Братва! Гля! — коротышка помахал рукой. — Пальто и шляпа.

Все трое посмотрели во двор. Сердца лихорадочно заколотились. Сразу стало легче. Еще немного, и приближающий смерть спасительный укол ненадолго вернет их к жизни. Как это произойдет, им было неважно — лишь бы скорее. Длинный достал нож. Никто не удивился. Такое уже бывало, и не однажды. Плевать, что сейчас будет, зато потом станет хорошо.

— Спокойно. — Длинный облизал пересохшие, испачканные рвотой губы. — Мужик здоровый и на пьяного не катит. Подходим тихо. Я бью — вы страхуете.

Они приближались, как голодные волки к добыче, высунув языки и жадно хватая воздух открытыми ртами. Жертва сидела, не шелохнувшись. Длинный поднял над головой нож и изо всех сил воткнул его... в пустоту.

Когда тело с ножом в руках пролетало над Игнатом, тренированные мышцы брюшного пресса мощно сократились, сгибая корпус пополам. Сильные руки чуть изменили траекторию полета наркомана, а затем с хрустом сломали шею. Спец был уже на ногах. Шляпа аккуратно лежала на краю скамейки, собирая на полях очередное белое колечко.

Скользкий снег не позволил остановиться резко, двое других продолжали движение. Коротышка среагировал быстрее и рухнул на землю. Трусость продлила ему жизнь еще на несколько минут. Последний из нападавших продолжал бежать, когда что-то твердое сильно ударила в горло. Все произошло мгновенно. Сначала нестерпимо захотелось кашлять, затем жуткая боль вырвала из груди сдавленный крик, похожий на мычание. Голову сдавил железный обруч, потом он лопнул, и пришла смерть.

Кожаная куртка хорошо скользила по мокрому снегу. Инерция услужливо докатила коротышку до места событий. Прямо под ноги Игната. Ботинок с рифленой подошвой лег на лицо, и губы наркомана вытянулись в трубочку.

— Чего надо-то было? — тихо спросили сверху.

— Дозу, — быстро ответили из-под ботинка.

Игнат давно научился точно определять, врут ему перед смертью или нет. На этот раз он не сомневался, но все же спросил.

— Файнберга знаешь?

— Нет, — голос снизу чуть дрожал.

Спец удовлетворенно кивнул. Он не спеша нагнулся, вынул из руки длинного нож и спокойно проговорил.

— Сегодня твой день, парень. Ломок больше не будет.

Длинное лезвие самодельного ножа по самую рукоятку медленно вошло в сердце.

* * *

Несколько минут спустя, из подъезда, подняв воротник и зябко поеживаясь, вышел профессор. Он шел, пожимая плечами, с выражением явного недоумения на лице.

— Виктор Робертович! Одну секундочку! — внезапно окликнул его незнакомый голос.

Файнберг обернулся.

— Я не ошибся, Вы — Виктор Робертович Файнберг?

Невысокого роста мужчина в широкополой шляпе быстрым шагом догонял его, демонстративно выставив вперед руки, как бы показывая, что в них ничего нет.

— Да, это я. А с кем, простите, имею честь?..

Мужчина подошел совсем близко. Даже слишком...

Что произошло потом, Файнберг сообразить не успел. Если бы не сильная боль в шее, он подумал бы, что упал в обморок. Так оно, собственно, и было. Любой потерял бы сознание, получив профессиональный удар по сонной артерии, на несколько секунд лишивший мозг кислорода.

Очнулся он между двумя мусорными контейнерами, лежа в зловонной грязи со связанными за спиной руками. Над ним стоял человек в широкополой шляпе.

— Ну, ты меня сильно удивил, профессор. Так близко подпустить к себе незнакомого человека... Даже я себе такого не позволяю, хоть и не война. Староват ты для этих игр, дружище.

— Вы меня, наверное, с кем-то спутали.

— Фу-у. Какая гадость. Это прямо из американского боевика. Ты долго отпираешься, в надежде на чью-то помощь. Она все не приходит. Я тебя пытаю, ты мне все выкладываешь, и тут тебя спасают, а меня убивают. Так?

— Так! — донеслось откуда-то сзади.

Тяжелая крышка мусорного бачка опустилась на голову расслабившегося от такой легкой победы Спеца. Он рухнул рядом с Файнбергом, окончательно испортив профессору пальто брызгами помоев.

— Ну, ты, Витя, даешь! — Виктория Борисовна, с крышкой в руках, разглядывала поле боя. — Столько всего интересного за один вечер! Вставай, чего лежишь? Простудишься, не дай Бог. — Она протянула руку. — Чего ты с этим ненормальным так долго сидел? Я тут чуть не околела. Как честный человек, ты мне должен поставить бутылку.

Женщина помогла профессору подняться и оторвать от запястий скотч. У Файнберга на глазах стояли слезы.

— Ну все, все. Я уже здесь. Давай-ка нашего друга немного поспрашиваем, если ты не против.

Однако попытки привести Игната в чувство ни к чему не привели. Несмотря на участие хирурга-профессора.

— Похоже, я перестаралась. Но у меня есть смягчающие обстоятельства — тебя было жалко.

— Спасибо, Витя, — профессор с благодарностью посмотрел на свою спасительницу.

— Не за что. Значит, так. Человеку плохо. Он еще кое-что должен нам рассказать, а потому оставить его у помойки мы, как честные люди, не можем. Что делать?

— Вызывать «скорую», — ответил Виктор Робертович и развел руками.

— На лету схватываешь. Настоящий профессор. Вон на углу будка. Телефон работает. Я проверяла. Иди с Богом, а я его покараулю.

До приезда «скорой» Спец успел дважды хлопнуть глазами и промычать что-то бессвязное. Крепкий организм медленно приходил в чувство. Часть скотча, снятого с рук Виктора Робертовича, теперь склеила губы Игната. Остальной кусок перекочевал на его запястья.

«Скорая» медленно въехала во двор и осветила фарами помойку. Щурясь от. яркого света, Виктор Робертович призывно замахал рукой. Убедившись в наличии лежащего на земле человека, водитель милосердно переключил свет с дальнего на ближний. Дверца картинно распахнулась, и возле мусорного бака приземлился... Димон.

Улыбающиеся лица старых знакомых, заклеенный рот и связанные руки лежащего на земле человека он расценил по-своему Отступив прямехонько в лужу, которую только что ловко перепрыгнул, фельдшер быстро полез обратно в кабину. Водитель, видимо, раньше рассмотревший, кто их вызвал, сидел, вцепившись в руль, и, шевеля усами, тихо повторял:

— Ма-ма, ма-ма.

— Прости, Семеныч, — Димон посмотрел на друга. — Это все из-за меня.

— Спокойно, сейчас мы от них оторвемся! — вдруг заорал водила и стал лихорадочно втыкать ригельный ключ от квартиры в замок зажигания.

— Стоять! — тихий голос прекратил всякие движения в кабине.

У дверцы фельдшера с вытянутой вперед рукой стояла Хана. Димон зажмурился. В одно мгновение в голове вместо детства, отрочества и юности промелькнули белая задница фельдшерицы Ирки, бутылка водки с кухни Ханы и пятьсот рублей, отданные Семенычу.

Гром выстрела все не раздавался, и алчный медработник медленно открыл глаза. Перед ними маячило зеленое лицо американского президента Франклина. Мысли приобрели другое направление. Ирка, водка и сотня долларов теперь из разряда предсмертных воспоминаний перешли в понятие простого человеческого счастья.

— Снова туда?

— Именно, — из-под руки Виктории Борисовны высунулся вонючий, весь в помоях, профессор.

— Семеныч? — Димон с мольбой посмотрел на соратника. — Пополам?

— Идет, — буркнул куда-то в усы водила. — Но грузить будете сами, — он виновато посмотрел на женщину с валютой в руках и добавил:

— Мне нельзя — спина болит.

Через десять минут машина с красным крестом на боку под вой сирены выползла со двора и взяла курс на «Панацею». Ехали молча, под бряканье инструментов и плохо закрепленной каталки. Виктория Борисовна с интересом всматривалась в лицо очередного «пациента».

— Уж очень резкий парень попался. Может, его зафиксировать? — она взглянула на Файнберга.

Профессор раздвинул пальцами веки пациента и взглянул на зрачки.

— Поверьте, коллега, этого человека можно не привязывать минимум неделю. Над ним явно поработал профессионал,

— Ну-ну, — задумчиво промычала Хана и нервно крикнула:

— Семеныч! Тебя разбудить нужно, что ли?

Машина подпрыгнула почти на месте и резко вошла в поворот.

Глава 23

КГБ FOREVER

«Кадры решают все», — провозгласили однажды сытые строители коммунизма. И тут же принялись истово морить эти самые кадры голодом. Они-то знали, что при ближайшем рассмотрении фраза далеко не так однозначна, как может показаться на первый взгляд. Хитроумные политтехнологи совкового периода сказку сделали былью. Все стали решать не кадры, а кадровики. Скромные служащие с неброской внешностью, в протертых до дыр на локтях костюмах делали в тиши плохо отремонтированных кабинетов свое дело. И делали, нужно сказать, отлично.

Наметанный глаз, единожды скользнув по лицу, безошибочно выдергивал из толпы нужного человека. Испачканный в чернилах палец дважды призывно сгибался. И счастье одного отдельно «взятого» становилось несчастьем «не взятых». Обиженных это объединяло. Люди группировались в основном по трое. А громогласный, тонко просчитанный лозунг продолжал дарить надежду.

Измотанные колоссальной ответственностью и постоянной необходимостью делать выбор, кадровики тихо — как правило, раньше других — уходили от инсультов и инфарктов. На их место приходили другие и снова незаметно «решали все».

Не первой свежести ветер перемен безжалостно и по обыкновению бездарно разогнал профессионалов, заменив их на бездушные, а потому более живучие компьютеры. Как зеленый росток на асфальтовом поле жужжащих процессоров, как милый сердцу путника оазис в полыхающей жаром пустыне, Федеральная Служба Безопасности традиционно предпочитала внимательно посмотреть в глаза человеку, прежде чем взять его на работу.

Подполковник государственной безопасности Петр Трофимович Иванов вот уже лет пятнадцать, как закончил службу в должности начальника отдела кадров. Тяжелая гипертония и логично последовавший за этим инфаркт привели его на скамейку в скверике. Теперь он с профессиональным интересом наблюдал за детскими играми.

Визгливая ребятня носилась по двору. Старый особист с трудом успевал уследить за перемещениями внука. Игра в прятки окончательно осложнила задачу. Подвижный белокурый мальчишка умело выбирал укрытия, что доставляло несказанную радость знающему толк деду. Но с приближением опасности тот всякий раз менял позицию и внезапно исчезал из поля зрения. Пенсионер совершенно измотался и решил принять меры.

— Мальчик, — позвал он водящего, — подойди, пожалуйста, на минутку.

Запыхавшийся мальчишка подбежал и остановился в двух шагах.

— Не верти головой, — Петр Трофимович приблизил к нему лицо. — Егора знаешь?

— Вашего внука? Знаю, — мальчишка попытался оглянуться.

— Не верти головой, была команда. — Иванов пристально посмотрел ему в глаза. — Он за деревом, возле дурацкой деревянной утки. Если ты хотя бы посмотришь в ту сторону, я всем расскажу, что ты по ночам писаешься в постель.

— А я не писаюсь.

— Да. Но они-то об этом не знают.

Мальчик задумался.

— Ну, что стоишь? Иди играй, сынок, иди, — Петр Трофимович ласково потрепал паренька по щеке.

Проследив траекторию движения водящего, который спешно двинулся подальше от утки, Иванов расслабленно откинулся на спинку скамейки и блаженно прикрыл глаза. Внуку теперь надолго было ни к чему менять дислокацию.

Трель мобильного телефона в нагрудном кармане куртки была неожиданной. Петр Трофимович даже подумал, что у него снова инфаркт. Трубка вибрировала, мелко ударяя в область сердца, как бы напоминая, что оно там и не совсем здорово. Иванов резко вытащил телефон и недовольно рявкнул:

— Кто еще?

— Здравствуйте, Петр Трофимович. Это я, Вова Жернавков, если вы меня еще помните, конечно.

Кадровик в отставке несколько секунд раздумывал — признаваться, что узнал, или сказать, что не туда попали. Петр Трофимович хорошо знал Жернавкова — и знал, что тот не отстанет, а потому решил закончить все поскорее.

Он поморщился, как от зубной боли, но в трубку сказал:

— Как же, как же. Помню. Ты — мой второй гипертонический криз. Двести двадцать на сто двадцать — такое не забывается.

— Петр Трофимович, — голос Жернавкова стал теплым и мягким, — кто старое помянет — тому глаз вон.

— Ты, мне что, угрожаешь?

Жернавков рассмеялся:

— Хорошая шутка. Насколько я знаю, вам угрозы только в радость.

— Хватит твоих дурацких комплиментов. У меня уже сердце заныло. Чего надо-то?

— Мне нужно с вами встретиться. Только с вашим опытом и феноменальной памятью... — начал было Жернавков, но его прервали.

— Я уже говорил насчет комплиментов. Кафе с игровыми автоматами. Угол Восьмой и Греческого. В шестнадцать подойдет?

— Подойдет. Заранее благодарен.

Петр Трофимович нажал отбой. Еще несколько секунд он нервно искал кнопку выключения телефона и безжалостно вдавил ее в корпус аппарата.

— Из-под земли достанут, гады, — Иванов отыскал глазами все еще прячущегося у деревянной птицы внука и крикнул:

— Егор, домой! — он снова с отвращением посмотрел на мобильник. — Скажу невестке, чтобы засунула такие подарки себе куда-нибудь... Я же говорил — стерва!

* * *

Кнабаух стоял в условленном месте и нервно поглядывал на часы, когда возле него остановилась черная «Волга».

— Признаюсь, уже хотел обвинить Вас в отсутствии пунктуальности, но Вы точны, — Артур Александрович привычно постучал друг о друга туфлями, стряхивая грязь, и захлопнул дверцу,

— Обвинять — не ваша работа, — буркнул Жернавков. — У нас есть кому этим заниматься.

— Постойте, постойте. Сейчас я угадаю. Это снова шутка?

— Угадали, экстрасенс вы наш, — Владимир Федорович тронул машину.

— Так куда же мы едем? — Мозг с любопытством смотрел по сторонам. — По телефону я понял, что нам расскажут наконец, кто мешает органам расправиться с мафией?

— Кто мешает органам расправиться с мафией, боюсь, нам никто не расскажет, — Жернавков грустно помолчал, — а вот по поводу вашего профессора...

— Простите, нашего профессора.

— Как угодно. Так вот, по поводу ВАШЕГО профессора... Если человек, с которым мы встретимся, его не знает, то профессор — не из нашего ведомства, точно. У кадровиков память байтами не измеряется. Их перезагрузить невозможно, но и стереть — тоже.

— А доверять ему можно?

— Как мне.

— Ну, тогда я спокоен, — Кнабаух хмыкнул и, повернувшись к окну, замолчал.

В кафе играла музыка, было темно и дымно. Расставленные по периметру вдоль стен игровые автоматы с неприятным утробным звуком жадно глотали монеты. Лица игроков, временами меняющие цвет под жизнерадостное мигание табло, были напряжены. Азартного счастья на них не читалось. Лишь изредка чей-то автомат скудно испражнялся выигрышем.

Отказавшись от услуг официанта, Кнабаух с Жернавковым остановились в дверях, вглядываясь в лица посетителей.

— Который? — Мозг нетерпеливо дернул оперативника за рукав пальто.

— А вы догадайтесь. Это ведь вы у нас психолог. Вам и карты в руки.

— Я психолог, но не у вас в штате. И в карты я не играю.

— Да ладно, что вам стоит? Поверьте, узнаете сразу.

Артур Александрович дернул подбородком, как бы поправляя воротник, и заложил руки за спину. Прошло около минуты, как вдруг его лицо изменилось, глаза округлились, и он повернулся к Жернавкову.

— Этот?

— Да, — подтвердил Владимир Федорович, весьма довольный произведенным эффектом.

За последним автоматом, в самом углу, сидел старик лет семидесяти. По всей видимости, очередная неудача его сильно огорчила. Он с размаху ударил кулаком по железной панели «пожирателя денег».

— Ты откуда приехал? А? Немцы делали, суки?! — старик снова размахнулся.

Привычная к таким поворотам охрана спешно направилась в его сторону.

— Наш выход, — сказал Жернавков и двинулся через зал.

Петра Трофимовича уже аккуратно подняли со стула и, держа под руки, повели к выходу. Иванов продолжал возмущаться:

— Руки убрали, суки! Я вас всех тут раком поставлю!

Владимир Федорович достал удостоверение и подошел к охране.

— Отпустите.

Вышибалы неуверенно ослабили хватку, продолжая держать дебошира за одежду.

— С вашего позволения, мы побеседуем с этим гражданином несколько минут, а потом покинем это гостеприимное заведение.

— Ну, вот ты и попал, дед, — радостно улыбнулись охранники, — сажай его на полную, командир, а то он нас совсем достал.

— Фашисты, — осторожно произнес запыхавшийся Иванов.

— Кагебешник, — как страшное оскорбление произнес администратор.

Все это время Кнабаух хлопал глазами, будто пытался проснуться. Он подергивал головой и оглядывался по сторонам. Будто попал в театр абсурда, где плохой режиссер поставил бездарную пьесу.

Хитрый сотрудник ФСБ, косящий под полного идиота. Бывший КГБшник, азартно играющий на автоматах... Полное отсутствие логики во всем происходящем совершенно выбило Мозга из колеи. Чтобы хоть как-то собраться, он шумно выдохнул и снова тряхнул головой, отчего прическа несколько потеряла вид.

— Здравствуй, Вова, — простые слова прозвучали будто издалека, но реальность постепенно возвращалась, — этот с тобой?

Иванов бесцеремонно уставился на Мозга.

— Еще раз здравствуйте, Петр Трофимович. Со мной. Кнабаух, Артур Александрович.

— Не русский, — задумчиво промычал кадровик и снова впился глазами в лицо Кнабауха. — Ну, здорово, бандит. — Пенсионер протянул крепкую жилистую руку. — Где работал раньше? Под кем ходишь? Обзовись!

Кнабаух вопрошающе посмотрел на Жернавкова.

— Шутка, Артурчик. Не бери в голову, — серые глаза продолжали «дырявить» Мозга. — Вижу — ни одной ходки за спиной.

Как всегда, когда речь заходила о тюрьме, Кнабаух вздрогнул и инстинктивно оглянулся, а кадровик спокойно продолжал:

— Не сидел, значит. Ничего, еще сядешь... — Иванов дружески похлопал Мозга по плечу. — Если Вова с тобой — точно сядешь.

— Прекратите свои дебильные предположения! — Кнабаух с трудом овладел собой. Взгляд стал холодным и цепким. — Вы старый человек, но, боюсь, мне придется вас наказать...

— Все, все, брэк! — Владимир Федорович, до этого с интересом наблюдавший, все же решил вмешаться. — Не сердитесь, Артур Александрович. Петр Трофимович же сказал — это шутка. Его иногда заносит.

— Просто юморина какая-то. Слет шутников. «Аншлаг-аншлаг»...

— Не обижайся, Артур Александрович. Я о тебе ни слова не сказал. Петр Трофимович — старый кадровик. Тридцать восемь лет в нашей конторе. Людей насквозь видит. Хочешь, он о тебе еще чего-нибудь расскажет?

— Не надо! — нервно отрезал Кнабаух. — Давайте к делу.

Они подошли к столику у окна и сели. Жернавков начал без предисловий.

— Петр Трофимович, дорогой, у нас проблема. Вот она. — Он протянул фотографию и профессионально положил изображением вниз. — Мы не знаем кто это, но работает неплохо. По нашей картотеке — ничего нет. Может, по старой памяти, посмотрите?

Иванов не спешил. Он вальяжно откинулся на спинку стула, нагло посмотрел в сторону внимательно следящей за разговором охраны, только что не показал язык, и произнес:

— Вот именно, дорогой Петр Трофимович. А мне кажется, что бесплатный Иванов, а? Пойми, Вова, я не на работе. Выходит, сверхурочно. С тебя я бы денег не взял. Откуда у тебя им быть? Ты же Родину защищаешь. Да и вопрос не от тебя, — он многозначительно посмотрел на Кнабауха.

Артур Александрович сразу вернулся к жизни. Привычное поведение жадного человека привело его в чувство.

— Слава Богу! Хоть кто-то заговорил нормально. — Он понимающе заулыбался и достал из кошелька зеленую стодолларовую бумажку. — Это — за то, что вы сюда приехали. Если опознаете кого-нибудь, получите еще два раза по столько. — Кнабаух посмотрел на пенсионера в ожидании восхищения своей щедростью. Но его в очередной раз ждало разочарование.

— Это ты, мальчик, нищим на паперти отдай. Им выпить не на что. Если я кого-нибудь узнаю, на круг получится тысяча. Ты у кого-нибудь еще отнимешь, а мне — жить.

Кнабаух завертел головой, посмотрел на Жернавкова, стремясь убедиться, не ослышался ли он. Но Владимир Федорович только слегка пожал плечами.

— Так. Давайте все сначала. Официант! Бутылку водки и что-нибудь закусить. — Мозг поднял руку и щелкнул пальцами.

К столу быстрым шагом подошел администратор и, с опаской глядя на Иванова, тихо сказал Жернавкову:

— Под вашу ответственность.

— Договорились, — кивнул тот.

— Чего они тебя так боятся? — спросил Владимир Федорович, когда официант отошел.

— Да, ерунда! Я тут у них играю. Иногда, — он помолчал, — по двадцать третьим числам каждого месяца. — Глаза его начали наливаться кровью. — За два года сорок рублей выиграл, представляешь? Они тут все заодно!..

— Ну-ну-ну... — Жернавков разлил по стаканам незаметно принесенную официантом водку. — Давайте выпьем.

Майор и Мозг только пригубили. Кадровик выпил до дна, но закусывать не стал.

— Закуси, Петр Трофимович,

— Не буду. Отравят еще, гады. Загнешься от поноса.

— А водкой не отравят?

— Лучше умереть алкоголиком, чем засранцем, — философски заметил пенсионер. — Так вот. Спасибо, конечно за водку, Артур Александрович. Но спаивать меня бесполезно. Выпить я могу много. Так что, дешевле будет согласиться на мои условия.

Кнабаух задумался. Не то что ему было жалко денег. Нет. Но разводиться как последнему лоху, тоже не хотелось.

— Под вашу ответственность, — наконец сказал он Жернавкову.

— Под мою, — привычно согласился Владимир Федорович.

— Наливай, — быстро сказал Иванов. Он поднял стакан, посмотрел на свет, на секунду задумался и произнес:

— Вот так всю жизнь. Узнаешь человека — тысяча. Не узнаешь — сто. То есть — минус девятьсот. Фигурально выражаясь, конечно.

Он встал, выдохнул, будто собрался выпить, но передумал и одним движением резко перевернул фотографию, как последнюю карту в «очко». Жернавков и Кнабаух замерли.

Неожиданно рука со стаканом задрожала, и прозрачные капли запрыгали в тарелку с бутербродами. Иванов разом осунулся и поставил водку на стол.

— Старый стал, — оправдываясь, произнес он, и дрожащей рукой полез в карман, — ничего не вижу.

Петр Трофимович пристроил на носу большие очки в роговой оправе, поднес фотографию поближе, а затем вдруг бросил ее на стол, словно обжегся. Глаза, увеличенные толстыми линзами, засветились холодным пламенем. Он обвел взглядом замерших в ожидании собеседников и завопил:

— Ты дурак, Жернавков! И бандюга твой — дебил! Это же Витя «Хана»! Неплохо работает! — передразнил он особиста. -Забирай свои вонючие деньги, говнюк! — Он бросил через стол зеленую сотню. — Мне мало осталось, но умереть, я хочу своей смертью. Может, я подохну и от инфаркта. Но это не так больно и не так долго. Вы меня не видели. Я фотографию не смотрел. Тебе, Вова, я этого не прощу. Забудь мой телефон, — он повернулся к выходу, где уже напряглась охрана, как вдруг схватился за левый бок и неуклюже завалился на стул.

— "Скорую", быстро! — крикнул Жернавков подбежавшему администратору, а сам склонился над стариком. — Чего ты так разволновался-то, Петр Трофимович?

— Уйди, — прохрипел кадровик, — больше ничего не скажу. А вы меня ненадолго переживете, — его дыхание стало прерывистым и частым.

Кнабаух спокойно убрал в кошелек деньги и тихо сказал:

— Он правша. Значит, нитроглицерин в правом кармане. Посмотрите, Владимир Федорович.

Жернавков быстро нашел лекарство и сунул Иванову в рот две горошины. Через минуту старику стало немного легче, и его положили на пол.

— Лежи спокойно, Петр Трофимович. Ничего больше не говори.

Кнабаух, до того стоявший в стороне, вдруг подошел и тихо произнес в самое лицо старику:

— Ты скоро подохнешь, старый пень. Не бери греха на душу. Там, — Артур Александрович посмотрел вверх, — тебе будет хуже, чем здесь, если две души сейчас не спасешь. Тебе и легче стало ненадолго, чтобы ты, тварь, доброе дело успел сделать. Говори, сука, пока не поздно.

Резкий рывок оторвал Кнабауха от земли. Через мгновение он лежал на столе, а у лица маячило дуло пистолета. Крепкая рука Жернавкова сжимала горло Мозга.

— Ты, что, гнида уголовная? На особиста рот открыл?! Пристрелю, как собаку. И Паука твоего достану и пристрелю. По одному буду выслеживать и мочить по сортирам!

Кнабаух побледнел. Ему не хватало воздуха. Вдруг снизу послышался голос:

— Отпусти его, Вова, он прав. Вы, мальчики, даже не знаете, с кем связались. Если вы Вите перешли дорогу... пистолеты у вас есть. Лучше сами застрелитесь. — Иванов несколько раз глубоко вдохнул. — Как говорит твой знакомый мудак, — он кивнул в сторону Кнабауха, — я перед смертью врать не буду. Поверь, Вова, если надо будет, Витя придет в Большой дом, вырежет половину народа. И никто не заметит. Старая школа — «СМЕРШ». Остальные — лохи.

Петр Трофимович устал. Он замолчал, закрыл глаза, но дыхание стало ровным и спокойным. Через несколько минут приехала «скорая». Врачи, не суетясь, утыкали кадровика иголками в обе руки, переложили на носилки и вынесли его из кафе.

— Родственники есть? — на ходу оглянулся один из них.

Все промолчали.

— Ну-ну. Будут искать, передайте, увезли в Институт скорой помощи. Ничего страшного, оклемается.

— Вот видите, Владимир Федорович. Ничего страшного. А Вы меня удушить хотели. Или пристрелить? Вы просто на допросах работать не умеете. Психологов вам надо побольше в фирму.

С трудом сдерживаясь, Жернавков сжал кулаки и заорал прямо Кнабаух в ухо:

— У нас не фирма, шакал! У нас Комитет государственной безопасности, — отчеканил он каждое слово, намеренно произнося забытое, но гордое название.

От его тона Мозгу стало страшно. Впервые за все время общения с Жернавковым он ощутил, что этот человек убьет его, не задумываясь, и понял, как близок был к смерти.

— Я вас понимаю, Владимир Федорович. Давайте как-то попытаемся все забыть и успокоиться. — Он поднял с пола фотографию и присмотрелся. — Надо же! А с виду — обычный дедушка.

На снимке все так же улыбался милый старикан в очках, с мусорным мешком в руках, а в дверях его провожала грязная старушенция.

Глава 24

МАФИЯ НА ПРОВОДЕ

Малый невоенный совет состоялся на кухне у Виктории Борисовны.

Профессор Файнберг ел жареную картошку с солеными грибами, хозяйка пила чай вприкуску. Кусковый рафинад она легко разгрызала крепкими зубами.

На повестке дня стоял один вопрос — как изъять камень у оперуполномоченного со страшной фамилией Потрошилов. Профессор был настроен по боевому и порывист. Виктория Борисовна оставалась спокойна и холодна.

— Итак, что мы имеем? — Файнберг ткнул в ускользающий по тарелке рыжик, но не попал и облизал пустую вилку. — В сто восьмом отделении милиции, у капитана Потрошилова лежит искомый талисман. Он ему совершенно не нужен.

— Согласна, — поддержала его Виктория Борисовна, внимательно наблюдая за охотой на скользкий гриб.

— Наш чернокожий друг вне себя от горя. Дети Нигерии рыдают в нищете. Мы, как честные люди, естественно, не находим себе места...

— Согласна, — повторила хозяйка.

Рыжик был по-прежнему неуловим. Виктору Робертовичу удавалось не проткнуть вилкой собственный язык.

— Ага! Значит, все очень просто. Приезжаем, объясняем ситуацию, забираем камень!

— Несогласна, — Виктория Борисовна положила в рот кусок сахара и с громким хрустом разгрызла, запив большим глотком чая. Сладко причмокнув, она пояснила:

— Витя, когда дело касается внутренних органов, ничего простого не бывает. Ты это должен знать и без меня. Тем более речь идет о Потрошилове.

— Но почему? Ты его знаешь?

— А как же. Последний... Дон-Кихот.

Услышь такие слова в свой адрес сам Альберт Степанович, он, несомненно, по простоте душевной, принял бы сравнение с благородным идальго за комплимент. На самом деле, судя по интонации, имя рыцаря печального образа звучало как синоним дегенерата.

Профессор догадался без подсказок и понимающе спросил:

— Что, настолько плох?

— Даже хуже. Держу пари — все запротоколировано, обмеряно, взвешено и сдано куда полагается. В случае визита к оперуполномоченному нас будут долго допрашивать, а могут и посадить.

Виктор Робертович задумался, выбирая из многих совершенных за последние дни прегрешений самое криминальное. Выбор был велик, и он уточнил:

— А за что?

Виктория Борисовна, перегнувшись через стол, сказала тихим таинственным шепотом:

— За хищение... золота партии... Например. Капитан мыслит глобально. Мелочи его не интересуют.

Несколько минут прошло в глубоком молчании и напряженном размышлении. Молчал Файнберг, размышляла — его соседка. Наступившая пауза сопровождалась ловлей скользкого рыжика среди колечек лука, под аккомпанемент скрежета зубов о рафинад. Профессор принял радикальное решение — взял ложку и сгреб все с тарелки в рот, Виктория Борисовна запила мелкую сахарную крошку остатками чая и решительно сказала:

— Ладно! Сыграем так, чтобы мент сам захотел отдать булыжник...

* * *

Альберт Степанович напряженно работал. Решая поставленную себе задачу, он вычерчивал план-схему розыскных мероприятий. Груда бумаг, нуждающихся в доработке и оформлении, лежала мертвым грузом на краю стола; Ему было не до этого. Сыщик шел по следу.

Чертеж в основном состоял из кружков, квадратов и стрелок между ними. Особенно выделялся несколько раз обведенный многоугольник с загадочной надписью: «Там пук». Алик вспомнил удручающий результат проб гипса из травмпункта и грустно произнес:

— Там, действительно — пук!

В это время заворчал телефон. Регулятор громкости у древнего аппарата отсутствовал. В часы напряженного мыслительного процесса истошно дребезжащий агрегат приходилось закутывать в пальто. Нехотя оторвавшись от схемы, Алик сунул руку внутрь, куда-то под воротник, доставая трубку:

— Капитан Потрошилов. Слушаю.

Приятный мужской голос ответил после небольшой паузы:

— Здравствуйте. Мы с вами незнакомы, однако нам необходимо встретиться по важному делу.

— Какому? — насторожено спросил сыщик.

Виктор Робертович, сидевший у себя в гостиной со стаканом минералки в руках, к любопытству собеседника отнесся с пониманием:

— Резонный вопрос. Речь идет о разоблачении наркомафии. Если Вас интересуют подробности, мы могли бы встретиться на нейтральной территории...

Виктория Борисовна подмигнула профессору и изобразила бурные аплодисменты, переходящие в овации.

