А я люблю военных…

Людмила МИЛЕВСКАЯ

А Я ЛЮБЛЮ ВОЕННЫХ…

ПРОЛОГ

Мы с Марусей насплетничались вволю и замерли перед телевизором — шли новости. Невидящими глазами мы смотрели в экран, каждая думала о своем. Я о подлой Юльке, отбившей у меня мужа, Маруся о своем Ванечке. Переживала, бедняжка, наверняка подозревала уже всех подруг, строила планы как от них избавиться, увлеклась, занервничала…

У нервной Маруси появляется невероятный аппетит, и на этот раз появился.

— Слышь, старушка, — обратилась она ко мне, не отводя глаз от телевизора, — прямо вся я что-то проголодалась. Пойди-ка, сваргань бутербродик.

И в тот же миг солдат на экране вытянулся в струнку, отдал честь и отчеканил:

— Будет сделано!

Потом он расслабился, по-детски широко улыбнулся, шутливо сделал нам с Марусей “козу” и исчез. Пошли зарубежные новости.

— Тебе бутерброды парень варганить отправился, — заверила я Марусю.

— Я прямо вся так и поняла, — рассмеялась она и добавила: — Видишь, какие интересные бывают в жизни совпадения.

— Еще и не такие бывают, — откликнулась я. — Иной раз задумаю книгу, а вместо меня возьмет и напишет ее сама жизнь. Остается только героев в другую эпоху переставить да чуть-чуть их с тем временем совместить, а все остальное ну точь в точь.

Маруся всплеснула руками:

— Как я завидую тебе, старушка! Ведь эти герои твои, мужчины, и ты их всех-всех можешь одним лишь росчерком пера в себя влюбить.

— Да, — согласилась я и уточнила: — Несколькими ударами по клавишам.

Глава 1

ПОЭТ

Многоголосый гомон толпы вспорол дерзкий смех.

Четверо аристократов, рассекая чернь, продвигались к окраине Киото. Напористы и высокомерны. Буйная радость юности, неуемная жажда жизни.

В “веселый квартал”!

В объятия нежных и покорных дзёро!

Скорей, — жизнь воина не терпит заминок!

Дыбятся металлом жесткие ёрои, дерзко растопырены мечи — угроза нерасторопным.

Можно ли иначе с быдлом?

Воины в боевом снаряжении опасная редкость на улицах Киото.

Прочь с пути! Прочь!

Им ли, славным буси, жалеть плебс. Зевака не доживет до завтра, до светлого праздника Аой Мацури.

Паника, смятение, — не дрогнет рука самурая, скатится в пыль голова. Берегись зевака!

Сочатся надменным презрением лица бронированных аристократов. Задеть ножнами воина — неслыханное оскорбление. Но только воина. Здесь, в этой толпе, можновсе.

Весело блестят глаза, бурлит кровь.

Гордо шествует Сумитомо Фудзивара, но не цепляет прохожих. Мягкая улыбка освещает лицо, мечтателен, миролюбив поэт Сумитомо — ронин великого клана.

“Светел мир, — приятно волнуясь, мечтает он, — но что мир без Итумэ?

Жизнь ждет… Прекрасен день… Прекрасна ночь… И стихи… И гейся — услада поэта. Лишь гейся… Увидеть ее… Коснуть рукава кимоно…”

— С пользой проведем время! — улыбаясь друзьям в предвкушении удовольствия, заявил Кусоноки.

— Как иначе в Симбара? — усмехнулся Хейдзо Кадзивара.

— “Божественные врата” для того повелели сделать курава , чтобы вассалы его точно знали, где можно купить любовь.

— Покупать любовь мерзость! — оборвал друга Сумитомо. — Поэты предпочитают гейся — женщин искусства. Платить нужно за роскошь общения, любовь — получать бесплатно.

— О-о! Да ты влюбился в молодую гейся! Летишь на яркий свет любви, — рассмеялся Абэ Кусоноки. — Летишь, позабыв мудрость: ”За бесплатное платят втрое.”

Веселый тон Абэ поддержал и насмешник Хейдзо.

— Ах, Итумэ! — тоненько пропел он. — Обворожительна и умна! Таких жаждут поэты!

Он сделал выпад в сторону Сумитомо и грозно крикнул:

— Конец тебе, заболел любовью!

Дружный смех — ответом ему. Лишь Сумитомо нахмурился. Заметив это, Абэ посоветовал:

— Сделай гейсю любовницей, и все. Здоров!

Яростный молчун Энъя Ёриёси не стерпел, принял участие в разговоре.

— Ты больше поэт, чем буси, Сумитомо, — заявил он. — Тебе пристало покупать общение, а воину нужна женщина. Покорная и молчаливая. Абэ прав: сделай Итумэ любовницей.

Сумитомо вспыхнул. Рука потянулась к мечу. Но мысль опередила:

“Лишь коснусь рукояти… Поединок! Смертельная дуэль с другом! Тронуть меч — оскорбление… Чем обидел он меня? Сказал, что поэт? Это правда. Сказал, что меньше буси, чем поэт?! Но всем известно, я завершил путь меча. Лучший мастер Кендо обучил меня… Я не сдержан! Энъя — хороший друг… Итумэ ждет…. Мир слишком жесток, чтобы сражаться с друзьями, а я слишком влюблен. Однако…”

— Может быть не я побил тебя деревянным мечом? — нарочито свирепо вращая глазами, спросил Сумитомо. — Хочешь еще?

Ёриёси лишь равнодушно пожал плечами под жесткими пластинами ёрои. Шутка не скрыла истинных чувств друга.

— Стоит ли обижаться Сумитомо, — миролюбиво ответил он. — Ты человек чести, искусный фехтовальщик, всем известно. Но и Книга пяти колец, превзойди ее ты, не сделает из тебя буси. Воин жесток, беспощаден, а поэт… — Ёриёси неопределенно взмахнул рукой, — сам знаешь, что такое поэт… Ты предался “ветру и потоку” , наслаждаешься радостями богемной жизни.

Сумитомо вспыхнул.

— Наши предки умели все сочетать, — горячо возразил он, — не были жестокими, чтили справедливость!

— Говорят, предкам это удавалось, — признал Ёриёси, — но они все поэты…

Он смахнул со лба пот, утомленный слишком длинной речью.

* * *

Погуляли мы неплохо, и проснулась я (для такого исключительного случая) вполне традиционно: лицо лежало в тарелке с салатом. Правда, почему-то мы с моим лицом находились на полу. Под столом.

“Бог ты мой!” — подумала я, с отвращением отползая от салата.

Аппетита не было никакого, впрочем, как и самочувствия. И сон очень странный снился: Сумитомо, Ёриёси… Бррр!

Хотя, какой еще может присниться сон, когда почиваешь под столом в салате?

Из-под стола я попыталась выбраться, но тут же поняла, что это невозможно: едва приподнявшись, рухнула на прежнее место и сомкнула глаза, растеряв последние силы.

Да-а, все сильней и сильней ощущается: неплохо мы вчера погуляли! Люба может быть довольна — новоселье удалось. Хоть куда новоселье! Удалось на славу!

Хорошо еще, что я редко пью — так же и погибнуть можно, но с другой стороны надо, надо чаще тренироваться — форма отвратительная. Ну сколько мы там выпили? Я-то точно мало, и вот какая неприятность случилась со мной: очнулась в салате. Как же тогда чувствуют себя остальные?

Собравшись с духом, открыла один глаз: увидела (комната, слава богу, большая) спящего вдалеке на диване Валеру, мужа моей подруги Любы. Он так храпел!

Любы с ним рядом не было. Я заволновалась: где же Люба? Теперь, когда меня бросил муж, и я женщина свободная…

И Бог знает как мы вчера веселились, какие откалывали номера, не каждый же день моей Любе наследство подваливает в виде четырехкомнатной квартиры.

Нет, ну до чего же хороша квартира! Один коридор чего стоит: хоть на велосипед садись и…

И по кухне на велосипеде ездить можно, а зал! Я прямо в зале и залегла! Какие просторы! Какие просторы!

Короче, повод достойный — одно оправдание. Как тут не погулять, когда роскошная квартира подвалила, просто с неба упала. Как уж тут не погулять…

Но мы что-то слишком. Живу не первый год, но в тарелке с салатом еще не бывала. Даже на своем новоселии. Правда тогда мне было около трех лет… Да-аа, пора и мне менять квартиру, слишком старая она.

Бог мой, если квартира старая, что же говорить обо мне? Всю жизнь в этой квартире прожила, но что я все о грустном? Хотя, веселья не предвидится уже.

Но где же Люба?

Серьезно озабоченная — как бы какого дела не пришили, Люба бывает ревнива — я открыла второй глаз и с изумлением обнаружила, что мы с Валерой в комнате одни, если не считать мухи и мужика в фуфайке, стоящего у окна.

Муха немая, да и мужик не в счет, он к нам спиной, сразу скажет, что ничего не видел. Доказывай потом, что ты честная и непорочная. Даже то, что я на полу, а Валерка на диване — не спасет. Теперь я женщина свободная. Люба мне вчера об этом раз десять сказала. Она хорошая подруга, но я поняла это как намек, мол поменьше к нам в гости шастай, мол я многодетная, а у тебя одна дурость в голове. Мол как замуж выйдешь, так дальше со мной и дружи, а пока…

Ха! Будто замужество от чего-нибудь спасало…

Но с другой стороны, моего-то мужа моя незамужняя подруга увела…

И все же, где эта чертова Люба? Неровен час, набросится на меня. Валерка, конечно, на диване, а я на полу, но ревность враг логики. Надо срочно бежать искать Любу.

Тут же вторично выяснилось, что бежать я не могу по совершенно неприличной причине: ноги все еще не держат.

Это сколько же мы вчера выпили? И еще этот мужик в фуфайке у окна, и эта муха ко мне привязалась! Ох, как тревожит она меня. Прямо в недра мозгов так и лезет, так и прется туда, где и без нее, назойливой, проблем хватает. Муха. Муха-муха, но сколько же мы вчера выпили? Судя по горе бутылок в углу, убийственно много.

По этому случаю из груди моей вырвался стон, и в этот момент я наконец осознала то, что мои умнющие мозги так долго пытались до меня, дуры, донести: “Так вот что за муха сидит на плече мужика! Это же гранатомет! “Муха”! Ручной гранатомет “Муха”! На плече мужика! Ох, сейчас и бабахнет!

Да эта сволочь мне барабанные перепонки порвет!”

Каким-то чудом подняли меня непослушные ноги и…

Поднять подняли, но не удержали. Я рухнула рядом с мужиком, уцепилась в его фуфайку, и тут-то бабахнуло: из “Мухи” вырвался язык пламени, над моей головой пронесся сноп пепла и гари, комната наполнилась едким дымом. “Елки-палки! — ужаснулась я. — Что делал здесь этот идиот? Окно же выходит на правительственную трассу! Е-пэ-рэ-сэ-тэ! Кого моя Люба пригласила на новоселье?!”

Это была моя последняя мысль.

Глава 2

Но я не умерла. На свое горе осталась жива и даже очнулась.

Второй раз я очнулась в еще худшей форме: голова раскалывалась, и без того отвратительное настроение приблизилось к психозу — расхотелось жить сразу же, как выяснилось, что на этот раз мы с Валеркой в комнате совершенно одни, не было даже мужика в фуфайке и куда-то подевалась муха.

Господи, что подумает Люба? Порой она бывает опасно ревнива…

И боже мой, что там за грохот? Почему мне покоя не дают? Не дают мне покоя! Вот бы встать и в худшем случае набить морду тому, кто так сильно стучит, а в лучшем и вовсе его…

Утром, зараза, стучит. Да-да! Мысль хорошая, вот кому надо морду набить — да где там! Как тут набьешь? Не держат ноги. И Люба куда-то подевалась. И голова раскалывается, и в ушах гнездится боль. И, что хуже всего, мы с Валеркой в комнате опять одни, а моя подружка Люба до жути бывает ревнива, потому что Валерка кобель, а я уже незамужняя…

Боже, до чего паршивое настроение! Спать в одной комнате с кобелем… на разных кроватях… Я вообще спала на полу в салате. Откуда уж тут возьмется настроение? Конечно же оно будет паршивое.

Однако, тут же настроение мое значительно улучшилось, — в комнату влетела ватага парней, и теперь уже никто не мог сказать, что мы с Валеркой уединились.

Теперь нас в комнате было много.

Парни, не теряя времени даром, стащили Валерку с дивана и, что называется, отбуцкали его прямо на моих глазах.

Я по-прежнему лежала на полу под столом, опираясь на муху и недоумевая, зачем Люба пригласила на новоселье так много парней в камуфляжной форме? И почему я не видела их вчера за праздничным столом? Почему, дура, не развернулась?

Были и другие мысли: к примеру, я осуждала этих гостей. Всегда неприятно, когда гости начинают обижать хозяев, а мужики били Валерку нешутейно. Сильно били, но, недолго. Он едва успел проснуться и встревоженно таращил глаза. Заметив это, парни в камуфляже бросили Валерку на диван и спросили:

— А теперь поговорим?

— А разве мы еще не начали? — зевая, удивился Валерка.

Сцена эта была так традиционна для нашей страны, и диалог и действия так пошлы и затерты, что я заскучала бы, когда бы в комнату не ворвался офицер в погонах полковника и не закричал, тыча пальцем в меня, все еще лежащую под столом на полу:

— Да вот же он!

“Почему “он”?”

Я сильно изумилась: “Почему “он”? Вот как вредно пить! Неужели уже невозможно с первого взгляда определить какого рода я, умница и красавица? Неужели возникают уже такие страшные ошибки?”

Признаться, ошибка полковника очень взволновала меня и даже напугала.

Передать не могу своего ликования, когда секундой позже выяснилось, что “он” относится не ко мне, а к гранатомету, пригревшемуся в моих объятиях. Тут только заметила я, на что именно опираюсь, заметила и возрадовалась: значит я все же не “он”! “Он” — этот дурацкий гранатомет “Муха”!

Впрочем, радость моя сразу же и омрачилась, как только полковник, в ярости бледнея, задал мне вопрос:

— Зачем ты, стерва, покушалась на президента?

Эта фраза едва не сразила меня наповал, спасло лишь то, что я некоторым образом уже лежала. Это надо же! Я — стерва, да еще и покушалась на президента.

Чудовищная фраза! Хотя, если покопаться, даже в полнейшем негативе можно позитив отыскать.

“Раз “покушалась”, — подумала я, — значит президент еще жив. Уже легче.”

Парни в камуфляже, с изумлением обнаружив меня, лежащую под столом в обнимку с “Мухой”, сразу же потеряли к Валерке интерес, чем он и воспользовался, мгновенно наполнив комнату таким богатырским храпом, что только завидовать оставалось его крепким нервам. Я же похвастаться такими нервами не могла, а потому, не расставаясь с гранатометом, попыталась выбраться из-под стола с далеко идущими намерениями: страшно хотелось как можно скорей очутиться дома в своей уютной квартире. Да и полы там уже несколько дней немыты.

“Да, — решила я, — надо срочно помыть полы.”

Насколько нелепа была эта мысль я осознала уже через несколько минут, когда в наручниках тряслась в машине под неусыпным оком полковника и его приспешников.

“Что такое наша жизнь? — горестно размышляла я. — Еще недавно была счастливейшая женщина, и мне завидовала вся Москва. Сегодня же муж мой обрел свое счастье в объятиях моей лучшей подруги, а я, вместо того, чтобы упиваться внезапно свалившейся свободой, мыть полы и кружить головы мужчинам, пьяная и нечесаная, вся в салате еду на какой-то заурядный допрос. Меня, конечно же, сразу выпустят, как только разберутся, что в президента я влюблена (как большинство наших женщин), а гранатомет до этого случая видела лишь по телевизору. Конечно же меня мгновенно выпустят.

Выпустят и очень жаль. Что осталось бы от карьеры моего неверного мужа, если бы выяснилось, что он столько лет жил с террористкой? Уж я бы постаралась уронить на него тень, да кто мне поверит? Впрочем, если догадаются поговорить с моими соседями, поверят. Во всяком случае забрезжит надежда…

Ха! Надежда! Да все сомнения мигом отпадут, как только они пообщаются с моим соседями! Одной Старой Девы хватит, чтобы у любого появилась уверенность, что кроме как террористкой мне и быть-то некем. Только здесь я и профессионал, в остальном же лишь жалкий любитель.”

Должна сказать, что в роли арестованной в машине я была не одна, а все с тем же Валеркой. Правда он выполнял свою роль весьма пассивно: его везли на носилках, поскольку поставить на ноги так и не сумели, как ни старались — Валерка, не прекращая храпеть, спал в любом положении, бить же его в присутствии полковника парни в камуфляже не решились. Поэтому Валерка теперь лежал на носилках, заглушал храпом шум двигателя и наполнял мрачный салон автомобиля послепраздничным домашним уютом.

Он был так трогателен на носилках в наручниках, что эфэсбешники смотрели на него уже без всякого подозрения — какой там гранатомет, когда человек и свой-то вес не держит. Это было очевидно без всякой специальной экспертизы.

И тем ни менее из гранатомета по кортежу президента жахнули, за что эфэсбешников по голове никак не погладят. Они явно ждали крупных неприятностей и явно связывали эти неприятности только со мной. С кем же еще, Валерка-то пребывал в абсолютнейшей беспомощности, даже на побои не реагировал. Таким образом все нехорошие эмоции моих попутчиков доставались исключительно мне, чего я (по причине своей красоты) от мужчин терпеть не привыкла, а потому расстраивалась чрезвычайно, поскольку сама-то была в наручниках и ответить им достойно не могла, хотя руки сильно чесались.

Только не подумайте, что меня били. Ни в коем случае. Это я мечтала их побить, эфэсбэшники же вели себя интеллигентно, особенно если учесть только что состоявшееся покушение и головомойку, им по этому случаю предстоящую. Даже в таких, очень настраивающих на грубость условиях, эти ребята вели себя как настоящие мужчины и ограничивались лишь редкими косыми взглядами, но больше демонстрировали равнодушие.

В чем же, спросите вы, заключались тогда их плохие эмоции? Именно в этом и заключались, отвечу я. Что может быть хуже косых взглядов от таких красавцев? О равнодушии уже и не говорю, любая женщина знает как невыносимо оно, особенно тогда, когда равнодушие это исходит от молодых и приятных мужчин. Уж чего только я не делала, чтобы равнодушия избежать: и пела, и орала, и ногами топала, и оскорблять их пробовала, и требовала к барьеру — все бесполезно. Даже полковник, сгоряча назвавший меня стервой, уже взял себя в руки и не реагировал.

Я смирилась, подумав: “Надеюсь, хоть опохмелиться-то перед допросом дадут? Допрашивать похмельного человека без всякой анестезии жестоко. Пусть после этого не говорят мне, что там нет пыток.”

Куда нас с Валеркой доставили, до сих пор не ведаю — окон в автомобиле не было. Валерку сразу же унесли, а меня определили в камеру.

Каталажка досталась вполне сносная, и просидела я там недолго: едва от салата отмыться успела, как потребовали меня к уже знакомому полковнику. Тут же выяснилось, что он даром времени не терял и многое уже разведал, даже имя мое узнал.

— Присаживайтесь, Софья Адамовна, — пригласил полковник, кивнув на кресло.

Я присела, готовая храбро отрицать все, но как только заглянула в его глаза, так сразу какие-то глупости и залепетала.

“Как тяжело, когда на тебя смотрят с таким вот безапелляционным подозрением, — подумала я. — Уже и сама сомневаться начинаю, не я ли сдуру пальнула в президента, руки мне некому поотбивать!”

Впрочем, я тут же решила, что сомнения мои связаны исключительно с похмельным состоянием, способным вселить неуверенность даже в самого черта, а потому заявила:

— Не подумайте, что я алкоголичка, но стаканчик хорошего винца вернул бы меня к жизни, после чего наша беседа приобрела бы смысл. Только боже вас упаси сделать вывод, что я склонна. Повторяю: я не алкоголичка.

— Никак нет, — ответил полковник, доставая из стола заранее приготовленный, стоящий на блюдечке стакан, рискованно наполненный до самых краев, — ни в коем случае я так не думаю, потому что точно знаю: вы равнодушны к спиртному.

Его заявление меня ошеломило.

— Вы точно знаете, что я равнодушна к спиртному? — переспросила я.

Он кивнул:

— Точно.

— А вот я, видимо, об этом знаю не всегда, иначе не пила бы вчера так много, — со вздохом ответила я и залпом осушила стакан. — Или ваши сведения устарели, — добавила я, вытирая губы. — С тех пор успела пристраститься. Вот что вам скажу: еще пару таких новоселий, и я конченный алкоголик.

Пока я разглагольствовала, вино делало свое дело: пропитывало меня уже столь необходимым моему организму теплом, пропитывало, пропитывало и пропитало. Вино было так себе: не “Беерауслезе” и не ”Айсвайн”, но на душе сразу как-то порозовело; тут же вспомнилось, что я уже несколько дней как женщина одинокая. И полковник уже не казался таким противным.

“Да он милашка, — подумала я, — настоящий милашка. Ишь какие у него синенькие глазки. Ангел! Чистый ангел! Жаль, теперь будут у него неприятности. И жаль, что я ничем не смогу ему помочь.”

Полковник заметил, что я воспряла и приступил к допросу.

— Софья Адамовна, — сказал он, почему-то кивая на пустой стакан, — зачем вы это сделали?

Я опешила:

— Как — зачем? Чтобы почувствовать себя человеком!

Полковник не стал скрывать своего изумления и воскликнул:

— Да неужели нет для этого других способов? Особенно для такой милой и красивой дамы как вы, умной и народом любимой.

Должна сказать, что он смотрел на меня ласково, как на покойника.

— Есть и другие способы, — ответила я, настраиваясь на приятную беседу, — но выбрала этот, как самый оптимальный и доступный.

Полковник еще больше изумился:

— Вы считаете этот способ самым доступным?

Я поймала себя на мысли, что мне приятно его изумлять, с этим чувством и дала ответ.

— В данный период моей странной жизни — да, — ответила я, и полковник схватился за голову.

— Бедная женщина! — завопил он. — Вы так запросто мне в этом признаетесь?

— А почему бы и нет? Что в этом такого? Я не совершила ничего исключительного, ничего такого, чего не сумел бы любой.

— Вы полагаете, любой решился бы на такой безрассудный поступок? — окончательно изумился полковник.

— Да что же здесь безрассудного? — начала уже изумляться и я. — Всего лишь стакан вина для поправки здоровья. Боюсь, все безрассудное я совершила вчера.

Когда бы не так, так и говорить было бы не о чем.

Бедный полковник так странно себя повел, что я струхнула. Кто его знает, работа у него тяжелая, не у каждого нервы выдержат, неровен час тронется умом, если еще не тронулся. Боюсь, трогается прямо на моих глазах.

Примерно то же, вероятно, он подумал и обо мне. Подумал и спросил:

— Софья Адамовна, официальной информации об этом нет, но скажите прямо: вы никогда не обращались к психиатру?

— Да с чего бы это? — рассердилась я. — Что навело вас на такую дикую мысль?

— Да ваши странные рассуждения. Какое отношение имеет стакан вина к покушению на президента?

— Абсолютно никакого, — заверила я.

— А что же безрассудное вы совершили вчера?

— Напилась вдрабадан, — с необъяснимым оптимизмом сообщила я.

— И все? — опешил он.

— А вам этого мало?

Полковник без всякой видимой причины вдруг вышел из себя, покраснел, хлопнул по столу кулаком, да как закричит:

— Так что же вы мне голову морочите?!

“Сейчас начнут бить!” — подумала я.

Глава 3

“Сейчас начнут бить!” — подумала я.

Мое хорошее настроение как ветром сдуло.

— Если вам голову и морочу, то не по своей воле! — зарыдала я и, заливаясь слезами, напомнила: — До сих пор под столом лежала бы.

Увидев мои слезы, он смягчился и почти ласково сказал:

— Софья Адамовна, прошу вас успокоиться и сосредоточенно отвечать на мои вопросы.

— Будто не этим занималась до тех пор, пока вы не начали на меня кричать, — ответила я и подумала: “А ласка его преступна и необъяснима. Он же на службе у президента, на которого покушалась якобы я, террористка.”

Уж не знаю какой я там писатель — инженер или не инженер человеческих душ — но любого собеседника вижу насквозь, потому и дожила до зрелых лет, сохранив ум ребенка. Может и не открою секрета, но скажу: в то время пока взрослые думают, что успешно обманывают своих детей, их дети успешно обманывают этих взрослых, и именно потому, что видят их насквозь. Что касается полковника, то я ясно видела, что нет на свете той силы, которая смогла бы его убедить, что в президента из гранатомета жахнула не я.

— Вот, Софья Адамовна, почитайте, — и он протянул мне приличную стопку бумаг.

Признаюсь: читать настолько не люблю, что порой сомневаюсь, умею ли вообще читать. Писать — пожалуйста, это вам сколько хотите, но чтобы читать — нет уж, увольте.

— Нет уж, увольте, — воскликнула я, шарахаясь от его стопки. — Не умею читать!

Полковник растерялся.

— Но вы же каким-то образом писатель, — напомнил он.

Меня поразила его наивность. Будто не в одно время живем. Будто современный писатель пишет так, что его можно заподозрить в грамотности. Потому современный писатель так и пишет, что своих книг не читает, просто не успевает порой, а тот, кто их читает, не знает где этого писателя найти, чтобы рассказать ему все, что он о нем…

Впрочем, я дала себе клятву неприличных слов не употреблять, поэтому вернемся лучше к полковнику.

— Софья Адамовна, у вас высшее образование и не одно, — рявкнул он, — так что прекратите ерничать и давайте работать!

— Ха, работать! Да если бы я хотела с вами работать, то сразу бы и пошла в КГБ, еще тогда, в детстве, когда вы мне предлагали. Да если бы я вообще хотела работать, то и работала бы себе, а не книжки писала… Впрочем, давайте, так и быть прочту, — сжалившись над полковником заключила я — бедняга уже покрылся испариной и красной рябью какой-то странной пошел. — Давайте вашу стопку. Ради вас прочту. И прочла.

Кошмар!

Ужас!

Мне срочно понадобился второй стакан вина, потому что это была моя биография. Я-то считала, что жизнь удалась и даже кое-какими местами собой гордилась, а тут вдруг читаю про бездарно потраченное время, лаконично уложенное в тонкую стопку страниц и названное моим бытием…

Господи, неужели это все мое?!

Ужас!

Иначе и не скажешь.

Я с трудом дочитала до конца и вопросительно посмотрела на полковника:

— Ну? И что из этого следует? На что вы этим намекаете? — я гневно потрясла прочитанными страницами.

— Лично я рассматриваю эту биографию как второе доказательство вашей причастности к покушению на президента, — скорбно сообщил он мне.

Скорби его я не разделила, вместо этого возразила самым решительным образом.

— Какое второе доказательство? — возмутилась я. — У вас и первого-то нет! О моей же причастности к покушению на президента и вовсе говорить смешно. Я под столом в объедках салата лежала когда в него тот, в фуфайке, из гранатомета целился. Кстати, дрянь салат. Люблю свою Любку, но за некоторые дела поотбивать бы ей руки.

— За какие дела? — неожиданно заинтересовался полковник.

Польщенная, я сообщила:

— Да не так уж и много этих дел. Первое дело: зачем так много детей нарожала Любка? Вот за что руки не стыдно поотбивать! Разве может получиться шедевр, да что там шедевр, хоть что-нибудь приличное, когда штампуешь в таком количестве? Это уже ремесло какое-то, серийное производство, честное слово. Уж лучше мастерски произвести на свет одного, как это сделали мои родители. Так сделала и я: написала парочку книг и теперь всем хвастаю, что писатель. Любка же ни в чем удержу не знает. Боже, даже сосчитать невозможно, сколько у нее детей. Старшая Олеся, потом идет… Нет! Я и по имени-то их всех не упомню, она же воспитание им как-то дает. Поразительно! И никакой помощи от государства! Президент наш черт-те кому награды и денежные премии раздает, только не моей Любе. Попробовал бы сам хоть раз родить, так может понял бы почему его народ убывает…

Полковник, заметно нервничая, мою речь прервал:

— Софья Адамовна, давайте ко второму делу перейдем.

— Давайте, — согласилась я и тут же перешла к салату. — Никогда не умела делать салатов Любка. Вот за что руки нужно поотбивать! Еще бабушка моя, покойная Анна Адамовна, говорила, попробовав однажды коварно подсунутый Любкой салат. “Милочка, — ей попеняла она, — но это уже кто-то до меня ел.”

На мой взгляд, сказано блестяще, но полковник почему-то разочарованно вздохнул и занервничал пуще прежнего.

— К салату мы вернемся чуть позже, — прерывая меня, заверил он, — теперь же давайте поговорим о вашей биографии. Уж очень занимательна она.

— Занимательна? — удивилась я. — Да чем же?

— Биография типичной террористки.

— Господи! — горестно завопила я. — Слышал бы мой муж! Как бы он с вами согласился!

— Кстати, где он сейчас? — заинтересовался полковник. — Дома его не оказалось.

Передать не могу в какое я пришла изумление: думала — там знают все. Нет, я слышала, что спецслужбы от хронического безденежья в очень плачевном состоянии, но не подозревала что положение их так плохо. Если они не в курсе где мой Евгений, хотя об этом судачат все мои друзья (а их без труда наберется четверть Москвы), то что же говорить об Америке? Что эти спецслужбы могут узнать о ней?

Плохо! Плохо мы платим налоги! Да и мало нас, в чем сами же и виноваты. Пора повернуться лицом друг к другу, пора уже задуматься о будущем нашего многострадального государства, как это сделал муж Любы. Давно пора, тем более, что враг не дремлет, а кто враг — знают все. Это знают уже и в Европе.

Конечно же мне тут же захотелось развернуть талантливую (иначе я не могу) дискуссию на очень политическую тему, но взглянув на полковника, вынуждена была ограничиться примитивным ответом:

— Мой муж у моей подруги.

Полковник сразу удивил меня новым вопросом:

— Что он там делает?

— Уж вы немаленький, — рассердилась я, — могли бы догадаться и глупостей не спрашивать, не бередить раны у бедной покинутой женщины.

— Простите, — смутился полковник, — не знал, что вы расстались.

— Расстались? — рассвирепела я. — Расстались, это когда по обоюдному согласию, оба в разные стороны, а когда один остается один, то есть одна, а другой…

Я уронила голову на стол и залилась такими горькими слезами, каких и сама от себя не ожидала, тем более по такой ничтожной причине как уход мужа.

Полковник, явно испытывая неловкость, бросился меня успокаивать.

— Софья Адамовна, это не самая большая беда, — тяжко вздыхая, приговаривал он. — В сравнением с тем, что вам предстоит, это даже пустяк. Это даже счастье, что ваш муж вовремя ушел…

Я рыдала и не улавливала смысла его речей, когда же уловила, слезы будто корова слизала языком. Я уставилась на полковника и спросила:

— А что мне предстоит?

Он, похоже, даже обрадовался и воскликнул:

— Да-да, давайте вернемся к работе. Скажите, пожалуйста, где вы взяли гранатомет?

Я задумалась: а и в самом деле, где я его взяла? Ведь под столом лежала без гранатомета, хоть и в салате. Однако, когда полковник явился, я этот чертов гранатомет уже держала в руках, точнее, опиралась на него. Вот до чего доводит пьянство.

Ну? И как я буду теперь выкручиваться?

А почему, собственно, я должна выкручиваться? В нашей стране презумпция невиновности, следовательно тот факт, что я в президента не стреляла, будет признан юридически достоверным до тех пор, пока не будет доказано обратное.

— Чем вы докажете, что из гранатомета стреляла именно я? Боюсь, найденный в моих руках гранатомет, не является доказательством.

— Если верить биографии, вы прекрасно умеете стрелять, — торжествуя, сообщил полковник.

— Но не из гранатомета. Меня учили стрелять из пистолета. Да, из пистолета я прекрасно умею стрелять, но если это доказательство, тогда арестуйте всех совершеннолетних мужчин нашей страны, а так же все взрослое население Израиля и всю (без исключений) Чечню. В Чечне стрелять умеют уже и младенцы. Почему бы не научиться, раз хорошо платят, а платят действительно неплохо.

— Кто?

— Наши враги, разумеется, кто же еще?

Едва я ляпнула такое, как у полковника на лоб полезли глаза.

— Сколько вам заплатили? — рявкнул он.

Я запаниковала. Господи, ну кто меня тянул за язык? Почему бы не помолчать?

— Кто?! — еще громче прогремел полковник и для убедительности хватил кулаком по столу.

Я даже подпрыгнула, старательно демонстрируя пугливость и кротость, мол какой уж там гранатомет — собственной тени шугаюсь. Однако полковник не склонен был поддаваться моей пассивной обработке. Он уже имел свое четкое мнение, с которым расставаться не привык.

— Кто вам заплатил? — устрашающе гремел он.

Я бросила разыгрывать из себя пугливую серну и завопила похлеще самого полковника:

— Как вы могли подумать про меня такое?! Я неподкупна! Сама кого хотите подкуплю!

— Ага! — обрадовался он. — Значит вы из идейных соображений!

— Конечно из идейных, — начала было я, потому что с детства любила блеснуть идейностью, но тут вдруг осознала, что на сей раз идейность может сильно навредить и сразу же поменяла пластинку: — Вы с ума сошли! Нет у меня соображений!

— Как нет? — опешил полковник.

— А вот так! Нет соображений вообще, и идейных в частности. Без всяких соображений живу, так, тяну лямку по привычке. И не пойму, что вас столь сильно удивляет. Так живет любой. Можно подумать вы не так живете. И мой вам совет: даром время не тратьте, а лучше бегите искать мужика.

Полковник удивился:

— Какого мужика? Второй раз вы говорите про какого-то мужика.

— Вот именно, — обиделась я, — второй раз говорю, а вы и внимания не обращаете. Мужик в фуфайке. Это же он целился в президента из Любкиного окна, когда я под столом в салате лежала.

И тут меня осенило: бог ты мой! Это же я президента спасла! Я!!! Если бы не я, уж мужик не промахнулся бы. Уж не для этого он гранатомет в Любкин дом приволок, чтобы промахиваться налево и направо.

Я тут же поделилась своими соображениями с полковником, выдвинув предположение, что теперь, возможно, президент захочет меня каким-нибудь орденом наградить.

— Так что вы со мной поосторожней, — посоветовала я.

Но он не внял совету.

— Вы мне зубы не заговаривайте, постороннему в дом не проскочить, — заявил он. — Если мужик в фуфайке был, то куда же он делся?

— Этого сказать не могу, — призналась я. — Может скрылся в соседней квартире. Может он там живет.

— В соседней квартире живет парализованный, — просветил меня полковник.

— Он что, не может ходить?

— Может, но только под себя. Он очень парализованный, а тут из гранатомета стрелять! Намертво человек прикован к постели.

Об этом я знала и сама, даже видела пару раз несчастного, даже ему посочувствовала, а потому вынуждена была предположить:

— Значит мужик в фуфайке из другой соседней квартиры.

— В другой соседней квартире живет женщина.

— Ну и что? Что мешает женщине укрыть в своей квартире мужика в фуфайке?

— То и мешает, что она на нюх не переносит никаких мужчин. Она старая дева.

Вот этого не знала.

— Надо же! — обрадовалась я. — Теперь у Любки будет своя Старая Дева. Вот когда моя Люба насладится по-настоящему “милым” общением. Так ей и надо. Будет знать, как мою Старую Деву защищать.

Я бы с удовольствием и дальше развивала эту тему, но, наткнувшись на грозный взгляд полковника, вынуждена была вернуться к мужику в фуфайке.

— А вы уверены, что старая дева не приютила того мужика? — спросила я. — Боюсь, вы неправильное представление имеете об этих самых старых девах. Они в девах остались вовсе не потому, что пожизненно испытывают отвращение к мужчинам, а вовсе наоборот: это мужчины пожизненно испытывают отвращение к тем, из которых и получаются эти самые старые девы. Если брать мою Старую Деву (я о своей соседке)…

Боже, сколько я здесь имела сказать! И сказала бы, но не дал полковник — как много он потерял.

— Старую деву оставьте в покое, — сказал он. — Мы тщательно осмотрели у нее каждый сантиметр. Мужиками там и не пахнет.

— Тогда остается последняя квартира, — заключила я. — Насколько помню, на лестничной площадке было четыре двери.

— Да, — согласился полковник, — но в четвертой квартире живет ваш покорный слуга.

— Вы?!

— Совершенно да.

Это был удар, но я не сдалась и героически предположила:

— Значит мужик в фуфайке убежал на другой этаж.

— Мы обыскали весь дом и не нашли посторонних. Из дома никто не мог убежать. Здесь я дам любые гарантии.

Услышанное озадачило меня, уже было собралась задуматься, да полковник не позволил: опять как завопит:

— Признавайтесь, где взяли гранатомет?!

Я подпрыгнула уже нешутейно — так и заикой случиться немудрено. Сильно испугалась, рассердилась, даже озлобилась и закричала.

— Тьфу на вас! — завопила я. — Разве можно так внезапно реветь? Так недолго стать и припадочной. И сколько можно признаваться? Призналась уже: гранатомет мне подложил тот мужик. Он целился, я увидела и прыгнула на него. Своей жизнью, между прочим, рисковала. Только поэтому мужик и промахнулся.

Полковник смотрел на меня без всякой веры, но все же успокоился и спросил:

— И что было дальше?

— Бабахнуло. Дальше не помню ничего. Скорей всего он дал мне по голове, если я раньше чувств не лишилась. Обычно так и случается, сначала лишаюсь чувств, а потом уже получаю по голове. Да, думаю было именно так. В общем, дал по голове, сунул гранатомет в мои руки и сбежал, подлец.

Полковник снова начал выходить из берегов.

— Куда?! Куда сбежал?! И вверху и внизу охрана, — завопил он.

Я пожала плечами:

— Ну уж не знаю. Не могу же я за вас работу выполнять. Это уж вы сами догадывайтесь, куда он, злодей, сбежал.

— Вот мы и догадались, — обрадовал меня полковник. — Из гранатомета стреляли вы.

— Я?!

— Больше некому.

Глава 4

Ха! На президента покушалась я!

Я!!!

И почему я?

Только потому, что больше некому?! Мало ли ЧТО больше некому сделать в нашей стране, так и то, выходит, все сделала я! Только Я! Одна Я!!!

Чепуха! Чушь! Андроны едут!

Но с другой стороны полковник с такой уверенностью глупость свою сообщил, что мне сделалось дурно. Даже принялась память свою ворошить: кто знает, может по пьяни и в самом деле черт попутал?

Да нет же. На новоселье я трезвая пришла, и никакого гранатомета со мной не было. Значит не приснился мне тот мужик в фуфайке. Теперь я даже вспомнила, что он в черной вязанной шапочке был.

— Понимаю, — воскликнула я, — легче всего обвинить беззащитную женщину! Гораздо легче, чем найти сбежавшего преступника. Только вынуждена вас сразу огорчить: хоть убейте меня, на своем стоять буду: стреляла не я, а мужик. Зараза взял и растворился. Очень быстро, а я за него страдай.

Полковник почему-то снова вскипел.

— Да где же он? Где этот ваш быстрорастворимый мужик? В чем он растворился? В нашем доме каждый мужчина на учете. Я лично с каждым знаком и могу поручиться: никто из жильцов не стрелял. Проверены все квартиры: посторонних в доме не было. Кроме вас, — добавил он и устало попросил:

— Софья Адамовна, давайте лучше по-доброму признавайтесь. Обещаю, добровольное признание вам зачтут.

Я растерялась. Зачтут? Что они мне тут зачтут? И в чем я должна признаваться?

Короче, ураганно нарастал гнев, а в злобе я страшна: сама, порой, пугаюсь. Пришлось брать себя в руки. Было сложно, но я взяла.

— Послушайте, — начала я терпеливо уговаривать полковника, — вы ведете себя неразумно. Даже странно, что так вцепились в меня. Задумайтесь, это же по-ку-ше-ние! Целое покушение, да еще на кого! На целого президента! Я же совершенно негодный для такого ответственного дела человек. Да ни для какого дела я человек негодный. Неужели вы не могли найти кого-нибудь более подходящего на эту роль?

— Кого?! — заорал полковник.

К тому времени он, в отличие от меня, уже очень плохо себя в руках держал, да просто был не в себе — будто не мне, а ему пожизненное светило.

— Кого я могу найти?! — гремел он. — Русским языком вам говорю: в доме охрана, мимо которой не проскочит и мышь. Вы же не зря завалились под стол: пальнули из гранатомета, а через три минуты мои ребята уже дверь квартиры выламывали. Уже одно то, что вы лежали под столом, говорит не в вашу пользу.

“Еще бы, — подумала я, — лежание под столом не в пользу любому человеку, тем более женщине.”

Я так подумала, но промолчала, полковник же, пользуясь этим, вдохновенно продолжил:

— К покушению вы готовились два месяца.

Тут уж не выдержала я и закричала:

— Два месяца, как дура, помогала Любке обустраиваться: шила шторы и прочее. Бог свидетель — меня губит доброта. Любка, видите ли, любит детей, а я теперь расплачивайся за ее плодовитость.

— При чем здесь дети? — опешил полковник.

— Да при том, что Марусе или Тамарке я никогда не стала бы шторы шить; сами обойдутся, а Любка многодетная, ее все жалеют, и я туда же, а теперь вот она, расплата. Я ей шторы, а она мне гранатомет! Кстати, если вы подозреваете меня, так может скажете, как смогла я в набитый охраной дом пронести гранатомет? Это же нонсенс!

— По частям. Для этого вы и шили шторы, а сами по частям проносили гранатомет.

Вспомнив, как в дом заносился шкаф, в который никто и носа не сунул, я рассмеялась:

— Стала бы я проносить гранатомет по частям, когда бог подарил мне такой невообразимый ум.

— Про ум ваш вы очень невовремя, — попытался перебить меня полковник, но я уже была в ударе.

— Еще как вовремя! — с пафосом воскликнула я. — С помощью этого ума уж нашла бы как и что пронести, тем более (полезно вам знать) в квартире Любки вряд ли можно гранатомет собрать. Вы не знаете мою Любку. Фиг бы она дала собирать гранатомет. Не смешите. Любого, кто попадает в ее орбиту, Любка сразу же пристраивает к делу, а тут вдруг я сижу себе и бездельничаю: собираю гранатомет, который детям Любки никак не может быть полезен.

Я подумала и добавила:

— Пока они маленькие. Потом-то, скорей всего, когда они осознают в каком живут мире, гранатомет им очень даже пригодиться, но речь-то идет о настоящем времени.

— Послушайте, — снова попытался перебить меня полковник.

Это просто возмутительно — кого они в спецслужбы берут? Никакого воспитания.

— Нет уж, это вы теперь послушайте, раз рискнули обвинения мне странные выдвигать. Гранатомет, видите ли, я по частям занесла. И если уж заговорили вы о гранатомете, то прямо скажу: в Любкиной квартире его даже спрятать негде.

— Послушайте…

— Да что там слушать! Эти Любкины отпрыски, эти, простите за выражение, дети, они же хуже варваров: с утра до вечера обыскивают гостей, ищут “Сникерсы”. Нет, спрятать в Любкиной квартире гранатомет, это нереально, — заключила я и добровольно замолчала.

Полковник обрадовался и открыл было рот, но тут же был мною перебит — новая мысль пришла в мою голову.

— Если, конечно, не предположить, что из гранатомета стреляла сама Любка, за что лично я ее никак не осудила бы. Дюжина детей! От такой жизни сподвигнешься еще и не на то, но Любки в комнате не было, зато я ясно видела кто стрелял — мужик в фуфайке. Кстати, что б вы знали, на нем еще черная шапочка с прорезями для глаз была. Может то меня и спасло, что я лица злодея не видела.

На мой взгляд, вполне рассудительная получилась речь, но полковника она просто взбесила. Бедняга пошел красными пятнами, выскочил из-за стола и… сделав пару кругов по кабинету, так и не тронув меня, уселся на место.

— Прекратите строить из себя дурочку! — удивительно тоненьким голоском взвизгнул он и снова хватил по столу кулаком.

Ну как тут и мне не возмутиться?

— А я и не строю, я вполне искренна.

— Молча-ать! — рявкнул полковник, на что у меня (ясное дело) появилась не одна тысяча слов, но, увы, дверь кабинета распахнулась, и на пороге показался мужчина в штатском.

Все в нем было мило: дорогой костюм соперничал с приятной наружностью и манерами, что со всех сторон чрезвычайно радовало глаз, но, к сожалению, радость свою не смогла обнаружить — вынуждена была потупиться, демонстрируя кротость.

— Что здесь за крик? — с достоинством поинтересовался мужчина.

Я подумала: “Ах, какой важный, какой спокойный, какой волнующий у него голос.”

Подумала и опустила голову еще ниже, для пущей убедительности капнув слезами пару раз, мол вот, посмотрите как тут на меня, знаменитость, кричат.

Мужчина в штатском (от его глаз не скрылась моя слеза) строго уставился на полковника.

— Совершенно невозможно вести допрос, — искренне пожаловался тот. — Эта дама хуже сатаны. Измотала меня так, как и стаду диких кабанов не под силу.

— Как вы можете? — рассердился мой защитник. — Софья Адамовна очень милая женщина. Она и мухи не обидит.

— Но задолбёт эту муху так, что та сама на нее накинется, — бесстрашно возразил полковник.

Думаю, я действительно его достала, раз он бросается на свое начальство почище той мухи.

“Кстати о мухах,” — подумала я и обратилась к мужчине в штатском.

— Представляете, меня обвиняют в том, что я стреляла из “Мухи”, — робко поведала я.

Мужчина в штатском огорчился и ласково попросил:

— Софья Адамовна, потерпите еще немного и постарайтесь максимально нам помочь. Я же со своей стороны постараюсь в ближайшие дни избавить вас от неприятного собеседника.

Он выразительно посмотрел на полковника и покинул кабинет.

Я остолбенела: “В ближайшие дни? Не хочет ли он сказать, что дней этих будет много? Невероятно!”

Полковник, вот молодчина, пока я страдала, окончательно взял себя в руки и со всею вежливостью ко мне обратился:

— Софья Адамовна, продолжим беседу.

— Продолжим, — сомнамбулически откликнулась я, не выходя из транса.

— Софья Адамовна, очень прошу, сосредоточьтесь. Постарайтесь не касаться ничего, кроме гранатомета и покушения на президента.

Грустить долго не могу, так уж устроена.

“Черт с ними, — подумала я, — буду жить здесь. Они же живут, и им это нравится. И я привыкну. Да и не так здесь плохо, раз имеются такие приятные мужчины, как тот в штатском. Ах, какой у него голос…”

— Софья Адамовна, — тем временем не отставал от меня полковник, — со всем уважением вас прошу, давайте продолжим разговор, но только о самом главном будем поминать.

Я кивнула, давая понять, что приветствую хороший тон, и сказала:

— Понимаю, вы хотите сократить нашу беседу, но темы заданы уж слишком плодородные — об одном гранатомете могу часами рассказывать, не говоря уже о президенте. Вот некоторые, к примеру, считают, что президент наш недостаточно хорош. Как правило это те, которые на себя давно в зеркало глядели, я же в зеркало каждый день смотрюсь и…

Громкий хлопок по столу оборвал мою речь. Вместе с хлопком раздался и выразительный…

Впрочем, не стоит об этом. Клялась же себе не употреблять плохих слов. Впрочем, я и не употребляю, чего нельзя сказать о полковнике — как он меня обозвал!

Боже, как он меня обозвал! И всех! И весь мир! И начальство! Правда, не совсем поняла чье: его или мое? Но обозвал крепко.

Скромная сидела и только дивилась: “И это человек в погонах! А я, между прочим, люблю военных…”

Конечно же расстроилась, слезы навернулись на глаза, застучало в висках. Спрашивается, зачем мне все это нужно? Лежала бы себе под столом…

Полковник снова взял себя в руки, устыдился даже своего поведения.

— Софья Адамовна, простите, — смущенно хмурясь, буркнул он. — Сам не знаю, как так получается.

В этом месте его голос снова начал набирать силу и высоту, зазвучали сварливые нотки.

— И до этого мне приходилось подозреваемых допрашивать, но чтобы вот так вот — впервые, — пробубнил он уже совсем бранчливо. — Топчемся на одном месте как ч-черт знает кто! А все вы! Куда вас все время уводит?

Мне стало его жалко.

— Согласна, — ответила я. — Хоть допрашиваюсь и не впервые, но опыта никакого. А раз надлежащего опыта нет, так и спросу никакого, потому и съезжаю все время на частности. Но с другой стороны, нам и говорить-то не о чем. Я пришла на новоселье, гуляли всей компанией, очнулась на полу. Кстати, почему вы меня одну подозреваете?

— Потому что гранатомет в руках держали вы одна, а муж вашей подруги выпил столько, что только восьмым чудом света можно назвать тот факт, что он до сих пор жив.

В этом месте я страшно пожалела, что не выпила столько же.

— А не мог тот мужик в фуфайке проскочить на крышу и по ней уйти через другой дом? — спросила я, вспоминая, что сама так неоднократно делала, слава богу, по другому поводу.

Полковник меня огорчил:

— Нет, не мог. Этажом выше располагалась охрана, этажом ниже тоже. Ваш мужик никуда уйти не мог.

— Значит он и по сей момент в доме! — радостно заключила я. — Ищите среди жильцов. Только не говорите, что вы их хорошо знаете.

— Послушайте…

— Людям свойственно заблуждаться. К тому же покушались на самого президента, следовательно сумма предложена была внушительная. За такую сумму и сама бы…

Глянула на полковника и испуганно поспешила заверить:

— Но мне никто не предлагал. К тому же, с тех пор как Люба получила наследство, мне было не до президента — шторы шила.

— Послушайте…

— Шторки, скатерочки, занавесочки! Кошмар! Тем более, что я шить не умею. Я так перетрудилась, потому и напилась. Только представьте, пока я шила, мой муж… Впрочем, не будем о неприличном. Ах, он негодяй! А потом и вовсе меня бросил. И теперь вы хотите усилить мое горе? Нет уж, ищите в самом доме. Мужик в фуфайке там.

Бедный полковник снова хватил по столу кулаком и завопил:

— Да послушайте, черт вас побери!

Я испуганно зажала уши и закричала:

— Я контужена, но вас слушаю! Слушаю!

— Вот и слушайте, — тяжело дыша, сказал он. — Слушайте. Стреляли из квартиры вашей подруги.

— Я знаю.

— Из окна комнаты, в которой вас нашли.

— Да знаю я, знаю, видела своими глазами. Зачем вы мне это рассказываете?

Полковник схватился за голову:

— Да за тем, чтобы до вас наконец дошло: отпираться глупо и бесполезно. Мои ребята ворвались в квартиру через четыре минуты — минута ушла на то, чтобы выбить дверь. Этажом выше и этажом ниже была охрана. Ваш мужик что, невидимка?

Я растерялась:

— Он в фуфайке был.

— Тем более, — грустно усмехнулся полковник. — Еще вам скажу: уже готовы результаты экспертизы. Ни у кого из жильцов на поверхности кожи оружейных выхлопов не найдено. Все чисты, как стеклышко.

— Понятно, — промямлила я, — меня-то засыпало с головы до ног сразу же, как тот, в фуфайке, жахнул из “Мухи”. Всю комнату можно на экспертизу тащить, думаю хорошо припорошило.

— Рад, что хоть это вы понимаете. Софья Адамовна, давайте подытожим: посторонняя в доме вы одна, нашли вас в той комнате, из которой было совершено покушение, в руках у вас был гранатомет, на этаже мужчины в фуфайке не обнаружено. Что из этого следует?

— Что вы плохо искали.

Он грустно покачал головой:

— Нет. Из этого следует, что хватит глупенькой прикидываться. На президента покушались вы — больше некому. Сейчас вас отведут в камеру, где вы хорошенько и подумаете, а после этого мы с вами поговорим. И помните, чем раньше мы приступим к серьезному разговору, тем лучше будет для вас.

Глава 5

ПИРУШКА

Деревянный минка, двухэтажный, крытый соломой, спрятал друзей от нескромных взоров. Хозяин — гнусный продавец девочек — встретил молодых господ, непрерывно кланяясь.

— Минеральные воды для ванн… — брезгливо отводя взгляд, бросил Абэ Кусоноки.

— Да, господин, привезли, — торопливо прошелестел хозяин, не смея распрямиться. — Все готово. Уже подогрели. Раскалили камни. Бочонок саке доставлен. И сосновые кадушки для питья… Лучшие девочки одеты в лучшие кимоно. Молодая красавица-гейся Итумэ приняла предложение несравненного господина Сумитомо. Она здесь…

Торговец удовольствиями гнусно осклабился.

— Прикажи наполнять ванны и вели женщинам наливать саке, — распорядился Абэ.

— Да, господин, — непрерывно кланяясь и пятясь, прошептал хозяин.

Закипела пирушка.

Приятная истома.

Спокойная беседа.

Молодые самураи, младшие сыновья прославленных родов согревались минеральными ваннами, освежались саке, охлажденным в ручье.

Бочонок лучшего вина, из провинции Хиого, припасли и открыли, соблюдая традиции.

Пили, как подобает истинным буси, квадратными кадушками, по началу лишь ощущая чудный смолистый вкус сосновой живицы, привнесенный посудой.

Увлекательное занятие! Веселое!

Девочка-дзёро не успевала наполнять кадушки. Даже не склонный к излишествам Сумитомо, под конец выкрикнул:

— Кампай!

Пей до дна!

Хейдзо Кадзивара, мечтательный и лиричный, воскликнул:

— Не хватает природы! Как украсила бы все природа! Чудно впитать в себя из воды горячих ключей живительную силу гор, полюбоваться величественными их силуэтами! Воплотить мечту: согретым водой ключей, созерцать в своем саке, упавший туда с божественной сакуры лепесток.

— О-о! — воскликнул реалистичный Кусоноки, — ушло время сакуры. Завтра праздник мальвы. Не забыл? Отсюда неудобства. К женщинам, вот, пришли в полном боевом снаряжении.

— Великая честь охранять божественного Микадо! Запомнится на всю жизнь! — воскликнул Хейдзо.

Энъя кивнул:

— Как забыть? Высокая честь. Великий день.

“Саке, горячая ванна — живительные процедуры. И впереди ночь любви. Целая ночь неторопливой беседы.

О, несравненная Итумэ!

Взгляды, прикосновения… А утром… Утром Аой Мацури предстанет божественно прекрасным. К тому же сам Микадо… И наследник… В свите, конечно, почетнее, но… Ерунда!” — думал Сумитомо, ощущая в душе необычайно радостный подъем, почти не чувствуя ослабевшего тела.

Лишь колола обида. Идти со стражей, так далеко от императорских колесниц, — не для Фудзивара, потомка славного рода. Но…

Тяжелое смертельное опьянение навалилось внезапно. Все опрокинулось, ухнуло куда-то, вращаясь во мгле вселенского хаоса. Время остановилось.

* * *

Сумитомо вынырнул на миг из сумрака, затмившего сознание. Повел бессмысленным взглядом.

Нет мыслей.

Нет воли.

Все нереально.

“Мускулистая спина… Воин… Ловко прилаживает на себя сложные ёрои… Что-то знакомое… Знакомая экипировка… Мечи в красном сафьяне… Пластины… Узор брони… Все так знакомо… Почему?”

Вдруг вспомнился мастер Кендо, сенсей Хосокава, его урок: “Когда противник совершает нападение, а твои глаза ловят движение его меча и пытаются следовать за ним, ты теряешь самообладание и терпишь поражение, потому что сам приводишь к себе меч врага — это “остановка”. Когда же ты видишь меч, собирающийся поразить тебя, но не позволяешь своему уму “останавливаться” на этом, не контактируешь с противником, не строишь планы, а просто воспринимаешь движения противника, продолжаешь двигаться навстречу противнику и, используя его атаку, обращаешь ее против него самого — это победа. Тогда его меч, несший смерть тебе, станет твоим мечом и обрушится на самого противника. Никогда не думай о себе, думай о деле.”

“Я не должен думать о себе, — ясно решил Сумитомо, вспомнив этот урок, — я должен думать только о деле, и тогда в этом деле буду и я.” И мысли угасли.

Погас и взгляд. Смог еще заметить Сумитомо чьи-то доспехи, брошенные у бамбуковой ширмы, полураздетую дзёро, уснувшую на полу, метнувшийся к выходу силуэт воина в знакомых доспехах.

“Где же Итумэ? — мелькнуло последним уже где-то далеко, как бы не в нем самом. — Желанная Итумэ…”

Голые колени скользнули по доскам. Сумитомо обмяк, откинув голову на дубовый обод. Сковал, отключил его хмельной сон. Остыла минеральная вода, тихо волнуясь у груди в такт слабому дыханию. Поглотила Сумитомо вязкое, тягостное небытие. В трех ваннах, рядом, беспамятно замерли друзья, но ИХ доспехи, одежда, оружие аккуратно сложенные, лежали неподалеку. За тонкой стеной, на циновке, прислонившись спиной к стене сидела молодая гейся. Итумэ. Женщина. Слабое существо.

Хмельной мрак сковал ее глубже, чем могучих воинов. И так необычно было это, что прислуга, хозяин минка и девочки-дзёро разбежались, оставив молодых аристократов беспомощными лежать в воде.

Смертельная бледность выбелила лица спящих. Расслабленно обмякли члены. И лишь прекрасная Итумэ, сохраняла достойный вид. Оперлась гейся спиной о стену, аккуратно сложив руки, разметав широкие рукава. Будто задремала Итумэ. Ни пятнышка на пурпурном кимоно, свеж майский его узор цвета увядших листьев .

Задремала Итумэ.

Навеки…

* * *

Снова мне приснился странный сон. Очень неожиданный сон и, что интересно, ничто в моей жизни для этого сна почвы не давало. Перед этим я сидела в камере и размышляла. То, в чем меня обвиняли, казалось чепухой, ерундой, на которую не стоит обращать внимания.

“Но если это чепуха, почему я до сих пор в камере сижу? — подумала я. — Более того, полковник ясно дал понять, что ждет от меня признаний. Без признаний не выпустят меня на волю…

Черт! После тех признаний, которые ждет полковник, не видать мне воли, как без зеркала ушей. Добро бы я не знала, кто жахнул из гранатомета — может было бы легче. Но я же ясно видела, что в президента целилась не я, а тот в фуфайке. Видеть-то видела, но как это доказать?”

Доказательств действительно не было, кроме гранатомета. Но с другой стороны как раз этот гранатомет и был главной уликой против меня: я же его сжимала в руках, а не мужик в фуфайке. Вот если бы они нашли мужика…

Чем больше я размышляла, тем становилось ясней, что никакого мужика они не найдут. Раз сразу не нашли, то и надеяться не на что, тем более, что их слишком уже устраиваю я. Да и чем тут не устроить: из пистолета стрелять умею, в комнате, из которой жахнули, была, гранатомет в руках сжимала…

Правда в комнате был и Валерий. Удивительно куда Люба подевалась. Очень ей повезло. Кстати, почему Любу мою в соучастии не подозревают?

Впрочем, глупый вопрос. Люба, как мать-героиня, совсем не подходит на роль террористки, да и ее муж как отец-герой на эту роль не подходит. Соседи тоже не подходят, если верить полковнику, он же не врет, нет смысла. Он и сам был бы рад кого-нибудь посолидней подозревать, но некого. Короче, остаюсь одна я.

После мысли такой мне сделалось нехорошо.

Что же со мной будет?

Вот упрусь и, если не начнут пытать или бить, буду стоять на своем: не покушалась! Фиг дождутся от меня признаний!

И чего добьюсь? Осудят без моих признаний.

От этой мысли мне стало очень плохо. В таком состоянии я и заснула. Заснула с мыслью решительно свою вину отрицать, а тут этот сон. Как после него не задуматься?

И я задумалась.

“Если буду отрицать, ничего не выиграю. Полковник уже смотрит на меня как на врага народа, а дальше еще сильней ожесточится…

Смотрит как на врага? А кто я ему?

Враг!

И он мне враг в создавшейся ситуации: уж никак не желает мне добра.

А раз он враг, то почему бы мне не воспользоваться его оружием против него же самого? “Если, используя атаку противника, обращаешь ее против него самого — это победа. Тогда меч врага, несший смерть тебе, станет твоим мечом и обрушится на самого противника.” Очень верно сказано. Так и поступлю. А почему бы и нет?”

Мысль сначала показалась абсурдной. Это же авантюра! Авантюра чистой воды! Я конечно сочинять мастерица, но всему есть предел…

Господи, о каком пределе идет речь, когда никто не собирается меня на волю выпускать! Так и загнусь в четырех стенах от скуки, а тут хоть какое-то разнообразие.

Кстати, чем черт не шутит, может и выгорит. Во всяком случае должен же кто-то найти этого мужика.

Правильно: “Когда противник совершает нападение, а твои глаза ловят движение его меча и пытаются следовать за ним, ты теряешь самообладание и терпишь поражение, потому что сам приводишь к себе меч врага — это “остановка”. Когда же ты видишь меч, собирающийся поразить тебя, но не позволяешь своему уму “останавливаться” на этом, а просто воспринимаешь движения противника, продолжаешь двигаться навстречу противнику и, используя его атаку, обращаешь ее против него самого — это победа.”

С этой мыслью я забарабанила в дверь, громогласно сообщив: “Хочу сделать признание!”

Глава 6

Полковник встретил меня как родную, обрадовался, устремился навстречу, придвинул кресло.

— Присаживайтесь, Софья Адамовна, и давайте говорить начистоту. Рад, что вы одумались.

— Конечно одумалась, — ответила я. — Как тут не одуматься. На вашей баланде я, чего доброго, раздобрею.

— Ну что вы, — удивился полковник. — Здесь наоборот все худеют.

— Это они от переживаний, а пища, хоть и отвратительная, но для меня излишне калорийная. Я же долго переживать не умею, а пухну уже и на чистой воде, все от того, что мало в нашей жизни здорового движения. В нашей городской жизни вообще мало здорового.

Полковник насторожился, видимо испытывая сомнения не ограничусь ли я только этим признанием. Было заметно, что он не склонен ждать от меня хорошего, однако я тут же его обрадовала: сразу к делу перешла.

— Делаю официальное признание, — заявила я.

Полковник вооружился авторучкой и суетливо потянулся к стопке бумаг.

— Из гранатомета на президента покушалась я, как мне самой это ни противно!

Полковник, вместо того, чтобы писать, так и застыл с авторучкой. Рот он тоже не забыл открыть — в общем, были все атрибуты изумления. Вот и пойми после этого человека. Странные мы, люди, создания. Странные и непоследовательные. Не такого ли признания добивался он от меня, так почему же медлит? Почему не записывает?

— Софья Адамовна! — воскликнул полковник. — Что же толкнуло вас на это ужасное преступление?

Я сделала страшные глаза и изрекла:

— Не “что”, а “кто”!

— Кто? — прошептал он, мобилизуясь на большие деяния, конечно же в связи с предстоящими моими признаниями.

— БАГ, — коротко ответила я, немало озадачив полковника.

— БАГ? — переспросил он.

— БАГ, — подтвердила я. — Аббревиатура тайного общества, которое вынудило меня пойти на это ужасное преступление.

Полковник растерялся, потому что никогда не слышал про это общество. Еще бы! Никто не слышал! Даже я!

— Что означает аббревиатура? — деловито поинтересовался он.

Я пожала плечами:

— Никто не объяснял. Спасибо, хоть это знаю.

— Кто же члены тайного общества?

— Все, кого особенно устраивал бардак, воцарившийся в нашей стране. Прошел слух, что президент решительно собрался с бардаком кончать. Правда, решительно он только собирается, а кончает вяло, не кончил и до сих пор: конца и края бардаку не видно, но члены БАГа очень боятся увидеть конец. В общем, не хотят рисковать, вот подальше от греха и затеяли убрать президента. Жребий пал на меня, — с немалой важностью сообщила я.

Полковник изумился:

— Софья Адамовна, а вам-то этот бардак зачем?

Вопрос, должна сказать, завел меня в тупик: зачем же и в самом-то деле этот бардак мне? И почему я так им дорожу? Я, и грамма добра народного не приватизировавшая, не имеющая даже скромного кусочка всем надоевшей “трубы” — ни нефти ни газа, ни одной акции, ни заводика, ни депутатского мандатика. Ничего от бардака не имею и вряд ли поимею, сохранись тот бардак. Я не бедная, лгать не стану, но состояние мое не мной нажито, а следовательно никак не относится к бардаку. До обидного не относится.

Пока я раздумывала, полковник подкинул мне новый вопрос:

— К тому же вы говорили, что любите президента. Или вы лгали?

— Никогда не лгу, — успокоила я его и из скромности добавила: — Без крайней нужды. Действительно к президенту испытываю самые теплые чувства. С этими чувствами за гранатомет и взялась. Уж пускай, думаю, мигом погибнет хороший человек от моей доброй руки, чем так мучаться ему, нашей страной управляя. В создавшихся условиях нет хуже пыток!

Полковник рассердился и закричал:

— Опять вы за свое? Прекратите ерничать!

— Если не ерничать, то завербовали меня. Приловили на грешках юности. Сами понимаете, возраст “молочный”, гормоны играют, амбиций тьма, с виду роза розой — чистый бутон, а мозгов ноль. В общем, кто этим не грешил, потом сильно пожалеет. Я же грешила, но жалею все равно, так чрезвычайно мне в жизни не везет. Теперь я личность популярная, что будет, если народу станут известны мои грешки? Это же конец моей карьеры!

— Что за грешки? — оживился полковник.

Я посмотрела на него как на сумасшедшего и возмутилась:

— Чтобы утаить эти грешки, я пошла не просто на убийство, а можно сказать на убийство любимого человека, а вы хотите чтобы прямо сейчас вам в частной беседе между прочим и выложила все, что столько лет таила? Ага! Держите карман шире! Ха, узнать хочет мои грешки! Да за президента мне меньше дадут. Пока мы судиться-рядиться будем, может наши уже и к власти придут и меня из застенок выпустят. Кто знает, может стану еще и народным героем.

Полковник схватился за голову, я же, пользуясь его замешательством, выхватила авторучку и быстренько настрочила чистосердечное признание, много-много чистосердечных признаний, не забыв подробно расписать устав БАГа, попутно ругая его членов, втянувших меня в полное дерьмо, а так же их жен и детей, если таковые имеются. Короче, что-что, а писать я умею, грех жаловаться, хоть в этом мне повезло.

Полковник прочитал, горестно посмотрел на меня и спросил:

— Софья Адамовна, зачем это вам?

Я насторожилась:

— Что, не верите?

Он покачал головой:

— Не верю.

— Вы странный, — рассердилась я и с надеждой спросила: — Так может и не я покушалась на президента?

Полковник скроил кислую мину и страшно меня разочаровал.

— Покушались как раз вы, а вот сочинения ваши не выдерживают никакой критики, — со вздохом заключил он.

Я пожала плечами:

— Не знаю, читает меня народ и не жалуется.

Глава 7

В общем, после чистосердечного признания передали меня совсем другому полковнику. Тот был строг, и все, чтобы я ни говорила, воспринимал с отрешенной серьезностью. Впрочем, я уже много и не говорила, памятуя, что словоохотливому человеку всегда легче завраться, чем молчуну.

Играла роль молчуна, точнее молчуньи — передать не могу, как тяжела эта роль. Ведь на каждое слово полковника была готова у меня речь, удержаться от которой стоило немалых страданий. Вот где начались настоящие пытки — пусть теперь скажут, что ТАМ не пытают.

Пытки! Настоящие пытки!

Однако, выдержала и их. Тот полковник мои признания записал и передал меня очень хитрому человеку в скромном костюме. Мужчина в скромном костюме повел себя нескромно и напористо: тут же пожелал знать о моих грешках. Я в очень вежливой форме ему намекнула, что это невозможно. Он в такой же вежливой форме попробовал пригрозить. Мне стало смешно:

— Чем вы хотите меня напугать? Меня, покушавшуюся на самого президента!

Мужчина в скромном костюме хмыкнул и, похоже, согласился, что пугаться мне уже нечего.

— Софья Адамовна, — вкрадчиво спросил он, — а как пронесли вы тот гранатомет в квартиру подруги?

— В ее же шкафу, — не моргнув глазом, солгала я.

Он снова хмыкнул:

— И на что вы надеялись?

— В каком смысле?

— Ну как бы стали утром стрелять, если бы не напился народ?

Сложный вопрос, тем более, что отвечать на него пришлось без запинки — оказывается оговаривать себя еще сложнее, чем выгораживать. К моей гордости я и с этой задачей справилась.

— Заранее подготовилась, — ответила я. — Подсыпала гадости во все спиртное.

Мужчина в скромном костюме совсем другими глазами на меня взглянул и поинтересовался:

— Какой гадости?

Я развела руками:

— Этого сказать не могу. Какой дали порошок, тот и подсыпала.

По выражению его лица поняла я, что не вру: в спиртном действительно была найдена какая-то гадость.

“Так вот почему нашла себя утром в салате и под столом!” — тут же прозрела я, но скрыла прозрение.

Мужчина же захотел знать, как собиралась я после покушения выбираться из дома.

— Никак, — ответила я. — Зачем мне выбираться? Гостей много, пойди узнай кто стрелял. Гранатомет я должна была на лестничную площадку выбросить сразу же после того, ну, знаете после чего.

И я выразительно повела глазами.

Он снова хмыкнул и спросил:

— Что же не выбросили?

— Видимо не гожая я для такого серьезного дела, — вздыхая, поведала я. — Черт попутал, случайно из отравленного стакана глотнула…

— И что?

— Ну и… притравилась сама: очнулась в салате. Какой уж тут гранатомет, конечно же промахнулась.

Тут он усмехнулся и спросил:

— Не тяжеловат гранатомет-то для вас?

Мне стало обидно:

— Что-о? “Муха”? Он же легкий, да и я женщина крепкая. Кстати, мне обещали, что после всего, ну, знаете чего, с лестничной площадки унесут гранатомет и, наверное, спрячут.

Мужчина хитро посмотрел на меня:

— Кто обещал?

— Тот, кто давал инструкции.

— А кто вам давал инструкции?

— Вот этого сказать не могу: имени его не знаю. Кстати, вашего тоже.

— Владимиром Владимировичем можете звать меня, — нехотя сообщил мужчина.

Теперь уже хмыкнула я. Хмыкнула и сказала:

— Очень распространенное имя в нашей стране. Кстати, не подскажете, как зовут того обворожительного мужчину, который на первый допрос заходил и сказал, что я и мухи не обижу?

— Нет у нас здесь обворожительных мужчин, — отрезал Владимир Владимирович.

Я, дивясь такой откровенностью, начала было его убеждать, что дело совсем не так обстоит, что он, в таком случае, совсем не в курсе, Владимир Владимирович же меня не слушал, а трудолюбиво выкладывал на столе фотографии.

— Узнаете кого-нибудь? — спросил он.

Несколько человек я сразу узнала и ткнула в них пальцем:

— Этого и этого.

Владимир Владимирович как-то сразу вытянулся и строго спросил:

— При каких обстоятельствах с ними познакомились?

Здесь я могла позволить себе абсолютную искренность, а потому радостно сообщила:

— При самых неприятных: они колотили Валерку, мужа моей подруги, отца-героя, между прочим.

— Когда колотили?

— Да в тот же день, когда нашли меня с гранатометом. Точнее перед тем как нашли. Это же ребята из охраны.

— Правильно, — согласился он. — И до этого вы с ними не встречались?

— Боже упаси! — отшатнулась я. — Зачем мне это?

Он почему-то кивнул головой. Я на всякий случай тоже кивнула и уточнила:

— А того, который инструкции давал, на этих фотографиях нет.

— Ясно. Кого из членов тайной организации вы знаете? — спросил Владимир Владимирович, уже невообразимо скучая.

— Никого, — совсем не скучая, ответила я.

Приходилось контролировать буквально каждое свое слово. Если бы я так вела себя с мужем, он бы и по сей день не ушел от меня.

— А что там произошло у вас с мужем? — словно подслушав мои мысли, спросил Владимир Владимирович.

Внезапно я заинтересовалась потолком и, рискованно зевая, сообщила:

— Ничего. Надо же было избавляться от лишних членов семьи для их же пользы. Операция подразумевала и провал, зачем же портить жизнь близким?

Владимир Владимирович тоже несколько раз подряд зевнул, а потом небрежно бросил:

— Ясно. А кого вы знаете из членов тайной организации БАГ?

Я опешила:

— Вы же спрашивали только что.

— Но вы мне не ответили. Кто-то же вам инструкции выдавал.

— Выдавал, но это не значит, что я его знаю. Встречалась несколько раз. В той организации жесточайшая конспирация.

— Ясно, — продолжая изнывать от скуки, кивнул Владимир Владимирович. — Что вы должны были делать в случае успеха?

— Получить деньги, — солгала я, судорожно гадая сколько же мне могли посулить за президента.

К счастью такого вопроса не последовало, зато последовал другой.

— А что вы должны были делать в случае неудачи? — спросил Владимир Владимирович и умным, совсем нескучающим взглядом вдруг посмотрел на меня в упор.

Я сконцентрировалась и ответила:

— Выйти на связь.

Он тут же выстрелил вопросом:

— Когда?

— Через неделю после завершения операции в каждый четверг в одиннадцать утра меня должен ждать связной, — как прилежная ученица без запинки отрапортовала я.

— Как осуществляется связь? — строго спросил он, и вот тут-то я рассердилась, потому что (может это и удивительно) уже устала врать, да и фантазия мне изменила.

— Какая разница?! — закричала я. — Никто не сможет выйти на эту чертову связь вместо меня, а я никуда выходить не собираюсь, потому что хочу жить, пускай и в застенках. Хоть узницей, да жить. И не пытайте меня. Коль покушалась на президента, судите и баста. И хватит! Ловите преступников сами, здесь я вам не помощник! Все! Больше ничего не скажу!

— А больше ничего и не надо, — ответил Владимир Владимирович и хитро улыбнулся.

Я снова оказалась в камере и была очень огорчена. Складывалось впечатление, что мне не верят.

“И все же про мужа я неплохо ввернула, — приободрила себя я. — В любом случае не хочу, чтобы какой-то болван думал, будто меня можно бросить. Всю жизнь всех бросала сама… Эхе-хе… Как приятно иметь хорошую память.”

Глава 8

Несколько дней моей персоной не интересовались. Я сидела в одиночной камере, изводила себя дурными мыслями и окончательно приуныла.

“Неужели ничего не вышло? — гадала я. — Конечно не вышло. Было бы глупо надеяться, что мне поверят. Не идиоты же они.”

Однако я ошиблась, Владимир Владимирович все же пожелал меня видеть. Вдохновленная, я отправилась на допрос, настраиваясь на свободу.

Владимир Владимирович на этот раз был просто душка: мил и ласков. Начал сразу с реверансов.

— Софья Адамовна, все ли устраивает вас? Нет ли просьб или жалоб?

— Полноте, батенька, — в тон ему снисходительно ответила я, — уж не на курорте находимся. Конечно кое-что не устраивает, но потерпим, знали на что идем. Всегда мечтала прославить имя свое навеки, на книжки мои в этом смысле надежды нет, может хоть с этим делом загремлю.

— Загремите, обязательно загремите, — пообещал он, явно имея ввиду плохое.

Я уже собралась пригорюниться, но Владимир Владимирович не дал.

— Так значит не жалуетесь ни на что? — любезно повторил он свой вопрос, думаю лишь за тем, чтобы не дать мне высказаться.

— Нет, не жалуюсь, — подтвердила я. — Впрочем, если приспичило вам приятное мне сделать, так распорядитесь, чтобы порции поменьше приносили. Уж чего-чего, а баланды в тюряге вашей не жалеют — так недолго и разжиреть. Очень я, понимаете ли, за свою фигуру опасаюсь. Это единственное, что от меня осталось, а тут что ни порция, то экскаваторный ковш!

— Так не ешьте, зачем вы едите, раз лишнее? — удивился Владимир Владимирович.

— Сразу видно, что вы на диете никогда не сидели. Человек, доведенный до исступления диетами, перестает соображать, когда видит перед собой любую еду, будь это и тюремная баланда. Всякая женщина, если она здорова, без сомнений это подтвердит. Времена настали такие, что подтвердить это могут уже и девушки. Вот когда я была девушкой…

Жуть отразилась на лице Владимира Владимировича, и я, как натура великодушная, его пожалела:

— Впрочем, давайте перейдем к делу.

— Давайте! — обрадовался он. — У нас есть к вам деловое предложение.

Я завопила как резаная:

— Что?!!

Невозможно передать ни ужас, вложенный в этот вопрос, ни силу моего голоса — очень жаль, я очень постаралась.

Владимир Владимирович такой реакции не ожидал и весь вздыбился; в комнату с паникой на лице заглянул часовой. Владимир Владимирович дал ему знак, мол все в порядке, часовой нырнул за дверь, а Владимир Владимирович стоически продолжил беседу.

— Софья Адамовна, — воскликнул он, прямо на моих глазах пытаясь взять себя в руки, — что вас так напугало?

— А вас? — поинтересовалась я.

— Меня вы.

— А меня вы. Сидя в казематах ваших, сбилась уже со счету дней, но чувствую, что скоро будет четверг. Поэтому знаю, что сейчас предлагать будете, и потому заранее отказываюсь.

Он вздохнул с облегчением и попросил:

— Не могли бы вы отказываться как-нибудь поспокойней.

— Невластна над собой, когда речь заходит о жизни моей. Не то, чтобы я уж такая трусиха, нет, душой абсолютно ничего не боюсь — душа же бессмертна. Поэтому душе моей все равно, а вот тело очень умирать не хочет и всеми доступными способами сопротивляется. Слышали сами.

Признание мое озадачило Владимира Владимировича.

— Как же вы, в таком случае, решились гранатомет в руки взять? — скептически поинтересовался он.

— Если бы вам заплатили столько, сколько мне, и вы бы решились, — отрезала я.

Он повеселел:

— Ага, следовательно дело в деньгах, и мы можем договориться.

— Вряд ли. Зачем мне деньги в неволе? Теперь почему-то хочется жить.

Мое откровение ему понравилось. Он тут же довольно подробно объяснил, насколько от него зависит какой приговор мне вынесут. Я тут же довела до его сведения, что очень рассчитываю на великодушие президента.

— Президент меня помилует, — заверила я. — Не сомневаюсь, он даже испытывает некоторую благодарность за то, что я промахнулась. Для него просто счастье, что я за дело взялась. Другой бы уж точно не промахнулся, следовательно я каким-то образом президента даже спасла. Вот увидите, он в долгу не останется и тоже меня спасет. Лет десять отсижу и выйду. Не беда, говорят же: сорок пять, баба ягодка опять.

— Вам будет несколько больше, — невежливо напомнил Владимир Владимирович.

— Значит еще больше расцвету, вы же хотите мою жизнь опасности подвергнуть. Разницу видите? — я откинулась на спинку стула: — Нет, даже и не просите.

Владимир Владимирович удивился:

— Софья Адамовна, откуда вы знаете о чем я собираюсь вас просить?

— Не так много имею, чтобы теряться в догадка: кроме связного у меня ничего нет, но не рассчитывайте на мою ветреность, на эту связь я не пойду. Во всяком случае по доброй воле.

Я нарочно дала такой намек, чтобы был посмелее и не вздумал останавливаться на достигнутом.

Ох, уж эти мне мужчины: даже в таком государственном вопросе приходится стимулировать их к настойчивости, что же говорить о прочем?

Ах, как нам, женщинам, не хватает настоящей мужской настырности и силы воли, и как надоели настырность и сила воли свои! Порой просто тошнит нас от собственной силы!

Здесь я не могу не похвалить Владимира Владимировича: правильно понял мой намек и навалился где с уговорами, где с посулами, где с угрозами так, что прямо душа зарадовалась. Уж чего он только мне не обещал. Если верить ему, так сразу же, как на связного выведу, так и отпустят домой. Даже извинился, что не смогут мне орден выхлопотать за спасение президента, но и с этим брался подсобить. Потом. Со временем, когда страсти улягутся. На ордене меня заклинило: крепко задумалась я.

“Пора или не пора сдаваться? Не показалось бы им, что слишком быстро согласилась. Нет, стоит, пожалуй, еще поломаться, до более весомых аргументов. Ведь не весь еще спектр задействован. О сыне, к примеру, разговора не заводили.”

— Очень беспокоит меня мой сын, — напомнила я. — Он с бабой Раей сейчас в деревне. У ее сестрицы гостит. Члены тайной организации, в случае чего, могут через него мне вред принести. Должна заметить: они настроены решительно и наглы, совсем властей не боятся. Разбаловались при капитализме, ну да не мне и не вам про это рассказывать — знаете лучше моего.

Владимир Владимирович поспешил сообщить:

— О сыне не беспокойтесь, он в надежном месте. Кстати, есть вам большой смысл постараться и ради него.

“Вот в каком месте пора соглашаться,” — подумала я и воскликнула:

— Ах, я наметила ему большую карьеру! Неужели теперь сама же должна ее поломать?

— Все в ваших руках, — ответил Владимир Владимирович и многозначительно на меня посмотрел.

Я отвернулась и с минуту усердно сопела, изображая глубокие раздумья, потом я детально изучала обои и потолок, прикидывая когда в этой комнате последний раз делали ремонт, а потом сказала:

— Хорошо, вы меня убедили…

В глазах его загорелся огонь надежды.

— Что есть смысл поразмыслить над возможностью нашего сотрудничества, — продолжила я и попросила: — Дайте мне всего один день.

Владимир Владимирович изобразил удивление:

— Как? Разве вы мало думали?

— Послушайте, — возмутилась я, — не мелочитесь, прошу всего день, шляпку дольше выбираю, а тут о жизни моей идет речь. Вдруг выйду на связь, и сразу же меня того!

— Чего?

— Сами знаете чего. Я же единственная могу об их организации рассказать, к тому же задания не выполнила. Кто их знает, вдруг они уже к смертной казни приговорили меня. Боюсь и храбро этого не скрываю!

На самом деле я понятия не имела где должен ждать меня этот мифический связной, да и самого связного у меня на примете еще не было. Из суеверия побоялась вперед забегать и раньше времени ничего не планировала.

Владимир Владимирович некоторое время пытался к скорому решению меня склонить, а потом махнул рукой и сказал:

— Так и быть, думайте, но помните, что у вас есть сын, который сильно без мамы скучает.

Тут же мелькнула мысль: “Всю оставшуюся жизнь будет без меня скучать, если сейчас что-нибудь не так придумаю.”

С этой мыслью я в свою камеру и отправилась. Состояние было нервическое. Предстояло разыграть спектакль, содержание которого неведомо ни одному актеру.

Разумеется, никому, кроме меня.

Впрочем, на тот момент и я не ведала, не могла придумать ни одного действия будущего спектакля, а потому ужасно нервничала.

Голова пухла от мыслей — состояние для меня непривычное. Вопросов возникало невообразимое множество. Где должен состояться этот спектакль? Сколько в нем будет участников? И так далее и тому подобное.

На первый план, конечно же, рвался вопрос: кто будет играть главную роль? Сама я играть главную роль не собиралась. Прекрасно пою, еще лучше танцую, но театр не моя стихия, к тому же сама играть роль связного я никак не могла, следовательно требовался актер, желательно умный, храбрый и талантливый.

Были к нему и другие требования. Поскольку я уже практически назначила час и день — одиннадцать часов каждого четверга — то актер мой обязательно должен повстречаться мне в том месте, которое я Владимиру Владимировичу укажу.

С местом тоже были проблемы. Совершенно очевидно, что встреча должна произойти где-нибудь на улице: у памятника или у входа в парк, ну там, где многолюдно.

Признаюсь, изрядно голову поломав, я вдруг нашла такое мудрое решение, что едва не прослезилась от умиления к самой себе.

“Что за проблема? — подумала я. — Выхожу на любую улицу и обращаюсь к первому попавшемуся прохожему. Или к продавцу мороженого. Или к нищему…”

Развивая это направление, к ужасу своему вынуждена была признать, что мудрым назвать такое решение можно только в кавычках. Имея цель не обращаться к прохожим, а улизнуть от своих стражей, я очень быстро зашла в тупик, не представляя как это сделать. Даже если мне удастся разработать приличный план, где уверенность, что все по этому плану и сложится? Если бы в нашем мире что-нибудь когда-нибудь было способно идти по плану, то жили бы мы в раю. Сколько великих людей на этих планах погорело, сколько не состоялось по этим планам побед!

Должна сказать, что как раз по этому поводу переживания мои были напрасны: плана-то и не было у меня.

Абсолютно никакого.

Да и откуда взяться плану, когда главного героя нет, а без героя нет и характера, а без характера как узнаешь чего ждать?

Самый тяжелый труд, это интеллектуальный. Вымотал он меня так, что заснула, как умерла — даже снов не видала.

Утром, едва открыла глаза, сразу же погрузилась в отчаяние.

В такое отчаяние погрузилась, что словами нельзя передать. Мозги от горя сразу же отключились, и всеми мыслительными процессами завладело сердце.

“Что сидишь? — сказало мне оно. — Отправляйся к Владимиру Владимировичу, пока он не передумал.”

Я попыталась возразить: “Не знаю же ничего, нет же у меня плана!”

“Какой там план, — рассердилось сердце. — Всю жизнь без плана выкручивалась, а тут вдруг закапризничала!”

“Боже, — подумала я, — даже сердце умнее меня. Иди отсюда, говорит!”

Как тут не согласиться?

И я пошла.

Глава 9

На этот раз Владимир Владимирович смотрел на меня настораживающе приветливо, что называется, разлетелся ко мне душой.

— Согласна сотрудничать, — сходу сообщила я, не желая его разочаровывать.

— Очень хорошо! — обрадовался Владимир Владимирович. — Рассказывайте, как это должно произойти.

— Этого не знаю сама, — вынуждена была признаться я. — Приказали каждый четверг в одиннадцать часов с Арбатских ворот двигаться по Новому Арбату в сторону “Дома книги”.

Поскольку к ответу на вопрос я готова не была, то и ляпнула первое, что пришло в голову. Почему пришел в голову этот маршрут? Его я частенько любила проделывать, таким образом действительно двигаясь от своего дома к “Дому книги” в желании полюбоваться на свои две книги, изданные новым тиражом. Мой настоящий маршрут, конечно же, был значительно длиннее, поскольку дальше от “Дома книги” находится и мой родной дом, но какое это имеет значение?

Однако, сообщение Владимир Владимировича расстроило.

— От Арбатских ворот к “Дому книги” и все? — спросил он.

— И все, — подтвердила я и, чтобы немного его приободрить, добавила: — Думаю, на этом коротком отрезке меня кто-нибудь из БАГа и окликнет, если я не узнаю связного сама: не исключено, что он же и выдавал мне инструкции. Как только я к нему подойду, так сразу его и хватайте.

— Ни в коем случае! — Владимир Владимирович даже замахал на меня руками, боже, какой эмоциональный.

— Что? Хватать не будете? — удивилась я.

— Связной нам нужен для того, чтобы выйти на других членов этой организации.

— В таком случае должна вас предупредить: не вздумайте совать мне в одежду подслушивающие устройства. БАГ — организация небедная, упакована всеми новинками и слежку заметит вмиг. Придется вам наблюдать за нами с приличного расстояния и никакой записи разговора со связным.

Владимиру Владимировичу моя ремарка не понравилась. Он испытующе посмотрел на меня и напомнил:

— Ваш ребенок у нас.

Я кивнула, а сама подумала: “И поэтому я спокойна. Вы же не террористическая организация. Что плохого вы сделаете моему ребенку? Гораздо хуже будет ему, если я останусь у вас и не найду мужика в фуфайке.”

Потрясая своей проницательностью, Владимир Владимирович продолжил мысль:

— Новый Арбат неудобная для такого мероприятия улица. Вести вас придется с приличного расстояния, поэтому хочу предостеречь от глупостей. Если вы собираетесь сбежать, то…

Я не дала ему договорить и, демонстрируя покорность, заверила:

— Никуда не побегу. Подумайте сами, куда мне бежать? Я женщина домашняя, привыкла к комфорту, мне даже спрятаться негде, тем более, что убегая от вас, прятаться придется до конца своих дней. Положитесь на мою рассудительность.

Владимир Владимирович несколько успокоился, но все же напомнил:

— Где же ваша рассудительность была, когда вы решились покуситься на жизнь президента? Надеюсь, понимаете как нелегко вам верить.

— Нелегко, согласна, и все же тому были веские причины, которые излагать не буду. Поверьте, речь шла о жизни.

— Вы же говорили, что только о карьере.

— Не хотела вас пугать.

Не знаю, устроил его мой ответ или не устроил, но тему он сменил — перешел к разработке предстоящей операции. Несколько часов он накачивал меня легендой — должна же я была убедить членов мифического БАГа, что мне удалось уйти от спецслужб.

Легенда мною усваивалась нелегко, потому что по привычке я все время сбивалась на творчество, все хотела добавить что-нибудь и от себя. Владимир Владимирович, какой умница, проявил терпение и своего драгоценного времени не пожалел. Худо-бедно дело двигалось. Когда же я наконец усвоила эту ненавистную легенду, и голова моя раскалывалась от избытка информации, оказалось, что все это лишь прелюдия.

— В общих чертах пока так, — подытожил Владимир Владимирович, — но окончательную подготовку к операции произведут специалисты. Кстати, операция назначена на завтра.

Я запаниковала:

— На завтра?! Дело же к ночи идет!

— Прекрасно! — бодро отреагировал Владимир Владимирович. — Значит до утра у нас времени достаточно.

— Но я не готова! Психологически не готова!

— Не переживайте, у нас прекрасные психологи. Подготовят. После специальной обработки вас можно будет хоть на взятие рейхстага посылать.

— Но я не хочу брать рейхстаг!

— Этого вам делать и не придется, — снисходительно успокоил меня Владимир Владимирович. — Всего лишь встретитесь со связным и будете вести себя так естественно, будто и в самом деле улепетнули от спецслужб. И никаких возражений. Следующий четверг будет только через неделю. Столько мы не может ждать. Речь идет о безопасности президента.

Когда речь идет о безопасности президента, у любого гражданина все возражения отпадают сами собой. Отпали и у меня.

И тут же набежала толпа специалистов.

Боже! Сколько всего узнала я в рекордно короткие сроки! Какие детали, какие подробности! И все имело прямое отношение к охране президента.

Порой у меня складывалось впечатление, что эти специалисты задались целью подготовить неумех членов БАГа к следующему покушению, на этот раз успешному. В противном случае невозможно было бы объяснить зачем снабжать баговцев столь интригующей информацией о личной охране президента, охране ближних и дальних подступов, охране трасс следования, о службе дистанционной обсервации и бог знает еще чего.

Натаскали меня так, что и по сию пору могу выдавать консультации. Так грамотно и доходчиво мне втолковали как могло случится, что я умудрилась пальнуть в президента из гранатомета и остаться живой, улизнув от толпы прекрасно обученных и специально подготовленных людей, что я вдохновилась и предложила повторить покушение. Просто жаль, что такая армада знаний пойдет всего лишь на какого-то банального связного.

— Раз эти баговцы такие настырные, — воскликнула я, — так давайте я вторично предложу им свои услуги. Когда они оценят степень моей подготовленности и осведомленности, то сразу поймут, что лучшего человека им ни за что не найти.

— Мы над этим подумаем, — пообещал Владимир Владимирович и передал меня другому специалисту.

Хотите верьте, хотите нет, но это был специалист по слухам. Можете себе представить: существует целая бригада, которая кормится сама и кормит свои семьи тем, что коллекционирует слухи.

Ох, боюсь моя баба Рая сотрудничает с такой вот бригадой, иначе чем еще объяснить ее неистребимую страсть к сплетням?

В общем, познала я в тот день много нового и для себя бесполезного. От всего процесса одна лишь была польза, — я утерла нос Владимиру Владимировичу, который уж слишком скептически отнесся к моим рекомендациям не совать в меня подслушивающих устройств. То же самое ему посоветовал и Геннадий Геннадиевич, спец по электронным средствам сбора информации — очень милый и интеллигентный человек, с которым в другое время я, как женщина цветущая и одинокая, легко пошла бы на роман. Да что там пошла, прям-таки устремилась бы, да и он был бы совсем не против…

Ох, что о том! Условия, в которых мы встретились, к роману совсем не располагали, и все же (на всякий случай) я произвела на него выгодное впечатление, высказав свое мнение на сторону вопроса, близкую его специальности.

— Софья Адамовна, вы правы, — согласился он, выразительно глядя на Владимира Владимировича и других членов группы, принимавших участие в разработке операции. — Закреплять на вашем теле или в вашей одежде радиомаяки, звуко и видиозаписывающие устройства и прочую милую мне технику, — непозволительный риск.

Судя по имеющейся у вас информации, противник располагает эффективными средствами обнаружения и электронной дезактивации.

— Но может быть вы все же что-то придумаете,.. — с кислой миной промямлил Владимир Владимирович, как я поняла, поставленный во главе всей группы и несущий особую ответственность за успех операции, которую я заранее обрекла на провал.

— Риск. Неоправданный риск, — безапелляционно заявил Геннадий Геннадиевич. — Вечная борьба защиты и нападения. Никогда нельзя с полной уверенностью сказать у кого аппаратура лучше, у нас или у противника. А тут как раз поступили сведения, что спецслужбы Израиля изобрели нечто такое… Кстати, в этой организации евреи есть?

Я развела руками:

— Где их сейчас нет? С точностью не скажу вам, что их нет и во мне, о БАГе и гадать не стоит.

Геннадий Геннадиевич укоризненно взглянул на Владимира Владимирович.

— Вот видите, — сказал он, — раз там есть евреи, тем более не стоит рисковать.

— Вы сильно осложнили нам работу, — уныло резюмировал Владимир Владимирович. — Придется увеличивать численность группы.

На такое сообщение я не могла не отреагировать.

— Какая прелесть! — радостно воскликнула я. — Появлюсь на Арбате в окружении двух десятков здоровенных молодых мужиков, — я изобразила восхищение, которое тут же сменилось тревогой: — Выберите, пожалуйста, покрасивей и помоложе. Если повезет и встречу кого-нибудь из подруг, так пускай все! Все умрут от зависти!

Владимир Владимирович не разделил ни моей радости, ни моей тревоги.

— Почему вы собрались гулять в окружении молодых мужиков? — апатично поинтересовался он.

Я ответила со всей, присущей мне искренностью:

— Потому что сама уже не девочка, и молодость будоражит мою густеющую кровь, стремительно гонит ее по венам, заставляет дерзать и куда-то стремиться!

Согласна, в речи моей есть некоторый излишек пафоса, но это еще не причина реагировать так зло, как это сделал Владимир Владимирович.

— Софья Адамовна! — прогремел он, внезапно лишившись всей своей вялости. — Если вы думаете, что государство тратит солидные суммы лишь для того, чтобы вы разгоняли свою густеющую кровь, дерзали и куда-то стремились, вынужден вас огорчить — вы глубоко заблуждаетесь!

Передать не могу, как была я изумлена, что и обнаружила своим живописным молчанием, однако Владимира Владимировича разозлило уже и это молчание.

— Да-да! — продолжал он греметь. — И не вытаращивайте на меня свои глупые глаза! Вы недооцениваете важности предстоящей операции! Учитывая вашу пустоту и никчемность, это неудивительно, но в ваших же интересах сконцентрироваться и отбросить легкомыслие. Уж пора бы в вашем возрасте! Блин! Приходится работать черт знает с кем! — и он в сердцах швырнул об пол шариковую ручку, хорошо, более тяжелых предметов поблизости не было.

Все остолбенели. На секунду и я тоже.

Ну?! Как вам такая речь?!

Бедные специалисты побледнели и покраснели одновременно, втянули головы в плечи и зажмурили глаза, потому что за короткое время общения со мной уже ждали от меня многого, я же повела себя интеллигентно, потому что склонна к справедливости и самокритичности. Знаю, что та еще штучка. С пяти лет училась выпаривать мужикам мозги, превращая их в хрупкую сухую массу, рассыпающуюся в пыль от каждого моего аргумента.

Владимир Владимирович еще молоток. Поразительно много выдержал. При всей моей симпатии к Геннадию Геннадиевичу скажу: он и сотой доли того не снес бы, что стоически претерпел Владимир Владимирович, поэтому я не обиделась, и не замкнулась, и не стала шантажировать, угрожая, что на Арбат не пойду. Я с жалостью посмотрела на Владимира Владимировича и ласково сказала:

— У вас был очень тяжелый день, а завтра будет еще тяжелей.

Владимир Владимирович дернулся как от удара хлыста, обвел окружающих тусклым взглядом и буркнул:

— Уж вы постараетесь.

Я снисходительно улыбнулась, а он поспешил обратиться к специалистам:

— С Софьей Адамовной все закончили?

Специалисты с панической поспешность затрясли головами:

— Все! Все!

— Тогда простимся с ней до завтра и займемся дальнейшей разработкой “операции”.

Владимир Владимирович осторожно, как ядовитую змею, как гюрзу, вывел меня из кабинета и… (о, чудо!) на прощание у порога поцеловал мою бледную руку.

Глава 10

Операцию назначили на десять утра. Лично мне предстояла работа не бей лежачего: всего лишь неспешным шагом прогуляться по Новому Арбату — от Арбатских ворот до “Дома книги” и обратно.

Туда и обратно, туда и обратно.

И так до тех пор, пока предполагаемый связной не заприметит меня и не вступит со мной в контакт.

Если принять во внимание, что такого связного никогда не существовало в природе, то ясное дело — гулять я собиралась до вечера, а если у тайно сопровождающих хватит терпения, то и до утра следующего дня. Насиделась я в камере, душа свободы запросила.

Владимир Владимирович в камере со мной не сидел, а потому наивно рассчитывал ненадолго на Новом Арбате задержаться. Я это поняла из тех инструкций, которые он усердно выдавал своим подчиненным.

— Всех! Каждого, кто задержит взгляд на Софье Адамовне, брать на заметку и сразу пускать в разработку! — накачивал он своих орлов.

“Судя по тому, что я женщина чрезвычайно видная и нагоняю на мужчин большой аппетит, работы у орлов сегодня будет невпроворот,” — подумала я и прямо во время инструктажа начала составлять в голове список тех мерзких людишек, которых хотела бы повстречать во время своей прогулки.

Очень хотелось увидеть на Новом Арбате своего родного муженька, желательно с его зазнобой! Вот бы крови попили им мои друзья: Владимир Владимирович и Геннадий Геннадиевич со товарищи. Уж отыгрались бы на этих предателях…

“Однако же встретиться могут и приличные люди, — встревожилась я. — Как им объяснишь, что не всегда полезно меня узнавать. Затаскают ведь. Грехов, должно быть, у каждого немеряно…”

Впрочем, глупые все мысли! Думать нужно было конечно о том, как слинять от своей охраны, но ничего путного в голову как назло не приходило. А ведь какие прекрасные мне создавались условия! После того, как со мной выйдут на контакт, Владимир Владимирович настаивал, чтобы я беспрекословно выполняла все указания связного!

Какими бы они ни были! Ха-ха!

Помнится, я — натура творческая — была возмущена. А ну как этот связной меня куда-нибудь завлечет, затащит и…

Господи! Какие приятные мысли, порой, приходят в мою голову! Да где там! Никто никуда меня не завлечет, не затащит, как бы мне того ни хотелось.

Тут бы пораскинуть мозгами где этого связного на самом деле взять, да как бы его к делу приспособить, но фантазия моя не на шутку разыгралась, я вдруг начала представлять как “орлы” Владимира Владимировича хватают на Новом Арбате моего неверного муженька!

Прямо с его зазнобой, моей неверной подруженькой!

Хватают, на глазах у честного народа сковывают наручниками, и унизительными пинками загоняют сладкую парочку в “воронок”…

— Софья Адамовна! — пробудил меня от милых сердцу видений голос Владимира Владимировича. — Пора, дорогая! Пора!

“Ну вот, — испугалась я, — бездарно потратила время, а ведь могла придумать план…

А-а, лучший план — это отсутствие всякого плана. Такое положение вещей оставляет место для импровизации. Кривая вывезет…”

С этой мыслью я и отправилась к Арбатским воротам.

* * *

Я медленно фланировала по Новому Арбату, наслаждаясь иллюзией свободы.

Поначалу мне постоянно хотелось вертеть головой, лишь титаническим усилием воли не делала я этого, что не уменьшало желания обнаружить хотя бы одного агента, из посланных меня пасти.

Головой-то я не вертела, но глядела в оба. Безуспешно. Ни одного лица в поле моего зрения не попало дважды, а память у меня знатная.

Да что там лица, ни одного костюма знакомого! Уж это бы я заметила.

Так, напряженно вглядываясь в прохожих, миновала я лотки книжных торговцев, сбывающих по бешеным ценам псевдораритеты приезжим.

Никакого проблеска мысли.

И ни одной знакомой физиономии.

Есть причина погрузиться в пучину меланхолии.

Я дошла до “Дома книги” и, подавив в себе желание завернуть в магазин, полюбоваться на свои две книги, повернула обратно.

Медленно шла. С тройным усердием изучала лица прохожих, против всех правил совершенно не обращая внимания на торговцев книг. В голове была одна только мысль: “Где взять этого чертового связного?”

С этой мыслью я благополучно добралась до Арбатских ворот и повернула обратно, вновь устремившись к “Дому книги”. Я уже не шла, а летела, не знамо почему сбиваясь на бег. И вдруг…

— София! София! — донеслось до меня сквозь новоарбатский гул.

Даже как-то не сразу сообразила, что это относится ко мне. Таким образом величают меня лишь два человека: один живет в Австралии, а другой…

Господи! Это же он, Артем-Харакири! Как я о нем забыла?! Вот удача!

— Артем! — восторженно откликнулась я, но, вспомнив о соглядатаях, тут же прикусила язык и поспешила к старому своему знакомцу, недоумевая, как можно было забыть о столь полезном человеке.

Забыть и не учесть его в своих планах.

Да что там учесть! Только на этом Артеме и можно было планы строить!

Господи! Какое счастье, что я выбрала этот маршрут! Чудесные мысли, оказывается, приходят и в мою голову!

Должна пояснить: Артем-Харакири стоил того, чтобы о нем помнить. В наш прагматичный век он рискнул остаться белой вороной, исповедуя идеалы чести, преданности, стойкости и аскетизма.

У него было свое слово, которому он был хозяин. Бескорыстность его порой доходила до цинизма, поскольку Артем требовал того же и от окружающих. Его выдающаяся внешность (просто красавец!) никаким образом не сказывалась на его семейном положении: в свои тридцать пять Артем был холост.

И это при том, что о доверчивости его ходили легенды, как и о его честности, и о его альтруизме. Ленивый для себя, Артем преисполнялся невообразимым энтузиазмом для любого первого встречного. Лично я этим энтузиазмом злоупотребляла многократно.

Ко всему вышеперечисленному много еще чего добавить могу: Артем нигде не работал и поскольку торговля не могла приносить значительного дохода, было странно на что он существует, а существовал он относительно безбедно и всегда был рад своей относительной безбедностью поделиться, чем его коллеги и пользовались.

Щедрость Артема порой просто изумляла, как и его любовь к людям и собакам. Так же изумляло его чувство собственного достоинства, которое в наше время легко подменяется заносчивостью, презрительностью и чванством. Артем же, как ни странно, этих качеств был абсолютно лишен. Впрочем, странного в нем было достаточно.

Не знаю, откуда в Артеме столько странностей взялось. Возможно примером в этом ему послужили самураи, книгами о которых он и торговал со своего лотка. Кроме того ему была не чужда философия буддизма и дзен-буддизма, синтоизма и конфуцианства. Всем этим он тоже торговал с лотка. Однако самураи…

Любая тема, которой в разговоре касался Артем, неизбежно оборачивалась экскурсом в жизнь, психологию и быт самураев. Настольной книгой абсолютно мирного и миролюбивого Артема была Бусидо — Путь воина. Представить себе Артема сосредоточенного на словах “… утром и днем, засыпая и просыпаясь, думай о смерти… постоянно думай о том как ты будешь умирать…” было совершенно невозможно. И тем ни менее он слова эти бормотал, а утром шел бескорыстно предлагать себя миру.

И вот на такого хорошего человека я должна была спустить верных церберов президента: Владимира Владимировича и Геннадия Геннадиевича со товарищи. Можно представить как нелегко мне это далось: секунд двадцать колебалась.

Я подошла вплотную к Артему и прошипела:

— Хочешь приколоться?

— Хочу! — обрадовался он.

Да, я забыла сказать о самом главном: больше самураев Артем любил только приколы. Никаких денег на них не жалел и имел уникальную коллекцию прикольного арсенала. Чего только не было в этой коллекции: от кровавых ран, до имитаторов храпа и пука. Совершенно безобидный Артем в приколах своих, порой, доходил до садизма.

Впрочем, на него и не обижался никто, и если у кого возникало желание приколоться, то лучшего компаньона в этом не стоило и искать: все сразу шли к Артему, уж ему-то не надо было долго что к чему разъяснять — все ловил на лету.

— Значит так, — прошептала я, — опусти лицо и что-нибудь говори.

Мне нужно было выиграть время: в недрах головы уже шевелился кое-какой план.

— Понял, — мгновенно сообразил Артем и принялся перебирать книги на лотке.

— Вот, — не поднимая головы, сказал он, — только для тебя.

Артем извлек из своих богатейших запасов маленькую книжицу.

— Избранные сутры китайского буддизма, — не отвлекаясь от мыслей, механически прочитала я.

— Ну да, — подтвердил Артем. — Китай оказал неизгладимое влияние на культуру Японии. К примеру у Миямото Мусаси в Книге пяти колец для практики боевых искусств…

— Артем, — прошипела я, — прижми к губам бейсболку и говори тихо.

Он повиновался мгновенно.

— Зачем? — донеслось до меня сквозь плотную ткань бейсболки.

— В этом и заключается прикол, — пояснила я. — Книгу новую пишу. Политический детектив. Чтобы прочувствовать все на своей шкуре, поручила друзьям следить за мной. Один из них умеет читать по губам. Потому говори через бейсболку.

— Понял, — кивнул Артем.

— Если понял, то помоги прикол организовать. Николая давно видел? Художника имею ввиду.

— А-а, Кольку-Андеграунда. Сегодня утром и видел, в мастерской его ночевал.

Артем оживился, потому что Колька тоже был известный приколист: специалист по взрывам — шуточным, ненастоящим. Крутые и “братва” и по сей день наперебой раскупают его квазигранаты и подкладывают друг другу в особняки и автомобили за милую душу. Особенно Колькин бизнес процветает на восьмое марта и под Новый год, ну и первого апреля, само собой.

Должна сказать, этот Колька-Андеграунд — личность тоже примечательная. Приколы приносят ему кое-какой доход, но основной дар Кольки (это же и принцип жизни) оказывать услуги своим друзьям и знакомым. При этом сам Колька ничего толком не умеет и ничем в совершенстве не владеет, но на жизнь не жалуется. Просто берет одного из своих приятелей и за его счет оказывает услугу другому. А когда приходит время платить по счетам, отыскивает следующего приятеля, чтобы оказать услугу предыдущему.

Этакий человек-коммутатор на общественных началах. В результате такой кипучей деятельности кое-что и Кольке перепадает, потому что отказа ему нет нигде: каждый предвидит и себе возможное благо.

В связи с постоянной занятостью сорокалетний Колька так и не успел обзавестись семьей, сохранил свежесть и по этой причине в своей среде считался женихом молодым и завидным, чем успешно и пользовался, обещая руку и сердце всем знакомым девицам. Его мастерская была к услугам любого, кто хоть как-то нуждался в ней.

Само собой, что две такие яркие индивидуальности, как Колька-Андеграунд и Артем-Харакири, не могли не сойтись. Конечно же они крепко дружили.

— Гони к Кольке, — напористо продолжила я, — и чтобы через два часа он ждал меня с фирменной гранатой в своей мастерской. Надеюсь найдутся там мужские шмотки моего размера?

— Обеспечим, — заверил Артем, и улавливая суть проблемы на лету, добавил: — усы накладные, грим, щетину и парик с лысиной тоже доставлю туда.

— И очки от солнца захвати, — посоветовала я. — Круглые, как у кота Базилио.

— Сделаем, — кивнул Артем.

На его лице промелькнуло сомнение, которое я объяснила по-своему и, не желая злоупотреблять его добротой, прошептала:

— Я всегда видела в тебе настоящего ронина. Покупаю твой меч и вместе с ним твою верность.

— Спасибо, — оживился Артем. — Я-то, ты знаешь, всегда рад помочь, но Колька сейчас на мели, за гранату придется платить.

— За мной не заржавеет! — пообещала я.

— Только это, давай не через два часа, а ближе к вечеру, — и он кивнул на лоток, — понимаешь ли, разложился недавно и что же, свертывать опять?

— А мы недолго. Колька живет здесь рядом, и прикола того минут на десять. Быстро управимся. Попроси коллег присмотреть за литературой и все дела.

— Нет, — стоял на своем Артем. — Давай ближе к вечеру. Книги у меня дорогие, не хочу бросать. Давай ближе к вечеру.

Ближе к вечеру меня не устраивало никак. За это время Владимир Владимирович справки об Артеме наведет, и мероприятие можно считать несостоявшимся. Два часа — это максимум, что я могла себе позволить. Учитывая мои способности, за это время я только-только о разговоре с псевдосвязным успею рассказать, а тут и на явку пора. Фиг они что про Артема узнают. Так все распланировала удачно, а он мне тут “ближе к вечеру”. Что за ерунда?!

В общем, решилась я на последний аргумент.

— Покажи корень характера. Я принесу целую штуку баксов в оплату за ратный подвиг, столько здесь тебе не выстоять.

Трудно сказать, что подействовало сильнее, магическое самурайское заклинание о корне характера или обещание дать штуку баксов за услуги, но Артем сказал “ага”, кивнул и (вот упрямец!) побежал договариваться, чтобы сосед, торгующий фолиантами по искусству, присмотрел за книгами в его отсутствие. Уже на бегу он шепнул:

— Через два часа во дворе у Кольки!

— Одежду попросторней да погрязней захвати, — шепнула и я.

— Сделаем, — пообещал Артем.

Глава 11

СВЯТОТАТЕЦ

Чудный Аой Мацури!

Божественный император склоняется нынче перед исконными богами страны восходящего солнца. Перед покровителями Киото.

Божественный император!

С семьй будет молится он в древнем святилище своим прародителям.

Уже чествуют в Канигамо и в Симогамо монахи посланников императора. Чествуют церемонно, торжественно, как самого Микадо. А триста величайших мужей страны, облаченных в парчу, идут за колесницами. Следуют за императором.

Сверкают лаком высокие борта колесниц. Свисают гирлянды мальв. Черные быки влекут повозки. Люди в белом, свита наследника, помогают мальчикам в оранжевом вести быков. И всюду мальва, на всем орнаменты, узоры, вторящие ее листьям.

Чествуют уже монахи посланников Микадо, а шествие пешком из дворца Госё все еще торжественно движется вдоль набережной реки Камо через город.

К святилищам! Шуршат варадзи, покачивают люди наследника черными бесполыми шляпами, завязанными под подбородком.

Никакого оружия!

Кто смеет идти вооруженным рядом с “Божественными вратами”?

Поодаль цепи дворцовой стражи. Отлично вооружены буси: мечи, кинжалы, луки.

Стража? Нет, — дань традиции. Можно ли осквернить Микадо, потомка богов, насилием? Невероятное святотатство!

Невероятное!!!

Но… суета! Замешкались воины стражи.

Буси в прекрасных доспехах с мечами, одетыми в красный сафьян, разметал оцепление. Дерзость безумца — преимущество. Молнией метнулся он к колесницам.

Отстала погоня!

Полыхнул бликами клинок буси, атакующего Потомка Богов. Сверкнули мечи преследователей. Зазвенел в майском воздухе древний боевой клич Фудзивара!

Знатнейшие мужи Японии изготовились грудью, прикрытой одной парчой, заслонить Солнцеподобного Микадо. Не потребовалось. Тихо свистнула в майском воздухе стрела. Отчаянный смельчак наудачу решился пустить ее в сторону колесниц. И точно поразил цель. Стрела вошла в узкую щель меж пластинами брони и шлемом бегущего буси.

Споткнулся, рухнул безумец, не добежал до колесниц двадцати шагов, отлетел в сторону меч. Серебром сверкнула у основания рукояти эмблема рода Фудзивара.

Свита императора склонилась над сумасшедшим. Изумленные возгласы прокатились над головами достойнейших:

— Сумитомо Фудзивара!

— Сошел с ума…

— Неслыханно!

— Невероятно!

— Безумец навлек позор! Проклятие на великий род!

— Фудзивара развеют как пепел… Имущество конфискуют… Прежние, великие заслуги забудут…

— Безумец! Боги покарают его!

Люди из свиты отошли. Воины стражи поспешили к убитому, но…

На пыльной дороге, все еще хранящей след огромных колес императорских экипажей, лишь небольшая лужица крови. Ничего не осталось. Тело безумного воина исчезло.

Начальник дворцовой стражи яростно топал ногами:

— На кол голову святотатца! Тлеть ей перед великим святилищем!

* * *

Услышав мой рассказ, Владимир Владимирович долго в затылке чесал. Чесал, нервно поглядывая на часы. Чувствовалось, что сильно смущает его адрес Кольки-Андеграунда — жил он между двумя Арбатами. Само собой я о Кольке ни полслова, назвала лишь его двор.

— Как-то слишком близко к месту встречи, — задумчиво молвил Владимир Владимирович.

— Не уговаривайте меня, туда не пойду, — на всякий случай заявила я. — Еще грохнут в той дыре. Терпеть не могу эти старые дворы. Сплошные бомжатники в самой сердцевине Москвы.

Владимир Владимирович посмотрел на меня как на пустое место и принялся куда-то звонить. С удовольствием послушала бы его разговор, но он дал знак, и меня вывели.

Вывели, но очень скоро позвали опять. На этот раз на столе перед Владимиром Владимировичем лежали какие-то списки. Он сосредоточенно их изучал.

“Не удивлюсь, если есть там и список соседей Кольки-Андеграунда, — подумала я. — Наверняка и он в списке имеется, следовательно дело швах. Колька со своими гранатами засветился тысячу раз, следовательно голову на отсечение можно давать, что где надо его знают. И как теперь мне быть?”

Ответить на свой вопрос я не успела.

— В какую квартиру вы должны войти? — испытующе глядя мне прямо в глаза, спросил Владимир Владимирович.

Пришлось изображать усталость:

— Сколько можно повторять? Не назвал он квартиры. Даже подъезда не назвал. Сказал: встретимся через два часа во дворе — и убежал.

Владимир Владимирович, нервно поглядывая на часы, застучал пальцами по столу.

— Зачем встретитесь?

Я закатила глаза:

— О боже! Не объяснил! Сколько можно повторять? Если хотите, все с самого начала расскажу, только зачем? Сказала же, не пойду. Заставлять вы права не имеете. Этот связной в том дворе меня запросто может пришить, вы и глазом моргнуть не успеете. Уверена, только для этого и заманивает.

Владимир Владимирович опять дал знак, меня снова вывели.

Я сидела перед дверью его кабинета и с тоской смотрела на висящие в конце коридора часы — до встречи с Артемом оставалось пятьдесят минут.

Не погорячилась ли я, дав им на раздумье так мало времени? Не сорвется ли моя затея?