Повесив трубку, Алик заметался душой и телом. Пока тело билось в тесноте кабинета, среди сдвинутых столов и массивных сейфов, бессмертная душа капитана Потрошилова искала компромисс между жаждой славы и страхом смерти. Метания закончились синяком на бедре и звонком маме.

Бывший педагог — Валентина Петровна Потрошилова — «расколола» сыщика моментально. Чуткое материнское сердце, плюс опыт помогли сразу почувствовать всю вопиющую неуместность первого же вопроса.

— Как твое здоровье, ма?

За все время службы любящий сын звонил домой два раза. Оба случая были экстренными — либо срочная командировка, либо забытый дома, вместе с бутербродницей, пистолет. Причем об оружии он вспомнил только проголодавшись.

— Что произошло, Альберт? — вопросом на вопрос ответила мама, не утруждая себя перечислением заболеваний, полученных в борьбе за народное образование.

Лгать маме капитан Потрошилов не умел:

— Меня пригласили на встречу!

Мысль о любовном свидании Валентине Петровне в голову не пришла, как нереальная. Подключив фамильную способность к дедукции, она спросила о самом главном:

— Чего ОНИ хотят?

Альберт Степанович маминой прозорливости не удивился.

— Говорят — разоблачения наркомафии, — несмотря на напряженность момента, он чувствовал радостное возбуждение. Не зря он шел по следу пропавших наркотиков, преодолевая цинизм и недоверие сослуживцев!

Оптимизм Алика передался и матери:

— Мы на верном пути, Альберт. Главное — не спугнуть!

Капитана Потрошилова не боялись даже голуби, нагло клевавшие что угодно прямо у него под ногами по дороге на работу.

— Это исключено, ответил он.

— Не бойся, я тебя прикрою. Где встреча?

Немного подумав, Алик решил, что маму никто ни в чем не заподозрит, даже при большом желании. Тем более отказаться от помощи и одновременно сохранить семью нерушимой было невозможно.

— Кафе «Черная моль» у Финляндского вокзала. В пятнадцать часов...

Надежный союзник в борьбе с мафией — подмога неоценимая. Время одиночек давно прошло.

— Буду, — четко сказала в трубку Валентина Петровна, — и помни — никаких уступок!

Глава 25

КАКТУСЫ ОБЛЕТЕЛИ

У легендарного Финляндского вокзала, не боясь ничего, а главное — никого, работали наперсточники. Разбитной парень в залихватской кепке, надетой козырьком назад, сидел на корточках перед перевернутым лотком из-под хлеба и громко выкрикивал:

— Подходи, погляди! Угадал — деньги взял! Денег нет — читай газету, инженером будешь к лету!

Пластмассовые стаканчики мелькали в ловких руках. Между ними катался поролоновый шарик. Из кармана кожаной китайской куртки каталы торчали сторублевки, готовые перекочевать в руки любого подошедшего счастливчика. Вокруг него кружком стоял народ, периодически делая ставки «по маленькой» и регулярно проигрывая. И лишь одному человеку неизменно везло. Звали крупного неулыбчивого мужчину Германом Семеновичем Пименовым, а веселого парня над ящиком — Константином Стрижаком.

Сотрудники службы наружного наблюдения ФСБ увлеченно работали «под прикрытием». Настоящие владельцы точки и инвентаря глухо сидели в местном отделении, ожидая перемены участи в худшую сторону. Еще один участник операций вяло бродил с подносом и салфеткой по залу кафе «Черная моль», изображая официанта. Форменная бабочка терла старшему лейтенанту Бондаренко шею, а чаевые грели карман дурацкой темно-фиолетовой жилетки. Время шло, «наружка» все глубже вживалась в образ, но объекты наблюдения на запланированную встречу не спешили.

— Эй! Джигит от денег не бежит! — завопил Стрижак проходившему мимо кавказцу в дорогой дубленке. — Ставишь штуку — снимешь две, будет на войну в Чечне!

Кавказец притормозил, уставившись на нахального наперсточника. Тот продолжал крутить стаканчики по фанере, не умолкая ни на минуту:

— Угадал — горя не знал! Домой, на Кавказ, машину пригнал!

Толстый волосатый палец отлистнул от пухлой «котлеты» пятисоток две бумажки:

— Э, дарагой, зачэм дразнишь, да? Здэсь шарик!

Стрижак перевернул пустой стаканчик щелчком пальцев.

— Ставка удваивается! Кто видел, где шарик?! Вот вы, мужчина, — он ткнул Пименова в район колена, — ставьте две — отдам четыре, будем жить с Кавказом в мире!

Герман Семенович оторвал взгляд от входа в кафе и посмотрел вниз. Где находится кусок поролона, было неизвестно. Впрочем, можно было и ошибиться. Все равно казенные деньги оставались в группе. Но сделать ставку он не успел.

— Зачэм, слышишь, да? Я играю, — джигит в «пропитке» отсчитал две тысячи и протянул их Стрижаку. — Эта давай!

Под вторым стаканчиком тоже было пусто.

Через десять минут «на войну» денег не осталось. Пименов подозрительно посмотрел на подчиненного. Тот пожал плечами и заорал, перекрикивая толпу и дребезжащие неподалеку трамваи:

— Новая игра — лучше лото, пришел с деньгами, ушел без пальто!

Кавказец пощупал было «пропитку». Ощупывание окончательно испортило настроение. Глаза гостя города на Неве начали вращаться, как колесо обозрения. Затем налились какой-то мутно-красной жидкостью. Пименов укоризненно посмотрел на подчиненного и со вздохом подошел поближе.

— Ти слишишь, ара, где мои...

— Все он слышит! — сквозь дым торчащей изо рта папиросы громко произнес Герман Семенович. — Еще играть хочешь?

Чтобы увидеть, кто это сказал, игроку пришлось поднять вверх свое лицо кавказской национальности. То, что он там увидел, ему не понравилось. Джигит плюнул в грязный снег и быстрым шагом ушел к вокзалу. Вслед ему понеслось:

— Кручу, верчу — запутать хочу!

Герман Семенович издал негромкий шипящий звук, подавая сигнал группе. Возле «Черной моли» начали появляться странные люди...

Первой у входа возникла женщина в темных очках и огромном парике. Солнца в этот час в Питере не было. И не ожидалось минимум до апреля. Она прошлась перед кафе взад-вперед и стремительно нырнула под арку. Во дворе женщина пробыла недолго. Пименов наблюдал за процессом со всевозрастающим удивлением. С пристрастием изучив близлежащие ларьки и припаркованные машины, дама в парике одним прыжком оказалась на крыльце «Черной моли». Напоследок она еще раз внимательно осмотрела площадь и скрылась в кафе. Герман Семенович наклонил голову и сказал себе за пазуху:

— Третий, вошла женщина. Пригляди за ней, эт'самое.

После безуспешных поисков мафии на улице Валентина Петровна Потрошилова прошлась по залу, вглядываясь в лица посетителей. Не обнаружив ничего подозрительного, она прокралась к свободному столику у дверей и замерла в ожидании под присмотром официанта Бондаренко.

Второй подозрительный субъект появился со стороны троллейбусной остановки. Между поднятым воротником и надвинутой на глаза широкополой шляпой торчали только острый кончик носа и темные очки. Солнца в городе по прежнему не ожидалось. По дороге он ни с того ни с сего заглянул во внутренний дворик, где находился служебный вход «Черной моли». Затем субъект приступил к изучению ларьков и машин. Герман Семенович замер на месте, наблюдая за его лихорадочными метаниями. Попетляв между лотком с пирожками и одиноким заснеженным кустом, человек в шляпе юркнул в «Черную моль». Пименов закашлялся, скрывая рвущийся наружу смех, и пробормотал в микрофон:

— Внимание, Третий. «Шпион» в шляпе. Контролируй.

Тем временем игра в «наперстки» шла своим чередом. Вид лейтенанта Стрижака заставил Германа Семеновича тоскливо застонать. Константин вошел в раж. Он уже не тратил сил на заводные рекламные вопли и двигался как автомат. Глаза его сверкали лихорадочным блеском. Снизу раздавалось только приглушенное бормотание:

— Делаем ставки, господа. Если шарик не нашел, развернулся и ушел!

«Катала» явно был в ударе. Словно загипнотизированные им, люди тоже говорили негромко, делая ставки после недолгих размышлений. Деньги так и сыпались ему в руки. Герман Семенович попытался остановить разошедшегося не на шутку подчиненного, но не тут-то было. За две минуты лейтенант «обул» шефа на «оперативные» пять тысяч, не обращая внимания на условные сигналы. В отчаянии Пименов поставил свои кровные пятьсот рублей, одновременно попытавшись наступить Стрижаку на руку. Тот ловко увернулся, буркнув снизу:

— Ноги в сторону от трудового народа!

Деньги канули в бездонный карман китайской кожанки.

* * *

Пока группа наружного наблюдения ФСБ разводила народ на бабки, на эскалаторе метро Виктория Борисовна инструктировала профессора Файнберга:

— Витя, мне нужно время, чтобы осмотреться и войти. Ты походи вокруг, погуляй. Если увидишь что-то подозрительное, подойди, поинтересуйся. Минут пятнадцать у тебя есть. Главное — веди себя естественно.

Они вышли порознь. Хана мгновенно растворилась в толпе, слившись с вечно спешащими петербуржцами. Виктор Робертович, выполняя полученные указания, никуда не торопился. Перед тем как покинуть метро, он тщательно застегнул пальто, поправил шарф и поглубже засунул руки в карманы.

Несмотря на временную потерю одного из членов группы, Пименов продолжал вести наблюдение. Одновременно он размышлял о пагубности страстей и способах извлечения Стрижака из пучины азарта. Решение должно было вот-вот родиться... И тут из метро вышел фигурант. Герман Семенович узнал его сразу. Огромный опыт оперативной работы исключал ошибку. Это был он! Маэстро и не собирался таиться. Демонстративно засунув руки в карманы, он шел, прогуливаясь, гениально играя обычного пенсионера.

Командир группы склонился к подчиненному, самоотверженно работающему над образом «каталы». Перекрывая гомон, он произнес кодовую фразу, означающую: «Внимание — опасность!»:

— Кактусы облетели!

— Если кактус облетел, значит кто-то пролетел! — не задумываясь, весело отозвался Стрижак, запихивая в карман очередной выигрыш. Ему было не до ботанических глупостей.

«Это я тебя вечером объясню, кто пролетел!», — подумал Герман Семенович, не спуская глаз с фигуранта.

Тот прошелся мимо кафе «Черная моль» и непринужденно заглянул во двор того же дома. Потом профессор двинулся вдоль торгового ряда, придирчиво приглядываясь к ассортименту. В глубине души Пименов порадовался удачно выбранному прикрытию. «Вот и сидели бы мы сейчас в ларьках», — с ужасом подумал Герман Семенович. Со все возрастающим уважением он наблюдал, как дотошно профессионал осматривает территорию. Он не упустил ничего, включая машины на автостоянке. Пименов с облегчением перевел дух. «Нас тоже хрен вычислишь, эт'самое», — гордо подумал особист.

И тут профессор взглянул на часы и поднял голову. Жуткий взгляд из-под очков в позолоченной оправе уперся в переносицу Пименова, как лазерный прицел. От неожиданности особист прирос к месту. Под этим страшным взглядом он стоял, будто голый. А к нему фланирующей походкой приближался суперпрофессионал старой, еще сталинской, закваски — неумолимый и беспощадный. «Надоело Ваньку валять, безошибочно определил Герман Семенович, — и мы ему надоели, сейчас чехлить будет!»

Добросовестно выполняя инструкции, Виктор Робертович прогулялся вокруг кафе, но ничего подозрительного не обнаружил. Если не считать криминально активных «наперсточников». Время еще оставалось, и он решил к ним присмотреться. Подойдя ближе, профессор столкнулся взглядом с крупным мужчиной, черты лица которого показались ему смутно знакомыми. Покопавшись в памяти, Файнберг не смог вспомнить, где видел это тяжелое лицо с испуганными глазами. Но на всякий случай спросил:

— Вы не помните, где мы с вами встречались?

Пименов намек понял. Обстоятельства прошлой встречи глубокими рубцами пролегли у него на сердечной мышце. Особенно трудно было забыть сводку происшествий, с тремя мертвыми наркоманами. И адрес, где их обнаружили.

— Нет, — выдавил Герман Семенович, потихоньку отступая на шаг.

— Вот и я забыл, — развел руками Файнберг.

Мужчина вдруг развернулся и, сказав почему-то:

— Спасибо! — кинулся прочь.

Профессор недоуменно пожал плечами и направился к сидевшему на корточках «наперсточнику».

Оказавшись за торговым комплексом, Пименов заорал в микрофон:

— Второй, нас вычислили! Оглянись вокруг, эт'самое! Профи у тебя под носом! Подтверди прием!

Насмерть перепуганные продавцы застыли у цветочных лотков с турецкими гвоздиками и голландскими тюльпанами... из Махачкалы.

Вопль в наушнике заставил Стрижака поморщиться. Потом до него дошел смысл услышанного.

— Вас понял, — буркнул он, поднял голову и застыл, моментально оцепенев.

Прямо перед ним стоял страшный призрак прошлого — профессиональный убийца с полувековым стажем, улыбающийся небрежно и страшно. Не в силах пошевелиться, Константин понял, что эта встреча может стать последней в его жизни.

— По каким правилам играем? — вежливо спросил Виктор Робертович, засовывая руку во внутренний карман, чтобы достать бумажник. Выполняя инструкции, он решил сблизиться с подозрительными типами и прощупать их изнутри...

В груди у Стрижака все оборвалось. Понимая, что жить ему осталось несколько секунд, он дернулся, чтобы перекатом уйти с линии огня. Но занемевшие от долгого сидения ноги отказались повиноваться. Ужас буквально приковал его к «станку». Побелевшими губами он покорно прошептал:

— По вашим...

— Можете считать, что уже проиграли, — добродушно пошутил Файнберг, вытаскивая деньги. — Вы крутите, крутите!

Неожиданно получив отсрочку, Константин машинально перевернул стаканчики, даже не глядя на то, что делает. Фраза о проигрыше его окончательно деморализовала. Немногочисленные зрители тихо охнули, когда местонахождение шарика было угадано с первой попытки. Деньги перекочевали из рук в руки.

— Со мной бороться бесполезно! — назидательно сказал профессор, в полном безмолвии выиграв еще несколько раз.

— Я больше не буду... — по-детски беспомощно пробормотал Стрижак.

Виктор Робертович взглянул на часы. До захода в кафе оставалось две минуты.

— Ну и ладно. Думаю, надо вас пожалеть. — Он сунул деньги в карман. — С такими ставками можно прогореть. Заканчивайте вы с этим делом.

Под восхищенный гул толпы игроков и зрителей Файнберг развернулся и пошел к «Черной моли». Глядя на удаляющуюся спину, Стрижак поднялся, не в силах поверить в чудесное спасение. Неосознанно он ощупывал себя, будто желая убедиться в целости собственного организма.

Из-за метро уход профессионала наблюдал Пименов. Он нервно подергивал головой и что-то беззвучно шептал. Наконец дверь кафе закрылась, пропустив неприметного посетителя.

Стрижак стоял неподвижно. Лишь дрожащие руки продолжали машинальные похлопывания по телу. Бессмысленные движения прекратил внезапно возникший рядом Пименов. Он взял лейтенанта за локоть:

— Ну что, эт'самое? — старший говорил открыто, пренебрегая конспирацией.

— Нас вычислили, — пустым бесцветным голосом ответил подчиненный, с трудом выталкивая слова непослушным языком.

— А бабки? — пораженно спросил Пименов, вдруг не к месту вспомнив о казенных деньгах, выданных на операцию.

— Вы что, обалдели?! При чем здесь деньги? Он же меня чуть не стер! — выкрикнул Константин.

— Ты, эт'самое, не ори, — озираясь по сторонам, сказал Герман Семенович. — Чего он сказал-то?

— Пожалел. Мол, бороться с ним бесполезно. Приказал больше не лезть не в свое дело. Понимаете?! — Рапорт звучал жутковато, а свободная рука все ерзала по куртке, касаясь то груди, то живота.

Пименов понял. Ему тоже было страшно, но положение старшего обязывало. Он вышел на связь:

— Третий, объект направился к тебе. Нас срисовали. Работаешь один. Мы в машине, — Герман Семенович немного поколебался и добавил:

— Береги себя, не светись, эт'самое.

* * *

В «Черной моли» было довольно тепло, темно и очень накурено. Капитан Потрошилов сидел в одиночестве и пил чай. Намокший бумажный пакетик то и дело попадал в рот. Но погруженный в свои мысли сыщик не обращал внимания и только задумчиво сплевывал его обратно. За два столика от него устроилась лицом к двери Валентина Петровна. Перед ней лежали темные очки и сумочка. На каждого входящего семья Потрошиловых «не обращала внимания» так упорно, что ближайшие к ним места пустовали. Справа от них, у самого входа, совершенно неразличимая в полумраке, расположилась Виктория Борисовна.

Файнберг вошел в зал, поправил галстук и, повинуясь незаметному кивку Ханы, сразу же напраился к Алику. Валентина Петровна чуть не попернулась мороженым и тут же старательно перевела взгляд на стойку бара. По ее мнению, пришедший на встречу мужчина был совершенно не страшен и совсем не похож на мафиози. Однако материнское сердце подсказывало, что, несмотря на благообразную внешность, этот человек может, например, спокойно резать людей. Она скосила один глаз и принялась внимательно изучать загадочного посетителя.

— Вы позволите? — учтиво склонил голову Виктор Робертович, указывая на место рядом с Потрошиловым.

— Да-да, конечно, — капитан кивнул так энергично, что очки съехали на кончик носа.

— Полагаю, вы — Альберт Степанович? — сказал профессор, присев напротив.

— Капитан Потрошилов, — сурово сдвинул жидкие белесые брови Алик.

Не зная, с кем имеет дело, он держался строго и официально. Впрочем, Файнберг не обратил на это ни малейшего внимания. И даже почему-то обрадовался:

— Это хорошо! Вы-то нам и нужны!

— Почему? — грозно нахмурился оперуполномоченный, решив, что пора брать инициативу в свои руки.

— Потому что у Вас есть вещь, нам совершенно необходимая...

Новость была шокирующей. «Эксперты прохлопали!..» — пришла в голову Алика страшная мысль. Додумать ее он не успел.

— ...Причем вы и представить себе не можете, какая ценность к вам попала!

— И какая же? — волнуясь, но все же ехидно поинтересовался Альберт Степанович. Цену героина на рынке он знал прекрасно.

— Вот об этом и речь! Видите ли, нам стало известно, что при обыске на квартире Рыжова...

Тут Алик отключился. Все, что в этот момент мог сказать собеседник, поглотила обида на экспертов. Сразу вспомнился злорадный голос начальника лаборатории: «Наркотики в ваших образцах не обнаружены...» Тогда он приписал почти неприкрытое торжество в голосе Георгия Викентьевича собственной мнительности. Но теперь! Намеренное сокрытие наличия наркотиков в образцах! В памяти всплыли мешки с белым порошком из травмпункта...

Валентина Петровна увидела, что Алик «поплыл». Она полезла в сумочку, зачем-то нащупывая газовый баллончик. «Ему сделали предложение, от которого невозможно отказаться!», — мысль пронеслась быстрее молнии, и мама занервничала. Больше всего ее пугала возможность внедрения любимого чада в мафию. Пусть и в оперативных целях. Кинематограф постарался на славу. Теперь каждый школьник прекрасно знает, что любое преступное сообщество так и кишит проститутками...

— А вы что-нибудь закажете? — раздалось у самого уха Потрошилова.

Альберт Степанович вынырнул из внутреннего мира обратно, за столик в «Черной моли». Оказалось, пока он пребывал в себе, к ним подошел официант и уже успел принять заказ у собеседника.

Потея от страха, Бондаренко все же умудрился приклеить к столику «клопа». Под пристальным взглядом старого профессионала он смахнул салфеткой со скатерти несуществующие крошки и замер, держа в трясущихся руках блокнот с ручкой.

— Будьте добры, еще чай, — сказал Алик.

— Простите, Вы не помните, где мы с вами встречались? — спросил Виктор Робертович, удивляясь обилию смутно знакомых лиц.

Официант побледнел и уронил ручку. Откуда-то из-под стола донеслось невнятное:

— Не помню.

Пожав плечами, Файнберг продолжил беседу:

— Так вот, к этому Рыжову попал некий камень. В кожаном кисете на цепочке. Он принадлежал некоему Мананге Оливейре Пересу, но... хм... так сказать, был изъят в травмпункте, при оказании помощи...

Совершенно ничего не понимая, Потрошилов грубо прервал собеседника, чего до сих пор с ним никогда не случалось:

— Стоп! Я что-то не понял, при чем здесь наркотики?

Внезапное превращение героина в камень на цепочке выбило Алика из колеи настолько, что он даже привстал, намереваясь пройтись вокруг столика, но вовремя опомнился.

— Очень даже при чем! — нагло соврал Виктор Робертович, отчаянно пытаясь не покраснеть. — Видите ли, этот камень — своеобразный пароль. Только при его предъявлении может состояться передача крупной партии наркотических препаратов.

За многолетнюю службу в милиции у капитана Потрошилова впервые появился собственный стукач! В смысле, агент-информатор.

— Почему вы это мне говорите? — проницательно спросил он.

— Так ведь камень у вас! — удивленно сказал профессор, которого до этой встречи никогда не вербовали.

Потрошилов почувствовал, что удача если и не повернулась спиной, то во всяком случае завертелась, пряча лицо. Проще говоря, камня у него не было.

— Кто вы? — Алик тонко перешел к личности агента. Одновременно он лихорадочно вспоминал опись изъятого в квартире Рыжова. Никаких мешочков на цепочках там не было.

— Профессор, — искренне ответил Файнберг на неуместный вопрос.

«Авторитетная кличка», — подумал Потрошилов.

* * *

В «шестерке» ФСБ, припаркованной неподалеку от кафе, склонившись к приемнику, замерли двое. В динамиках был отчетливо слышен разговор, происходящий в «Черной моли».

— Ничего не боится! — сказал Герман Семенович Стрижаку. — Раскрылся. Теперь кончит он мента, как пить дать!

В ухе Пименова внезапно ожил наушник. Взволнованный голос Бондаренко отчаянно прошептал:

— Первый, Первый, я к нему не пойду! Он меня вычислил.

Пименов понимающе кивнул:

— Ладно, отсидись. Только потом не забудь снять «клопа»....

* * *

А в кафе продолжался тяжелый разговор.

— Так, где же камень? — настаивал Виктор Робертович.

— Пока не знаю, — Альберт Степанович говорил абсолютно честно, впрочем, как всегда. — Может, у Рыжова?

— А может, все-таки у вас?

И тут Алику пришла в голову мысль, что требуемый камень запросто может оказаться среди изъятых вещдоков.

— Если только в лаборатории, — задумчиво протянул Потрошилов.

Идти к Георгию Викентьевичу ему совсем не хотелось. Но ради разоблачения наркомафии он был готов на любые жертвы. Остатки самолюбия жалобно возроптали в душе, но сыщик решительно отмел эмоции. Так было нужно для дела!

— Едем? — Файнберг мужественно поднялся.

— А наркотики? — Алик с надеждой посмотрел на профессора сквозь линзы в плюс восемь диоптрий.

— Сначала камень, — жестко ответил Виктор Робертович, вспомнив плачущего Манангу.

По дороге к выходу Файнберг дважды снял и одел очки, давая понять Виктории Борисовне, что все идет по плану. Алик его жестикуляции не заметил. Он ожесточенно причесывался, сигнализируя маме: «Операция закончена. Оставайся на месте».

Хана скользнула к выходу, опередив оперуполномоченного и его агента-информатора на несколько шагов. Валентина Петровна с облегчением откинулась на спинку стула. Проводив сына глазами, она позвала официанта, копошившегося под только что покинутым столиком, и неожиданно для себя потребовала:

— Водки!

* * *

В ухе Германа Семеновича негромко прокашлялся Бондаренко и сказал:

— Первый, объект пошел.

Пименов вперил взгляд во входную дверь «Черной моли». Первым в ранние сумерки шагнул «профессор». Вторым — молодой человек в шляпе и темных очках. Старший группы немного поколебался и принял непростое решение — продолжать наблюдение. Ключ зажигания повернулся в замке. Раздалось надрывное урчание... Потом собранные под капотом лошадиные силы издевательски чихнули, и все смолкло.

— Эт'самое, — сказал Герман Семенович, укоризненно обращаясь к машине, — уйдут же!

Он повторил процедуру запуска еще шесть раз. Спины объектов наблюдения, покачиваясь, исчезали в вечерней толчее. Урчание стартера становилось все тише. Наконец повороты ключа перестали вызывать в моторе какое бы то ни было движение.

— Бобик сдох, — грустно констатировал Стрижак. Следить за опытным профессионалом без средства экстренной эвакуации, по его мнению, было равносильно самоубийству. — Говорил же — нельзя на операцию в такой лайбе!

Пименов со Стрижаком выбрались из облезлых «Жигулей» в слякоть и холод.

— Может, не будем догонять, шеф? А то вдруг догоним, — Константин был меланхоличен.

— На хрен! — рявкнул Герман Семенович, со всего размаху захлопнув дверцу. — Эт'самое, пешком точно не пойдем! И так засветились по самое некуда. Все! Операция сорвана!

Закончив работу, группа наблюдения зашла в «Черную моль». Итогом операции явились: кассета с записью разговора «профессора», посаженый аккумулятор Ф 911 СБ и восемь сотен чаевых, полученных «официантом» Бондаренко.

Глава 26

БРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

У дверей научно-технической лаборатории было натоптано и накурено. Изнутри доносились музыка и громкие голоса. Алик собрался с духом и нажал кнопку звонка. Шум стих, будто выключили телевизор. Открывать, однако, не спешили. Скорее всего, эксперты рассчитывали, что нежданные посетители уйдут, решив, будто никого нет. Разрушая иллюзии, Потрошилов позвонил снова. Дверь открылась, с неохотой впуская посетителей.

Начальник лаборатории восседал за столом, накрытым без особых изысков, но с бутылкой коньяка. Помимо стандартного набора закусок возле нее стоял пакет с ярлыком: «Образец номер 3», используемый в качестве солонки. Вторым участником застолья был заместитель Георгия Викентьевича, вышедший на службу после тяжелого и продолжительного ОРЗ. Начлаб сфокусировал блуждающий взгляд на госте и ощутимо вздрогнул. Несмотря на опьянение, немеркнущий образ Потрошилова поверг его в тихую панику Зам, еще не успевший поработать с гениальным сыщиком, гостеприимно заорал:

— Здорово, капитан! Давай пять капель!

Алик переступил порог, Георгий Викентьевич опасливо заглянул ему за спину, со страхом ожидая увидеть в коридоре очередную партию пакетов с белым порошком. Но на этот раз повезло: вместо мешков за Потрошиловым стоял худощавый пожилой мужчина интеллигентного вида.

«Может, родителей привел?» — неожиданно подумал захмелевший Георгий Викентьевич.

От пяти капель Алик отказался, что вызвало горячее одобрение зама. С криком: «Нам такие люди — во-о, как нужны!» — он остервенело провел ладонью по кадыку, отчего Потрошилов поморщился, и ему захотелось прокашляться. Нерешительно переступив с ноги на ногу, он спросил:

— Георгий Викентьевич, можно вас на пару минут?

Начальник лаборатории обреченно вылез из-за стола. Старая школа — есть старая школа. После двух стаканов его даже не покачивало. Перейдя с нежданными посетителями в соседнюю комнату, он спросил у Алика, подозрительно прищурившись:

— Кто это с вами?

— Профессор, — важно надув щеки, загадочно прошептал тот.

Георгий Викентьевич кивнул:

— А-а-а... — ему, собственно, было до лампочки, лишь бы оба очкарика побыстрей ушли. — И что вам понадобилось под конец рабочего дня?

— Протокол обыска квартиры Рыжова и образцы. Все до одного, — выпалил Потрошилов.

Эксперт помрачнел. Все это здорово напоминало инспекцию. Это во-первых. А во-вторых, собрать полный комплект пакетов, коробок и кулечков последнего «завоза» не представлялось возможным ни в коем случае. Сахар закончился день назад, а стирального порошка оставалось полстакана на дне коробки. Выигрывая время, он начал рыться в бумажках, добывая протокол.

Когда необходимая бумага нашлась, Альберт Степанович внимательно просмотрел опись. Память его не подвела. Никакого камня там не значилось.

Исписанные листки перешли в руки Файнберга. Пока шло изучение протокола, за стенкой лихорадочно собирали в кучу вещдоки из квартиры травматолога. «Точно, инспекция!» — без особого страха подумал начальник лаборатории. Зам, раскрасневшись от бурной деятельности, суетился, восстанавливая утраченное. Благодаря его стараниям сахар удалось восполнить из общественных запасов. Банку с манной крупой отыскали под диваном, которому она служила ножкой. Использованный «Тайд» заменили на идентичный по составу «Лотос». Когда вещественные доказательства оказались выложены в стройный ряд на столе, пригласили Потрошилова с профессором.

В готовности стояли приборы. Реактивы ждали, когда их пустят в дело. Несмотря на высокое звание проверяющего и его ученый вид, Георгий Викентьевич повторных анализов не боялся. Почти все вещества уже были использованы по прямому назначению, причем без последствий, характерных для героина. Алик по пальцам пересчитал собранные улики. Количество совпало.

— Прошу Вас, «Профессор», — он сделал шаг в сторону.

Виктор Робертович напустил на себя важный вид. Проницательно поблескивая очками, он приступил к исследованию. Методика удивила даже видавших виды экспертов. В отличие от начальника лаборатории, он не то что не лизал, а даже не нюхал белые и не очень порошки! Ловкая, довольно волосатая рука ныряла в образец до самого дна, просеивая весь объем сквозь пальцы, и появлялась наружу. По старой хирургической привычке Файнберг после каждого раза машинально вытирал ее полотенцем. Процедура происходила в полном молчании. Слышен был только хруст открываемых пакетов, да сдавленно икал зам, не успевший закусить последнюю стопку. Через пять минут все закончилось. Профессор выпрямился и пошел мыть руки, бросив на ходу:

— Пусто, — в голосе его звучало разочарование.

Все задвигались, заговорили. Георгий Викентьевич даже улыбнулся, радуясь благополучно предугаданному исходу. Зам икал во весь голос, уже не таясь, а в промежутках шептал:

— Сразу видно — опыт! Специалист экстра-класса. Все на ощупь!

Потрошилов разочарованно поддакивал, подталкивая Файнберга к выходу. Уходя, Виктор Робертович дважды попрощался и три раза извинился. Хотя виноват ни в чем не был.

Низкое серо-фиолетовое небо висело над городом, цепляясь за верхушки домов. Легкий мороз сковал дневную слякоть причудливыми грязными барханами замерзшей снежной каши пополам с песком. Вечер насквозь продувался холодным пронзительным ветром с Финского залива, мечущимся по трубам пустеющих проспектов.

— Отрицательный результат — тоже результат, — утешил профессор погрустневшего Альберта Степановича.

Тот невесело согласился, вспоминая длинную цепочку неудач в жизни вообще и в деле борьбы с наркомафией в частности. Файнберг тоже вспоминал. В первую очередь на память приходила физиономия доктора Рыжова, направляющего поиски по ложному следу. Камень точно был у него! Но зачем врачу-травматологу булыжник из Нигерии, оставалось для Виктора Робертовича неразрешимой загадкой.

Первым встрепенулся Алик:

— Наверняка камень у Рыжова в квартире! — решительно сказал он.

— Несомненно! — поддержал его Файнберг.

— Думаю, наведаться к нему просто необходимо. — Капитан Потрошилов собирался разгромить наркомафию вдребезги. — Вот только ордер...

— Коллеге он откроет, — уверенно заявил профессор, — тем более в присутствии милиционера.

Раздумья Алика были недолги:

— В оперативных целях необходим досмотр квартиры подозреваемого, — сформулировал он свои намерения казенным милицейским языком, — едем!

* * *

Игорь Николаевич долго рассматривал в глазок нежданных гостей, тая от ужаса, подобно ритуальной восковой свече.