Признаться, я очень нервничала, да и было от чего.

Наконец Владимир Владимирович крикнул:

— Введите!

И меня ввели.

— Начинаем операция! — скомандовал он.

Я осела на стул и запаниковала. Запаниковала уже по-настоящему. Или нервы сдали, или иссяк мой оптимизм, — не знаю, только задрожала я мелкой дрожью и заикаться начала:

— Н-не п-пойду! Д-даже и н-не п-просите!

Владимир Владимирович ласково посмотрел на меня и сказал:

— Надо, Софья Адамовна, надо. В опасности жизнь целого президента!

Президента!

Ого-го-го!!!

Что стоит моя жалкая бумагомарательная жизнишка по сравнению с Жизнищей Президента?

Да ничто! Тьфу! Тем более, что не жизнишка у меня, а дрянь какая-то получается.

Сплошная дрянь. Чем дальше, тем хуже. Прав Владимир Владимирович. Ради нашего президента сотни таких, как я, можно без раздумий положить.

Хотя, это с какой стороны глянуть. Сколько их в мире этих президентов? Тьмы и тьмы! А хороших писателей? Раз-два и обчелся! Президентом работать может любой, кого ни поставь, что новейшая история и доказала, а вот хорошую книжку написать, это еще суметь надо. Ни у одного президента не получилось.

Лично я, как ни старалась, пока не сумела, но шанс есть, раз этим усердно занимаюсь, а вот Владимир Владимирович хочет шанса этого меня лишить! Кто же эту хорошую книжку писать будет, если связной в Колькином дворе меня возьмет и пришьет? Ужас!

Господи! Конечно ужас! До чего я уже додумалась! Какой связной? Кто меня пришьет?! Будто я нужна кому-то! Даже мужу своему не нужна!

Ах, совсем мне эти эфэсбэшники голову задурили! Вот так возьмут приличного человека, и пытают его до тех пор, пока у него крыша к чертовой матери не съедет!

Еще день-два и поверю, пожалуй, что это я жахнула из “Мухи” по президенту, будь он не ладен — я гранатомет имею ввиду.

— Ладно, — выдвигая вперед подбородок для придания лицу волевого вида, согласилась я. — Везите меня на связь! Хрен с ней, с жизнью, ради президента на любую связь пойду!

Глава 12

Серая неприметная “Волга” доставила меня в район проживания Кольки-Андеграунда.

До его двора оставалась всего лишь пара сотен метров. Я шла узкой улочкой, зажатой двумя Арбатами, и ломала голову.

“Центр Москвы, — думала я, — но так пустынно, что на виду каждая собака. Интересно, как Владимир Владимирович собирается и за мной следить и связного не вспугнуть?”

Я оглянулась — в двадцати шагах медленно ползла старушка, за старушкой бодро выступал мужчина с папкой под мышкой. Судя по дорогому костюму, он направлялся к ослепительному “Мерседесу”, который только что миновала я. Кроме мужчины и старушки на улице никого не было, хоть бери и беги.

Будь я хоть чуть глупей, так бы и поступила, но обремененная некоторыми знаниями, я не стала бежать, а покорно двинулась к Кольке-Андеграунду. Артем-Харакири уже поджидал меня у Колькиного подъезда. Я оглянулась.

Вокруг тишь да гладь да божья благодать. У водосточной трубы два матерых кота грелись на солнышке, неподалеку дворничиха мела тротуар…

Дворничиха как дворничиха, мужеподобная старуха, но не было той силы, которая смогла бы меня убедить, что это не переодетый мужик.

“На чердаках толпа народу, и все подъезды забиты “сантехниками” да “электриками” Владимира Владимировича,” — подумала я, тайком подавая Артему сигнал помалкивать в тряпочку.

Впрочем, Артем и не собирался распространяться. “Поскольку самураев поблизости не предвидится, то и говорить не о чем,” — живописало его лицо.

Мы вошли в подъезд. С удивлением я отметила, что сантехников на первом этаже нет, а выше подниматься мы не собирались. Дверь в подвал на замок не закрыта, что радовало, но были и другие проблемы.

В голове пронеслось: “Сейчас дворничиха сообщит в какую квартиру мы вошли, и на Колькино окно направят ВУМ — высокочувствительный узконаправленный микрофон, названный в народе “пушкой”. В ту же секунду станет ясно, в каких я отношениях с Артемом и Колькой, и как эти престарелые лоботрясы далеки от БАГа — солидной организации, дерзнувшей покуситься на самого президента. Если же Колька или Артем успеют ляпнуть что-нибудь про прикол, то и вовсе пиши пропало — эфэсбэшники меня просто побьют, не говоря уже обо всем остальном. Вряд ли они достойно встретят тот факт, что я столько времени их за нос водила.”

Я огляделась по сторонам и, не обнаружив никого поблизости, встала на цыпочки и прошипела прямо в ухо Артему:

— Как только войдем в квартиру, сразу же набрасывай одеяло на окно. Постарайся сделать это раньше, чем Колька скажет нам “здрасте”.

— Сделаем, — буркнул Артем, вставляя ключ в замочную скважину.

Он первым залетел в квартиру и с потрясающей скоростью исполнил мою просьбу. Когда я вошла в комнату, на окне уже висело толстое шерстяное одеяло, которое не прошибешь никакой “пушкой”.

Из-за выгоревшей китайской ширмы, прикрывающей дежурную Колькину раскладушку, раздавались настораживающие поскрипывания и поохивания. Я заглянула за ширму и поняла откуда Артем одеяло взял: Колька усердно трудился на незнакомой рыжей девице. Увидев меня, девица перестала охать и приветливо помахала рукой, Колька же на долю секунды оторвался от своего важного занятия и послал мне воздушный поцелуй.

— Щас кончу, — пообещал он.

— Не торопись, — снисходительно посоветовала я, уличая себя в плохо замаскированном смущении.

Природное целомудрие совершенно лишало возможности адаптироваться к современной отвязности. Артем был тоже смущен и, так же как я, довольно фальшиво делал вид, что происходящее в порядке вещей и его не волнует. В общем, натяг еще тот. Одна радость, что мне особенно-то и смущаться было некогда — сильно время поджимало.

— Шмотки давай, — торопливо шепнула я покрасневшему Артему.

Он кивнул, мол будь спок, одним резким движением замка разделил свою сумку надвое — на стол высыпались вещи.

Я не стала раздеваться и быстро натянула просторные, сильно потертые джинсы прямо поверх своей одежды. Проворно скользнула в объемную бейсбольную фуфайку с изображением атакующего быка, сверху набросила ужаснейший клетчатый пиджак — ровесник Берии, а ноги, не снимая босоножек, сунула в мужские штиблеты огромного размера.

— Класс! — одобрил Артем, протягивая мне усы.

Не мешкая, я принялась их наклеивать перед пыльным антикварным зеркалом, прижившимся в Колькиной мастерской.

Артем заинтересованно, но молча оказывал посильную помощь, подавая нужные предметы. Щетину на мои румяные щеки он налепил сам.

— Ну как? — спросила я, когда за лысиной спрятались мои длинные волосы.

— Высший пилотаж! — восхитился Артем. — Колян, пойди глянь: была классная телка, и вот тебе плешивый бомж с трехдневной щетиной.

— Щас кончу! — бодро пообещал Колян.

Артем восхитился так громко, и Колян так не тихо ему ответил, что меня чуть кондратий не хватил. Одеяло мы, конечно, повесили, но береженого бог бережет.

— А что? Что я такого сказал? — удивился Артем, когда я с некоторым запозданием на него зашикала.

— Ничего, гранаты давай, — прошипела я.

Артем с головой нырнул в огромный старинный сундук — гордость хозяина мастерской.

— Сколько давать? — словно из подземелья донеслось до меня.

— Четырех штук хватит, — ответила я, хватая початую бутылку дешевого портвейна и отпивая солидный глоток.

Пить я, само собой, не собиралась, но пополоскать рот надо было.

Артем протянул мне четыре гранаты и спросил:

— Когда же начнется прикол?

Я с отвращением сплюнула на пол портвейн и ответила:

— Уже.

— Что “уже?

— Уже начался.

Артем с непониманием уставился на меня, я же с удовлетворением отметила, что на весь маскарад ушло ничтожно мало времени — Колян за ширмой не успел даже…

“В общем, очень мало времени ушло,” — подумала я и шагнула в прихожую.

— А бабки? — изумленно мне в спину бросил Артем. — Ты же штуку баксов обещала!

— Бабки возьмешь у Тамарки, — не останавливаясь, сообщила я.

— У какой Тамарки?

Пришлось притормозить.

— С пожаром на складе помнишь прикол? — спросила я, бодро распихивая по карманам гранаты.

— Помню, — радостно закивал Артем.

— Вот у той Тамарки бабки и возьмешь, — пояснила я, прекрасно понимая, что предлагаю бедняге повторить подвиг Геракла.

Любой знает как нелегко выпросить у Тамарки то, что сам Бог ей велел отдать.

По этому случаю Артем сильно призадумался, я же, не дожидаясь его реакции, выдернула из квазигранаты чеку и бросила ее в комнату прямо под ноги Артему. Дым повалил столбом; я с удовлетворением устремилась в прихожую.

— Ну, е-мое, и прикол! — уже оттуда услышала громкий возглас Артема, который тут же заглушил грохот безобидного взрыва.

За моей спиной валил дым, я же, прижимая к груди бутылку портвейна, приоткрыла входную дверь и вторую гранату метнула в подъезд — лестничная площадка мгновенно наполнилась дымом. Под этим прикрытием и шмыгнула в подвал. Пока бежала, услышала чеканящий мужской голос:

— Ты в подвалы! Ты наверх! Я по этажам!

В опасной близости затопотали чьи-то ноги, однако я знала, что сейчас они с еще большей скоростью устремятся обратно, потому что рванет квазиграната.

Абсолютно безобидная, шуму она создает достаточно — ребятам мало не покажется.

Так и произошло, взрыв гранаты я услышала сбегая по ступенькам в подвал. По топоту несложно было догадаться, что преследователи мои устремились во двор.

Они метались по двору, я же вслепую бежала по подвалу. Стремительный бег я сочетала с молитвами.

“Господи, хоть бы и в следующем подъезде дверь на замок не закрыта была!” — уговаривала я Всевышнего.

Глава 13

Видимо плохо уговаривала, потому что дверь подвала моему натиску не поддалась.

Я оказалась в западне и лихорадочно заметалась. Из подвала можно было выбраться и через окна, но окна выходили во двор, в котором уже топотала толпа эфэсбешников. Об этом я могла судить по нецензурным звукам, долетающим в подвал.

“А-а! Была не была,” — решилась я и бросила оставшиеся гранаты в одно из окон.

Бросила и, не расставаясь с бутылкой портвейна, следом полезла сама, сжимаясь от страха и плохих предчувствий.

Однако, предчувствия на этот раз меня обманули. Под прикрытием дыма я вылезла во двор и остановилась, не зная куда идти — ни дома ни двора не было видно.

Никто меня не хватал, и я пошла куда глаза глядят, точнее куда ноги несут.

Вообще-то я намеревалась через подвал попасть в другой подъезд, откуда вышла бы неспеша и вразвалочку, лениво прикладываясь к бутылке с портвейном и бодро исполняя анакреотические — застольные — песни.

Бомжи в районе Арбата явление привычное — едва ли не важная часть местного колорита, а потому на ряду с другими достопримечательностями они здравствуют и процветают, пользуясь равнодушием властей.

Само собой, мое дивное появление никого бы не удивило, на что я сильно рассчитывала, собираясь зайти с тыла. Теперь же, пребывая в дыму в самом эпицентре драмы, я понятия не имела что делать, а потому загундосила:

— Мужики! Мужики! Спасите! Дюже жить, блин, хочу! Мужики, в натуре!

Гундосила я вполне басовито, следовательно надежда была, что меня не примут за женщину — как тут не вспомнить о вреде курения? Выходит не один только от этого курения вред. Каким еще образом я приобрела бы такой очаровательный басок?

Басок этот меня и спас.

— Мужики, мужики, — я кричала недолго.

Чьи-то руки подхватили меня и потащили из дыма. Я же даром время не теряла, а настойчиво искала что-нибудь кроме рук и цеплялась за это изо всех сил. Так продолжалось до тех пор, пока в полурассеявшемся дыме не обнаружила я молодое симпатичное лицо — прелесть что за юноша!

Он, правда, не ответил мне симпатией и смотрел с нескрываемой брезгливостью да и было от чего.

Не знаю, чем Колька эти гранаты начинял, но дым от них пер атомный. И слезы и сопли из меня просто хлынули. К этому добавлялся поплывший грим, придавший мне то, хорошо известное “очарование”, которого полно в переходах и на всех вокзалах Москвы — куда только смотрит милиция, почему не борется?

Несвежая одежда и запах портвейна “очарование” усиливали. В общем, картиночка еще та. И всем этим я настойчиво пыталась прижаться к своему спасителю, старательно дыша портвейном.

Бедный парень, явный поклонник здорового образа жизни, не знал как от меня отделаться и с торопливой озабоченностью бубнил:

— Иди, иди отсюда, отец.

Я же, видя, что меня не хватают и не тащат, осмелела, демонстративно глотнула портвейна, икнула и, пользуясь человечностью и добротой, пьяно поинтересовалась:

— Чё за кипешь, пацан?

— Иди, дед, иди! — рассердился парень и кому-то крикнул:

— Серый, убери отсюда посторонних!

Окончательно обнаглевшая я, попыталась честно признаться, что уж кем-кем, а посторонней меня никак здесь назвать нельзя. Очень вдохновленную речь попыталась толкнуть, но слушать меня не стали и пинками выпроводили со двора. Уходила я неохотно, часто останавливаясь, прикладываясь к бутылке и любуясь создавшейся паникой.

— Мужики, что здесь происходит? — вопрошала я у всех подряд.

А вопрошать, надо признаться, было у кого, столько невесть откуда там взялось народа. И прибывали еще и еще, но никому до меня не было дело.

“Бедный Андеграунд! — подумала я. — Интересно, успел он… Или его раньше мордой в пол положили.”

* * *

Я решила, что раз нет погони, значит ничем меня не пометили — прослушивать не решились, а потому неспеша удалялась от Колькиного двора и прикидывала, как скоро Владимир Владимирович даст команду разыскивать плешивого мужика. Пока они прошерстят весь район, пока допросят Артема…

Впрочем, Артем, учитывая его самурайский дух, может про плешь и не рассказать. Нет, врать он не станет, просто некоторые детали посчитает несущественными.

Тогда о плешивом мужике узнают из отчетов тех ребят, которые меня выгнали.

В том, что отчеты в самые кратчайшие сроки на стол Владимира Владимировича попадут, я не сомневалась. Он устроит разборку полетов серьезную: шутка ли, какая-то придурашная баба из-под самого носа крутых эфэсбеэшников ушла!

Ха-ха!!!

Вот она я!!!

Как тут не загордиться?

И еще меня в нескромности будут обвинять!

Впрочем, до этого опускаются только завистливые люди.

Но бедный Владимир Владимирович. Мне прямо его уже жалко. Хоть бери и обратно возвращайся, так теперь ему будет нехорошо. Да-аа, президент за меня по головке не погладит — такая потеря!

Я бы тоже не погладила, но вернемся к отчетам. Как только Владимир Владимирович узнает о плешивом мужике, тотчас пожелает знать кто он такой? Из какой квартиры? Или к кому в гости приблудился? Или с кем из бомжей кентуется? Уж бомжи-то должны его знать.

На это я ему отвела час, но, думаю, мало часа. Пока опросят всех соседей, пока подвалы осмотрят, пока с бомжами пообщаются…

Короче, установят, что роль мужика играла я, дальше что?

Объявят в розыск. Портрет мужика составят, доблестных работников милиции оповестят…

Еще час, но и здесь вряд ли уложатся. Следовательно в самом худшем случае я имею целых два часа.

“За это время неспеша успею до редакции добраться, избавлюсь от плешивого мужика в подъезде соседнего дома, в туалете редакции умоюсь, приведу себя в порядок и заберу свой гонорар,” — решила я и отправилась в редакцию в роли плешивого мужика, поскольку не было у меня сомнений в том, что мой натуральный портрет был мгновенно объявлен в розыск.

Относительно редакции были у меня некоторые опасения, но поразмыслив, я сочла свой поступок настолько диким, что вряд ли Владимир Владимирович его в число вероятных включал. К тому же не мог он знать, что я за своей хронической занятостью никогда не спешила за гонорарами, а потому невольно копила приличные суммы.

В общем, посетить редакцию я рискнула и не прогадала: гонорар мне выдали, а заодно я поняла, что о покушении на президента и не догадывается народ. А уж о том, что покушалась я и говорить нечего. Если в редакции и были удивлены моему появлению, то лишь по той причине, что пришла я без предупреждения и в очень мятом платье, чему сильно оказал содействие костюм плешивого мужика.

“Пока дела идут неплохо,” — бодро подумала я, выходя из редакции.

Однако, поймав на себе заинтересованный взгляд проходящего мимо сержанта милиции, мнение это я тут же переменила.

Более того, во мне обнаружилась паника. Я превратилась в один животрепещущий вопрос:

“Куда пойти? Куда податься?”

Только наивный человек может полагать, что милицию легко обмануть. Не говоря уже о прочих органах. Если где-то кого-то не нашли, значит не очень-то и хотели.

Надеяться на то, что не очень захотят найти и меня, я не могла, потому и запаниковала. Способствовали этому и некоторые мои знания, полученные в процессе бурной жизни. Знания говорили: к друзьям и знакомым лучше не соваться.

Я, ценой нечеловеческих мучений практически бросившая есть и курить, (вот какие чудеса творит с людьми гонка за здоровьем!) купила дюжину пирожных, бутылку воды и пачку сигарет. В первом попавшемся дворе отыскала приличную лавочку, где, напрочь забыв о фигуре, в один присест слопала пирожные, заполировала их газировкой и, обессиленная, отвалилась на хлипкую спинку, с удивлением глядя на свой рискованно раздувшийся живот.

“Как тяжело быть преступницей,” — подумала я и с наслаждением закурила.

Как только я закурила, во мне сразу появились два традиционных желания. О первом говорить не буду — его я кое-как подавила, о втором же скажу: захотелось мыслить.

“К подругам соваться нельзя, — начала мыслить я, — к знакомым тоже. Соседи тем более отпадают.”

Возникал вопрос: а куда можно?

Ответ потрясал своей трагичностью: никуда!

От такого ответа во мне восставало все: от пирожных до газировки.

Как это — никуда?!

Не могу же я ночевать на этой лавочке!

Да и опасно, вон уже какой-то незнакомый мужик смотрит на меня с неясной целью…

Вышедший из подъезда мужчина действительно смотрел на меня излишне пристально. Он был симпатичен и статен, новенький дорогой спортивный костюм удивительно органично сидел на нем и не вызывал недоумения, поскольку было очевидно, что хозяин костюма действительно дружит со спортом и костюм куплен не для того, чтобы выносить в нем мусор или ходить за хлебом…

В общем, мужчина заслуживал всяческого внимания, и я уже было собралась ему это внимание оказать, но в тот самый момент во двор въехал грузовой автомобиль с рекламной надписью на борту “Испанская мебель по безналичному и в рассрочку”.

Мужчина мгновенно потерял ко мне интерес, оживился, замахал руками, — автомобиль затормозил прямо у лавочки, на которой я сидела. И глазом моргнуть не успела, как двое рабочих сняли с кузова симпатичный трехстворчатый шифоньер с зеркальными дверцами, украшенными резьбой.

“Испанская мебель! Какая прелесть!” — невольно восхитилась я.

Шкаф сняли и поставили напротив лавочки, на которой все еще сидела я. Мужчина заметался вокруг (увы!, не меня, а шкафа) вскрикивая:

— Красота! Красота!

Я смотрела на него с осуждением, которого он не замечал.

— Куда? — флегматично поинтересовались рабочие.

— На девятый этаж! — оживился мужчина. — Осторожно! Не поцарапайте!

Шкаф медленно потащили мимо меня. Пользуясь предоставившейся возможностью, я глянула на себя в дверное испанское зеркало и не захотела верить глазам: мятая, усталая, и бог знает еще какая!

Я ужаснулась: “Неужели эта старая драная кошка я? Боже, на что же тогда смотрел мужчина?”

Впрочем, он уже смотрел только на шифоньер. Когда же шифоньер скрылся в недрах подъезда, с кузова был снят туалетный столик и абсолютно прелестное зеркало, украшенное резьбой.

“Если сейчас вытащат кровать, прямо на нее рухну и усну, такая навалилась на меня сонливость и усталость в связи с газировкой и пирожными,” — подумала я, но кровать не появилась.

Точнее появилась кровать в разобранном виде — мимо протащили длиннющие коробки.

Пока заносили мебель, мужчина без устали суетился, то исчезая в подъезде, то возвращаясь обратно. Время от времени он поглядывал и на меня, но я-то знала уже на кого похожа и от этого только расстраивалась.

Наконец, выгрузив мебель, рабочие закрыли кузов, мужчина отслюнявил им несколько купюр и, бросив на меня последний взгляд, скрылся в подъезде, а я осталась на лавочке, растеряно глядя на свои пыльные босоножки.

Из подвального окошка вылез потрясающе шелудивый организм: то ли кот, то ли крыса, то ли маленькая собачонка.

Меня передернуло от отвращения.

Организм уселся на крыльцо и начал яростно выкусывать блох, почесываясь и издавая страдальческие звуки. Покончив с этим делом, он облегченно вздохнул, устроился у моих ног и замуркал, не оставляя уже сомнений в своем происхождении.

“Кот, — подумала я. — Паршивый кот. Скоро и я буду такая же: без дома, без друзей, без здоровья, без внешности.”

Паршивый кот вдруг без всякой причины проникся ко мне нежной благодарностью и, не прекращая мурлыкать, принялся тереться о мои ноги. Он был так отвратителен, что у меня не хватило духу его прогнать. Кот ласкался о мои ноги, а я переполнялась горестными мыслями.

“Вот, повезло какой-то дурочке, — думала я. — Такой милый, такой спортивный мужчина… Ах, высокий и симпатичный! А заботливый какой! Он покупает спальный гарнитур, привозит его домой, на девятый этаж затаскивает, волнуется: “Не поцарапайте! Не поцарапайте!”

Наверняка все это делает не для себя, и наверняка дурочка не скажет ему спасибо — запилит еще: “Зеркало не то, кровать не та!” Конечно, разве я ценила любовь своего мужа? А заботу его? А его доброту?

Казалось, вечно так будет. А теперь я никому не нужна. Даже кот, этот паршивый кот почуял во мне родственную душу. О чем это говорит? О том, что мне пришел конец!”

Мысль была так мучительна, что я зашлась от жалости к себе.

“Эта дурочка! Чем она лучше меня? Наверняка моложе, но если мы встанем рядом у зеркала, разница будет едва заметна — никто не заметит на мне наростов лет.

И все же обидно, что любая семнадцатилетняя свиристелка может считать меня ходячей древностью, антиквариатом, историей, а ведь я для нее опасней ровесницы: опыта накопилось столько, что и делиться уже пора бы.

Однако, не хочется еще делиться, пока еще хочется этим опытом пользоваться…

И не мне одной хочется пользоваться накопленным опытом. Вот Юлька, подружка моя, взяла и отбила у меня мужа, а ведь она меня не моложе.

А что это я тут сижу, горюю? Немытая, нечесаная? Почему не иду в салон?”

Перед глазами встало лицо Владимира Владимировича, и я сразу подумала: “Раздухарилась я что-то, а ведь сцапают меня в салоне. Да фиг там! Как же, сцапают! Они, бедные, сейчас рвутся на части, и салон последнее место где меня станут искать. Нет у них такого количества сотрудников, чтобы все места моего возможного появления перекрыть. Уж я постаралась, энергично жила. Все же хорошо, что у меня так много интересов, склонностей, привычек, увлечений, знакомых, друзей и соседей. Хватит работы на всю ФСБ.”

Глава 14

Я отправилась в салон. Мой стилист — Колька Косой, сын Маруськиной соседки, этой чокнутой Тайки костлявой из пятой квартиры со второго этажа, которая завела себе пса, хотя и самой-то жить негде, так квартира ее мала, а пес большущий — гадит в три раза больше, чем ест сама Тайка, и это в то время, когда…

Ой, как много скопилось во мне информации, и вся она жаждет выхода! Невозможно с этим бороться!

Короче, Колька Косой, сын Тайки, мой стилист, встретил меня с распростертыми объятиями. По его поведению я сразу поняла, что Владимир Владимирович пока еще не успел просветить мой салон какой я опасный преступник. Поняла и почувствовала себя значительно уверенней.

После сауны и массажа плохие мысли ушли так далеко, что я даже начала подумывать не позвонить ли моей заполошной Тамарке.

“Нет, из салона не стоит звонить, — поразмыслив решила я. — Сделаю макияж, прическу, переоденусь в костюмчик, купленный по пути в салон (ах, что за прелесть! Особенно юбка! Так выгодно обтягивает мои пока еще стройные бедра!), а потом, чтобы не рисковать, перед самым уходом, позвоню. Да, точно, звонить надо перед самым уходом. Тамарка наверняка уже на полной прослушке, — после нашего разговора Владимиру Владимировичу сразу станет ясно откуда звонок, очень оперативно ворвутся сюда бравые ребята, а я сижу вся в косметической маске и с бигуди на волосах.

Кошмар!!!

Полуодетая и беззащитная, даже достойного сопротивления оказать не смогу. Все, точно, решено, позвоню перед самым уходом, а еще лучше, раз уж плюнула я на фигуру, из салона сразу в ресторан заверну, что здесь рядом, в двух шагах — пообедаю и уж потом оттуда и позвоню.”

Мысль о сытном обеде грела все то время, пока Колька сооружал мне новую прическу — последний писк, квинтэссенция отвязности (боже, в мои-то годы! Впрочем Колька и по сей день не подозревает сколько мне лет).

“Да-аа, вот так взять и плюнуть на диету и есть все подряд! Все подряд!” — мечтала я. Очень грела эта мысль.

Мысль-то грела, но на задворках сознания притаилась-таки боль за мою фигуру — боже, как тяжело расставаться с ней!

Завидую тем женщинам, которые делают это легко. Как им удалось упустить, не заметить момент исчезновения талии? Взять хотя бы мою Марусю: исчезла талия с поверхности тела, такая важная и жизненно необходимая для женщины деталь, а ей хоть бы хны. Какими крепкими нервами нужно обладать, чтобы спокойно смотреть как заплывают жиром спина, бедра и (о, ужас!!!) живот?

Может потому Маруся так спокойно и смотрит на это, что не было у нее никогда фигуры?

И в этом завидую ей— лишних проблем лишилась подруга.

Да что там ей, порой я завидую даже узникам концлагеря. Как им было хорошо! Никакого выбора: хочешь — не хочешь, все равно голодай. Насколько же тяжелей и мучительней мне: приходится сохранять вес и фигуру тех самых узников, причем в то время, когда вокруг все объедаются жадно и беззастенчиво…

Не знаю до чего доразмышлялась бы я, если бы прическа не была готова.

— Сонна, — сказал Колька.

Он меня Сонной называет — сейчас модно бездумно загранице подражать. Старики злятся по этому поводу, но мое сердце сжимается от жалости: столько в этом подражании сирости и убогости — впрочем, как и в любом бездумном подражании. Сколько Колька загранице ни подражай, все равно он останется Колькой Косым сыном Тайки костлявой, а никак не Мажони с пляс Пигаль. Чтобы не быть смешным, этим бы ему и гордиться. Пока. А там жизнь покажет.

Однако, бедный мой Колька, не желая смириться с сиростью и тем самым ее усиливая, “блещет” стильностью и манерами, демонстрирует крутизну.

— Сонна, готов причесон, — с подъемом говорит он, я же, не желая быть белой вороной, ему вторю:

— Николя, ты просто бизон, теперь иду менять прикид!

И отправляюсь в раздевалку, которую здесь, в салоне, на заграничный манер называют…

Ну да бог с ними, раздевалка — она где угодно раздевалка, как ее ни назови.

Когда я, в новом костюме, со свежим макияжем и, как говорит Маруся, прямо вся в стильной прическе подошла к зеркалу, то едва не лишилась чувств.

— И вот такая красота пропадать должна? — горестно вопросила я. — Господи! Господи!!! Неужели ты это допустишь?!

Очень вовремя я обратилась к Богу. Бог всегда мне помогал, помог и на этот раз: не дал зазря пропасть моей красоте, послал случай ее удачно продемонстрировать. Когда я, вся из себя неотразимая, уже собралась покидать салон и вышла в холл, то неожиданно обнаружила там…

Мужчину в спортивном костюме, ну того, который у подъезда стоял, глазел на меня, а потом спальный гарнитур для своей курочки на девятый этаж затаскивал.

Правда теперь он был не в спортивном костюме, а в новенькой (с иголочки) сногшибательной тройке, которая сидела на его спортивной фигуре потрясно.

“Вот кому судьба от моей красоты пасть! Оч-чень удачный объект!” — обрадовалась я и устремилась к мужчине, благо, предлог был: он стоял между мной и зеркалом.

Объект, кстати, тоже меня заприметил и был явно удивлен и явно приятно.

“Интересно, узнал он что я — это я?” — гадала я, шествуя к зеркалу.

Я старалась не спешить и смотреть в другую сторону, чтобы не лишать его радости смело лицезреть мой фасад. Миновав же объект, я и вовсе замедлила шаг — пускай хорошенько оценит меня и с тылу — там есть на что посмотреть. Однако, как я ни замедляла шаг, но все же уперлась в зеркало у которого и застыла, одним глазом глядя на себя, вторым же косясь на объект.

“Боже, какой мэн! Как он мил в этой тройке — просто чудо! Сколько в нем истинной стильности, сколько лоска! Не на похороны ли он собрался?”

Признаться, уже трудно было сказать кто кого потряс. Чем больше я разглядывала его, тем большим проникалась интересом. Он тоже даром времени не терял и, наивно полагая что у зеркала я всецело поглощена прической, с удовольствием ел глазами мой зад.

События принимали неожиданный, но очень приятный поворот — Владимир Владимирович вместе с президентом мигом отошли на второй план. Я в зеркало косила на объект, он косил на мой зад, и на нас опускалась аура влечения, дуновение страсти, томная пелена ожидания, сладкий флёр надежд…

Я даже начала строить кое-какие планы, как вдруг на наши головы свалилась Нинка-массажистка — откуда ее только черти вынесли? Хотя, я-то уж знаю откуда: из банного комплекса.

Эта Нинка всецело завладела вниманием объекта и разрушила мне весь флёр. Так громко она уговаривала беднягу, что нельзя останавливаться на достигнутом и обязательно надо все повторить хотя бы раз двадцать, но предварительно записаться, чтобы она уделила ему исключительнейшее внимание и т. д и т. п., что объект мой растерялся, а потом спасовал и поплелся за вероломной Нинкой записываться на следующий вторник вторым.

Нужно ли передавать мое разочарование?

“До чего же, чертяка, хорош! — скорбно думала я, горестно глядя вслед объекту. — Почти так же хорош, как мой подлый Евгений, но чур меня! Чур! Уже знаю как связываться с красивыми мужчинами. Хватит. Теперь будем искать кого-нибудь понеказистей.”

И я отправилась в ресторан.

Шла по улице и радовалась обилию витрин. Как хорошо, что в Москве не скупятся с этим делом — такая экономия времени: куда надо идешь и одновременно любуешься собой. Настроение от этого поднимается даже в период обреченности.

Оч-чень полезная вещь витрины!

Так незаметно до ресторана и дошла, выбрала столик у окна, уселась, обласкала взглядом официанта и, собираясь сделать заказ, случайно глянула вглубь зала.

Глянула и обмерла: там сидел мой объект.

“Это судьба!” — подумала я.

Глава 15

Он сидел и смотрел на меня.

Снова флёр!

Флёр!!!

Флёр опустился на нас, вернулись и дуновение и пелена…

“Как он умудрился попасть в ресторан раньше меня? — прорвалась сквозь пелену трезвая мысль. — Попасть и успеть сделать заказ. Надо же с каким аппетитом лопает. Кстати, причесочка просто блеск у него. Наверное Борьки шепелявого работа. Точно, все хвалят этого Борьку. Хоть бери и сама у него стригись, даром, что мужской мастер.”

— Вы будете делать заказ? — громом грянуло над моим ухом.

Чертов официант! Содрать бабки с меня ему не терпится!

— Молодой человек, нельзя же так орать! — возмутилась я. — Не видите разве, дама задумалась.

Молодой человек скроил недовольную мину, но наткнувшись на мой огнедышащий вид, мгновенно понял, что я способна на многое, спасовал и кротко произнес:

— Извините, три раза спросил, вы не отвечали…

— Ладно-ладно, — снисходительно успокоила я его и на всякий случай предупредила: — Не вздумайте сказать, что вообразили будто я глухая. Принесите-ка лучше меню.

Похоже он удивился:

— Но…

Нет, такому только дай поговорить! Уж лучше говорить буду сама.

— Послушайте, — рассердилась я, — вам за что здесь платят: за возражения или за ублажение клиентов? Очереди здесь нет! Так за что платят вам?

Пока он растерянно искал ответ на мой законный вопрос, я грозно повторила:

— Меню! Хоть какое-нибудь! Хоть вчерашнее!

Официанта как ветром сдуло.

Мысль моя легла в прежнее русло.

“Да-аа, не зря мой объект салон посетил, — делая вид, что разглядываю его исключительно украдкой (чрезмерная смелость вульгарна), размышляла я, — там, у подъезда, он был простоват в этом своем спортивном костюме, пусть и в дорогом, но как?! Как ему удалось попасть сюда раньше меня? Я же из салона первая вышла!

А-а!

А-ааа!!!

Это его!!!

Черт возьми! Его “Бентли” стоял у ресторана! Новенький “Бентли”!

Вот так открытие!!!

Он к тому же еще и состоятелен, мой мэн!!!

Как мне этого не хватало!

Нет, своего добра мне хватает вполне, но хочется хоть изредка встречать это и в мужчинах…”

— Ваше меню, — нудно прозвучало над ухом.

И это в такой ответственный момент!

“Чертов официант не оставляет меня в покое! — гневно подумала я, буквально вырывая из его рук обеденную карту. — Господи, откуда он только взялся на мою голову?!

Как откуда? Это же ресторан — знала же на что шла. Эхе-хе-хе…”

Я тупо уставилась в меню. Что тут выбирать?! Человек, отчаянно соскочивший с диеты, в ресторане готов есть практически все, даже салфетки!

— Дайте мне то, что заказал во-он тот господин, — сказала я, кивая на объект. — И еще домашние феттучине с мидиями и крабами, раз уж на них упали мои глаза.

— Феттучине нет, — отрезал официант.

Я была потрясена и не ответила ему сразу лишь потому, что имела слишком много чего сказать, официант же ловко заполнил паузу:

— В дневное время у нас вообще бизнес-ланч. Фиксированное меню в двух вариантах из трех и четырех блюд.

— А феттучине? — растерялась я.

— Феттучине будут вечером, как и все, перечисленное в карте, которую вы держите в руках, сейчас же могу предложить только бизнес-ланч в двух вариантах из трех и четырех блюд.

— Давайте оба варианта, — махнула рукой я, не сводя глаз со своего объекта.

Он тоже смотрел на меня. С удовольствием. А как же иначе?

Официант принес первый вариант, и я незамедлительно приступила к трапезе…

Какое блаженство! Сидеть в полумраке вполне приличного ресторанного зала, есть салат (о, чудо!) с настоящей жирной сметаной…

Да просто, черт возьми, есть! Есть!!! Лопать, ни в чем себе не отказывая!

И переглядываться, почти флиртовать с красивым преуспевающим мужчиной — разве могла я позволить себе такое до того, как состоялось покушение на президента?

До того, как муж меня бросил?! До того, как на нары угодила?!

Вот так рождаются истины — по-настоящему человек счастлив только тогда, когда ему уже нечего терять!

Однако, счастье мое недолго длилось: объект вытер губы салфеткой, еще одну ласковую улыбку мне подарил и… удалился, я же, обманутая, осталась сидеть перед вторым вариантом: опять салат, опять…

Впрочем, мне уже было не до салата. Я уставилась в окно: мой объект, благоухая дорогим одеколоном и источая довольство жизнью, отмассированный, причесанный и сытый пискнул сигнализацией, открыл дверцу “Бентли” и укатил в неизвестном направлении, я же осталась сидеть перед опостылевшим вторым вариантом — супом и салатом — лишенная всего, даже мужа, брошенная судьбой в такие пучины неприятностей, о которых и писать никогда не пробовала, не то чтобы их переживать.

— Принесите телефон, — приказала я официанту, мысленно уже готовя обращение к своей несносной Тамарке.

О, как я бываю, порой, наивна!

Разве даст хоть слово молвить она, эта женщина-вулкан, этот Везувий!

— Мама, ты невозможная! — заверещала Тамарка сразу же, как только осознала что это я. — Куда ты пропала? Шутка ли сказать, целую неделю ищут тебя!

Я насторожилась:

— Кто ищет?

— Бог ты мой! Да все! Все, кому не лень! Тоська ищет, хочет долг вернуть — слушай, по-моему она сошла с ума: всем долги возвращает. Никогда не поверю, Мама, что ее Тасик перестал скрывать в какую гору прет его бизнес. Мама, не поверю, что Тасик начал с Тоськой делиться, но с другой стороны где-то же “бабки” она берет, раз долги раздает. Ну, да фиг с ней, с Тоськой. Мама, Роза ищет тебя… Представляешь, ее Пупс…

Я пришла в ужас. Если Тамарка сейчас начнет рассказывать и про Розу с Пупсом, то встреча с Владимиром Владимировичем мне точно обеспечена — тема эта бесконечна!

— Тома! — паникуя, закричала я. — Слишком ограничена во времени, чтобы про Пупса слушать. Давай сначала мои вопросы решим.

— Ты всегда ограничена во времени, — рассердилась Тамарка. — Я ограничена больше тебя, но мы так давно не виделись, Мама, что скопилась критическая масса информации, способная разорвать меня. Но как ты могла так надолго пропасть? Слушай, Мама, я себе такую отпадную юбку купила: даже талия у меня появилась в ней. Надо и тебе такую же купить, хотя, там только маленькие размеры, ты же, Мама, добреешь как на дрожжах.

И это при том, что Тамарка носит пятидесятый, когда я лишь сорок шестой.

Пока. Не знаю, что сейчас со мной будет после этих двух вариантов бизнес-ланча.

— Тома! — возмутилась я. — К черту юбку, к черту дрожжи! Скажи лучше как поживает Люба?

— Люба отлично поживает.

Я опешила: “Опа! Люба поживает отлично, тогда почему же так плохо поживаю я?”

— Тома, — усомнилась я, — ты ничего не перепутала? Я ту Любу имею ввиду, которая у нас мать-героиня. У которой новоселье справляли недавно.

— Так нет же у нас другой, — изумилась Тамарка. — Мама, ты невозможная! Что с тобой? До сих пор пьешь? Теперь ясно куда ты пропала после того новоселья.

— Ай, боже мой! Тома, говори, пожалуйста, про Любу!

Ужасно поджимало время: вот-вот Владимир Владимирович установит откуда я звоню, и его орлы тут же помчатся в ресторан, ворвутся, повалят меня на пол и наденут наручники — представляю радость официанта.

Зато за обед платить не придется.

— Мама, с Любой мы виделись после новоселья и вспоминали как хорошо погуляли, — хохотнув, сообщила Тамарка и горестно добавила: — Бедный Валерик до сих пор никак не отойдет, но куда ты пропала?

— Дорогая, все расскажу потом, сейчас же ответь на один вопрос: куда попала граната?

Судя по всему с Тамаркой приключился шок — секунд тридцать она молчала, что можно считать рекордом, достойным книги Гинеса.

— Какая граната? — наконец спросила она.

— Ну та, которой тот козел пальнул из гранатомета в президента. Куда-то же граната улетела, раз он промахнулся.

Тамарка пошла на новый рекорд: на этот раз она секунд сорок молчала, а я ждала ответа.

Время страшно поджимало: Владимир Владимирович, пожалуй, уже установил откуда звоню, и его орлы уже мчат в ресторан на радость официанту, которому, думаю, изрядно я надоела.

— Тома! — завопила я. — Не томи, признавайся, куда угодила граната?!

Тамарка начала что-то невнятно лепетать про мой развод, про то, что у нее тоже все это было с Фролом Прокофьевичем, что она даже руки наложить на себя собиралась, а потом все утряслось, и она снова вышла замуж. Хотя, если вспомнить за кого она вышла, уже трудно будет сказать, что все утряслось.

— Тома, что ты лопочешь? Про развод я забыла давно. Скажу более: уже успела пофлиртовать с владельцем “Бентли”, купившим роскошный спальный гарнитур, но дело не в этом. Долго ли допрашивали Любу? Что сказал Валерка?

Тамарка и вовсе повела себя подозрительно.

— Хм, Мама, приезжай-ка, родная, ко мне, — настораживающе ласково сказала она. — У меня сейчас, правда, совещание будет, но минут через сорок освобожусь, и мы про все потолкуем. Под коньячок, Мама, и под икорочку обсудим все наши женские проблемы: сразу на сердце полегчает. Кстати, Мама, ты не обращалась еще к врачу?

— Нет!

— И не надо, — обрадовалась Тамарка. — Для начала посоветуемся с Розой, она хороший врач, хоть и гинеколог. Знаешь, эти психиатры опасные люди — на всю жизнь могут штамп приделать, доказывай потом что у тебя всего лишь легкое затмение, а не последняя стадия шизофрении. А тебе, с твоими особенностями, долго доказывать придется.

“Время поджимает, — психуя, подумала я, — болтаем же о всякой ерунде.”

Время поджимало уже так, что я решила говорить открытым текстом, а потому сообщила:

— Тома, телефон твой на прослушке, поэтому соберись и ответь: куда приземлилась граната, и жив ли наш президент?

Вопросы были заданы актуальнейшие, тут бы сконцентрироваться и быстро-быстро на них отвечать, Тамарка же после сообщения о прослушке отвечать утратила всякую способность. Она сама начала вопросы задавать.

— Как — я на прослушке? А моя компания? Как — я на прослушке? — только и мямлила она. — Что ты имеешь ввиду?

— Только то, что прослушивается каждый твой разговор: хоть телефонный, хоть вживую. Эфэсбэшники думают, что я покушалась на президента и прослушивают разговоры всех моих друзей…

Поскольку информации и у меня изрядно поднакопилось, я разогналась и дальше продолжать, однако необходимость в этом отпала: в трубке раздался звук падающего Тамаркиного тела.

А я еще гордилась ее лошадиным здоровьем!

Нет, все же Тамарка слабачка. Чтобы делала она, попади в мои неприятности?

Я мысленно выругалась и вот тут-то наткнулась на изумленный взгляд официанта.

“Черт, — подумала я, — кажется пришлось сказать вслух об этом дурацком покушении.”

Как, порой, спасает всем надоевшая реклама, нет-нет да и подбросит нужный слоган.

— Шутка, — с улыбкой сообщила я, возвращая официанту трубку.

Он со вздохом облегчения улыбнулся, после чего я рассчиталась с ним, в темпе марша покинула ресторан, поймала такси и, садясь, выдохнула таксисту:

— Гони!

— Куда? — спросил он.

— Прямо, а потом, минут через пять, обратно. Хочу проехать по этой улице.

Прямо мы поехали, а вот обратно не получилось — остановил постовой.

— Проезд запрещен, — сообщил он. — Объезд по соседней улице.

“Началось, — подумала я. — Значит не ошиблась, Тамарка действительно на прослушке.”

Глава 16

ПРОБУЖДЕНИЕ

Сумитомо очнулся. Тело сотрясала дрожь — остывшая вода обжигала.

“Где я? Кто здесь?” — мелькнула мысль.

Шестеро воинов в доспехах склонились над ним.

Императорская стража!

Нестерпимо болит голова.

— Вставай, — рявкнул дворцовый буси.

Меч в ножнах небрежно шлепнул по обнаженной спине Сумитомо — невероятное оскорбление.

Все потеряло значение.

Страшное оскорбление! Удар ножнами — жестокая обида. Сумитомо рванулся. Гнев удесятерил силы. Только что вялое, безвольное тело гибкой пружиной выбросило из ванны. Обнаженный Сумитомо, скрежеща зубами, пошел на стражника.

Презрительно усмехнувшись, воин еще раз ударил Сумитомо ножнами по голове. И силы иссякли. Сумитомо качнуло. Вода текла с лица вместе с каплями пота.

Комната и стражники вращались, зыбко подрагивая. Взгляд подернула пелена.

— Наглец… Ответишь за оскорбление… головой, — прохрипел Сумитомо, теряя сознание.

Снопом рухнул он к ногам воина стражи.

И вновь мрак.

Время остановилось.

* * *

Я напряженно смотрела за окна такси, отбиваясь от глупых и неуместных мыслей.

Возникал вопрос: “Что я за урод? Почему упорно не хочу жить в своем теле? Почему все проблемы в странные формы облекаю и подальше от себя уношу? На другие планеты, в другие страны, в другой век! На кой черт мне этот Сумитомо?”

“Но он — это я!”

“Нет, я это я и к черту Сумитомо!”

Положение было аховое: против меня все власти страны, я же могла похвастать только новой прической, изобретенной моим стилистом. Прическу властям не противопоставишь. Однако, надо было как-то действовать, но как?

В голову ничего путного не приходило.

“Не могу же я бездарно проводить время, — думала я. — Не для этого же я сбежала. Тогда уж лучше оставалась бы в камере, там хоть спокойней… Хотя, покой никогда меня не привлекал. Но и та жизнь, которой я добилась, тоже не может устраивать. Надо как-то искать того идиота в фуфайке, но как?”

Для этого надо было позвонить Любе, расспросить ее о соседях.

“Но как тут позвонишь Любе, — пригорюнилась я, — когда и Тамарку уже на прослушку поставили. Любу тем более пасут.”

И все же выбора у меня не было: идиот в фуфайке стрелял из ее окна, следовательно плясать надо было от ее дома.

— У вас, случайно, нет с собой мобильной связи? — интеллигентно поинтересовалась я у таксиста и, наткнувшись на его недоуменный взгляд, сварливо добавила: — Хорошо заплачу.

Он сразу протянул трубку, я же, подумав, выдала ему тот маршрут, который исключал вероятность встречи с постовыми, потому что прекрасно знала: владельца мобильного определят быстро и тут же скомандуют его автомобиль остановить. По этой причине я располагала значительно меньшим количеством времени, чем разговаривая в ресторане — постовой мог вырасти на любом километре.

“Только бы сама Люба трубку сняла,” — молила я Господа, потому что с ее Валерой разговаривать было бесполезно. В любой беседе он просто молчал.

Если, конечно, обильно не подогревал себя чем-нибудь изнутри.

К счастью трубку сняла Люба.

— Быстро и кратко делись соображениями! — с места в карьер начала я.

Люба — какая умница — сразу начала делиться.

— У Ванюшки болит живот! — коротко отрапортовала она.

Ванюшка — ее младший сын.

— Дай укропной воды, — посоветовала я и спросила: — Тебя допрашивали?

— Да, а у Машутки икота, — доложила Люба.

Машутка — ее грудная дочь.

— Не корми девочку лежа, — посоветовала я и спросила: — А Валерку?

— Валерку тоже, но без всякой пользы, он не помнит ничего: был в полной отключке. Представляешь, Славка колено разбил в школьном дворе.

— Купи наколенники, кто, по-твоему, мог покушаться?

— Понятия не имею…

И тут до Любы наконец дошло, что ей есть что мне рассказать помимо Ванюшки, Машутки и Славки.

— А куда ты пропала? — завопила она. — Твой бывшенький сегодня… Ба! Уже через два часа твой Женька вечеринку устраивает в том же ресторане, в котором вы свадьбу играли! Ладно, скажу прямо, не вечеринку, а другую свадьбу. Так они с Юлькой это безобразие называют. Какова наглость?!

Наглость — не просто наглость, а сверхнаглость! Надругательство! У меня даже дух захватило.

— Не может быть?! — закричала я.

— Еще как может! Потрясающий негодяй! Всех твоих друзей пригласил.

— Те, которые пойдут, больше мне не друзья, — сразу предупредила я.

— Лично я пойду, чтобы высказать Женьке прямо в глаза как мы с Валериком его презираем! — с гигантским энтузиазмом заявила Люба.

Я поняла, что остальные пойдут с той же целью и с тем же энтузиазмом. Другое дело, что уже в ресторане, хорошенько выпив и закусив, они о цели своей забудут и дружно “горько! горько!” закричат, поскольку Юлька им дорога так же, как и я…

Бедная Юлька всю жизнь шла к счастью, у меня-то этого добра всегда было навалом…

Конечно, всем немного радостно за Юльку, хоть и обидно за меня.

Да-а, ситуация весьма непростая. Сама испытываю противоречивые чувства: никак не могу привыкнуть, что Юлька, (наша Юлька!) змея. Как ни уговариваю себя, какой-то кусочек сердца по-прежнему любит! Любит ее!

Но Женька!

Женька подлец!

О-ооо!

Как он будет жалеть!

Как он приползет ко мне на коленях!

Ха-ха!!!

Я знаю Юльку!

Скоро и он узнает ее! И вот тогда конец его счастью! Его счастью конец! Сразу вспомнит меня и приползет! Приползет-приползет! Вот когда я над ним поиздеваюсь! За все! За все он заплатит мне тогда!

Ничего-ничего, надо ждать. Ждать-ждать, всего лишь ждать…

Ждать — это как раз то, чего я не умею.

Вихрь мыслей в одно мгновение пронесся в моей голове, Люба же, о вихре не подозревая, страстно продолжила:

— Представляешь, свадьба! И Юлька! Юлька будет там в роли невесты, рядом с Женькой! Вместо тебя! Эт-та змея!

— Не произноси ее имени! — взвизгнула я.

— Да! Имя это всем забыть хочется! Всем, кто тебя знает. Но как они любятся! Не расстаются, эти голубки, такая любовь! Такая любовь!

— Дай им боже того же, что и мне.

— Да-да, ты права, бог и им это даст, — энергично согласилась Люба. — Представляешь, до свадьбы уже докатились. Видишь, что удумали.

— Ничего, дальше будет еще хуже, — злорадно пообещала я.

— Это да, это да, — опять согласилась со мной Люба и тут же посетовала: — Ох, никак привыкнуть не могу, что произошла у вас такая ужасная рокировка. Как подумаю, что и мой Валерка тоже мужик…

— Мужик, но не настолько, — успокоила я ее. — Тебе быть брошенной не грозит. Валерка занят делом и не собирается его прекращать, — резюмировала я, намекая на его увлечение делать детей.

— Но как же Женька-то так с ума сошел, что поменял тебя на Юльку? Эту уроду! А Юлька сама? Как она? Подруга называется!

— Фыр-рр! Подруга! — презрительно фыркнула я.

— Да, Соня, да! Уже подумываю сама, не слишком ли много у меня подруг. Но ты держись! Мы все! Все на твоей стороне. Маруся сказала, что прямо вся выцарапает Юльке глаза! Но как они милуются! Как милуются! Видела бы ты, как они милуются! Просто голубки!

Легко представить, что творилось с моим сердцем: оно обливалось кровью.

Признаться, я вообще зашла в тупик: как реагировать?

“Люба рассказывает все так садистски-подробно, — горестно подумала я, — что трудно заподозрить ее в искреннем сочувствии, а я, как проклятая, шила ей занавески. Вот она женская дружба!”

Конечно же о Владимире Владимировиче я начала подзабывать — на первый план вырвались настоящие (женские) чувства. Слава богу, Люба же и вернула меня на землю, спросив:

— Сонька, дорогая, куда ты пропала? Я изнервничалась, тут у Кириллки приключился понос, тут у Машутки исчез аппетит, и еще ты со своим разводом. Я схожу с ума!

Мне, конечно, сразу захотелось Любе сообщить куда я пропала, но она уже была в таких эмоциях, что остановить ее не представлялось возможным.

— Хоть сама сражайся за тебя, — пылко горевала она, — но разве в таких делах кто-то поможет? Тут такие проблемы, такие проблемы, а ты и в ус не дуешь! Надо парочку эту разбивать: Юльку на место ставить, а Женьку обратно в стойло загонять. Как он, негодяй, мог забыть, что любит только тебя одну?! Ведь при всех же, подлец, клялся! Тут бы срочно с него и спросить, нет же, ты вдруг, как на зло, пропала!

— Да не пропала я! Не пропала! — с трудом заглушая Любу, завопила я. — Меня в покушении на президента подозревают, разве не знаешь ты?

Люба отреагировала таким ахом, что в дальнейшем разговоре уже не было необходимости. Было ясно, что ничего не знает она, кроме того, что покушение было. И все!

А я, наивная, собиралась расспросить Любу о соседях. Надо же как загрузила она меня: ни на каких соседей времени не оставила. Не оставила времени ни на какие вопросы.

Однако, я спросила:

— А почему Тамарка не в курсе?

— Да, Тамарка не в курсе, — подтвердила Люба. — С меня взяли подписку о неразглашении. Сказали, что это государственная тайна. Я теперь под статьей хожу. А-аа! — с некоторым запозданием опомнилась она. — Зачем же я тебе рассказала?

— Удивительно, что ты Тамарке не рассказала, — горестно усмехнулась я.

— Тамарка меня об этом не спрашивала, — пояснила Люба.

Продолжать разговор уже крайне было опасно, к тому же, кроме икоты Машутки да живота Ванюшки Люба настроена была только о Женьке и Юльке говорить, мне же тема эта была отвратительна, чтобы не сказать хуже.

Я вернула таксисту трубку и покинула автомобиль.

Забыв о Владимире Владимировиче, просто брела по улице. В голове поселился пчелиный рой из мыслей, причем некоторые “пчелы” так больно жалили, что я невольно начинала подвывать.

Представляю как странно это выглядело со стороны: разодетая в пух и прах дама с претенциозной прической и тщательнейшим макияжем в грустной задумчивости куда-то бредет и время от времени взвывает, как голодная волчица на луну.

Но как тут было не выть, когда память выдавала душещипательные эпизоды из моей семейной жизни, начиная с самых ее истоков!

“— Вы ко мне обращаетесь? — с улыбкой женщины, знающей себе цену, спросила я.

— Простите, я кажется на вас наступил, — смущаясь под моим пристальным взглядом пробормотал он.

— Ах, это были вы? — “приятно” удивилась я. — Ничего страшного, и в другой раз не стесняйтесь, когда попадусь на вашем пути.

— Вы сердитесь? — упавшим голосом спросил он.

— Я бываю капризна. Особенно когда по мне топчутся в самом прямом смысле.

— Еще раз простите, но, к сожалению, другого выхода не было…”

Ах, так я впервые увидела его. Как он был красив! Как добр! Благороден!

Надо же, — теперь уже не верится — этот предатель меня от верной смерти спас: если бы не он, погибла бы под колесами электропоезда.

Но для чего спас?

Чтобы мучать?!

“…

— Я заметил вас еще на эскалаторе, — едва ли не краснея признался он. — И был потрясен, потому что не видел девушки красивей…”

Да, он прямо так и сказал, чем мгновенно приручил мое строптивое сердце. Глупое сердце!

Особенно меня поймут те, которые узнают, что от девушки я уже тогда была на расстоянии двадцати лет.

“…

— Женька! Ты мой самый лучший на свете муж!

— Я таким родился.”

Только теперь начинала я прозревать, как в последние годы была счастлива. Мы даже ругались красиво.

“…

— Ты решила меня простить! Какая ты молодец! Это надо же, не прошло и года, а я уже опять в фаворе у своей королевы!

— Зря ерничаешь. Не о каком мире не может быть и речи. В крайнем случае временное перемирие. Мне нужна твоя помощь.

— Понял. Мы будем через тридцать минут.

— Кто это “мы”?

— Мы с букетом!”

Ах, только теперь можно по-настоящему оценить как я была счастлива, имея такого умного, любящего, заботливого и великодушного мужа.

“— Ты уже проснулся? — удивилась я.

— Не могу спать, когда нет тебя рядом, — пожаловался он.

— А как же ты спишь, когда спишь не у меня? — ехидно поинтересовалась я.

— Совсем не сплю, — серьезно ответил он и добавил: — Надо с этим делом завязывать и сходиться для нормальной жизни.

— Это — тема для обсуждения, но перенесем его на другой день. Сегодня я не в форме. Такое о ваших художествах узнала, до сих пор шерсть дыбом стоит.

Евгений вздохнул и сказал:

— А моя шерсть уже давно не стоит, потому что от дыба вылезла, так с тобой нелегко.

Я рассмеялась.

— Так зачем же хочешь ко мне переезжать, если я такая плохая?

— Затем, что Маруся еще хуже, — философски ответил Евгений. — Вы, женщины, или Соньки, или Маруси, или Тамары, или Елены.

Мне не хотелось выглядеть умной, но пришлось.

— Ты не прав, — сказала я. — Женский мир значительно обширней и разнообразней. Есть еще Тоськи, Людмилы, Розы, а так же Алисы, Венеры, Ольги, Ирины и бесконечное множество имен и характеров.

— Да, есть, — согласился Евгений, перекладывая яичницу на тарелку и подвигая ее ко мне, — но, видимо, мне больше подходят Соньки. Уж такой я непутевый парень. Кофе будешь?

— Я пила водку. Самогонку, — зачем-то сказала я.

Наверное от смущения. Со мной бывает такое.

— С нюхом у меня полный порядок, — ответил Евгений. — А ругаться уже надоело. То я не прав, то ты не права, а жить-то когда?”

Боже, как он был мудр! Только на нем и держались наши отношения…

Счастлива! Конечно же я была счастлива! Он любил меня как свою дочь, как ребенка, иначе чем еще можно было объяснить его терпение.