Сомнений не осталось — зло было вездесуще! Попытка стравить в битве страшных магов с треском провалилась. Темные силы объединились, став еще могущественней. Теперь они переливались угольно-черными аурами у него под дверью. Рыжов до боли сжал выставленный вперед оберег. Рука дрожала. Дрожали губы, беззвучно нашептывая заклинание, похожее на невнятную детскую считалку. Комплекс защитных мероприятий сработал. Почувствовав силу магической фигурки и отчаявшись преодолеть мощную пентаграмму, нарисованную на внутренней стороне двери, черные люди вели себя прилично. В дверь молниями не швырялись и воздерживались от испепеляющих заклятий. Более того, безрезультатно помассировав кнопку звонка и вдоволь побарабанив в дверь ногами и кулаками, они успокоились и ушли, мерцая непроглядной тьмой.

В узенькую щелку между шторами чародей, трясясь от страха, наблюдал, как пневматическая пасть подкатившего троллейбуса поглотила сплошной комок мрака. Рогатое механическое чудище, очень подходившее эмиссарам дьявола, содрогаясь, отползло от остановки, унося беду прочь. Игорь Николаевич получил отсрочку.

* * *

Расставание профессора Файнберга с капитаном Потрошиловым носило довольно односторонний характер. Алик стремился к дальнейшему знакомству и сотрудничеству. Виктору Робертовичу хотелось домой, спать и никогда впредь не иметь дела ни с милицией вообще, ни с Альбертом Степановичем в частности. Мучаясь от безответности чувств, Алик канючил:

— Профессор, а когда возможна передача наркотиков?.. Как вы считаете, наркокурьер сейчас в городе?.. Речь идет о крупной партии?..

Вопросов у него было много. Одуревший от бесконечных жалобных вопросов, Файнберг держался стойко. Согласно инструкции Виктории Борисовны, он давал один и тот же ответ:

— Сообщу, как только отыщется талисман.

Стойко продержавшись запланированные десять минут, Виктор Робертович с облегчением выхватил из кармана простенькую пластмассовую расческу и начал остервенело втыкать ее в остатки волос. В разные стороны крохотными молниями разлетались голубоватые электрические искры. Жаль, что этого не мог видеть доктор Рыжов, запершийся в своей магической келье. Он бы непременно восхитился энергетической мощью «Черного Магистра».

Алик почувствовал, что дальше затягивать встречу неприлично, да и бессмысленно, а потому мужественно начал прощаться:

— До свидания, профессор. Значит, как только...

— ...Так сразу, — прервал его Виктор Робертович, не желая повторяться.

Колоссальным усилием воли Альберт Степанович сдерживал напряжение. Он заметил, что Профессор волнуется. Тот нервничал, посматривал на часы и беспричинно расчесывался. «Уходит! Уходит! Уходит!» — дятлом стучала в голове дедукция. Варианты слежки роились в его мозгу, как комары в затопленном подвале. Но «комары» продолжали летать, а четкого плана так и не появилось.

Пока Алик настраивался на бесконечную погоню, полную смертельного риска и опасностей, рядом под визг лысой резины затормозил бежевый «Москвич», по самую крышу заляпанный грязью. Хана втянула Файнберга в распахнувшуюся дверь, как в водоворот. Машина грозно заревела, вывернула на встречную полосу и исчезла в ближайшей подворотне.

Маневр был столь стремителен, что напрочь исключал возможность преследования. Алик выпрыгнул на проезжую часть и восхищенно прошептал:

— Профессор...

Глава 27

ХАНА И МОСКВИЧИ

Вся информация о профессоре Файнберге лежала на письменном столе Кнабауха. Очень солидные документы. Гербовые печати, официальные бланки, подписи медицинских светил... Но Мозг не верил ни единому слову. Суперлипа! Легенда Вити по прозвищу Хана была безупречна. В Комитете умели разрабатывать прикрытие. Даже фамилия «профессора» была подобрана со вкусом. Доктор-еврей — безжалостный терминатор? В этом был определенный шарм!

Кнабаух вздохнул. Все последние данные о Файнберге были связаны с частной клиникой под претенциозным названием «Панацея». Он еще раз перелистал документы, пытаясь постичь скрытый смысл действий старого СМЕРШевца. В бумагах ответа не было. Зачем Вите-Хане понадобился умирающий вор в законе, оставалось загадкой. Тем более было непонятно, зачем «профессору» нужен чернокожий. Причем студент, да еще из Нигерии?

Идиотская путаница измотала окончательно. Артур Александрович задумчиво написал на листке: «Панацея» и поставил большой знак вопроса.

* * *

Звонок раздался поздно вечером:

— Оба интересующих вас человека доставлены ночью машиной «скорой помощи». Сейчас они на хирургическом отделении. «Панацея» на ремонте. Внедрение крайне затруднено, — сказал бесцветный голос в трубке.

Мозг покрутил головой, разминая затекшие шейные мышцы.

— Вот что, любезнейший, позаботьтесь о наблюдении за входом. Если Вы их проспите...

Специалист по лечебным учреждениям с хрипом втянул воздух:

— Там же два входа!

— Зато жизнь у человека одна, — философски заметил Кнабаух и повесил трубку.

Неусыпный контроль за «Панацеей» был обеспечен. С «пожизненной» гарантией. Информация пришла кстати. Вызванная из столицы бригада боевиков начинала проявлять нетерпение. Время шло, а любимой команды: «Фас!» — все не поступало.

Кнабаух запер дверь кабинета и сказал по селектору секретарю:

— Не беспокоить. Отдыхаю.

Затем он накинул мятый серый плащ, по самые брови натянул вязаную шапочку и удалился через запасный выход. Оказавшись на улице. Мозг взял такси. Ехать пришлось недолго. Всего два квартала. На конспиративной квартире его ждали. Производственное совещание состоялось в комнате, походившей на конференц-зал. После того как боевики разместились, в ней стало тесно.

Мозг придирчиво оглядел присутствующих. Он знал, народ подобрался надежный, прошедший хорошую школу. Но Спец, конечно, был на голову выше всех. Кнабаух вздохнул, отгоняя сожаление:

— Господа! Я собрал вас, чтобы сообщить... — Артур Александрович сделал паузу, но никто фразу не продолжил: не то выдержка у боевиков была железной, не то Гоголь не входил в число их любимых писателей — ...чтобы сообщить, что нам предстоит. — Кнабаух неуловимо пожал плечами, решив, что невыдержанность и начитанность для бандитов вещи одинаково опасные. — Итак, в клинике «Панацея» находятся два человека. Оба очень нездоровы. В первую очередь меня интересует он... — По рукам москвичей пошла фотография Паука. — Прошу обратить внимание на состояние здоровья объекта.

— Ухудшить? — полуутвердительно спросил старший группы.

— Напротив, друг мой, — ласково сказал Мозг, — оно настолько плохо, что его следует беречь максимально. Возможно, объект придется нести, дабы доставить в целости и сохранности.

Боевики приняли вводную без комментариев, ограничившись кивками.

— Второй — негр. На правой ноге у него гипс. Так что фотография, думаю, не понадобится. О нем такой заботы проявлять не надо. Но речевой аппарат все же лучше сохранить.

После мелких уточнений прозвучал главный вопрос.

— Сопротивление?

Все разом притихли, выжидая.

— Или никакого... — бригада замерла, ожидая продолжения, — или один человек. Прошу...

Еще одна фотография пошла по рукам. Изучив снимок, москвичи недоуменно загудели. Вид пожилого мужчины в очках, казалось, напрочь исключал вероятность серьезного противодействия. Мозг, как опытный лицедей, выдержал паузу, дождавшись, пока невнятный шепот перерастет в шум.

— Разделяю ваше удивление, господа. Тем не менее этот благообразный старикан за последнюю неделю двоих отправил в морг, двоих в реанимацию. А судьба еще одного пока неизвестна. Причем последним был Спец. Думаю, многие о нем слышали.

Несколько человек кивнули. У боевиков был свой рейтинг, и Спец занимал в нем не последнее место.

— Остальные четверо, между прочим, тоже не были нежными юношами. Но Спец — лучший. После встречи с «дедулей» один на один он пропал без вести. Тело пока не найдено.

— И откуда такая жуть потертая? — спросил самый молодой член бригады. Для него, в силу самоуверенности юного возраста, авторитетов не существовало в принципе.

— По нашим данным — наследие сталинизма. Может, Вам, молодой человек, доводилось слышать о СМЕРШе? — не дожидаясь ответа, Артур Александрович проникновенно произнес:

— Скорее всего, он вооружен, но пока ни одного выстрела не прозвучало. Понимаете? — Последние слова Кнабауха прошипел. — Этот поношенный старик убил здоровых молодых людей го-лы-ми руками.

Проняло... В комнате потянуло могильным холодком.

— Так он там? — вполголоса спросил старший группы.

— Надеюсь, что нет, — просто ответил Мозг.

* * *

Впервые за последние два месяца Владимир Сергеевич Теньков встал на ноги без посторонней помощи. Произошло это ранним утром, когда нормальные люди еще досматривали последние, самые сладкие сны. Закаленный организм, железная воля и заботливый уход свершили маленькое чудо. Он поднялся с кровати самостоятельно. Первая прогулка была совершена по палате. Кружилась голова, от боли в прооперированном месте приходилось по-матросски расставлять ноги, но это были сущие пустяки. Главное, он мог свободно перемещаться, куда вздумается, а не куда повезут. Например, в туалет. При мысли об отхожем месте взгляд его отыскал ненавистный предмет больничного обихода — опротивевшее за время лечения судно. На ватных ногах Паук доковылял до койки и с наслаждением пинком загнал утку под кровать. В самый дальний угол.

От шума и грохота проснулся Мананга. Традиционный вопрос на этот раз пришелся весьма кстати:

— Как уаше доровье?

— Глянь, Мишка, сам шкандыбаю! — от избытка чувств Паук почти кричал.

— У кайф, — кивнул негр, вспомнив урок неформальной лексики.

— Пойдем, прошвырнемся, — предложил пахан.

— Тики-так, — Мананга потянул к себе костыли.

Променад по коридору отделения они совершили бок о бок. Паука немного покачивало от слабости. Нигериец прыгал на костылях, кривясь от боли в области шва на животе. Несмотря на это, прогулка удалась. Рабочих еще не было, и отделение радовало глаз чистотой и покоем. Обстановка располагала... От нечего делать пахан попытался втолковать соседу смысл многоцелевого слова «каюк». Словесно получалось не убедительно. Поэтому речь состояла преимущественно из проведения ладонью по горлу, легкого постукивания кулаком по голове и скрещивания рук на груди.

День выдался солнечный и теплый. Легкий сквозняк носился по отделению, как буйный пациент психбольницы. Дверь в одну из палат оказалась приоткрыта. Проходя мимо, Паук случайно заглянул в щель и тихо шепнул:

— Секи, еще кто-то парится. Дрыхнет, как цирик.

Мананга подошел поближе, чтобы посмотреть, что нужно «сечь». Но тут очередной порыв сквозняка пронесся по коридору. Застекленная дверь стремительно распахнулась и, продолжая движение, с грохотом врезалась в стену Паук вздрогнул, Мананга от испуга выронил костыль... Ничего не произошло. Спящий не проснулся и даже не пошевелился.

— Может, косит? — прошептал пахан не очень уверенно и, цокнув укоризненно языком, шагнул в палату.

— Может — каюк? — в тон ему произнес Мананга, одновременно проведя ладонью по горлу, стукнув себя по голове и скрестив на груди руки.

И в этот момент в поле зрения Паука попало лицо лежащего без движения человека. Он замер, стараясь не шевелиться. Посапывая, и даже во сне не распуская грозных морщин на лбу, на кровати спал Спец — цепной пес Мозга! Ступор длился недолго. Пахан отступил в коридор, стараясь не шуметь. Он приложил к губам палец и мотнул головой в сторону люкса. Мананга кивнул. Тихо шаркая ногами и постукивая костылями, они вернулись к себе.

Не успела закрыться за ними дверь, как в коридор крадущейся походкой проник профессор Файнберг. Врачебный долг гнал его на работу. Хотя Виктория Борисовна настоятельно не рекомендовала ему показываться в клинике, в целях конспирации. Понимал в ней профессор мало. Если не сказать — вообще ничего. А потому, прежде чем оказаться в отделении целиком, он осторожно просунул голову в приоткрытую дверь. Ничего подозрительного за ней не было. Не прятались по углам люди в темных очках. Не дежурили у каждой двери автоматчики в черных масках. Не сверкали объективами камеры слежения... Лишь посередине стояла совсем не страшная заляпанная цементом стремянка. Нигде ни души. Даже дежурная сестра отлучилась с поста. Воспользовавшись безлюдьем, Виктор Робертович юркнул в свой кабинет.

В родных стенах он слегка расслабился. Любимое кресло приняло профессора в свои объятья. На столе аккуратной стопкой лежали анализы пациентов. В том числе и прооперированного по поводу геморроя Тенькова Владимира Сергеевича. Файнберг внимательно их просмотрел, покачал головой и подошел к шкафу, собираясь переодеться.

* * *

В это время в люксе номер тринадцать, забыв про боль и слабость, от окна к двери метался Паук. Он отчетливо понимал: «Вычислили!» Появление Спеца могло означать только одно — будут брать! Пахан не сомневался, что попади он в руки Мозга, тот как из тюбика выдавит из него власть и общак, а потом убьет. Терять чудом обретенную жизнь совсем не хотелось. Оставалось бежать. То, что Спец беззаботно дрыхнет, давало пусть маленький, но шанс. Паук лихорадочно искал выход. Нужно было спасать общак. Деньги лежали в банке. Кроме него, номер счета и пароль знал только он один. В способности Мозга развязать язык кому угодно Теньков не сомневался.

— Суки! — сказал пахан с ненавистью.

Мананга непонимающе поднял брови;

— Не кипешись, Мишка, нас на фуфло не схаваешь! — Он подошел к окну. Внизу лежал пустынный больничный двор. Пока ничего подозрительного там не было. Пошатываясь от слабости, авторитет присел на стул.

— Надо сваливать, — он сурово посмотрел на своего «кровника». Уходить надо было одному, но кидать кента — западло по-любому. Осознав, что с загипсованным негром много не набегаешь, он издал приглушенный стон.

— Как уаше доровье? — тут же отозвался Мананга.

— Ништяк, а толку? Приколют нас скоро, Мишка, как бабочек.

После недолгого раздумья Паук поднялся.

— Соскакиваем оба. Я тебя подставил, с меня и ответка.

Негромкое гудение моторов заставило его выглянуть сквозь щель между шторами.

— Каюк! — прошептал он.

Из двух машин выгружались суровые плечистые ребята. Некоторые держали руки за отворотами курток. По масти — настоящие «торпеды», ошибиться было невозможно. Авторитет схватил телефонный аппарат и в спешке набрал номер:

— Банк «Строй-инвест», — ответил приятный женский голос.

— Смена пароля, — резко сказал Паук.

— Соединяю с дежурным оператором.

Через несколько секунд уже мужской голос приветствовал подрагивающего от возбуждения пахана.

— Здравствуйте, дежурный оператор...

— Смена пароля! — перебил Паук.

— Назовите номер вашего счета, — бесстрастно-вежливо сказал клерк.

Код авторитет подбирал сам. Запомнить шестнадцатизначное число просто так было невозможно, поэтому он закодировал даты своих первых четырех ходок.

— Один девять шесть ноль, один девять...

— Ждите. Запрашиваю.

В трубке было слышно, как звонкой капелью щелкали клавиши компьютера.

— Мишка, — звенящим шепотом сказал Паук, — скажешь сюда, — он ткнул пальцем в микрофон, — одно слово.

— Какое? — приоткрыв рот от непонятной сложности задачи, спросил Мананга.

— Секретное, блин! — раздраженно рявкнул пахан. — Короче, которое не забудешь. Усек?

«Теперь пусть подергается! — Злорадно подумал он, представив себе холеное лицо Мозга. — От лома уши ему, а не общак!»

— Назовите старый пароль, — попросил оператор.

— Марвихер, — ответил Паук. Вряд ли кто-то, кроме него, помнил старое блатное название карманника.

— Повторите еще раз, — после небольшой паузы сказали на другом конце провода.

Он повторил, сдержавшись, чтобы не заорать.

Время ускользало песком сквозь пальцы, унося драгоценные секунды.

— Назовите новый пароль.

— Слушай, кореш. Скажу не я. Записывай куда надо. Я отвечаю.

— Вам придется подтвердить передачу...

— Не баклань, давай работай.

Оператор растерянно промолчал. Такого в его практике еще не было. Но что-то подсказывало — на этом счету не жалкие трудовые копейки, а деньги. В таких случаях слово клиента — закон, а возражения — верное увольнение.

Трубка перешла в руки Мананге. Паук влетел в туалет, нажал на смыв и крикнул из-за закрытой двери, зажав уши ладонями:

— Давай!

Из всего причудливого словарного запаса африканца не было другого, более секретного и одновременно незабываемого слова. Он сказал, по примеру соседа четко выговаривая буквы:

— Тампук.

Оператор про себя чертыхнулся и елейно попросил:

— Повторите, пожалуйста, еще раз.

— Тампук.

— Прошу подтверждения, — твердо сказал дежурный.

— Все? — заорал Паук из туалета.

— Тики-так, — прошептал негр.

Под шум воды из санузла выбежал авторитет и рявкнул в трубку, перешедшую из рук в руки:

— Ну! Ты все понял?

Из «Строй-инвеста» ответили:

— Пароль принят.

— Бывай, кореш, — пахан нажал «отбой» и без сил опустился на койку. — Все, Мишка. Главное, про слово молчи! Я тебя отмажу. Если спрыгнем — ты в доле. Мы ж с тобой — кровники.

В коридоре раздались негромкие голоса и осторожные шаги.

— Не соскочили, — с тоской сказал Паук.

Разом обессилев, он затравленно оглянулся, но люкс превратился в мышеловку. В том, что пришли за ним, он был уверен.

* * *

Москвичи работали профессионально. Четко следуя плану операции, они импровизировали с учетом обстановки, оставаясь спокойными и хладнокровными бойцами. Старший подошел к вахтеру, которого уже держали на мушке двое боевиков, и спросил:

— Где строители?

Дедок хоть и не сразу, но сообразил, о чем речь:

— Сегодня, сказали, к обеду подойдут.

— Где они переодеваются?

Вахтер кивнул в сторону подсобки:

— Там.

Через пять минут бандиты уже поднимались по лестнице. На первый взгляд, людей в синих спецовках с кистями и ведрами отличить от рабочих-отделочников было невозможно. Самый молодой остался внизу контролировать лифт, парадный вход и вахтера.

* * *

Спец очнулся в тишине. Он лежал на чем-то мягком. Сознание вернулось внезапно, так же, как и ушло. Игнат открыл глаза. Прямо у изголовья, из стены торчал вентиль с надписью: «Кислород». Он с трудом оторвался от подушки и сел. Рядом с его кроватью стояла еще одна, аккуратно застеленная. «Больница...» — подытожил Спец. Голова трещала, во рту ощущалась противная сухость. Перед глазами все плыло. «Я болен», — решил он. Пока все было ясно и логично. Дело оставалось за малым — вспомнить, что же случилось.

Спец спустил ноги с кровати. Движение отозвалось ломотой в затылке. Он осторожно ощупал огромную шишку под волосами. Картина прояснялась. Нужно было уходить, не дожидаясь появления гостеприимных хозяев, заманивающих в гости ударами по голове.

Игнат встал. Шаги давались с трудом. Спец подошел к шкафу и подергал дверцу. Как и ожидалось, та была заперта на ключ. Хлипкий мебельный замок жалобно хрустнул, дверцы распахнулись. Весь гардероб оказался на месте, за исключением подмышечной кобуры с пистолетом. Ножа тоже не было. Как, впрочем, и бумажника.

Он уже застегивал пиджак, когда в коридоре послышался шум. Звуки были негромкими. Скорее наоборот, будто специально приглушенными. Он приник к замочной скважине, стараясь рассмотреть, что происходит. Увидеть удалось немного. Но и того, что попало в поле зрения, оказалось достаточно. Несколько человек с пистолетами, одетые в рабочие спецовки, осторожно передвигались от палаты к палате. Сомнений не оставалось — пришли за ним!

Негромкий голос прозвучал совсем близко:

— Это суперпрофи. Если что, сразу стреляем на поражение.

Характеристика Спецу польстила, и он хищно оскалился. От появления врагов его отделяли доли секунды. Игнат беззвучно метнулся к санузлу, включил воду в душевой и бросился обратно. Он еле успел юркнуть в промежуток между дверью палаты и кроватью...

Вошедший первым держал пистолет перед собой. При виде измятой постели он тихо свистнул, подзывая напарника. Тот молча встал у порога. Переступая легким, почти кошачьим шагом, первый двинулся на шум льющейся воды. Его напарник тоже проник в палату, поводя в разные стороны стволом пистолета. Побелевший палец на спусковом крючке был готов согнуться в любое мгновение. От резкого рывка дверь туалета распахнулась. Плеск падающей воды на секунду заглушил все звуки.

В этот момент Спец выскочил из-за двери. Взгляд страхующего был направлен куда-то в сторону умывальника. Одной рукой Игнат обхватил его запястье, а другой сдавил кисть с пистолетом. Точным движением палец Спеца лег на спусковой крючок и нажал, не встретив сопротивления. За шумом воды тихий хлопок был неразличим. Кровь веером разлетелась по голубоватому кафелю. Продолжая движение, локоть Игната врезался в гортань незадачливого страховщика. Потянув оседающее тело на себя, он перехватил голову падающего и резким поворотом сломал ему шею.

В коридоре оставалось пятеро. С двумя трофейными пистолетами Спец выскочил на открытое пространство, смещаясь вдоль стены. Неожиданность и одинаковое владение обеими руками почти уровняли шансы. Почти. Если бы не готовность бригады к встрече с профессионалом, у него могло бы получиться. Дважды выстрелив навскидку в ближайших боевиков, он попал, куда целил. Двое упали на пол с дырками в голове.

Москвичи тоже всю жизнь не компьютер изучали... Следующий выстрел Спеца, прозвучал одновременно с ответным. Перемещался он быстро, поэтому пуля лишь опалила плечо. А Игнат попал. Схватившись за шею, стрелявший рухнул на пол. Дальше игра пошла на равных. Два пистолета — на два. Оставшиеся в живых дружно открыли огонь... Спец получил две пули в грудь, одну в живот и одну в бедро. Но и боевики оказались нафаршированы свинцом, как подбитая на охоте утка — дробью. Двухминутная перестрелка закончилась вничью. Коридор превратился в этюд очень багровых тонов, написанный жестоким реалистом новорусского периода. Отзвучали чьи-то хриплые булькающие стоны, затем все стихло.

* * *

Виктор Робертович облачился в накрахмаленный халат и белоснежную шапочку. Затем, вспомнив о конспирации, натянул хирургическую маску. Для его широкого лица она оказалась чуть маловата, и уши несколько оттопырились. Профессор закатал рукава халата и деловито направился к люксу номер тринадцать. Выходя из кабинета, он неожиданно споткнулся обо что-то большое и мягкое. От столкновения очки спрыгнули на самый кончик носа. Виктор Робертович элегантным движением вернул их на место и посмотрел вниз. Под ногами неподвижно лежал человек в рабочей одежде. Оторопев от неожиданности, профессор поднял голову и огляделся. Вокруг в причудливых позах валялось еще несколько тел. Кроме синей униформы их объединяло то, что все они не дышали и вокруг каждого была лужа крови.

Разглядев новые детали интерьера, несколько необычные для лечебного учреждения, Файнберг тихо охнул. Он опустился на корточки и попытался нащупать пульс на сонной артерии человека, лежавшего под ногами. Из черной дыры в области подбородка кровь толчком выплеснулась ему на руки. На осмотр всех участников драмы много времени не потребовалось. Из всех медработников здесь нужен был только судмедэксперт. Виктор Робертович остановился в задумчивости.

В совпадения он не верил последние лет сорок. Появление людей с оружием наверняка было связано с необычными пациентами. В состоянии прострации он дошел до люкса и заглянул внутрь, заранее настроившись на худшее. Палата была пуста. Растерянно остановившись на пороге, Файнберг замер. Вдруг сзади кто-то сдавленно ахнул, хлопнула дверь. Профессор успел заметить движение в районе процедурного кабинета и направился туда.

Сестричка в ужасе дергала оконный шпингалет, вероятно, собираясь десантироваться с третьего этажа. Зрелище человека в белом халате со следами крови на руках повергло ее в шок. Виктор Робертович стянул на подбородок зеленоватый прямоугольник маски, оставляя на нем красные отпечатки:

— Что здесь происходит? — голос профессора звучал строго и удивленно.

— Не зна-аю, — со всхлипом прошептала сестра.

— Где пациенты из люкса? — он заглянул девушке в глаза.

— Были на месте...

Файнберг решительно снял со столика банку с надписью «спирт». Плеснув в стакан щедрую порцию, он разбавил ее водой и сунул сестре в руку:

— Пейте!

Та покорно опрокинула стакан в рот и закашлялась.

— Сидите здесь! Я — за милицией. И запомните — вы меня не видели.

Виктор Робертович решительно вышел, совершенно не представляя, что делать дальше.

* * *

Самому молодому члену московской бригады выпал счастливый билет. Он остался жив. Не подозревая, что остальные в этот момент делают последние в жизни шаги и выстрелы, он спокойно сидел за стойкой возле вахтера, держа в руках пистолет. Дед, поначалу робевший от вида направленного в грудь ствола, понемногу пришел в себя.

— Ты стрелять-то в меня не будешь, голубь?

Парень в расстегнутой спецовке ответил, равнодушно цедя слова сквозь зубы:

— Сам ты голубь. Не будешь чудить — будешь жить... дятел.

Вдруг человек с пистолетом прижал рукой наушник оперативной связи, пытаясь разобраться в происхождении доносящихся оттуда звуков.

— Шеф, что у вас там? — громко спросил он в микрофон.

Ему никто не ответил. Старший группы в этот момент уже видел перед собой длинный белый туннель, уходящий в вечность. Молчание в микрофоне не могло означать ничего хорошего, и парень несколько растерялся. От неприятных мыслей его отвлекла открывшаяся входная дверь «Панацеи». Вскочив с места, он начал поднимать пистолет но, увидев пожилую женщину, остановился. Та осмотрелась и, не обращая внимания на вооруженного человека, направилась прямиком к вахтеру.

— На ремонте мы, женщина, — громко сказал тот.

— Не ори, милок, — прошамкала она. По мере приближения ее шажки делались все более неуверенными и медлительными, а спина сгорбленной. Как будто прожитые годы наваливались на плечи с каждым пройденным метром.

— Мне к прохвессору вашему...

— Нету никого, бабуля! — крикнул вахтер. — И профессора нет. Ремонт у нас.

В это время налетчик услышал в наушнике чей-то сдавленный хрип. От самоуверенного спокойствия не осталось и следа. Направив пистолет вахтеру в грудь, он жестко сказал, указывая кивком на дверь туалета:

— Иди туда, живо!

Подперев дверную ручку стулом, он оборвал телефонный провод и сунул его в карман. На старушку он обратил внимания не больше, чем на кучу стройматериалов, сложенных в углу.

— Значит, нету прохвессора? — промямлила бабуля ему вслед.

— Пошла вон, старая! — рявкнул на бегу последний из москвичей. Его топот, стихая, раздался со стороны лестницы.

* * *

Файнберг набрал ноль-два, сообщил об убийствах. Он назвал адрес, но представляться не стал, конспиративно-мудро сохранив инкогнито. Повесив трубку телефона, профессор поднял голову.

Дверь отделения медленно открывалась. Сначала появилась небольшая щель. Потом в нее просунулось нечто, похожее на толстый железный карандаш с дырой вместо грифеля. После этого дверь распахнулась...

В доли секунды человек с пистолетом оценил ситуацию. Увидев трупы и стоящего над ними старика с окровавленными руками и красными пятнами на опущенной маске, он все понял. Картину довершали страшные оттопыренные уши. Несмотря на маску, лицо, виденное на фотографии, москвич узнал сразу. В голове погребальным звоном прозвучали слова Мозга: «Го-лы-ми руками...» Ствол пистолета с глушителем начал движение. Файнберг зажмурился...

Неожиданно раздалось отчетливое «хрясь!», сходное со звуком вхождения топора в старое дерево. Выстрел не прозвучал. Вместо этого москвич рухнул на колени, а потом мягко завалился набок, безвольно раскинув руки.

Хана поставила в сторону снятый со стены огнетушитель и обтерла его ручку полой пальто.

— Быстрый такой. — Она перешагнула через неудавшегося истребителя научной медицинской мысли и оттолкнула ногой пистолет. — Еле успела. Сам понимаешь, я же не пожарный — бегать по лестницам с таким баллоном. Это тебе не носки дома вязать.

— Вика, ты откуда? — Файнберг поймал себя на том, что начинает привыкать к поочередному появлению бандитов и Виктории Борисовны с трансформацией первых в не очень одушевленные тела.

— Некогда, — отрывисто бросила она, прислушиваясь и одновременно осматривая поле боя. Кроме судорожного шумного дыхания последнего боевика, других звуков не было. — Где Тампук?

— Исчез, — Виктор Робертович развел руками.

— Разберусь, переодевайся. И сними ты эту дурацкую маску. — Хана быстрым шагом направилась к люксу.

* * *

Негромкие хлопки выстрелов в коридоре, сопровождающиеся шумом падения тел, Паук прослушал внимательно, как сообщение об очередной амнистии. Когда все стихло, он осторожно выглянул из люкса. Отшатнувшись, пахан повернул к Мананге бледное лицо. Сквозь сжатые зубы с присвистом вылетели слова:

— Хватай костыли, срываемся! — на лице у него застыло выражение отчаянной лихой решимости.

При виде бездыханных тел нигериец пришел в состояние, близкое к панике. Паук, утвердившийся в худших подозрениях, тоже с трудом держал себя в руках. Увидев приоткрытую дверь черного хода, они устремились туда. Авторитет мчался по мере сил. Из-за широко расставленных ног он напоминал жука-водомерку. Следом, прыгая на костылях, одноногой пулей летел негр, выставив вперед конечность в раскрошенном гипсе.

Двое пациентов «Панацеи», одетые только в пижамы, бинты и гипсы, покинули лечебное учреждение через неприметную дверь, ведущую в тихий заброшенный проулок. Немолодой мужчина, покрытый татуировками с ног до головы, шел первым. Его покачивало от слабости, но по-матросски расставленные ноги не давали упасть. По пятам скакал чернокожий на костылях. Загипсованная нога качалась между ними подобно кривому грязно-белому маятнику Странная парочка торопилась изо всех сил. Выходило здорово — что-то среднее между «Формулой-2» и ростом кукурузы в Заполярье, правда, ближе к последней. Зато упорству их могли бы позавидовать даже фанатики марафона.

— Надо помылить колеса, — тяжело отдуваясь, сказал пожилой, остановившись возле припаркованного у тротуара «Запорожца».

— Ноу бабки, ноу такси, — отозвался негр, с отчетливо-нерусским акцентом в речи и мыслях. Но глядя на машину с надеждой.

Его спутник не согласился, поэтому из переулка они уехали на машине. Паук сидел за рулем. Сзади лежал Мананга, накрытый сорванным с сиденья чехлом.

— Секи, Мишка, так на этой лайбе нас ни один бобик не зацепит. А будешь торчать, срисуют на раз, — бормотал авторитет.

— Секу, — глухо отвечал нигериец откуда-то снизу, трясясь от холода.

Дребезжащее чудо прошлого века выползло на просторы города, со скоростью хорошего велосипеда мчась прочь от больниц, убийц и проблем. В салоне работала печка, пытаясь нагреть несчастный кубометр плохо замкнутого пространства. Хриплый приемник шипел: «По тундре, по железной дороге...» А из дырки, проделанной в заднем стекле с целью угона, торчал, нимало не обеспечивая теплоизоляции, рукав от пижамы.