Терпение? Нет! Эт-то уже не терпение! Это нечеловеческая выдержка! Стыдно вспомнить, какие коленца выкидывала я…

А мой характер?

А привычки?

Я же совершенно не пригодная для семейной жизни особа: жадная, занудная, сварливая, чванливая эгоистка с непомерными амбициями, усиленными болезненным самолюбием.

А как я себя люблю!

Боже, как я себя люблю!!!

Просто обожаю…

Впрочем, это качество я уже поминала, называя его эгоизмом. А других недостатков у меня нет.

Зато их сверх всякой меры у Юли!

К тому же Женька к моим недостаткам мало-помалу привык, а вот захочет ли он привыкать к недостаткам Юли, это еще вопрос.

И нас связывает ребенок, ответственность за которого мы делили пополам, правда Женька утверждал, что на ребенке наш разрыв не отразится, но разве можно верить обещаниям мужчин?

И что из этого следует?

Что следует?!

Что он мой!

Мой!!!

Только мой!!!!!!!

Так почему же я должна отдавать его какой-то там непутевой Юльке?!

К тому же Санька, когда вырастет, меня не поймет. Вряд ли я смогу найти ему достойного отца. После моего Женьки все мужчины уже не так достойны…

А Юлька? Боже, сколько крови ему выпьет она! Ему, моему родному! У нее же несносный характер! Она же помешана на одном наслаждении…

А-ааа! Да Юлька же слаба на передок! Еще, пожалуй, будет Женьке моему изменять, чего я не позволяла себе никогда! А он такой ревнивый!

И гордый!

И ранимый!

А она будет ему изменять!

Нет! Уж этому не бывать! Я его спасу!

С этой мыслью я отправилась на свадьбу своего родного мужа.

Глава 17

Как только я приняла рискованное решение, так сразу же Владимир Владимирович замаячил на горизонте. Слава богу, пока лишь в моих мыслях.

“Он, конечно, обязательно узнает о нашем разговоре с Любой, — подумала я, — если уже не узнал, но с другой стороны, неужели он заподозрит, что я такая дура?

Так я ему в ресторан и попрусь, на эту дурацкую свадьбу, туда, где скопище моих друзей, за которыми без устали следят…

Нет, не выгляжу я такой дурой, какой на самом деле являюсь,” — с присущим мне оптимизмом заключила я и смело отправилась отбивать своего несчастного мужа у подлой разлучницы.

В холл ресторана я вошла уже с радужной мыслью: “И семейные вопросы решу и заодно узнаю у Любы про ее соседей.”

В общем, “планов громадье”.

Однако, на пути осуществления этих планов выросли неожиданные препятствия. Когда я попыталась проникнуть в зал, метрдотель — мой старый добрый знакомый — смущенно сообщил:

— Софья Адамовна, уважаемая, дорогая, очень сожалею, но свободных мест нет.

В этом я увидела козни Юльки и тут же решила во что бы то ни стало козням помешать.

— Хорошо, — согласилась я, — тогда мужа моего, пожалуйста, позовите. Пусть на минутку выйдет сюда, мне нужно ему кое-что сказать.

Метрдотель, как человек чрезвычайно в таких вопросах опытный, и догадываться не стал. Он просто знал, что именно я могу сообщить своему мужу, играющему свадьбу с моей подругой, а потому он и заволновался и смутился, пролепетав:

— Позову его, если найду.

— Если не найдете, тогда сама вам помогу, — на всякий случай пригрозила я.

И метрдотель панически скрылся.

Угроза подействовала благоприятно: Евгений появился в холле потрясающе быстро.

— Зачем ты явилась? — сразу же набросился он на меня. — Скандала ищешь?

Я не стала скрытничать и ответила:

— Как получится.

Он неожиданно взмолился:

— Соня, прошу, не надо скандала, все горшки побиты, сожжены все мосты, ты же умная женщина, прошу, уходи.

— Что?! — взревела я. — Что я слышу?! Впервые ты признал что я умная женщина и то в связи с тем, что сам ты, дурак, женишься на Юле! И почему я должна уходить? Ты пригласил на эту, черт возьми, свадьбу всех моих друзей, а я уходи? И чем я, по-твоему, должна на это ответить? Пригласить на свою свадьбу твоих друзей?

К радости моей Евгений насторожился:

— На какую свадьбу? Ты что, собралась замуж?

— А почему бы и нет? Я теперь женщина свободная, и ноги у меня не такие кривые, как у твоей Юли!

Евгений занервничал:

— При чем здесь ноги? Ты, как всегда, болтаешь глупости.

— Я-то глупости всего лишь болтаю, а ты, как всегда, их делаешь! У Юли кривые ноги, отвислый зад, дряблые окорока и выпученные глаза! И попробуй мне возразить!

Евгений, похоже, был искренне удивлен, что позволило сделать однозначный вывод: он заблуждается.

“Бедняга и не подозревает, что у Юли кривые ноги, — торжествуя, подумала я, — не говоря уже про зад и окорока! Вот это номер! Он что же, ослеп? Надо срочно открыть глаза бедняге!”

— Не ты ли нахваливала Юлю ежедневно с утра до вечера? — тем временем напомнил Евгений.

“Точно! Я! Ах, вот же дура!”

— Нахваливала, но не для того, чтобы ты на ней женился, а для того, чтобы ты познакомил ее со своим положительным и холостым другом. Я хотела устроить счастье подруги, но никак не рассчитывала расстроить счастье свое и уж тем более не собиралась женить своего собственного мужа.

— Так значит ты неискренне хвалила Юлю? — наконец прозрел мой наивный Евгений.

Я даже поперхнулась, даже голос потеряла, так это меня впечатлило.

Поперхнулась, потеряла голос, но очень быстро необходимую форму приобрела и разумно все ему объяснила:

— Дорогой, ноги — это ноги, а не абстракция какая-то, о которой можно долго и туманно рассуждать. Здесь достаточно пристально посмотреть, и сразу станет ясно можно ли хоть на секунду заподозрить меня в искренности, когда я это хвалю. Уж я-то разбираюсь в красоте, что обязательно отразится на моем будущем выборе.

Уже отразилось: выбор хоть куда!

Евгений занервничал еще больше и вот тут-то я поняла, что и в первый раз его заставили волноваться отнюдь не ноги Юли.

“Ага, — подумала я, — он боится, что и я не растеряюсь и тут же замуж выскочу! Собака на сене! И сам не гам и другому не дам!”

— Завтра же замуж выхожу! — отрезала я. — И не так как ты, не понарошку, а намертво! Намертво замуж выхожу!

Не такого эффекта я ожидала — Евгений взял да и рассердился.

— Почему ты решила, что я понарошку женюсь? — прорычал он. — Уж кого-кого, а меня нельзя обвинить в несерьезности. Я не разбрасываюсь своими словами, как некоторые! Я семью хочу! Я жену хочу! Я, черт возьми, ребенка хочу! Мне тридцать восемь лет, и времени осталось слишком мало, тебе же все по фигу, у тебя один ветер в голове. Устал ждать когда ты за ум возьмешься, да и некогда, возраст поджимает, мне уже тридцать восемь лет.

Боже! Сколько трагизма!

Внезапно я всплакнула, хотя и не держала в планах глупости такой, но как тут не всплакнешь, когда родной муж ведет себя неблагородно.

— Как это по-мужски, — всхлипывая, посетовала я, — прибегать к подлым аргументам, когда больше нечего сказать. Покинутую женщину легко унизить…

— Да чем же я сейчас унизил тебя?! — вскипел и опешил Евгений.

— Ты напомнил про мой возраст, про нашу разницу. Да, я старше тебя на три года…

— Не на три, а на десять! — взвизгнула над самым моим ухом Юля.

Как только ей, мерзавке, удалось незаметно подкрасться? И как это невовремя!

Я отпрянула и пуще прежнего залилась слезами, приговаривая:

— Вот, вот, теперь каждый может обидеть меня. Благодаря тебе, Женечка, теперь плюнет в меня любой. Давайте, давайте, все плюйте в…

Продолжать я не смогла: горькие рыдания задушили!

Ну, не до смерти, конечно, жива я осталась, но разговаривать и стоять утратила всякую способность: ноги подкосились, Евгений подхватил меня на руки и отнес на диван. Юля бежала рядом и злобно кричала:

— Притворяется, аферистка! Притворяется! Уж я-то знаю! Сама меня притворяться учила! Женя, сейчас же ее бросай! Ты же муй муж! Она того и добивается, чтобы ты по-прежнему, как дурак, носил ее на руках!

“А ты добиваешься, чтобы он тебя, как дурак, носил на руках,” — подумала я, но слова молвить уже не могла, уже сильно умирала.

Как много в людях жестокости, должна я сказать.

Однако, служащие ресторана заволновались — назревал грандиозный скандал. Вышел метрдотель и озабоченно поинтересовался не нужно ли чем-нибудь помочь.

— Она сейчас уйдет! — психуя, успокоила его Юля, хотя я уже умирала, лежа на диване, и уходить не имела возможности.

Вместо меня, смущенный, ушел метрдотель. Будь на моем месте кто другой, он быстро навел бы порядок, но со мной его связывали годы, можно сказать, дружбы, еще той, некапиталистической дружбы. Он еще помнил мою бабулю — несравненную изысканную Анну Адамовну, частенько обедавшую здесь. В общем, бедный старик растерялся окончательно и ретировался, Юля же не унималась.

— Ты всю жизнь его обманывала, ты старше Женьки на десять лет, — визжала она.

Ответить я не могла и, заливаясь слезами, лишь беспомощно глядела на мужа.

— Не на десять, а на пять, — восстановил справедливость Евгений и (вот она настоящая храбрость!) напомнил: — Вы же ровесницы, в одном классе учились.

Невозможно передать, что случилось с Юлей: она побледнела, покраснела и позеленела одновременно, остолбенела и от злости затряслась.

— Ага! — закричала она. — Так ты уже ее защищаешь?!

Я мгновенно бросила умирать (до того ли?), осушила глаза и, торжествуя, спросила:

— А тебе хотелось бы, чтобы он меня побил? Прямо на твоих глазах?

Я строго глянула на мужа и спросила:

— Женя, ты меня побьешь?

Бедный Евгений, страшно пасуя, тревожно залепетал:

— Я что, я что, с ума сошел, бить тебя? Когда я тебя бил? Не буду я бить тебя…

— Ага! Так это сделаю я! — завопила Юля и с непередаваемым энтузиазмом набросилась на меня.

Поскольку я настроилась на совсем другие отношения, вошла совсем в другую роль и к отпору абсолютно не была готова, то произошло самое страшное: Юлька вцепилась в мою дорогую прическу.

С одной стороны я даже была польщена: значит она по достоинству оценила мастерство Кольки Косого, и салон я посещала не зря, но с другой стороны — драка в таком месте, где меня знают как писательницу, как интеллигентку, как воспитанного человека, общественного деятеля широкого профиля…

Все это сильно сковывало.

Однако позволить Юльке мять мой новый костюм я тоже не могла…

В общем, не знаю что осталось бы от Юльки, если бы на мою беду не появилась Тамарка. Как всегда, она появилась очень не вовремя и по привычке сразу же бросилась делать глупости.

— Мама, ты невозможная! — закричала она, оттаскивая меня от Юльки, потому что Евгений в этом смысле был совершенно беспомощен: стоял как парализованный.

— Она невозможная! — тяжело дыша и усердно восстанавливая силы, подтвердила Юлька.

— Я невозможная? — тоже тяжело дыша и тоже усердно восстанавливая силы, спросила я.

— Конечно! — возмутилась Тамарка. — Ты невозможная! Зачем ты Харакири натравила на меня? Только представь: буквально сразу же после нашего разговора он явился в мой офис и потребовал тысячу долларов, упрямо ссылаясь на тебя. Это что, его новый прикол? Он может плохо кончится. Мне стало дурно, Мама, чуть разрыв сердца не получила.

Я была так потрясена, что даже на секунду забыла про Юльку.

— Артем-Харакири явился к тебе? — закричала я. — Значит его уже выпустили? Так быстро?

Тамарка удивилась:

— Выпустили? Откуда?

— Ну уж не знаю куда эфэсбэшники потащили его, — пожимая плечами, ответила я. — С Лубянки, думаю, выпустили, откуда ж еще?

Тамарка смотрела на меня с обидным скептицизмом и недоверием:

— В своем ты, Мама, уме? Харакири? С Лубянки? Что он, ничтожество, там делал?

Мне сразу расхотелось рассказывать Тамарке, что и я там была.

— Ах, Тома, не время об этом, — отмахнулась я, — лучше скажи, ты денег ему дала?

— Нет, конечно, не дура же я. Сказала, чтобы подождал меня в кабинете, а сама тихонечко сбежала сюда. Ха! Штуку баксов! Какому-то Харакири! За кого ты меня держишь?

Пока мы обсуждали проблему моего долга Харакири, Юлька, пользуясь моей занятостью, попыталась тихонечко, по-подлому, ускользнуть. То, что она собиралась прихватить с собой и моего мужа, думаю, не стоит уточнять.

Но есть Бог на свете! Беглецы уже собирались войти в зал, доступа в который меня надежно лишили, когда в холле появилась Люба со всем своим выводком, разодетым с той яркостью и колоритом, которые присущи цыганскому табору. Нарядный Валерий выступал впереди всех и нес громадный сверток, думаю — подарок.

Этот сверток с панталыку Юльку и сбил, она замешкалась, оглядываясь, тут-то я ее и настигла…

Ужас, что там началось! Пух и перья полетели от этой Юльки, но никто ничем не мог ей помочь. Все растерялись.

— Мама, ты невозможная! — вопила Тамарка.

— Уведи детей! — верещала Люба.

— Спасите! Помогите! — взывала Юлька.

Помогать ей было некому.

Мой Женька (молоток!) реагировал по-мужски: столбенел и глаза таращил.

Валерка вообще сбежал под маркой заботы о детях, мол надо поскорей их уводить, чтобы они раньше времени жизни не научились, Тамарка же и Люба бегали по кругу. Они опасались за свои наряды и прически, в связи с чем жизнь Юльки казалась им сущей ерундой. Они не решались приблизиться к театру боевых действий и лишь беспомощно квохтали.

С надменным “фэйс-контролем” в свое время я так подружилась, что и он не смел меня обидеть. У всех сразу же нашлись дела, уведшие их на улицу, прямо к дверям ресторана, где царило немыслимое спокойствие.

Короче, не находя на своем пути препятствий, я лютовала — Юлька лысела на глазах. Тамарка и Люба метались и вопили.

И тут ожил мой Евгений и с дикой яростью…

Нет, он не бросился Юльку свою защищать. Вместо этого он с дикой яростью завопил:

— Какая сволочь ей сообщила?! Какая сволочь меня сдала?!

— Не сволочь, не сволочь, — обиженно затараторила Люба, — не сволочь, а очень переживающий человек.

На этом месте нервы у метрдотеля не выдержали, он вернулся и дал знак охране; трое неслабых ребят бросились нас разнимать.

Не стану описывать их мучений… В общем, меня от Юльки оттащили — клянусь, им было нелегко! Я рвалась, ребята меня за руки держали и усердно уговаривали.

Больше всех уговаривал Рамбулье , прозванный так за косматость, лохматость, овечий нрав и склонность к полноте. Он всегда мне симпатизировал и явно был на моей стороне.

— Софья Адамовна, — шептал он, — вам лучше на улицу пойти погулять, там вы успокоитесь, давайте пойдем, покурим.

Дружная же компашка времени даром не теряла: мгновенно устремилась в недра зала — Юлька вырвалась вперед , только муж мой замешкался и поотстал.

— Женя!!! — отчаянно завопила я. — Женя, вернись!!!

Сердце его дрогнуло, он вернулся. Ребята насторожились и вцепились в меня еще сильней.

— Отпустите, — потребовала я, — разве не видите, мне бить больше некого!

Мне поверили и отпустили, смущенно в сторону отошли, поглядывая украдкой как бы я еще чего не выкинула. Выпроваживать меня грубо ни у кого духу не хватило.

Евгений с тоской смотрел на меня: на лице его отражалась боль.

— Соня, зачем ты мучаешь себя?

Ха! Что несет он, бедный мужчина?! Себя мучаю! А что же говорить о Юльке? Еле живая ноги унесла! Или его это не волнует?

— Соня, не мучай себя!

Ужас, какая в его глазах тоска!

— Так это я, оказывается, мучаю себя? Я! А не ты! Теперь знаю, что мне делать. На завтра же назначу свадьбу и приглашу всех твоих друзей!

Евгений переменился в лице: тоска сменилась на тревогу.

— Но мы же официально еще не разведены, — напомнил он.

— Если ты можешь жениться при живой жене, то что помешает мне выйти замуж при живом муже?

Евгений — какое непостоянство — обрадовался:

— Так значит ты согласна на развод?

И тут меня куда-то понесло, куда-то не туда, словно забыла зачем пришла.

— Да, — гордо ответила я, — для этого сюда и явилась. Прими это в качестве свадебного подарка. Завтра же дам тебе развод. Прощай и желаю счастья! Насколько это возможно при твоей новой жене.

Я это так громко сказала, что все — и метрдотель и охрана — с облегчением вздохнули, Евгений же с опаской спросил:

— Значит я могу идти? Ты не будешь больше скандалить?

— Иди, — согласилась я. — Иди, если ты меня больше не любишь.

Он удивился:

— Нет, это ты больше не любишь меня. Ты твердила это с утра до вечера, даже хуже: говорила, что ненавидишь, что презираешь.

— А ты? Что делал ты? Не хочешь ли ты сказать, что любишь меня? — с надеждой спросила я.

— Нет, уже не хочу, — отрезал Евгений.

— Ну и катись к своей каракатице кривоногой! — взвизгнула я.

Он зло сплюнул, безмолвно выругался и ушел.

Глава 18

Все ждали, что я тоже уйду, но я осталась: осела на диван, обхватила голову руками и застыла. На душе кошки скребли, и вот в такой неблагоприятный момент почему-то вспомнился Владимир Владимирович.

“Во всей этой истории уже то хорошо, — подумала я, — что меня до сих пор не схватили. Значит Женькина свадьба не заинтересовала эфэсбеэшников, следовательно здесь и есть самое безопасное место, так зачем же отсюда уходить? И, главное, куда?”

Я беспомощно глянула на метрдотеля, озабоченно державшегося на безопасном расстоянии. Он вынужден был откликнуться на немой призыв и подойти.

— Софья Адамовна, очень сочувствую вам, но и вы в мое положение войдите: нет у нас свободных мест.

— Успокойтесь, — ответила я, — больше не буду скандалить. Просто поужинать хочу.

— Но нет у нас свободных мест! — для убедительности прикладывая руку к сердцу, взмолился он. — Клянусь, нет и сегодня не будет!

“Значит не получилось. Не век же сидеть мне на этом диване“, — подумала я, собираясь подниматься и, несолоно хлебавши, отправляться на все четыре стороны.

Метрдотель, заметив мое намерение, обрадовался и с подъемом залепетал:

— Софья Адамовна, в любое другое время рады будем вас видеть, вы же знаете, Софья Адамовна, как мы к вам относимся, со всей душой, со всей душой, но в этот раз, Софья Адамовна…

И вот тут-то вошел он, мой объект! Во всем своем блеске и с ошеломительным букетом: белые розы в потрясающем количестве.

А я в растрепанном виде — в каком виде можно быть после драки с будущей женой бывшего мужа?

Сразу захотелось исчезнуть. Незаметно.

Я заволновалась: “Как тут выйдешь? Он же меня увидит. Просто стыд, на кого я похожа.”

В действительности на кого я похожа мне страшно хотелось знать, но до зеркала было далеко, и снова объект на этом пути — все время он становится между мной и зеркалом.

— Софья Адамовна, умоляю вас, — продолжал занудствовать метрдотель.

Я поспешила его успокоить:

— Хорошо-хорошо, только сразу не гоните меня. Немного здесь посижу, остыну, в порядок себя приведу и уйду.

Метрдотель мне поверил и, приступив к своим непосредственным обязанностям, покинул холл, я же осталась сидеть на диване, прячась за раскидистым фикусом.

Я рассчитывала, что объект прошествует в ресторан (наверняка у него рандеву с его курочкой), тогда-то незаметно и выскользну — уж очень не хотелось показываться в заплаканном и помятом виде.

Но все вышло иначе: объект мой как назло с букетом в руках застыл, прямо в холле, будто истукан стоит и жадно поглядывает то на часы, то на дверь, ведущую на улицу.

“Ага, — злорадно подумала я, — курочка-то наша запаздывает!”

Объект простоял довольно долго — я уже приуныла на своем диване; нервно ощипывая фикус, страдала неимоверно — не привыкла к бездействию.

Настоявшись вдоволь, объект достал из кармана мобильный и начал куда-то звонить. Судя по всему, он уже психовал. Продолжительный телефонный разговор не добавил ему настроения. В конце концов объект громко выругался, швырнул букет в мусорный бак и решительно проследовал в обеденный зал.

Я порхнула с дивана и подбежала к стеклянной двери, собираясь установить за каким объект приземлится столиком. Так, простое любопытство, но в рядах охраны оно посеяло панику. Рамбулье в два прыжка настиг меня и забасил:

— Софья Адамовна, пойдемте воздухом подышим.

— Сейчас подышим, — пообещала я, отмечая, что объект расположился у фонтана (место самое дорогое) за столиком, сервированным на две персоны.

Зал еще не был полон, но народ усердно подтягивался. Радовало хоть то, что метрдотель не обманул: свободных мест, похоже, действительно не предвиделось.

Вдруг вижу, по залу бежит Тамарка и прямиком ко мне. Выскочила в холл и как обычно, сразу в крик:

— Мама, ты невозможная! Зачем ты, глупая, сюда приперлась?

— Странный вопрос, а ты зачем?

— Ха! Я здесь, как и везде, очень даже к месту, но ты? Ты-то как могла так низко пасть? Мама! Я тебя совсем не узнаю! Где твоя гордость? Твоя легендарная гордость! Она что — уже миф?

— Тома, — отмахнулась я, — при чем тут гордость? Не до гордости уже мне, когда беда приключилась. Надо человека спасать! Спасать родного человека. Он же сирота, о нем же, кроме меня, позаботиться некому.

— Ты тоже сирота и позаботься лучше о себе.

Я активно начала ей возражать, но Тамарка меня не слушала. Озаренная мыслью, она приобрела решительный вид и тоном капрала заговорила:

— Значит так, Мама, не позорься, возьми себя в руки, мобилизуй гордость и бодрым шагом отправляйся мстить. Я тебе помогу. Здесь можешь не сомневаться и на меня рассчитывать.

Я разозлилась:

— Господи, Тома, в чем тут сомневаться, ведь с детства знаю тебя, но не хочу я мстить, это всегда успеется. Сейчас же хочу мужа обратно забрать, тогда и мстить не придется.

— Нет, Мама, всегда лучше отомстить, поверь моему опыту. И потом, ведь есть же женская гордость, элементарная женская гордость. Как можешь ты забывать о ней?

— Да при чем здесь гордость, — взорвалась я, — когда родной человек гибнет?

В Тамарке обнаружилось столько непонимания, что пришлось к аллегории прибегнуть.

— Ну, Тома, только вообрази: твой Даня угодил в болото. Будешь ты его вытаскивать или нет?

Похоже, мысль Тамарке понравилась.

— Мой Даня? В болото? — с игривой задумчивостью спросила она.

На лице ее блуждала мечтательная улыбка.

— Да, твой Даня! — свирепея, рявкнула я. — В болото! Которое засасывает, пиявки впиваются в тело, слепни жалят лицо, жижа заполняет рот, и змея, роскошная гремучая змея ползет к нему, поигрывая жалом, ползет и вот-вот нанесет твоему Дане смертельный удар!

— Укус! — покрываясь ужасом, поправила меня Тамарка. — Мама, ты невозможная! Какие жути ты нагоняешь!

— Что там жути? Лучше скажи: будешь ты спасать своего Даню или нет?

— Буду! Конечно буду! Он смерти всяческой достоин, но это слишком жестоко.

— Так вот Юля хуже всякого болота! Она и болото, и пиявки, и слепни, и гремучая змея и черт знает что еще! Уж тебе-то смех рассказывать! Уж столько лет ее знаешь!

Моя образная филиппика не нашла отклика. К огорчению моему Тамарка даже рассердилась:

— Слушай, Мама, не морочь мне голову! Не о Юле здесь речь, а о тебе.

— Конечно, — подтвердила я.

— Так на кой фиг ты перед Женькой унижаешься? Роняешь нашу общую женскую честь. Пошли его подальше и все дела.

— Зачем же посылать того, кто и без послания идет? — изумилась я. — Сначала отобью у Юльки, а потом уже пошлю. К тому же, Тома, тебе легко говорить, ты-то при муже, а я одна остаюсь, в мои-то годы.

— Ха, Мама, не смеши, — заржала Тамарка. — Ты и одна — вещи несовместимые. Хоть какое-нибудь говно да и прибьется к твоему берегу. Кстати, если уж так сильно приспичило замуж тебе, так может моего Даню возьмешь? Боже, как он мне надоел!

В этом месте Тамарка оживилась и начала расписывать прелести своего никчемного Дани, забыв, что я знаю его не первый год.

— На кой черт мне этот Сэконд-Хенд! — возмутилась я. — К тому же за годы замужества все навыки порастеряла. Даже не знаю как мужиков этих охмурять, а ты мне суешь своего безынициативного Даню. Он же не сумеет меня соблазнить.

— Мама, этого и не требуется. Просто прикажу ему, и будет у тебя жить, — жизнеутверждающе сообщила Тамарка, после чего я пришла в ярость и не своим голосом закричала:

— Тома, ты все перепутала, мне нужен муж, а не квартирант! С этой ролью прекрасно и баба Рая справляется! Короче, или проведи меня в зал или ты мне не подруга!

— Потому и не проведу, что подруга, — отрезала Тамарка и, демонстрируя возмущение, добавила: — Иди домой и не позорься.

Пока я, захлебываясь от злости, беспомощно хватала ртом воздух, она с чувством исполненного долга удалилась.

“Боже! Боже! — подумала я. — И это мои друзья? Все как один предали! И как теперь быть? Воспользоваться советом Тамарки? Ну уж нет! Пока эти враги, которые столько лет друзьями прикидывались, будут водку лакать за здоровье новобрачных, я, значит, от эфэсбэшников скрывайся?

Одна, без всякой помощи и поддержки? А ведь новоселье у Любки дружно вместе справляли, так почему же я одна теперь за всех отдуваюсь?”

Передать не могу как мне стало обидно.

“Вот возьму и сдам этих предателей, — сгоряча решила я. — Если поймают, скажу, что все они члены БАГа во главе с наглой Тамаркой, пускай отмазываются.”

Мне даже захотелось, чтобы меня поймали. С этой отчаянной мыслью я гордо и проследовала к выходу, страшно обрадовав охрану.

“Вот выйду и сама на Лубянку пойду,” — уже мечтала я, однако у самой двери меня вдруг осенило.

Это что же получается? Все вышло так, как подлая Юлька хотела? И Юлька, и Тамарка, да и Женька мой, мерзавец, — все жаждут, чтобы я отсюда ушла…

Так не бывать этому! Я буду не я, если в ресторан не прорвусь!

К великому огорчению охраны, резко изменив направление, я вернулась в холл и застыла у стеклянной двери, тоскливо уставившись в зал. Мысль моя работала лихорадочно, но бесплодно, а тут еще метрдотель опять откуда ни возьмись со своим заунывным “Софья Адамовна, Софья Адамовна”.

— Ах, не донимайте, — начала было я, но в этот момент случайно наткнулась взглядом на свой объект, о котором за разговором с Тамаркой совсем забыла.

Он сидел сиротливо у фонтана за столиком, накрытым на две персоны, и о чем-то сосредоточенно размышлял. Судя по виду, горе у него случилось страшное. Мое и рядом не лежало.

— Та-ак, — обратилась я к метрдотелю, — того мэна видите? Отчего, полагаете, он так расстроен?

Пока метрдотель растерянно хлопал глазами, я продолжила:

— Оплатил человек столик, ждет меня, свою будущую супругу, а вы не пускаете. Куда это годится?

Не дожидаясь ответа, я бодро оттеснила растерявшегося метрдотеля и (как говорит Маруся) всею собой устремилась в зал, но рефлекс сработал у охраны. Глазом моргнуть не успела, как меня схватили, будто хулиганку какую, и теперь уже потащили к выходу.

— Это безобразие! — беспорядочно лягаясь, вопила я. — Так беспардонно обращаться с лучшими клиентами! Ославлю на всю Москву! Следующий роман будет про вас, негодяев!

Последняя фраза оживила остолбеневшего метрдотеля. Он дал знак меня отпустить, после чего я тут же приступила к переговорам. Впрочем, “переговоры” сильно сказано, говорила одна я. В красках расписав наш роман с объектом, я настаивала на том, что столик у фонтана заказан лично для меня. Наконец метрдотель принял решение:

— Хорошо, сейчас у него спрошу. Если все так, как говорите, вы, Софья Адамовна, пройдете в зал.

Не стоит, думаю, описывать мое торжество, которого я не скрывала, потому что уверена была, что объект удивится, но в гостеприимстве не откажет — кто же откажет красотке такой?

Однако рано я торжествовала: сделав пару шагов, метрдотель вернулся и спросил:

— Как зовут вашего будущего мужа?

Это был удар!

Настоящий удар!!!

Который я легко удержала.

— Не имя красит человека, а человек имя, — философски ответила я и заговорщически добавила: — Мой будущий муж ниндзюцу.

— Кто-оо?!

— Ниндзюцу, если по-русски, боец невидимого фронта, и настоящего имени его даже родителям знать не положено, а нам с вами и подавно. Он вообще здесь с важным заданием. Речь идет о безопасности самого президента!

Ну куда, спрашивается, меня опять понесло? Бездонное воображение, помноженное на речевое недержание, страшная вещь. Все думают, что я чокнутая. Брякнув глупость, я испугалась, что и метрдотель так подумает и уж точно теперь выгонит меня, однако, охваченный ужасом, он умчался к моему объекту.

Я прилипла глазами к столику у фонтана. Метрдотель что-то объяснял несчастному объекту, а тот коченел. Так продолжалось довольно долго, мне показалось — вечность. Наконец объект очнулся и что-то произнес. Метрдотель повернулся в мою сторону, туда же глянул и объект — я превратилась в салют, в фейерверк: радостно завизжала, запрыгала и замахала руками.

Немая сцена длилась недолго. Объект кивнул, метрдотель посеменил ко мне.

Глава 19

МЕЧ, КОТОРОГО НЕТ

Вязнут мысли. Мелькают лица. Туманны контуры. Все нереально.

Нет ответов!

Сумитомо спрашивают, он говорит, не понимая. Его вновь спрашивают, — он молчит.

О чем они? Зачем? Слово — игла, движение — боль.

Посланники правительства изумлены святотатством. Брезгливо смотрят на Сумитомо.

“Куда исчез светлый праздник? Где Аой Мацури? Где друзья? Нужно спешить… Божественный Микадо… Великая честь… Итумэ… Чудная Итумэ… Где она?”

Мысли бьются, путаются в помраченном сознании. А когда удается осознать реальность…

“Саке одурманило? О Боги! — в отчаянии думает он. — Ничего не помню. С мечом на Микадо… Как жить? Немедленно сэппуку! Невыносимо бесчестие! Прочь позор!

Сэппуку! Сэппуку! Сэппуку!”

— Меч! Дайте меч! — кричит Сумитомо.

Бьется о дубовую дверь.

Бесстрашна стража. Нет ответа. Но…

Его услышали. Посланник сегуна возглавил следствие. Семь дней ждал Сумитомо. Далек путь из Эдо в Киото. Неделя неведения. Хуже смерти бесчестие!

— Меч! Дайте меч! — исступленно требует Сумитомо.

Семь дней. Сознание постепенно очистилось. Мир обрел четкость, мысли связность.

Прибыл посланник сегуна!

— Ты не достоин чести свершить сэппуку, — процедил придворный самурай, состарившийся в эдосском замке. — Тебе с позором отрубят голову. За покушение на божественного Микадо, — отводя глаза ответил старый придворный.

— На Микадо?!!

Ужас в голосе Сумитомо достиг невообразимых высот.

— Вздор!!!

— А сэппуку не может быть и речи, — все так же глядя в сторону, повторил посланник сегуна. — Ты не преступник, ты святотатец. Простить можно сумасшедшего, но ты рассуждаешь здраво.

— Я покушался на…

Сумитомо от ужаса запнулся.

— Покушался и сам не знаю? Возможно я сумасшедший? — у него пересохло в горле.

— Не стоит лгать, — бросил вельможа. — Не унижайся! Тебя опознали. Лицо, доспехи, все видели, — ты атаковал колесницы. Видели как лежал, подстреленный лучниками стражи. Хозяин “веселого дома” в “огражденном месте” рассказал: ты уходил под утро и вернулся со следами крови.

— Я лежал подстреленный? Уходил и вернулся? Хозяин…

Сумитомо от негодования потерял дар речи.

— Да. Стрела оцарапала тебе шею.

Сумитомо провел рукой под волосами. До этой рваной рваны, покрытой струпьями, ему не было дела, но он опустил голову. Прикрыл руками лицо.

“Я знаю, все ложь, — думал он. — Немыслимая ложь! Никто в меня не стрелял… Но почему все так? Никто не верит… Обезглавят… Очень скоро… Ужасный конец пути.”

Как наяву, зазвучал голос мастера Кендо, сенсея Хосокава: “Человек способен сделать Путь великим, но великим человека делает не Путь.”

Сумитомо пристально посмотрел на посланца сегуна. Спасительная мысль. Из философского осознания Кендо, из его проекции на Дзен родилась она.

“Не стремитесь к контакту с противником в ответ на угрожающий выпад, не позволяйте своему уму “останавливаться”, продолжайте двигаться все так же навстречу противнику. Используйте его атаку, обращая ее против него самого…

… В Дзен это называется “Схватить вражеское копье и убить им врага”.” Такова идея. Это “Меч, которого нет”.

Сумитомо медленно и четко сказал:

— Я заявляю: не мыслил, не осуществлял зла. Божественный Микадо, потомок Богов, почитаем мной. Истина в другом! Я сознаюсь! В недобрый час, в злое время толкнула, ослепила жажда мести. Затмила сознание.

Сумитомо нервно вздохнул.

— Я мстил Кадзикава Ёритору — начальнику внутренней охраны правительственного замка в Эдо. Все видели нашу ссору. Еритору меня оскорбил, — не вписал мое имя в свиту сегуна. Я, потомок великого рода, как простой пехотинец, шел среди стражи. Это унизительно. Мой род давал стране регентов, теперь дарит ей философов и поэтов. Мы — гордость страны. Я сожалею о горячности, склоняюсь перед сегуном и молюсь о величии “Божественных врат”. Я прошу снисхождения. Не ради себя, ради чести рода.

Сумитомо замолчал, переводя дыхание.

— Ты мстил начальнику охраны эдосского замка Нидзё? — изумленно спросил посланник.

— Да, Ёритору, — подтвердил Сумитомо. — Саке помутило разум…

— Клянешься, что не было святотатства?

— Клянусь Куно-токо-тати, Владыкой Августейшей Середины Неба! — торжественно чеканя слова, произнес Сумитомо.

— Клятву доведут сегунату, — растерянно вымолвил посланник.

— Думаю, правительство учтет раскаяние и искреннюю клятву перед лицом Великой Богини, — смягчился посланник сегуна, — думаю, ты можешь рассчитывать на снисхождение. Возможно тебе разрешат сэппуку, но это мое мнение. Ты преступник, — осторожно закончил придворный.

— Но не святотатец! — ответил Сумитомо.

Еще десять дней.

Распахнулась дубовая дверь. Вошел начальник дворцовой стражи. Объявил:

— Фудзивара Сумитомо! С тебя снято обвинение в святотатстве! Ты свободен! Сегунат решит твою судьбу! Ступай жди!

Велик, славен род Фудзивара. Легко ли сегунату решать его судьбу? Преступна дерзость Сумитомо, и род в ответе. Весь род! Таков закон, традиция: имущество рода в казну, бесчестие на голову всех Фудзивара. Бесчестие и симпатии народа. Сумитомо защищал свою честь! Он преступник! И он герой! И весь род будет им гордиться. Великий род! Славные воины, придворные, губернаторы.. Лишившись земель, схватятся за мечи и… Смута! Война обрушится на страну…

Легко ли принять решение?

Долго ждать Сумитомо.

Но ждать ли?

Затем ли он подставил себя под удар?

Бесчестье хуже смерти.

* * *

Усевшись за столик, я сразу же забыла про свой объект, потому что увидела то, чего не могла видеть, стоя у двери: свадьбу собственного мужа. Она расположилась в недрах зала за тремя длинными столами, составленными буквой “П”. В центре восседали “молодые” (будь они неладны), их окружали мои враги:

Тамарка, Люба, Тося, Лена, Лариса…

Страниц не хватит перечислять. Всех знаю с детства, все пришли. Даже Маруся ради такого важного случая заключила с Тамаркой перемирие и теперь занимала собой значительную часть свадебного стола. И уже пьяна.

Рядом с ней примостился Иван Федорович, тоже известный “трезвенник”. Под давлением Маруси он уже несколько лет решался на серьезнейший в своей жизни шаг и теперь с интересом наблюдал за моим Евгением, который неожиданно раньше его этот шаг совершил — взял да и женился. Так поспешил, что даже развестись не успел, кровопийца.

Я сплюнула в сердцах, выматерилась и лишь тогда поняла, что сделала это слишком громко — на меня удивленно смотрели добрые глаза объекта.

— Простите, — сказала я, — воспользовалась вашей любезностью и забыла поблагодарить. Что должна вам за этот столик?

Объект небрежно махнул рукой:

— Пустяки, не стоит и разговоров. Мне приятно ваше общество.

— Так и знала. Тогда есть смысл познакомиться?

— Конечно есть, — невесело улыбнулся объект, слегка приподнимаясь из кресла и отвешивая легкий поклон. — Сергей Александрович. Если хотите, просто Сергей.

— Хочу, — ответила я, — вы тоже зовите меня просто Софья. Стремлюсь к простоте, но постоянно попадаю в сложные ситуации.

И я невольно бросила взгляд в сторону свадьбы. Он тоже туда посмотрел и спросил:

— Увидели кого-то из знакомых?

— Половина ресторана знакомых и все враги, — честно призналась я. — И эта парочка молодоженов главная среди них, но не будем о грустном. Хотя, как тут не говорить, когда преследуют меня одни неприятности. Одна беда за другой. Не успела наплакаться на личном фронте, как новоселье приключилось…

И снова меня понесло. Порой, просто собой не владею.

“Только бы не сболтнуть про покушение на президента и гранатомет, — расписывая свои беды, подумала я. — Бедный Сергей и без того черт-те что обо мне уже думает.”

Однако, он слушал с пониманием и в конце исповеди сообщил:

— А меня сегодня бросила невеста, будущая жена. Несколько лет мы собирались пожениться, все уже было решено, и вот я узнал, что она меня обманула.

“Узнал прямо на моих глазах,” — мысленно отметила я и бодро воскликнула:

— Здесь я пошла дальше вас. Видите того жениха? Мой муж!

— Какой кошмар! — испуганно воскликнул Сергей. — Вы недавно развелись?

— Зачем? Это теперь немодно. Будет у него гарем. Я старшая жена, хотя, если уж совсем откровенно, Юлька, невеста, старше меня.

— Это заметно, — успокоил меня Сергей.

— Еще бы, — обрадовалась я, — на целых три месяца. На три месяца и восемь дней.

“Горько! Горько!” — донеслось от свадебного стола.

Мне сразу до смерти захотелось мужика в фуфайке отыскать — вот бы по ком из гранатомета пульнуть, по этой свадебке!

Вспомнив про мужика и вовсе жить расхотелось. По рукам по ногам связана я мужиком этим. Жизнь бьет ключом и все по голове, тут бы дела и налаживать, подпирает, аж караул, так нет, как заяц бегаю от тех, кто всегда мне был мил. Что там ни говори, а люблю военных! Особенно невидимого фронта бойцов.

Люблю, но чур меня с ними встречаться! Хорошо, что сюда забрела на неприличную свадьбу эту: может Любу удастся расспросить. Всегда осуждала ее за излишнюю общительность, но теперь ее общительность может очень мне пригодиться.

“Горько! Горько!” — еще громче грянула пьяная орда.

“Совсем придурки обнаглели!” — возмущенно подумала я, имея ввиду сразу всех своих друзей, то есть врагов — никак не привыкну.

Сергей, услышав их неприличные вопли, с сочувствием глянул на меня и постарался отвлечь.

— Неправда ли, здесь чудный фонтан? — затеял он светскую беседу.

— Фонтан неплох, — откликнулась я, — в нем невесту и утоплю после того, как хорошенько выпью.

Сергей с тревогой покосился на невесту (видимо соображая шучу ли я) и сказал:

— Кстати, о выпивке: заранее сделал заказ на две персоны, но если он вас не устроит…

— Устроит, — заверила я. — После трехлетней диеты меня все устроит. Могу есть даже мышьяк. Голодный организм прекрасно его усвоит, потому что и в мышьяке полезного много, — в этом месте я кивнула на Юльку.

Очень кстати я вспомнила о мышьяке — от свадебного стола отделилась та, которая в нем очень нуждается. Думаю, не стоит пояснять, что это была глазастая Тамарка, она первая заприметила меня.

Тут нервы мои не выдержали.

— Простите, — сказала я Сергею, устремляясь к свадебному столу.

Не подумайте плохого, лишь с целью переговорить с Любой. Мужик в фуфайке очень меня волновал. Уже поняла: не будет без него мне жизни.

Я устремилась к свадебному столу, но монументальная Тамарка преградила путь и в самое ухо зашипела:

— Мама, ты невозможная, как ты прорвалась сюда? Сейчас же уходи!

— Не ори, — рявкнула я, — полопаются перепонки. И отстань: у вас своя свадьба, у нас своя. Видишь того мэна?

Я показала на Сергея. Тамарка уставилась на него во все глаза — там было на что посмотреть.

— Кто он, Мама? — задыхаясь от любопытства, спросила она.

— Сказала же, мой будущий муж, владелец “Бентли”.

Надо отдать должное Тамарке, она за меня порадовалась:

— Ну? Что я говорила, Мама? И часа не прошло, как прибилось говно к твоему берегу!

— Побольше бы нам, бабам, такого говна, — ответила я, с гордостью глядя на Сергея.

Заметив к себе интерес и не подозревая в каких эпитетах о нем разговор, он приосанился и сделал вид, что нашего интереса не замечает.

Передать не могу как он был хорош. У Тамарки от зависти повело набок скулу. Так с перекошенной к свадебному столу и пошла. После этого мне всего лишь оставалось у фонтана сидеть, попивать винцо, закусывать, развлекаться приятной беседой с Сергеем и ждать когда Люба сама подойдет.

Тут же от свадебного стола потянулась вереница друзей… Тьфу!, врагов, что, зачастую, одно и то же.

Первой Маруся причалила, уронила свой бюст на стол и сделала сообщение:

— Юльку прямо вся ненавижу.

— Это сильно заметно, — ответила я. — Так кричать ей “горько” только от ненависти и можно.

— А что, думаешь сладко смотреть на безобразие это? Негодую прямо вся, но ничего не могу поделать. Не уходить же. Уж лучше я прямо вся останусь здесь и сожру побольше, а Юлька и Женька платят пускай.

— Каждый мстит в свое удовольствие, грех тебя осуждать, — саркастично заметила я, выражением лица давая понять, что и эти слова далеки от моего истинного мнения.

Маруся все правильно поняла и в долгу не осталась.

— Прямо вся бы на твоем месте отсюда ушла, чем унижаться так перед Юлькой, — жадно шаря взглядом по нашим тарелкам, процедила она.

— Если Ваню уломаешь, будешь и на моем месте, — снисходительно пообещала я.

В общем, беседы у нас не получилось — Маруся фыркнула и отчалила.

Не получилось и с Тосей, и с Леной, и с Розой, и с Ларисой — все советовали мне уйти, при этом безбожно ругая Юльку — какое лицемерие! Я же лучшая их подруга и как жертва могла бы рассчитывать на большее участие. Чем же Юлька их всех подкупила? Неужели рестораном? Бред какой-то.

Сердце кровью обливалось: столько предательств за один день!

Наконец подошла и Люба. Вот с кем было о чем поговорить. Я тут же, прямо в присутствии Сергея, подробно расспросила ее о соседях.

Выяснилось, что полковник не обманул. Действительно, мужику в фуфайке из того дома исчезнуть некуда. Но он исчез!

Как ему это удалось?

Извинившись перед Сергеем, я отвела Любу в туалетную комнату и минут тридцать пытала куда мог пропасть мужик.

— В нашем доме случайных людей нет, — в конце концов сообщила Люба.

— Но ты же случайная, — напомнила я.

— Уже неслучайная. Перед тем, как въехать в квартиру, полный инструктаж прошла. И родственников моих проверяли до седьмого колена.

Я призадумалась. По всему выходило, что и не было мужика. А что, если он плод моего воображения?

Ага! И “Муха” тоже плод? Не сама же я пальнула из этой злодейской “Мухи” (Бог мой!) в президента!

— Нет, не сама, — сказала Люба. — Лично я думаю, что кто-то другой.

Мне сделалось дурно. Ведь уверена же была, что про “Муху” подумала, оказалось вслух произнесла. Конечно вслух, раз Люба мне ответила.

— Соня, опасно связываться с этими органами, — принялась наставлять меня на путь истинный Люба. — Им срочно надо отчитаться перед президентом, потому и готовы схватить кого угодно. Просто удивляюсь, что ты жива до сих.

“И это она мне говорит. Прямо в глаза.”

Я помертвела.

— А в чем дело? Почему я должна быть не жива?

Люба всплеснула руками:

— Ну как же, Соня, ведь не ты же убивала президента!

Не я убивала президента, и поэтому надо меня убить? По этой причине убить надо всю нашу страну терпеливую. Странная у Любы логика. Кому, по ее мнению, служит ФСБ, черным антигосударственным силам или президенту?

И тут я помертвела. Вопль вырвался из моей груди, и подкосились ноги. Что несет эта Люба? Не я убивала президента? Так президент убит?!

Видимо я снова не только подумала, потому что Люба опять ответила:

— Нет, слава богу, он жив и здоров на радость всему народу. Жив —здоров и знать желает какая сволочь на него окрысилась.

Я ахнула.

— И кроме меня, следовательно, сволочи не сыскали, во всей нашей огромной стране, — возмутилась я.

— Сама видишь, что не сыскали. Президент требует ответа на свой, государственной важности вопрос, а ответа нет ни у кого. Просто удивительно, Соня, что тебя не подстрелили, — вновь загоревала Люба и оптимистично добавила: — При попытке к бегству.

Удивительно уже стало и мне самой. Лопухнулся что-то Владимир Владимирович. Шлепнул бы меня, и мой молчаливый труп как злейшего врага государства представил. Хоть на такую меня полюбовался бы президент, все ж приятно предстать пред его очами — да и некогда мне живой.

Шутки шутками, но, думаю, пояснять не стоит, что еще больше захотелось мужика в фуфайке отыскать.

— Думай, Люба, думай, — нервно попросила я. — Если не я из гранатомета стреляла, то кто же стрелял? Не ты же?

— Так не было там меня, мусор выносила. Как обычно утречком вышла с ведром (мусоропровода нет у нас), а обратно в дом не пускают, просят ждать. Начала ждать, а тут и вас с Валериком потащили. Перепугалась я! Просто кошмар!

Люба очень выразительно закатила глаза и деловито отметила:

— Потолки в этом туалете дюже красивые. Мы с Валериком большой ремонт затеваем, так я теперь все подмечаю.

“Ха! Они с Валериком уже большой ремонт затевают, а у меня даже полы в доме немытые. Чем я хуже? Почему в покушении подозревают только меня?”

— Не хуже ты, а лучше, — утешила Люба.

Повадилась мысли чужие читать, или и в самом деле крыша моя едет.

— Мы обычные серые обыватели, — ответила Люба на мой немой вопрос, — потому нас и не трогают, ты же отличилась уже многократно, так почему бы тебе и на президента не покуситься? Пришло же тебе в голову романы писать. От тебя теперь всего можно ждать, ты же у нас как бы писательница. Нормальные люди книг не пишут, они их даже не читают.

Ну как тут не обидеться? Вот она, зависть человеческая! Нет-нет, да и пробьется сквозь тонкую пленку воспитания. Люба прекрасная собеседница, если речь идет о фингалах Славки, икоте Машутки и животе Ванюшки, но не дальше этого. Когда же Люба берется рассуждать о моих романах, о творческом отражении, воспроизведении действительности в художественных образах… Короче, о настоящем искусстве…

Нет, не хочу обижать подругу. Имея столько детей, обо всем рассуждать разучишься — здесь только можно завидовать ее женскому счастью.

— Люба, давай вернемся к нашему важному вопросу, — проникновенно попросила я. — Выходит ты видела как нас с Валерой увозили.

— Да! Да! — яростно подтвердила Люба.

— Сколько же времени прошло с тех пор, как ты покинула квартиру?

— Да минут пять, не больше.

“И тут не обманул полковник, — подумала я. — Люба вышла, а я очнулась, увидела мужика в фуфайке, он бабахнул, через три минуты начали ломиться в дверь, секунд сорок мяли бока Валерию, потом полковник влетел, и нас скрутили. Да, от ухода Любы до нашей поимки прошло пять-семь минут. Но куда же мужик тот делся? Не растворился же он.”

Пока я размышляла, Люба заскучала и с тоской поглядывала на дверь.

— Сонь, я пойду, а то неудобно, — промямлила она.

— Что — неудобно? — возмутилась я. — Меня ловят, а тебе неудобно? Скажи лучше, мог на другой этаж убежать тот чертов мужик?

Люба замотала головой:

— Нет, не мог. Наш дом крепко охраняется, дежурный на каждом этаже, а жильцы сплошные сотрудники.

Я удивилась:

— И старая дева?

— Она бывшая, уже на пенсии, но верь мне: не побежит к ней никакой мужик. Разве что с Белой горячки. Из нашей квартиры — сама понимаешь — бежать некому.

Рядом живет сам полковник. Он начальник этой охраны, ну и парализованный у меня за стенкой…

— Тоже бывший сотрудник?

— Он нет, его покойная жена. Она получала квартиру. А парализованный по другой части был, но все в прошлом. Теперь он хоть и мужик, но…

И тут глаза Любы наполнились ужасом.

— А-ааа! — закричала она, зажимая рот ладошкой. — В фуфайке он, говоришь, был?

— Да, в новой фуфайке.

— Цвет? Какой цвет?

— Цвет редкий, синий.

Люба сползла по стенке:

— Точно! Я видела ее!

Глава 20

— Синяя стеганая фуфайка, вся гарью покрыта, — задыхаясь от возбуждения, поведала Люба.

— Точно! — возликовала я. — Точно покрыта гарью, чем же еще ей покрытой быть после гранатомета? Ха! Значит был! Был мужик! Где? Где ты фуфайку видела?

— В шкафу у парализованного, — растерянно ответила Люба.

Я опешила:

— А зачем ты лазила в его шкаф?

— Ну как же, мы же с Валериком ему помощь оказывали, родственница попросила.

— Чья родственница?

— Да парализованного. Племянница или фиг ее знает кто ему она. Девица, очень симпатичная блондинка, каждый день приходит, оплачивает сиделку, сама ухаживает за ним, опекает. Думаю, из-за квартиры. Больше же наследников у парализованного нет, вот она на квартиру и нацелилась.

— Хорошо, черт с ней, как ты попала в шкаф?

Люба всплеснула руками:

— Соня, как бедно люди живут! Как бедно живут! Пустая комната…

Очень тяжело разговаривать с Любой — тут у любого не выдержат нервы.

— Как ты попала в шкаф? — гаркнула я.

Только после этого она ответила:

— Одеяло старое подарила и сама положила парализованному в шкаф, глянь, а там, под тряпками, фуфайка.

Я уж не стала допытываться почему любопытная Люба, пользуясь беспомощностью парализованного, полезла в его тряпки — не до того мне было, вся в раздумья ушла.

Раздумья оказались бесплодны.

— Это что же выходит? — в конце концов спросила я. — Парализованный что ли на президента покушался?

Люба замахала руками:

— Что ты! Что ты! Он лежит, как бревно. Два раза в неделю — по пятницам и субботам — его в инвалидное кресло грузят и на прогулку спускают, родственница часик другой по скверу повозит, а чаще просто бросит в сквере его, и, пока он воздухом дышит, по делам своим убегает, а на обратном пути завозит парализованного обратно. Вот и вся его жизнь, все остальное время лежит, бедолага, чисто бревно.

— Тогда ничего не понимаю.

— Сама не понимаю ничего, но фуфайка там, в шкафу, до сих пор валяется под моим одеялом.

Я пристально посмотрела на подругу: Люба очень меня любит, сомнений нет, и я, хоть и зла, тоже очень ее люблю. С детства крепко дружим. Пропитались друг другом насквозь, однако, на это не глядя, ясно мне то, что о нашем с ней разговоре будет сегодня же…

Нет, не сегодня — со свадьбы Люба поздно домой придет.

Завтра же узнает о нашем разговоре Владимир Владимирович. Так уж устроена Люба — пугливая она, и ничего с этим не поделаешь, боится за всех: за себя, за мужа, за подруг и за их мужей, но больше всех за своих детей. Не станет Люба рисковать, как приказали ей, так и поступит.

“Даже зла за это на нее не держу, — обреченно подумала я. — Такова жизнь. Такова Люба.”

— Вот что, — строго глядя подруге в глаза, сказала я, — завтра же утром напишешь отчет о проделанной работе.

Она бестолково захлопала ресницами:

— О какой работе?

— Тебе сказали в случае чего, ну если я выйду на контакт, писать отчет?

Люба испуганно кивнула.

— Вот и напишешь что в ресторане видела меня, и все, что здесь было, подробно опишешь: драку, то да се, только, умоляю, не пиши одного, умоляю, забудь про фуфайку и парализованного. Надеюсь ты не говорила еще про фуфайку?

Люба отрицательно помотала головой и нервно облизала пересохшие губы.

“Боже, как боится, — ужаснулась я, — полные штаны от страха. Еще бы, толпа детей. Если не так что, там не церемонятся: в два счета прикроют Валеркин бизнес — вся семья будет лапу сосать, чтобы не сказать хуже.”

Над Любой и в самом деле нависла угроза. В таких условиях мне даже стыдно было подругу просить, но ничего другого не оставалось. Скрепя сердце начала ее убеждать.

— Подумай сама, — сказала я, с болью глядя в ее, переполненные страхом глаза, — наш разговор никто не слышал, следовательно про фуфайку знаем только ты и я, следовательно о ней можно в отчете не поминать.

— А если тебя поймают?

— Что я, дура? Клянусь: про фуфайку не скажу и про парализованного не скажу — невыгодно мне.

— А если пытать будут? А если бить? Тогда крайней окажусь я? А у меня дети! — плаксиво заключила Люба.

“Она права, — подумала я, — у нее дети. У меня, кстати, тоже ребенок.”

Вспомнив про Саньку, я продолжила с новым энтузиазмом:

— Вот что, дорогая, может поймают, может не поймают, может скажу, а может и не скажу, но вот если скажешь ты, тогда меня точно и поймают и пытать будут! Хоть дай клятву, что не бросишь на произвол судьбы моего Саньку, сиротиночку.

Для убедительности я всхлипнула. В глазах Любы отразился ужас, ужас, толкнувший ее на героический поступок.

— Хорошо, — выдохнула она, — не скажу. Про фуфайку и парализованного промолчу.

Я облегченно вздохнула: раз пообещала, точно не скажет. В порядочности Любы не сомневалась никогда. Уж чего-чего, а этой глупости у нее навалом, сама не раз пользовалась.

— Могла же я про фуфайку и забыть, — Люба тут же начала выгораживать себя в собственных глазах. — Опять же свадьба эта, спьяну точно забуду, мало что подписку давала. Я же не профессиональный разведчик, память-то у меня нетренированная, мало о чем мы с тобой говорили. А-аа!

Она так закричала, что даже у меня чуть пупок не развязался.

— Я же должна о тебе сообщить! Должна сообщить! Боже! Я же обещала! Забыла совсем!

“Да-а, Люба моя совсем не разведчик. Совсем не разведчик, и хотела бы видеть я того разведчика, который такие сложные поручения ей дал.”

Пришлось снова ее уговаривать:

— Успокойся, страху мало, выйдем сейчас из туалета, я уметнусь, а ты сообщишь. Только смотри не перепутай, не сообщи раньше, чем я уметнусь.

Люба таращила глаза и нервно лепетала:

— Да, да, сообщу, не сообщу, не сообщу, а потом сообщу.

Я схватила ее за руку и потащила к выходу. Однако нас (точнее меня) поджидал сюрприз: у самого входа в дамскую комнату Тамарка энергично беседовала с …

Харакири. Точнее, не беседовала, а всячески пыталась эту беседу прекратить, но Харакири впился в нее клещом и садистски требовал тысячу долларов. Ясное дело, такое требование Тамарка переживала мучительно, а потому очень обрадовалась, увидев меня.

— Мама, — закричала она, — иди скорее сюда.

Я тут же клещом впилась в Любу (чтобы раньше времени куда надо не сообщила) и прямо с ней бросилась к Харакири.

— Артем! Почему тебя так быстро выпустили? — страшно нервничая (Люба пыталась вырваться), спросила я.

— Не знаю, взяли и выпустили, — тоже нервничая (и Тамарка пыталась вырваться), ответил он.

— Но зачем ты сюда прибежал? — возмутилась я. — За тобой же мог “хвост” притащиться.

Само собой, Харакири не подумал о “хвосте”, ему ли “хвостов” бояться? Его, непутевого, вон как быстро отпустили.

— София, я не знал, что и ты здесь, — устыдившись, принялся оправдываться Харакири. — Знал бы, уж точно не пошел бы, ждал бы Тамару в офисе.

Услышав это, Тамарка энергично задергалась, пытаясь вырваться и убежать, но Артем держал ее крепко, так же крепко и я держала Любу, которая следовала примеру Тамарки и тоже хотела улепетнуть.

Эта Люба поломала мне все планы. Я же собиралась хорошенько потрепать нервы подлому Женьке, раз подфартило мне с Сергеем. Этим своим новым Сергеем знатно можно нервы потрепать, он просто создан для этого — Женька умер бы от ревности. Э-эх!

А теперь как же быть? А тут еще и Харакири всю обедню испортил — неровен час эфэсбешники нагрянут и меня схватят.

— Артем, — закричала я, перекрывая Любу и Тамарку, которые, конечно же, тоже не молчали, — мне нужно срочно сматываться, но я хотела с тобой поговорить.

Может со мной смотаешься?

— А зачем тебе сматываться? — удивился Артем. — Если мы до сих пор еще разговариваем, значит за мной не следили.

“А ведь он прав,” — подумала я.

— Что тут происходит? — наконец заинтересовалась Тамарка. — Мама, невозможная, уже куда-то влезла опять?

— Она покушалась на президента, — неожиданно брякнула Люба.

Ничем, несчастная, не лучше меня — тоже плохо собой владеет.

Тамарка с большим подозрением посмотрела уже и на Любу и сказала:

— Ну ладно эта шизует, у нее мужа отбили, а ты-то поехала с чего?

Наша мать-героиня внезапно обиделась:

— Я не поехала, а говорю, то, что узнала от Петра Петровича, своего соседа, а он, между прочим, полковник ФСБ. Сонька на следующее утро после нашего новоселья пальнула из гранатомета в президента, а теперь скрывается.

Можно представить что случилось с Тамаркой, она даже вырываться перестала, наоборот даже оперлась на Харакири, который перенес сообщение ничуть не лучше — у бедняги ноги подкосились, и он промямлил:

— София, это правда? Так это был не прикол?

Я замялась:

— Ну, в чем-то правда, а в чем-то прикол, но разве мне сейчас до этого? Времени мало, потому что Люба хочет на меня настучать.

— Не хочу, но обязана, — пояснила Люба и с новой силой задергалась, что-то лепеча о своем долге перед Родиной.

Пришлось в нее еще крепче вцепиться.

— Артем, — не прекращая борьбы с Любой, воззвала я, — брось эту Тамарку и пошли к моему столу. Я здесь, правда, не одна, но человек он хороший, и вряд ли нам помешает, уж очень поговорить надо — неизвестно когда еще доведется.

— Нет, — возразил Харакири, — Тамарку бросить не могу, она мне долг не возвращает.

Бедная Тамарка в ужасе закатила глаза и снова задергалась, но Харакири крепко ее держал, потому что понимал: теперь, когда выяснилось, что я за фрукт, с меня долг получить невозможно. Тамарка же в толк взять не могла почему штуку баксов отдавать должна именно она. Она не может понять, а мне в сплошном дефиците времени все некогда ей объяснить.

— Черт с вами, — сказала я, — всех приглашаю к своему столу.

Услышав это, Люба задергалась уже конвульсивно, словно черти в нее вселились. Тамарка тоже вела себя неважно: все рвалась и переживала за доллары, которые не собиралась отдавать.

Гомон от моих подруг шел неприличный. Невзирая на их поведение, мы с Харакири так, гамузом, и потащились к фонтанчику.

Там за моим столиком скучал в одиночестве мой Сергей.

Глава 21

Увидев моего неотразимого Сергея, и Люба и тем более Тамарка сразу повели себя значительно скромней. Тамарка вообще закосила под интеллигентку, демонстрируя такие изысканные манеры, которые хоть кого в заблуждение введут. Сергей заробел и растерялся, не зная как себя вести с такой рафинированной дамой. По этой причине он все внимание отдал простоватой Любе, чем несказанно Тамарку огорчил.

Люба, польщенная благорасположением красавца Сергея, перестала рваться, успокоилась и превратилась в милого человека. Пока Тамарка зеленела от злости, Люба подробно рассказывала Сергею как правильно варить Зеленый борщ. Он слушал ее с неослабевающим интересом. Короче, все были заняты.

Пользуясь этим, я энергично пытала Харакири, который бдительности не терял и своей цепкой руки с Тамаркиного запястья не снимал. Впрочем, так же поступала и я с Любой.

— Почему тебя отпустили? — пристально глядя в изумрудные глаза Харакири, спросила я.

Он пожал плечами:

— А почему меня должны были не отпускать? Я все честно им рассказал…

Передать не могу как я испугалась:

— Что ты им рассказал?

— Что книгами торгую, что с тобой мало знаком, что дружу с Андеграундом, что знает меня на Арбате любой…

— Про маскарад наш поминал?

Харакири удивился:

— Я что, с кедра свалился? Сам же мужские шмотки и плешь со щетиной принес. Нет у меня задачи себя закладывать, с мозгами пока все в порядке: только на вопросы чекистов отвечал, а они про маскарад не спрашивали, все больше интересовались почему ты именно ко мне подошла.

Я напряглась:

— И что им ответил?

— Сказал, что все время подходишь к моему лотку, когда в “Дом книги” идешь. Всю правду сказал. Ты же постоянная моя покупательница, и скидки тебе делаю, потому что роман про самураев задумала, покупаешь у меня много книг, вот и дружу с тобой. Да на Арбате это подтвердит любой.

— Думаю и подтвердили, раз так быстро тебя отпустили. А про меня что говорили?

Харакири важно сообщил:

— Про тебя ничего. Я уж и так и сяк выпытывал, хотел знать куда вляпалась, а они только плечами пожимают и говорят, мол ничего не совершила, все нормально.

Будто я дурак и сам не понимаю с кем дело имею. Станут они из-за ерунды там какой шум-гам поднимать. Бедный Андеграунд так и не успел… Короче, мордой кента моего в пол положили прямо с его голой девицей. Больше всех пострадал.

Надо сказать, что разговаривая с Харакири, я глаз не сводила со свадебного стола, где, к огорчению моему, всем было не до меня — Евгений, обнимая Юльку, беседовал с Пупсом, мужем Розы. Евгений всегда был нелюбопытен и не смотрел в зал, а подруженьки, змеи, о моем присутствии ему не сказали. Юлька наверняка была в курсе — уж слишком упорно она не замечала меня — но просвещать Евгения не поспешила.

“Судя по всему, не удастся понервировать моего бывшенького, уж очень он занят,” — пригорюнилась я и деловито спросила у Харакири:

— Что еще у тебя спрашивали?

* * *

И вот тут-то случилось то, чего я ждала и страстно желала — Евгений случайно глянул в зал и… увидел меня. С минуту он ошеломленно смотрел мне в глаза,

потом отвел взгляд, но тут же снова вернул обратно.

Люба как раз перешла к рассказу о том, как надо готовить к варке щавель.

— Берете каждый листочек отдельно, — важно вещала она, — и ножку отрезаете…

Я дернула за рукав Сергея и прошептала:

Сергей, весь поглощенный Зеленым борщом, уставился на меня чрезвычайно ошеломленно, а Тамарка ядовито пояснила:

— Хочет бывшенького заставить ревновать.

— Ах, вот оно что, конечно-конечно, — прозрел Сергей, тут же меня обнял и снова погрузился в Зеленый борщ.

Однако мне было мало: вынуждена была его опять оторвать.

— Простите, — сказала я, — он уже реагирует.

— Кто реагирует? — удивился Сергей, нехотя отвлекаясь от Любы.

— Да муж ее бывший, — пояснила Тамарка. — Видите как набычился. Сейчас выяснять отношения придет. Вы учтите, у него Черный пояс.

Сергей занервничал, но руки с моего плеча не снял — вот что значит настоящий мужчина!

— Меня не волнует его пояс, — сказал он, собираясь опять переключиться на Любу.

Я поспешно обратилась с новой просьбой.

— Если вас его пояс не волнует, тогда не могли бы вы меня поцеловать? — потупив взор и краснея, спросила я.

Сергей растерялся:

— Поцеловать?

— Желательно взасос, — ядовито посоветовала Тамарка, которой, видимо, надоело герцогиню из себя изображать, тем более, что желанных плодов это не принесло.

— Взасос-взасос, — повторила она и неприлично заржала.

Я не была против, но молчала и краснела.

Покраснел и Сергей. Глупо хихикнув, он тяжело вздохнул и серьезно сказал:

— Не могу я, простите, целовать по заказу. Здесь вдохновение необходимо, к тому же Любочка еще не закончила рассказывать про борщ.

От такого оскорбления я обомлела, Тамарка пришла в восторг, а добрая Люба меня пожалела и, пользуясь уважением Сергея, попросила:

— Поцелуйте ее, пожалуйста, в висок.

— Пожалуйста, — охотно согласился Сергей.

Видимо ему очень нетерпелось про борщ дослушать. Он торопливо ткнулся губами в мой висок, потом, подумав, чмокнул меня в лоб и в макушку.

— Ну хоть что-то, — ехидно откомментировала Тамарка. — А то уж думала выйдет фигня. Женька не дурак, враз вас раскусит.

Но Женька нас не раскусил; я добилась потрясающего эффекта: он расхотел обнимать Юльку и решительным шагом устремился к нам. Пока он шел, я пристроила свою голову на плече Сергея, благо ему было не до меня: Люба открывала тайны кулинарии — он с трепетом внимал.

Когда Евгений подошел к нашему столу, ноздри его уже трепетали как у бешеного жеребца, желваки ходуном ходили, а глаза метали молнии и стрелы — я была в восторге, чего не скрывала ни от кого. Тамарка ожидала, что Женька набросится на Сергея, но он набросился на меня.

— Выйдем поговорим, — сказал он, грубо хватая меня за руку.

Харакири (вот уж чего никак не предвиделось) напрягся и привстал.

— Поосторожней с женщиной, — храбро посоветовал он.

— Без соплей скользко, — прорычал Евгений и гаркнул мне: — Софья, пойдем!

Я поежилась — явно переборщила. Таким я видела мужа впервые. Он буквально волоком тащил меня из-за стола, я же не могла отпустить руку Любы.

— Иди, — посоветовала струхнувшая Тамарка.

Сергей и Люба были так увлечены: казалось невероятным, что она бросит рассказывать про борщ и помчится звонить в ФСБ.

Я отправилась за Евгением.

Он вывел меня в курительную комнату и спросил:

— Что это за хмырь?

Я злорадно ответила:

— Мой будущий муж.

— Ты серьезно?

— Так же как и ты.

— Сейчас пойду и ноги ему из жопы повыдергиваю, — пригрозил Евгений.

Я ответила, демонстрируя спокойствие и удовлетворение:

— Иди, и я пойду, то же самое проделаю с твоей Юлькой.

Однако Евгений никуда идти не спешил, вместо этого он начал меня стыдить:

— Совсем опустилась, к первому встречному пристаешь, не ожидал от тебя.

— Почему к первому встречному? — притворно изумилась я. — У нас роман длится уже…

Тут я опомнилась, еще же ничего не решено, вдруг Евгений одумается и обратно вернется. В общем, я решила не усугублять, а потому закончила фразу очень туманно:

— Короче, длится наш роман, к тому же приставала не я, а он, если ты заметил. Не я же целовала его. Не виновата, что у него ко мне столько нежности.

Я ждала красноречивого ответа, но неожиданно разговор зашел в тупик: Евгений смотрел на меня и молчал. Трудно было понять, что происходит в его голове, поэтому я на всякий случай спросила:

— Женя, неужели ты еще любишь меня?

И тут же поняла, что совершила ошибку.

— Нет, не люблю, — ответил он и, торжествуя, вернулся к свадебному столу.

Вот и пойми этих мужчин!

— Так какого черта дергаешься? — злобно крикнула вслед ему я и вернулась к своему Сергею.

Люба действительно никуда не ушла, потому что не рассказала еще и половины рецепта — клянусь, за это время можно и Пекинскую утку приготовить, не то, что Зеленый борщ, который лично я варю за двадцать минут.

С благодарностью взглянув на Сергея, стопроцентно нейтрализовавшего Любу, я пытливо уставилась на Тамарку. Тамарка (вот же бестия!) все поняла и смотрела на меня с сочувствием, в котором было слишком много яда. “Ну что, допрыгалась? А я что предсказывала?” — говорили ее глаза.

Харакири же, увидев меня, вздохнул с облегчением, что было приятно. Сергей, затаив дыхание, по-прежнему слушал Любу.

— Обожаю хозяйственных женщин, — шепнул он мне. — У вас очаровательнейшая подруга.

— Это вы еще не видели ее мужа и дюжины их детей, — ответила я, думая о Евгении.

Я не собиралась отступать и ломала голову как бы посильней ему насолить.

— Пойдем потанцуем, — предложила я Харакири.

— Не могу, я Тамару держу, — с сожалением отказался он.

— Тогда подержи и мою Любу, — попросила я и, дернув за рукав Сергея, сердито обратилась к нему:

— Вы что, так и просидите весь вечер в разговорах о борщах? Сейчас же пригласите меня танцевать!

Люба почему-то меня поддержала:

— Да-да, пригласите, пожалуйста, Соню, она у нас такая бедняжка.

Сергей нехотя поднялся из-за стола, я за ним.

— Артем, крепче держи Любу, — приказала я Харакири. — Если не удержишь, эта дурочка в ФСБ побежит звонить.

— Удержу, — самоуверенно пообещал Артем.

Успокоенная, я отдалась танцу.

К моему удивлению, Сергей танцевал, как профессионал. Закружил меня так изящно, что на нас стали обращать внимание, многие даже залюбовались. Сложно сказать что это был за танец, нечто эклектическое, пэль-мэль из разных танцев, но мне нравилось, я старалась соответствовать своему продвинутому партнеру, не жалея сил.

Свадебному столу я показывала полнейшее равнодушие, но все же украдкой наблюдала и видела как сатанеет мой Евгений.

“Надо бы маслица в огонек подлить,” — решила я.

— Можно вас поцеловать? — спросила я у разгоряченного танцем Сергея.

Он благодушно ответил:

— Целуйте, если это вам поможет, но думаю, раз дело до свадьбы дошло, так вам беспокоиться нечего. Плюньте на них, и дело с концом. Софья, вы же красивая женщина, так радуйтесь жизни, впереди у вас много хорошего.

И он послал меня в очень сложную фигуру, которую я неудачно исполнила по двум причинам: подвела длинная узкая юбка, к тому же я подумала, что легко ему говорить, не зная о моих неприятностях связанных с покушением на самого президента.

— Хорошо вам говорить, — ответила я, когда мы снова сошлись и на этот раз почему-то завальсировали. — Неизвестно как сами повели бы себя, окажись здесь ваша бывшая невеста со своим любимым мужчиной.

— Да, неизвестно, — согласился он, страстно прижимая меня к себе и действуя, увы, исключительно в интересах танца. — Возможно повел бы себя и похуже.

— Поэтому я поцелую вас.

И я поцеловала его в ухо. Неожиданно он тоже поцеловал меня, просто чмокнул в щеку и пояснил:

— Для убедительности.

— Тогда еще раз вас поцелую, теперь в губы.

Губы у него были мягкие, пухлые, как у ребенка, и горячие. Не могу сказать, что мне было неприятно.

— Что ж, теперь моя очередь, — улыбнулся он.

Это было похоже на игру двух детей, что мягко говоря, странно, если вспомнить сколько нам лет.

“А сколько? — подумала я. — Понятия не имею о его возрасте. А этот мужчина меня волнует…”

В его глазах тоже появился некоторый интерес, он шепнул:

— Мне нравится как пахнут ваши волосы.

— Тогда еще раз поцелуйте меня, — сказала я, томно прикрывая веки.

И он поцеловал. В губы. Сначала нежно, потом влажно, я ответила, наш поцелуй приобрел вкус…

Мы целовались на глазах у всей публики — я добилась своего!

Впрочем, уже и забыла для чего добивалась, этот мужчина действительно волновал меня. На нас опять опускалась аура влечения, дуновение страсти, томная пелена ожидания, сладкий флёр надежд…

Не помню как оказалась на полу. Казалось, трехтонный пресс рухнул на голову. В ушах звенело…

Я открыла глаза и пришла в ужас: мой Сергей пролетел мимо и приземлился в фонтане. Судя по его костюму, он уже успел перед этим куда-то слетать и приземлиться, думаю произошло это за ближайшим к эстраде столиком — там дама собирала со своего платья французские салаты.

Ко мне подлетела Тамарка и, помогая подняться с пола, затараторила:

— Мама, ты живая?

— Он что, подлец, ударил меня? — бодливо потряхивая головой и соображая все ли извилины на месте, спросила я.

— Нет, что ты, Мама, Женька врезал только ему, тебя лишь оттолкнул немного, но зато так хорошо твоему Сергею врезал, жалко, что всего два раза. Ха! Как он летал! Просто парашютист какой-то, нет, сноубордист, нет… Ах, жалко, что всего два раза.

Однако Тамарка напрасно сожалела, Евгений, поигрывая мускулами, уже двинулся к фонтану, из которого безуспешно пытался выкарабкаться Сергей. Цель Евгения была ясна не только нам с Тамаркой, но и Сергею. Бедняга забарахтался, но вследствие страшного удара противника координация потерпевшего была нарушена, и в фонтан он чаще падал, чем поднимался, как это ни парадоксально.

“Жалеет наверное, что целовал меня,” — с горечью подумала я, страшно переживая за этого хорошего и отважного человека.

А тут еще Тамарка масла в огонь подливала:

— Эх и задаст он сейчас ему перца!

Короче, сердце мое не выдержало, бешеной кошкой набросилась я на Евгения, вцепилась ногтями в его шею и с диким криком “не смей трогать хорошего человека!” кромсала бедную шею как могла. Евгений попытался от меня отмахнуться, но не сумел, я болталась на нем как буль-терьер.

Дальше и вовсе все смешалось. Калейдоскоп лиц. Кто-то вытирал кровь Сергею, кто-то вязал Евгения, “так я и знал” приговаривал метрдотель, метался по залу Рамбулье. И среди всего этого застыла холодящая кровь картина: Люба, спешно бегающая пальчиками по кнопкам сотового.

Я очнулась и тут же попала в объятия Харакири.

— Как же ты Любу не удержал? Она же сейчас меня сдаст!

— Сматываемся, — вместо ответа, крикнул Харакири.

И мы побежали. Уже в холле поняли, что кто-то стремительно нас нагоняет, в ужасе оглянулись: это был Сергей.

Харакири вздохнул с облегчением, я тоже успокоилась и, не сбавляя скорости, спросила:

— Вы живы?

— Вроде жив, — смущенно ответил Сергей и сразу начал оправдываться: — Жив, но совсем не хочу попадать в историю. Боюсь, моему бизнесу это не поможет, а ваш муж кретин. Судя по всему, у него вообще бизнеса нет.

— Не смейте ругать моего мужа! — запротестовала я. — Знаете его еще не со всех сторон!

— Ругайте, — одобрил Харакири, — у вас это неплохо получается. С удовольствием слушаю.

Мы выскочили на улицу. Сергей направился к стоянке, бросив на ходу:

— Если хотите, могу подвезти.

— Конечно хочу! — обрадовался Харакири, хотя предложение адресовано было мне.

Естественно и я не отказалась.

Глава 22

ТОРГОВЕЦ РАЗВРАТОМ

Оправдаться! Снять позор!

Сумитомо посетил “веселый квартал”. Убедился: минка, прибежище вечеринки, принадлежит дряхлому старику. Никто не слышал о хозяине, почтительно встречавшем друзей. Тогда, накануне Аой Мацури.

Сумитомо не отступился

“Искать!” — приказал он себе.

Извилиста тропа поиска. Стена молчания скрыла от Сумитомо гнусного торговца разврата. Не знает о нем никто. И все же…

Упрямо идет Сумитомо к цели. Обыскан до последнего закоулка квартал Симбара.

Ничего!

В другой “веселый квартал” перебрался Сумитомо, в Гион. В простой одежде, почти без оружия, всегда навеселе, — таков теперь Сумитомо. Цель стоит средств!

Улыбнулась удача. Самое большое заведение “огражденного места” Гион — “Итирики”. Сумитомо начал с него.

— Кто хозяин?! — грозно, слегка покачиваясь, спросил он дзёро, промелькнувшую мимо.

— Господин Ямасита, — пропищала девушка.

— Почему не знаю? — не унимался Сумитомо, хватая дзёро за рукав кимоно.

— Он новый. Недавно купил нас, — испуганно поведала девушка. — У него много денег. Отдал за нас двести рё.

— Ямасита? Это гнусный такой, со шрамом на левой щеке? — наудачу спросил Сумитомо.

— Он добрый, господин, — вступилась за хозяина девушка, — бьет редко… А шрам есть… Там где вы указали… Отпустите меня, господин.

Жалобный голосок дзёро тронул Сумитомо. Но он ожесточил себя.

— Пойдешь со мной, — бросил он.

Поволок девушку.

В большом зале “Итирики” Сумитомо, удерживая дзёро и пьяно покачиваясь, завопил:

— Хозяина! Негодяйка поцарапала меня!

Свободной рукой прикрыл большую часть лица. Совсем не потому, что ранила коготками дзёро, опасался — узнает гнусный торговец развратом до времени.

Зал притих. Подвыпившие самураи, пехотинцы из бедных семей, смотрят недоверчиво. Виданное ли дело: дзёро поцарапала лицо господина!

И он не зарубил ее на месте? Требует хозяина? Зачем этому господину меч?!

Долго ждать не пришлось. Спешит бледный от волнения хозяин к напрягшемуся в ожидании Сумитомо.

Взгляд из-под руки — он! Гнусная рожа! Заискивающая ухмылка! Шрам на щеке!

Он!

Хозяин согнулся в поклоне. Сумитомо свободной рукой выхватил кинжал, прикрыл оружие рукавом.

Дзёро молчала, перестала рваться. В детских глазах застыло непонимание, смертельный ужас и еще что-то…

Сумитомо не до нее. Он отпустил руку девушки — не нужна больше. Подошел к хозяину “Итирики” вплотную, шепнул, ткнув незаметно острием кинжала:

— Тихо. Иди за мной. Оставлю жить. Может быть…

Сумитомо увел владельца “Итирики” бесшумно. Подвыпившие клиенты не поняли ничего. В небольшой комнатке, где вел дела торговец, смахнул со стола тушенницу и кисти, уселся, удерживая торговца за одежду. Начал допрос.

— Узнаешь?

Побледневшее лицо негодяя говорило лучше его языка.

— Не виноват, господин Сумитомо, — пролепетал торговец.

Острие кинжала приблизилось к левому глазу подлеца.

— Не лги! Глаз выколю!

— Нет, господин Сумитомо! Нет! Все скажу, — в ужасе закричал торговец.

— Торопись! Терпение на исходе, — предупредил Сумитомо.

Точным движением клинка помог мерзавцу. Распорол левую щеку. Для симметрии. Хлынула кровь.

Торговец охнул, завизжал, схватился за лицо. Торопливо, сбивчиво заговорил:

— Пощадите, господин Сумитомо! Меня заставили! Страшные люди!

— Кто? — коротко спросил Сумитомо.

— Не знаю, клянусь Буддами! Не знаю!

— Что требовали?

— Подсыпать снадобье в бочонок с саке… Порошок…

— Велели убить? — взревел Сумитомо.

— Нет, господин, нет! Усыпить… — пролепетал торговец, обливаясь потом. Осел от страха.

— Усыпить? До смерти? Как моих друзей?

Сумитомо стал страшен.

— О, если бы я знал! — зарыдал торговец.

Кинжал коснулся лица. Сумитомо грозно спросил:

— Деньги сулили?

— Нет, господин.

— Подумай лучше, плохо вспомнишь — выколю глаз, — пригрозил Сумитомо.

— Дали денег… — дрожа выдохнул торговец.

— Двести рё? И ты купил “Итирику”?

— Триста, — честно признался негодяй.

— Дай мне, — приказал Сумитомо.

Торговец торопливо достал оставшиеся деньги. Протянул Сумитомо. Опустился на колени, умоляюще глядел и рыдал.

Сумитомо повернулся спиной, сделал шаг к двери. Неуловимым движением обнажил меч. С разворота, очертив сталью зримый круг, снес голову мерзавца. Откатилась голова в угол, умоляюще глядя на Сумитомо.

Он вышел из “Итирики”, держа в руках мешочек. Сотня золотых монет, плата за смерть друзей!

У ручья брезгливо посмотрел на деньги. Размахнулся, желая избавиться.

— Никому не скажу, добрый господин. Я видела, — пропищал голосок за спиной. — Он плохой человек…

Сумитомо замер. Оглянулся. Дзёро, девочка-проститутка, стоя на коленях плакала.

— Никому не скажу, великий господин, добрый господин, — лепетала она. — Хозяин бил, каждый день… Часто… За все… Молиться буду Богам и Буддам… Он заслужил смерть!

Слезы текли по лицу девочки, много слез, сплошным потоком — Сумитомо узнал ее. Она наливала саке в канун Аой Мацури.

— Возьми, — он швырнул дзёро мешочек с монетами.

Сотня золотых рё!

Целое состояние!

“Друзья любили дзёро,” — подумал Сумитомо.

Все правильно!

* * *

Только в “Бентли” я почувствовала себя в безопасности. Пока Сергей выводил автомобиль со стоянки, я, приговаривая “ой, мамочка, ой, мамочка!” нервно крутила головой, высматривая эфэсбэшников. Их, слава богу, на горизонте не было.

— Вы пили? — вдруг деловито осведомился у Сергея Харакири. — Терпеть не могу алкоголиков за рулем. Не хотелось бы попасть еще и в аварию.

Вот зануда, будто силой его сажали в “Бентли”, и будто нам больше бояться нечего.

— Нет, совсем не пил, — не моргнув глазом, солгал Сергей, осушивший не один бокал Бакарди.

“Хорошо врет! — одобрила я. — Сразу видно, настоящий мужчина!”

“Бентли” выехал на проспект и стремительно удалялся от места побоища.

Сергей глянул на меня.

— Куда прикажете вас везти? — вежливо осведомился он, но не успела я и рта раскрыть, как услышала:

— Вообще-то живу на Арбате, но сегодня мне туда совсем не хочется.

Чертов Харакири! Никакой скромности!

Впрочем, куда меня везти по очевидным причинам я не знала, а потому с ответом замешкалась.

Мимо промелькнул модный клуб.

— Время детское, — кивая на клуб, сказал Сергей, — можно продолжить ужин.

— Прекрасная идея, — вдохновилась я, абсолютно не чувствуя себя сытой.

Он кивнул:

— Чудесно, только вашего друга на Арбат подброшу, да по пути заскочу к себе, переоденусь.

Неожиданно Харакири запротестовал.

— Сказал же, что не хочу домой! — гневно воскликнул он и вежливо добавил: — Если вы не против, я тоже в клуб, упаду к вам на хвост, если вы не против, а завтра расплачусь, Тамара должна мне штуку баксов.

— Что за глупости? — воскликнула я, поражаясь его наивности. — С какой стати за тебя должен платить абсолютно посторонний человек?

— Он и тебе посторонний, — напомнил Харакири. — А я лишь в долг. Вот Тамара бабки вернет…

— Не смеши! Тамарка никогда ничего никому не возвращает, таков ее жизненный принцип. Ха, надеяться от нее штуку баксов получить?! Это глупости!

— Никакие не глупости, — стоял на своем Харакири. — Вернет, она уже поклялась.

— Ха! Верить клятвам Тамарки?! Не повторяй ошибок Дани!

Харакири вспылил и, смешивая светскую речь с приблатненной, закричал:

— София, в чем дело? Я, душа моя, совсем тебя не понимаю. Сама же в это фуфло втравила меня, а теперь бесцеремонно с хвоста сбрасываешь?

Назревал серьезный конфликт.

— Не ругайтесь, — миролюбиво вклинился в беседу Сергей. — Мне нравится ваша компания. Невеста сегодня коварно бросила меня, передать не могу как тошно, короче, буду рад, если согласитесь провести остаток ночи со мной, и меня не волнуют ваши материальные затруднения.

Видимо никакие материальные затруднения действительно не волновали Сергея, потому что в самом скором времени мы попали в атмосферу пристойности и престижа: чопорность филармонического концерта, галстуки — “цвет в цвет”, “венировые” улыбки, обнаженные плечи, пушистые струи боа, изумительное туше шелка, волнующее мерцание панбархата, Ферре, Миссони, Криция, элегантность белого рояля, сладкий дымок трубок…

О самом ужине и говорить не стоит — просто блеск! Роскошь для желудка!

Вскоре я с удивлением обнаружила, что оба кавалера оказывают мне знаки внимания, далеко выходящие за рамки обычной вежливости. То ли сказалось мое уникальное очарование, то ли не солгал шеф-консультант винной коллекции, и вина, поданные к столу, действительно обладали способностью будоражить кровь, но изумрудные глаза Артема смотрели на меня так же влюбленно, как и сапфировые очи Сергея.

К ужасу своему я осознала, что вынуждена выбирать, но как? Оба уж очень собой хороши. Сергей, украшенный едва заметным фингалом, являл воплощение мужественности. Артем, выряженный в дорогой английский костюм (с плеча щедрого Сергея) был образцом элегантности. Бутылочный цвет костюма гармонировал с его изумрудными глазами.

Здесь каждый поймет, как затруднителен был выбор, однако медлить я не могла, потому что и сама была слишком неотразима в новом платье, подаренном Сергеем.

Меня ничуть не смущало, что платье предназначалось предательнице невесте. Не знаю как эта невеста сложена, но я сложена еще лучше: платье словно шито по моим меркам. Без лишней скромности скажу: выглядела я ослепительно, и, в связи с этим, поклонники мои соперничество переживали нервно.

— София, влюблен в вас с первого взгляда, решайтесь, всю жизнь к вашим ногам сложу, — кружа меня в танце, лихорадочно шептал Харакири, с мольбой глядя своими изумрудами.

Не стоит, думаю, пояснять: на тот момент я забыла что такое его жизнь.

— Софья, уже счастлив, что ушла моя невеста, счастлив, что встретил вас, — признавался Сергей, лаская меня своими сапфирами. — Прошу, будьте моей!

Просит он, хозяин “Бентли”, толстого кошелька, испанского гарнитура и роскошной квартиры. Он просит! Просит!!!

А что же делаю я?

Кто-то решил, что человечество недостаточно делает глупостей и придумал вино, другой решил, что человечество недостаточно сумасшедшее и придумал … более крепкие спиртные напитки. Иначе чем объяснить тот выбор, который я в конце концов совершила: будете смеяться, но я выбрала Харакири.

Да-да! Харакири! Выбрала, забыв, что у него даже своего костюма нет, не говоря уже о “Бенли” и прочих атрибутах мужественности.

Впрочем, об этом я тут же и вспомнила, но поздно, смертельно обиделся Сергей и с горя пригласил на танец юную особу. Я с горя запила и все дальнейшее помню туманно.

Глава 23

Утро я встретила нетрадиционно — между двумя мужчинами. Слава богу, все мы были одеты, но я, как женщина нравственная, забеспокоилась.

“Мы уже одеты или пока еще?” — озадачилась я, обнаружив нас лежащими на той роскошной кровати из испанского гарнитура, которую выгружали на моих глазах.

Не стоит, думаю, уточнять, что лежала я между Харакири и Сергеем. Оба были в английских костюмах, я — все в том же платье невесты, которое изрядно помялось, но выглядело потрясающе дорого.

“Как же мы здесь оказались?” — напряженно пытаясь хоть что-то вспомнить, мучительно соображала я.

“Мы”, естественно, относилось лишь к нам с Харакири, потому что Сергей, судя по его испанскому гарнитуру, был как раз у себя дома.

Мне тут же захотелось тщательней рассмотреть как он выглядит, этот дом. Помнится я была там вчера, но лишь в ванной, где по совету Сергея переодевалась в платье невесты. О ванне могу сказать только одно: бездна вкуса, расположившаяся на двадцати квадратных метрах — сама шагами мерила.

Желание побродить по квартире становилось мучительным, к тому же, одолевали и другие желания, столь естественные для утреннего пробуждения. Я повернула голову налево — Харакири спал, как убитый, повернула голову направо — Сергей ни в чем ему не уступал. Такое положение вещей меня устраивало, чем я и воспользовалась, отправившись на прогулку.

Прогулка меня потрясла. Квартирка была под стать ванной: комнаты — футбольные поля, кухня — собрание чудес техники, столовая — мечта любой домохозяйки.

Не-ет, я не собиралась так запросто изменять своему поганцу мужу, но сразу подумала: “Это судьба!”

Учитывая мои неприятности, связанные с покушением на президента, это была не просто судьба, а судьба счастливая. Пока я ломала голову куда пойти куда податься, чтобы в лапы Владимира Владимировича не угодить, мой ангел хранитель уже обо всем позаботился, да как!

“Да в этой квартирке меня никакой Владимир Владимирович не найдет! — обрадовалась я. — Они же шерстят всех друзей и знакомых и совсем не подозревают о существовании Сергея.”

Гордость переполняла меня. Что это мне вчера Сергей о своей любви говорил? Просил быть его? Вот только не поняла, быть просто его или его женой? Впрочем, какая разница, мне же не Сергей, а его квартирка нужна.

Да-а, гордость переполняла меня. Страшная гордость! Вот она я! Из любых передряг победителем выхожу! Победителем да еще каким! Ха-ха! Сейчас мужика в фуфайке найду и…

— София, мы должны поговорить.

Я оглянулась; в двух шагах от меня стоял Харакири, его заспанные изумруды смотрели озабоченно.

Как невовремя! Хорошее настроение как корова языком слизала.

“Елки-палки, Харакири! Его-то какие черти сюда занесли? Он же сдаст меня Владимиру Владимировичу! Сдаст, пускай и невольно. Боже, как нелепо вышло: он же теперь дорогу к дому Сергея знает! Выпровожу сейчас его, а он, влюбленный, обязательно завтра припрется, и вся ФСБ за ним по пятам.”

Мороз продрал по коже.

“Нет, ну как меня угораздило Харакири в себя влюбить? Хоть бери и оставляй его, теперь, здесь. Учитывая добрый нрав моего Сергея, думаю, это возможно. Но с другой стороны, что это Харакири будет у моего Сережи на шее сидеть? Да и сам захочет ли? Он же, несчастный, затоскует без глупой своей торговли. Хоть бери этого дурака связывай да силой здесь оставляй!”

Пока мысленный ураган сокрушал мою похмельную голову, Харакири переминался с ноги на ногу и робко мямлил:

— София, ты должна дать ответ.

— Должна — дам, — пообещала я, опасливо заглядывая в спальню и с удовлетворением отмечая, что мой Сережа на нашем испанском гарнитуре все еще спит и, скорей всего, видит прекрасные сны.

Что еще можно видеть после продолжительного общения со мной?

Присмотрелась внимательней: мой Сережа не просто спал, а крепко спал здоровым богатырским сном — какой умница!

— Пойдем, на кухне поговорим, — сказала я, увлекая Харакири подальше от спальни.

— София, ты должна дать ответ, — занудливо мямлил он.

— Сказала же — дам, — успокоила его я, следуя традициям Тамарки и ничего не собираясь давать.

Однако, Харакири почему-то сильно рассчитывал на меня и смотрел по-собачьи преданно.

— София, до сих пор поверить в свое счастье не могу, — сказал он, после чего я струхнула.

“Неужели черт-те чего пообещала ему спьяну вчера? Да-а, предвижу осложнения с Сережей, что, учитывая покушение на президента, очень некстати: ведь жить-то мне где-то надо.”

— О каком счастье ты говоришь? — строго поинтересовалась я, готовясь сразу же объяснить, что между нами ничего не было и быть не может.

— О счастье видеть перед собой такого незаурядного человека, — с восхищением воскликнул Харакири. — Такую одаренную и мужественную личность!

“Незаурядного человека? Одаренную личность? Одаренную и мужественную? О ком это он? О Сергее или обо мне? Надеюсь, что обо мне, не о Сергее же. Ха! У того всего и мужества, что в фонтан спикировать! И вообще он не годен ни на что…”

Харакири между тем уже расставил все точки над “i”. Не оставляя сомнений, он рухнул на колени и с пафосом закричал:

— Преклоняюсь перед тобой, София, ныне и вовеки я твой, хоть и ронин.

“Ага, значит есть шанс заставить его подчиняться,” — обрадовалась я и воскликнула:

— Совсем не против, но с чего ты странный такой?

Поднимаясь с колен, Харакири согласился:

— Да, я странный, но, согласись, есть причина. Когда узнал я, что ты член БАГа, то тут же голову потерял. “Будда! — воскликнул я. — Ты велик! Ты велик, если не перевелись еще настоящие воины!”

“Член БАГа? — опешила я. — Бог мой, что же вчера этому придурку по-пьяни наговорила? Хоть бери и отрубай собственный язык!”

Харакири же не останавливался на достигнутом и с патетикой открывал мне глаза.

— Если эта хрупкая и очаровательная женщина не сидит сложа рук, — вещал он, — а как бесстрашный воин бросается в бой с самим государством!

“С каким государством? — заволновалась я. — В какой бой? Что он несет? Воевать с государством, все одно, что писать против ветра. Не дура же я!”

Харакири же перестал восхищаться и перешел на трагические эмоции: он уже убивался.

— Как мог я, здоровый и крепкий мужчина, сидеть сложа руки? — горевал он. — Как мог я сидеть сложа руки, когда хрупкая и нежная женщина мне во благо совсем рядом сражается? Сражается, как бесстрашный самурай! Как мог я сидеть сложа руки? — вопрошал он у кухонного стола.

Ну тут уж я не смолчала.

— Какое благо? — изумилась я. — Какое благо можно получить, сражаясь с государством? Решетку и нары? Баланду и парашу? Нет, милый мой, в этом мире все не так, как ты думаешь. Хочешь уйти в оппозицию? Много сторонников поднакопилось? С президентом сначала договорись, свою долю пользы государству на этой почве пообещай и ступай себе, оппозиционируй, а сражаться ни-ни. Большей глупости и представить невозможно! К тому же президента люблю! И женской и гражданской любовью!

Короче, я была убедительна.

Но только не для Харакири. Послушав меня, он почему-то умилился:

— София, брось свою конспирацию, все уже знаю и по гроб твой. Хоть режь меня, хоть ешь — не выдам. Можешь на меня рассчитывать.

“Хоть режь? Хоть ешь? — подумала я. — Что ж, пусть так оно и будет: БАГ так БАГ, лишь бы с Харакири договориться. Уж теперь-то этот придурок точно не выдаст меня, а пытать такого приблажного там не будут.”

— Да, я член БАГа — тайной организации, ведущей борьбу с самим президентом! — торжественно подтвердила я и тут же услышала за своей спиной дикий вопль отчаяния.

Обернулась: в дверях стоял белый как полотно Сергей.

Разбудил-таки Харакири его своими глупыми восторгами.

— Сереженька, сейчас все объясню, — запричитала я, но он и слушать не стал.

— Да что же это за невезение? — горестно завопил он. — Что за женщин, что за предательниц посылает подлая судьба?! Одна изменила мне, другая — еще хуже! —

Родине! Эт-того не переживу! Вон! Вон отсюда! Вон, пока я милицию не вызвал!

И он яростно затопал ногами.

Я попятилась, уж с кем с кем, а с милицией встречаться не рвалась никогда, да и кто рвался? Ни для кого не секрет, что находить общий язык с милицией умеют только отпетые преступники.

Короче, не знаю, чем кончилось бы дело, когда бы не восстал чудаковатый Харакири. Он заговорщически на меня посмотрел и спросил:

— София, хочешь его убью?

Глава 24

ПУТЬ МЕЧА

Зачарованный нежными красками утра, Сумитомо шел, наслаждаясь. Ласковы ароматы ветерка, прекрасно пение птиц…

Любовался утром, а вспоминал ночь. Бессонную ночь. Давно это было, но кровь бурлила, как горный поток.

О, эта ночь! О, несравненная нежнейшая Итумэ! Как прекрасны были ее стихи! Как упоительно пела! Исполнены любезностью и смыслом беседы, о услада души! О, несравненная Итумэ!

Сумитомо остановился. Окинул взглядом дорогу, плавно обнявшую пруд. Залюбовался акварелью воды.

“Дремлют до прихода ветерка блики пруда,” — начал слагать он стихи.

Осознал убожество слов.

“Безысходность… Безысходность, всегда безысходность. Не выразить звуками, не объять душой немыслимое совершенство мира, рвущее душу, и тут же наполняющее ее прекрасным покоем… Лишь человек… Его мысли, слова, дела… Но и он — малая частица мира. Совершенного мира, ибо сложен он из бесчисленного множества мыслимых и немыслимых несовершенств, образуя в сумме их новое качество… Но тогда… Тогда и он, Сумитомо, соучаствует в создании совершенства. Значит, оправдано, необходимо и его присутствие в мире… Равно как и отсутствие!”

Солнечный луч скользнул по лицу Сумитомо, вернул к насущному. Сегодня, в двенадцатый день лунного месяца, должно явиться в дом отца. Следует спешить.

Еще туманились очарованием глаза, но слух возмутил диссонанс, позвякивание за спиной.

Сумитомо обернулся.

В центре лужайки, в кольце старых деревьев бросил циновку воин. Покачиваются пластины брони. Злобная усмешка перекосила лицо. Лишь двадцать шагов до него.

Воин уселся, бесстрастно рассматривая Сумитомо. Указал рукой на свободный край циновки.

“Приглашает к беседе? Но кто он? Откуда? Только что не было… Зачем он здесь? …”

Сумитомо опустил глаза и… жгучая волна ярости! Удушающий, лишающий рассудка гнев!

Меч незнакомца, приглашающего к беседе, лежит на циновке обращенный рукоятью к Сумитомо. Неслыханная наглость! Непереносимое, нестерпимое оскорбление!

Быстрее молнии метнулся Сумитомо, блеск клинка опередил крик ярости. На бегу укололо:

“… сегодня, двенадцатый день месяца… восток несчастливая сторона… атакуя противника, угрожаю мечом востоку…”

Он стремительно изменил направление. Переориентировал атаку. Сместился на бегу влево, заходя с севера. Древнее суеверие вызволило из ловушки.

Воины!

Два десятка их выступило из-за старых деревьев. Безрассудная ярость схлынула.

“Западня, — осознал Сумитомо. — Едва не угодил в ловушку. Верная оказалась примета. Нельзя атаковать на восток.”

Стоя спиной к пруду, недосягаемый для противника, он обрел возможность оценивать. Взвесить противостоящую силу. Избрать тактику боя.

Нет сомнений! Воины ищут схватки с ним, с Сумитомо. Но схватки ли? Это не бойцы! Убийцы! Подло напали из засады!

Самураи не избегают боя, но все должно иметь смысл. Смысл — в традициях. Так утверждал Конфуций.

Сумитомо поднял меч на уровень глаз, вытянул его в сторону противника. Прокричал боевой клич. Следуя рыцарскому кодексу, громко известил:

— Я, Сумитомо Фудзивара, потомок великого рода Фудзивара…

Ему не дали закончить. Неизвестные, презрев традиции, ринулись в атаку. Безымянными, как варвары пошли в бой. Неравная схватка. Много врагов.

Так что же?

Сумитомо один!

Так что же?

В Бусидо воплотился смысл жизни.

Великие цели!

Великие истины!

“… самурай никогда не сражается в одиночку, рядом с ним, плечом к плечу, стоят мужчины его рода. Ныне здравствующие, давно умершие и еще нерожденные…

… самурая никогда не смущает число врагов. В любой момент схватки он бьется с одним лишь противником…”

Боги даровали желаемое. Сумитомо наказал обидчика первым. Вклинился между воинами, достигшими центра поляны, легко отразив удары клинков. Прорвался к человеку с циновки, бесцеремонно оскорбившему его.

Держа меч, обращенным вбок, позволил противнику сделать выпад. Почувствовал клинок врага в опасной близости от левого плеча. Резко повернул собственный меч.

Отточенная сталь лизнула лишь кожу противника, разрубив завязки шлема. Но Сумитомо знал — обидчик мертв. Умрет, коснувшись земли. Пока падает — жив.

Неукротимый дух воинов Фудзивара, доблестно павших и еще нерожденных, взывал. Зов этот жег душу. И Сумитомо продолжил:

— Я, потомок Фудзивара Ёранга, который в битве с Тайра, раненый пятью стрелами продолжал сражаться за дворец Микадо…

Вновь не дали закончить. Отступив за поверженного врага, Сумитомо застыл в стойке. Окружения не удалось избежать. Он размял кисть руки, превратил меч в сверкающую стену стали.

Веерная защита!

Аплодируй сенсей Хосокава, великий мастер Кендо! Ученик достоин тебя!

Что Книга пяти колец?!

Это искусство выше!

Постигнут Путь Меча!

“Если вы осознаете путь стратегии, для вас не останется непонятного…”

Но верно и иное:

“Человек способен сделать Путь великим, но великим человека делает не Путь.”

Длинным мечом разит противника Сумитомо, стиль двух мечей, школа Нитро-рю. Два клинка — помеха в схватке с вооруженной толпой.

Без устали мечется превосходная сталь. Верна рука Сумитомо. Спрессовалось время, сгустилось. В зачарованном пространстве скользит Сумитомо, быстрый, среди медлительных. Божественно прекрасен, неуловимо стремителен смертельный танец.

Шаг — взмах меча — стойка… Шаг — взмах…

Редеют ряды врагов.

Взмах меча и… приник лицом к ногам Сумитомо, захлебнувшись кровью, низкорослый воин. Лицо свирепое, в глазах смертный ужас. Меч поразил горло, лишив руки, сжимавшей клинок.

Стараясь не сбивать дыхания, после каждой победы превозносит свой род Сумитомо.

Прославленный род!

Великие воины!

Есть что сказать!

Сумитомо дошел до отца:

— Я, Сумитомо Фудзивара, сын Фудзивара-но Томоясу. Непревзойденного воина. Великого философа и поэта. Императорского советника…

Атака! Взмах меча…

Сталь клинка рассекла одоси — шнуры брони, вайдате. Сумитомо поразил врага в обнаженную грудь.

Пришла пора личных заслуг. Два воина лишь могли теперь слышать Сумитомо. Два мастера Кендо.

“Великим человека делает не Путь.”

Сумитомо усмехнулся недобро. Принял решение — обнажил второй, короткий меч. Против правил. Против канонов нитро-рю, но два умелых воина совсем не то, что один боец-мастер.

Безымянные бойцы атакуют. Стремительные выпады справа парирует Сумитомо коротким мечом. Слева блеск его великолепного длинного дайсё-госираэ слепит врага.

Звенят удары клинков. Растет энергия боя. Знают пускай с кем имеют дело:

— Я, Сумитомо Фудзивара, в шестнадцать лет под предводительством Асикага Кусуноки убил в схватке при Окэхадзама четырнадцать воинов, продолжая сражаться со стрелой в ноге…

Рука разит и отражает.

И нет страха!

Нет жалости!

Нет мыслей!

И все же…

Вопрос…

“Кто эти люди? Почему напали?”

Сумитомо очистил сознание.

“Совершенному фехтовальщику безразлична личность противника, так же как и своя судьба, ибо он — бесстрастный свидетель фатальной драмы жизни и смерти. Но активный ее участник…”

Два меча атакующих разом взметнулись над головой Сумитомо. Неуловимо сместившись вправо, подставил он себя под удар. Нет времени размышлять.

Сумитомо — совершенная машина смерти!

В плоть и кровь влились истины.

“Не стремитесь к контакту с противником в ответ на угрожающий выпад, перестаньте строить всякие планы на этот счет. Просто воспринимайте движение противника, не позволяйте своему уму “останавливаться” на этом, продолжайте двигаться все так же ему навстречу. Используйте его атаку, обращая ее против него самого…

… В Дзен это называется “Схватить вражеское копье и убить им врага”. Меч противника, попав в ваши руки, становится орудием уничтожения самого противника.

Такова идея. Это “Меч, которого нет”.”

Сумитомо не ученик на Пути. Мастер!!! Кендо — его жизнь. Но и стихи…

Клинок врага метнулся к голове Сумитомо. Его меч, отведенный в положение инь, сместился влево. Сумитомо нанес удар по вражеским рукам, сжимающим стремительную сталь. Вихреобразный взмах быстрее взгляда. Безупречный удар! Удар мастера — гякуфу, “Перекрестный ветер”.

Клинок Сумитомо отделил кисти рук и оружие от бойца. Победа! Но…

Еще атака! Длинный меч врага обрушился на короткий клинок Сумитомо. Скользнул к цубе. С трудом удалось отклонить.

В малую паузу до новой атаки Сумитомо вместил конец речи, которую ему не дали произнести до схватки:

— Я, Сумитомо Фудзивара, непревзойденный мастер Кендо, ученик Хосокава Сабуро, превзошедшего Путь Меча…

“Хороший остался враг! Бесстрашный! — порадовался Сумитомо. — Вновь атакует!”

Противник напал слева, имея преимущество: длинный меч против короткого.

У Сумитомо времени нет. Из той же стойки, коротким мечом, зеркально проводит он прием “муникен — Несравненный меч”. Левая нога вперед, правая вытянута, напряжена. Уже несется, рассекая воздух, к голове Сумитомо разящая сталь. Уже достиг ушей его гортанный выкрик врага.

Но меч Сумитомо взметнулся снизу. Очертил сверкающий круг. Опали на изумрудную траву отсеченные кисти рук. Бессильно приник к земле осиротевший меч.

Клинок Сумитомо, невзначай, легко, но смертельно коснулся лица врага.

И стихло все.

Шелестит ветер, относя к пруду стоны умирающих.

Конец кровавой работе!

— Я, Сумитомо Фудзивара, непобедимый воин из провинции Муцу, победил в схватке у пруда Курикара двадцать неизвестных буси, вероломно напавших, — превозмогая усталость, бодро провозгласил Сумитомо.

Салют мечами!

Боевой клич!

И за работу…

Поверженным противникам, умершим и еще живым, он отсек головы, помедлил, размышляя о судьбе страшных трофеев. Решил, пусть останутся птицам.

Взглянул в сторону пруда.

Легкий ветерок покрыл рябью зеркало воды.

По зарослям тростника, укрытого тенью деревьев, прокатились волны, дробясь серебром в бликах.

Трепет осознания совершенства вновь полился в душу Сумитомо, еще кипящую уходящей яростью боя.

“Кирисутэру!” — сказал он.

Разрубил и бросил.

Душа успокоилась. Родились стихи.

День приходит за днем,

В странствии я,

Но не привыкну к весенним цветам,

В садике отчего дома.

Сумитомо порадовался. Строки рождали настроение, намеком лишь передавая глубоко скрытый подтекст.

Он поправил цурубасири, одна из держащих подвесок пострадала в схватке, и поспешил к коню, терпеливо ожидавшему на привязи.

Глава 25

— София, хочешь его убью?

В глазах Харакири загорелся такой бешеный огонь, что я струхнула: еще и в самом деле убьет, он же чокнутый.

— С ума сошел? — ужаснулась я. — Убийство, это не подвиг, а преступление!

— Зато он тебя не заложит, а о том, что мы здесь были, все равно не узнает никто: у нас нет даже общих знакомых. Согласен, убивать без всякой идеи преступно, но все же лучше его убить, — посоветовал Харакири. — Я бы убил на всякий случай.

Сергей, после такого заявления некоторое время растерянно хлопавший глазами, вдруг озверел.

— Да я сам тебя сейчас, придурок, убью! — завопил он и, как абсолютно невоспитанный человек, бросился на гостя.

И тут же поплатился за плохое воспитание: Харакири сразу начал его убивать.

Я смотрела на это безобразие, расстраивалась и очень за Сергея переживала.

“Вот ненароком грохнет его сейчас Харакири (каких чудес на свете не бывает), и снова останусь без крыши, — думала я, имея ввиду самую элементарную крышу над головой. — Ну что за несчастливый он мужик, Сергей этот? То Женька мял ему бока, теперь вот Харакири за него взялся. От всех моих воздыхателей пострадал. Хотя, еще не от всех, еще ему страдать и страдать, раз ступил на этот путь скользкий.”

Под скользким путем я, конечно же, имела ввиду знакомство со мной.

Однако, пока мною овладевали всевозможные переживания, на поле битвы тоже все не стояло: там произошли некоторые изменения. Теперь был повержен Харакири (он громко вопил), а Сергей, пользуясь случаем, за малым его не убивал. Такая расстановка сил значительно больше мне понравилась.

“Будь что будет, — подумала я. — Все в руках Господа, тем более, что Харакири лишний и опасный свидетель, а Сергей хозяин “Бентли” и этой квартиры. Когда останемся наедине, уж найду что сказать в свое оправдание. Опять же, собственное преступление ему поможет снисходительней относиться к чужим недостаткам.”

— София! София! — тем временем взывал о помощи Харакири. — София, спаси! Помоги!

Но мне было некогда: я расправляла подол своего дорого платья, который (увы!) был недопустимо помят. “Горе-горем, — думала я, — но с платьем могла бы быть и поаккуратней, оно стоит того.”

Отвлеклась буквально на минуту, но как все сильно изменилось: теперь Харакири моего Сергея безбожно убивал и, несмотря на то, что и сам неплохо справлялся, по привычке все еще звал меня на помощь:

— София! Помоги!

“Сергей, конечно, хозяин квартиры, — подумала я, — но где гарантии, что он, узнав о баговском покушении на президента, не наложит в штаны? Гарантий никаких!”

Из этого следовало, что нет гарантий и в том, что я смогу воспользоваться его квартирой, вследствие чего (вполне возможно) вынуждена буду скрываться от Владимира Владимировича в очень неконфортабельных условиях.

“Даже еще не знаю в каких, — пригорюнилась я. — Зато если Харакири случайно прибьет Сергея, его квартира будет в моем распоряжении. Ведь он же парень холостой.”

Здесь следует добавить, что я в клубе даром времени не теряла, а кое-что о Сергее узнала: он не просто холостой, но даже и родственников не имеет, следовательно на квартиру претендентов нет.

Не подумайте, что я алчная, просто жизнь, порой, заставляет. С милым жила бы и в шалаше, только вот никак не найду этого милого. Все какие-то сволочи попадаются.

И с жалостью глянула я на несчастного Сергея, хрипящего под Харакири.

“Будь что будет, — подумала я. — Все в руках Господа, тем более, что Харакири по уши влюблен и готов плясать под мою дудку, а Сергей, судя по всему, за ночь охладел, раз так запросто меня гонит. Будь что будет. Кому жить, рассудит Господь, не мне в его решения вмешиваться.”

И я отправилась в ванную комнату. Там первым делом разделась перед зеркалом, придирчиво себя осмотрела и пришла к мнению, что будет счастливцем всякий, кому бы я ни досталась. С этим мнением и принялась чистить перышки.

Перышки, надо сказать, изрядно пострадали за то время, пока жизнь меня по лабиринтам гоняла — не осталось и следов салона. Тщательно намазав лицо мужским питательным кремом (другого не было), я погрузилась в горячую пенистую ванну, которой оставшееся время и наслаждалась.

Когда я вышла из ванной, свежая и домашняя в белоснежном махровом халате, настроение было приподнятое.

“Надеюсь навел уже порядок Господь,” — подумала я, направляясь в кухню.

Однако, как мельчают люди! Как падают нравы! Во что превратились мужчины? И что такое теперь мужской бой? Чем он заканчивается, хотите вы знать. А вот чем!

На кухне события разворачивались по совсем неудобному мне сценарию: на кухне шел настоящий мужской разговор. Сергей и Харакири без всякой причины прекратили друг друга убивать и затеяли мировую. На столе стояла початая бутылка водки, а услышанное мною, изумляло.

— На кой фиг нужна тебе эта дура? — дружески похлопывая Харакири по плечу, вопрошал Сергей.

“Надеюсь, он не меня ввиду имеет,” — затаившись под дверью, подумала я.

К сожалению тут же выяснилось, что именно меня, потому что Харакири ответил:

— София совсем не дура, она только прикидывается такой, правда не знаю с какой целью.

Не удержавшись, мысленно ответила: “Чтобы жить было легче, — и тут же про себя выругалась: — Козлы!”

— Дура или не дура, дело не в том, — обстоятельно продолжил Сергей. — Нам с тобой она опасна, и этим все сказано. Сам посуди: у меня бизнес, и у тебя бизнес, а Софья, как выяснилось, умудрилась наступить на мозоль ФСБ. Что дальше, смекаешь?

— Смекаю, — ответил Харакири, — и отчет отдаю, что и мой бизнес пострадать может. ФСБ не хрен собачий. ФСБ совсем не хрен. А у меня бизнес.

“Тьфу! — внутренне сплюнула я. — Тоже мне бизнес, книжками на тротуаре спекулировать!”

— Вот именно, — обрадовался Сергей. — ФСБ не хрен собачий, поэтому и предлагаю: давай сдадим ее к чертовой матери, тем более, что я до смерти люблю президента.

— Давай сдадим, — неожиданно для меня согласился Харакири, — тем более, что я тоже люблю президента. Еще как!

И он за неимением президента едва ли не взасос поцеловал Сергея, который совсем недавно правдоподобно утверждал, что целуется только по вдохновению.

“Что угодно готов терпеть, лишь бы сдать меня поскорей,” — подумала я с обидой.

— Давай сдадим, — продолжил Харакири, — но как? Лично я сдавать не привык, а потому не умею. Сдавай сам, а я сделаю вид, что этого не заметил.

Сергей призадумался. Судя по всему он тоже сдавать не привык и в этом деле сильно рассчитывал на Харакири, для того с ним и подружился.

— Нет, — сказал он, — я тоже сдавать не могу, даже не представляю как это делается.

— А что там размышлять? — рассердился Харакири. — О чем базар? Возьми сотовый, набери номер и сдай. Проще простого.