Долгий путь завершился в непостижимых глубинах Лиговки. Паук устало отер пот со лба и вышел из транспортного средства.

— Пойдем, Мишка. Нам сюда, в шхеру.

Мананга с трудом расправил окоченелое тело. От открывшейся панорамы района он ошалел. Подходящих случаю слов в разговорнике не было. Пришлось употребить выученное в общежитии мединститута:

— Джопа!

Так называемый «старый фонд» нависал над ними мрачными громадинами облупленных домов, скалился навстречу беззубыми черными ртами подворотен, капал на головы грязной водой с уродливых коричневатых сосулек и нестерпимо вонял.

Паук тронул замершего «кровника» за плечо:

— Не киксуй. Шхера законная, притрешься.

Дверцы «Запорожца» остались широко распахнутыми.

— Гегемон похмелится, приберет, — пояснил старый вор в ответ на недоумение, крупными буквами написанное на простодушной черной физиономии.

Мананга покрутил головой в поисках неведомого гегемона, но никого не увидел. Хотя чьи-то мутные, пронзительные глаза скрытыми локаторами уже обследовали остающуюся бесхозной машину.

Глава 28

ЗЕЛЕНАЯ АУРА АРМИИ

Жизнь Рыжова дала течь, крен, треснула пополам и собралась рухнуть в бездонную пучину. Что такое черные маги и каковы последствия их визитов, Игорь Николаевич знал не понаслышке. То есть читал в «Аномальных новостях». Недостающие детали додумало богатое воображение. Рыжов дрогнул душой и мелко затрясся телом. Его уютная холостяцкая квартирка, надежная тихая гавань, вдруг стала как магнитом притягивать темные силы. А сам новоиспеченный чародей превратился в мишень для всякой нечисти.

Карты Таро, в раскладе которых травматолог попытался найти подсказку, сквозняком сдуло со стола. Причудливые картинки разноцветным хороводом порхнули на пол. Когда он, огорченно закряхтев, ринулся их подбирать, вдруг оказалось, что красочные прямоугольники сложились в узор, явно похожий на стрелу. Причем карта, символизирующая избавление, лежала первой на острие. Общее направление пути, сулящего покой и счастье, было обращено в сторону выхода из квартиры. Более точных указаний не нашлось.

Рыжов благодарно погладил оберег, спасенный от чужих рук и глаз. Ни на секунду не сомневаясь, он подошел к входной двери и со счастливой улыбкой шагнул за порог. Замок за спиной щелкнул, отсекая прошлое. Проходя мимо почтового ящика, Игорь Николаевич притормозил, повинуясь неосознанному, несомненно, магически навеянному побуждению. Он осторожно исследовал содержимое многострадальной железной коробки. В крупные дырочки передней стенки его пальцы, похожие на сосиски «Школьные», не пролезли, но в металлическом боксе явно что-то лежало. Пришлось повозиться с замком. Тот открылся с трудом. Даже после вычерчивания над скважиной специально выученной «открывающей» руны. На извлеченном сероватом листке крупной чернильной кляксой синел штамп райвоенкомата. «Вот оно — избавление!» — озарило чародея.

Судьба ненавязчиво подсказала возможный выход. Мелкими печатными буквами она мягко предупреждала о неминуемых карах в случае «неявки на военные сборы». Бесконечно благодарный нежданному подарку, Рыжов взглянул на дату. Оказалось, прибыть он должен был вчера! Хватаясь за соломинку, как утопающий, он влетел обратно в квартиру и кинулся к телефону.

Жестяным командным голосом ему сообщили:

— Вчера была предварительная регистрация. Сегодня — отъезд.

— Я успею? — с затаенной надеждой спросил Рыжов.

— Попробуйте... — озадаченно отозвался глас военкомата в эфире.

Игорь Николаевич развил скорость убегающего зайца, с присущей этому грызуну замысловатостью траектории. В результате судорожных метаний от шкафа к кладовке и обратно, он пулей вылетел из дома уже через десять минут. К военкомату Рыжов подъехал на такси. Высадив пассажира, машина панически сорвалась с места и мгновенно растворилась в потоке транспорта. Обреченно курившие на крыльце мужики с любопытством осмотрели оставшиеся от мимолетного видения материальные следы: четкий след шипованной резины, голубоватое облачко выхлопных газов и человека с рюкзаком. Разглядев детали гардероба и неистребимое клеймо нелегкой врачебной судьбы на лице, кто-то из курильщиков уверенно припечатал;

— Наш!

Остальные недоверчиво осмотрели вновь прибывшего коллегу и одновременно выпустили по облаку едкого дыма дешевых сигарет.

Призванные на прохождение военных сборов врачи маялись второй день. Их периодически пересчитывали, инструктировали и оформляли... Но до отправки дело не доходило. К прибытию Рыжова пребывание в тесном коридоре породило в недрах группы глухое раздражение и тоскливое желание выпить. Преодолевая вялое сопротивление дежурного офицера, народ потянулся к ближайшему магазину. К вечеру разношерстный коллектив обрел стойкий оптимизм, сопровождающийся ощутимым ароматом алкогольных паров.

— Пора отправлять! — сурово сказал военком, услышав нарастающий гомон в коридоре.

— Команда «восемь» — выходи строиться! — злорадно заорал старший прапорщик, прекращая пьянку.

Игорь Николаевич облегченно выдохнул. Бегство начиналось успешно. Ударив по тоталитаризму двумя стаканами коньячного спирта, он почувствовал открытие чакр нараспашку. Поначалу ворвавшийся в них окружающий мир был причудливо ярок. Ауры собутыльников казались дружелюбно розовыми, а серый коридор — уютно-перламутровым. Потом в поле зрения вдруг попал человек с грязно-зеленым нимбом. Такого Рыжову видеть еще не доводилось. При тщательной фокусировке взгляда и ментальном изучении выяснилось, что это фуражка. А вот аура у товарища прапорщика отсутствовала напрочь! По всей видимости, излучение биоволн уставом не предусматривалось.

— Вас что, особо приглашать? Или сами уже ходить не можете?! — нестрашно зарычал прапор, по собачьи тоскливо глядя на громоздящуюся под креслами стеклотару.

Столкнувшись нос к носу с открытой военной угрозой, Игорь Николаевич ощутил себя законченным пацифистом. Чувство это состояло из трусливого оцепенения и позывов в туалет. Нечеловеческим усилием воли поборов страх, он посмотрел на сурового военного.

— Па-апрашу мне!.. — нагло начал отповедь чародей. Рука его почему-то сложилась в знак, изгоняющий ячмень с глаза. Но тут терпение мочевого пузыря переполнилось, и Рыжов неожиданно продолжил:

— ...Показать, где туалет!

— В Сертолово! — громовой бас прокатился трехкратным эхом по пустеющему коридору.

От неожиданности доктор чуть присел и на полусогнутых ногах засеменил к выходу.

Они прибыли в темноте. Серые ворота, украшенные неизменной пятиконечной звездой, с душераздирающим скрипом открыли путь в заповедный мир милитаризма. Учебный мотострелковый батальон жил своей вялой и загадочной жизнью. Между кирпичными коробками казарм с огромными фанерными лопатами уныло копошились солдаты. Придорожные сугробы имели необычайно прямоугольную форму. Ее достижение и было, очевидно, целью ленивых солдатских телодвижений.

У дальней казармы автобус скользнул лысой резиной по обледенелому асфальту и замер. Народ в салоне притих. Даже самые разухабистые члены команды прониклись суровой торжественностью момента. Зато прапор заметно оживился.

— От автобуса не отходить! — бодро скомандовал он, спрыгивая на землю.

«Вас здесь научат Родину любить!» — подумал он с ненавистью.

Глава 29

ШЕСТЕРКИ НЕ КАНАЮТ

«Законная» шхера Паука находилась в подъезде, отгороженном от окружающего мира кодовым замком. После набора хитрой комбинации: один-два-три-четрые — железная дверь распахнулась. Гражданин Теньков Владимир Сергеевич гордо пропустил вперед зарубежного гостя:

— Заваливай, Мишка. Приканали.

Ключ от квартиры он извлек из тайника. Замочная скважина с трудом отыскалась под клочьями полуистлевшей обивки. Дверь открылась, разрывая застарелую паутину в углу косяка. Не ожидавший увидеть ничего подобного Мананга тихо охнул. Прихожая напоминала бесплатный общественный туалет. Выкрашенные серой краской стены, кафельный пол и тусклая лампочка в зарешеченном колпаке навевали глухую казенную тоску.

— В натуре, как у Хозяина! — благостно, с легкой ностальгией, сказал Паук. — Тут шмон делать толково. Ни хрена не заныкаешь.

Кроме стола, двух привинченных к полу табуретов и откидной дощатой лежанки, в помещении ничего не было.

— Кто уаш хозаин? — Нигерийца бил озноб. От холода нога в гипсе онемела.

Ответ прозвучал как приговор народного суда без права апелляции:

— Фраер ты, Мишка, лопоухий. Тебя же еще в предвариловке опустят, если что. — Паук немного помолчал и продолжил чуть добрей:

— Хозяин — это, браток, закон. А закон наш такой, что и на воле всем — кича. Придется тебя учить. Без понятий ты в России сгинешь.

От холода Манангу скрутило вконец. В таком состоянии он прекрасно понимал, что сгинуть в этой стране легче легкого. Поэтому учиться африканец согласился сразу:

— Хочу канать у шхеру... — и добавил:

— Там — учиться.

Паук покачал головой. Опыт жизни в тюремной стране и стране тюрем был бесценен. Но, в конце концов, кровник право на обучение заслужил, несомненно, больше других.

Единственная дверь, ведущая из прихожей, была обита железом и снабжена окошечком с решеткой и заслонкой. Будь Мананга хоть немного знаком с системой исправительно-трудовых учреждений, он бы наверняка заподозрил, что дальше его ожидает камера с двухъярусными нарами. На самом деле в такую ностальгическую даль фантазия Паука не простиралась. Квартира была обычной. С кроватями, телевизором, холодильником и раздельным санузлом вместо параши. Более того, она была трехкомнатной и комфортабельной.

Мананга юркнул в тепло, радостно присматривая место в кресле у батареи.

— Ша, братан! Так в дом не входят! — остановил его строгий голос пахана. — Первый круг — прописка!

Магическое слово «прописка» негру знакомо не было. Мананга приоткрыл рот, готовясь черпать полным ковшом загадочную премудрость российского выживания:

— Прописка — как?

Паук задумался. С одной стороны, для брата по крови можно было сделать скидку на неопытность. С другой — жалость портит человека. Колебался он недолго.

— Секи, Мишка. Будем считать, что ты по первой ходке. Ну, короче, лох.

Слово Мананге не понравилось:

— Йа не лох, — сказал он, стуча зубами, но гордо.

— Лады, будешь «мужиком», — решил авторитет, одобрительно хмыкнув, — тогда входить нужно так...

— Куда? — тут же спросил африканец, поскольку в квартиру он уже вошел, а тащиться еще куда-то по холоду у него не было ни сил, ни желания.

— Куда угодно! Крайний раз тебе толкую — в этой стране порядок везде один, нишкни и секи. Зашел — зырь всем в шнифты, калганом не дергай. Шаг сделал, тормози.

Мананга неохотно, но покорно встал у двери и замер, глядя на Паука.

— О, толково! Теперь здоровайся.

— Дратуйте, как уаше доровье? — сказал негр серьезно.

— Тьфу ты! Какое доровье? Все кругом больные. Тубер да СПИД. За такой базар — сразу вилы. Скажи: «Общий привет!»

— Общий привьет, — послушно повторил Мананга.

— Ништяк. Теперь надо масть свою показать людям, ну в смысле, окрас. И обзваться. Без этого никак.

Нигериец ненадолго задумался, потом выдал самое страшное ругательство, выученное на чужбине:

— Мудак! — решив, что обозвался достаточно, он перешел к показу масти и окраса. Распахнув на груди пижаму, Мананга вызывающе ткнул себя пальцем в район сердца. — Я — чьернокожий.

Паук немного подумал, обижаться или нет. Потом не выдержал и расхохотался, надрывно кашляя. Его согнуло пополам, а между бурными приступами смеха раздавались тонкие всхлипывания. Кровник тоже весело улыбнулся за компанию.

— Мишка, на кой ты меня мудаком-то окрестил? — спросил пахан, немного придя в себя.

— Обзовись сделал. Ты хотел, — пояснил ученик с легкой обидой.

— Себя надо назвать, братан! Себя! — авторитет постучал по своей груди, попав куда-то между куполами храма и звездами под ключицей.

— Йа не мудак! — отказался Мананга наотрез.

— Погоняло надо назвать! Ну, типа, это — имя! — Паук стал серьезен. — Базарить надо со смотрящим. Ну, с главным. На остальных вообще не смотреть. Если кто вякнет, сразу скажи: «Шестерки, мол, не канают».

— Назвать имья... шестьерки не канают... — повторил Мананга близким эхом.

— Покатит. Я из тебя человека сделаю! Где хошь уважать будут. Да! Если спросят, по какой статье чалишься, скажи, по чужой. Типа, не за свои грехи отдуваюсь. Стучат у нас везде. Так что пусть знают — ты ни в чем не виноват.

— А кто будет менья стучат? — Голос нигерийца звучал настороженно. Любые конфликты с применением насилия его пугали.

— Каждый закладывает всех, кого может. — Для ясности Паук сложил ладони рупором и сделал вид, что шепчет кому-то на ухо. — Главное: ничего не бойся, никому не верь, ничего не проси. Железный закон. Это все знают.

Дальнейшая прописка проходила в лучших традициях самой беспредельной зоны. Правда, бить кровника Паук не стал. Самому это было не по чину, а шестерок под рукой не оказалось. В первую очередь новичку определили место у параши. Тут возникли определенные трудности. Санузел находился рядом с кухней, а кровать и диван стояли в комнате. После долгих замеров выяснилось, что от унитаза до кожаной диванной подушки на полшага дальше, чем до кроватной спинки. Удовлетворенно надув щеки, авторитет уселся на свое законное место. Непросвещенному нигерийскому туземцу была очень доходчиво объяснена зависимость социального статуса индивидуума от его локализации в пространстве относительно мест общею пользования. В конце речи пахан привел весомый аргумент в пользу такой точки зрения:

— Прикинь, ты лежишь, а рядом гадят!

Мананга проникся настолько, что сам перемерил расстояние. Уточнив собственное место в новой табели о рангах, он огорчился. Но, как выяснилось, самое главное только начиналось. Все «приколы», виденные или слышанные Пауком за годы, проведенные «у Хозяина», были применены на практике. Гость пахана вытирал грязные больничные тапки о белоснежное полотенце, играл на венике, как на гитаре, пил стаканами холодную воду «за встречу», нырял головой вниз с дивана, завязывая глаза шарфом...

Как опытный педагог, Паук комментировал каждое испытание:

— Не боись, в натуре. Проверка идет на вшивость. Ну, в смысле, на страх. Кто обделался, того чморят.

— Тчморяд?

— Ага... могут и отпетушить. В жизни всегда так. Показал слабину, и тебя уже... того... — Паук показал жестом, что делают с трусами.

Такие порядки Манангу сильно возмутили. Как человек нормальной сексуальной ориентации, он к однополым контактам относился резко отрицательно. Отметая любые намеки в свой адрес, негр сказал:

— Йа не педерэст!

Ему вспомнились недвусмысленные поползновения милиционера в больнице и собственный испуг. По всей видимости, учитель был прав. Страх в этой стране карался своеобразно и жестоко. Он тут же дал себе слово никогда ничего не бояться.

— Не кипешись, брат! — успокаивающе сказал пахан, в душе гордясь кровником. — Правильных пацанов не опускают. Держись подальше от чушков и параши, и все будет тип-топ.

Напоследок Мишке был преподан урок размещения на новом месте. Со всеми нюансами поведения в чужом недобром мире.

— Пора хавать, — устало дал отбой учебе авторитет, удовлетворенный результатом.

На «правильной» хате продуктовая заначка хранилась в холодильнике. Когда из огромного «Филипса» на стол переместились разноцветной горой консервы, Паук наставительно произнес:

— Подогрев в общаке — первое дело. На тюрьме такого, конечно, у тебя не будет.

Бедный африканский студент поковырялся в куче банок с икрой, языками, крабами и ананасами. Неизвестно, как там в неволе, а на свободе такое количество деликатесов он видел впервые. Во главе стола оказалась литровая запотевшая бутылка водки «Смирнофф». Мананга провел пальцем по инею, с вожделением предвкушая первую стопку.

— Чифир будешь? — спросил откуда-то сбоку Паук.

Ученик лихо кивнул, шаря глазами в поисках стакана.

— Ну-ну, — уважительно пробормотал авторитет, — выйдет из парня толк, выйдет.

Технологию приготовления чифира он преподал негру по всем правилам искусства. Пресловутая китайская чайная церемония, по смысловой нагрузке каждого этапа, не шла ни в какое сравнение с давней тюремной традицией. По студенческой привычке Мананга хотел записать рецептуру, но ручки в доме не оказалось. После дегустации густого темного напитка необходимость в записях отпала сама собой. Нестойкий зарубежный организм от перевозбуждения пошел вразнос. Нарушая все понятия и презрев авторитеты в прямом и переносном смысле, Мананга налил себе полстакана водки и, громко хохоча, выпил под креветку со спаржей. Сольное выступление по мотивам боевых гимнов Нигерии закончилось львиным броском на кровать, где герой застыл в крепкой, но неглубокой отключке.

Паук с нежностью посмотрел на кровного брата. Тот подергивал во сне здоровой ногой, продолжая рысью мчаться к правильной жизни «по понятиям». Вздохнув, пахан припрятал остатки водки и чифира себе под диван. В квартире воцарилась тишина. Сон обволок и прилегшего Паука, даря покой. Ему уже не хотелось думать о врагах, общаке, власти и планах мести. Все мечты его были о тишине и спокойствии. «И чтобы парень стал честным фраером», — подумал он, проваливаясь в сладкую яму беспамятства. Впервые за многие месяцы, а может, и годы, пахану снились беззаботная юность и счастливое время первой ходки.

Он спал крепко и безмятежно и не слышал, как брат Мишка, внезапно очнувшись от полуобморока, тащил свою кровать к дальней от туалета стенке. Но несколько сантиметров форы, из уважения к учителю, он все же оставил.

Глава 30

СОЛО ДЛЯ МАЙОРА С ПРИКРЫТИЕМ

Было около шести часов вечера. Но Владимир Федорович Жернавков уже лежал в постели. Синий экран телевизора то вспыхивал ярким пламенем, то почти угасал. Тогда майору становилось особенно одиноко. Впервые после женитьбы он остался дома один. На дачу, которую Владимир Федорович с трудом снял в Репине, семья ехать категорически отказалась. Жена и дочь на неопределенный срок уехали к теще в Тверь. И неизвестно, что для семейного счастья было страшнее — экспромтом придуманные угрозы ненормального Мозга или годами выглаженные аргументы «второй мамы».

Мысль о Кнабаухе еще больше испортила настроение.

— Посажу гниду! уверенно сказал Жернавков, обращаясь к телевизору. — Придумаю как, и посажу!

Диктор на экране одобрительно улыбнулся и перешел к спортивным новостям. Рука майора машинально нажала кнопку пульта, прибавляя громкость.

— ...Вывести из строя этого полузащитника, можно сказать, главную силовую поддержку нападения — все равно, что наполовину одержать победу...

Фраза застряла в мозгу. Она о чем-то говорила, просто кричала, о чем-то очень важном. Но Жернавков никак не мог понять сути. Внутри все перевернулось и зашевелилось, не давая усидеть на месте. Он резко откинул одеяло и босиком пошлепал на кухню. Когда чайник на плите запел свою песню, решение было принято. Детали комбинации майор обдумывал, уже сидя в машине.

Через два часа возле спортивного комплекса, перекрыв выезд, остановилась чёрная «Волга». Жернавков вышел из машины и осмотрелся. В тусклом свете фонарей здание казалось маленьким и неухоженным. На улице заметно потеплело, и снег начал таять, стекая в колодцы грязными ручьями. Перепрыгивая через них, Владимир Федорович подошел к дверям.

— Чего надо? — спросил суровый голос.

— Шоколада, ответил Жернавков.

— Не понял.

— Корней Чуковский. Чего тут непонятного?

— Что дальше?

— Я до конца не помню.

— Чего?

— Стихи.

— Какие стихи?

— Неважно, — Жернавкову надоел этот разговор. — Мне нужно поговорить с Бурковым Андрей Яковлевичем. Срочно.

— Таких нет, — дверь начала медленно закрываться.

Майор понял, что допустил ошибку, и быстро поправился:

— Веди к Баю, потрох тухлый.

Лицо в дверном проеме изменилось. Человек открыл было рот, но тут из-за его спины послышался голос:

— Чего тут у тебя?

— Вот эта сука. Назвался Чуковским. Меня обозвал потрохом. Спрашивал Бая, — парень отошел в сторону, и на ступеньках появился еще один человек в спортивном костюме и пляжных тапочках.

— Ты чей, братишка? Под кем ходишь?

— Все мы под Богом ходим, — ответил Жернавков. — Что за пошлые вопросы?

— Босс отдыхает.

— Знаю, — соврал чекист, — иди скажи, от Гастрита с Гайморитом вести.

Старший еще немного помялся у дверей, потом отступил в сторону и пропустил Жернавкова, а сам направился на доклад. Под ненавидящим взглядом «вратаря» Владимир Федорович прохаживался по просторному холлу бассейна «Тихая пристань», вдыхая влажный воздух с привкусом хлорки.

В огромном зеркале, вмурованном в стену, отражалось почти все помещение. Особист периодически останавливался перед ним, вглядываясь с неподдельным интересом. Несколько скользящих движений руками по волосам сформировали на голове прямой холуйский пробор трактирного полового. Очки в толстой роговой оправе придали вид официанта-неудачника. Охраннику у дверей была абсолютно безразлична цель такого перевоплощения. Но ударить гостя по лицу захотелось еще больше.

— У вас есть пять минут. — Равнодушный голос прозвучал со ступенек, ведущих куда-то на второй этаж. — Шеф не в настроении.

* * *

Потрепанная «шестерка» с номерами Ф 911 СБ медленно подъехала к «Тихой пристани». Герман Семенович Пименов выключил фары и заглушил двигатель, подъезжая накатом. Добротная техника без помех передавала слова в наушник:

— Корней Чуковский. Чего тут непонятного?..

Пименов улыбнулся. Он успел вовремя. Жернавков только начинал работать. Устроившись поудобнее, насколько позволяло сиденье «Жигулей» шестой модели, Герман Семенович весь превратился в слух. Контрольной фразы он не пропустил бы в любом случае. Но привычка — она привычка и есть. Все вокруг перестало существовать, кроме малопонятного непосвященному разговора, доносящегося из крохотного наушника.

— Говори, — голос, по всей видимости, принадлежал Баю.

— Чего говорить-то? — с дрожью произнес Жернавков.

Пименов довольно потянулся, поправляя наушник. Он любил работать с майором и сейчас чувствовал себя как на концерте популярного артиста.

— Говори мне! — взревел Бурков, пытаясь сходу взять посетителя, что называется, «на голос».

Пименов заулыбался еще шире.

— Андрей Яковлевич, некоторые люди рекомендовали мне Вас, как самого умного и дальновидного... в бригаде. Именно поэтому я и решил обратиться к вам. Не могли бы вы отпустить своих людей, чтобы спокойно пообщаться один на один? Это дело, извините, не для «шестерок». И потом, меня уже обыскали, хоть и не очень умело. А с вашими данными вы меня, извиняюсь, одной левой.

— Я — левша, — в динамике послышался голос явно довольного похвалой Бая, — так что, считай, правой. — Бурков мрачно хохотнул. — Краб, свободен. Чего ты хочешь, запасной? А? Ты кто такой?

— Я, признаться, по натуре — жуткий трус. И находиться здесь, в вашем обществе, мне крайне неприятно. Но очень нужны деньги. У меня есть кассета, на которой сказано, что камень, который вас интересует, находится у некоего доктора Рыжова. Из записи Вы узнаете, где его искать. Я хотел бы продать ее за сто тысяч долларов.

Пименов знал, что его никто не услышит. Тем не менее прикрыл рот ладонью прежде, чем засмеяться. Приблизительно так же смеялся и Бурков, только в полный голос. Жернавков же затравленно хихикал, поправляя очки и волосы, не давая растрепаться дебильному пробору.

— Вот эта кассета, — гордо произнес Владимир Федорович. — Можете убедиться. Мне не до шуток!

Бурков наконец перестал смеяться и затих на несколько секунд.

— Значит, сто тысяч зеленых?

— Да! — нагло ответил Жернавков.

— Я тебе их не дам! — в тон ему ответил Бай.

— Почему?

— Потому что ты — дурак!

— Как это?

— Ты пойми. — В микрофоне послышался скрип. По всей видимости. Бурков встал. — Сто хангров — большие бабки. Нужно знать, за что платишь. Понимаешь, чувак?

Раздалось шлепанье ног по мокрому полу бассейна.

— Согласен.

— Еще бы.

— Но после того как вы послушаете запись, я ведь стану вам не нужен!

Пименов уже не просто смеялся. Одной рукой он держался за живот, другой — придерживал в ухе микрофон и хохотал во весь голос, стремясь не пропустить ни слова.

— Сообразительный... Прямо-таки не по годам. Ты нам и сейчас уже не нужен. Ну-ка дай сюда...

Послышалась возня, и Жернавков истошно завопил:

— Вы — нечестный человек! Сейчас же отдайте! Как вам не стыдно?

Гулкие звуки, напоминающие погрузку мешков с цементом, прервали монолог о честности и справедливости. Подобные речи почти всегда именно так и заканчиваются.

— Краб! — Голос Бая неуловимо изменился, стал холодным и еще более неприятным. -Халдея — в трюм. Узнай, откуда пленка и кто такой. Потом... в общем, иди.

— За меня есть кому заступиться! — истошным голосом заорал Жернавков.

Услышав контрольную фразу, Герман Семенович начал неторопливо вылезать из машины. Сначала он завел майорскую «Волгу». Затем, взяв милицейский рупор, подошел поближе к дверям «Тихой пристани». Все это время Владимир Федорович увлеченно перечислял первые пришедшие на память имена городских авторитетов, чем поверг Буркова с подручными в некоторое смущение. В этот самый момент под окнами оглушительно взорвались несколько подожженных Пименовым новогодних петард и раздался спокойный и уверенный голос:

— Эт'самое. Милиция. Сопротивление бесполезно. Выходить с поднятыми руками. Здание окружено. Эт'самое.

В одной руке Пименов держал хрипящий мегафон. В другой — желтый проблесковый маячок, с асфальтоукладчика. Шум в наушниках прекратился. После короткой паузы послышался голос Жернавкова:

— Можно я пойду?

— Иди, лох, слово про нас скажешь — хана.

— "Хана" — это я знаю. А за лоха — ответишь!

Через несколько секунд из здания выбежал Жернавков, прыгнул в свою машину и нажал на газ. Герман Семенович покачал ему вслед головой: то ли осуждающе, то ли завидуя его энергичности. Он еще раз грозно прокричал в рупор:

— Даю еще пять минут! — еще раз грозно прокричал в рупор Пименов, потом, не торопясь, забрался в свою Ф 911 СБ и уехал.

Глава 31

ВОТ ОНА — ПОЛНАЯ ЗАДНИЦА!

Покинув клинику «Панацея», Виктория Борисовна с профессором направились домой. Пропажа пациентов вывела Файнберга из себя, и он всю догрогу ворчал:

— Черт знает что! Неужели кому-то не ясно — после операции необходим полный покой!

Виктория Борисовна хранила молчание, о чем-то напряженно размышляя, и только возле самого дома прошептала:

— Витя, у тебя есть повод радоваться. Твои пациенты живы, а это уже неплохо. А что ты сам не скончался — так это просто счастье!

Профессор задумался. На губах появилась неопределенная улыбка, составившая пожилой паре компанию.

Так, втроем, — Виктория Борисовна, Файнберг и улыбка — они и дошли до квартиры.

Следующие два дня были посвящены розыскам. Обнаружение негра в пятимиллионном городе оказалось задачей не из легких. Он бесследно растворился среди едкой грязи мостовых и парящей над ними воды с небольшой примесью воздуха. Через три дня бесплодных поисков Виктория Борисовна плюнула на все и уселась на кухне со стопкой коньяка. Напротив, в роли внимательного слушателя, устроился Файнберг. По причине острого насморка участия в поисках он не принимал.

— Витя, парня нигде нет! — Коньяк тягуче булькнул, растворяясь в крепком кофе.

— Найдется, — оптимистично высморкался профессор. Он осиливал уже вторую кружку молока с медом.

— Нужно поступить по-ленински, — заявила Виктория Борисовна, делая осторожный глоток.

— Учиться, учиться и еще раз учиться?

— Нет, пойти другим путем. Ищут его ради камня. В чем бы там дело ни было, а мы знаем, где булыжник. Найдем его — найдем Тампука. Так что, пора навестить доктора Рыжова.

Виктор Робертович достал огромный клетчатый платок и взревел носом. В ответ загудели трубы в ванной.

— Отзовитесь горнисты... — прокомментировала Виктория Борисовна. — Была такая передача. Будем считать это знамением.

— Опять к Рыжову? А вдруг снова не откроет?

— Друг мой, зачем ломиться в закрытую дверь? Если человек занял оборону в своей однокомнатной крепости, взять его можно только динамитом. Зато на рабочем месте он беззащитен и доступен широким народным массам, как общественный туалет. Можно спокойно зайти к доктору Рыжову на прием и без экстремизма изъять экзотический африканский булыжник.

— Без экстремизма? — в голосе Виктора Робертовича прозвучало легкое сомнение.

— Солдат ребенка не обидит, — добродушно усмехнулась Хана, становясь похожей на милую бабушку, журящую внука.

Для начала было принято решение позвонить в травмпункт. Однако застать Игоря Николаевича на работе не удалось. На вопрос о местонахождении доктора Рыжова бархатный голос главврача ответил красиво и загадочно:

— Убыл отдавать воинский долг Родине.

По аналогии с похожими фразами теленовоетей Файнберг сразу подумал о горячих точках. Из трубки пахнуло дымом горящих развалин. Пред мысленным взором огненным смерчем пронеслись трассы пулеметных очередей... Мысленно прощаясь с безобидным, в общем-то, чудаком, он, так же торжественно понизив голос, спросил:

— Чечня? Борьба с терроризмом?

— Сертолово-2. Военные сборы, — озадаченно ответил главврач. Тут ему самому стало как-то неуютно, и он неуверенно промямлил:

— Через два месяца вернется. Надеюсь...

Происходившие далее события сообщили поискам направленное ускорение. Проведя три часа у телефона, Виктория Борисовна всеми правдами и не правдами вырвала-таки у Министерства обороны страшную военную тайну. Доведение большого секрета до профессора состоялось зловещим шепотом.

— Только ни-ко-му! Доезжаем до кольца четыреста сорок четвертого. Видим КПП. Спрашиваем: «Где здесь врачи на сборах?» После чего нам «покажут пальцем».

— Куда? — недоверчиво спросил Виктор Робертович, имеющий самое отдаленное представление о таинствах ратной службы.

— Судя по всему, прямо на Рыжова. Думаю, если он там, об этом уже знают все.

В путь тронулись утром. По дороге Виктория Борисовна совершила ряд покупок. В один большой полиэтиленовый пакет утрамбовались фрукты. В другой — жареные пирожки.

— С пустыми руками вокруг воинской части гуляют только шпионы и прапорщики. Если едешь навещать военного, ты обязан его кормить! — пояснила Хана.

Под размышления профессора о странной общности между больными и военными они сели в автобус и поехали в Армию.

* * *

Тучи над Сертолово-2 сгущались... Предчувствие грозы витало в воздухе, передаваясь, согласно уставу, от непосредственных начальников к посредственным. Фирменное блюдо солдатской кухни — оранжевое сало — светилось все ярче, предвещая Апокалипсис.