Сергей призадумался.

— Ага, умный, проще простого. Проще-то проще, да как-то не того, — туманно возразил он.

— Чего — не того?

— Ну… бедную … беззащитную … бабу … ментам сдавать…

— Так не сдавай ментам, сдай сразу чекистам, — бодро посоветовал Харакири.

Сергей рассердился:

— Да не могу я сдавать! Как-то нехорошо это, подло, презирать меня будут.

— Кто? Ведь никто же не узнает. Сдай втихарцах и баста. Сам бы сдал, да заниматься этим некогда.

— Вот и мне некогда. И муторно на душе. Узнать-то никто не узнает, да сам-то буду знать. Еще уважать себя перестану, шутка ли сказать: бабу сдал.

Стоя под дверью, я мысленно возмутилась.

“Вот они, наши русские мужики! — гневно подумала я. — Из всего проблему сделают. С таким простым делом уже справиться не могут. И чего, спрашивается, этот Сергей боится? Что уважать себя перестанет? Удивительно, что до сих пор не перестал.”

После мучительных раздумий, он заявил Харакири:

— Ты вот что, дружище, лучше бери ее с собой. Баба она красивая, свежая, игривая. Нужная баба, а ты холостяк. Так что бери ее с собой.

— Куда?

— А куда хочешь. Бери ее с собой и всего вам хорошего.

— А бабки? — живо поинтересовался Харакири. — Без бабок не будет у нас ничего хорошего.

Сергей воодушевился:

— С бабками без проблем, отстегну сколько надо, только забери ее поскорей от меня, чтобы она и дороги не нашла к моему дому.

— Что б не нашла дороги? — удивился Харакири. — Что же ее, как кошку в мешок сажать?

— Да хоть бы и как кошку, беды мало. Гораздо больше будет беды, если наоборот.

Как — наоборот, я допытываться не стала, уж очень была огорчена.

“Вот она жизнь! — сидя под дверью, горестно, но мысленно воскликнула я. — Вот она любовь! Еще ночью в чистых чувствах мне оба клялись, а на утро дружно предали!”

Впрочем, то же самое я воскликнула и на кухне, куда, не выдержав, ворвалась.

— Как мог ты, Артем, так подло предать меня, свою возлюбленную? — вопила я, решив делать ставку на Харакири, поскольку терять ему приходилось намного меньше, чем Сергею — его бизнес был значительно проще и “Бентли” не сулил.

Харакири недоуменно уставился на меня, растерянно хватая ртом воздух. Подперев руками бока, я грозно на него наступала.

— Как мог ты связаться с этим, — здесь я бросила презрительный взгляд в сторону Сергея, — да еще строить козни за моей спиной?

Тут Харакири очнулся и понес околесину.

— Я — нет, София, я совершенно нет, ну то есть абсолютно, — бросился оправдываться он.

— Что — нет? — лютовала я. — Что нет, когда ты уже в любви к президенту признался, а сам метил в члены БАГа. Эх, за малым тебя в организацию не взяла.

Услышав об этом, Харакири тут же отрекся от любви к президенту.

— Да ты неправильно меня поняла, — заявил он. — Признавался в любви, это было, но я же не сказал в любви к какому президенту признаюсь. Люблю совсем не того президента.

— Как это не того? — возмутился Сергей. — А какого же еще ты любишь?

Мы с Харакири переглянулись и дружно уставились на него. Не прочитав в наших взглядах ничего для себя лестного, он запаниковал и начал юлить.

— Вообще-то и я точно не знаю какого президента люблю, — признался Сергей, тоскливо поглядывая на дверь. — Да и не до любви мне. На работу пора собираться…

— Никакой работы, — заявила я. — Останешься здесь до полного выяснения твоей политической позиции.

Харакири с достоинством почесал кулаки, из чего я сделала вывод, что в битве Господь был на его стороне. Видимо это и склонило Сергея к переговорам.

— Видишь, — я кивнула на Харакири, — он тебе на работу не позволит пойти. Мы вместе не позволим, потому то мы члены БАГа.

— Да что это за БАГ за такой? — уже едва не рыдая, воскликнул Сергей.

— Террористическая организация, поставившая цель убрать президента и придти к власти, — пояснил Харакири. — Сопротивление бесполезно, у нас длинные руки.

Энергичным кивком я его поддержала.

Бедный Сергей начал со стула сползать.

— Ребята, — взмолился он, — а я тут при чем? Чего вы от меня хотите?

Тут же ему с радостью пояснила:

— Хотим, чтобы ты нам помог.

Бедняге еще хуже сделалось: побледнел, испарина проступила на лбу.

— Да чем же я могу помочь? Я, простой бизнесмен? Я же ничего делать не умею, потому что кроме бабок давно не делаю ничего.

— Ничего особенного делать и не надо, — приободрила я его. — Так, ерунда, мелкие поручения на благо БАГа.

Сергей схватился за голову и закатил глаза.

— На благо БАГа?! — взвыл он. — Вы хотите заставить меня работать на антигосударственную террористическую организацию?

— Да, мы вербуем тебя, — с пафосом подтвердил Харакири, после чего с бедным Сергеем приключился удар.

Или нечто похожее. Во всяком случае он воскликнул:

— Вот это я, блин, попал! — и бездыханный повалился на пол.

Глава 26

Я поняла, что мы перестарались, и срочно начала тактику менять.

— Зря ты на него так сильно давил, — перво-наперво отругала я Харакири. — Сергей человек деловой, не то, что ты, шалтай-болтай. Он же гораздо серьезней относится к жизни.

— Сама еще хуже меня давила, — сердито напомнил Харакири.

— Ладно, что об этом, давай поднимай его, — приказала я и выплеснула на голову пострадавшему стакан воды.

Сергей открыл глаза и жалобно попросил:

— Ребята, пощадите, мне с государством ругаться совсем не резон, не говоря о целом президенте. Бизнесмен я, понимаете, только ленивый не пинает меня, всем чего-то от меня надо, все идут и всем дай и дай и дай, никак не могу с государством ругаться, совсем затопчет оно меня.

— Вот и не ругайся, — посоветовала я. — Был бы умным, и с нами не ругался бы. Всего и требуется от тебя выполнить пустяковое поручение.

Сергей мгновенно вскочил на ноги:

— Какое поручение?

— Какое поручение? — воскликнул и Харакири.

“Ага, — мысленно обрадовалась я, — уфаловала, нас уже трое. С такой компашкой быстро мужика в фуфайке найду, который, гад, из гранатомета бабахнул. Кстати, сегодня пятница, раз вчера был четверг. А что у нас в пятницу? В пятницу у нас вывозят на прогулку парализованного.”

В ушах явственно зазвучал голос Любы: ”Два раза в неделю — по пятницам и субботам — его в инвалидное кресло грузят и на прогулку спускают, родственница часик-другой по скверу повозит, а чаще просто бросит в сквере его, и, пока он воздухом дышит, по делам своим убегает, а на обратном пути завозит парализованного обратно. Вот и вся его жизнь, все остальное время лежит, бедолага, чисто бревно.”

Вот знать и хочу, где проживало это бревно до того, как в Любкином доме поселилось. И вообще, кто он, парализованный, и откуда родом? Сильно хочу знать.

Естественно я тут же эти мысли до своих сообщников донесла.

Узнав о моем желании, растерялись и Сергей и Харакири. Харакири, пожалуй, растерялся даже сильней. Готовый к настоящим подвигам, не ожидал он, что меня, почетного члена БАГа, занимают такие пустяки.

— А мужик-то парализованный тебе зачем? — спросил он, со скрипом почесывая в затылке.

Пришлось опять лгать, думаю вы уже поняли, что сделала это мужественно, глазом не моргнув.

— Из его квартиры должна была стрелять, — заявила я. — Но он оказался предателем.

Сергей был так изумлен, что уже мог соперничать с Харакири.

— Как — стрелять? Куда стрелять? — забеспокоился он.

— В президента, — буднично пояснил Харакири, с уважением кивая на меня. — Она покушалась на президента.

Сергей (слабонервный какой) снова начал сознание терять. С удивлением я обнаружила, что бедняга совсем не в курсе, и это в то время, когда знают буквально все, даже Тамарка, даже Харакири. Все знают и только об этом и говорят, а он, бизнесмен хренов, все пропускает мимо ушей. Как же он с такими природными данными на свете живет? Да еще бизнесом занимается.

Короче, сознание ему потерять я не дала: снова холодной водой окатила и закричала:

— Что за дела? Моду взял, чуть что в обморок! Этак мы далеко не уедем! Вставай и отправляйся к парализованному, в противном случае сейчас же Владимиру Владимировичу звоню, через пять минут эфэсбэшники здесь будут, им и докажешь, что ты не верблюд — мигом горбы приделают. Владимир Владимирович фуфла не держит: талантливый собрал народ.

Сергей сразу пришел в себя и, паникуя, спросил:

— Владимир Владимирович, это кто?

— Артем знает, — ответила я.

— Я знаю, — подтвердил Харакири, тыча пальцем в небо, точнее в потолок — до неба этажа три еще было.

Сергей снова откатываться начал, теперь уже по-настоящему. Я запаниковала и решительно внесла ясность.

— Да нет, — воскликнула я, — ты не про то подумал, Владимир Владимирович всего лишь начальник группы, которая покушением на президента занимается. От него, собственно, я и скрываюсь, поэтому и не могу сама к парализованному пойти. Так что даром время не теряй, а отправляйся, узнай что к чему…

— Постой, — прервал меня Сергей, — а парализованный тебе зачем? Он-то здесь при чем?

По всему было видно, что я его сломила, и в подробности он вдавался уже по привычке, но тут вмешался и все испортил Харакири.

— Парализованный член БАГа! — гордо заявил он.

Сергей опасно изумился.

— Парализованный тоже член БАГа? — прошептал он. — Как же такое возможно?

Харакири тут же, не давая мне опомниться, с важным видом его просветил:

— В БАГе все возможно, — и, подумав, добавил: — Ничего невозможного для БАГа нет.

— Нет, — энергично возразила я, — парализованный не совсем член БАГа. Скорей отнесла бы его к сочувствующим, но все равно он предатель. Короче, надо спешить, прямо сейчас ты, Сергей, отправишься к Любкиному дому и узнаешь кто он, парализованный этот, и из каких, ренегат, мест.

Сергей окончательно зашел в тупик. Ему уже на все было наплевать, судя по всему, на жизни своей он жирный крест поставил, но недоумевал, как могла эта самая БАГ, такая крутая и террористическая организация, ничего не знать о своем сочувствующем. Когда же до него дошло, что я и имени парализованного не знаю (бессовестная Люба забыла меня просветить), что и видела его всего раз или два, то и вовсе растерялся.

— Добыть информацию эту непросто, — заметив его замешательство, пояснила я. — Он сильно законспирирован, парализованный этот, к тому же абсолютно немой.

Твоя задача его расконспирировать.

— Да, пойди его расконспирируй и разговори! — энергично поддержал меня Харакири и ободряюще похлопал Сергея по плечу.

Бедняга опять запаниковал, теперь он уже боялся не оправдать доверия БАГа.

— Я не справлюсь! — закричал он.

— Справишься, — уверенно заявил Харакири и зловеще добавил: — Выхода у тебя нет.

Сергей обхватил голову руками и призадумался. Можно вообразить в каких черных красках предстала перед ним его будущность.

“Ничего-ничего, — позлорадствовала я, — пускай и он пострадает, не все мне одной. А то живет, понимаешь ли, как у Христа за пазухой — деньги, клубы, “Бентли” — а тут одни оплеухи от жизни достаются.”

Наконец Сергей снова нашел в себе силы продолжать беседу.

— Я не знаю где парализованный живет, — как утопающий за соломинку, схватился он за этот слабый аргумент.

— Тебе расскажут, — мгновенно отреагировал Харакири, грозно кивая на меня.

Я мысленно его похвалила:

“Вот кто молодец, все схватывает на лету. Хоть бери и в самом деле принимай его в БАГ, ловкого да шустрого. Думаю, там такие парни позарез нужны.”

За неимением БАГа, я решила попользоваться способностями Харакири сама.

— Артем, — приказала я, — покажешь ему дом Любы, да заодно и проконтролируешь, чтобы не наделал глупостей. А ты, — я обратилась к Сергею, — подкатишь к парализованному и выпытаешь у него все хорошенько, кто он да откуда.

На лице Сергея отразился ужас.

— Как же выпытаю, если парализованный немой? — подрагивая нервной дрожью, закричал он.

Я, всей душой жалея беднягу, ласково пояснила:

— Да не у парализованного выпытаешь, а у родственницы, которая вывезет его на прогулку.

При слове “родственница” Харакири игриво заиграл глазами. Увидев это, я Сергея пристыдила:

— Приятное получаешь задание, а так психуешь. Только представь: молодая родственница, девица, блондинка. По скверу коляску с полутрупом катает, скукотища неописуемая! А тут ты, мэн, красавец! Да она от радости что надо и что не надо тебе выложит, только с умом к ней подойди. Короче, — заключила я, — думаю, справишься.

Заслышав про достоинства родственницы, Харакири оживился:

— А может я сам к ней подкачу?

— Ну уж нет, — испугалась я, — ты уже засветился. Вдруг за парализованным следят? А Сергея никто не знает, может он шел мимо, увидел красотку да решил за ней приударить.

— И тут же забросал девицу вопросами про парализованного, который под себя ходит? — с идиотской радостью заржал Харакири.

Меня не смутил его смех.

— Да, забросал вопросами, потому что нет общей темы у незнакомых людей. Незнакомые люди, как чукчи, говорят о том, что видят, отсюда и разговоры о погоде. Нужно же о чем-то говорить, а тут парализованный, чем не тема? Вы, мужчины, порой ведете себя и поглупей, когда впечатление произвести хотите. Девица же не вчера родилась, сразу смекнет, что он ею интересуется, а про парализованного спрашивает так, для отвода глаз, чтобы нескромным не показаться и сразу отлуп не получить.

Сергей, угрюмо наблюдавший за нашими препирательствами, сдавал прямо на глазах. У него даже на щеках щетина длиннее стала, о кругах под глазами уже и не говорю. Даже английский костюм не спасал, да и костюм какой-то помятый.

“Какой там мэн, — подумала я, — еще немного и придется посылать Харакири, как это ни опасно.”

Если честно, то Харакири для этого задания не годился совсем. Если бы он умел убалтывать девиц, то не читал бы “Бусидо” днями и ночами. Да и эфэсбешникам он уже намозолил глаза.

Я была близка к отчаянию: не самой же к парализованному идти? И в этот момент лед тронулся: Сергей невидяще на меня посмотрел и сказал:

— Хорошо, я пойду, но что мне за это будет?

Только я открыла рот, как Харакири меня опередил и с пафосом изрек:

— Ты станешь членом БАГа!

Сергея едва не хватил апоплексический удар и хватил бы, не успей я сообщить:

— Ты больше нас не увидишь.

Мое сообщение вдохнуло в Сергея жизнь.

— Никогда-никогда?

— Никогда, — заверила я. — Как только добудешь информацию о парализованном, мы исчезнем.

Сергей подскочил:

— Я готов! Готов идти к этой девице сейчас же!

Харакири от радости потер руки:

— Я тебя провожу.

Было очевидно, что на Сергея уже можно положиться.

Я подумала: “Желание избавиться от меня у него уже так велико, что считай биография парализованного у меня в кармане.”

Однако на всякий случай я решила его предупредить:

— Только без глупостей, если выкинешь фортель, сообщу эфэсбэшникам, что ты почетный член БАГа. Отмазывайся потом.

Сергей шарахнулся:

— Ну что вы, Софья Адамовна, я вас не подведу.

С этими словами он и покинул квартиру, Харакири последовал за ним, я же осталась ждать результата. Нервничала ужасно, в голову сразу полезли нехорошие мысли. Да и все могло быть. Рассчитывать на чужой ум бесполезное дело. Порой просто диву даешься как люди себе вредят. А ну как этот Сергей не справится со страхом и побежит на самого себя стучать?

Все в этой жизни бывает, и похуже видала.

Но с другой стороны, чем Сергей рискует? Даже существуй он, этот пресловутый БАГ, что ужасного Сергей для него совершает? Беседа с девицей не преследуется законом.

“Все это так, — подумала я, — но лучше выйду-ка погулять, от греха подальше.”

Как только дверь захлопнулась за Сергеем, понуро шагающим в сопровождении радостно-оживленного Харакири, я тут же покинула квартиру, оставив дверь на предохранителе и нимало не заботясь о сохранности находящейся там роскоши.

Как много во мне энергии! Порой удивляюсь сама. Спустилась быстрей лани. Мне даже удалось увидеть как отбыл “Бентли” Сергея, унося несчастного на террористический подвиг. Харакири расположился на заднем сидении не то как почетный пассажир, не то как бандит, угрожающий водителю со спины.

Помахав вслед сообщникам, я оглянулась. Дивный двор: клумбы, цветы. Неравнодушные живут здесь люди. Меня сразу привлекли кусты, высокие и пышные.

“Посижу-ка лучше здесь, — решила я, — место удобное. И подъезд и автостоянка, как на ладони. Если эти неофиты, новоиспеченные БАГовцы, снова подерутся, выпьют и дружно двинуться меня сдавать, хоть первая об этом узнаю.”

Глава 27

КО — СЫНОВЬЯ ПОЧТИТЕЛЬНОСТЬ

Сумитомо ловко спрыгнул с коня. Поправил цурубасири, одна из держащих подвесок пострадала в бою, поспешно отправился к дому отца — императорского советника Фудзивара-но Томоясу.

Светел день. Кончился длинный период дождей. На лучи не скупится солнце. Сладки ароматы сада. Только хмур Сумитомо. Быстро шагает по дорожке. Не смотрит по сторонам. Потемнел белым лицом.

Громоздкие ёрои изящно сидят на стройном теле. Позвякивают металлом. Поскрипывают кожей. Озвучен каждый шаг Сумитомо.

Затрепетала Харима. Устремилась в южную часть Северных покоев. Все уже знают: Сумитомо прибыл!

Наследник!

Могучий воин!

Поэт!

Окно смотрит во двор, захватывая поворот тропинки. Шагает Сумитомо по дорожке мимо парчовых деревьев. Притаилась Харима. Выглядывает из-за ширмы. Жадно ищет его глаза. Не позволит Харима такого на людях. Никогда не позволит! Не взглянет прямо в живые глаза юноши, нет ничего дороже их, полных упрямства и силы.

Мечтательные и веселые глаза Сумитомо. Загадочные и бездонные.

Лишь из окна, тайком, из-за ширмы, вглядывается Харима в лицо Сумитомо. Пылают волнением, смущением щеки. Сползает по атласной коже слеза. Никогда им не быть вместе.

Другая мила Сумитомо!

Чует сердце!

Другая!!!

Сумитомо младший сын советника — сын от второй жены. Первая умерла бездетной. Перед смертью ввела в дом девочку сироту. Хариму — дочь преданного вассала, гиси, отдавшего жизнь за дом Фудзивара.

Воспитать сироту вассала, исполнившего до конца гири, тоже долг, от которого не уклоняются.

“Оставлю ее в доме и дам лучшее воспитание,” — сказал Фудзивара-но Томоясу.

Сдержал слово.

Воспитанна и умна Харима!

Образованна и красива!

Дочерью ее зовет сам императорский советник.

Но… нет счастья. Не замечает ее сын господина.

Стоит у окна Харима. Трепещет, любуется Сумитомо. Не знает, что творится в его душе.

Поскрипывают, позвякивают ёрои. Шагает Сумитомом по дорожке к дому отца. Почти год не виделись мужчины. Легче застать отца при дворе императора. Но…

В опале Сумитомо!

Нет хода во дворец!

Не сулит радости встреча с отцом. Как объяснить происшедшее? Поверит ли отец, что не он, Сумитомо, обнажил меч в присутствии “Божественных врат”? Что оболгали? Что по нужде сознался на следствии? И свое следствие, теперь, ведет…

Долгий разговор!

Ко — сыновья почтительность, основной принцип жизни. И гири — основной. Сумитомо обязан отомстить за друзей. За их гибель, за свой позор и унижение. Как быть?

“Если подумают, что утратил я уважение к родителям, позор падет на меня. Не смываемый позор. Запретит отец мщение и… сэппуку! Не дожидаясь решения сегуна. Против воли Богов. Только так разрешится все. Нельзя иначе.”

Долго ждет Харима. Не выходит Сумитомо. Все еще в покоях отца. Вечереет. Спустилась в сад она и…

Шаги по дорожке. Легкие радостные. Позвякивают ёрои, поскрипывает кожа. Спешит Сумитомо. Радостны глаза. Брызжет весельем.

Мелькнул Сумитомо мимо. Застыла в поклоне Харима. Горестно сжалось сердце. Но…

Вернулся!

Улыбнулся!!

Коснулся рукава кимоно!!!

Впервые, с тех пор, как стал мужчиной, заговорил с Харимой!!!!!

Вспыхнула Харима.

Не верит счастью.

Небезразлична она младшему господину.

Любимому Сумитомо.

Слышит она слова его. Но потом, потом поймет все. Сейчас лишь музыкой ласкают они слух.

Музыкой!

Проводила взглядом Харима младшего господина — не выпрыгнуло бы сердце из груди.

Сумитомо вскочил на коня.

Радостно на душе. Ко — сыновний долг — исполнен. Понял отец. Поверил. Преисполнился гордостью за сына, ценой жизни решившего очистить честь рода. Не вступили в противоречие ко и гири! С грустью вспомнил уже на скаку просьбу отца Сумитомо. С грустью, слишком мало шансов выжить.

— Если Боги и Будда сохранят тебя, женись. Лучшей жены, чем Харима, не найти. Хорошее воспитание. Хороший род. Красивая девушка. Женись!

— Обещаю отец, — почтительно склонился Сумитомо.

Ко — сыновья почтительность — основа жизни. Но…

“Все Боги и Будда не в силах сохранить мне жизнь. Дойду до конца. Гири превыше всего. Каждую секунду жизни самурай думает о том, как будет умирать. И я думаю. Я — самурай. Великий род! Великая честь! Все воины Фудзивара, павшие в боях и еще не рожденные, рядом со мной. Плечом к плечу.”

Но как прекрасна Харима…

Красивая девушка!

Хорошая жена!

Жаль!!!

* * *

В кустах я устроилась с комфортом, немного мешало платье невесты с его длинным хвостом, но разве время привередничать?

“Кстати, — подумала я, — какой хвост у коня Сумитомо? Ах, жаль не могу записать все то, что так ясно вижу. Сумитомо мчал на белом коне…

Нет, мне больше черное идет.

Сумитомо мчал на черном коне…

Нет, так не говорится, черный — значит вороной.

Сумитомо мчал на вороном коне…

Но кто же бабахнул в президента? Да, кто так подло подставил Сумитомо? Интересно, найду ли я мужика в фуфайке?”

Мысли одолели меня: унесли от быта к духовному. Внезапно накатила волна жалости к себе, слезы на глаза навернулись.

“Сижу вот тут в кустах и не знаю что ждет… Может остаток дней в темнице вынуждена буду томиться… Может и вовсе три понедельника жить осталось, а я…”

Мысль остановилась, словно в стену уперлась. Никак не удавалось ее закончить.

“А я… А я… А я,..” — билось в голове.

Вскочив, я додумала думу уже на ходу.

“А я до сих пор никак с диетой не расстанусь! Уж полдень близится, а завтрака все нет! Пора бы себя уже чем-нибудь и побаловать, хоть мороженым что ли, для разгона.”

Остаток времени я коротала под ларьком “Мороженое”, ни в чем себе не отказывая. На пятом мороженом вновь появился до боли знакомый “Бентли”. Сергей и Харакири выскочили из него, источая озабоченность, и, обгоняя друг друга, поспешили к подъезду.

“Подожду-ка еще малость, — рассудила я, аккуратно опуская в урну обертку от мороженого. — Может эти баговцы до смерти радуются тому, как удачно удалось им меня заложить, потому так и торопятся, а может, сами того не зная, “хвоста” за собой тащат.”

И я подождала. Впрочем недолго. Харакири с Сергеем выскочили из подъезда и заметались по двору, как пара спаниелей, потерявших след.

Лица их выглядели столь растерянно, что любому стало бы ясно: задание выполнено. Агенты спешили доложить об успехе, сгорая — Харакири от радости, Сергей от нетерпения избавиться от меня, руководителя, члена БАГа, но…

Промашка вышла, докладывать-то некому. Похоже, Сергей был страшно разочарован.

“Во что только человек не втягивается, — философски подумала я. — Еще недавно мечтал со мной навеки расстаться и вот, уже разлукой расстроен.”

С минуту полюбовавшись на бестолково гоняющих по двору соратников, я решила явить милость. Подкралась, скрываясь за деревьями, поближе и в момент, когда эти неумехи после очередного круга у детской песочницы, едва не столкнувшись лбами, тупо уставились друг на друга, рявкнула густым басом — я так умею.

— Да-аложить обстановку! — рявкнула я и, соратники повели себя неадекватно: Сергей вытянулся и даже щелкнул каблуками, демонстрируя готовность к повиновению, а Харакири… бросился бежать.

Глава 28

Бросился, подлец, бежать.

Вот уж не ожидала.

Пойди, узнай кто на что способен.

— Стой! Стрелять буду! — проорала я ему в след.

И бедняга Харакири (срамота!) упал, прикрыв руками свою глупую голову. Свободный ронин, самурай хренов, еще уговаривал меня на него рассчитывать. Тьфу!

Сергей (молоток!) его догнал, поднял и доходчиво объяснил, что это я басом кричала. Минуту спустя в квартире Сергея оба моих агента, перебивая друг друга, докладывали о деталях операции. Я одобрительно кивала, выдавая скупые похвалы, лица агентов радостно светились от осознания собственной полезности и успеха. В чем успех? В чем полезность? Их это уже не интересовало.

“Как это по-мужски, — подумала я. — Пора, пора женщинам брать власть в свои руки. В то время как наши мужчины детской радостью радуются самим себе, страна ползет к пропасти. Мы женщины на краю этой пропасти можем даже счастливыми быть, но каково им, нашим мужчинам?”

Но вернемся к событиям. Все, услышанное, я кратко резюмировала. Блондинку зовут Далила. Ее парализованного родственника зовут Федотом. И все они Федосеевы: и Федот, и сама Далила, и все их родственники, оставшиеся в деревне Змеевка, откуда и пошел их род.

Федот парализован давно. Далила, во всяком случае, его другим не помнит, а ухаживает за ним уже три года. Хоть ему она и дальняя родственница, но денег за свои труды не берет, даже собственные вкладывает в расчете получить квартиру. Здесь Люба не обманула. Посещают Федота только Далила и сиделка. В момент покушения на президента в квартире парализованного не было никого, разумеется, кроме самого парализованного. Так получилось, что не было даже сиделки: ее срочно вызвали домой, и она на два часа отлучилась.

Я призадумалась: по всему выходит, что парализованный никак не мог стрелять, и сиделка не могла, и Далила, но как оказалась в его шкафу фуфайка?

— А откуда она, эта Далила? — поинтересовалась я. — Из Змеевки что ли?

— Москвичка она, — заверил Сергей. — В Москве родилась, здесь всю жизнь и живет.

— И какая же степень родства объединяет ее с Федотом? Через кого и кем она приходится ему?

— Ее бабка, что живет в деревне, откуда и сам парализованный, так вот ему она то ли двоюродной, то ли троюродной сестрой доводится.

— Короче, двоюродный плетень его забора, — прокомментировал Харакири.

— И больше к парализованному никто не приходит, — на всякий случай вторично удостоверилась я, решая загадку с фуфайкой.

Сергей отрицательно покачал головой:

— Далила жаловалась, что все его забросили, не приходит никто.

Я снова задумалась: “Ерунда какая-то получается. Если никто не приходит, откуда же фуфайка взялась? Неужели Далила с заговорщиками связалась? Или сиделка? Или Люба? Нет, все же Далила.”

Эта версия казалась мне более правдоподобной. Сиделка не родственница, ее и выбрать можно. Наверняка рекомендована и тщательно проверена. Человека с улицы не пустят в такой дом.

Люба моя не способна участвовать в заговоре по чисто физиологической причине — мешает впечатляющая длина языка.

Значит Далила. Но как? Каким образом? Кто действует через нее? И куда, в таком случае, смотрят эфэсбэшники? Почему они вцепились в меня? Хватали бы эту Далилу. Странно все это, очень странно.

Пока я размышляла, Сергей и Харакири пытливо сверлили меня своими сапфирами и изумрудами. Мыслями с ними я делиться не поспешила, вместо этого выдала приказ:

— Едем в деревню.

— А мой бизнес? — горестно воскликнул Сергей и тут же агрессивно добавил: — А обещание, что это последнее и единственное задание?

Я отрезала:

— Бизнес подождет, обещание вот-вот исполню. Умей ждать.

Харакири заржал, а Сергей возмутился:

— Как это, ждать? Сама же сказала, что с парализованным выполню задание и больше вас не увижу.

— Но задание ты не выполнил, — пояснила я. — Только начал. Вот поедем в деревню, с родственниками парализованного поговорим, и можешь считать себя свободным.

Сергей окончательно восстал.

— Не-ет! Так мы не договаривались, — негодовал он. — Страдает мой бизнес, уже терплю убытки, а дальше что будет?

— Дальше будет тюрьма, если не поумнеешь, — “оптимистично” пообещала я, и Сергей сник.

“Надо бы закрепить успех,” — подумала я и взглядом обратилась за поддержкой к Харакири. Он прекратил ржать и выглядел озабоченным.

Я догадалась: “Слова подбирает. Сейчас как сказанет что-нибудь этому бизнесмену, мигом все возражения отпадут.”

И Харакири сказанул.

— А мой бизнес? — воскликнул он. — А мои книги? А мои покупатели?

“Что он мелет?” — возмутилась я и, не давая сообщникам опомниться, скомандовала тоном, не терпящим возражений:

— В машину! В деревню!

Харакири уставился на Сергея, Сергей же повел себя правильно.

— Нужно в атлас заглянуть, где это Гадюкино расположено, — с мученическим выражением лица сказал он.

— Не Гадюкино, а Змеевка, — поправила я.

— Во-во, я ж и говорю Гадюкино, — уныло согласился Сергей, доставая с книжной полки атлас автомобильных дорог.

Харакири сохранял загадочное молчание. Я махнула на него рукой и присоединилась к Сергею, который напряженно листал атлас. Обнаружив на карте Змеевку, он повеселел и заявил:

— Сто пятьдесят верст отмахать придется. К вечеру там будем. Нормально.

Ну как тут собой не загордиться? Вот она я! Остроумно от органов сбежала, надурила такую фирму, а теперь, пока эфэсбэшники, разыскивая меня, с ног сбиваются, завербовала бизнесмена, даже двух бизнесменов, которые согласны на меня бесплатно работать…

Эту приятную мысль мне додумать не удалось: неожиданно взбунтовался Харакири.

— Не поеду я! Мне Андеграунда срочно нужно повидать. Он меня с телкой свести должен.

— Что?!! — разъяренно рявкнула я. — С телкой?! Не умом ли ты двинулся? Нашел для разврата время, да еще и мне об этом сообщаешь! Мне, твоей единственной и любимой!

— София, — напуская на себя солидность, спокойно ответил Харакири. — София! Как тебе не стыдно. Мог бы я из-за женщины пренебречь своим гири, священным долгом истинного самурая?

“Как тяжело иметь дело с человеком, у которого не все дома,” — горестно подумала я, а Харакири воздел палец к небу и сам себе ответил:

— Нет! Нет, София, и нет! Из-за женщины я не пренебрегу своим гири, потому что ты объект моего обожания.

Я растерялась: “Это что же выходит? К какому же полу меня относит этот недоумок?”

Харакири же выразительно уставился на меня, практически торжествуя. Я зашла в тупик.

— Не пойму, куда ты клонишь? Сам же про телку говорил, — напомнила я.

— Да, про телку, — согласился Харакири. — Но…

Он снова воздел палец к небу (в простоте ни слова) и продолжил:

— Телка, которая мне пятьсот баксов должна. А это, согласись, меняет дело. Если через час я их не получу, она уедет, и ищи потом ветра в поле.

— Следовательно, священный гири отходит на второй план, — съязвил Сергей.

Я пришла в отчаяние: “Бедный президент! Как он управляется со всей страной? Ведь каждая тварь божия только о себе и думает! Кто же будет наш общий воз толкать?”

Впервые в жизни я искренне восхитилась не собой, а президентом. Да и как тут не восхититься, когда я сама не могу справиться с какими-то двумя придурками, а у президента этих придурков…

Нет, к правительству я хорошо отношусь, еще лучше к думе, но не могу не осудить Харакири: в такое тяжелое время хитрец решил делать бизнес прямо на моих глазах. Пользуясь страхом Сергея, стрижет с него купоны под очень незатейливым предлогом.

— Вот сдам вас обоих эфэсбешникам, — пригрозила я, — и делу конец. Мне то что? Меня уже ищут. Даст бог, еще не скоро найдут, а тебя, Артем, отпустили. Так и быть, уговорил, принимаю тебя в почетные члены БАГа, хоть будет о чем органам сообщить.

С нарочитой медлительностью я направилась к стоящему на малахитовом столике телефону.

— София! — завопил Харакири. — Пятьсот же баксов! Пятьсот!

И тут случилось то, чего и добивался этот бессовестный: не выдержали нервы у Сергея.

— Соня! — закричал он. — Не надо звонить. Я дам этому хапуге пятьсот баксов и поехали в Гадюкино.

— Согласен! — возликовал Харакири.

Вот ведь послал Господь помощничков!

Уже в машине, развалясь на роскошном, пахнущем дорогой кожей сидении “Бентли”, и радостно ощупывая карман с долларами, Харакири с нахальной нежностью мне шепнул:

— София, какой презент предпочитаешь?

— Артист! Вымогатель! — рассердилась я.

Харакири хитро усмехнулся и возражать не стал.

— Жить-то надо, — прагматично заявил он, кивая на поглощенного собственными мыслями Сергея. — У него баксов куры не клюют, а у нас с Андеграундом на водку не хватает. Так какой ты хочешь подарок?

— Нет уж, уволь! — возмутилась я.

— Так я и знал, — обрадовался Харакири и почти мгновенно захрапел, привалившись к мягкой подушке сидения, не отрывая, впрочем, ладони от кармана с деньгами.

* * *

Змеевка встретила нас вечерней прохладой и удручающим запустением. У случайно проснувшегося, насмерть проспиртованного доходяги неопределенного возраста удалось узнать, что Федосеевы живут на краю деревни, там, где двор без ворот. Не смущаясь тем, что по этим приметам можно было заходить в половину дворов, мы двинулись на поиски.

Глава 29

ИНТРИГА

Утро четырнадцатого дня третьего месяца четырнадцатого года эры Генроку выдалось солнечным. Одиннадцатого дня в Эдо прибыли послы Великого Микадо.

В замке Нидзё молодые самураи, пехотинцы-асигару, непривычные к блеску киотского двора, не сдерживали восторгов.

— Послы Микадо!

— Божественная власть!

— Великолепие!

— Сегун избрал лучших даймё для приема… Бакуфу озабочено…

— Сегун дает аудиенцию посланникам…

— Спектакль театра Но. Для посланников…

— Аудиенция…

Самурай-ветеран остановился у группы молодых воинов. Наставительно произнес:

— Аудиенция — знак! Особая признательность. Особое расположение. Венец приема. Сегун вручит подарки. Свои и супруги в награду за труды послов. Каждый год так. Благодарственная церемония в Сиросёиню. Вот-вот начнется. В десять утра. Важно сохранять лицо. Даже в мелочах.

— Послы потомка Богов Хагисияма-тенно, — Божественная тень Микадо, — благоговейно вымолвил пехотинец.

— Верно, — подтвердил ветеран.

* * *

“Где Наганори? — в нетерпении гадал Сумитомо, ожидая старого друга. — Не случилось ли что?”

Час уже вышагивал он близ замка Нидзё.

Асано опаздывал. Наконец, быстрые шаги простучали по улицам. Бледный от волнения Наганори, запыхавшись сообщил, вплотную подойдя к Сумитомо:

— Плохие известия.

— Говори, — нетерпеливо взмахнул рукой Сумитомо.

— Это сделали люди из школы Ига.

— Ига? — недоуменно посмотрел на друга Сумитомо.

— Школа Ига в провинции Ига, — ничего не прояснив, пояснил Наганори.

— Говори понятнее, — взмолился Сумитомо. — Я поэт, а не царедворец, не знаю таких школ.

— Их мало кто знает. Это школа ниндзюцу — специалистов по провокациям, подстрекательствам, мятежам. Она единственная обучает организации дворцовых переворотов.

— Дворцовые перевороты? — удивился Сумитомо. — Безумец покушался на Микадо?! Даже если бы Боги допустили такое… Нет! Невозможно! Все равно… Есть наследник… Ничего не изменится…

— Никто не поднимет руку на “Божественные врата”. Речь идет о сегуне, — пояснил Наганори.

— Покушались на него? — еще больше изумился Сумитомо. — Для чего же в присутствии Микадо? Много других моментов. Более удобных.

— Смерти сегуна не желали. Некоторым даймё нужна всего лишь отставка.

— Отставка правителя? Император не утвердит ее. Кто-то машет мечом, эка невидаль. Поплатится начальник стражи.

— Согласен, — кивнул Наганори. — Однако, вспомни имя советника сегуна. Ближайшего советника.

— Фудзивара-но Морихоро, мой родственник, хотя и дальний.

— Вот, — наставительно сказал Наганори. — Твой родственник. Умный, влиятельный человек. Без него сегун, как без рук. Можно сказать, ваш клан определяет политику. Правительство — это сегун. Таково положение дел.

— И что же?

— Великая Богиня! Друг! Ты должен писать стихи. Этот мир так уродлив. Лучше тебе его украшать. К чему копаться в грязи?

— Да, здесь я наивен, но объясни толком, — взмолился Сумитомо.

— Да что ж объяснять? Ты Фудзивара и советник Фудзивара. Мог бы твой родственник оставаться советником, если весь клан под ударом? Тебя ведь представили святотатцем, правда, неудачно.

— Да-а, — задумчиво протянул Сумитомо. — Теперь проясняется. Только… Как это проделано?

— Как? — Наганори усмехнулся. — На то и ниндзюцу. Они могут невероятное. В народе ходят легенды. Я сразу заподозрил их участие. Труп безумца, атаковавшего колесницы, бесследно исчез. Кто еще может такое? А твои друзья? Те, с которыми отдыхал…

— Хейдзо Кадзивара, Абэ Кусуноки, Энъя Ёриёси, — печально перечислил Сумитомо. — Хорошие друзья. Отличные воины. Все погибли. Так и не удалось разбудить. Но ведь я жив?! Я-то проснулся.

— Ты пьешь немного, — напомнил Наганори.

— Это так, — подтвердил Сумитомо. — Девочка еще, дзёро… И она проснулась.

— Вы живы, потому что не пьете. Почти не пьете. Если верить твоим ощущениям, вам добавили в саке отраву. По всему, порошок желтого лотоса. Китайское снадобье. Много добавили. Убийцы не хотели, чтобы вы проснулись. Берегись друг. Ты нужен им мертвым.

— Ерунда, — беззаботно возразил Сумитомо. — Мой меч со мной! Кто рискнет?

— Недооцениваешь ниндзюцу, — горько усмехнулся Наганори.

— Сумею себя защитить, — упорствовал Сумитомо. — Но ты прав, хозяин “веселого дома” сознался, подсыпал в саке порошок.

— Какой? — спросил Асано.

— Он не знает.

— А что еще сказал? — насторожился Наганори.

— Неважно, — отмахнулся Сумитомо. — Больше не сможет болтать!

— Жаль, но… — Наганори замкнулся. — Но он всего лишь пешка в чужой игре. Вина на других. Возможно больше кабатчик и не знал… В буси, одетого в твои доспехи, кто-то стрелял.

— Да, — подтвердил Сумитомо.

— Но во дворце не нашли лучника. Никто не решился пустить стрелу в сторону колесниц Микадо. Никто из воинов даже не натянул лук.

— Не нашли стрелу? — Сумитомо растерялся. — Говорят, ее видели.

— Что — стрела? Тело найти не удалось. Вот так… Ниндзюцу!

— Может быть ты думаешь, что нападение у пруда Курикара — случайность?

— Нет. Кто-то хотел, чтобы ты прекратил расследование. Чудо, что остался жив. Их ведь было двадцать… Этим не кончится. Новых подошлют. Не оставят в покое.

— Отомщу негодяем! — Сумитомо схватился за меч.

— Нет, — печально качнул головой Наганори. — Одному не под силу. Очень влиятельные люди. Богатейшие даймё. Заговор обширен. На поверхности интриги только Кадзикава Ёритору. Но он тебе недоступен. Ты в опале. Преступник с неясной судьбой. Надежда лишь на сэппуку. До этого ты должен успеть. Но во дворце появляться нельзя. Кроме того, против тебя целая школа ниндзюцу. Ты даже не понимаешь, что это.

— Изрублю всех! — побледнел Сумитомо.

Его душил гнев. Ярость затмила сознание, но Сумитомо справился, вернулся к разговору.

— Ёритору, ты сказал, он главный? — удивленно спросил он.

— Не главный, но о нем известно, что заговорщик.

Сумитомо поразился:

— Я назвал на следствии его имя! Великие Будды! Так угадать! Невероятно! Кадзикава Ёритору заговорщик. Виновник моих бед. Виновник смерти друзей. Бывают ли такие совпадения?

— Великая Богиня и Будды надоумили тебя, — качая головой прошептал Наганори. — Но мщение общая цель. Ёритору и меня смертельно оскорбил. Выставил неотесанным болваном в глазах двора. Опозорил перед посланниками Микадо. Я потерял лицо!

— И ты, даймё, стерпел? На месте не зарубил наглеца?

— Не так уж я горяч, — улыбнулся Наганори. — Искал способы и не мог найти. Ёритору несколько лет не покидает дворец без многочисленной охраны. Значит убью его там. Во дворце. Сегодня.

— Нет, — решительно заявил Сумитомо. — Он мой!

— Не более, чем мой, — усмехнулся Наганори. — Не жадничай. Слышал, ты ищешь встречи со стражником, тем, что оскорбил тебя, ударил ножнами.

Сумитомо побледнел от ярости.

— С командиром стражи. Он первый, — заявил Сумитомо. — Сегодня же отомщу. После церемонии их распустят. И вот тогда…

— Отлично, — кивнул Наганори. — Но… пора за дело. Знаю, ты беспокоишься обо мне. Не стоит. Судьба избрана. Честь дороже жизни. Выше приговора земных судей. Пора!

Друзья молча поклонились. Но Сумитомо не утерпел.

— Как удалось узнать? Кто помог тебе? — спросил он.

Наганори вздохнул.

— Тебе скажу. Потому что…

Он запнулся, но закончил твердо:

— Потому что теперь это не будет иметь значения. Для меня… А ты — человек чести.

Сумитомо внимательно слушал.

— Дело в в том, — Наганори поморщился, — у меня есть брат. Позор семьи. Он ниндзюцу из школы Кога. Эта школа конкурирует со школой Игу. Они постоянно шпионят друг за другом. Я вынужден был обратиться за помощью к брату, с которым не разговариваю пять лет. Он помог, запросив услугу. Пришлось исполнить… Нетерплю ниндзюцу! А мой брат…

— Чем же плохи ниндзюцу? — удивился Сумитомо.

— Плохи? — Наганори грустно качнул головой. — О чем думает самурай во время мира, во время войны?

— О смерти, — не задумываясь, ответил Сумитомо. — О том, как именно он умрет. Не будет ли бесчестья в смерти. Еще о верности сюзерену. О сыновнем долге.

— Да, — согласился Наганори. — Это так. А вот ниндзюцу думает о том, как выжить. Любым способом. Главное, выполнить задачу. Донести информацию до хозяина. Никаких долгов. Ни перед кем. Что сюзерен? Что сыновья преданность?

— Не нравится мне такой образ мыслей? — нахмурился Сумитомо.

— Мне тоже. Потому потерял брата. Но… пора.

Наганори грустно взглянул на Сумитомо и, подводя черту, сказал:

— Мой долг перед тобой, друг, почти исполнен. Хотя тебе обязан больше чем жизнью, честью. Невозвратный долг! Но я плачу… Прощай! Не увидимся больше. За меня отомстят. Их будет сорок семь. А я… Мне тридцать пять. Я пожил на свете. Никто не может сказать, что Асано такуми-но ками Наганори не исполнил гири, священный долг! Я глава клана. У меня тоже гири перед вассалами, но… тебе лишь скажу: они решили разделить священный долг со мной. Их право.

— И я буду мстить за тебя! — воскликнул Сумитомо, снова хватаясь за меч. — Я ронин. Хорошего рода. Могу послужить клану Ако, твоему славному клану.

— Не стоит, Сумитомо, — улыбаясь горячности младшего друга, возразил Наганори. — Полезнее мстить на разных дорогах. К тому ж, ты в опале. А Ёритору во дворце. Не забыл?

Время близилось к девяти часам. Утро четырнадцатого дня третьего месяца четырнадцатого года эры Генроку выдалось солнечным.

Наганори повернулся и быстро пошел к замку. Последний раз смотрел Сумитомо ему вслед. Понимал, что ждет друга. Но никто не знал, не мог знать как причудливо распорядится жизнь. Как странно сыграет судьба!

Глава 30

“Бентли” контрастировал с местностью, на мой взгляд, не хуже летающей тарелки.

— Сидите здесь, — приказала я, когда автомобиль достиг окраины.

Сергей и Харакири остались в машине, а я пошла на разведку.

Двор был действительно без ворот. На полянке, потрясающе загаженной курами, копошилась старушка — что-то месила в огромной алюминиевой миске. Возраст старушки навевал мысли о том, что загулялась она на этом свете очень и очень.

— Здравствуйте, бабушка, — с максимальным дружелюбием поприветствовала.

— Так здравствуй и ты, — отозвалась она дребезжащим голосом, не поднимая лица от миски.

“Далила права, — подумала я, — эта бабка совсем не наследница. Она сама в наследодатели метит. Получит девчонка свою квартиру в Москве, и дом этот без плетня, без ворот впридачу. Как пить дать получит. Очень скоро.”

И тут старушка от миски своей разогнулась и, упираясь руками в поясницу, продребезжала:

— Ну ладно, здеся я порядок навела, пора и до другой хаты.

И засеменила так бойко, что я еле за ней поспевала.

— Померла вся родня, — пожаловалась она, — а мне все хозяйство осталося. Бросить жалко, так по деревне с утра до вечера брожу: где плетень подправлю, где под ступеньку каменюку подложу. Эхе-хе, грехи наши тяжкие.

С этим вздохом она завернула в соседний двор, тоже не имевший ворот и забора.

И вот тут-то моему взгляду открылось широкое деревянное крыльцо, предваряющее бревенчатую, покосившуюся избу. На крыльце стояла инвалидная коляска, в которой мирно дремал… парализованный.

“Бог мой! — подумала я. — Что за напасть обрушилась на этот род? Сплошь одни парализованные! Просто эпидемия какая-то!”

— Да у вас что, всех разом парализовало? — сорвалось с моего языка.

— К счастью, одного Федота, — бодро откликнулась старушка, внимательно разглядывая меня подслеповатыми, выцветшими до белизны глазками.

Я опешила:

— Что? Федота? Когда ж его, болезного, успели сюда перевезти?

— Уж с месяц, как у меня живет, — трагично поведала старушка. — Хлопотно оно, конечно, возраст у меня такой, что сама в догляде нуждаюсь, да не дал Бог. А этот, — она кивнула на парализованного, — и еще хуже. А куды деться? Ведь братец. Живьем не похоронишь. Вот и маюсь.

Старушка горестно прикрыла глаза. Я остолбенела. Как человек образованный, усиленно отыскивала этому феномену хоть какое-то материальное объяснение — не обращаться же к нечистой силе.

— С месяц? — недоверчиво переспросила я. — Вы ничего не перепутали?

— Ну, милая, может чуток и поболее, но уж никак не меньше, — вздохнула старушка и поинтересовалась: — А ты, краса моя, чья будешь?

Бабкин вопрос я проигнорировала. Не до того было — голова пухла от нахлынувших мыслей. Волнуясь, я нервно теребила воротник платья невесты, которое все еще было на мне.

“Что же это выходит? — размышляла я. — И тут и там Федот парализованный.”

Как это было ни фантастично, но не могла я не верить своим глазам. Он, Федот, сидел в инвалидном кресле и выглядел совершеннейшим соседом моей Любы, тогда кого же возила в коляске Далила?

— А Далила кем вашему братцу доводится? — спросила я.

— Так троюродной племянницей, — поведала старушка, — если по-вашему, по-городскому, родня дальняя, а у нас в деревне — близкие родственники. Мой покойный троюродный братец, старший брат Федота, на городской женился. Далила — дочка его. Теперь уж сирота она. Вот, ухаживает за Федотом. И от доброты душевной, да и квартирку его хочет, когда страдалец помрет. Врачи обещали, что долго не протянет. Я за него уж и бумагу отписала, как доверенное лицо. Для верности и опекунство на Далилу оформили. Уж так она обхаживала меня, а как бумаги получила, так носа сюда и не кажет. Уж с год не видала ее…

— Ой! — вскрикнула я, отдергивая руку от воротника платья, который нервно продолжала теребить.

Укололась. На указательном пальце выступила капелька крови. Я осторожно извлекла из воротника длинную булавку, украшенную псевдожемчужиной.

“Осталась от упаковки,” — констатировала я, разглядывая булавку.

И тут меня осенило: “Да парализованный ли это?” Решение пришло мгновенно: я воткнула в плечо Федота булавку и…

И ничего. Федот даже не вздрогнул.

“Точно паралитик, — уныло заключила я. — И точно Федот. Такую рожу трудно перепутать. Экая, однако, заморочка.”

И тут до меня дошли слова старушки, которая все это время не умолкала ни на секунду, рассказывая о злоключениях своей семьи.

— Перевелись в нашем роду-племени мужики, — жаловалась она. — Родных у меня нет, двоюродные нет, а из троюродных: старший братец помер, лишь на старости лет дочурку родив, ентот вон, чистый чурбан, вообще даром жизнь прожил, ребятенков наплодить не сумел. Мне, так тоже Бог не дал. А третий-то, близнец его,

Лаврушка…

— Бабушка, — закричала я, — да кто же привез его сюда?

— Федота-то? — уточнила старушка.

— Ну да, — нетерпеливо подтвердила я.

— Так Лаврушка и привез. Кому ж еще? Лавр, говорю, привез, братец его непутевый, не сам, конечно, машины-то нет у него, другу поручил. Ой, Лавр! — всплеснула руками старушка. — Думали уж и на свете нет его. Дак объявился.

Вот и объяснение, могла бы и сама догадаться. Я деловито поинтересовалась:

— И давно объявился?

— А и не то чтобы. Месяца два назад объявился Лаврушка-то. Непутевый он. Непутевостью своей Лавр прямо-таки в отца, покойника, пошел. Помнится мальцом был…

“Э-э, — подумала я, — сейчас заведет шарманку: конца и края не видно. Вот есть же такие люди, до сути никак не могут добраться. Все их по периферии носит. То ли дело я, — всегда зрю в корень!”

— Бабушка, вы бы про то, как он объявился, — решительно вернула я к теме старушку.

— А месяца два назад объявился, — легко вернулась она. Все равно, видно, ей о чем говорить — лишь бы рот не закрывался.

— А где он был до этого?

— Да говорю же: лет тридцать слыхом не слыхивали о нем. Как в тюрьму его определили, с тех пор и пропал. Думали помер уж, ан нет, живой оказался. Приехал и у меня поселился. Мне не жалко, места много. Он и денег давал. Были денежки у него. Я так и нарадоваться не могла: Лаврушка прям-таки сам на себя не похож, тихий такой, правильный, ангел чисто. Даже за водкой меня не гонял.

— Не гонял за водкой? Чем же занимался он здесь тогда? — удивилась я, уже просвещенная о нраве Лаврушки.

— А дома сиднем, непутевый, сидел, ровно сыч. Носа на улицу не показывал, боялся усё. Так и усё равно не уберегся. Понаехали тут архаровцы. Все окна из автоматов повысадили. Вон, фанеркой пришлось забить, — кивнула на дом старушка.

— Прямо в вас и стреляли? — спросила я, изумляясь ее спокойствию.

— Не-а, я в тот час в сельпо за хлебом пошла. Трудно уж самой печь. Уж руки не те, и ноги не те, спина вот…

Я нетерпеливо ее перебила:

— И что же, бандиты убили Лавра?

— Не-а, утёк он. Думала, как сыч сидит, а он, поганец, в погребе лаз прогрёб. Вот и утек, но чуть попозжее объявился и на голову мою Федота приправил.

Долго уговаривал, а как согласилась, так снова пропал. Дружок его чуть позже Федота привез, мол Лавр попросил. С тех пор и живет у меня горемыка, а Лавра больше не видала. Денег, правда, оставил, когда на Федота согласилась я, оставил и сгинул опять. Говорила ему, пусть мучается Далилка, тяжело мне, а он ни в какую.

Сказал, что Далилка уехала куда-то, а Федот, говорит, деревенским воздухом подышит пускай. Ему, мол, перед смертью полезно.

— Перед смертью молиться полезно, — заметила я и попрощалась с бедной старушкой.

* * *

По пути Сергей и Харакири пытались узнать какой мне удалось разжиться информацией. Я молчала и лишь отмахивалась, погруженная в свои мысли.

“Много будут знать, раньше состарятся,” — решила я, не понимая их настойчивости.

Они же не отставали. Особенно Харакири, который обижался и все бубнил:

— Сама же говорила, что все мы члены БАГа, и сама же теперь молчит.

Когда же он стал слишком наседать, я прикинулась спящей. Харакири, упрямец, долго меня тормошил, пока Сергей не сказал:

— Оставь ее, пускай поспит, намаялась, бедная.

В голосе его явственно слышалась столь необходимая мне нежность.

“И все же он очень мил,” — подумала я, действительно засыпая.

Глава 31

ДОЛГ ЧЕСТИ

“Сосновый коридор”. Наконец-то. Времени нет. Послы Микадо вот-вот пройдут вдоль раздвижных перегородок, с рисунками сосен на морском берегу. В Белый Кабинет сегуна. Близится время. Почти десять…

Асано Наганори укрылся за раздвижными перегородками — стенами коридора. Из Зала Приемов в Белый Кабинет медленно шествует начальник охраны, Кадзикава Ёритору.

“Враг! Меч из ножен! Асано Наганори не потерпит бесчестия!”

Он изготовился. Мелькнула мысль: “Жаль! Нет длинного меча. Запрещен во дворце сегуна. Не беда. И коротким достану.”

Тускло блеснул клинок. Асано молнией вылетел из-за перегородки.

— Знаешь, за что мщу! — крикнул он, замахнувшись мечом.

Грозно надвинулся на Ёритору. Чуть промедлил, глядя в глаза. Впитал смертельный ужас врага.

— Стой, безумец! Стой! — грянул окрик.

Меж Наганори и Ёритору вклинился престарелый Кира Ёсинака. Незаметно появился из Белого Кабинета. Раскинув руки, прикрыл начальника охраны.

— Зарублю! — рявкнул Асано.

— Руби старика, — содрогаясь, ответил Кира. — Тебе отомстят. Отрубят голову. Ты обнажил меч во дворце. И мой клан…

— Уйди! — теряя самообладание закричал Асано.

— Нет, — возразил старый самурай. — Я церемониймейстер двора. Под угрозой прием. Одумайся! Еще могут простить.

За спиной Кира в оцепенении застыл Ёритору. Холодный пот стекал с его лба.

“Проклятый Кира! Встал на пути! Не смогу дотянуться коротким мечом! Злейший враг, Ёритору, спрятался за чужой спиной! Недосягаем!”

Асано потерял голову.

— Получай, старик! Не будь упрямцем! — рассвирепел он.

Плашмя ударил мечом. Еще! Еще!

Кира упал. По лицу заструилась кровь. Ёритору очнулся, перехватил руку Асано, удерживая меч. Набежали люди.

— Убью! — рычал Асано.

Его повалили на пол. Обезоружили.

Уже в руках стражи Асано крикнул:

— Я отомстил! Теперь отомстил!

Отважный Наганори сошел с ума?! Кому отомстил? Дряхлому старику? Церемониймейстеру?

Никто не понял выкрика Асано. Его грубо поволокли в Янаги-но ма — “Ивовую комнату” — заперли, выставили стражу.

Велик клан Асано. Но… Скоро решили судьбу самурая. В одиннадцать перевезли из эдосского замка в особняк Тамура Укёдаю. Собрали экстренное заседание правительства. Его возглавил сегун!

Как наказать наглеца? Очевидна ли вина? Не помутился ли разум Асано?

Приговор огласили к полудню. Сочли: вина очевидна. Обнажил меч во дворе сегуна. Из мести напал на безоружного самурая. Опозорил правительство в глазах послов. В глазах Микадо! Не безумен, сам признал. Напал из мести.

Приговор гласил:

“Асано Наганори пожаловать указом о смерти! Предписать сэппуку. Личное имущество конфисковать. Клан Асано расформировать.”

Великая милость!!!

За Асано заступились. Многие помнили его благодеяния. Другой бы не знал снисхождения. Покрыл бы себя бесчестием. Другой, не Асано.

Все не любили бесчестного изменчивого, “как плывущее облако”, Кира, распутного, алчного и жестокого. Ему никто не поверил. Он говорил, что грудью защищал Ёритору.

Представить невозможно! Кира защищает кого-то!!!

Решили: Асано говорит правду. Мщение предназначалось именно Кира Ёсинака.

Вечером того же дня Асано Наганори покончил с собой, соблюдая ритуал. По обычаю, голову ему после сэппуку отсек лучший друг и главный вассал, истинный гиси Обоси Кураносукэ.

Посмертное послание, дзисей, оставил Асано Наганори.

Под порывом весеннего ветра

Цветы опадают

Я еще легче

С жизнью прощаюсь.

И все ж — почему?

Сумитомо утирал слезы, читая посмертные стихи друга. Более всех понял подтекст. Но… В воздухе повис вопрос Асано.

“И все ж — почему?”

И Сумитомо не мог отыскать ответа!

* * *

Утро я встретила (уже можно сказать) традиционно — между двумя мужчинами. И на этот раз все мы лежали на кровати испанского гарнитура и снова были одеты: я по-прежнему в платье невесты, Сергей и Харакири в сильно помятых английских костюмах.

Мелькнула первая мысль: “Сообщнички почему-то от меня не избавились, хотя имели такую возможность. Пока я спала, была беззащитна.”

За первой мыслью мелькнула вторая: “И спала я в квартире Сергея, но кто же сюда меня заносил? Оба сильные, рослые, не стали бы вдвоем тащить меня, пушинку, значит нес кто-то один. Кто взял на себя эту приятную миссию? Ах, как хочется знать, кто же нес меня на руках в эту роскошную кровать?”

Я повернула голову налево — Харакири спал, как убитый, повернула голову направо — Сергей ни в чем ему не уступал.

“Сереженька, — прислушиваясь к сладкому томлению в груди, подумала я. — Мой Сереженька. Как он мил. Просто душка.”

Словно подслушав мои мысли, Сергей приоткрыл один глаз и, увидев меня, улыбнулся.

— Софья, — ласково прошептал он, — почему ты не спишь?

— Почему здесь это? — вместо ответа спросила я, презрительно кивая на Харакири и давая Сергею понять, что уж кто-кто, а Харакири здесь лишний.

Неизвестно как началось бы это утро, не окажись в кровати посторонний? Сердце мое истосковалось по ласке, не в лучшем состоянии и другие органы.

Похоже, Сергей понял ход моих мыслей. Его широкая сильная ладонь легла поверх моей узкой и слабой.

— Софья, — с непередаваемой нежностью прошептал он, — сам мечтал от него избавиться, но этот наглец не хотел уходить. Ни в какую. Все твердил, что не доверит мне почетного члена БАГа. Пришлось взять его с собой сюда, в постель.

— Жаль, — вздохнула я, — уже охотно его потеряла бы. Не представляешь, как этот болван мне надоел.

— Оч-чень представляю, оч-чень представляю, — ответил Сергей, осторожно лаская мою руку.

Я заробела, приподняла голову с подушки, он тоже голову приподнял, губы потянулись к губам, глаза встретились и…

И раздался противный голос Харакири.

— Ого, уже утро! — с оптимизмом кретина закричал он, вскакивая с постели и тут же принимаясь делать зарядку. Прямо в английском костюме.

Как две испуганные пташки, в разные стороны разлетелись наши головы.

— Да, уже утро, — сердито подтвердил Сергей, смущенно застегивая пуговицу пиджака.

— Утро-утро, — пробурчала я, механический поправляя прическу. — Чем скакать тут козлом, лучше пойди умойся.

Харакири как раз подпрыгивал на месте, своими острыми коленями едва ли не доставая до подбородка.

— Это мысль, местами неплохо бы и побриться, — обрадовался он и ускакал в ванную.

Мы снова остались одни, но флер и аура были безнадежно разрушены чертовым Харакири. В комнате повисло напряженное молчание, которое первой нарушила я, сказав:

— Если хочешь, сейчас же уйду.

В глазах Сергея промелькнул неподдельный ужас:

— Нет-нет. Зачем?

— Ну-у, чтобы не подвергать опасности тебя и твой бизнес.

Он махнул рукой:

— Ерунда, мы же не делаем ничего плохого, а в то, что ты, такая милая и нежная, член какого-то дурацкого БАГа, лично я не верю.

— А в покушение? — поинтересовалась я, окончательно оттаивая душою.

Сергей внезапно разгорячился, даже подскочил на кровати.

— Что? — воскликнул он. — Ты? Покушалась на президента? Ерунда! Никогда в это не поверю! Ты и мухи не обидишь!

— Зато задолбу эту муху так, что та сама на меня накинется, — усмехнулась я, вспоминая слова полковника.

Сергей решительно со мной не согласился:

— Да не-ет, Соня, это неправда, ты на себя наговариваешь. Ты самая обычная женщина, — с напором начал он.

— Обычная? — я постаралась вложить в свой голос как можно больше растерянности и разочарования. — Обычная?

Сергей осекся.

— Нет, не обычная, а самая в этом мире необыкновенная! — с искренним жаром воскликнул он.

Глаза его снова наполнились нежностью:

— Ты смелая, добрая, умная, красивая. Я восхищен тобой, восхищен…

Аура! Снова аура опустилась на нас! На нас опустилась аура влечения, обдало дуновением страсти, опьянила томная пелена ожидания, поманил сладкий флёр надежд…

— Соня… Соня… — прошептал он.

— Ах, — вздохнула я.

Наши глаза снова встретились, губы потянулись к губам и…

И снова раздался противный голос Харакири.

— Водичка приятная, — сообщил он тоном, искупавшегося в море.

Сергей психанул:

— Черт тебя побери! Ты что, прохвост, сюда пришел купаться?

— Вот именно, — с осуждением подтвердила я. — Нашел место.

— Я пришел сюда дело делать, — просветил нас Харакири и, энергично боднув головой пространство, спросил:

— Какие планы на сегодня?

— Едем к парализованному! — скомандовала я.

— Не рановато ли, София? — интеллигентно поинтересовался Харакири.

— В самый раз, — отрезала я. — Пока до дома Любы доберемся, Далила его вывезет на моцион.

Сергей согласился молча. “С тобой хоть на край света,” — говорило его лицо, а вот Харакири кивнул и поник. На его лице читалась неоправданная надежда.

“А на какие планы рассчитывал он?” — удивилась я, отправляясь в ванную.

Там мне пришлось расстаться с платьем невесты.

“Может в ближайшее время Сереженька подарит новое, уже купленное для меня?” — подумала я, с большой неохотой переодеваясь в свой старый костюм, купленный перед походом к стилисту.

* * *

Мы подкатили к дому, соседствующему с домом Любы. “Бентли” я велела припарковать у тротуара, как только мы свернули с проспекта.

Место для стоянки оказалось великолепным, чудесно просматривался если не весь сквер, то та его часть, откуда ожидалась Далила. С удовлетворением я отметила, что могу за ней наблюдать, не выходя из автомобиля.

— И долго мы здесь тусоваться будем? — сердито спросил Харакири.

Он почему-то нервничал, думаю, боялся соратников Владимира Владимировича.

— Тусоваться будем, пока не появится парализованный, — тоже сердито ответила я.

— А зачем он нам?

С присущей мне искренностью я сообщила:

— Задам ему пару вопросов, а если ты не отстанешь, то сейчас же откажусь от твоих услуг.

Харакири глупо заржал, успокоился и начал травить анекдоты.

Я не слушала его и даже не обременялась смехом, Сергей себя вел аналогично. Он не сводил с меня своих синих глаз, в которых легко читалась нежность.

Естественно, что в такой обстановке ожидание меня не тяготило. Более того, когда в начале сквера показалась Далила, я даже испытала легкое сожаление, так под этим влюбленным взглядом мне было хорошо.

Боюсь, Харакири наши чувства заметил. Уж слишком он обрадовался родственнице парализованного.

— Вон они! — закричал Харакири.

— Видим-видим, не слепые, — недовольно зашикали мы с Сергеем.

Далила катила парализованного в нашу сторону. Она вывезла его на середину сквера и оставила загорать на солнышке, а сама преспокойно удалилась.

Как только ее стройная фигурка скрылась из вида, я грозно посмотрела на Харакири и с патетикой изрекла:

— Слушай меня, славный ронин! Доставить парализованного к машине!

— Похищаем?! — радостно изумился тот.

— А может не надо? — с удивленным сомнением поинтересовался Сергей.

— Не похищаем, а подвергнем некоторому анализу, — пояснила я.

— У-фф-ф, — облегченно выдохнул Сергей, покорно покидая “Бентли”, хотя я его об этом не просила, целиком положившись на Харакири.

— Не похищаем что ли? — разочарованно спросил Харакири и нехотя поплелся за Сергеем.

Было очевидно, что он готовил себя к настоящим подвигам.

Глава 32

Воровато озираясь по сторонам, Сергей и Харакири вплотную приблизились к коляске и в нерешительности застыли, тупо уставившись на парализованного. Тот ответил им точно таким же взглядом и зачем-то обильно пустил слюну. Сергей и Харакири испуганно отпрянули и в панике собрались ретироваться, но я грозно закашляла и на всякий случай показала кулак. Вдохновленные, они схватили коляску и спринтерски покатили ее к “Бентли”.

Я внимательно наблюдала за паралитиком. Похищение очень плохо отразилось на нем: бедняга пришел в неописуемое волнение, перестал пускать слюни, испуганно завертел головой и, что удивительней всего, в глазах его появилось смятение, даже хуже — ужас. Казалось, еще немного, и беднягу парализует опять.

“Не перестараться бы раньше времени,” — с опаской подумала я, отмечая, что оба паралитика (и этот и деревенский) на одно лицо. Просто-таки одна и та же рожа. Не обманула старуха — близнецы.

— Что теперь с ним делать? — спросил Сергей, подкатывая коляску ко мне.

На лице паралитика промелькнула новая волна смятения. Было очевидно, что он судорожно ищет и не находит ответы на многие вопросы.

Я извлекла из воротника своего костюма булавку и бодро всадила ее в плечо паралитика. Вопль, который он издал, до сих пор волнует мои уши. Орал так, словно всадила я не булавку да и не в плечо… Дьявольские звуки из ядра преисподней, вот что был этот крик.

Мои изумленные сподвижники, в отличие от лже-Федота, дар речи абсолютно потеряли, отпрянули и готовы были к паническому бегству, но паралитик их опередил.

Он выскочил из коляски и припустил с такой скоростью, которой позавидовал бы любой чемпион.

— Держите его! — скомандовала я, резво устремляясь за паралитиком.

Харакири где стоял, там и остался, открыв рот от удивления. Зато Сергей проявил немалую сноровку и бросился вслед за мной, точнее за паралитиком, потому что сразу меня обогнал. Бежали мы живо, но дистанция, хоть была и мала, никак не сокращалась.

— Стой, Лавр, стой! — в отчаянии крикнула я вдогонку беглецу, без всякой надежды, что он приказ мой выполнит.

Однако, эффект оказался ошеломительным. Лже-паралитик так резко затормозил, что Сергей с размаху налетел на него, и они покатились по асфальту, мутузя друг друга.

Впрочем, силы оказались слишком неравны: уже через минуту Сергей вполне профессионально конвоировал беглеца ко мне, заломив ему за спину руку. При этом паралитик орал, как резаный:

— Это не я, падлой буду, не я!

Я поспешила успокоить беднягу:

— Мы не от ментов и не от братвы и здесь совсем по другому делу. Если про себя всю правду скажешь, отпустим, — пообещала я, и он заговорил.

— Так братва подлататься желала, — зашугано озираясь сообщил паралитик. — Ну поставили на уши фраеров, взяли на шарп, а того фраера, что на катушках, вольнули. Рябой ему из трубки, из керогаза, в калган шмальнул, и камелию его туда же. Рябой в отлучке, хотя у него катушка на размотке была, потому меченый и потому же злой. К тому бусой был. Васька — ноги, он не фраер даже, мужиком чалился. Мы с Рябым бошни и товар отклоцали, а тут подкова. Я с двумя сидорами и отскакал, а потом отскочил на паре. Сукой буду не кружева плету! Все!

И лже-паралитик замолчал.

Сподвижники уставились на меня округлившимися глазами.

— Что он несет? — так и не закрывая рта, вопросил Харакири.

Я с достоинством пояснила:

— Это по фене, вам не понять.

— А вам, понять? — с усмешкой спросил у меня Сергей.

— А то!

Я преисполнилась превосходства. Вот что значит писательское мастерство. С любого языка перевести могу.

— Значит так, — сообщила я, — он сказал: его преступные сообщники решили подзаработать и для этого ограбили неких людей. Ограбление провели дерзко. Одного из потерпевших, особо шустрого, застрелили из пистолета в голову. Так же поступили и с его подругой — красивой женщиной легкого поведения. Сделал это какой-то Рябой, сбежавший из мест лишения свободы несмотря на то, что ему сидеть осталось совсем немного. Рябой испугался того, что он в розыске, ну и кроме того пьяный он был. А вот налетчик Васька, тот с испугу убежал, потому что он не профессиональный преступник. Он на такое развитие событий не рассчитывал. Затем наш приятель и Рябой добрались до денег и вещей, которые сложили в два мешка. Тут и подоспела милиция. Наш приятель убежал с двумя мешками, набитыми награбленным, и уехал на такси. Он клянется, что говорит правду.

— Ну ты даешь, София! — изумился Харакири и наконец-то закрыл рот.

Сергей лишь восхищенно крякнул.

Удовлетворенная, я строго посмотрела на пленника и приказала:

— Лавр, видишь, здесь интеллигентные все люди, лучше говори по-русски, иначе сдам ментам.

— Мне что к ментам, что к братве все одно, — грустно ответил Лавр. — Порешат. Что-то там Васька унес такое — туши свет кидай гранату! А думают, что это у меня. Доказывать нечем. Васька потерялся с концами. Никто не верит, что он раньше сбежал. А кое-кто думает, что мы с ним в завязке, ну, напарники значит. Вот я и схоронился. Братана посредством приятеля в деревню свез, а сам в его кресло пристроился. Тошно уже лежать, — пожаловался он, явно ища сочувствия.

Я живо сочувствие изобразила, взглядом приглашая и сподвижников последовать моему примеру, да какой там. Им было не до меня. Сергей, слушая, просто ел Лавра глазами, Харакири тоже жадно поглощал информацию, от усердия снова открыв рот.

Польщенный такой реакцией, Лавр немного расслабился и продолжил:

— А тут еще баба эта, Далилка. Хоть и родственница она, да мне-то чужая, все боюсь, что разденет догола и мыть начнет. Девка она ладная, молодая, да и я не железный, а ну как возьмет и встанет? Какой тогда буду паралитик? Вмиг погорю. Только она все не моет и не моет, лишь грозится. Месяц уже только грозится, а мыть ни-ни. Хреново братану моему жилось. И что труднее всего, скажу я вам, так это под себя ходить. Никак с этим делом у меня не ладится. Уж сиделка и волноваться начала. “Мыши носят, что ли, у него,” — говорит.

Харакири заржал, Сергей же был чрезвычайно серьезен. Он внимательно рассматривал Лавра и, безмерно меня удивив, неожиданно спросил:

— А про то, что тут из гранатомета стреляли, ты что-нибудь знаешь?

— Стреляли, не стреляли, какая мне разница. Не вникаю я. Мне весь этот шум даже в кайф. В наш дом теперь даже тараканов без проверки не пускают. Так что фраера облизнутся. Не добраться им до меня. А там может и Васька сыщется. Тогда заживу.

— Отпусти его, — приказала я Сергею, цепко державшему Лавра за руку.

Он выразил опасение:

— Не сбежит?

— Слышал же, что бежать ему некуда, — напомнил Харакири и добавил: — Да и мы с ногами, догоним.

Сергей нехотя Лавра отпустил и воззрился на меня с немым вопросом.

— Отойди, пожалуйста, метров на десять, — ласково попросила я его и грозно обратилась к Харакири: — Иди, покури там в отдалении. Мне с человеком потолковать по душам надо.

— Одну тебя не оставлю с бандитом, — взбунтовался Харакири. — Говори при мне.

— При тебе не получится, — начала было я, но, изменив тактику, скороговоркой на ухо ему шепнула: — Слишком много свидетелей, не расколется. Иди, я потом тебе все расскажу.

Харакири двинулся следом за Сергеем, но на лице его были написаны большие сомнения.

Я ждала. Вдруг Сергей остановился, с опаской глянул на Лавра. Сколько тревоги было в его глазах! Когда же на меня устремились его сапфиры, было в них столько любви…

Глава 33

ХАРИМА

Часто появляется Сумитомо в доме отца. Исполнен сыновней почтительности, весел.

Что влечет его? Оставил он беспорядочный образ жизни. Отчего?

Харима!

Новая песня поселилась в душе поэта, не вытеснив, но затмив прекрасный мотив по имени Итумэ.

“О, Итумэ! Бледная тень, ставшая лишь “росой эфемерной”… Встретимся в мире ином…”

А Харима…

Лицо ее лучезарней цветов молодой вишни. Даже затворник скалистой пещеры не сдержит вздоха. Прервет медитацию.

Сумитомо не уставал повторять Хариме:

— Как давно я не был рядом с тобой.

— Но вы были только вчера, — краснея, напоминала Харима.

Сумитомо, истинный поэт, отвечал стихами:

… Не то чтобы я не видел тебя,

Не то чтобы видел,

Но вспоминая тебя,

Я грущу целый день…

Еще больше краснела Харима, изредка лишь позволяя себе влюбленными глазами взглянуть на Сумитомо.

Но настал день, мрачный вернулся Сумитомо из Киото.

— Время пришло, — сказал он Хариме, с болью глядя на ее поникшие плечи. — Пора, видно не будет мне счастья. А там… Боги и Будды решат…

— Ждать я готова всю жизнь, — прошелестела Харима, впервые глянув прямо в глаза Сумитомо. — Знаю, вы хотите добра. Значит так будет.

Харима закрыла глаза. Процитировала “Мэн-дзы”: “Тем, кто любит других и пользу приносит, счастье дарует Небо, тем, кто клевещет, вредит, Небо приносит беду…”

“Прекрасное образование дал ей отец, — порадовался Сумитомо, наслаждаясь ритмом китайских стихов. — А как хороша! “Когда она улыбнется, все красотки шести дворов исчезают.” Я не теряю трон, лишь жизнь могу потерять. О, Харима! Кому нужен воин, потерпевший бесчестие? Может ли он снискать уважение?”

Сумитомо ответил возлюбленной тоже китайскими стихами:

“Душа моя в холодном облаке движется к Восточной столице.

В этом мире тлена и суеты жизнь оправдана долгом.

Сколько лет я тащился по жизни, созерцая цветы, вкушая вино!

Время настало! — Ветер, иней и снег на заре.”

Смело подняла глаза Харима, твердо молвила:

— Нет иного пути, господин. Я буду ждать… ваших писем.

Вновь потупилась, тихо продекламировала:

“Лишь увижу след вашей кисти,

Слезы хлынут, как ливни.

А слов,

Что б ответить как должно,

Смогу ли найти?”

Сумитомо пришел в восторг.

— Ты так искусна, можно ли еще послушать?

— Десять тысяч стихов написала, вас, господин, ожидая. Если один лишь отметите, счастлива буду. Верю, вы возвратитесь, хоть и надежды немного.

Возвратитесь… И тогда буду вам читать…

— Что ж, хватит стихов, Харима, — едва сдерживая волнение, сказал Сумитомо. — Если Боги даруют удачу, а Будды расположение, вечным будет союз наш. Но… Пора! Нужно исполнить гири!

* * *

Оставшись наедине с Лавром, я сразу взяла быка за рога.

— Зачем ты стрелял в президента? — грозно спросила я.

Лавр испугался и даже попятился:

— Чего?

— Не “чего”, а бабахнул из гранатомета, — заверила я, на всякий случай хватая его за руку, чтобы сдуру не побежал.

Лавр заволновался.

— Не-е, не из чего не бабахал, — принялся убеждать он меня. — И в руках отродясь не держал этой “Мухи”. Из нормальной волыны, из нагана там или из чего другого это я могу, а из гранатомета, нет.

Признаться, удивилась я:

— Откуда же, тогда, знаешь, что из “Мухи” пальнули, если не стрелял?

— Слышал, ведь не глухой. Все только и говорят, что об этом.

— Кто — все?

— Да и сиделка, и Далилка, и Любка-соседка. Все говорят между собой.

Ха! Все уже говорят о моей “Мухе”! Куда только ФСБ смотрит?

— А что говорят-то? — заинтересовалась я.

Лавр усмехнулся:

— Что это страшная тайна, что приказано было об этом молчать и все подобное. Меня же они за мебель принимают, а я, хочешь — не хочешь, слушаю.

Должна сказать, что на самом деле я Лавра в склонности к покушению на президента не подозревала. Было очевидно, что Лавр этот специалист по блатному делу и ни на какие идейные соображения от рождения не способен, как и на сильные поступки, касающиеся разногласий с властями. Он раб своего эгоизма и действительно от кого-то скрывается, а под паралитика закосил лишь от страха.

Но с другой стороны фуфайка как-то в его шкаф попала, и попасть она могла только сразу после выстрела, в те самые три минуты, которые были у террориста до появления охраны. Дело происходило в понедельник, Лавр не в сквере загорал, а за стенкой лежал и не мог не знать, кто положил в его шкаф фуфайку.

Если до встречи с Лавром я еще испытывала сомнения и выделяла какой-то процент на его соучастие с заговорщиками, то теперь склонялась к мысли гораздо более невероятной: по всему выходило, что фуфайку в шкаф парализованного забросил… полковник.

Да-да, полковник, который сцапал меня, мой старый знакомец Петр Петрович, сосед Любы.

Почему он? А потому, что больше некому. Чудес на свете не бывает. Судите сами: в недрах Любиной семьи никакому заговору не созреть, наличие длинного Любиного языка тому живейшая гарантия. Старая дева тоже отпадает. Даже если от нищеты она и решилась бы на измену, то спрятать мужика в фуфайке в своей квартире не смогла бы, там здорово все перешерстили. Если вообразить, что она сама из гранатомета пальнула, то тут же выплывает вопрос: почему на ее теле не нашли следов пепла и гари? Ведь глаза и руки стрелявшего ничем не были защищены.

Впрочем, размышления о старой деве беспочвенны, стрелял мужчина, в этом я абсолютно уверена, как теперь уверена и в том, что это совсем не парализованный, то бишь не Лавр.

Охрана этажом выше, охрана этажом ниже…

Тогда остается сам полковник. Он, как сосед, мог на новоселье зайти. Правда я его не видела, но, думаю, он к этому и не стремился. Где-нибудь на кухне поздравил Любу, да заодно отравы в спиртное и подлил. Утром надел фуфайку, шлем и зашел в Любину квартиру, из “Мухи” бабахнул и бежать. “Муху” сунул мне в руки, а фуфайку паралитику подложил, думаю и шлем в кармане фуфайки. Потом в свою квартиру зашел, смыл гарь с рук и глаз… Этим, кстати, объясняется странный факт, что он прибыл на место преступления позже охраны, хотя находился на этом же этаже…

В голове моей все очень складно сложилось, смущало лишь одно: почему-то трудно было признать, что в рядах ФСБ нашлось место предателям.

Смущало и другое: мой Сумитомо!

Ниндзюцу!

Их школы — своеобразный прототип современных разведовательно-диверсионных школ.

Таким образом, задолго до этого момента я угадала участие в покушении человека из охраны. Угадала в своей будущей книге, даже не понимая сама.

Угадала ли? Или пытаюсь в этом себя убедить? Кто знает как срабатывают в нашей голове тот механизм, который сводит воедино логические цепи? Кто знает, как работает механизм интуиции? Совершил ли мой мозг невидимую для меня работу? Или просто воображение подвело?

Согласитесь, резонные все вопросы.

— Слушай, Лавр, — начала я колоть этого лже-паралитика, — ты мне мозги не пудри. Раз месяц уже прошел, как комедь ломаешь, значит и меня раньше видел, я мимо тебя частенько бегала к Любе.

— Ну видел, — угрюмо согласился он.

— Выстрел гранатометный слышал?

— Не глухой, — буркнул он.

— Так вот рассказываю: дело было так. Новоселье у Любы справляли. Утром, с бодуна, голову приподнимаю и, хоть водка чем-то приправленная была, вижу отчетливо: стоит у настежь распахнутого окна мужик и “Муху” на правительственную трассу наводит. На мужике фуфайка и вязаный шлем-маска.

В этом месте я многозначительно посмотрела на Лавра.

— А мне то что? — хмыкнул он.

— Тебе как раз пора бы уже и беспокоиться начинать. Ты начинай, а пока слушай дальше. Я хоть и с бодуна, но на мужика того кинулась, и выстрел у него не получился. Граната полетела не туда, куда он целился. Мужик гранатомет кинул и убежал, а тут и охрана подоспела. А гранатомет уже у меня в руках. Но я-то точно знаю, что стрелял мужик в фуфайке.

Лавр побледнел.

— А как же это ты на свободе оказалось, когда тебя с поличным засветили? — недоверчиво спросил он.

— Сбежала, — гордо сообщила я.

Лавр крякнул и присел, а я с достоинством продолжила:

— Так получилось, что случайно президента спасла, и меня же в покушении обвиняют. Ты можешь и должен мне помочь.

— И понимать не хочу, твои проблемы, — недальновидно отмахнулся Лавр.

Я решительно возразила:

— Нет, теперь это и твои проблемы, потому что стрелял в президента ты.

Бедняга остолбенел, он даже отдаленно не предполагал, что на него может пасть подобное подозрение.

— Говорю же, отродясь из гранатомета не стрелял. По телеку только его и видел, — растерянно залепетал он.

— В ФСБ расскажешь, — пообещала я, — там ребята доверчивые и в чужие проблемы сильно вхожие.

— Да на хрена мне покушаться? — взвился Лавр. — Я честный вор и на мокруху в жизни не ходил. Не покушался и не докажешь!

— И доказывать не требуется, достаточно лишь сообщить, что ты не паралитик. Даже после этого сообщения может кто и поверил бы тебе, если б не фуфайка.

— Какая еще фуфайка? — отводя глаза, спросил Лавр.

— Та фуфайка, что в шкафу у тебя лежит, пропитанная гранатометной гарью, — уточнила я. — И не рассказывай, что тебе ее подбросили. В этом доме посторонних нет. С одной стороны Любиной квартиры ты, парализованный, с другой — старая дева, за ней сам полковник живет, ни вверх, ни вниз хода нет — охрана. Пораскинь-ка мозгами. Какой напрашивается вывод?

— Что стреляла старая дева, — как-то неожиданно заключил Лавр.

Я погрозила ему пальцем и сказала:

— Своими глазами мужика видела, значит стрелял ты. Выходит, я настоящего покусителя нашла и подозрения с себя сниму. Осталось только сдать тебя, паралитика.

Пока эфэсбэшникам на вопросы будешь отвечать, они найдут твою фуфайку и…

Я на всякий случай снова схватила Лавра за руку, думала, что он побежит, однако вышло по другому.

— Не моя это фуфайка, — отрезал Лавр.

— А в шкаф твой как попала?

— Гражданин полковник положил.

“Вот вам и ниндзюцу! Угадала, значит, я! Надо бы повнимательней отнестись ко всему, что происходит с моим Сумитомо. Может разгадка истории как раз в его жизни? Но как я умна!”

— Полковник? Петр Петрович? — изумилась я, хотя еще минуту назад на девяносто девять процентов была в этом уверена.

— Ну да, сукой буду, Петрович фуфайку в мой шкаф положил, — поклялся Лавр.

— А как он вошел?

Лавр зло сплюнул:

— Нормально вошел. Дверь своим ключом открыл и вошел.

Я удивилась:

— Откуда у него ключ-то?

— Да хрен его знает! — вызверился Лавр. — У братана вообще не хаза, а проходняк. То Люба дверь откроет, не успеет уйти Люба, сиделка уже прется, за ней Далилка, а тут, глядь, уж и Петрович вломился. Никакой жизни, и двух шагов не дадут по квартире пройти, размять кости старые: еле поспеваю в койку залечь и слюни пустить. Во атас! Во сне уже вижу, что меня застукали, да переживаю как бы не заорать, ведь не орут же парализованные.

Тут он осекся и с непередаваемым изумлением уставился на меня:

— А ты откуда знаешь, что я Лавр? Ты же “Лавр” мне вслед крикнула, когда я вскочил и побежал.

— Много еще чего знаю, — туманно ответила я. — Ты мне лучше скажи от кого здесь скрываешься.

— Все же сразу тебе рассказал.

— В эту пургу все равно не поверила, теперь, без свидетелей, правду говори. Как и каких вы с братанами фраеров на уши поставили? И не вздумай врать, иначе к фраерам твоим еще и ФСБ присоединится. Тут тебе и кранты. Так что, рассказывай, только сначала в свое кресло присядь. Далила может внезапно вернуться.

Лавр послушно уселся в кресло и спросил:

— Так о чем рассказывать?

— О дружках своих расскажи, только без фени, по-русски.

Лавр внимательно, словно что-то решая, посмотрел на меня:

— Ну, феню это я для рисовки подпустил. По-русски не хуже тебя умею. А правду скажу, если мне поможешь. Я тут сижу, как глухой и слепой: что на белом свете творится не знаю. Мне бы весточку дружку передать. Сделаешь?

— Сделаю, — пообещала я и добавила: — Если поверю.

— Тогда врать не буду красавице такой, — Лавр одобрительно окинул меня взглядом и неожиданно подмигнул.

“Этого еще не хватало,” — подумала я и с тревогой оглянулась на Сергея и Харакири.

Они по-прежнему топтались неподалеку, с любопытством посматривая на меня и Лавра. Было очевидно, что им нетерпится узнать о чем был разговор, в моих же планах просвещать их не стояло. Да и к Лавру я интерес потеряла, зато он почему-то за меня уцепился. Судя по всему, что-то задумал и стал необычайно ласков.

— Значит так, — начал он, — ты, красавица, вижу, девка умная, если договоримся, в долю тебя возьму.

— Ха, — рассмеялась я, — в долю. За тобой гоняется братва, так теперь и за мной?

— Нет, если с умом подойти. Тут вот как было. Васька, дружбан мой, за городом живет по соседству с хоромами. Там крутые обосновались. Холупа у Васьки на ладан дышит, но зато на ней голубятня старая. Вот с этой голубятни он в бинокль и поглядывал на суету крутых. Они все из себя упакованные, прикинуты по высшему разряду, телки с ними клевые. Короче, поняли мы, что у них там офис. Заходят с охраной, в руках кейсы бронированные. Ну такие, для перевозки капусты. Прикинули мы с Васькой, что раз там народ бывает не постоянно, значит можно поставить офис на уши.

— А чего это офис? — заинтересовалась я. — Что за фирма у них?

— Ну-у, — задумчиво протянул Лавр, — что за фирма не знаю, но на воротах табличка “Всероссийская ассоциация граждан”.

— ВАГ! — вскрикнула я.

Глава 34

Я вскрикнула “ВАГ”, а Сергей и Харакири вздрогнули и с укором уставились на меня, мол что об этом на всю улицу.

Передать не могу, как я была изумлена.

“Вот это, как принято теперь говорить, попала. Пальцем в небо! ВАГ, БАГ, звучит очень похоже. Не удивлюсь, если и деятельность этой организации я предугадала. Мы же, писатели, провидцы, я — особенно. Одна только история моего Сумитомо чего стоит! Как я полковника с ее помощью раскусила!”

Теперь уже не было у меня никакого желания расставаться с Лавром. Напротив, слушала его с неослабевающим интересом.

— Ну, мы с Васькой взяли в компанию Рябого, — продолжил Лавр. — Рябой мужик крутой, волыну с собой носит. Псов мы, которые двор охраняют, прикормили, а в ночь пригожую и притравили. Ну и вошли.

— Там что же, и охраны не было? — удивилась я.

Лавр посмотрел на меня с большим скептицизмом и спросил:

— А для чего им охрана, когда в доме полный голяк? Офис нищий, как республика Куба. Взяли мы компьютер, ящик прихватили какой-то и дергать…

Я рассердилась:

— Подожди, как это — дергать? Ты же про мужика какого-то говорил и девку его, мол убили вы их, точнее Рябой их шлепнул.

— Врал.

— Как — врал, — растерялась я. — Зачем? Что же выходит, сам на дружка своего наговорил?

— Да, так выходит, — подтвердил Лавр, — потому что зашуган и не знал кто вы. Не рассчитывал, что в полную нашу непричастность поверите, вот на дружка стрелки и перевел. Ему все равно, он кони двинул.

Я окончательно зашла в тупик:

— Только что говорил, что вы с компьютером и ящиком благополучно из офиса отбыли.

Лавр рассердился:

— В том-то и дело, что нет. Ты же сказать, блин, не даешь! Слушай дальше. Сейфы там были закрыты, открывать их мы не решились, много времени заберет.

Короче, что плохо лежало прихватили и уже из офиса лыжи навострили, вдруг Васька у выхода дверь туалета толкнул — там табличка была — толкнул дверь, да как завопит. Кровищу увидел, развернулся и бежать. Он к такому непривычный. Он вообще, даже и не фраер, мужик он. А как Васька убег, мы с Рябым уже вдвоем офис на уши поставили.

Снова я плохо начала понимать:

— Да зачем же вы офис на уши начали ставить, если уходить собирались и даже Васька ваш убежал?

Лавр усмехнулся:

— Так обстоятельства изменились. В туалете два трупа нашли: мужик в костюме и девица.

— Легкого поведения, — вставила я деталь из прошлого рассказа.

— Не-е, училка скорей. Белая кофточка, серая юбка. У мужика полный карман ключей. Ну, мы ими все сейфы и открыли.

— И что?

— Пусто. Бумажками какими-то набиты. Всех и делов-то, что лопатник у фраера того поднял. Денег в нем, — кот наплакал, только коробочка, а в ней фигня какая-то. Я на всякий случай в карман ее положил.

Все таинственное с детства меня манило, потому не могла не спросить:

— А что за фигня?

Лавр пожал плечами:

— Даже не знаю как объяснить, на ней еще слова из песни написаны, ну старой такой веселой песни, телки и теперь ее поют, по радио слышал да видел по телеку. Хорошая песня, — он махнул рукой, — забыл, короче.

— Ладно, фиг с ней, с песней, что дальше с вами было?

— Ну, мы с Рябым пару телефонов еще прихватили, сложили в мешок и вынесли на другую сторону двора. Я машину уже поймал, мужика уговорил отвезти меня в город, а тут Рябого жадность одолела, задумал вернуться. Часы с убитого снять забыл. Говорит: “Не было еще такого, чтобы я рыжье ментам оставил, все равно ведь с трупа помоют.” Ну пошел он и, как накаркал, — вот они менты. Рябой стрелять начал. Они в него. Я не стал дожидаться и водиле ехать велел. Он затрясся весь и так дал по газам, что мигом домчал в Сокольники. Там я весь мадеполам и сгрузил. Схоронил на хате у бабы своей одной, куртку тоже оставил там, другой прикид накинул и подальше дернул.

— А Рябой что же, не обиделся, что ты его бросил? — поинтересовалась я.

— С того света об обидах не сообщают, — спокойно ответил Лавр. — Пристрелили его менты. Я точно потом узнал.

— А Васька твой жив? — спросила я.

— Если бы, — нахмурился Лавр. — Он после того как сбежал, там же, ну не у себя в доме, а по соседству с тем особняком и залег. Только нашли его.

— И тоже?

Лавр не ответил, вздохнул и пожаловался:

— Курить хочу, а парализованным этого нельзя…

Я достала из машины пачку и самолично закурила для него сигарету. Он несколько раз жадно затянулся, оглянулся воровато, не видит ли кто, и с благодарностью сказал:

— Спасибо, — и ту же продолжил: — Нашли Ваську эти фраера и страшно пытали. Уж что им от него нужно было, не знаю, но догадываюсь теперь — то же, что и от меня.

— А что им нужно от тебя?

Лавр продолжил, словно и не слышал вопроса:

— Как узнал, что пытали Ваську, сразу дернул в Змеевку свою родную, к сестрице троюродной, и там залег. Но и там меня нашли, уж как, не знаю. Может у них там в доме телевизионные камеры были или что другое, только портреты наши они срисовали. Это точно. Иначе как нашли?

Дальнейшее я уже знала, а потому сказала:

— Ты через подвал ушел, в котором ход прорыл, и под братца парализованного закосил. О братце от сестрицы узнал.

— Да, узнал, ушел и закосил на свою голову. И фраера меня здесь не беспокоят, но и сам сижу в ловушке и как выбраться голову ломаю…

Было очевидно, что Лавр этот и в самом деле настрадался, о чем не дурак поговорить, но у меня на пустые разговоры времени не было, потому прямо и спросила:

— Так что эти фраера с автоматами от тебя хотели? Говори, не юли, если на помощь мою рассчитываешь.

Лавр оживился.

— Рассчитываю, очень рассчитываю, — подтвердил он. — А хотели от меня дискету какую-то, я тогда и не знал, что это. Кричали, отдай и проваливай на все четыре стороны.

— И ты отдал?

— Ага, нашла дурака. Во-первых, я сказал уже тебе, что весь мадеполам на хате сгрузил и переоделся, а во-вторых, верить этим фраерам, — о себе не заботиться. Так они меня живым и отпустили бы…

— Да что же это за дискета такая, из-за которой тебя гоняют, как таракана по коридору? — удивилась я.

Лавр руками развел:

— Сам не знаю. До того и слова такого не слыхивал “дискета”, а потом, когда фраера эти позорные закричали, чтобы отдал дискету с надписью, где слова из песни, то сразу понял о чем речь. О той штуковине в коробочке, что была в кармане у трупа в офисе. А дискету эту, блин, у бабы в своей куртке оставил, когда модапалам ей сваливал.

Я испугалась:

— Так ты что, потерял дискету?

— Обижаешь. Нашел эту дискету, так и лежала в куртке она. Нашел и подумал: припру фраеров, пусть деньги платят за нее. Прикинь, какие деньги они на наши поиски, на бойцов-автоматчиков и все такое прочее запалили. Не бедные, видать, фраера и дискетка им, видать, позарез. Решил: в крайнем случае жизнь свою на эту дискету обменяю.

Я тут же предположила, что теперь он будет просить меня вести переговоры по продаже дискеты, сам-то к постели парализованного прикован да и не рискнет из-под охраны выходить.

Сначала я струхнула. “Ха, — подумала я, — не стану вести переговоры. Из одного дерьма еще не выбралась, а он уже тащит во второе.”

Но тут меня осенило: а зачем переговоры с кем-то вести? Скажу ему, что веду, а сама дискету у него выдурю и посмотрю что на ней, раз такой сыр-бор разгорелся. Бесплатно он вряд ли дискету отдаст, но и много не запросит. Особенно, если будет думать, что, продавая дискету, покупает свободу.

Пока я на мысли свои отвлеклась, Лавр замолчал, закручинился, о чем-то тоже призадумался.

— Так где же дискета? — спросила я.

Лавр вздрогнул, горестно вздохнул и ответил:

— А нет ее.

Я разволновалась:

— Как — нет? Где же она?

— Не знаю, — Лавр беспомощно руками развел. — В шкаф ее сунул, уже когда поселился у братана, у Федота. Думал, устаканится все, а потом начну способ искать как без риска связаться с фраерами. Только недавно дискета пропала. Исчезла из шкафа.

— Как это пропала? Как исчезла?

— А вот так! — зло выкрикнул Лавр. — Пропала. Одеяло Любкино в шкаф прибыло, фуфайка ментовская тоже появилась, а дискета пропала.

Ох, как я рассердилась!

Что же этот болван уже не мог дискету так схоронить, чтобы ее не нашли?

Ха! В шкаф сунул! Еще бы на порог положил. Видит же сам, что не дом, а двор проходной, и всяк в этот шкаф залезть норовит.

— Да почему же ты ее в более надежное место не определил? — возмутилась я.

— Да нет там надежного места, везде бабы нос суют. Ты была в этой квартире?

В квартире парализованного я не была, а потому промолчала. Зато взорвался Лавр.

— Там, кроме кровати, стол, стул, да шкаф и больше нет ни шиша. Куда, по-твоему, я должен был спрятать дискету?

Для дискеты места я не нашла, а потому сразу повела расследование:

— Да кто к тебе вообще заходил в тот период, когда пропажа произошла? Напрягись, вспомни, ведь не иголка дискета.

Лавр призадумался.

— По нескольку раз в день на дискету ту глядел, — пробурчал он. — Каждый день глядел.

— Ты не про каждый день, а про тот, когда она пропала вспоминай, — посоветовала я.

— А я про что? Утром была дискета. Когда сиделка ушла и Далила когда ушла, еще была дискета. А потом только Любка, соседка, заходила.

У меня даже настроение появилось.

— Значит она и взяла, — сделала я вывод. — Люба женщина хозяйственная, смотрит, валяется дискета, паралитику-то она зачем? А у нее детей куча. К примеру старшенькой, Олесе, дискета очень даже пригодится, вот Люба и прихватила чужое добро. Лишнюю дискету не придется покупать.

Лавр уныло согласился:

— Видать так, только я ведь спросить не могу. И вообще ничего не могу, пока сижу в этом кресле.

Вынуждена была с ним согласиться. Он пристально на меня посмотрел и сказал после длинной паузы:

— Я тебе, красавица, все, как на духу рассказал. Кажется мне, что польза от этого будет. Может ты эту дискету сыщешь… Все же Люба подруга твоя, неужели не отдаст?

— Отдаст, если сама не потеряла, — ответила я, мгновенно утрачивая интерес к Лавру.

Жестом я подозвала Харакири и попросила:

— Отвези на место больного. Скоро Далила пожалует.

Пока Харакири катил Лавра к тому месту, где его оставила Далила, Сергей подошел ко мне и спросил:

— Что-то новое узнала?

Я ответила:

— Одна загадка разгадана, но породила новую, еще более сложную.

Глава 35

ОШИБКА

Темной выдалась ночь четырнадцатого дня последнего месяца пятнадцатого года эры Генроку. Но перед ней был еще день.

Знал о мстителях Сумитомо. Восхищался. Желал быть рядом душой и телом. Покинул свою Хариму. Торопился. Предстояла встреча с Обоси Кураносукэ.

Достойный человек Обоси. Когда “пал дом господина”, опустел замок, обожгли сердце Обоси спокойствие, благополучие врага. Отмщения требует дух Асано. Воля Обоси тверда, подобно металлу! Долг чести не списан!

Сорок семь самураев собрал Обоси. Сорок семь верных сердец, гиси. В едином порыве решили они: лежать на могиле Асано голове должника.

Дух Наганори взывает к отмщению.

Знают Обоси и Сумитомо: не за себя лишь пошел отдавать долг чести Асано. Он, даймё, чьи вассалы теперь бездомны.

Только… Не может убедить Сумитомо своего друга Обоси.

— Мы метим в другую цель, — настаивает Сумитомо. — Наганори мстил не Ёсинака. Другому. Сам он сказал мне перед атакой. Мерзок старик Ёсинака, жаден, развратен, спесив. Но… Не его хотел зарубить Наганори в коридоре дворца, иначе никак не понять, почему не убил. Остались лишь раны. Жив Ёсинака! А Наганори — воин искусный. Врут, что коротким мечом он не смог убить старика. Нет! И коротким мечом Наганори легко бы его обезглавил.

Вздохнул Сумитомо.

— Асано, видно, с дороги хотел убрать, оглушить Ёсинака, плашмя бил мечом. Иначе никак невозможно!

— Но почему он кричал: “Отомстил! Теперь отомстил!”, — сомневался Обоси.

— Не знаю. Точно лишь знаю, мы мстим не тому. Асано пошел убивать Ёритору. Он сам мне сказал. Мы встречались за час до событий.

— Знаю одно, — упрямо твердит Обоси, — Асано, мой господин, пострадал из-за Кира. Пока голова Ёсинака не будет лежать на могиле Асано, нет мне покоя. Все остальные думают также.

“Отомстил! Теперь отомстил!”, — зазвучали опять в голове Сумитомо слова Наганори.

Молчит Сумитомо, колеблется. “Что Наганори решил в последний момент? Кто знает? Почему закричал “отомстил!”? К тому же поздно планы менять. Не удалось убедить Обоси. Штурм завтра. Столько работы проделали сорок шесть смельчаков. Столько лишений стерпели! Пришла пора умирать! Выполнить долг! Отомстить! За господина!”

Трудна подготовка к мести. Сумитомо знает: смельчаки с трудом купили форму пожарных, с “горным узором”, ямамити. Столько лишений стерпели они, самураи: нужду, унижения.

Гордый Кураносукэ вел разгульную жизнь в “Итирике”, чтобы обмануть шпионов Кира, ожидавшего мщения. Надменный Нориясу торговал апельсинами у дома Кира, наблюдая за врагом. Добыл план особняка. Кто продавал веера, кто писцом, кто музыкантом… Сбросив доспехи, год почти гордые ронины терпели свое унижение ради отмщения.

“Нельзя не присоединиться, — решил Сумитомо. — Ничего не скажет Асано. Почему он крикнул о мщении? Кто знает? Нет, нужно мстить вместе со всеми. Долг чести! Долг перед Асано! Одним ронином больше пойдет в атаку.”

Ждут мстители большую чайную церемонию. Чтобы враг наверняка оказался в доме. И вот, день назначен!

В четыре утра, отряды смельчаков ринулись в бой. Атаковали ворота особняка.

Настал час отмщения!

“Тигр и дракон!”

Ронины схватились с осажденными. Нет силы способной остановить штурм. Множество врагов противостоит героям. Исключительный бранный труд.

Отчаянно рубится на мечах семнадцатилетний Като Ёмосити. Грозен всегда хмельной копьеносец Сакагаки Масаката. Виртуозен прекрасный мечник Юкагава Сенпай.

Нет равных шестидесятилетнему Онодэра Хидэтома. Разит как смерть нанигатой музыкант Исоаи Масахиса. Страшен несравненный Окано Канэхидэ. Бьются, как львы, Така Фуса и Тада Ката. Сверхъестественно стремителен Обоси Нобукиё. Страшно рубится шестидесятидвухлетний Масэ Масааки.

“Боги появляются, демоны исчезают”, — сказали об этих ронинах. Синоним сверхъестественной стремительности.

Не уступают героям в мужестве остальные гиси. Всех разят без разбора.

Сеет смерть Сумитомо. Окровавлены клинки. Мечется он по замку, ищет Кира Ёсинака.

Больше двух часов кипит бой. Проснулись соседи. Но… не вмешались. Посочувствовали. Выкрикнул им с крыши дома слова благодарности великолепный лучник Катаока.

Не могут ронины найти Кира. Вслед за рыщущим по дому Сумитомо, ворвался в угольный сарай Ядзама Мотооки, великолепный копъеносец.

— Вот он! — крикнул Сумитомо, увидев, узнав Кира, испачкавшего углем лицо.

Быстр меч Сумитомо, но еще быстрее копье Мотооки. В лоб пришелся Киру удар острия. Сумитомо тут же отсек ему голову. Поднял ее за волосы Мотооки. Увидел шрамы, нанесенные господином, Асано.

Победный боевой клич зазвенел в ночном воздухе.

— Враг господина уничтожен! — радостно возвестил Мотооки.

— Каждый из нас достиг цели! — закричали ему в ответ.

Уходят ронины. Спешат. Идет на помощь Киру его клан.

“… За своего господина — Асано Наганори — они отомстили, добыли голову Кира Ёсинака и покинули место сражения утром пятнадцатого дня… … Вот они — раненые и старики в середине колонны, их окружают молодые, полные сил воины; вот они идут все… … во главе с Кураносукэ, покидают поле сражения… и утренний снег скрепит под тяжестью их поступи.”

Собрались ронины у храма Экоин, чтобы передохнуть. Подошел Обоси, предводитель ронинов, к Тараокэ. Попросил:

— Свези письма в провинцию Аки.

Запротестовал Тараокэ:

— Почему я?

Убедил его Обоси. Смог. Кто-то ведь должен забрать предсмертные письма и записать для потомков бой этот. Тараокэ сумеет. Сможет ли, только, пройти, проскользнуть в одиночку.

— Ты, Сумитомо, — сказал командир, — поддержишь посланца. Вместе пойдете. Ты не из нашего клана. Можешь быть ты хоть пробьешься, если посланец погибнет. Все тебя просят.

“Не к чему спорить, — решил Сумитомо, — опасность везде велика. Здесь враг по пятам наступает, там каждое дерево — враг.”

Он согласился.

* * *

Сергей уселся за руль, изучающе на меня посмотрел и спросил:

— Куда едем?

— Да, куда едем? — пристраиваясь на заднее сидение, поинтересовался и Харакири.

— Так сразу и не скажу, — рассеянно ответила я.

Голова шла кругом. Подумать только: полковник ФСБ, человек, которому доверили безопасность самого президента, оказался гнусным предателем, заговорщиком, презревшим долг, пальнувшим из гранатомета в любимца женщин и народа.

Передать не могу как я негодовала — столько преступлений! Столько преступлений! И где? Под самым носом ФСБ! Мерзавец воспользовался служебным положением и протащил в дом гранатомет. Потом он вероломно подсыпал гадости в нашу водку, купленную несчастной Любой для новоселья, и утром, рассчитывая, что мы еще от яда не очухались, свершил свое черное дело. Свершил и спрятал концы в воду, то есть фуфайку в шкаф, в шкаф больного, парализованного соседа, не подозревая, что сосед этот вовсе и не больной и не парализованный.

Что творится в нашей стране? И бог знает что еще могло сотвориться, если бы не я, умница и красавица! Я спасла президента! Я разоблачила лжепарализованного, окапавшегося под самым носом ФСБ! Я сорвала личину с полковника, проникшего в самые недра ФСБ!

Еще не сорвала, но вот-вот сорву. Вот-вот весь заговор раскрою! Одна! За всю ФСБ! Вот она Я!

Я! Я!!! Я!!!!!

Легко представить какие эмоции переполняли меня. Я мучилась, я страдала, страшно гордилась собой и тут же себя жалела: “И такого человека они преследуют и в темницу бросить хотят? А все этот гад, полковник! Он-то меня и оболгал. Кому скорее поверят, полковнику ФСБ или мне, скромной, хоть и всем известной писательнице-патриотке? … Конечно мне! А куда им деваться?”

Кто сам не грешен, тот, конечно, осудит меня за то, что разом забываю, порой, обо всех своих недостатках и кажется мне тогда, что перл из перлов я в этом мире, умнейший и справедливейший человек на планете. В этом есть своя польза: в такие моменты чувствую себя всемогущей.

“Нет, — решила я, — не бывать тому, чтобы это черное дело осталось безнаказанным. Жизни лишусь, но раскрою гнусный заговор, выведу на чистую воду мерзавцев!”

Но как?

И тут я вспомнила Капитолину. Просто удивительно, что так поздно о ней вспомнила. Капитолина женщина решительная, честная и благородная. Правда, с первого взгляда я этих достоинств в ней не угадала. Потому может, что слишком много достоинств обнаружила в ее муже Коле.

Да, теперь, когда пришли мудрость и опыт, могу точно сказать: один вред от этих мужчин. К примеру, какая милая у меня подруга, моя Капитолина, а ведь познакомились мы весьма недружелюбно, даже вспомнить стыдно, как мало на Капочке осталось после нашей первый встречи волос. Она смелая и решительная, но очень миниатюрная. Справиться с ней было совсем легко, ну, да что о быльем поросшем. Теперь мы обожаем друг дружку, жаль, только, видимся редко.

“Да, надо срочно мчаться к Капитолине, — решила я. — Ее Коля, хоть и тюфяк, а все-таки генерал ФСБ.”

Да, наш Коля генерал ФСБ. Просто удивительно как такие никчемные люди до генералов дослуживаются. И, главное, зачем? Как жила Капитолина в своей двухкомнатной квартирке, так и живет…

Нет, вру, в трехкомнатную перебралась, но рыдания душат меня, когда гляжу я на эту квартирку, а Капитолину рыдания душат, когда глядит она на мои хоромы.

Да, у меня роскошные хоромы, и это при том, что у меня ни разу не было мужа генерала ФСБ.

Как тут рыданиями не душиться?

И обратите внимание, нас душат рыдания, а Коле хоть бы хны. Он, с присущей ему честностью, хладнокровно смотрит на наши страдания и в ус не дует. Сколько раз моя Тамарка за помощью к Коле обращалась и деньги очень большие сулила, но каждый раз получала возмущенный отказ и добрый совет жить по совести, то есть честно. Будто это пройдохе Тамарке от генерала ФСБ нужно!

Боже мой! Бедная Капа! В стране только ленивый не ворует, Коля же дослужился до генеральских погон, но так ни смелости ни ума и не набрался, иначе чем такой нонсенс объяснить, что человек упорно воровать и брать взятки отказывается? Абсолютно уверена, что нет у Коли ума. Судите сами: все, что плохо лежит, он наивно чужим считает. О каком уж уме тут скажешь?

Впрочем, стоит ему хоть на шаг от своей Капитолины отойти, как смелость, ум и решительность появляются у него бог знает откуда. И все это непромедлительно он Родине отдает с утра и до глубокой ночи. Сослуживцы так хвалят его, что, порой, мы с Капой гадаем наш ли это Коля и если наш, то где таких качеств набрался?

Сам он, конечно, утверждает, что ум, смелость и решительность всосал с молоком матери, но лично я думаю, что всего этого добра он у Капы своей и нахватался, не даром же горюет она, что своими руками его вывела в люди, откуда невозможно теперь его загнать обратно домой. Даже в отпускное время, даже когда в квартире ремонт, этот бестолковый Коля рвется на работу.

“Да, к Капитолине, — укрепилась я в своем решении, — с таким вопросом больше не к кому. Слава богу, дожилась до таких времен, когда и Колькина честность на что-то сгодится.”

— Так куда мы едем? — уже нетерпеливо поинтересовался Сергей.

— Да, пора бы уж и куда-нибудь поехать, — энергично согласился с ним Харакири.

Возникла необходимость принимать решение.

“Тащить их к Капитолине рискованно, — подумала я. — Коля, конечно, генерал, но его жена моя подруга, следовательно есть опасность, что и за его квартиркой присматривают. Если Сергея засвечу, лишусь крова, бежать совсем будет некуда, где ночевать тогда? В кустах? На вокзале? Нет уж, лучше на испанской кровати. К тому же с Сережей у нас флирт, даже больше: намечается страшенный роман, следовательно небезразличен мне уже и его бизнес. Зачем без всякой нужды подставлять хорошего человека?”

И я решила не брать с собой Сергея.

А поразмыслив немного, удивилась и тому, как может о Харакири вопрос стоять? На кой ляд он мне в разговоре с Капитолиной? Уши развесит, а я, между делом, о Женьке с Юлькой должна ей много чего рассказать. Да-да! Капа не в курсе до какого дожила я предательства!

“В общем, — решила я, — от спутников пора избавляться.”

— Поезжай-ка домой, Сережа, а у меня дела, — ласково сказала я, и Сергей испугался.

— Как домой? А ты? — спросил он, неприветливо глянув на Харакири, который тут же заважничал, презрительно усмехнулся и заявил:

— А мы без тебя обойдемся.

— Ты, кстати, тоже мне больше не нужен, — с удовольствием обломала я вконец обнаглевшего Харакири.

Он забеспокоился похлеще Сергея:

— Как — не нужен? Почему не нужен?

— Все, ребята, расстаемся, не хочу больше вами рисковать, потому что уже смертельной опасности подвергаюсь. Теперь одна на дело пойду.

Харакири, как обычно, от удивления открыл рот, реакция же Сергея оказалась неожиданной.

— Раз ты в опасности, значит я должен быть рядом, — заявил он.

Удивление Харакири сменилось возмущением.

— Что? — закричал он. — Ты? Почему именно ты? Ты не член БАГа! Это мы, члены, всю ответственность несем за борьбу с автократией и с этим, как его, с тоталитаризмом. Вот станешь членом и валяй, геройствуй! А пока изволь проваливать, пока по-хорошему просят.

Однако, несмотря на грозное заявление Харакири, Сергей проваливать не спешил. Вместо этого он начал занудливо и подробно объяснять, что и Харакири еще не член БАГа.

— Не БАГа, а ВАГа, — компетентно поправила я, чем несказанно сразу обоих удивила.

Теперь уже и Сергей открыл рот, хотя раньше за ним такой привычки не водилось.

— Почему “ВАГа”? — спросил он.

— Да, почему это “ВАГа”? — следом за ним поинтересовался и Харакири. — Уже что ли переименовали?

Напустив на себя побольше важности, я ответила:

— Не переименовали, а сразу такое название дали. “Всероссийская ассоциация граждан” — вот как это называется. Пока вам не слишком доверяла, в целях конспирации говорила БАГ, теперь же вижу, что парни вы в доску свои, и от конспирации решила отказаться. Пора уже знать вам, с кем дело имеете.

Признаться, мальчики мои от сообщения этого обалдели, хотела бы сказать иначе, да будет неточно. Пока они таращили глаза, я гордо повела подбородком и поставила их в известность:

— Мне пора!

Харакири мгновенно пришел в себя и эхом повторил:

— Нам пора!

Я тут же его пыл охладила:

— Не нам, а мне. Лотком своим займись, книгами, и… Ну, в общем, чем хочешь, тем и займись. Понадобишься, найду.

Харакири пришел в неописуемое волнение:

— Я же член! — завопил он. — Настоящий член! Сама же говорила!

Мне даже жалко его, дурачка, стало.

— Член, ты, член, конечно настоящий член, — успокоила я его. — Но дело, по которому иду, только для … членов политсовета. Простые настоящие члены тут не годятся.

Харакири погрустнел.

— София, — заныл он, — умоляю, не могу покинуть тебя в минуту опасности. Мой долг, мой священный гири…

— Вот ведь шарманку завел с гирей своей! — взорвался Сергей. — Сказано тебе: без сопливых обойдутся! Как Софья решила, так и будет.

Харакири окрысился и едва ли не с кулаками набросился на Сергея, но я одним махом покончила с препирательствами.

— Организация — это дисциплина, — заявила я. — Закончу дело и сразу с вами свяжусь. Поэтому отбывайте без дальнейших возражений.