Приближение перемен чувствовали все, но острее всего — начальство. Комбат метался по кабинету и гарнизону. Не видя явных причин для тревоги, свербевшей ниже поясницы, он пытался прикрыть все узкие места разом. У караула отобрали боевые патроны, выдав взамен саперные лопатки и удвоив посты. На всякий случай даже покрасили стены в клубе и спортзале. Но и после таких крайних мер комбату не полегчало.

— Я ЧП жопой чую! — не выдержал он в приватной беседе с начальником штаба под литр водки.

— Слушай, может, офицеров на казарменное положение перевести?

— Нажрутся! Тогда — точно звиздец, — осторожно ответил начштаба, разливая по пятьдесят грамм «Русской», произведенной в Сертолово-2, в подвале у Ахмета.

Шестой орган чувств комбата не подвел. Выпить они не успели. На столе ожил телефон спецсвязи:

— Товарищ подполковник, докладывает дежурный по штабу дивизии...

«Вот она — полная задница!» — подумал комбат и строго ответил:

— Слушаю.

— К вам выехал начальник особого отдела дивизии с представителем ФСБ из Питера! — бодро сообщил дежурный.

— Ну, слава Богу! — облегченно выдохнул комбат.

Приезд особистов ставил точку на изматывающем ожидании. Водка исчезла в кармане парадной шинели, висевшей в шкафу. Причмокивая, офицеры захрустели «антиполицаем». На столе стало пусто.

* * *

Владимир Федорович Жернавков вошел в кабинет командира мотострелкового батальона без зова и стука. Так испокон веков входят представители спецслужб всех времен и народов. За ним безмолвной тенью следовал особист из штаба дивизии.

— Здравствуйте, мы к вам, — сказал Жернавков мягко.

— К нам? — Комбат ощутил, как тучи над головой тяжело сомкнулись, закрывая солнце тихого благополучия. Громыхнули близкие раскаты грома. — Присаживайтесь.

Пока гости располагались, он нащупал в столе пачку сигарет и закурил. Из туманно-вялого облака раздалось:

— Слушаю...

Владимир Федорович вкрадчиво произнес, демонстрируя удостоверение:

— Нам нужна ваша помощь.

Речь Жернавкова длилась минут десять. По мере постановки задачи лица командования батальона светлели на глазах. Молнии сверкали все дальше, гроза уносилась. Вместо нее на суровую почву офицерских душ готов был излиться благодатный дождь поощрений.

По нелепой случайности комбат пропустил обе чеченские кампании. С завидным постоянством перед самой отправкой на театр военных действий с ним приключались несчастные случаи. В первый раз бандитов и террористов спас от его прибытия гололед, приведший к перелому ноги. Во второй — низкий потолок в подвале собственного дома, сокрушивший череп подполковника до полного сотрясения содержимого. Недостаток боевого опыта компенсировался служебным рвением и неуклонным благоустройством части. И вот судьба дала ему шанс.

Услышав о возможных военных действиях на территории гарнизона, комбат развернул кипучую деятельность. На подробной карте местности стали вырастать, красные и синие стрелы. В разные стороны понеслись команды, звонки и уверенный бодрящий начальственный мат. План операции получился по-военному стройным и четким. Только в одном моменте подполковник дал слабину. Услышав фамилию «Рыжов», он побледнел и незаметно трижды сплюнул через левое плечо.

* * *

Игорь Николаевич Рыжов тоже улавливал напряжение, возраставшее в батальоне с каждым часом. Он трепетал всеми экстрасенсорными фибрами своей тонкой души. Еще два-три дня назад о его существовании знали лишь на работе и в родном подъезде. Теперь сотни людей узнавали Рыжова в лицо. Собираясь в кучки, простодушные мотострелки указывали на него пальцами и зловеще улыбались. Рыжов нервничал, чувствуя в этой славе недоброе.

Попытки экстрасенсорного воздействия на военных привели к парадоксальному результату. Его биополе накрыло медным тазом спокойную жизнь гарнизона. Активная харизма экстрасенса напрочь разрушила отлаженную годами работу пищеблока и медпункта. То есть практически уничтожила боеготовность части.

Коллеги сторонились Игоря Николаевича, как зачумленного.

Начальник столовой косил мутным глазом на весь «партизанский отряд», особо выделяя из нестройных рядов Рыжова. Завидев его, он подрагивал челюстью, роняя в перловую кашу крупные капли пота. Экстрасенс употреблял в пищу исключительно хлеб с компотом, сжимая под шинелью оберег и опасаясь отравления.

Даже героические офицеры батальона при встрече с ним нетрезво шарахались в сторону.

* * *

На четвертый день руководитель группы прошелся пред строем офицеров запаса. По сравнению с похмельными физиономиями личного состава лицо его казалось одухотворенным.

— Лейтенант запаса Рыжов! — торжественно возгласил он, поворачиваясь к сумрачному коллективу.

— Слушаю, — надувая щеки, отозвался легендарный доктор.

— Вам поручается установка палаток на учебной базе номер два!

— Мне? — Игорь Николаевич радостно шагнул вперед, мимо мгновенно расступившихся коллег.

— Поступаете в распоряжение прапорщика Середы. Будете развертывать медпункт в полевых условиях. Убытие от столовой после завтрака.

— Понял, — с энтузиазмом ответил травматолог.

— Медпункт разрушен. Прапорщик Середа в дурдоме, — спрогнозировал кто-то на правом фланге.

* * *

Прибытие автобуса в Сертолово-2 не сопровождалось излишней шумихой. Не гремел праздничный фейерверк, не надрывал щек духовой оркестр. Даже, на худой конец, не стоял, блистая штыками, почетный караул с барабаном. Лишь бессменный часовой Батыров раскосыми глазами завистливо оглядел сквозь пыльное окно КПП огромные пакеты в руках пожилой пары, сошедшей с задней площадки «Икаруса».

Виктория Борисовна вдохнула свежий загородный воздух. Ветер дул от казарм, навевая легкую грусть по прошедшей молодости.

— Витя, дыши полной грудью. Чистый кислород с легким ароматом хлорки. Стимулирует любовь к жизни. Красота!

— Где? — уныло спросил Файнберг, разглядывая бескрайний бетонный забор.

— За воротами, друг мой! За вот этими аккуратными серыми железками скрывается мир строгого порядка и военной симметрии. Гармония человека с идиотизмом!

Профессор добрался до крыльца проходной и постучал в дверь. Учитывая явную безобидность посетителей, Батыров высунул нос наружу и спросил, блистая армейской вежливостью:

— Кого нада?

— Здравствуйте, — любезностью на любезность ответил Виктор Робертович.

Солдатик, забыв ответить, уставился на источающие неземные запахи пакеты.

— Будешь? — просто спросила Виктория Борисовна, протягивая башкиру банан.

— Заходи, — ответил Батыров, осторожно принимая угощение и отступая от порога назад.

Визитеры не успели войти, как обмякшая желтая шкурка вылетела наружу, в сторону сугроба с урной. Оперативную легенду о сыночке по фамилии Рыжов Батыров слушал под жареные пирожки с мясом. Соглашаясь, что проведать чадо совершенно необходимо, он что-то мычал сквозь набитый рот. Круглое лицо удовлетворенно дышало доверием. Через пятнадцать минут худенький боец на треть уничтожил содержимое пакета. Зато отработал его на сто процентов. На последней странице «Журнала сдачи дежурств» красовалась четкая схема прохода к учебной базе номер два. По данным Батырова, именно там выполнял воинский долг перед Родиной знаменитый Рыжов. Не затягивая сцены прощания, Виктория Борисовна хлопнула солдата по плечу:

— Служи, батыр!

Тот поспешно исчез в недрах контрольно-пропускного пункта, бережно прижимая к груди пакет с остатками еды.

Возможно, причина торопливости заключалась в тяге к пирожкам. Возможно — в двух мордатых сержантах, уверенно шагавших к проходной. Хана мазнула взглядом по упитанным физиономиям старослужащих и прошептала про себя: «Держись, башкир».

Профессор ее не услышал. Для человека сугубо гражданского открывшаяся взору обещанная армейская красота простиралась от ворот до границ здравого смысла и дальше. Пресловутые прямоугольники сугробов бессмысленностью напоминали труды Малевича и Сизифа. Виктория Борисовна и Файнберг уверенно двинулись к учебной базе номер два. Но не успели они дойти до ближайшей казармы, как со стороны КПП раздался негромкий крик. Хана притормозила и оглянулась.

— Придется вернуться, — резко сказала она, придержав профессора за рукав.

— Мы что-то забыли, Витя? — недоуменно поинтересовался тот.

— По инструкции, информаторов положено беречь, — прозвучало в ответ.

В конечном пункте стремительного броска их не ждали. На КПП царила полная идиллия для ублюдков. Крепкого телосложения прыщавый сержант подкреплялся пирожками. Он выдавливал в рот фарш и отрывал тесто кусками. Обильно смоченные слюной остатки летели через комнату, в лоб рядового Батырова. Тот стоял на четвереньках, оседланный мордатым старшиной. На скуластом лице башкира алели два смазанных кровоподтека, по щекам текли скупые слезы обиды. Огрызки пирожков шлепались, отскакивая ото лба, и прыгали по полу как мячики.

— Жри, чурка! — гоготал сержант. — Мы-то всегда поделимся!

Старшина пригибал голову Батырова, тыча носом в объедки.

Дверь потихоньку открылась, впуская Хану и профессора.

— Отпусти парнишку, — негромко, без всякого выражения, сказала женщина.

Все трое уставились на заступницу. В глазах Батырова сквозь затравленное выражение безысходности промелькнул лучик надежды — и угас. Вид двух пожилых людей с большим полиэтиленовым пакетом страха не внушал. Даже наоборот. Старшина настроился на игривый лад:

— Не серчай, бабуля. Мы же шуткуем. Ща, поучим малость и... опустим! — довольный собственным казарменным юмором с тюремным колоритом он громко заржал.

Сержант надкусил очередной пирог, выдавливая начинку в улыбающийся рот.

— Зря вы хамите, — как-то безразлично, с ледяным спокойствием, произнесла Хана. — Это чревато.

Она сняла с аппарата телефонную трубку, произведенную еще в годы сталинского монументализма. По массивности изделие «Завода Твердых Пластмасс имени товарища Клары Цеткин» больше напоминало модную ныне бейсбольную биту. Звонить Хана не стала. Вместо ожидаемых бессильных нравоучений сержант получил страшный удар в голову. Он еще оседал по стенке, а старшина уже хрипел в удавке из телефонного провода, судорожно хватая воздух руками. Освобожденный от груза на спине Батыров остался стоять на четвереньках, округлив узковатые восточные глаза. На его губах зарождалась недоверчивая детская улыбка.

Старшина стремительно синел. Удар по голени, а затем в живот поставил его в колено-локтевую позу, лишив последних надежд на сопротивление.

— Жри, — сказал все тот же равнодушный женский голос. — Мы тоже всегда поделимся.

Перед самым носом «деда» Российской Армии, сквозь красную пелену удушья, белел раздавленный ошметок теста. Хрипя, он снял его с пола зубами и, не разжевывая, попытался проглотить. Кусок застрял в сдавленном горле. Глаза старшины закатились, и он потерял сознание.

Хана действовала жестко и стремительно, как автомат, выполняющий заданную программу. Оба бессознательных тела были ловко зафиксированы собственными ремнями. После этого состоялось приведение ублюдков в чувство с показательным кормлением остатками пирожков. Раздавленные и униженные, не осознающие толком, что произошло, сержант со старшиной боялись, давились, но ели.

— А теперь слушайте, твари, и всем передайте, — сказала Хана, когда кулек закончился. — Если хоть один из вас подойдет к парню ближе чем на десять метров, мне позвонят. Тогда ваши яйца на дембель поедут отдельно. Заказной бандеролью. Вареными. Все ясно?

На прощание Виктор Робертович обернулся и сказал, сдерживая клокочущее внутри негодование:

— Кастрацию, если понадобится, могу сделать лично. Без наркоза!

От того, что он не кричал и выражался интеллигентно, получилось жутковато.

* * *

Четыре джипа с бригадой Бая возникли у ворот мотострелкового батальона из сырой зимней хмари, как НЛО у коровника.

В головной машине сидел лично господин Бурков, по случаю похмелья пребывающий в мрачной и злобной депрессии. Четырехдневная щетина пучками торчала в разные стороны, придавая ему вид растерянного дикобраза.

— Здесь! — уверенно произнес Бицепс, вылезая с водительского места. — Сейчас мы этого лоха с камнем выцепим. От нас не свалишь!

— Рыжов И. Н. — По бумажке прочитал Краб, присоединяясь к напарнику. — Пойдем поищем потихоньку.

Бай кивнул, брезгливо глядя на обшарпанный бетонный забор части. Выходить из машины не хотелось. Из остальных трех джипов показались типично мордатые молодые люди.

— Скажи команде, пока все в запасе, — буркнул Бай первому подошедшему за инструкциями братку.

Бицепс с Крабом уверенно направились к КПП. Однако враг не прошел. Не на шутку осмелевший башкир Батыров гордо выпрямился во все свои сто пятьдесят два сантиметра над уровнем плаца и двери не открыл, сказав коротко:

— Не положена!

Граница осталась на замке.

— Ну че, может ломанемся в ворота? — предложил Краб, поглаживая стоящую между колен «помповуху».

— Давай в объезд. Нам шум ни к чему, — ответил Бай. — Ща набегут полные трибуны, и камешек уйдет. Паук сказал — лимона два баксов.

Сумма убедила всех. Хлопнули дверцы, взревели моторы. Как обычно, нормальные герои поехали в объезд.

В бригаде Бая было много людей. Хороших и разных. Разных, правда, несколько больше. После неудачи на КПП отыскалась и пара человек, знакомых с Вооруженными Силами изнутри.

— Дыра в заборе есть обязательно! — авторитетно сказал один из них.

— Я чё, крыса, в дыру лезть? — обиделся похмельно-мрачный бригадир.

— Да не, там наверняка на грузовике можно въехать! — сказал второй эксперт. — А то вручную придется натыренное волочь. Это ж у прапоров грыжи до земли бы болтались.

Оба эксперта в свое время служили в различных «...батах» — один в «строй...», другой в «дис...» — и предмет знали досконально.

Бетонная ограда кончилась у какой-то деревушки, возле самого леса. Отсюда в расположение части вела хорошо наезженная просека. Раздался всеобщий вздох облегчения. По просеке джипы выехали на накатанную грунтовку и встали неподалеку от какого-то барака. Бай вылез на подножку машины и скомандовал:

— Двое на скамейке запасных, у тачек. Остальные со мной. Стволы без команды не светить!

Бицепс с сомнением покачал головой:

— Слышь, шеф, на кой нам пушки? Ты видал этих орлов? Они строем ходят, чтобы их ветром поодиночке не снесло.

Краб коротко хохотнул, но помповуху спрятал под полой длинного кожаного плаща.

— Все. Старт! — Бай спрыгнул в грязную колею.

Он шел первым, целеустремленно торя путь по целине. Голова его крутилась в разные стороны, отмечая мельчайшие подробности чуждой местности. Справа по курсу темнел лес, голой мрачной бесстрастностью наводя тоску. Слева рядами шли одинаковые полуразвалившиеся здания.

— Серый, глянь, откуда шум, — отрывисто бросил бригадир, подозрительно прислушиваясь.

Со стороны леса доносился какой-то приглушенный рокот. Ближайший к Баю браток тут же исчез за углом склада.

— Чё-то не то, — вдруг ни с того ни с сего заявил Бицепс.

— Не мандражи, на чужом поле играть всегда стремно, — стараясь не сорваться, напряженно сказал Бай.

И в это время раздался взрыв. Ахнуло так, что с крыши склада посыпалась прогнившая черепица. Обернувшись на грохот, братки увидели огромный столб земли, снега и грязи в том месте, где дорога переходила в просеку. Оставшиеся возле джипов бойцы попадали, закрывая головы руками. Обратного пути у бригады не осталось. Не успело утихнуть эхо взрыва, как перед ними появился бронетранспортер, зловеще поводящий из стороны в сторону раструбом пулемета.

— Трындец! — негромко и обреченно сказал Краб.

Пулеметный ствол порыскал немного и застыл. Неожиданно из дула вырвался огонь, над головами братвы пронеслась очередь, вызывая панический ужас. Пули с гавканьем нашли себе цель в ближайшем лесу.

— Всем лечь на землю! В случае неподчинения открываем огонь на поражение! — проревел голос из бронетранспортера.

Ложилась бригада Бая охотно, в надежде, что «лежачего» бить не будут. С другого конца мышеловки показались автоматчики в касках и бронежилетах. Ловушка захлопнулась. Дальнейшие события протекали четко по сценарию, написанному Владимиром Федоровичем Жернавковым. В заблаговременно подогнанный «Урал» братков укладывали штабелями, лицом в пол. Предварительно у всех изымались оружие, деньги и документы. Военный коллега Жернавкова бодро строчил протоколы прямо на броне, фиксируя криминальные находки.

Владимир Федорович, сидевший внутри бронемашины рядом с комбатом, крепко пожал боевому подполковнику руку:

— Блестяще! Просто Ватерлоо.

Комбат, успевший для снятия стресса принять на грудь грамм триста «боевых», расплылся в довольной улыбке.

Жернавков вылез наружу. После тепла и гудения БМП там было тихо и зябко. Мимо вели под конвоем гражданина Буркова. Бай был зол на весь мир и совершенно ошеломлен произошедшим. Неожиданное появление военных с глобальными маневрами являлось для него тайной и загадкой. Увидев бригадира, Владимир Федорович в спешном порядке отвернулся и быстро изобразил из собственной прически подобие прямого пробора.

— Что, денег пожалел? — Негромкий ехидный голос заставил Бая обернуться.

Шедший сзади солдат грубо ткнул ему в спину стволом автомата:

— Не останавливаться!

— Ты? — выдохнул Бай в изумлении.

— Платить надо было! — гадко улыбаясь, сказал человек с пробором. — А вот Мозг не пожадничал!

Раздалось едкое хихиканье, прожигающее душу бригадира подобно соляной кислоте. Разом все встало на свои места. Суть ловушки дошла до куцего серого вещества бывшего спортсмена, обдав бессильной злобой:

— Гнида! — Вопль разнесся протяжным воем.

Развернувшись, Бай кинулся на виновника самой крупной подставы в его жизни. Сопровождавшие бригадира солдатики среагировать не успели. В один прыжок массивное тело пролетело разделявшее противников расстояние.

Посреди всеобщего замешательства только Жернавков сохранил хладнокровие. Не пытаясь уворачиваться от столкновения, он шагнул навстречу, легким движением уклонившись от рук, готовых сжаться у него на горле. Толстые пальцы, унизанные перстнями, сомкнулись, хватая пустоту. Колено Жернавкова врезалось Баю в пах. Продолжая движение, бригадир глухо всхрапнул и начал сгибаться, заваливаясь вперед. Коротко стриженная голова врезалась в броню, родив гулкий гром.

— Ниже пояса, сука... — прохрипел Бай, теряя сознание.

Разгром был полным. Доставленных на гарнизонную гауптвахту братков с распростертыми объятиями встретила военная прокуратура. Жизнерадостно заскрипели ручки, описывая «незаконное проникновение на секретный объект» и «ношение огнестрельного оружия». Еще несколько дней братва, потрясенная столкновением с мощью Российской Армии, парилась на жестких топчанах гауптвахты, с отвращением дегустируя традиционную для военных перловую кашу и мечтая об обычной тюрьме, пока наконец не состоялся перевод в Кресты.

* * *

Игорь Николаевич тосковал. Грязь, холод, громоздкие палатки учебной базы номер два и невозмутимый прапорщик Середа выводили его из равновесия. На душе было неспокойно.

Лес вокруг поляны, казалось, тянул к нему крючковатые черные сучья, а за шиворот падала мокрая снежная крошка. Простиравшееся рядом вонючее болото манило в свои цепкие объятья. Неясные тревожные предчувствия сдавливали грудь тесным обручем. Беда надвигалась, пугая неизвестностью.

Как обычно, экстрасенсорные способности не подвели. Страшный грохот разогнал полуденную зимнюю тишину, сотрясая чахлые березки и неустойчивые палатки. На учебную базу номер два прибыл армейский «уазик» с обедом. Жуткий рев вознесся в небеса, что-то заскрежетало, хрустнуло, и аппарат остановился посреди лагеря. В животе у чародея забурчало и похолодело. Потихоньку пятясь, он зашел за палатку.

Медленно наслаждаясь произведенным эффектом, из кабины вылез лично начальник столовой. Рыжов замер, словно кролик под взглядом удава.

— Обедать будешь?

«Отравит!» — понял экстрасенс.

В этот миг распахнулась боковая дверца «уазика». Вместо бачков, посуды или, на худой конец, кухонного наряда в проеме стоял собственной персоной Черный Магистр!

«Искалечит!» — ужаснулся Рыжов.

От стресса сетчатка обоих глаз привычно отслоилась. Под звенящий шум в ушах окружающее стремительно окрасилось в радикально черный цвет. Игорь Николаевич сделал шаг назад на ватных подкашивающихся ногах, собираясь бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от воплощения мрака. Но спина уперлась в какую-то преграду, отрезающую путь к отступлению.

Наступали последние минуты трудной жизни доктора Рыжова. Он рванул тесный ворот бушлата, в отчаянии прибегая к последнему спасительному средству — оберегу. Черный Магистр шагнул из «уазика» и начал сближение, отрезая чародея от дороги. С другой стороны маячила широкая физиономия начальника столовой. Игорь Николаевич выдернул скользкий шнурок из-за пазухи и резким движением вскинул руку с оберегом перед собой. Древнее изделие неизвестного мастера оказалось повернуто к окружающим своей самой выдающейся частью. При всей огромной разности менталитетов фаллос навстречу все восприняли примерно одинаково.

— Ну ты! — захрипел начальник столовой, делая шаг вперед.

— Позвольте... — замысловато изрек Черный Магистр.

Вдруг земля под ногами подпрыгнула. В двух шагах от поляны прогремел страшный взрыв. Пронесшаяся взрывная волна стряхнула снег с деревьев и чуть не снесла незакрепленные палатки. Сразу вслед за грохотом над лесом отчетливо и звонко простучала автоматная очередь. Со стороны ограждения ближнего к поляне склада замелькали фигуры людей в касках с оружием в руках.

Перекрывая эхо взрыва и стрельбы многократно, металлический голос комбата, и без того внушающий ужас личному составу, полностью накрыл поляну:

— Всем лечь на землю. В случае неподчинения открываем огонь на поражение!

Десятикратно усиленный мощными динамиками рев заставил на мгновение оцепенеть всех, кто был на поляне. И тут же, в подтверждение серьезности намерений оратора, очередь крупнокалиберного пулемета прошлась над верхушками деревьев. Под барабанную дробь пуль, сочно впивающихся в податливые древесные стволы, все находившиеся на учебной базе номер два, беспрекословно плюхнулись в грязь.

Лишь Игорь Николаевич остался на ногах. Он стоял, вытянув вперед руку с оберегом, защищенный от внешней среды собственным видением мира и событий. На его глазах совершалось еще одно чудо. При виде магической фигурки враги падали ниц.

— Даю минуту на размышление! — снова взревел комбат.

Столько времени Рыжову не понадобилось. Решение было принято мгновенно. Он с ужасом взглянул на поверженного оберегом Черного Магистра и рванул в лес... По пути обезумевший чародей врезался в брезентовую стенку палатки, отлетел в сторону, споткнулся, упал и, вскочив, понесся к болоту, не разбирая дороги. При этом Игорь Николаевич петлял, очевидно, заметая следы, и глухо ревел раненым испуганным зверем.

Минута, отведенная на размышления неизвестно о чем, истекла. Собственно говоря, она была и не нужна. О чем тут думать, если комбат приказал выходить с поднятыми руками?!

Снова коротко заработал пулемет. Очередь прошлась еще ниже, почти над палатками.

— Все. Пошли! — жестко и сурово сказал комбат. — Рук не опускать!

— ...Мать! ...Мать! — привычно отозвалось военное эхо, заметавшись между низкими серыми облаками и черными деревьями.

* * *

Профессор Файнберг поднялся с земли последним. Грустно оглядев очередное безнадежно испачканное пальто, он брезгливо стряхнул прилипшие комки грязи. Затем послушно развернулся, поднимая руки. Однако пристроиться в хвост колонны ему не удалось. Прямо перед ним в «уазике» сидела Хана, придерживая ногой открытую дверцу. В руках ее парила ароматом сухофруктов жестяная кружка с компотом.

— Профессор, руки опусти. Русские не сдаются, — сказала она спокойно и улыбнулась.

— Рук не опускать! — Громогласно возразил на весь лес кто-то неведомый и страшный.

Виктор Робертович растерянно моргнул, пытаясь понять, кого слушать.

— Не бойся, это не нам. Компот будешь?

Он кивнул, опуская руки, и с благодарностью взял протянутую Викторией Борисовной кружку:

— А кому?

Хана кивнула в сторону складов, откуда доносились звуки стрельбы и голоса:

— Там свои дела, нас не касаются. А вот Рыжов дезертировал, негодяй. Пойдем, посмотрим.

По следам беглого чародея они прошлись до болота. Извилистый путь Игоря Николаевича отмечали глубокие впадины в желтоватой снежной корке, постепенно заполнявшиеся бурой зловонной жижей.

Файнберг сделал решительный шажок вперед.

— Не, Витя. Это нам не по годам. Пойдем отсюда. Все рано никуда не денется.

Однако Рыжов делся. Причем так радикально, что следы его затерялись безвозвратно. Вопреки ожиданиям, он не вернулся в часть, навсегда покончив с военной службой. Не появился доктор и дома. Тем более на работе. Потеряв надежду, Виктория Борисовна через два дня поисков развела руками:

— Ничего не поделаешь, этого ненормального нам не вычислить. Разве что дождаться, когда его в какой-нибудь дурдом определят!

* * *

Последнее событие этого беспокойного дня в Сертолово-2 для большинства прошло незамеченным. Владимир Федорович Жернавков деловито направлялся к служебной «Волге», когда на дорожке, ведущей к КПП, показалась пожилая парочка. Мужчина, шедший впереди, показался ему знакомым. Жернавков притормозил, приглядываясь к старику. Покидая расположение мотострелкового батальона, по плацу собственной персоной шествовал Витя-Хана! Грозный профессионал на ходу отряхивал грязь со своего добротного пальто и поминутно крутил головой, обращаясь к спутнице. Та согласно кивала, что-то отвечая, потом отстала, заговорив с тремя солдатиками.

Продолжая наблюдение, Жернавков спрятался за пожарный щит. Не заметив отсутствия собеседницы, старый смершевец продолжал что-то говорить, активно жестикулируя.

— Играет лоха? — удивленно спросил Владимир Федорович у пожарной лопаты. Та промолчала.

На подходе к КПП «профессор» столкнулся с выбегающим оттуда солдатом. Не успев затормозить, он спихнул деда в сугроб и, громко матюгнувшись, помчался дальше. Страшный Витя-Хана нелепо взмахнул руками и рухнул в снег.

— Классно играет! — сказал Жернавков с возрастающим изумлением. Лопата опять не отреагировала.

До подхода подмоги суперпрофессионал, сидя в снегу, выковыривал из рукавов и карманов снег и отплевывался. Подоспевшая спутница вытащила его из сугроба и отряхнула. В это время все тот же солдат снова пронесся к КПП, не разбирая дороги. Заметив бегущего обидчика, Витя-Хана поспешно сместился за спину женщине. Не дожидаясь приближения суматошного бойца, он сам торопливо шагнул в сугроб, завязнув по колено.

— Переигрывает, — разочарованно констатировал Владимир Федорович.

В душе активно зашевелилась традиционно профессиональная подозрительность...

Глава 32

ПОЛКОВНИКА НИКТО НЕ СЛЫШИТ

Уже на второй день госпитализации Петр Трофимович Иванов чувствовал себя отлично. Но, как опытный гипертоник, он знал, что выпишется не раньше чем через неделю, и поэтому с интересом присматривался, с кем придется коротать время. Его пристальный взгляд не остался незамеченным. Грузный мужчина, сидящий по-турецки на койке у окна, прервал свой рассказ на самом интересном месте. После слов: «Подхожу я к ней сзади...» — он замолчал и с вызовом уставился на старика.

— Дед, ты на мне скоро дырку протрешь, — мясистые щеки задрожали, и толстяк раскатисто захохотал. Остальные заискивающе заулыбались.

Петр Трофимович приподнялся на одной руке и оценивающе посмотрел на шутника.

— Надо будет — и дырок понаделаем.

В палате стало тихо. Простые слова, сказанные как-то уж очень уверенно и спокойно, произвели впечатление. «Подходить к ней сзади» всем сразу расхотелось. Странный старик хмыкнул и отвернулся к стене. Через несколько минут палата опустела.

Иванов вернулся к своим мыслям и впал в тоскливую задумчивость. Он отлично знал, что угрозы Жернавкова не остановят. Значит, рано или поздно придется встречаться с Ханой. Давление медленно поползло вверх. В голове зашумело, и Петр Трофимович проглотил очередную горькую таблетку.

* * *

Утро было пасмурным. Холодные капли дождя со всего маху разбивались о треснутое стекло палаты и стекали вниз. Затем они просачивались внутрь и собирались в лужицу на подоконнике. Лужа постепенно росла и к утру благополучно подступила вплотную к занавеске. Тонкая материя быстро намокла, и дождик целевым назначением пошел в кровать толстяка. К утру воды собралось столько, что даже крупное тело было не в состоянии ее согреть. Толстяк сначала перестал храпеть, отчего в палате все сразу проснулись. Он вскочил с постели, откинул одеяло и непонимающе уставился на мокрую простыню. После этого толстяк перевел заспанные глаза на свои мокрые штаны и тихо произнес:

— Чё такое?

Петр Трофимович, которому вот уже третий день мешал спать доносившийся от окна храп, широко улыбнулся и сказал:

— Не переживай. Ты просто обоссался. Может, тебе я приснился?

— Да кто тебя боится, дед? — Шлепая тапками по мокрому полу, толстяк начал приближаться к Иванову.

И в это время дверь в палату открылась. На пороге стоял улыбающийся Жернавков:

— Опять шалишь, Трофимыч? С твоим здоровьем четвертой ходки за убийство не потянуть. А вы, мужчина, — Владимир Федорович посмотрел на открывшего рот толстяка, — пошли бы и переоделись. И не переживайте так. Он у нас совсем не страшный. Если его не трогать, конечно. А теперь, господа, — Жернавков достал из кармана удостоверение, — у меня к вам большая просьба. Не могли бы вы оставить нас на несколько минут?

Одеяла взлетели к потолку, ноги нырнули в тапочки, и через несколько секунд палата опустела.

— Знаешь, Вова, я чувствовал, что ты придешь. Думаю, ты не успокоишься, пока меня не закопают, — Петр Трофимович говорил из-под одеяла, отвернувшись к стене.

Владимир Федорович посмотрел на маленькую согнутую крючком под одеялом фигурку, вздохнул и подошел к окну: все тот же снег с дождем, все та же грязь из-под колес проезжающих машин.

— Обманул ты меня, Петр Трофимович. Человек, которым ты нас на днях пугал, полный лох. Это я тебе говорю. Так что, Петр Трофимович, суй в рот таблетку — снова будем фотографию смотреть.

Медленно, щадя слабые нервы старика, Жернавков полез в карман за снимком. Тот еще раз с мольбой посмотрел на особиста и понял, что пощады не будет. Он суетливо зашарил обеими руками по тумбочке в поисках очков и лекарства. Владимир Федорович приблизил фото к лицу старого кадровика, ткнул пальцем в лицо Файнберга и медленно сказал:

— Этот человек — лох.

Иванов непонимающе поднял глаза, тряхнул седыми волосами и с любопытством уставился на снимок. Через минуту он утвердительно кивнул:

— Согласен. Судя по лицу, в нашем деле — полный ноль.

Настала очередь удивляться Жернавкову. Теперь он уперся глазами в квадратик фотобумаги.

— Ну и какого хрена ты меня лохами пугаешь? Мне не до шуток — я на работе. Осмелюсь напомнить, ты за свои дебильные шутки тысячу баксов запросил.

— Какие могут быть шутки, Володя. Я не знаю, кто это. А Витя-Хана — вот ОНА! — Желтый прокуренный ноготь остановился в сантиметре от снимка, как будто его могли откусить.

Жернавков хотел что-то сказать, раскрыл рот но, видимо, передумал. Он так и остался стоять, вглядываясь в лицо старушки, стоящей на заднем плане.

— Дурь!

— Сам дурак, — буркнул Иванов и отвернулся.

Жернавков еще немного постоял у кровати больного старика, потом тихо сказал:

— Больше не побеспокою. Обещаю, — и вышел.

Соседи по палате возвращались по одному. Они пугливо заходили и тихо ложились на свои койки. Последним зашел толстяк. Он подошел к кровати Иванова и сказал:

— Извини, братишка, не признал. Хочешь на мою койку?

Иванов резким движением откинул одеяло и воткнул ноги в тапки. Посмотрев на кровать с мокрым пятном на матрасе, Петр Трофимович заорал соседу в самое ухо:

— Пошел в жопу!

Из палаты он выскочил почти бегом.

— Дед тебя ночью прирежет. Это у них так «по понятиям» положено, — произнес один из больных.

— Сестра, — тихо прошептал толстяк и схватился за грудь.

Тем временем Петр Трофимович, с трудом попадая трясущимся пальцем в круглые дырочки телефонного диска, набирал почти забытый номер и молил Бога, чтобы трубку подняли. На второй заход ему могло не хватить духа.

Ответили сразу.

— Слушаю.

Иванов засунул под язык валидол и произнес:

— Вика, это я, Иванов.

— Поздравляю. Хорошая фамилия. Точнее?

— Петя Иванов, помнишь?

— Говори.

— Прости. Знаю, что не должен звонить, но обстоятельства... — Петр Трофимович закашлялся. В трубке молчали. — За тобой ходит НАШ человек. Я тебя сдал. Прости. Я уже старый.

— Я поняла. Что по людям скажешь?

— Жернавков. Владимир Федорович. Чего хочет — не знаю. Хороший парень. Может, лучший. С ним бандит какой-то. Кнабаух Артур Александрович. Друг друга ненавидят. Все.

Петр Трофимович выдохнул, отодвинул от себя трубку и с мольбой посмотрел куда-то вверх. Когда он снова поднес ее к уху, вместо ответа звучали короткие гудки.

— Прости меня, Вика. Старый я. Мне страшно...

Глава 33

ЧИФИР. НАКОЛКА. ПОГОНЯЛО

Совместная отсидка с Пауком на Лиговке уверенно превращала африканца из лопоухого фраера в законного блатаря. Феня ширилась, теряя акцент и приобретая в черно-лиловых устах конкретную отточенность. В роли педагога Паук был неподражаем. Макаренко рыдал бы от зависти, глядя на эффективность тюремных университетов. Для максимальной реалистичности оба продолжали расхаживать в больничных пижамах. Свою Паук принципиально не застегивал, демонстрируя богатую роспись в качестве пособия «по жизни».

Подданный Нигерии Мананга О. П. оказался на редкость способным учеником. Особенно успешно он освоил базовую российскую дисциплину — прием алкоголя внутрь. Через два дня в холодильнике осталась последняя поллитровка «Столичной».

Обнаружив перерасход учебного пособия, Паук расстроился и громко позвал:

— Мишка!

Но кровник в другой комнате старательно «гнул пальцы» перед зеркалом, стараясь добиться максимально устрашающего эффекта, и учителя не услышал.

— Мишка!!! — крикнул Паук еще громче.

В ответ не раздалось ни звука. Как раз в этот момент черные пальцы сложились в угрожающее подобие детской «козы». Африканец махал рукой собственному отражению, изо всех сил стараясь напугать его до полусмерти.

— Мишка-а!!! — завопил Паук во весь голос и осекся. Его как обожгло — у кореша не было клички! Осознав такое вопиющее безобразие, Паук даже растерялся.

Мананга влетел в комнату, громыхая загипсованной ногой, и застал учителя сидящим на полу у холодильника.

Нигериец недоуменно заглянул внутрь. Ничего особо примечательного, кроме непочатой бутылки водки, там не обнаружилось, и он осторожно спросил:

— Откуда кипеш?

Очнувшись от потрясения, Паук прошептал:

— Слышь, Мишка, у тебя же погоняла-то нет!

— А Мишка?

— Не, братан, это имя. Вот я — вообще Владимир. А погоняло — Паук. Надо тебе кликуху. Век воли не видать!

— Владьимир... — удивленно протянул африканец, постигая странную связь имен в загадочной стране.

— Короче, в натуре, без погоняла нельзя! — уверенно сказал авторитет. — Ты какое хочешь?

Из-под прищуренных бровей на нигерийца в упор глянули суровые требовательные глаза.

— Суперпаук... — застенчиво пробормотал Мананга, интенсивно колупая пальцем старую дырку в многострадальном гипсе.

От неожиданности пахан сдавленно хрюкнул, на мгновение потеряв дар речи. Он натужно прокашлялся, давясь не то от смеха, не то от возмущения.

— Вот, кхгм... Хрен тебе! Это, кхм... не мультики! Может, еще Паук-два?

Доподлинно неизвестно, краснеют ли негры. Но губы Мананга явно порозовели. Паук подозрительно посмотрел на ученика и примирительно сказал:

— Ты, это, не серчай. Давай чифир соорудим, помозгуем.

Мананга бодро скрутил жгут из полосы, оторванной от пижамной подкладки, и поджег. Через минуту в железной кружке бурлила черная пахучая взвесь. Остатки обгорелой ткани тлели в пепельнице. Пахан степенно, как и положено авторитету, первым отхлебнул готовый чифир и назидательно поднял вверх указательный палец:

— По кайфу! Только фитиль тушить надо в параше, чтоб вертухай не усек.

Африканец с догорающим факелом поковылял в туалет. Задумчиво глядя в спину забинтованному и загипсованному кенту, Паук пожевал губами, перебирая, будто на вкус, подходящие случаю прозвища. И наконец, на память пришло это красивое слово, которым профессор называл Мишку.

— Донор! — радостно рыкнул пахан, как припечатал, — Мишка, греби сюда! Погоняло нашлось!

Такой повод не мог быть упущен. Торжественное обмывание друзья целиком посвятили новому имени. Особенно радовался Паук. Приняв «на грудь» стакан ледяной водки, он вольготно раскинулся в кресле и философски заметил:

— Погоняло — это, конечно, здорово. Но не главное. А главное, Мишка, что? — Ответа он ждать не стал. — Главное — жить по понятиям! Вот, например, базар.

Мананга серьезно кивнул.

— Не, Мишка, не рынок, а конкретный базар. В смысле каляк. За ним надо ой как следить! За каждый кикс можно попасть в ответку. Перед тем как болталом лязгнуть, лучше про себя до ста сосчитать. Усек?

Паук налил себе еще полстакана в ожидании ответа, но тишину не нарушали никакие звуки. Он повернулся, чтобы посмотреть, не уснул ли кровный брат. Оказалось, Мишка-Донор не спит, а сидит и считает до ста по-русски. Авторитет почувствовал, как что-то теплое ворохнулось в татуированной груди, под куполами храмов, разливаясь обжигающей волной умиления. В это время счет закончился, и нигериец ответил:

— Усек. Так правилна?

— Это ты косяк упорол, — добродушно усмехнулся Паук. — Ну, типа, с корешем считать — не по понятиям. Хотя подход четкий.

Единственное, что вносило мрачноватые нотки неудовлетворенности в безоблачную идиллию, была невозможность наколоть другу Мишке хоть что-нибудь.

— Лазишь по хате немеченый, как лох, — грустно вздохнул пахан, с тоской рассматривая лоснящуюся темную кожу кореша, не пригодную ни к каким традиционным методам зоновской разметки. — Хрен его знает, чем тебя писать! Хлоркой нельзя, да?

Мананга понимающе затосковал вместе с учителем, но помочь ничем не мог. Белых жидкостей в доме не было. Даже молока. Он потянулся к холодильнику и открыл дверцу. На полках было пусто. Лишь банка шпрот и лимон напоминали о недавнем продуктовом изобилии. Все остальное сгорело в топке обоюдного выздоровления двух кентов. Паук присоединился к безрадостному созерцанию.

— М-да... Надо топать за подогревом. На подсосе загнемся.

При мысли о морозе за окном Манангу передернуло:

— Стремно, пахан, — жалобно сказал он.

«По понятиям» выходило, что идти придется молодому.

— Сиди, я сам, — великодушно пробурчал Паук.

Определенная логика в этом присутствовала. Выпускать на Лиговку недоученного негра было рано. Пахан уверенно распахнул шкаф с одеждой...

Все время, пока он отсутствовал, кровник переживал. Каждая минута в одиночестве казалась ему страшней предыдущей. Мананга застонал. В голову лезли кошмары этого холодного мира: гололед, побои, менты-гомосексуалисты... И самое непостижимое — люди, пожирающие мороженое зимой! На этом месте Мананге стало совсем плохо. Пришлось взять себя в руки. Теперь, благодаря науке выживания, он был готов к борьбе с чем угодно.

Когда Паук с двумя огромными сумками ввалился в квартиру, Мишка-Донор сидел в холодной прихожей. Согласно рецепту старшего товарища, он точил отвертку о край железного табурета, превращая ее в заточку Услышав лязг открывающегося замка, африканец поднял курчавую голову:

— Привет, хвоста не навьел?

— Не боись, — расхохотался Паук, отряхивая снег со шляпы и ботинок. Он покопался в карманах и, не в силах сдержаться, вытащил на свет зарешеченной лампочки банку белой туши. — Вот! Тебе...

Вечером они обмыли первую наколку. Белый кинжал во всю кисть вонзался в район запястья. Среди брызг крови крупными кривоватыми буквами было написано: «Донор».

Глава 34

СКВОРЦОВ-СТЕПАНОВ-ФРАНКЕНШТЕЙН

Рыжов появился в городе так же неожиданно, как и пропал. Путь домой ему был отрезан. Вариантов оставалось немного. Собственно говоря, всего один. Светлана Геннадьевна Грудаченко. Девушка со студенческой скамьи стремилась в психиатрию, что значительно облегчало их общение. Любовница была умнее Игоря ровно настолько, насколько психиатр может быть умнее сумасшедшего.

* * *

Звонок в дверь прозвучал около трех часов ночи. Как раз в тот момент, когда Светлана, с головой накрывшись одеялом, нежилась где-то на Карибах в лучах ласкового солнца и объятиях страстного мулата. Перелет с гостеприимных островов занял доли секунды. Перегрузки закономерно вызвали легкий приступ морской болезни.

Игорь Николаевич стоял на пороге в полевой военной форме, покрытой кое-где болотной тиной. Его била мелкая дрожь. Выглядел он не совсем обычно. Но разве способен смутить психиатра вид травматолога в мокрой военной форме, покрытой водорослями — даже зимой?

— Игор?! — женщина произнесла не то утверждение, не то вопрос с сильным украинским акцентом.

— Я! — по военной привычке ответил тот. — Светлана, срочно укрой меня. Возникла проблема... — Рыжов с мольбой посмотрел внутрь квартиры.

Подруга поняла просьбу буквально и стала быстро раздеваться.

— Да я не об этом! — Игорь Николаевич недовольно сморщил нос, машинально остановив взгляд на крупной белой груди. — Мне нужно спрятаться.

Грудаченко моргнула и отошла в сторону, профессионально вживаясь в очередной образ.

— Заходи, — заговорщицки произнесла она.

Хлюпнув мокрыми сапогами, Рыжов шагнул в приют нелегала.

— У тебя чисто? — он достал какую-то проволоку и поводил ею над порогом.

Светлана Геннадьевна посмотрела на пол.

— Было...

Входная дверь закрылась с неприятным скрипом. Рыжов встал к ней лицом, шумно выдохнул и руками нарисовал в воздухе какой-то знак. Затем повернулся к подруге и проделал то же самое. Она привычно помахала в ответ, рисуя замысловатые картинки. Значения их Света не знала. Она давно водила руками как попало, в надежде, что приятелю будет приятно.

— Я закрыл контур. Пока, действительно, все чисто. Но это ненадолго. Они все равно меня отыщут.

Игорь сел на тумбочку для обуви и, стараясь не пролить воду, снял сапоги. Женщина села рядом.

— Хочешь об этом поговорить? — Стандартная фраза вырвалась сама собой.

В нашем обществе психиатр, как милиционер — всегда при исполнении. Новые симптомы беспокойства не вызвали. В них не было никакой агрессии. Светлана Геннадьевна смотрела на Рыжова, непроизвольно сравнивая своего избранника с мулатом с Карибских островов. Сравнение было явно не в пользу местного партнера.

Заснули они только утром. Рассказ затянулся, а переплетение в нем нормы и патологии вконец измотало Грудаченко. Переход от любовных утех к устным рассказам ставил в их отношениях жирную точку. Как специалист, Светлана Геннадьевна знала точно, что «сублимация полового влечения в вымышленные переживания» есть процесс необратимый. Иными словами, рассказчик — не любовник. Придя к такому выводу, она с удивлением испытала облегчение и почти со злорадством произнесла, совершая замысловатые пассы в воздухе:

— Не журыся, Игор. Я сховаю тоби у себе на работе. Там така аура...

Оба уснули с чувством долгожданного освобождения и покоя.

* * *

Поступление «белого мага» в психиатрическую больницу имени Скворцова-Степанова прошло так же обыденно, как если бы он был синим или зеленым. Широкое понятие «шизофрения» включает в себя все цвета радуги. Из которых белый, пожалуй, самый примитивный.

Первый заслон на пути к заветному убежищу — сестру приемного отделения — Рыжов прошел с блеском. Несколько загадочных движений, короткая фраза о плохой ауре, и пожилая женщина крупно написала на бланке истории болезни: «Отделение номер четыре». Переодетый в коричневые плюшевые куртку и штаны Игорь Николаевич ощутил полное умиротворение. Черные поношенные кожаные тапочки с номером тринадцать Рыжов выбрал сам. Они пришлись удивительно впору, будто он в них родился.

— Этот надолго, — вздохнула опытная сестра, глядя вслед удаляющемуся в сопровождении санитара «экстрасенсу».

Он вошел на отделение с выражением удовольствия и даже счастья на лице. Решетки на окнах и отсутствие дверных ручек кому угодно подарят чувство защищенности. Появление в конце коридора Светланы Геннадьевны окончательно привело его в восторг. Не в силах бороться с эмоциями, Игорь Николаевич раскинул руки в стороны и двинулся навстречу. Однако в психиатрической больнице это не принято. Радость встречи тут же омрачил сильный удар в область почек. А обнять женщину заломленными за спину руками оказалось невозможно. Жизнерадостный санитар радостно улыбнулся подходящей Грудаченко.

— Проводите больного ко мне в кабинет, — произнесла она бесстрастным голосом. — И не сломайте ему рук, Семен. Это все-таки наш бывший коллега.

Удар по почкам, боль в запястьях и как бы невзначай произнесенное «бывший» Рыжова не порадовали. Но пришедшая спасительная мысль о конспирации быстро успокоила. Освобожденными конечностями он принялся было водить вокруг лица санитара. Безобидные движения были истолкованы неверно. Хорошо тренированный санитар нырнул в сторону. На секунду он выпал из поля зрения экстрасенса... затем вновь появилась резкая боль в запястьях.

— Фиксировать? — Семен с надеждой посмотрел на врача.

— Пока не надо, — улыбнулась своим мыслям Светлана Геннадьевна.

Обитатели отделения смотрели на них с тихой задумчивостью. Послышался участливый многоголосый шепот:.

— В смотровую поведут.

— Галоперидол, как минимум.

— Аминазин, сто процентов.

— А я, господа, думаю — сера. Агрессивность, гиперкинезия — я бы начал с сульфазина.

Игорь Николаевич оглянулся. Одетые так же, как он, люди весело подмигивали и приветственно кивали.

— По палатам, живо! — рявкнул санитар так, что Рыжов присел. — Кто первый добежит — сигарета.

Не выпуская из рук заведенную за спину кисть Игоря Николаевича, Семен довел его до ординаторской и неуверенно остановился у дверей в ожидании команды. За это время не потерявший оптимизма Рыжов успел свыкнуться с «потерей» конечности и с интересом разглядывал окружающих. Обобщив и творчески переработав увиденное, мозг изверг мысль, звучащую как приговор. Игорь не мог держать ее в себе, просто не имел права. Он гордо поднял голову и патетически произнес:

— Этим людям необходима моя помощь!

Света согласно улыбнулась. Санитар толкнул его в кабинет.

— Спасибо, Семен. Дальше я сама, — Светлана Геннадьевна закрыла за собой дверь.

— Я буду рядом, — донеслось из коридора.

— Похоже, он считает меня сумасшедшим. Идиот! — Игорь Николаевич хитро подмигнул и приблизился к подруге.

Обстановка располагала, и Рыжов порывисто задышал. Счастье было совсем рядом. До него оставались доли миллиметра тонкой полупрозрачной ткани белого халатика... Но сегодня был не его день! Случайно оторвавшаяся от халата пуговица предательски выкатилась в коридор сквозь широкую щель между полом и дверью. Сделав несколько кругов, она остановилась прямо под ногами замершего в напряжении санитара. В любой другой больнице в этом не увидели бы ничего подозрительного. Но только не здесь.

Сорванная с петель дверь, визг Светланы, топот ног и сильнейший удар в лицо слились в один огненный шар, лопнувший в мозгу тысячей разноцветных искр. Потом пришла спасительная темнота.

— Где я?

Сознание возвращалось медленно, по крупицам воссоздавая картины событий, главной из которых почему-то была большая белая грудь. Игорь Николаевич отогнал наваждение и попытался пошевелиться. Скрученные несвежие простыни накрепко придавили руки и ноги к перекладинам больничной кровати. Подушка, пришитая к матрасу, не могла упасть на пол ни при каких условиях. Значит, удариться головой можно было даже не пытаться. В принципе, лежать было удобно — если бы не унизительное ощущение неволи.

— Ты у меня, Игорек, — знакомый голос прозвучал как бы издалека. В голове немного шумело. Света сидела у изголовья кровати и считала его пульс.

— Ты что, переехала? — Рыжов попытался оглядеться.

У стены напротив стояла аккуратно застеленная кровать. Возле батареи, сидя на корточках с пальцем во рту, глупо улыбался странного вида мужчина. И тут Игорь вспомнил все! В последней попытке дать событиям нормальное объяснение он тихо спросил, стесняясь человека у батареи:

— Это такая игра — простыни вместо наручников?

— Извини, Игорек. Простыни действительно вместо наручников. Но, боюсь, это не та игра, о которой ты думаешь. Я сейчас все объясню.

Игорь покосился на «сокамерника», но Светлана Геннадьевна махнула рукой.

— Не переживай! Он ничего не понимает. Кстати, могу порадовать — два дня назад перестал мочиться в постель. Правда, почему-то иногда ходит в раковину. Мы с коллегами посоветовались и считаем, что это он делал еще до болезни. Видимо, проблема в воспитании. Его привезли из какой-то квартиры, где было совершено убийство. Ужасная история. Но не волнуйся — убил не он. Он только свидетель. Сейчас Андрей Константинович идет на поправку. Так что я думаю — вы быстро подружитесь.

Рыжов снова посмотрел в сторону батареи.

— Или он начнет разговаривать, или мне придется начать сосать палец. Иначе дружба не завяжется, — сказал он и вновь вернулся к своим проблемам. — Но его почему-то не привязывают!

— Тогда он не сможет сосать палец, а для него это крайне важно, — совершенно серьезно ответила женщина. — Понимаешь, здесь решили, что ты хотел меня изнасиловать. Ты уж потерпи, пожалуйста, пару дней, а я что-нибудь придумаю. Договорились?

У Игоря Николаевича вновь закружилась голова, и он тихонько застонал. От батареи донесся такой же протяжный стон.

— Я же говорила — подружитесь. Ну, не буду мешать. Отдыхай.

В дверях Светлана Геннадьевна остановилась и на мгновение задумалась. Затем она начертила в воздухе несколько перекрещеных линий, похожих на неприличное слово, и сказала:

— У нас все чисто...

В течение двух дней Рыжов принимал галоперидол под зорким наблюдением жизнерадостного Семена. После этого способность совершить какое бы то ни было изнасилование покинула его полностью. Дружный консилиум врачей постановил, что больного можно отвязывать. Жизнь нелегала постепенно стала налаживаться.

Убедившись, что взмахи руками и странные телодвижения травматолога не несут в себе никакой опасности, Семен потерял к нему интерес. Предоставленный сам себе, Игорь Николаевич разошелся не на шутку. По ночам он выходил на середину холла и, предельно концентрируясь, рассылал во все стороны импульсы. Попытки повлиять биополями сразу на всех психов результатов не дали. После недели бессонных ночей Рыжов решил перейти к индивидуальным воздействиям.

Опыт начался в полночь. Сосед мирно посапывал у батареи, не вынимая пальца изо рта. Собрав волю в кулак, Игорь Николаевич сконцентрировал энергию и приблизился вплотную к объекту. Долгих полчаса он рисовал над спящим магические круги и шептал заклинания.

Вдруг дыхание подопытного участилось. Он неожиданно захрапел и поменял во рту большой палец на указательный. Это движение настолько обнадежило исследователя, что тот еще около часа мучительно посылал энергетиеские потоки в поврежденный мозг соседа. Но больше никаких изменений не происходило. Вконец обессиленный, Игорь Николаевич в последний раз взмахнул руками и хлопнул в ладоши, как это делал обычно, заканчивая «работу». Из головы не шла загадочная смена пальца во рту. Зародившаяся надежда скрашивала горечь поражения. Оптимистично хлопнув еще раз в ладоши, Рыжов потер их друг о друга, склонился к испытуемому и, грозя пальцем в закрытые глаза, уверенно произнес;

— Хана тебе. Я тебя добью, не сомневайся.

От второго хлопка Че Гевара открыл глаза. После слов экстрасенса он неожиданно завопил и наделал в штаны, что называется, по полной программе.

Оторванный жутким криком от обычной ночной трапезы с бутылкой водки и симпатичной медсестрой, Семен ворвался в палату, как ураган. Ситуацию усугублял резкий запах, распространяющийся с удивительной быстротой.

— Ты что с ним сделал, экстрасенс? Это ты из него говно выдавил? — Неизбежная помывка пациента опустила в испражнения эротические мечты санитара.

— Я его не трогал, — неуверенно солгал Рыжов.

— Теперь потрогаешь! — с куда большей уверенностью ответил Семен. — Веди в умывальник и раздевай. Я шланг подготовлю.

Спорить почему-то не хотелось. Игорь Николаевич помог подняться на удивление быстро вставшему соседу. Оглядывая решетки на окнах, тот вдруг забубнил, как заклинания:

— Хана... добью... — затем пошли и вовсе непонятные слова. — Черный... бай... камень...

Ввиду отсутствия на отделении душевой процедура помывки таких больных была отработана давно и на удивление рациональна. Голый Че Гевара стоял посреди туалета. Из длинного шланга на него с увлечением лил холодную воду медбрат первой категории Семен Барыбин. Горячей он не пользовался в воспитательных целях, объясняя это врачам, как способ закаливания и выработку «условного рефлекса на обсирание». По таким мелочам с ним никто не дискутировал. Тем более что в его смену подобные вещи действительно происходили крайне редко. Работы академика Павлова оспаривать никто не собирался.

Дабы не приближаться к объекту на критическое расстояние, Барыбин использовал швабру для мытья полов. Манипуляции сопровождались короткими, но доступными для понимания словами:

— Раздвигай булки! Мой дупло!

Однако на этот раз реакции пациента несколько озадачили опытного санитара. За время процедуры существо, раньше безмолвно сосавшее палец, окончательно вернулось к жизни.

— Это, чё за зона, в натуре! Кума тащи сюда! Завтра Генеральному малява пойдет! Ответишь за беспредел! Градус давай, начальник!

Услышав, какого монстра он «вернул к жизни», Игорь Николаевич бочком вышел из туалета и тихо лег в кровать. Засыпая, он гордо назвал себя Франкенштейном.

Глава 35

НЕГР В ТЕМНОЙ КОМНАТЕ

Поездка в Сертолово-2 результатов не дала. Сумасшедший травматолог сгинул в необъятных болотах ленинградчины. А с ним и надежда отыскать Тампука. Виктория Борисовна устало вошла в квартиру. Слава Богу! Теперь — ванна, еда, сон.

Она подошла к вешалке, где все еще висело пальто Мананги, вздохнула и повесила рядом свое. Женщина механически перемещалась по квартире, раскладывая вещи. Предвкушение отдыха истомой разливалось по всему телу. Она зашла в ванную, скинула халат и включила воду.

Забыть, успокоиться, отключиться не удалось. Чувства оказались сильнее навыков. Вот так же несколько дней назад она стояла у зеркала, а на диване в гостиной мирно посапывал Мананга... Виктория Борисовна намочила ладонь и провела по лицу.

— Старею.

Чем «взял» ее этот улыбчивый чернокожий мальчишка, она не знала, да и не хотела знать. Хана тряхнула головой, энергично встала, накинула халат. В движении было легче. Повинуясь интуитивному порыву, она снова подошла к вешалке. Пальто чернокожего друга, хранящее грязные следы контакта с российской медициной, висело, беззащитно и нежно прислонившись к одежде Виктории Борисовны. Она стряхнула ладонью высохшую грязь.

— Среди трупов тебя не было — уже хорошо. Значит, либо они взяли тебя с собой, либо ты сбежал сам. Ну, насчет сбежал, я перехватила... — она посмотрела на перепачканные гипсом ботинки, стоящие на полке под вешалкой. Один из них, тот, что сумасшедший эскулап привязал к гипсу, из темно-коричневого превратился в белый. — Вот гады! Мало что нога после них не ходит, так еще и обувь до кучи испортили...

Виктория Борисовна взяла ботинок и, осматривая со всех сторон, покрутила перед глазами. Внутри что-то шевельнулось.

— Неужто мышь? — Виктория Борисовна резко засунула туда руку, но ожидаемого мягкого и теплого шерстяного комочка не нащупала. Вместо этого ботинок родил на свет кожаный мешочек с чем-то круглым и твердым.

С минуту Хана рассматривала находку.

— И из-за этого — весь сыр-бор? Куда мир катится? Поймаю — и засуну им это в задницу, — уверенно произнесла женщина. — Ты, не против, пацан? — она легонько ткнула кулаком в пальто Мананги.

Она приняла ванну, поела на скорую руку и быстро уснула. Сон ее был глубоким и спокойным.

На следующий день Виктория Борисовна и Файнберг возобновили поиски Мананги. Профессор предпринимал трудоемкие походы по городу, невзирая на мокрый снег и грязь под ногами. Он месил ее, пробираясь в давке утренних и вечерних «пиковых» часов, с упорством ползущего по камням на нерест лосося. В деканате и общежитиях мединститута, в больницах и травмпунктах он ориентировался прекрасно, но это не помогало. Нигериец не желал ни учиться, ни лечиться. Хотя как положительный факт следовало отметить, что и в моргах его не видели. К исходу третьего дня медицинские учреждения, фантазия и силы Виктора Робертовича иссякли. Профессор сел в любимое кресло, вытянул ноги и сказал:

— Витя, по-моему это бесполезно. Предлагаю поиски приостановить и немного поспать.

Виктория Борисовна молча кивнула. Она искала Тампука по своим каналам и своими методами. Эффект был тот же, что и у профессора. Никаких следов пребывания в городе Мананги О. П. не нашлось. Это было все равно что искать негра в темной комнате, когда его там нет. Но дело было даже не в этом. Последние дни она чувствовала к себе чей-то жгучий интерес. Неизвестно почему на горизонте опять замаячили наблюдатели. С ее навыками засечь их было несложно, хотя уровень был серьезный. Даже слишком. Зачем родной Конторе понадобилось отряжать по ее душу Жернавкова и компанию, оставалось неясным.

Найденный амулет ситуации не прояснил. В мешочке действительно был простой булыжник, без каких бы то ни было претензий на благородное происхождение. Тем не менее филеры следовали за ней, как приклеенные. День теперь приходилось начинать с ухода от «наружки», а заканчивать поиском подслушивающих устройств. Контрольные метки на дверях неизменно свидетельствовали, что в квартиру никому проникнуть не удавалось. Замок, сделанный на заказ, держался стойко, как последний спартанец.

Глава 36

КАПКАН ДЛЯ НАСЕКОМОГО

После провала операции в «Панацее» Артур Александрович Кнабаух впервые в жизни опустил руки. Неудачи на его пути встречались и раньше. Но чтобы столько сокрушительных фиаско подряд... Депрессия длилась два дня. Известие об исчезновении Бая со всей бригадой пришло внезапно. Мозгу сразу стало легче. Оставалось найти Паука. Но единственной нитью ведущей к нему был Витя-Хана.

Связываться с безжалостным профессионалом было страшно. Особенно после рассказа уцелевшего в «Панацее» москвича про человека в белом халате и с окровавленными руками. Парня трясло от пережитого ужаса, губы бледными лягушками прыгали на желтоватом потном лице. Нагоняя жути, наблюдатель, следивший за домом Вити-Ханы, докладывал, что тот, невозмутимо улыбаясь, вернулся домой с женщиной, судя по походке, вдвое моложе его.

«Вот это нервы!» — подумал Мозг с пугливым восхищением. То, что человек преклонных лет играючи расправился с толпой хорошо обученных мужиков, потрясло его не меньше, чем потребность в женщине после этого. Сам Артур Александрович после стрессовых ситуаций утрачивал потенцию на несколько дней.

Однако в результате смертельно опасной слежки, пущенной за Файнбергом, выяснилось, что тот сам ищет негра и Паука. Это меняло все. Получалось, пахан где-то залег, набираясь сил и, конечно, вынашивая планы мести. Такой расклад Мозга не устраивал никоим образом. Нужно было срочно вычислять логово беглеца и брать теплым. Или, на худой конец, холодным. Но чем скорее, тем лучше.

Мысли Кнабауха вернулись к началу всей истории. Впервые Витя-Хана появился в квартире, где люди Бая пытались добыть камень, действуя грубыми, так сказать, шахтерскими методами. Но почему профи влез в это дело? Артур Александрович в который раз вставил в магнитофон кассету с видеозаписью событий, зафиксированных камерой на лестничной клетке. Вот в квартиру заходят двое боевиков, третий ждет на площадке... Стоп! Мозг порывисто поднялся с места. Трое!

На память Артур Александрович пожаловаться не мог. То, что двое покинули место происшествия, тщательно укрытые простынями с головой, он помнил твердо. А вот судьба третьего как бы растворилась в атмосфере произошедших с его подельниками перемен. Вроде бы, от увиденного в квартире тот тронулся умом. В ушах Кнабауха, как наяву, прозвучал голос старого кадровика: «Это же Витя-Хана!..» Непрошеный страх мазнул по сердцу холодной липкой лапой, стало зябко. Артур Александрович тряхнул головой, отгоняя наваждение. От встряски в мозгу что-то прояснилось, и пробел в памяти заполнился. Точно — третий действительно сошел с ума. Поэтому и выпал из поля зрения в суматохе.

* * *

Через час он знал о Че Геваре все. Бумага, выползшая из факса, извещала: «Андрей Константинович Скобель. В бригаде шесть лет. Шофер. Около года был личным водителем Паука...»

— Кого? — прошептал Мозг, уставившись в одну точку.

В распечатке черным по белому было четко зафиксировано решение проблемы. Уж если кто и знал адрес логова пахана, так это его персональный водила. Артур Александрович шлепнул себя ладонью по лбу. Последние строчки досье гласили: «В настоящее время находится в психиатрической больнице номер три имени Скворцова-Степанова».

* * *

На четвертом отделении психиатрической больницы номер три было по-домашнему уютно и тихо. Обед закончился, и больные разбредались по своим палатам. Кровь отлила от больных мозгов к здоровым желудкам. Ход мыслей резко изменил направление в сторону физиологии. Девяносто девять процентов из числа пациентов подчинились требованиям организма и послушно погружались в сон. И лишь один процент с надеждой бродил у дверей ординаторской. Кровь не полностью отлила к желудку, и та часть, которая проскочила чуть ниже, не давала покоя.

Игорь Николаевич Рыжов засунул обе руки в карманы, пытаясь скрыть прущие наружу мысли. Не получилось. Сегодня дежурила Грудаченко, и он, как обычно, метался в ожидании... акта психотерапии. На этот раз все было по-другому. На пороге ординаторской появился высокий красивый мужчина в кожаном пальто с меховым воротником. Следом за ним выскочила Светлана Геннадьевна и, указывая дорогу визитеру, прошла мимо экстрасенса, даже не заметив.

На шее у нее выступили красные пятна. Так было всегда, когда она хотела мужчину. На этот раз кожные высыпания предназначались не Рыжову. Мужчина был на голову выше него, явно сильнее и богаче. И, что самое обидное, оставался совершенно равнодушен к либидо психиатра. Игорь Николаевич вскинул руки, закрыл глаза и, собрав всю свою мощь, нарисовал в воздухе самую страшную руну, на какую был способен. Широкая спина невозмутимо продолжала двигаться по коридору. Рыжов устал — посыл такой мощи лишил его сил. Он сел на привинченную к полу скамейку и посмотрел вслед незнакомцу, свернувшему в его палату.

Игорь Николаевич оторопел. Вдруг показалось, что этот человек хочет занять его место. Дурацкая мысль, что за койку в палате психбольницы он будет бороться до конца, показалась сейчас очень здравой. Он торопливо направился к палате, где уже толпился народ. С другой стороны быстрым шагом приближался санитар Семен.

Кнабаух стремительно шел по коридору, низкие полы его плаща развевались в стороны. Светлана Геннадьевна еле успевала за ним, продолжая тараторить:

— Вам очень повезло. Мы как раз только вчера с огромным трудом вывели его из ступора. Это было очень непросто. Около двух недель человек провел в состоянии кататонии, а это почти приговор, знаете ли.

— Знаю, — буркнул Кнабаух и зашел в палату.

Че Гевара узнал Мозга с порога. Он застыл у окна, решая, что делать: сразу засунуть палец в рот и сесть у батареи или подождать?

— Сделайте, чтобы нам не мешали. — Кнабаух говорил, не поворачиваясь, а сам всматривался в лицо Че Гевары, пытаясь понять, насколько тот в своем уме и можно ли ему доверять. — Он в палате один?

— Нет, не один! — послышался голос за спиной.

Артур Александрович оглянулся. Сквозь толпу зевак к своей койке с достоинством следовал Рыжов. Всем видом он пытался показать, как презирает соперника. Игорь Николаевич с размаху сел на кровать. Растянутые пружины гулко стукнулись о пол, оставив на ягодицах травматолога мелкую сеточку. Стойко справившись с кошмарной болью в копчике, он продолжил:

— Нас в палате двое, милостивый государь. Есть еще одна койка, — он кивнул в сторону двери, где стояла кровать с крупным пятном на одеяле, — так что милости просим! — Он гадко засмеялся.

Во время этого разговора Че Гевара с ужасом переводил взгляд с Мозга на соседа и постепенно приближал палец ко рту.

— Закрой рот, дебил! — Кнабаух с отвращением покосился на грязную кровать. — Уберите отсюда этого дегенерата!

Семен с осуждением посмотрел на Мозга. Однако говорить ничего не стал. Он поднял под руки потерявшего от возмущения дар речи Рыжова и вывел из палаты. Светлана Геннадьевна в мечтах уже видела Кнабауха своим «любимым» пациентом. Оттеснив при помощи собственного бюста «контингент», она встала в дверях, честно отрабатывая полученные пятьдесят долларов.

Разговор закончился быстро. Мозг покидал сумасшедший дом почти бегом, на ходу набирая какой-то номер на мобильном. Уже в дверях его догнала произнесенная гадким голосом фраза:

— Не забывайте нас! Милости просим. Коечку я придержу.

Мозг оглянулся. На него смотрел Рыжов и, что-то шепча, водил руками в воздухе.

— Идиот! — в сердцах буркнул Кнабаух и хлопнул дверью.

* * *

После визита в дурдом Мозга одолели умные мысли. Паука надо было брать. А брать было некому. Витя-Хана понемногу истреблял цвет боевого криминалитета Северной столицы. Артур Александрович сел в машину и уехал из города. Подходящие исполнители нашлись в Выборге. Подрастающей молодежи было тесно в спортзалах давно поделенного мира. За деньги юным отморозкам было все равно, Паук там, жук или таракан...

Кнабаух, в безупречном французском костюме и английском клубном галстуке, произвел на провинциальных братков неизгладимое впечатление. Итогом переговоров был выезд бригады в Питер на «халтуру». Предстартовый инструктаж «энтомологов» Артур Александрович свел к минимуму:

— Курская двадцать пять, квартира три. Выйдет мужик в наколках — скрутить, рот заткнуть, мешок на голову, и вот в этот адрес, — он сунул в карман местного бригадира листок бумаги. — Станет что-нибудь говорить, понять не пытайтесь. Заткнули рот — и в машину.

Фотографии Паука Кнабаух предусмотрительно решил не давать. Во избежание ненужных расспросов.

— Мне — мужик, вам — бабки. Вопросы? — Мозг посмотрел на братков.

— У нас с понятием все в ажуре. И языки знаем, как-нибудь поймем, — один из бойцов гордо поднял бритую голову, напоминая, что Выборг — не окраина, а почти заграница.

— Молодой человек, ваш клиент в совершенстве владеет феней. Кстати, при опознании — еще одна важная деталь. Понять, я думаю, вы сможете процентов пять. Но даже это испоганит вашу юную душу безвозвратно. А поскольку плачу я, то и будьте любезны, выполнять мои требования неукоснительно!

Бригадир покровительственно похлопал спросившего по плечу:

— Это он так, на всякий случай. Сделаем в лучшем виде.

— Да уж, постарайтесь, — Кнабаух встал, давая понять, что разговор закончен.

Говорить о монстре из прошлого он не стал, поскольку это становилось плохой дриметой.

Глава 37

НИГЕРИЯ — МАМА. ПИТЕР — ПАПА

Вторая наколка получилась на славу. Белая тушь на черной коже смотрелась шикарно. Паук посмотрел на свое произведение с гордостью Пигмалиона:

— Ништяк, Мишка. Будешь жить по понятиям — мы тебе еще и на плече визитку замастырим.

Мананга помахал в воздухе рукой, пытаясь уменьшить жжение после росписи. Солнце замелькало ребристым кругом, как велосипедное колесо, но жжение не уменьшилось. Интенсивное обдувание разрисованной кисти тоже не помогло. Оставался испытанный способ, освоенный за время обучения на твердую «четверку».

— Надо уипить, — жалобно сказал он, вопросительно глядя на учителя.

Тот степенно кивнул в сторону холодильника:

— Надыбай в ящике, обмоем картинку.

Постукивая гипсом, блатной африканец похромал к белому «Филипсу». Раскопки в морозных закромах сопровождались исполнением «Мурки». Несмотря на присутствие необходимого надрыва в голосе, мотив все же отчетливо напоминал «ламбаду». Наконец, озябший Мананга прекратил оглашать огромную утробу холодильника песнями и вылез наружу с запотевшей бутылкой «Столичной». Сквозь заиндевелое морозное стекло было видно, как внутри тягуче перекатывается прозрачная жидкость.

Он осторожно сунул емкость под мышку и начал собирать закуску. Рука со свежей наколкой потянулась к банке с солеными огурцами. Внезапно бутылка ожила и заскользила вперед. Мананга потянулся за колбасой, наклоняясь вперед еще больше. «Столичная» поползла быстрее и вылетела из-под мышки холодной стеклянной ракетой. Коснувшись пола, она разлетелась вдребезги с грохотом, характерным для разбившейся мечты. От неожиданности героический Мишка-Донор тихо сказал:

— Блин! — и сел в расползавшуюся по линолеуму ледяную лужу.

— Уипил? — голосом прокурора спросил Паук, укоризненно подняв брови. — Кто подогрев профукал, с того ответка!

— Я нечайноу... — пробормотал Мананга себе под нос, не зная, куда деть ненужную теперь банку с огурцами.

— Секи, кореш, у нас за «нечайноу» топчут в два раза круче.

— Отвечу, век воли не видать! — согласился негр, гордо вскидывая голову. — По поньятиам.

Паук запустил пятерню в седой жесткий ежик и энергично поскреб в районе макушки. По закону парня надо было учить. Самое малое — сгонять в магазин. Но, с другой стороны, отпускать в свободное плавание хромого кореша было не в кайф. Пока он думал, Мананга поднялся, стряхивая с мокрых штанов осколки стекла:

— Я гоньец! Надо ответку.

Пахан сурово поджал губы. Понятия есть понятия. Только применяя «закон» постоянно и неуклонно, каждый раз, без скидок, можно стать правильным пацаном.

— Тики-так. Дуй в лабаз. Но смотри...

* * *

Выборгская бригада расположилась крайне удачно. Две машины пристроились во дворе, перекрыв отход из подъезда. Они моментально превратились в сугробы, органично слившись с местным пейзажем. Не привлекая внимания местных жителей, братва сидела тихо. Они покуривали в окна и скучали. Бригадир расположился рядом с водителем, потягивая джин-тоник из банки. Среди своих он звался Кабаном — за массивность тела и выпирающие клыки. Ждать Кабан не любил в принципе. Единственное, что сдерживало нетерпение бригадира, была сумма. За пять тысяч зеленых он мог сидеть в теплой прокуренной машине до весны. От безделья инструктаж братвы повторялся четвертый раз:

— Короче, конкретно, сечем наколки. Сначала на руках. Если есть, берем под мышки. Начнет грузить по фене — затыкаем рот, пакуем и едем за бабками. Всем ясно?

От окрика один из бойцов, дремлющий на заднем сиденье, очнулся от грез и гаркнул:

— Так точно, босс!

Кабан поморщился:

— Не ори, Фадей. Давай-ка к подъезду. Возьми кого-нибудь еще. Надо поплотнее подежурить.

Браток закряхтел, выбираясь на холод с большой неохотой, и поплелся к соседней машине за напарником. Заступив на пост, оба уставились на запыленное окно первого этажа, сквозь которое смутно виднелась дверь третьей квартиры.

Снова потянулись резиново-томительные минуты ожидания. Часовые у подъезда начали мерзнуть. Местные обитатели разбредались по многокомнатным коммуналкам. Вечерний двор постепенно пустел. Лишь иногда мимо проскакивали одиночные любители поздних прогулок с собаками. Двор обретал свежую кучу и пару желтых пятен на снегу, и снова воцарялся покой.

Шаги на лестнице раздались неожиданно. Фадей услышал их первым и коротко свистнул. Напарник озадаченно пожал плечами. Из-за железной двери приближался негромкий ритмичный стук. Бойцы вжались в стену. Щелкнул замок, и в щели показалась рука с костылем. Четко выполняя инструкцию, Фадей уставился на кисть в поисках татуировки. И увидел!..

То, что он разглядел в сумеречном свете ближайшего фонаря, потрясло его до полного оцепенения. Кожа была совершенно черной, а сама картинка — бела как снег! Солнце на запястье обрамляла завораживающая надпись: «Нигерия — мама. Питер — папа».

Со зловещим скрипом дверь медленно открылась, и человек вышел на крыльцо. Он встал, опершись на костыли, и огляделся. Фадей медленно, как во сне, махнул рукой в сторону машин. Хлопнули дверцы, и братва напористо рванулась к жертве. Однако в метре от объекта они замерли как вкопанные, оглядываясь на бригадира. Кабану нерешительность бригады не понравилась.

— Вы, чё, в натуре, нюх потеряли? — рявкнул он из машины. — Наколки есть?

Фадей с напарником закивали, стукаясь крепкими подбородками о грудь.

— И чё ждем?!

Братва нерешительно потянулась к добыче. Человек на крыльце среагировал мгновенно и резко:

— Отчихнись, сявки! — по-блатному прошипел он.

При этом правая рука оторвалась от ручки костыля, и пальцы сложились в какую-то замысловатую фигуру, направленную в сторону Фадея. Тот остановился не в силах отвести взгляда. Лучи белого солнца извивались, подобно кобре перед атакой, целясь прямо в глаза.

— Он! — радостно гаркнул Кабан, услышав «феню». — Берем!

— Так он — черножопый! — неожиданно прорвало фадеевского напарника.

— Это как? — опешив переспросил бригадир.

— Как, как! Негр, конкретно! — присоединился Фадей, отодвигаясь на шаг.

И в этот момент последовала месть за «черножопого». Костыль с треском врезался обидчику в колено. Боец взвыл во весь голос. Фадей тут же метнулся вперед, попытавшись сгрести блатного негра в охапку. Нога в гипсе встретила его душевный порыв ударом в пах, по пути сломав палец на правой руке. Фадея согнуло пополам, и он рухнул с невысокого крылечка, подняв фонтан грязи. От резкого движения шляпа съехала на затылок, и вниманию окружающих представилась разъяренная черная физиономия. Отшатнувшись к стене, негр страшно зарычал, оскалив сверкающие белизной зубы:

— Караси потворные! А ну, отскочили, суки рваные! На зоне гарнир хавать будете! На раз петухами покраплю! — Из рукава его выпрыгнула заточка и замысловатой восьмеркой рассекла воздух, издавая зловещее шипение. — Век воли не видать, попишу на заплатки!

Неизвестно чем бы все кончилось, если бы держащийся за колено браток не надел на руку кастет. Кулак с шипастой железной накладкой угодил Мананге в лоб. По счастью, удар пришелся по касательной. Иначе бесхитростная душа простого нигерийского студента отправилась бы на землю предков отдельно от тела. Тем не менее кастет содрал со лба изрядный кусок кожи. В разные стороны брызнули густые багряные капли крови Мишки-Донора, за последнее время и так изрядно потраченной. Пока он сползал по стене, пришедшие в себя братки вышибли из ослабевших рук заточку и скрутили героя. Взвыли моторы, и бригада покинула Лиговку, увозя добычу.

В машине гордый сын Африки, слегка отдышавшись, сплюнул попавшую в рот кровь на бритый затылок водителя:

— Шпидагузы долба!.. — В качестве кляпа Кабан использовал «зенитовский» шарфик. Вместо мешка на курчавую голову была натянута до подбородка раскатанная шапка-менингитка.

Вытирая плевок с затылка" шофер вполголоса спросил:

— Босс, мы точно того взяли?

— Наколки видишь? Феню слышал?

Водитель молча мотнул головой.

— Клиент чё сказал? Увидим — не ошибемся. Наверняка имел в виду папуаса. Только не сказал, чтобы ты не обосрался! Рули и не звезди в пространство!

Заодно убедив неопровержимой аргументацией и себя, Кабан немного успокоился. С шипением хлопнула очередная банка джин-тоника.

Доехали быстро. Кнабаух ждал их в конспиративной квартире на третьем этаже загаженного и вонючего подъезда. Вскользь пробежав глазами по пленнику, Артур Александрович сразу узнал пальто пахана. Пока тот был еще в силе, Мозгу доводилось раз-другой пошутить в узком кругу над причудливым пристрастием Паука к стилю «ретро». Небрежно усмехнувшись себе в воротник, он кивнул боевикам:

— Распаковывайте — и в комнату. — Кнабаух прошел к единственному креслу, стоявшему у стены, и сел не раздеваясь.

Освобожденного от пут пленника ввели двое, придерживая за руки во избежание эксцессов. Артур Александрович смотрел на плоды победы своего разума сквозь полуприкрытые веки. Поначалу его внимание привлек негромкий стук. Потом в поле зрения вплыл источник звука. Грязно-белый гипс чиркнул по паркету и замер. Широко распахнув глаза, Артур Александрович вскинул голову. Нехорошее предчувствие встало комком в горле, а желудок ухнул прямо на мочевой пузырь, вызвав болезненный спазм. Кабан сорвал мокрую от крови шапку с головы похищенного...

Изумленному Мозгу показалось, что на лицо стоящего напротив человека падает густая тень. Он моргнул, но тень осталась непроницаемо черной. Только бело-голубой шарфик свисал изо рта, оживляя картину неожиданностью цветовой гаммы. На святыне каждого зенитовского фаната алели пятна крови. Глаза Кнабауха распахивались все шире и шире. Издав сквозь стремительно синеющие губы сдавленный хрип, он спросил:

— К-кто... это?

Вынырнув из-за спины негра, Фадей сунул тому в руки костыли и отступил на шаг. Артур Александрович титаническим усилием воли вернул на место самообладание.

— Кт-то это, л-любезнейший?

Он не заорал на весь дом, двор, район, а то и город только потому, что комок в горле разросся в огромный шар, сдавивший грудь безжалостным прессом.

Глядя на судорожные движения гортани клиента, Кабан внезапно понял, что пять тонн баксов, о которых так сладко мечталось по дороге, ему не светят. Осознав размеры грядущей утраты, он заговорил веско и значительно:

— Вон наколки. По фене чешет, будь здоров. Вышел из третьей квартиры дома двадцать пять на Курской. Мы его взяли, сунули кляп, закутали башку, приперли. Бабки, конкретно, сюда!

Мечущийся взгляд Мозга упал на руки негра. На обеих кистях белели наколки, казавшиеся смутно знакомыми.

— Выньте кляп.

Один из братков тут же дернул за свисающий конец шарфика, освобождая пленнику рот. Вместе с плевком оттуда сразу вылетело:

— Тьфу!.. Чушки гнилые!

— Ты кто? — потрясенно спросил Мозг.

— Мишка-Донор. Может, слыхал? — ответил, ни на секунду не задумавшись, негр, предварительно скривив губы.

В комнате повисла пауза, насквозь пропитанная напряженным мыслительным процессом. Кабан с бригадой думал о деньгах. Мананга — о том, как дальше вести себя «по понятиям». Кнабаух — о тюрьме. Своеобразный сленг странного негра создал нужную атмосферу. Повеяло тюремной тоской. Щемящий холодок незаметно подкрался сзади и укусил, как змея, в самое больное место. Опять откуда ни возьмись появилась перед глазами ужасная картинка — зарешеченное окно, крашеные стены, и его, Мозга, избивает какой-то урка, а в ушах стоит дикий хохот... Кнабаух непонимающими глазами смотрел на бесполезного чернокожего. Негр был копией Паука. Только понятия не имел об общаковой кассе и был абсолютно черен.

— Отпустите его. — Артур Александрович окончательно пришел в себя. Он снова обрел способность воспринимать действительность с иронией. — Проходи... Донор. Располагайся.

Негр неторопливо шагнул вперед, избавляясь от цепкой опеки гостей из Выборга. Он молчал, из-под слипшихся от крови бровей наблюдая за окружающими. Бросив взгляд в прихожую, Мишка-Додор засек дверь туалета, на глаз определил самый дальний стул и уверенно поковылял к нему.

— А я милого узнаю по походке, — неожиданно улыбнулся Мозг, соображая в чем дело.

— Обзовись! — сказал похищенный, заняв облюбованное место и безошибочно определив пахана.

— Ну дает! — восхищенно протянул Фадей от двери.

— Отчихнись, шестьерки не канают! — рыкнул на него негр, даже не повернув головы.

— Блестяще, юноша! — демонстративно зааплодировал Мозг. — У вас прекрасная школа. Думаю, в нашем карцере вы будете как дома.

Мишка-Донор долго молчал, шевеля окровавленными губами. Русские числительные давались ему с трудом. Наконец, досчитав до ста, он ответил:

— Кто за собой беспредьел тьянет, того пьервым вальят!

— Учитель бы вами гордился. — Кнабаух иронично улыбнулся. — Кстати, а где он? Нам бы с ним побеседовать лично.

Второй раз считалось быстрее. Пауза оказалась намного короче.

— Сто! — облегченно произнес шепотом Донор. Потом он развел в стороны большой палец с мизинцем и наставил средний Артуру Александровичу в лицо. — Донор — не стукач!

— Сильно сказано! — одобрительно хмыкнул Мозг. — За двойника папы придется платить. Тем более что теперь оригинал не поймать.

Глава 38

СВЕТСКИЙ БАЗАР О ГЛАВНОМ

Оставшись в одиночестве, Паук неожиданно ощутил в груди пустоту. Без улыбчивого чернокожего парня квартира показалась вдруг осиротевшей. Неведомое доселе беспокойство за другого оказалось чувством щемящим и до ужаса пронзительным.

Грозный авторитет ощутил себя одиноким старым человеком, потерявшим единственного друга, так неожиданно обретенного на склоне лет. Владимир Сергеевич Теньков внезапно перестал быть Пауком. Шаркая ногами, он прошелся по квартире и вышел в прихожую. Но даже привычный интерьер казенного дома не помог. Он вернулся обратно, мимоходом погладив край прикрученного к полу табурета, о который кровник точил заточку. Чтобы отвлечься, Владимир Сергеевич включил телевизор.

— Криминальные новости, — радостно сказал оттуда слащавый толстомордый диктор.

Теньков вздрогнул от неожиданного совпадения.

— Тьфу, падлы! Нет, чтоб о погоде...

— Совместными усилиями войск округа и федеральной службы безопасности в пригороде Петербурга была задержана преступная группировка...

С трудом уместившись в кадре, на телеэкране показалась физиономия Бая, вся в синеватых разводах и ссадинах. Ведущий забубнил оживленней, но Паук не слушал. В груди появилось жжение, огненным ручейком ползущее куда-то под левую лопатку. Тело начало мелко подрагивать, будто в ожидании возможного нападения. Привычно прислушавшись к ощущениям, он доверился интуиции, подсказывающей, что беда близко, может быть, в двух шагах. Паук наскоро оделся и выскочил из квартиры, еще не зная, что делать дальше.

На крыльце он остановился. Весь снег у подъезда был истоптан. Присев на корточки, пахан принюхался, одновременно обшаривая взглядом весь двор. Среди рифленых следов ботинок, от сорок пятого до пятидесятого размера, бурыми брызгами выделялась замерзшая кровь.

Немного в стороне от подъезда что-то слабо блеснуло в неверном свете далекого фонаря. Моментально состарившись лет на двадцать, Владимир Сергеевич медленно двинулся к продолговатому металлическому предмету, торчащему из грязной снежной каши. Он присмотрелся и тихо охнул. Это была заточка. На пластиковой рукоятке красовались кривовато вырезанные буквы; «М. Д.».

* * *

Профессор Файнберг сидел на диване, безвольно уронив руки на колени. На душе было пасмурно. Бессмысленная дневная беготня по городу, бесплодные поиски пропавшего нигерийца, суета, не приносящая результата... Последние дни вымотали его окончательно. Сидящая напротив Виктория Борисовна задумчиво перебирала в руках цепочку. Висящий на ней кожаный мешочек с камнем увесисто стукался о край туалетного столика. Оба молчали.

В безмолвии квартиры телефонный звонок прозвучал неуместно залихватской трелью.

— Профессор Файнберг. Слушаю.

— Привет, лепила, — раздался в трубке приглушенно-хрипловатый голос. -Ты меня на бойне штопал. Ну, жиган я, с виноградом в очке! Сечешь?

— Простите?

Старый хирург машинально снял очки и принялся протирать стекла, придерживая трубку недоуменно поднятым вверх плечом. Линзы стали чище. Но смысл фразы не прояснился.

— Вари котлом. Ты ж не фраер! — Собеседник явно нервничал, но старался говорить спокойно.

— Безусловно. Моя фамилия не Фраер, а Файнберг. Вы, очевидно, не туда попали.

Виктор Робертович поднял брови, показывая, что ничего не понимает. Виктория Борисовна легко поднялась и отобрала трубку:

— В чем дело? — бесстрастным голосом спросила она,

— Дела у прокурора. — Хмыкнули на другом конце провода. — А у нас — чернила помыли.

Хана тут же потеряла способность говорить по-русски:

— Очко тип-топ? — задала она непонятный вопрос и застыла в ожидании, до боли сжав побелевшими пальцами кисет с камнем.

Ответ, прозвучавший после недолгого молчания, походил на отзыв к паролю:

— А то. Лепила у тебя грубый. Бегаю. До сегодня с чернилами, теперь в одну харю.

— Двое сбоку, — предупредила Хана. — Бьем харал под каляк.

— Ботаешь. — Уважительно сказали в трубке. — Накалывай.

Виктория Борисовна на секунду задумалась, потом стала говорить медленно, словно диктуя:

— Пятая коробка, вправо от родного дома по канаве.

— Тики-так, — отозвался собеседник, — через круг, — и отключился.

Хана положила трубку на рычаг и промокнула лоб платком.

— Что это было? — изумленно спросил Виктор Робертович.

Кроме того, что произошел важный разговор, он не понял ни одного слова, как ни старался. Вместо ответа Виктория Борисовна крепко взяла его под руку, потянув за собой в коридор:

— Пойдем погуляем, Витя. В наши годы вечерние моционы вокруг дома полезней, чем регулярные клизмы. Не ленись...

Они вышли из соседнего подъезда, пробравшись через чердак, и сразу юркнули за угол. Смысл телефонного разговора Хана пояснила на ходу:

— Звонил твой пациент с геморроем. Кстати, со здоровьем у него все в порядке. Они с Тампуком вместе скрывались, пока того не украли. Мы идем на встречу узнать подробности.

— А почему ни слова не понятно? — профессор посмотрел ей в лицо.

— Феня. — Виктория Борисовна улыбнулась. — Я его предупредила, что за нами следят, и назначила встречу.

— Ух ты! — Виктор Робертович изумленно присвистнул. — А где?

— Пятый дом от Крестов, со стороны Невы, направо.

— Так там справа — Финляндский вокзал. Столько и домов-то нет.

— Не в ту сторону меряешь. К родному дому спиной не поворачиваются. А Кресты уголовнику, сам понимаешь...

Встреча состоялась ровно через час после выхода Паука на связь. Хана «проверилась» заранее, поэтому беседовала спокойно, не дергаясь по пустякам. В наиболее понятных местах профессор многозначительно кивал, но вмешиваться не пытался.

— Хана, — сквозь зубы сказала Виктория Борисовна. — Ты?

— Паук, — отозвался пациент Виктора Робертовича.

Его небольшие колючие глаза пробежали по собеседнице, обшаривая с ног до головы. Закончив осмотр, он спросил жестко, почти враждебно:

— Из каких хозяев?

— Из конкурентов. Не мандражи, это было давно и не правда.

Паук согласно кивнул:

— Похоже. Лады, за Мишку не в падлу.

— Кто помыл? — Хана спросила безразлично, вскользь, как о чем-то малозначительном.

— Меркую — Мозг.

— Масть, размеры.

— Из новых. С башкой.

— Оторвем. — Глаза Ханы недобро блеснули. — Ты с нами?

— Без базара. Мишка мне кровник.

Вернулись они тоже через чердак. Но уже втроем. Через два часа беседы с Пауком Хана знала все. Особенно о Мозге. К авторитету она обращалась исключительно на «Вы», называя его Владимиром Сергеевичем. После такого вежливого допроса тот чувствовал себя как выжатый лимон.

— В натуре — пресс-хата, — сказал он. — Меня так даже в Сером доме не кололи, век воли не видать! Больше ничего не знаю.

Еще через час он все рассказал обо всех своих последних делах и даже об общаке и пароле, который знал только Мишка-Донор.

— Теперь все. Пусти на шконку, — Паук устало протер глаза рукой, без сил откидываясь на спинку кресла.

К этому времени Виктор Робертович уже видел третий сон у себя в квартире. Только Виктория Борисовна сохраняла бодрый вид и деловой настрой.

— Ладно, можете идти, — милостиво разрешила она измотанному авторитету.

Отпустив гражданина Тенькова, Хана еще немного посидела, рисуя одной ей понятные схемы на большом листе бумаги и безмолвно советуясь сама с собой. В завершение хлопотного дня она обронила последнюю фразу, принимая какое-то решение:

— Ну что ж, сыграем с новобранцами...

И отправилась спать, мельком заглянув в гостиную, откуда раздавался храп Паука.

Глава 39

ЧАЙНИКИ НЕ ЛЕТАЮТ

Раннее утро порадовало жителей города легким морозцем и свежевыпавшим снежком, укутавшим черные пятна, грязных дворов и тротуаров. Будто женщина под макияжем, Питер скрыл под ним свой возраст и все мелкие недостатки, похорошев и посвежев.

Виктория Борисовна проснулась от неясного шороха и быстро поднялась с кровати. Любой посторонний звук в своей квартире она различала безошибочно. Из кухни донеслось звяканье посуды. Вспомнив, что в доме гость, Хана немного успокоилась. Протирая глаза, она подошла к окну, распахнув его настежь. С улицы ворвался сырой и холодный ветер с ароматом городского смога. Викторию Борисовну передернуло от омерзения. Она сгребла с подоконника горсть снега. Слепленный холодный белый мячик, пущенный верной рукой, с приглушенным стуком угодил в крышу «Жигулей», припаркованных у подъезда.

— Подъем! — скомандовала Хана, бесшумно закрывая створку стеклопакета.

На кухне сидел Паук, попивая подозрительно черный чай.

— Доброе утро, как ваше здоровье? — обычное утреннее приветствие почему-то заставило гражданина Тенькова вздрогнуть.

— Полный кирдык! Надо Мишку вытаскивать, — ответил он мрачно.

— Сейчас займемся, только позавтракаем. — Хана улыбнулась ему как старому знакомому. — Вам, Владимир Сергеевич, предстоит посещение профессора Файнберга. Заодно и поговорите. А то у вас пока несколько одностороннее знакомство.

* * *

Перед тем как выйти из дома, Виктория Борисовна посмотрела на пол гостиной. В суматохе последних дней руки до уборки как-то не доходили. Паркет был явно грязноват, особенно у дверей. Укоризненно покачав головой, она набрала воды в большую напольную вазу и поставила ее вплотную к двери, подсунув под дно ложку. Сооружение получилось крайне неустойчивым. Выскользнув в едва заметную щель, Хана просунула руку в комнату и чуть потянула ложку на себя. Дистанция между вазой и дверью сократилась до минимума. Из квартиры они с Пауком вышли вместе. Запирать замок Виктория Борисовна не стала.

Машина наблюдения стояла недалеко от подъезда. Следов вокруг не было. Оценив профессионализм «наружки», Хана хмыкнула и подошла к залепленным снегом «Жигулям» и постучала по дверце водителя. Окно приоткрылось. Крупный мужчина, сидевший за рулем, вопросительно уставился на нее в легком замешательстве.

— Молодой человек, — вежливо сказала Хана, — у меня дома замок заело, дверь теперь не закрыть. До мастерской не подбросите?

Водитель, немного подумав, спросил:

— А куда?

— Всего два квартала в сторону Невского, — в надтреснутом голосе пожилой женщины слышались просительные нотки.

— Нет. Не по пути. Занят я, — грубовато сказал мужчина. Окошко начало закрываться.

— Ну и ладно, пойду пешком, — немного обиженно и огорченно пробормотала Виктория Борисовна.

Дождавшись, пока она отойдет метров на десять, Герман Семенович Пименов сказал не оборачиваясь:

— Бондаренко, за ней! Со связи не пропадать ни на минуту. Стрижак, берем аппаратуру — и на квартиру.

— Ожучим хату, — радостно улыбнулся подчиненный, извлекая из-под сиденья чемоданчик с «клопами».

Не успела женщина дойти до угла дома, как все трое выскочили из машины.

Через час Хана вернулась. В сотне метров за ней маячила неразличимая фигура наблюдателя. Критически оглядев следы у все тех же «Жигулей», Виктория Борисовна сморщилась, как от неприятного запаха. За время, прошедшее с момента расставания с родной Конторой, летать там не научились, а вот профессионализма явно поубавилось.

— Новобранцы, — вздохнула она. — Все спешат, спешат...

Первое, что бросилось ей в глаза дома, был чисто вымытый пол в гостиной. Насухо вытертый паркет блестел, как новый. Ваза стояла на месте, но воды в ней, как ни странно, стало больше. Аккуратно убрав ее на место, Виктория Борисовна прошла на кухню, приговаривая ворчливо:

— Хоть пол помыли, и то польза... Чайники!

Просмотр видеозаписи доставил ей искреннее наслаждение. Внимательно отметив точку закладки подслушивающего устройства, она с удовольствием понаблюдала за Стрижаком, энергично ползающим на карачках с половой тряпкой. После киносеанса Хана вернулась в гостиную. Отодвинув висящую на стене картину, она убедилась, что «жучок» на месте.

Глава 40

КОМБИНАЦИЯ ИЗ ОДНОГО ПАЛЬЦА

Мозг сидел в своем кабинете и нервничал. Ситуация складывалась непростая. Он не попадал в такт событий, чего не случалось очень давно. Мобильный телефон отвлек его от размышлений негромким звонком. Артур Александрович немного подождал, настраиваясь, потом нажал светящуюся кнопку:

— Кнабаух.

— Профессор Файнберг. — Сухо и жестко представился звонивший. — Слушай внимательно, Мозг.

Имя, под которым Артура Александровича знали в криминальном мире города, было произнесено с явной издевкой.

— Ты влез не в свою игру, малыш. Из-за твоей придурковатой самодеятельности под угрозой планы людей, которых я представляю. Вернешь негра — прощу. Нет — либо пожизненное заключение, либо посмертное. От патологоанатома из морга. Ясно, дешевка уголовная?

Кнабаух, медленно поднимавшийся из своего кресла в течение всей речи, пришел в полное смятение. Сам факт, что кто-то безнаказанно диктует ему свою волю, был вопиющ. Однако существование людей, стоящих за старым профессионалом, кардинально меняло расклад. Слабых кукловодов у того быть не могло. Сдерживая страх и ярость, Артур Александрович прошелся от стены к стене:

— Простите...

— Я же сказал тебе — прощу. — Бесцеремонно перебили его. — Везешь негра — живешь дальше.

Кнабауху стало страшно, но так просто он сдаваться не собирался. Все равно без Паука его дальнейшая жизнь была обречена на постоянное бегство и нищету.

— Вы меня не поняли. Мне бы хотелось получить у чернокожего юноши кое-какую информацию. К тому же я не понимаю, в чем ваш интерес в этом деле?

— Знаю я, чего тебе нужно. Паука хочешь. У меня твой урка. Мне падаль не нужна, могу подарить.

После этих слов, произнесенных Файнбергом у себя дома, Владимир Сергеевич Теньков, сидевший в углу комнаты, не удержался и тихонько сказал:

— Слышь, лепила, за базар... — и осекся, вспомнив, что сам принимал участие в создании текста, лежащего теперь на коленях у профессора.

Хана бросила на него испепеляющий взгляд, а Виктор Робертович продолжил, потея. Он изо всех сил старался выдержать заданный тон. Поводив пальцем по строчкам, он отыскал подходящий ответ:

— А насчет информации — ты и так узнал лишнее. Еще немного, и лопнешь....

Из динамика громкой связи донеслось учащенное дыхание Кнабауха.

— Очканул, дристамет, — удовлетворенно прошептал Паук.

Мозг лихорадочно размышлял, стоя на краю пропасти. Одно неверное слово и... Наконец он сказал осторожно:

— Откуда мне знать, что вы не лжете?

Профессор нашел ответ в конце первой страницы конспекта. Пока он, поднеся листок к самому носу, разбирал мелкий почерк Виктории Борисовны, стояла гробовая тишина. Кнабаух понял, что оступился. В попытке исправить положение Артур Александрович промычал в трубку, покрываясь холодным потом:

— Я имею в виду... может, его у вас и нет?..

Отчаявшись прочесть окончание, Файнберг сказал мрачно, выпятив для убедительности вперед нижнюю челюсть:

— Шелуп... ня борзая! Можешь сам послушать. Выньте кляп!

Паук тихо охнул:

— Шелупонь! Эх, лепила... — потом заорал во весь голос, как и было условлено на репетиции. — Амбец тебе, чушок драный! Собственным гарниром захлебнешься! — И по знаку Ханы смолк мгновенно, будто рот залепили пластырем.

Кнабаух помотал головой, представив себе, как где-то бьется связанный по рукам и ногам грозный пахан с кляпом во рту.

— Сейчас будет соглашаться, — шепаула Хана на ухо Виктору Робертовичу, — бери вторую страницу.

— Когда вам нужен негр? — спросил Мозг, еще не веря в такую удачу.

— Есть! — беззвучно, одними губами, сказала Виктория Борисовна.

— Вчера, — значительно прочитал Файнберг. — Меня уже торопят. Придешь один. Заберешь Паука. Отдашь негра — и свободен.

— А какие гарантии?

— Слушай, придурок, — устало сказал Файнберг, — мне твои убогие заморочки ни к чему. Кто ты такой, чтобы я вообще на тебя время тратил? Мне что, самому за негром к тебе приехать?

— Лох он чилийский, — восторженно пробурчал из своего угла Паук, — никаких понятий в разводке.

Мозг перестал расхаживать по кабинету. Он замер, пристально глядя на стол, будто там могли лежать ответы на все вставшие вопросы.

— Хорошо. Перезвоните мне через три часа. Я скажу. — Кнабаух нажал отбой, обессиленно валясь в кресло.

Из динамика понеслись оглушающие короткие гудки. Виктория Борисовна поморщилась, убирая звук.

— Витя, ты вне конкуренции!

— Законно обул мозгокрута, академик! — присоединился Паук.

Через двадцать минут после телефонного разговора компания переместилась к Виктории Борисовне. Файнберг, снимая напряжение, мелкими глотками пил кофе с коньяком. Паук сидел рядом на диване, сцепив перед собой в замок руки с наколками. Хозяйка квартиры ходила по гостиной, временами останавливаясь у окна. Пейзаж там не менялся. По-прежнему торчали у подъезда заметенные снегом «Жигули», из выхлопной трубы которых курился дым.

В машине отчетливо было слышно каждое слово, произнесенное в квартире. Хана говорила, поворачивая голову в сторону от собеседников, к противоположной стене. На уровне ее лица в рамке из потемневшего красного дерева висела картина с изображением огромного оскалившегося пса. Казалось, Виктория Борисовна, как кинолог, втолковывает что-то своему питомцу.

— Все идет по плану. Клиент сейчас думает о возможной ловушке. Ему необходимо посоветоваться, и у него наверняка есть с кем.

Сделав паузу, она ободряюще взглянула на Виктора Робертовича.

— Да, — сказал он, отрываясь от кофе, — наверняка кто-то есть.

Хана развернулась на каблуках, снова направляясь к окну:

— Думаю, этот кто-то, — она подошла и встала, глядя прямо в зубастую пасть волкодава, — должен ему объяснить, что негра надо отдать.

Виктория Борисовна продолжила маятникообразное движение. Файнберг беззвучно зааплодировал. Паук, получивший строгий наказ — молчать при любых раскладах, поднял вверх большой палец, другой рукой показав «козу» с четырьмя рогами.

Прильнув ухом к приемнику, транслирующему разговоры из квартиры объекта, Герман Семенович Пименов услышал напоследок:

— Жаль, если этот кто-то меня не понял. Тогда информация о связи Мозга со спецслужбами может, например, попасть в прессу...

Потом в квартире включили телевизор, и вместо оперативной информации Пименов услышал громогласное:

— Наша передача подошла к концу!..

Встрепенувшись, Герман Семенович схватился за трубку, срочно связываясь с Жернавковым.

Звонок застал Владимира Федоровича в состоянии благодушного созерцания фотографий Александра Яковлевича Буркова в анфас и профиль. Мужественный фингал под глазом бригадира картины нисколько не портил, доставляя Жернавкову чувство морального удовлетворения. Как и сухие строчки постановления о возбуждении уголовного дела. С сожалением оторвавшись от столь приятного занятия, он снял трубку.

— Пименов. Срочная информация, — скороговоркой сказал оттуда Герман Семенович...

Прослушав запись с квартиры объекта, Владимир Федорович задумался. С одной стороны, ему было совершенно непонятно, что на этот раз затевает старшее поколение. С другой — он при любом раскладе не проигрывал. Если, конечно, Мозг шел на обмен. Либо это ловушка, и Кнабаух попадет под Витю-Хану, как под танк. Что ж, одним мерзавцем в городе станет меньше. Либо Мозг сдаст группировку. Тоже неплохо — задание выполнено, начальство довольно. Хотя первый вариант куда приятней. А вот гипотетическое попадание сведений об оперативных комбинациях в прессу — вариант намного более пакостный. Во всех отношениях.

По всем расчетам Мозг уже набирал его номер. Жернавков взглянул на часы, потом на телефон:

— Один, два, три, четыре...

Раздался звонок. Владимир Федорович хмыкнул себе под нос:

— Кто бы это мог быть?!

Совершенно случайно звонил Кнабаух:

— Здравствуйте, Владимир Федорович...

Не давая ему закончить, особист шумно обрадовался:

— О-о! Драгоценный вы наш! На ловца, так сказать, и зверь, это... звонит!

— Я, может, и драгоценный, но уж никак не ваш, — нервно прервал его Кнабаух.

Однако сбить Жернавкова было непросто.

— Ну-у! Батенька, поверьте моему опыту, это вопрос времени!

— Прекратите юродствовать! — злобно прошипел Мозг, не в силах сдержаться.

Поздравив себя с очередной победой, Владимир Федорович перешел на деловой тон:

— Собственно говоря, я хотел Вам сообщить, что получена запись разговора интересующего Вас человека с представителем МВД. Желаете прослушать?

— Ну, что ж. Если вы хотите... — сказал Мозг деланно небрежным тоном.

«Вот стервец!» — восхитился Владимир Федорович...

— Речь идет о крупной партии наркотиков. Негр — курьер и пароль одновременно...

Кнабаух в третий раз слушал запись разговора в кафе «Черная моль». Речь явно шла не о пакете анаши. Теперь он твердо знал, что его собственные интересы — действительно мелочь. Становиться на дороге у людей, ворочающих наркотиками на уровне МВД, было крайне опасно. Ему внезапно захотелось отдать злополучного негра просто так. Но уж очень хотелось получить Паука...

* * *

Артур Александрович включил телефон и набрал номер Профессора.

— Это Кнабаух. Во сколько завтра привозить вашего человека?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Мозг с паническим удивлением сверился с цифрами на дисплее. Он уже собирался отключить трубку, как вдруг бесстрастный голос произнес:

— В полдень. И не надо нервничать, — Файнберг ответил как мог сурово и положил трубку.

Глава 41

ОПЕРАЦИЯ "Г"

Жизнь не замирает ни на минуту. В любой паузе есть своя динамика и смысл. Несмотря на кажущуюся неподвижность, меняется даже рельеф земной коры.

— Больше не могу-у... — простонал Альберт Степанович в гулкой тиши кабинета.

Рассуждения о вечности не успокаивали, а лишь усугубляли зеленую тоску ожидания. Тем более что вечности в запасе не имелось. Как любому нормальному человеку, ему хотелось всего, много и сразу. Но звонка от загадочного профессора все не было. Нервная система капитана Потрошилова постепенно превращалась в прохудившийся дуршлаг с сочащимися сквозь все дырки волей, спокойствием и терпением. Силы медленно убывали. Алик лениво ковырялся в бумагах, что-то писал в планах оперативно-розыскных мероприятий. Но одно ухо было постоянно действующим локатором, настроенным на старый телефонный аппарат.

Дома Альберт Степанович садился у телевизора и добросовестно просматривал сводки криминальных новостей. В каждом неопознанном, сожженном или расчлененном трупе ему грезился таинственный информатор. Экран старенькой «Радуги» буквально плавился от пристального взгляда Потрошилова. Алик то и дело замирал от страха. Не обнаружив среди бренных останков ничего похожего на своего агента, Потрошилов радовался как ребенок, продолжая надеяться на звонок из недр мафии. Валентина Петровна улыбалась за компанию, но материнское сердце замирало от тяжких раздумий.

Заветный звонок грянул около полуночи. Чутко дремлющий под пулеметные очереди с экрана Альберт Степанович Потрошилов встрепенулся. Этот звонок он узнал бы из тысячи других. Алик порывисто рванул трубку, больно ударив себя по уху.

— А-а-а...?! — издал он вместо «Алло».

В ответ повисла недоуменная пауза. Потом долгожданный голос произнес:

— Добрый вечер. Мы встречались в «Черной моли». Вы меня помните? Я беспокоил Вас насчет камня.

Алик престал кричать и проглотил слюну.

— Да-да. Конечно, помню. Вы еще говорили об интересующем нас товаре.

— Совершенно верно. Операция вступила в решающую фазу. Завтра состоится передача крупной партии. Думаю, для захвата всех участников придется подключить какой-нибудь, знаете ли, ОМОН.

Алика подбросило в воздух от возбуждения. Стараясь не дрожать голосом, он спросил деловито:

— Когда? Где?

— Около часу дня. На Лиговке.

* * *

Двое немолодых людей стояли неподалеку от травмпункта номер двадцать девять, негромко переговариваясь. Серый питерский день тихо угасал тающей свечой из мутного парафина. Как это обычно бывает, снег, утром казавшийся белым покрывалом, теперь напоминал грязную изодранную дерюгу. Нечищеная дорога то и дело распугивала прохожих феерическими брызгами ядовитой смеси из воды, снежной каши, песка и соли из-под колес проезжающих машин. Но пара стояла упорно, посматривая на дорогу и покосившуюся табличку с загадочной надписью: «Там... пук...».

По объему выброшенной на тротуар воды «скорая помощь» могла сравниться с китом среди мелких легковых рыбешек. Отчаянно мигая синим огнем, она выпала из транспортного потока, устроив на троллейбусной остановке небольшое наводнение, и замерла у входа в травмпункт. Мотор заглох, и грязный белый микроавтобус замер, обреченно глядя приоткрытыми окнами на пожилую парочку. Когда Виктория Борисовна и профессор Файнберг приблизились, дверца приветливо распахнулась, и оттуда, лучась алчным добродушием, высунулся фельдшер Дима.

— Здравствуйте, беспокойные, вы мои! — завопил он на всю улицу. -Спасибо за звонок. Правильно, что не забываете скромных тружеников шприца и клизмы!

— Не ори, — строго казала Хана. — Денег хочешь?

За спиной Димона тихо и жалобно заскулил водитель.

— Опять тело до «Панацеи»? — деловито спросил сообразительный фельдшер. — Это, ребята, уже крупный опт!

— Мешки на Лиговку, — оборвала его нервное ликование Хана.

— Расчлененка, — полузадушенно прохрипел из кабины Семеныч, готовясь сползти на пол.

— Гипс, — возразил профессор, поправляя очки.

Вынос мешков контролировал лично заведующий, которому предварительно было уплачено. Зачем частной клинике такое количество не очень качественного отечественного гипса, главврач понять не мог. Впрочем, деньги, хрустевшие во внутреннем кармане, гасили любопытство на корню.

Димон с Семенычем набили машину полиэтиленовыми мешками и сели в кабину.

— А ты говоришь! — укоризненно сказал фельдшер. — Легкие бабки, без напряга.

— Ага, легкие! Ты узнал, какой этаж на Лиговке? А то выяснится, что на девятый таскать, — Семеныч продолжал подозревать подвох.

— Не боись. Второй. — Димон нежно разгладил очередную зеленую купюру.

* * *

Паук еле дождался новых друзей. Ему было беспокойно. Время проходило впустую: чифир не помогал, телевизор раздражал, а где-то в цепких руках Мозга бился друг Мишка. Пахан уже хотел было сам выйти на поиски кровника и даже начал доставать ботинки, но тут щелкнул замок входной двери.

— Владимир Сергеевич, а Вы, оказывается, большой оригинал. — Заявила с порога Виктория Борисовна. — У вас на Курской миленько.

— Я бы сказал — необычно, — поддержал ее Файнберг, закрывая дверь.

Хана говорила негромко, почти на ухо Пауку, посматривая в сторону гостиной.

— Кстати, что-то вы такое говорили, будто Мозг панически боится тюрьмы?

— Бздит, падла, — кивнул авторитет. — Фраер!

— Отлично! Последний штрих в картине, — неизвестно чему обрадовалась Виктория Борисовна, жестом приглашая всех в комнату:

— Пора, товарищи, звать на помощь.

Дождавшись, пока профессор усядется на диван, а Паук, по своему обыкновению, в угол у окна, она подошла к торшеру:

— Итак, у нас на конспиративной квартире стоит несколько мешков с гипсом. А завтра туда должен зайти некто Кнабаух по кличке Мозг. И гложут меня смутные подозрения, что уйдет он из гостей с мешком наперевес. И что встретит его за порогом усиленный наряд ОМОНа, приняв гипс за героин. Ошибочка, конечно. Откуда у нас взяться героину? А жаль. Пора бы этому Мозгу и в камеру. Вдруг да найдутся добрые люди, помогут. Может даже зайдут?..

Она отошла от картины, сохраняя глубокомысленный вид.

Паук одобрительно шепнул из своего угла:

— Во дает!

Виктор Робертович вздохнул:

— Да, жизнь определенно приобрела насыщенность. Каждый день что-то новое. Интересно, а нас самих-то не засадят?

— Витя, интеллигентам положена полная амнистия. Не переживай, — ответила Хана, ковыряясь ножницами за картиной.

* * *

Негромкий стук в дверь раздался ближе к ночи. Виктория Борисовна в спортивном костюме вышла в коридор и громко сказала:

— А мы уже заждались! Входите, открыто.

В квартиру вошел мужчина в безукоризненно отглаженном костюме с красной розой в руке.

— Здравствуйте Виктория Борисовна, — галантно произнес он, склонив голову в полупоклоне. — Это Вам.

На плече у него висела объемистая и, судя по всему, тяжелая сумка.

— Впечатляет, — сказала Виктория Борисовна и, кивнув на сумку, поинтересовалась:

— То, что я думаю?

— Несомненно, — улыбнулся поздний гость. — Хотя это было очень непросто.

— Догадываюсь, — светски улыбнулась хозяйка квартиры. — Проходите.

Войдя в гостиную, она пропустила визитера вперед и торжественно объявила:

— Знакомьтесь: Владимир Федорович Жернавков из Федеральной службы безопасности. Принес мешок героина.

От неожиданности Жернавков чуть не уронил сумку. «Пименов в ауте», — подумал он растерянно. В том, что Герман Семенович обязательно доложит о таком интересном факте, Владимир Федорович не сомневался ни секунды. В Конторе это было делом чести и привычки. Он повернулся к Виктории Борисовне, открывая рот, чтобы что-то сказать. Но пустые слова не сотрясли воздуха. На раскрытой ладони хозяйки квартиры лежали три разобранных «жучка».

— Вещь казенная, сдадите для отчета, — вежливо сказала она и высыпала мелкие детали в машинально подставленную руку Жернавкова.

— Уф-ф! — облегченно выдохнул тот. — Сам люблю пошутить, но так...

Виктория Борисовна усмехнулась:

— Будем знакомиться. Виктор Робертович Файнберг.

Профессор поднялся с дивана:

— Рад. Вика много о вас рассказывала...

Челюсть Владимира Федоровича, вернувшаяся было на место, снова начала медленное движение к груди. Раскрытие собственного инкогнито подействовало на него, как удар пыльным мешком по темени.

— Не переживайте, только хорошее, — успокоила Виктория Борисовна и повернулась в другую сторону. — А это — Владимир Сергеевич.

Доселе незамеченный, из угла выполз Паук. Увидев друг друга пахан и особист вздрогнули одновременно. Первый — рефлекторно реагируя на представителя казенного дома, нащупал в кармане заточку. Второй — узнав авторитета по видеоматериалам наблюдения и фотографиям из досье, прижал локтем кобуру под мышкой.

— Но-но-но! — сказала Хана строго. — Здесь нейтральная территория. Пока наши интересы совпадают, будем соблюдать перемирие.

«Интересно, в чем это они совпадают с этим уркой?» — подумал Жернавков.

— Во многом, поверьте моему опыту! — шепнул ему на ухо женский голос. — Во многом...

Переговоры прошли в теплой, местами дружественной обстановке. К утру консенсус был достигнут.

— Короче, добазарились! — припечатал Паук.

— Учитывая ситуацию, думаю, можно подводить итоги, — глубокомысленно поддержал его Виктор Робертович.

— Осталась еще одна проблема, — вполголоса сказал Жернавков. — Да, вашего негра нужно вытаскивать. Да, Кнабауха нужно сажать. Тут вопросов быть не может. Но как заставить его выйти с мешком героина в руках на улицу?

— Дадим — понесет, — уверенно сказала Хана.

— Вряд ли. Он сволочь, а не идиот. В здравом уме и твердой памяти взять в руки собственный срок и самому отнести его к ментам?.. Тем более для этого он всегда может вызвать шестерок.

— У нас — возьмет! — Виктория Борисовна решительно пристукнула ладонью по столу. — Существует методика шокового смещения приоритетов. Надеюсь, Вы о ней знаете?

— Не все... — осторожно сказал Жернавков, смутно вспоминая лекции, на которых о чем-то таком говорилось.

— М-да... — скептически заметила Хана, — ответ красивый. Я, например, тоже об астрономии знаю далеко не все. Кроме того, что можно как-то рассчитать орбиту Солнца — ни черта. Ну, да ладно. Инструкция предписывает брать интеллектуала идиотизмом.

— Такими вот словами? — не сдержался Владимир Федорович.

— Более или менее. Для юнцов и дилетантов требуется популярное изложение.

С видом оскорбленного достоинства Жернавков прикусил язык, но глаза его смеялись. "Чертова баба! — подумалось ему; от долгой беседы во рту пересохло, и он про себя добавил:

— Лучше бы кофе угостила".

— Вам натуральный или можно растворимый? — как ни в чем не бывало спросила Виктория Борисовна.

Вспомнив привычку собственного шефа читать мысли подчиненных, Владимир Федорович утвердился в оценке: «Чертова баба!»

— Хуже, еще хуже, — ответила на его взгляд Хана. — Так какой кофе будете?

— Любой, — Жернавков сохранил невозмутимый вид, про себя рассудив, что совпадения порой бывают просто невероятны.

Глава 42

ЖАДНОСТЬ ПОРОЖДАЕТ БЕДНОСТЬ

Два автобуса СОБРа с разных сторон въехали на Курскую улицу в одиннадцать часов. В одиннадцать десять во дворе дома номер двадцать пять появился неприметный «Москвич». Он припарковался поодаль от подъезда, в котором находилась квартира Паука. В машине сидели двое. Водитель — невзрачный мужичок с лицом типичного пролетария — и капитан милиции Альберт Степанович Потрошилов. В бардачке перед ним лежала включенная рация. Из нее постоянно доносилось потрескивание, а временами — голос командира группы захвата, засорявший эфир последним инструктажем на доходчивом и энергичном русском языке.

Алик прикурил шестнадцатую за утро сигарету «Прима».

— Потрошилов, ты будку, е... видишь? — прохрипела рация.

— Первый на связи, — с укоризной намекая на секретность, ответил Альберт Степанович. — Какую?

— ...ля! Ноль... первый! Разуй глаза! — ехидно рявкнул густой бас из бардачка. — За кустами, на туалет похожа!

— Вас понял, Второй. Вижу.

— Вдруг связь пропадет, пополам ее маму! Махнешь рукой в окно... Третьему. Чтоб оттуда было видно!

— А кто Третий? — озадаченно спросил Алик, теряя четкость интонаций.

— Рядом с Четвертым ...ля! «Сокол», «Сокол», я «Песец». Как понял? Короче маши граблями. Мы тут разберемся. Отбой.

— Есть! — четко, по-военному, сказал Алик.

— Охудеть можно... — озадаченно пробормотала рация и стихла.

Водитель «Москвича» зашелся в приступе натужного истеричного кашля. Потрошилов глубоко затянулся, окутываясь облаком нестерпимо вонючего дыма. Заранее протертые окна зорко блестели, обеспечивая стопроцентный обзор оперативного простора. Он тихо нервничал, иногда незаметно, но громко покусывая ногти. Чего ему стоила организация засады с привлечением СОБРа, знали только Господь Бог и мама. Первому с высоты грязно-серых небес было все равно, чем закончится дело. Вторая, пытаясь отвлечься от переживаний, остервенело молола в мясорубке фарш для пельменей. Адреса, по которому должны были произойти главные события в этом запутанном деле, Алик ей не назвал принципиально, опасаясь непредсказуемого всплеска маминой активности. Он сидел, плотно сжав коленями ладони, дрожа и потея. В ушах героического капитана звучал голос начальника отделения, утомленного противонаркотической активностью подчиненного:

— Обосрешься на этот раз — вышибу из органов к ядреной матери!

В успехе операции Альберт Степанович сомневался. Поэтому во все четыре глаза наблюдал за подъездом, боясь пропустить человека с партией наркотиков.

Около полудня во двор начали въезжать машины. Первым появился джип, неуместный в большом загаженном собаками и аборигенами дворе, как космический корабль на помойке. Из него вышли крепкие респектабельные мужчины в кожаных куртках. В отличие от стереотипных обладателей внедорожников, они не сверкали украшениями, как новогодние елки, и в разговоре почти не пользовались растопыренными пальцами.

По прибытии мужчины рассредоточились по двору, рассматривая скудные местные достопримечательности, Под пристальным взглядом одного из «туристов» Потрошилов взмок от волнения. Очки сразу запотели, и он снял их, чтобы протереть. Ближайший к ним мужчина из джипа подошел почти вплотную. Алик поспешно напустил на лицо скучающий вид. Альберт Степанович без очков на плюс восемь мог навеять разве что жалость, но уж никак не подозрения. Разведчик прошел мимо, автоматически исключив лохов в «Москвиче» из числа нуждающихся в проверке. А зря. Как только его спина скрылась из вида, Потрошилов достал рацию. Согнувшись до пола, он тихо и зловеще сказал:

— Готовность номер один.

— Звук включи, — посоветовал водитель, продолжая слежку.

Алик нацепил очки и послушно повернул ручку.

— ...шарятся! ...ать их мать! Пока никого не трогать! — прохрипел голос командира группы захвата.

Услышав о готовности номер один, он на секунду замолк, потом рявкнул:

— Да уж не слепой, ...ля!

Следом за джипом во двор въехали микроавтобус с тонированными стеклами и «мерседес». Из микроавтобуса никто не вышел. Но за непроницаемой чернотой окошек ощущалось чье-то незримое и грозное присутствие.

Передняя дверца «мерседеса» открылась, и к подъезду направился джентльмен в кожаном пальто. Без головного убора, но в перчатках. Он подошел к дверям и нажал кнопки кодового замка, после чего обернулся и помахал рукой в сторону джипа. Оттуда тотчас появилась нога в гипсе, потом вторая, в обычном зимнем ботинке, и только после этого черная голова в широкополой шляпе.

«Негр — курьер и пароль одновременно», — вспомнил Потрошилов слова Профессора. Пока все шло по плану. Оставалось дождаться появления «товара».

— Готовность номер два! — заговорщицки шепнул он в недра бардачка.

— Е... Двадцать два! Мои на местах. Только чирикни, и им всем — звездец!..

* * *

Квартира номер три располагалась на втором этаже. На лестничной площадке Артур Александрович остановился, с любопытством разглядывая порванный в некоторых местах дермантин обивки. Рука его легла на плечо негра:

— Ну что, Нельсон Мандела, на свободу с чистой совестью?

Ответить Мананга не успел. Им открыли, не дожидаясь звонка. Женский голос из полумрака сказал:

— Проходите.

Перед тем как шагнуть в квартиру, Мозг потрогал засунутый за пояс пистолет. Тяжелый холод металла, вопреки расхожему мнению, уверенности не придал. Тем более, что умом Кнабаух понимал — против такого профессионала, как Витя-Хана, его навыки во владении оружием явно несостоятельны.

Дверь за ними закрылась почти бесшумно, и гости оказались в полумраке прихожей. После яркого дневного света Артур Александрович не сразу рассмотрел, куда попал. Пришлось несколько раз моргнуть, привыкая к тусклому освещению. Когда же окружающее предстало перед ними во всей красе, Мозг оцепенел. Вокруг была самая настоящая... тюрьма! Свет исходил от тусклой лампочки на потолке, спрятанной в зарешеченный плафон. Серые стены, кафельный пол и железные табуреты не оставляли никаких сомнений. В двери напротив было проделано забранное решеткой окошко. За спиной звякнули ключи и лязгнул засов, отсекая яркий внешний мир от местного сумрака.

Панический страх перед тюрьмой всколыхнулся в глубине подсознания и, подобно цунами, захлестнул Мозга, заставив зажмуриться. Ступор был полным и длился несколько секунд. Из оцепенения Артура Александровича вывел громкий вскрик: «Мама!» — и топот загипсованной ноги по гулкому кафелю. Он открыл глаза и тут же пожалел. Прямо перед ним стояла женщина в форме надзирателя. Во всяком случае именно такими эти страшные люди представлялись ему в ночных кошмарах. На шее у нее висел негр, заливисто хохоча, и радостно вопил:

— Как уаше доровье?!

Борясь с накатившим ощущением нереальности происходящего, Мозг, ничего не соображая, смотрел, как чернокожий парень обнимает женщину-надзирателя. Пытаясь сохранить остатки здравого смысла, он иронично пробормотал:

— У белой женщины — черный ребенок, господа!..

Это была последняя попытка отнестись к увиденному критично. В следующую секунду по психике Кнабауха был нанесен сокрушительный удар.

— Мишка! Донор! Ты как на хату входишь? — хрипло прозвучало где-то рядом.

Услышав знакомый голос, Артур Александрович поднял глаза. В его голове тихо зазвенели колокольчики, а сердце прыгнуло куда-то в горло — и там застряло. Прямо перед ним за столом в полосатой тюремной робе сидел Паук собственной персоной! Он преспокойно закусывал «Столичную» соленым огурцом. Судя по энергичному хрусту, кляпа во рту у него не было. Наручников на руках тоже не наблюдалось. В ужасе, собираясь закричать, Артур Александрович покрутил головой. И тут ему бросилось в глаза лицо второго человека, сидящего рядом с паханом.

Мозг со свистом втянул воздух, пытаясь одновременно ущипнуть себя за ухо. Стало больно, но кошмар не исчез. Лицом к нему, возглавляя застолье, восседал сам Витя-Хана, в белом халате и колпаке. Перед ним стояла бутыль темного стекла с надписью: «Спирт». Стол был заставлен консервными банками с тушенкой, которую Витя отправлял в рот прямо с ножа.

Кнабаух попятился. Стены тюрьмы вдруг надвинулись, норовя задушить и расплющить. Пол под ногами закачался, пытаясь свалить на ледяной кафель. Продолжая отступать, Мозг уперся спиной в дверь. Дороги назад не было.

Третий участник застолья сидел спиной. Он даже не повернул головы. В поле зрения попадал только его крепкий, хорошо постриженный затылок над милицейским кителем. В отличие от остальных, он пил пиво, сдувая пену прямо на пол.

Тем временем негр, улыбнувшись «маме» еще раз, сделал шаг вперед и представился:

— Общий привьет! Я Донор. По жизньи — мужьик. Из чьерных.

Сидевшие за столом солидно кивнули. Мозг мог бы поклясться, что в глазах Паука светилась гордость.

— Подогрев в общак принес? — с напускной строгостью спросил пахан. — Не забыл, с тебя ответка?

Мананга рванул на груди пальто, расстегивая пуговицы:

— Вьек воли не видать, повязали псы, всье помыли до копья! — Его кипящий от негодования взгляд упал на Мозга.

— Лады. Не кипешись, — успокоил его Паук и угрожающе добавил:

— С них мы еще спросим.

Кнабаух начал потихоньку оседать на пол. Все настолько противоречило здравому смыслу, что никакого объяснения происходящему просто не приходило в голову. Только одна мысль билась о стенки черепа рикошетирующей пулей, разрушая любые логические построения: «Тюрь-ма, тюрь-ма, тюрь-ма...» Сам