— Хорошо, — мгновенно согласился Харакири, покидая “Бентли”.

Он открыл мою дверцу и галантно протянул руку, приглашая меня выйти. Я уже вынесла ноги из машины, собираясь нежным взглядом проститься с Сергеем, но он жалобно попросил:

— Соня, но хоть немного подвезти тебя можно?

Я мгновенно согласилась:

— Да, конечно.

Быстро вернула ноги в салон, хлопнула дверцей, и “Бентли” сорвался с места, оставив опешившего Харакири одиноко стоять у дороги с галантно протянутой рукой.

Глава 36

ПРОВИДЕЦ

Долго скачут Тараокэ и Сумитомо, увозя последние письма ронинов близким. Одолела усталость. Долог путь. Доскакали до дороги, что спускается от Тоба и Киссонин к Тодзе. Вдали дома уже показались.

— Сумитомо, — воскликнул Тараокэ, — воины!

Из-за скалистого выступа показались буси в странных, черного цвета доспехах. Лица под масками. Тараокэ и Сумитомо пришпорили усталых коней. Сходу врубились в схватку. Лязгнули клинки. Вскоре лошади пали. Смертельно быстр меч Сумитомо, но трудно, необычайно трудно сражаться. Удивительно гибок, увертлив враг. Еще до того, как наметит удар Сумитомо, его противник знает, куда направлен клинок.

Отгородился Сумитомо от черных буси сверкающей стеной стали.

Веерная защита!

Рукоплещи сенсей Хосокава!

Видел Сумитомо как упал Тараокэ, получивший удар алебардой по шлему. Упал, но и сам уложил врага. Остановились противники перед сверкающей сталью, за которой спрятался Сумитомо. Поняли. Даже при численном преимуществе исход схватки неизвестен.

— Займемся тобой в другой раз, — выкрикнул высокий воин, и противники отошли.

Вскочили на коней. Вскоре только пыль напоминала о них Сумитомо.

“Да это же ниндзюцу! — прозрел он. — Странная техника боя. Странное поведение. Они не пожелали рисковать, хотя имели большое преимущество. Отступили. Ни один самурай так бы не сделал.”

Сумитомо оглянулся. Тараокэ лежал там, где поразил его удар алебарды.

“Вот еще доказательство, — подумал Сумитомо. — Любой самурай отсек бы голову поверженному противнику, а эти…”

Он подбежал к Тараокэ, перевернул его. Друг еще дышал. Листок, исчерканный иероглифами, выпал из его сумки. Сумитомо пробежал глазами письмо.

“… Я твердо и бесповоротно решил, что должен умереть достойно. Хотя я не забыл о престарелой матушке, о жене и детях, все же хочу сказать, что нет мне другого пути, кроме как положить жизнь во имя гири — во имя принципа воинского долга. Вам следует понять это, поняв, согласиться и не печалиться чрезмерно…

…Ничтожное имущество мое и деньги — все остается вам — для пропитания и воспитания детей. Но жизнь так длинна! Если средства истощатся, то — что же делать? вам придется умереть голодной смертью.”

— О, Боги! — воскликнул Сумитомо. — Онодэра Дзюнай к его жене. Он пишет о себе, как о мертвом!

Вдруг, Тараокэ, лежащий рядом с Сумитомо, открыл глаза и громко спросил:

— Где же эти черные воины, проклятые Богами?

Сумитомо расхохотался.

— Да ты жив, Тараокэ! — воскликнул он.

— И ничего не болит, — сообщил Тараокэ, — кроме головы.

— Слава Богам и Буддам! Крепкая у тебя голова!

Сумитомо присел на холодную землю рядом с Тараокэ.

— Полежи, друг, — попросил он. — А я подумаю.

— Неплохая идея, — ухмыльнулся Тараокэ и остался лежать, сражаясь с головокружением и болью.

Сумитомо сосредоточился.

“Как же так получилось, что Асано Наганори заранее знал о том, что мстителей будет сорок семь, ведь ронинов сорок шесть. Выходит, он учел и меня?

Невероятно.

А что, если крик о мщении не был случайность? Асано не смог поразить Ёритору, хотя и ранил Кира. Но он уже знал, что отомстил. Потому так и крикнул. Он знал, что раны Кира означают для него сэппуку. Знал, что я и вассалы будем мстить. Асано знал и то, что после мести ронинов правительство не пощадит этих гиси, преданных вассалу. И тогда…”

Голос Асано явственно, словно он находился рядом, зазвучал в голове Сумитомо.

“Тогда вся страна закипит. Надолго погрузится в смуту. Не выжить в этой круговерти Ёритору… Всему его роду. Я отомстил.”

Отзвуки голоса Асано продолжали жить в сердце Сумитомо.

Он встал. Помог подняться Тараокэ, подвел ему коня погибшего воина в черном. Сказал:

— Друг, до цели немного. Я больше не нужен тебе. Отправляйся один. У меня дела.

Тараокэ ускакал.

Сумитомо посмотрел ему вслед, не зная еще, что к тому времени, когда его друг вернется к товарищам, те уже будут пребывать в мире ином.

Упрямо будет надоедать сегунату просьбой о сэппуку честный Тараокэ, но его не пожалуют указом о смерти. Он будет жить еще долго. В монастыре.

Когда осела пыль из-под копыт коня Тараокэ, Сумитомо вновь опустился на землю. Вспомнил, что сказал ему сегодня погибший друг Асано, и пробормотал:

— Провидец.

* * *

“Бентли” мчал меня к Капитолине, я же, вместо того, чтобы продумывать серьезнейший разговор с подругой, вынуждена была отбиваться от притязаний Сергея. Он ни в какую не хотел отпускать меня одну. Все твердил:

— Софья, я за тебя боюсь, не успокоюсь, пока не узнаю куда ты собралась.

Я же все пыталась настроиться на Капитолину, он же все мешал и мешал.

— Да чего тебе бояться, Сережа? — наконец не выдержала я. — В квартиру генерала ФСБ собралась. Уж там-то в безопасности буду — не сдадут же друзья, лишь бы до этой квартиры добраться.

Сергей окончательно растерялся, что-то про мое бегство от ФСБ залепетал, про все опасности напомнил, но я его успокоила:

— Сережа, расслабься, там никто меня хватать не станет, потому что Капа, жена Коли, ну генерала, Николая Николаевича, в общем, моя Капа кого хочешь схватит сама. Это такая женщина! Такая женщина!

Для убедительности я закатила глаза и воздела руки, но, заметив скептицизм в сапфирах Сергея, отмахнулась и заключила:

— Короче, Капа не даст меня в обиду. Ее все сослуживцы мужа знают и боятся.

После отповеди такой Сергей последовал моему совету и немного расслабился, но в нравоучениях себя не ограничил. Исчерпавшись в нравоучениях, он раз десять напомнил, что я ему очень дорога, что должна быть предельно осторожна, а тут, слава богу, и дом Капы показался.

— Тормози! — радостно крикнула я.

Сергей покорно затормозил, я благодарно чмокнула его в щеку и торопливо покинула автомобиль, пообещав звонить прямо от подруги, конечно в том случае, если меня не арестуют.

Сергей, как и договаривались, сорвал свой “Бентли” с места и умчался, я же отправилась к Капе. Свернула в знакомый двор, ступила на зеленую аллею, ведущую к подъезду, и… вдруг чья-то рука легла сзади на мое плечо. Я вздрогнула, едва подавив крик.

— София, — услышала я сзади громкий шепот Харакири, — прости, что ослушался, но не мог пренебречь своим гири…

— А, чтоб тебя, — ругнулась я, испытывая невообразимое облегчение и одновременно чувствуя слабость в коленях.

— Как хочешь, София, но дальше чем на два шага от тебя не отойду, — торжественно изрек Харакири.

Такую твердость источали его изумруды, что я подумала: “Он не шутит.”

Подняла глаза на окна Капитолины, потом взглянула на Харакири и пригорюнилась: “Видно, придется эту гирю с собой таскать.“

— Ладно, пошли, — безнадежно махнув рукой, согласилась я. — Только сидеть будешь на кухне.

— Я тихо и незаметно, как ниньдзя, — обрадовался Харакири.

* * *

Капитолина, как я и предполагала, оказалась дома. Где ж ей утром в субботу быть?

Не стану рассказывать как она мне обрадовалась, потому что радость эта жила недолго — я тут же Капитолину и огорчила.

— У меня мелкие неприятности, — сказала я.

Капитолина ахнула и спросила:

— Какие?

— ФСБ подозревает, что я стреляла в президента, — с гордостью сообщила я.

Капитолина тут же, прямо при Харакири сделала стойку и, зверея, поинтересовалась:

— Они там что, все разом сошли с ума?

Я пожала плечами, предоставляя ей возможность сделать вывод самой. На выводы моя энергичная Капитолина много времени тратить не стала. Она резко сорвалась с места и через секунду уже терзала свой телефон.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Дам этим нахалам разгон, — пояснила она, имея ввиду только своего мужа.

Капитолина никогда не упускала момента сделать наставление мужу, а так же дать ему понять как сильно он уступает ей в интеллекте.

— Совсем с ума посходили, — нервно набирая номер, возмущалась она.

Конечно же и на этот раз ввиду имелся только ее Коля, который, по разумению Капитолины, был ответственен за все плохое, происходящее дома и в стране.

Я хотела сообщить ей некоторые подробности из состоявшегося покушения, но поняла, что не время: все это понадобится позже, когда Капитолина как следует выругает своего мужа и начнет собирать информацию на следующий заход.

— Просто сборище кретинов, — рявкнула она, с психу бросая трубку, тут же поднимая ее и снова набирая номер. — Сборище кретинов, и мой Коля во главе. Как им только в то место, которое они головой называют, стукнуло тебя подозревать? Ха! Выдвигать тебе! Тебе! Такие обвинения! Ты? Стреляла? В президента?

Капитолина с добрым презрением посмотрела на меня; я выпятила грудь и с важностью произнесла:

— Из гранатомета.

Капитолина сдвинула домиком свои выщипанные брови и подслеповато прищурила глаза:

— Из чего, из чего?

— Из “Мухи”, — пояснила я.

Капитолина снова с жаром бросила трубку на аппарат и рявкнула:

— И теперь они хотят из этой “Мухи” сделать слона?! Как это похоже на моего Колю!

— Совершенно с тобой согласна, — вставила я. — Это на всю ФСБу похоже.

— Не бывать этому! — заключила Капитолина и с новой яростью начала терзать телефон.

Харакири смотрел на нее с восхищением.

— Иди на кухню и жди меня там, — строго приказала я.

Он нехотя поплелся, а Капитолина тем временем, видимо, дозвонилась до своего мужа, иначе на кого бы еще так орала она?

— Что я слышу, черт возьми! — задыхаясь от праведного гнева, вопила Капитолина. — Что я случайно узнаю?! Твоя фирма тиранит мою подругу, а тебе все трын-трава? В этом ты весь!

Далее последовала короткая пауза, в которую, думаю, Коле удалось вставить пару слов, но лучше бы он этого не делал — только взвинтил мою Капу.

— Как “кого”?! — яростно вопросила она. — Ты не в курсе?!

Бедная моя подруга едва не подавилась собственной слюной, грозно глянула на меня и, прикрыв микрофон, неистово сообщила:

— Слышала, не в курсе этот болван!

Болван видимо тоже не молчал, потому что Капитолине тут же стало не до меня.

— Да как ты можешь? — закричала она. — Как ты можешь нести такое, когда о нашей чокнутой Соньке идет речь? “О какой, о какой!” — передразнила она. — О Мархалевой, о какой же еще! Нет! Ну ты! Ха! Придумать такое! Сонька стреляла в президента! Да она и мухи не обидит!

— Но задолбу эту муху так, что та сама на меня набросится, — пообещала я.

Капитолина с удовлетворением положила трубку и, победоносно глянув на меня, сказала:

— Сейчас Коля все узнает и позвонит, — и, вздыхая, добавила: — Что бы он без меня делал?

— Умер бы, — сказала я и мысленно уточнила: “От счастья.”

— Да, умер бы, — охотно согласилась Капитолина и, сделав презрительный жест, небрежно бросила: — Что мы все о ерунде, рассказывай! Рассказывай об этом покушении!

И я начала рассказывать. Начала с самого начала, с того момента, как познакомила своего Евгения с Юлькой, подругой детства. Капитолина внимательно слушала, время от времени ахала и кивала.

— Черт возьми! — приговаривала она. — Какая ты дура!

— Да! Да! — исступленно подтверждала я, переходя к несчастливой женской доле Юльки.

Здесь мне было что сказать — информации бесчисленное множество.

— Ей с детства с мужиками не везет, — с фальшивым сочувствием сообщила я. — В детском саду, в старшей группе, эта Юся влюбилась в Артусика, так тот Артусик на нашу Розу запал. Представляешь, везде ей дорогу перешла наша Роза, сначала с Артусиком, потом с этим Ряшкиным. Юлька до одури любит Ряшкина, а Ряшкин до сих пор сохнет по Розе, а там и Розы той всего ничего, но сколько у Юльки от нее неприятностей! — едва ли не искренне загоревала я.

— Про себя, про себя говори, — напомнила Капитолина. — Юлька совсем не сохнет теперь, раз целого твоего Евгения отхватила.

— Да, теперь сохну я. Фортуна от меня отвернулась. А тут еще и покушение приключилось, прямо на новоселии Любы.

И я подробно рассказала о самом новоселье, о накрытом столе, о гостях, не забыла упомянуть и Тамаркино платье — до чего она в нем была смешна! Про Розу, про Пупса ее изложила, про Тосю с ее Тасиком, про их скандал, который Тося закатила Тасику из-за Ларисы прямо на новоселье…

Капитолина слушала, открыв рот.

— Как интересно, как интересно, — приговаривала она.

Мне и самой это рассказывать было интересно. Передать не могу, с каким удовольствием общались, и вдруг ни с того ни с сего прерывает меня какой-то там телефонный звонок. Капитолина, конечно же, с неудовольствием от рассказа моего отрывается, в гневе хватает трубку и сходу выдает яростную речь:

— Ты не придумал ничего лучшего, как от разговора меня отрывать? Ха! Что ты там лепечешь? Сама просила? О чем там я просила тебя? О чем вообще тебя можно просить? Я что, враг самой себе?

И тут она меняется в лице и вопит:

— Что-ооо?! Ты не шутишь?! Сонька?! Наша чокнутая Сонька?! Какой кошмар! На кого, на кого? На самого пре… ?!

Дальше продолжать она уже не могла — захлестнули эмоции: только трубкой трясла да глазами вращала. Я вырвала из ее руки трубку, приложила к уху — короткие гудки.

— Что Коля сказал? — спросила я у Капитолины.

— Чтобы я не отпускала тебя никуда, потому что у тебя крыша поехала, — честно призналась она.

Глава 37

Ха!

Крыша поехала у меня!

У меня крыша поехала!

Что творят мои друзья?! Всю жизнь так считали за моей спиной, а теперь дружно признались мне прямо в глаза. И этот генерал туда же, культурный образованный человек…

— Он что, так и сказал? — спросила я у Капитолины. — Сказал, что у меня крыша поехала?

Она еще и удивилась:

— Нет, конечно, ну как ты можешь? Коля никогда не скажет так коротко. Он долго, пространно и по-научному объяснял, что из гранатомета ты пальнула вследствие некоторых психических расстройств твоего организма. У тебя галлюцинации, мания, ты представляешь себя членом какого-то БАГа…

— ВАГа, — машинально поправила я.

— Пусть ВАГа, это все одно, — ласково согласилась Капитолина. — Сонечка, очень хорошо, что ты ко мне пришла. В этом твое спасение.

— Та-ак, — сквозь зубы процедила я и тут же, стоически не обращая внимания на жалость подруги, продолжила свой рассказ.

На этот раз я сразу перешла к заключительной части новоселья, упомянула про тарелку с салатом, в которой утром нашла себя, про муху — муху и “Муху” — гранатомет, про мужика в фуфайке, про выстрел…

В общем, на удивление лаконична была — часа в два уложилась. Капа слушала, горестно качая головой.

— Поверить, Соня, не могу, что ты стреляла в президента, — заключила она, когда я исчерпалась.

— Да не стреляла я! Не стреляла! — взорвалась я. — Во-первых, чисто физически не могла — на ногах не стояла, а во-вторых, как и ты, люблю своего президента!

Что ж я, дура, истреблять настоящих русских мужиков? Их раз-два и обчелся.

Капитолина все еще с недоверием на меня смотрела и задумчиво спросила:

— Ты уверена, что стреляла не ты? После всего того, о чем ты мне тут рассказала — про Женьку и Юльку — пожалуй крыша поехала бы и у меня. Брр! Если бы с этой Юлькой связался мой Коля! Уж и не знаю в кого бы начала стрелять я!

— Может и я бы начала, но не успела. Мужик в фуфайке меня опередил, — в запале воскликнула я, но тут же одумалась и сплюнула: — Тьфу! Боже мой! До чего вы все меня довели!

— Но если не ты стреляла, то кто? — растерялась Капа, которая (вот она, настоящая подруга!) явно начала склоняться к мысли, что верить все же следует мне, а не каким-то там ФСБ. — Соня, ты же сама утверждала, что на Любином этаже стрелять было некому. Охрана вверху, охрана внизу, злодею уйти невозможно. Если мужик в фуфайке не твоя галлюцинация, тогда кто он? Кто?

— Кто? Это знаю только я! Полковник! Он, полковник, и стрелял!

Капа опешила:

— Какой полковник?

— Полковник ФСБ!

Думаю не стоит упоминать о важности и гордости, с которыми я сей факт сообщила.

Судя по панике на лице Капы, она тут же начала переваривать полученную информацию. Скорей всего прикидывала, как предательство полковника может отразиться на карьере ее Коли — положительно или отрицательно?

— Что за полковник? — наконец спросила она, думаю, зайдя в тупик от дефицита подробностей.

— Ну этот, Любкин сосед, Петр Петрович, — сообщила я, и… Капа рассмеялась.

Очень неожиданно, заметить должна, и неуместно, ведь речь о предателе Родины шла.

— Петя Смирнов? — хохотала Капа. — Ой, не могу! Стрелял в президента? Ой, не могу! Наш Петька Смирнов? Соня, ты точно сошла с ума! — резюмировала она и смеяться перестала.

Теперь Капа на глазах мрачнела, мрачнела задумчиво. Я с интересом наблюдала, чем это закончится. Такие перепады настроения! Интересно у кого из нас эти самые психические расстройства?

Окончательно помрачнев, Капа яростно сжала кулаки и сквозь зубы процедила:

— Сволочь Женька, до чего бабу довел!

Я потеряла последнее терпение, видит Бог, не безгранична в этом смысле и я. Потеряла терпение и завопила:

— Да Женька здесь совсем не при чем! Я даже рада, что он к Юльке свалил! Теперь, когда муж меня бросил, я счастливейшая из женщин!

— Почему? — спросила Капа, и это мое заявление списывая на расстройство ума.

— Да потому, что я новое счастье уже обрела!

Выщипанные брови Капитолины снова на переносице домиком сошлись, а глаза подслеповато прищурились.

— Ну-ка, ну-ка, давай рассказывай, — загораясь любопытством, прошептала она, напрочь забывая о моем безумии.

Я тут же поведала о Сергее, отдельно и очень подробно упомянув и его “Бентли”, и роскошную квартиру, и испанский гарнитур.

— Такой мэн! Такой мэн! — по ходу повествования восхищалась я.

— Это же надо! Это же надо! — вторила Капа, радуясь за меня всею душой и немножечко мне завидуя. — И этот мэн тебя любит? — недоумевала она.

— У нас страшенный роман! Страшенный! — и взглядом и жестами выразила я свои впечатления, стараясь не замечать впечатлений Капы.

— Страшенный роман?! — Капа ахнула и схватилась за голову. — Как я завидую тебе! — уже откровенно призналась она и добавила: — А у меня лишь этот болван Коля. Только в жизни и сумел, что до генерала дослужиться.

— Такие люди тоже нужны, — снисходительно успокоила я подругу.

— Кому нужны? — возмутилась она.

— Людям нужны, — пояснила я. — На таких страна наша держится.

Капа яростно со мной не согласилась.

— На таких, как я, держится наша страна! — с болью стуча в грудь кулаком, закричала она. — Ведь если бы я всю жизнь не терпела своего бестолкового Колю, он бы без женской заботы, без внимания, сник, затосковал, заболел и не смог бы служить Родине. Соня, скажи честно, много найдется дур, способных бесплатно вынести все это безобразие: беспорочность собственного мужа, его честь, ответственность и патриотизм?

Пришлось признать, что таких дур немного.

— Вот то-то и оно, — удовлетворившись, успокоилась Капа. — А я все это выношу и, порой, горжусь этим дармоедом. Твой бизнесмен, если вдруг припечет, сядет в “Бентли” и укатит. Они же все эгоисты, бизнесмены эти, своя шкура им всего дороже. Всех продадут: и детей и жен. А мой Коля не такой. Он человек слова, у него есть честь, у него есть я. Ради меня Коля жизни своей не пожалеет, случись в этом надобность. Жаль, вот, все не случается.

Слышать такое мне было обидно.

— Ты, Капа, очень неправа, — возразила я. — Хоть и бизнесмен мой Сережа, но жизнью своей и он не боится рисковать ради меня. Знаешь как не хотел отпускать сюда меня одну?

— Нет.

— А я знаю, — успокаиваясь, сообщила я и с преувеличенными подробностями рассказала какой смельчак мой Сережа.

Капа выслушала меня с огромным вниманием и сделала абсурдное заключение:

— Тогда он тоже из ФСБ.

Пока я смеялась, она вернулась к полковнику. С жаром начала меня убеждать, что не мог стрелять в президента Петька Смирнов.

— Уж кого-кого, а Петьку я знаю и вдоль и поперек, — заверила она. — Смалку с Колькой они дружили. Петька Смирной, Сашка Смелов да мой Колька с самого детства не разлей вода.

— Это ни о чем не говорит, — вставила я, но Капа меня не слушала.

— Вместе школу закончили, — продолжила она, — в один университет поступили. Всегда друг за другом тянулись. Коля мой, правда, их обскакал, но это все потому, что у Николасика есть я. У Петьки так себе жена, ни рыба ни мясо. У Сашки чуть лучше, но тоже плохо мужем руководит, поэтому они дальше полковников и не дослужились. В остальном же, если не брать их жен, в государственном смысле, Соня, слышишь, они идеалы. Вот только глянь, как прошла их жизнь…

Капитолина уже полезла в свой доисторический сервант, извлекла с посудной полки семейный альбом и начала с интересом его перелистывать, с нежностью комментируя:

— Вот это мой Колька с Петькой на соревнованиях по стрельбе. Глянь на Петьку, вишь какой был худой, с детства патриот такой, только диву даешься. В общем, предатель из него никакой. Вишь глазки какие правдивые, честные.

Глазки у Петьки действительно были как у Павла Корчагина. Я хмыкнула и хотела свои на этот счет аргументы привести, но Капитолина уже так сильно была воспоминаниями увлечена, так увлечена, что и слушать меня не хотела.

— Вишь, Колька мой, орел. А это он с Сашкой, а вот они втроем: Колька, Сашка и Петька. А это Сашка Смелов один, ох и красавец он был, да и теперь еще ничего. Колька меня иногда к нему даже ревнует, — с блаженной улыбкой сообщила Капитолина.

Я смотрела и глазам своим верила, надо же, какие бывают чудеса!

— Капа, — закричала я, — да откуда же у тебя здесь мой Сережа?

— Где? Где? Где Сережа твой? — забеспокоилась Капа.

— Ты, оказывается, с моим Сережей знакома! — прозрела я.

— Да где? Где твой Сережа? — уже рассердилась Капитолина.

— Да вот он, — я ткнула пальцем в фотографию. — Это Сережа мой!

Капитолина бестолково посмотрела на меня, потом на фотографию моего Сережи и заупрямилась:

— Да нет здесь его. Колька мой есть, Петька есть, Сашик, вон, Смелов, а Сережи…

— Какой Сашик? — вознегодовала я. — Это не Сашик, а мой Сережа. Да, отчество у него действительно Александрович, значит Сашиком был отец, а сам он Сережа, обладатель роскошной квартиры, “Бентли” и испанского гарнитура!

Капитолина секунд на двадцать дар речи потеряла, а потом возмущенно меня просветила:

— Да не Сережа это, а Саша наш! Сан Саныч Смелов.

Глава 38

“Сан Саныч Смелов?”

Поверить такому я не могла, а потому рассмеялась:

— Ты ошибаешься, Капитолина.

— Ха! Ошибаюсь? Знаю его с младых ногтей, и голову на отсечение дать могу, что нет у Сашки Смелого никаких “Бентлей” и роскошных квартир с испанскими гарнитурами.

— Как это нет, — возмутилась я, — когда своими глазами гарнитур видела и даже на нем спала? Не морочь меня! Сережа бизнесмен!

Передать не могу, как я разозлилась.

Но и Капитолина уже не на шутку разошлась, видимо представить бизнесменом Сашку Смелова ей было слишком противно.

— Ха! Испанский гарнитур! — с презрением воскликнула она. — Не способен наш Смелов на это. Лишения терпеть — да! Жизнью своей рисковать — пожалуйста! За гроши как каторжанин пахать — сколько хочешь! Но чтобы “Бентли” и испанский гарнитур? Уважать его перестану! — вынесла очень странный приговор Капитолина.

Мне снова стало смешно.

— Хочешь уважай, хочешь не уважай, но мне его квартирка пришлась по душе, — заявила я.

Однако Капа стояла на своем:

— Из коммуналки недавно выбрался Сашка, да и то с большим трудом, потому что настоящий полковник! Полковник ФСБ! Он Родине служит, а не ворует! — с пафосом заключила она, имея ввиду и своего Колю.

— Что? — возмутилась я. — Родине служит? Уж накормила Родина своих сыновей, а этот в ресторанах обедает да шляется по салонам не хуже меня.

— Если и шляется, только по службе и с глубоким отвращение, потому что идеалист и всю жизнь без остатка Родине отдает, а не ворует, как некоторые, — снова повторила она, будто я ворую.

Тоже, между прочим, время от времени Родине служу и уж тогда всю себя отдаю. Без остатка.

Естественно, без промедления мыслью этой с Капитолиной и поделилась.

Она возражать не стала:

— Тогда, Соня, вы с Сашей друг друга нашли, вот жаль, только, что он жене своей не изменяет.

Я поверить ей не могла:

— Быть этого не может!

Женой она окончательно добила меня. Что я могла возразить против таких веских аргументов? А тут еще вспомнила, как Сергей ласково смотрел на меня, как собирался рисковать собой ради моей бездарной особы, еще раз на фотографию глянула и сказала:

— Капитолина, ты права, это не мой Сережа. Это просто очень похожий на него Сашка Смелов.

И тут же возник вопрос: чем в этой истории мне полезна Капитолина, если никак не могу убедить ее в предательстве Петьки Смирнова? Совершенно очевидно: в то, что ее Петька Смирнов, то есть полковник Петр Петрович в президента стрелял Капитолина не поверит и под страхом собственной смерти. Она скорей поверит, что из гранатомета жахнула я, на почве психического расстройства.

“Что за навязчивая идея у всех моих друзей? — в который уже раз изумилась я. — Просто спасу нет, как хочется им считать меня сумасшедшей. Будто сами все разом чокнулись. Правда есть и другое объяснение: они завидуют моему аналитическому уму.”

Нет, я ни коим образом не осуждала Капитолину. Это прекрасно, что Капа с жаром защищает своих друзей, но, выходит, не всегда этот жар полезен. Петька Смирнов, со своими честными глазками, взял да из гранатомета в президента и пальнул, а я теперь это доказывай, будто нет у меня других дел.

И что у Капы за аргументы? Что она приводит в пользу этого Петьки? Его чистые глазки? Да на кой ляд нужны террористам эфэсбэшники с грязными глазками? За такими небось следят и следят. Врагам непорочные службисты нужны. Как раз таких и вербуют, с чистыми глазками. Чистые глазки без денег мутнеют и в конце концов пачкаются — уж Родина, мать их, должна бы знать это.

Короче, чистые глазки, решила я, первейшая улика против Петьки Смирнова.

Да, все это так, но кто мне поверит?

Кто поверит мне, если мне не верит даже моя Капитолина? — это, кстати, уже второй вопрос. На первый я быстро ответ нашла: раз Капитолина на Петю молится и ничем мне не поможет, так и незачем у нее сидеть, дожидаться пока приедет Коля и определит меня в дурдом, ведь это единственное, что он, пользуясь своими генеральскими возможностями, готов для близкой подруги сделать.

“И к чему в итоге пришла? — горестно подумала я. — Опять к тому же: рассчитывать только на своего Сережу могу да еще на этого умалишенного Харакири. Вот уж по ком точно плачет дурдом!”

Я отбросила в сторону семейный альбом, часть которого Капа расположила и на моих коленях (так он был велик), решительно поднялась с дивана (именно там происходил наш разговор), и сказала:

— Мне пора.

Капа испугалась:

— Как — пора?

— Самым натуральным образом, — заявила я, предвидя с ее стороны сопротивление.

Не сопротивления боялась я (Капа слишком мала), а того, что могу ненароком обидеть любимую подругу, которая (в этом я не сомневалась) желает мне только добра, в ее, конечно, понимании.

Я с пониманием Капы согласна не была, а потому действительно могла подругу обидеть. К этому, кстати, все и шло: Капа тоже вскочила с дивана, выпятив грудь встала на моем пути и изрекла:

— Не пущу тебя!

— Увы, придется, — сказала я, легко отодвигая Капитолину в сторону и направляясь к двери.

— Соня! Соня! — вцепилась она в меня. — Умоляю, не делай глупостей!

Я легонько ее оттолкнула и крикнула:

— Уходим, Харакири! — и мой славный ронин мгновенно вырос на пороге.

Лишь моего призыва и ждал он.

— Уходим, — повторила я.

Он кивнул с готовностью и пониманием, но не унималась Капитолина.

— Соня! Умоляю! Вернись! Тебе грозит страшная опасность! — воплями отчаяния звала она.

Я хотела ей ответить, только открыла рот… и в этот миг раздался телефонный звонок.

— Это Коля! — обрадовалась Капа и рванула к аппарату, но, сняв трубку, она испуганно уставилась на меня и растерянно сказала: — Это не мой телефон.

— Конечно, — горько усмехнулась я, — это мобильный.

Харакири в замешательстве открыл рот, но тут же его закрыл, извлек из кармана сотовый, и спокойно поднес трубку к уху.

— Да, — отрывисто бросил он. — Да. Все выполнил? Все, что я приказал? Докладывай.

Мы с Капитолиной смотрели во все глаза на чудо перевоплощения. Это был совсем не тот Харакири, которого знали мы. Веселый, разбитной, увлеченный изотерической литературой Востока, поглощенный историей движения самураев, арбатский торговец исчез. Нашему взгляду предстал собранный, решительный, жесткий мужчина, способный не только на треп, но и на дело.

“Бог знает на какое дело!” — ужаснулась я.

Глаза Харакири!

Куда исчезло то идиотское выражение, которое умиляло порой? Его изумруды теперь горели умным яростным огнем. Такой Харакири и в самом деле походил на самурая, готового к схватке и презирающего смерть.

— В каком радиусе искали? — говорил он, как плетью хлестал. — Восемьсот метров? Да. Должно быть достаточно. Судя по описанию, это “Муха”, даже, если допустить что РПГ-7, все равно достаточно. Качественно искали?

““Муха”, РПГ-7, — изумилась я. — О чем это он? И кто он, этот Харакири? Эфэсбэшник? Приставили шпионить за мной? Но я же сама к нему подошла тогда, на Новом Арбате. Откуда они могли знать, к кому подойду? Сама не могла знать об этом, так непредсказуема я.”

И тут меня осенило: “Харакири сам позвал меня! Сам!”

Точно, не я к нему подошла, а он окликнул. Тут же до мельчайших подробностей вспомнила и пережила тот роковой момент, в ушах даже зазвучало его “София!”

“Тогда совсем уж ничего не пойму, — растерялась я. — Если все, начиная со встречи с Харакири, был спектакль, что же выходит? Не я вокруг носа эфэсбэшников обвела, а они меня? Бедный Сережа! Теперь Харакири сдаст его, настучит, что Сережа мне помогал… Да что там — настучит? Уже настучал!”

Я пришла в отчаяние, Харакири же, на меня не глядя, напористо продолжал беседу.

— Нашли отметину? Где? На кровле здания? Сколько до него? Четыреста?

Мгновенно поняла я о чем разговор: Харакири ищет следы той гранаты, которая интересовала и меня, но почему ищет он? Ведь Владимир Владимирович руководит операцией…

И тут меня вторично осенило: “Если Харакири эфэсбэшник, то уж давно бы знать должен, где приземлилась граната. Конечно, если ему положено знать, а если ему знать не положено, так за каким чертом он не в свое дело нос сует? Да еще затеял разговор о гранате в квартире своего генерала. Что, лучшего времени не нашел?

Нет, ему почему-то понадобилось отыскивать следы гранаты как раз именно во время моих откровений с Капитолиной. Почему? Не потому ли, что откровения мои он подслушал и узнал кто на самом деле покушался на президента?”

Харакири тем временем, никого не стесняясь, разговор свой продолжал. Кстати, разговор зашел в такое интересное русло, что Харакири уже было и не до нас с Капой, он в жутком удивлении пребывал.

— Что-оо? — вопил он. — Болванка? Это точно? Ты не спятил? Так я и знал!

Здесь Харакири недобрым взглядом покосился на меня, меня же, как говорится, терзали смутные сомнения. И не только по поводу личности Харакири. Во всех уже личностях сомневалась я.

— Так все это было беспонтово? — трагически поинтересовался у невидимого собеседника Харакири. — Лишь в упор или с небольшого расстояния и с минимальными шансами? На середине трассы, значит, бронированные борта все равно удержали бы?

Я ахнула, какая жалость! Выходит ничего и не грозило президенту? Выходит я его и не спасла?

— Сворачивайтесь, — буркнул Харакири и, закончив разговор, сунул мобильный в карман.

Остолбеневшая, я словно к полу приросла, хотя, будь умной, давно бы “делала ноги”.

— Так чем и куда ты стреляла? — с презрительной насмешкой поинтересовался Харакири.

На всякий случай я замямлила:

— Гранатой в президента…

— Гранатой? — с обманчивой нежностью повторил он.

— Гранатой, — добросовестно подтвердила я, с ужасом понимая, что долго его за нос водила, за что в ближайшее время и отвечу.

Невольно глянула на Капитолину, мол, ну, где твой хваленый Коля? Капа растерянно смотрела на происходящее и ничего не понимала.

— Так где же она, граната твоя? — уже грозно наступал на меня Харакири.

— Так улетела, — с наивной радостью поведала я. — Совсем улетела.

— Куда?

— Не знаю…

Я зашла в тупик. Впечатление редко обманывало меня, а на этот раз оно четко и ясно предупреждало: вот-вот Харакири набросится на меня и с криком “Сейчас отведаю тела комиссара!” сделает невесть что. Было очевидно: для него я сотрудник ФСБ.

Лестно, конечно, но опасно. Я попятилась.

— София, пойдем, — сказал он, решительно делая шаг ко мне.

Никуда мне с таким Харакири идти не хотелось. Вновь глянула на Капитолину, ища поддержки… Господи, что же она маленькая такая у меня? Просто цыпленок!

Когда снова перевела взгляд на Харакири, в его руке уже был пистолет, нацеленный на Капитолину.

— София, — почти ласково повторил Харакири, — пойдем, не делай глупостей.

Столько уже их наделала — одной меньше, одной больше…

Но под прицелом Капитолина…

— Хорошо, идем, — согласилась я.

На лестничной площадке было пусто — ни человечка; лифт, как назло, на этаже стоял.

“Куда? Куда он меня тащит?” — сомнамбулически размышляла я.

Никогда не была трусихой, но и смелостью похвастать лишь в светской беседе могла, а чтобы вот в такой опасной ситуации чудеса мужества являть… Нет, к этому я расположена не была, особенно под дулом пистолета, однако, почему-то именно в такие минуты нестерпимо хочется жить.

“Выйдем из подъезда и сразу побегу,” — запланировала я, сильно рассчитывая на кусты, буйствующие вдоль дорожки.

Но у подъезда меня поджидало еще одно разочарование. Разочарование в образе автомобиля, за рулем которого сидел … Андеграунд. Никогда не видела его за рулем и даже не подозревала, что беспутный на это способен.

— Какая встреча! — с искренней радостью крикнул Андеграунд и помахал мне рукой.

“Так вот какая у них шайка-лейка!” — окончательно прозрела я, делая резкое движение в сторону кустов и одновременно ощущая тупую, совсем небодрящую боль.

Дальше, как говорится, мир померк, погасли звезды…

Глава 39

ВОЛЯ БОГОВ

Поспешил Сумитомо в Эдо. Сколько можно ждать? Где приговор правительства? Больше двух лет прошло, а сегунат все никак не может решить, какого наказания достоин Сумитомо.

Молчит власть. Не до Сумитомо ей. Вся страна бурлит от возмущения. Каждый самурай на память знает имена сорока шести ронинов. Нарушен закон? Да! Но честь сохранена! Даже бакуфу сочувствует смутьянам. Но сделать ничего нельзя. Страшное совершено преступление. Вооруженный мятеж по сговору. В таких случаях указ о смерти великая милость!

И герои готовились умирать, подчиняясь указу. Сумитомо грустил, что он не с ними. Однажды он крепко выпил, шел шатаясь по улицам Эдо. Два воина в черных доспехах напали внезапно. Сумитомо успел выхватить меч и отразить атаку.

“Слишком много саке,” — подумал он, отсекая древко от лезвия направленной нанигаты, длинной алебарды.

Повернулся, отразил меч черного воина и… Страшный удар по затылку сбил шлем и свалил Сумитомо.

“Проклятые ниндзюцу, — успел он подумать, — все же убили меня…”

Поверженный, он не видел, что черные воины тут же схватились с буси из стражи сегуна, проходившего мимо. Недолгая была схватка. Ниндзюцу отступили. Воины стражи узнали Сумитомо. Убедились, что он еще дышит. Подняли его и отнесли во дворец сегуна.

* * *

— Неправда ли, господин, — послышался нежный голосок Харимы, — сегодня прекрасный день. Очень тепло.

Сумитомо ласково посмотрел на жену, с поклоном подающую ему чашечку саке, и сказал:

— Здесь, в провинции Осумэ, всегда тепло.

— И так приятно шумит океан, — подхватила Харима.

— Да, океан, — эхом повторил Сумитомо.

Он улыбнулся жене и попросил:

— Прочти стихи. Из той тысячи, что ты написала, ожидая меня.

Харима растерялась.

— Стихи… Мой господин, не до стихов мне теперь. Я так счастлива. Впрочем… Одно прочту.

Она отвернулась от Сумитомо и продекламировала:

Когда рядом живешь,

Привыкаешь к волнам океана,

Но лодка,

По воле Богов входит в тихую заводь.

Что ж, смотрись, пока можно, в зеркало вод.

Сумитомо грустно улыбнулся, прочувствовав почти нескрытый подтекст стихов.

* * *

Я открыла глаза и увидела доброе лицо Сергея.

— Сережа, — прошептала я. — Ты спас меня?

— Ну, в общем-то, да, — без должной уверенности ответил он.

— А где мы?

— В твоей квартире.

— Что-ооо?!

Я вскочила и, действительно обнаружив себя в собственной постели, возмутилась:

— В чем дело? Почему ты притащил меня сюда? Это черт знает что! Меня, нежную и слабую, долбанули по голове, ты же спасаешь и тащишь не на свою испанскую кровать, а в эту мою финскую опостылевшую спальню! Уж лучше отвез бы в больницу!

— Зачем? — удивился Сергей.

Я упала.

Зачем?! Что за люди окружают меня? Ужас! Кошмар! Просто слов нет!

И еще я слышу упреки, мол слишком часто возмущаюсь. Даже прабабку итальянку винить не могу с ее горячей южной кровью. Как тут не возмущаться? Хотела бы посмотреть на те нервы, на те канаты, которые выдержат такое надругательство! Мне нежность и ласка в его квартире нужна, он же тащит меня в мою. Как терпеть такую бестактность и бестолковость?

Впрочем, женщины меня поймут. Что такое мы все? Какую личность ни возьми— просто шедевр! И ум, и шарм, и красота — все в избытке. О прочих качествах (доброте, трудолюбии, добросовестности…) не говорю, поскольку неисчерпаема тема…

Так постарался над нами Господь, что утомился и сэкономил время на мужчинах. Здесь пошел сплошной брак — выбрать не из кого. Есть красота, значит душой урод и беспросветный дурак всем на удивление; завелся кое-какой умишко, тут же в хитрость его переведет и весь изолжется; тот хвастун, этот жадина, прочий и вовсе лентяй-эгоист.

Хотя, если речь об эгоизме зашла, здесь уж они все друг у друга учатся.

“Боже мой, — подумаешь порой, — в каких условиях нам, бедным бабам, выживать приходится!”

Вот я — красавица и умница, так считаю сама и в этом меня поддержит любой. Где сыщется мне подстать мужчина? Только подумал: нашла! И вот он уже в грязь лицом ударил.

— Зачем ты притащил меня сюда? — со всем, уместным случаю гневом захотела знать я. — В мою же квартиру меня, от страшного удара пострадавшую? Уж тащил бы тогда в больницу, если сам не можешь справиться.

— Зачем в больницу? — растерялся Сергей. — Ты же абсолютно здорова.

— Да! Еще скажи: “Вон как кричишь!” В этом вы все, мужчины! Одни накаты и упреки! Как я могу быть здорова после удара по голове?

— Но ты упала раньше удара. Харакири только-только собрался удар нанести, ты брык и упала. Он сам опешил, тут-то мы с Виктором Викторовичем его и скрутили.

Ха! Харакири опешил, видели бы вы как опешила я, такое услышав.

— Так, значит, меня не ударяли по голове?

Сергей развел руками.

“Странно, — подумала я, — не вижу радости на его лице. А чего бы он хотел?”

Я снова вскочила и закричала:

— Вот оно, бескрайнее воображение мое! Спасло и на этот раз! Потому что удар я тоже предугадала! Удар за меня получил Сумитомо! Но его после удара во дворец сегуна отнесли, меня же… — И я обвела презрительным взглядом собственную спальню.

Сергей был поражен.

— Сумитомо? Кто такой? — спросил он.

— Как? — изумилась я. — Ты не знаешь Сумитомо? Славного воина из великого рода? Сумитомо Фудзивара знают все! Он герой моей новой книги. Кстати, в этой книге я, с присущими мне легкостью и блеском, раскрыла тайну, волнующую умы японцев целых триста лет. Целых триста лет растерянные японцы искали ответа на один вопрос и.. не на-хо-ди-ли! Но…

Глаза Сергея наполнились ужасом. “Мало тебе нашей страны? Теперь и за Японию взялась!” — говорили они.

Пришлось ответить:

— Да, я взялась за Японию, потому что не могу видеть как мучаются последние триста лет эти бедные японцы! Мучаются, пытаясь постичь смысл поступка великого воина Асано Наганори. Зачем он покушался на Кира, на этого дряхлого жадину, развратника и придурка, который и без него был в двух шагах от естественной смерти? И почему не убил его? Наганори! Непревзойденный боец! Безупречный мастер боя!

— Мастер боя? — растерянно, сомнамбулически повторил Сергей. — Боец?

Судя по всему в голове его шла напряженная, большая работа.

— И что же? — наслаждаясь произведенным эффектом, продолжила я. — Несмотря на доблесть Наганори, ему дал отпор какой-то жалкий безоружный церемониймейстер?

Ха! Так я и поверила! Наганори был великим стратегом! Он предвидел вперед многие ходы врага, а настоящий враг его — заговорщики. Наганори стремился предотвратить заговор, зреющий среди даймё. Не Кира хотел он убить, а Кадзикава Ёритору — начальника дворцовой охраны.

— Ёритору, — как робот повторил Сергей.

Боже! От моего ума, он просто обалдел! Что же будет с японцами?

С еще большим вдохновением я продолжила:

— Убив Ёритору, одного из заговорщиков, Наганори рассчитывал посеять смуту. Только смута могла разрушить заговор. Наганори знал, что его приговорят к сэппуку, что за него будут мстить, что к сэппуку приговорят и мстителей, знал и то, что они тут же станут народными героями. Наганори — великий стратег — все рассчитал. Ценой своей жизни, он хотел предотвратить заговор. Ударив Кира, он крикнул “отомстил!”, потому что и в этом случае механизм, раскручивающий смуту, запустился!

Сергей, словно пытаясь избавиться от наваждения, потряс головой.

— Да почему именно это сейчас тебя волнует? — недоумевая, спросил он.

— Да потому, что мой Сумитомо тайну Наганори раскрыл, а я, благодаря своему Сумитомо, тайну заговора Харакири раскрыла. Харакири подпилил сук, на котором сидел, сам натолкнул меня на тему сорока семи ронинов. Кто только эту тему не освещал! Тома! Тома написаны о легендарных ронинах! Но пользу из их истории извлекла только я. И благодаря Харакири. Знаешь, что на самом деле обозначает это слово?

Сергей потряс головой. Бедняга, он уже совсем ничего не понимал, так я его запутала.

— Харакири — это презрительное название неудачного сэппуку, — гордо изрекла я. — Брак, иными словами. Артем в точности соответствует своей кличке. Я в два счета раскусила его! Слава Сумитомо! Он получил удар за меня! Я здорова! Совсем здорова! Так что это я тут стою?! Надо бежать! Скорей бежать!

И я попыталась улепетнуть из своей квартиры, но Сергей меня поймал и спросил:

— Куда ты собралась бежать?

— Как — куда? Харакири ловить! Этого подлого ронина, преступника, заговорщика! Из-за этого бессовестного заговорщика Харакири чуть хорошего человека не оклеветала, полковника, друга образцово-показательной генеральской семьи, Петра Петровича Смирнова! Ох, поплатится же Харакири теперь!

В глазах моего бесстрашного Сергея появился жуткий испуг:

— Соня, никуда бежать не надо. Сказал же, Харакири мы с Виктором Викторовичем давно скрутили?

— Кес кё се, Виктор Викторович? — спросила я, люблю иногда блеснуть французским.

Мой Сережа, хоть и бизнесмен, на редкость грамотным оказался. Вопрос понял и так же по-французски ответил:

— Сэ полковник ФСБ, известный тебе под именем Андеграунд.

Я была потрясена:

— Полковник ФСБ?! Андеграунд?! Этот презренный и всем известный плут, картежник, поклонник Бахуса и Венеры, а (уж если не кривить душой) попросту раздолбай, пьяница и грязный распутник?! Все это и есть полковник ФСБ?

— Да, это так, — с неясной для меня гордостью подтвердил Сергей, ретиво боднув вихрастым лбом пространство.

“Вай ме!” — поразилась я, люблю блеснуть и грузинским.

Ехидно прищурившись и ядовито усмехнувшись, поинтересовалась:

— А как же честь офицера ФСБ? А как же его непорочность?

Сергей приосанился, еще раз воздух боднул, гордо вскинул свой квадратный подбородок и с серьезной патетикой вопросил:

— Теперь ты понимаешь, Соня, как тяжело верой и правдой Родине служить? Она, зачастую, требует от своих сыновей практически невозможного, но сыновья идут и, бесстрашно бросаясь в гнездо врага, вершат невозможное героически!

— Да уж, — скептически откликнулась я, — была свидетелем, чего уж бедный Андеграунд не навершил в том гнезде — просто жуть охватывает. А сколько водки он у врага истребил, а сколько вражьих девок попортил. Орден, надеюсь, уже ждет его?

Сергей, как ни странно, не обиделся и даже меня поддержал:

— Да, Соня, да! Его ждут орден за личное мужество и медаль за отвагу. Я сам его мужеством потрясен, хоть бесстрашно под пули врага ежесекундно подставляюсь, но одно дело пули, другое — такие не-че-ло-ве-ческие испытания.

— Ясное дело, — согласилась я, — вино и девочки страшнее, чем пули. Теперь понятно, почему в эти органы конкурс такой. Поневоле воскликнешь: “Как много у нашей Родины бесстрашных сыновей, готовых подвергнуть себя не-че-ло-ве-ческим испытаниям!” И много там, в ФСБ, героев таких?

— У нас герои практически все, — с достоинством сообщил Сережа и добавил: — У русских мужчин это в крови.

Моя Капитолина оказалась права — я сошла с ума. Конечно сошла с ума, если не увидела очевидного.

— Постой! — воскликнула я. — Постой, Сережа, постой, а ты какое отношение имеешь к этим героям?

И он, все с той же непонятной гордостью мне сообщил:

— Я не Сережа, а полковник Смелов, потому что на службе состою.

Видимо в моем взгляде было нечто такое, уж не знаю какое, потому что он тут же испуганно попятился и, забыв, что полковник, залепетал:

— Соня, Сонечка, сейчас все, Сонечка, все тебе объясню.

Но я уже не собиралась слушать, я сама говорить хотела, я на него шла!

Грозно!

Не знаю как там принято у них, у героев, но и в моих жилах течет не вода кипяченая, а самая настоящая русская кровь, пусть и смешанная с польской, итальянской, немецкой…

В общем, тот еще коктейль, что только крепости крови моей добавляет. С этой крепостью я и набросилась на полковника.

— Ах ты мерзавец! — закричала я. — Ах ты предатель! Я же верила тебе! Верила тебе! Я думала ты бизнесмен Сережа! А ты! Ты просто Сашка Смелов! Ты! Ты! Ты!

Не знаю, может и убила бы его, но я-то, добрая, в положение как обычно вошла, все же человек при исполнении, не по своей воле меня целовал…

— Эх, — махнула рукой. — Какой был мужчина! Настоящий полковник!

И отправилась на кухню горе свое заедать. Но он-то не знал о моих намерениях, всполошился, за мной побежал, начал оправдываться, уговаривать:

— Соня, Соня…

— Что — Соня? — рявкнула я. — Супостат! Теперь-то ты чего от меня хочешь? Задание выполнил и ступай себе с Богом, Сашка Смелов.

В имя его я, естественно, постаралась вложить побольше презрения, не потому, что презирала, нет, мужик он что надо, а потому, чтобы знал, как говорит Маруся. Он же, уловив презрение, не на шутку испугался, еще пуще оправдываться начал, даже запаниковал, из чего поняла я, что не все он задания выполнил.

“Ах, вот оно что!” — подумала я и, вдохновившись, спросила:

— Ты хоть сам-то знаешь, кто ты? Сашка ты Смелов или бизнесмен Сережа?

Он густо-густо покраснел (какие Там скромные люди, просто радуется душа) и пролепетал:

— Я Сашка Смелов, но страшно завидую бизнесмену Сереже.

Прекрасно знала почему, но для верности все же спросила, и он честно признался:

— Потому что у Сережи была ты, а у меня жена, которую обязан любить до гроба.

— И страшно по этому поводу горюешь? — не могла не поинтересоваться я.

И вот тут-то он мне возразил.

— Нет, с радостью Родине служу! — воскликнул он, на что одно лишь могла я ответить.

— Служи, — посоветовала я и, подумав, добавила: — Общаться с женатым мужчиной — роскошь, которую позволить себе не хочу. Мне некогда тратить время на пустяки, семейную жизнь надо срочно устраивать. Муж мой на подруге женился моей, так что если бы ты был бизнесмен Сережа, возможно, согласилась бы помощь Родине оказать, а так…

И я многозначительно усмехнулась.

Казалось бы, выразила свои чаяния предельно откровенно, куда уж ясней? Все всё уже поняли. А он нет.

— И что теперь делать? — растерялся он.

— Иди, выполняй свой долг.

— А ты?

— А я? — тут взгляд мой упал на тумбочку, на которой уже не первую неделю лежали шторы, так и не подшитые по просьбе Любы. — А я хоть шторы для детской подошью, раз обещала Любе да дочке ее Олесе, все ж польза. Помогая добрым людям, заслуживаешь благодарность, помогая вам, всего лишь избегаешь неприятностей.

Теперь же, когда жизнь наперекосяк, не боюсь уже неприятностей. Женщина перестает жить в тот миг, когда выясняется, что некому ее приласкать.

Смелов (какой умница!) намек мой понял и…

Нет, не подумайте плохого, нет-нет, он не начал в тот же миг своей жене изменять, просто побежал советоваться с начальством. И не побежал даже, а попросил время и место на телефонные переговоры.

Я в комнату сынишки его отвела, а сама отправилась на кухню размышлять как жить дальше. Что там дальше было с моим Сумитомо? Он был забыт сегуном, женился на Хариме и счастливой жизнью зажил, значит и со мной произойдет то же. Но каким образом? Неужели сладится с Сережей? Тьфу! С Сашкой Смеловым! На кой он мне нужен с коммуналкой своей и женой?

Тут уж я не на шутку призадумалась. А что, буду сражаться с ним бок о бок!

В общем-то меня, наверное, и силой могли заставить Родине служить, но я и сама сознательная. Никогда до крайности не довожу; если ум и анализ мои понадобятся, они к услугам любого хорошего человека. Хороший человек этот Сашка Смелов?

Раз жене так сходу не изменяет, значит хороший, сомнений нет и не может быть.

“Ладно, — решила я, — хватит его совращать. Пускай уже идет, скажет чего от меня хочет.”

Только подумала так, как он переговоры закончил, на кухню вернулся и торжественно заявил:

— Соня, уполномочен важную вещь сообщить, вещь, которая перевернет всю твою семейную жизнь заново.

Он подозрительно сильно нервничал.

Я была потрясена: “Неужели жениться на мне ФСБ разрешила?! Бог мой! Что же за это теперь попросят?! Что делать заставят?!”

— Говори, — изрядно струхнув, прошептала я.

И он сказал:

— Твой муж тебе не изменял, а женитьба на подруге — это спектакль.

Глава 40

Сложные чувства породило во мне сообщение Смелова. Перед глазами промелькнули события не столь далекие, и все они говорили о моей глупости, а не о моем хваленом уме.

— Ну-у, — сказала я, — изменял мне муж или не изменял, этого знать вы не можете, как не можете знать, чем закончится этот ваш дурацкий спектакль. Вряд ли мы с Женькой помиримся.

— Все поставлено на службу Родине, — с пафосом успокоил Смелов.

Я развела руками:

— Что здесь могу сказать? Родина есть Родина, раз надо, послужу, хотя, убейте меня, кому служу — не понимаю. Общество — штука сложная. Известно одно: любое стадо ищет козлов отпущения. Мне сильно не повезло, раз я и есть та самая коза, которая на роль жертвы выбрана.

Смелов со мной решительно не согласился.

— Ты сама, Софья, выбралась на эту роль, — возразил он с осуждением. — Влезла и чуть не погубила важнейшую операцию.

Мне стало смешно.

— Ха, важнейшая операция! Болванками по президенту палить! Да полковник Смирнов просто герой! — с фальшивым восхищением воскликнула я. — Всем героям герой, так подставить мою Любу, настоящую героиню, героиню мать!

Уж не знаю почему, но сильно обиделся за друга Смелов, обиделся, разволновался и закричал:

— Да Петька же не просто болванкой стрелял! Он самую неприятную часть операции взял на себя. Без псевдопокушения нам не удалось бы поймать главнейшего заговорщика, аналитика ВАГа, известного тебе под личиной Харакири. Вся эта заварушка понадобилась для раскрытия заговора, чтобы заставить Харакири выползти из его норы и отправиться других ваговцев искать, которых он потерял вместе с дискетой.

Речь его меня не впечатлила, напротив, даже вдохновила на новые возражения.

— Вот и стрелял бы твой Петька из своего окна, раз умный такой, — заявила я. — А главного заговорщика вам не удалось бы поймать не без него, а без меня.

Ведь я вас вывела на Харакири.

Говоря все это, я удивлялась и думала: “Этот Смелов совсем обнаглел. Столько я для его ФСБ сделала, а он имеет хамство еще и подсмеиваться.”

Он действительно смотрел со снисходительной усмешкой.

— Соня, — сказал он, — ты как дитя. Да за этим Харакири мы давно уже следили, не знали только, что так важна в заговоре его роль. Через него мы хотели на самых главных ваговцев выйти, и Андеграунда к нему для этого приставили.

— Чтобы наторелый Андеграунд учил Харакири, этого милого перезрелого бойскаута, водку жрать и девок портить? — съязвила я.

Смелов горестно покачал головой, мол как с дураками сложно.

— Нет, — устало молвил он, — Андеграунд должен был в такое доверие войти, чтобы загнанный в угол Харакири решился-таки положиться на него, а уж создать ситуацию, когда ему больше не на кого положиться, мы постарались.

Я зашла в тупик, редко со мной бывает такое, но все же зашла, потому и спросила:

— Какова же моя здесь роль?

Смелов усмехнулся, на этот раз по-доброму, без всякого снисхождения.

— Да мы тебе вообще никакой роли не определяли. Если бы ты чуть больше выпила у Любы на новоселье и раньше времени не пришла в себя, то и вовсе не было бы у тебя никаких проблем. Ты же оказалась крепче, чем остальные, да еще и на героизм потянуло, — он махнул рукой и спросил: — Ну сама посуди, зачем нам лишний свидетель? Да еще с таким языком.

Как тут не возмутиться? Впрочем, возмущаться не стала я, а лишь подумала: “Что он имеет ввиду? Что с моим языком? Если дело секретов Родины касается, у меня не язык, а кремень!”

И тут же вспомнила ряд фактов из своей биографии.

“Да-а, кремень, — пригорюнилась я, — но лишь в том смысле, что сносу нет ему в болтовне, в разговорах. Как бы повела я себя, отпусти меня с миром полковник?

Да раззвонила бы всему свету мельчайшие детали покушения, бог знает что несла бы, но только не тот план, который ФСБ запланировала. Как тут в каталажку не упрятать меня до завершения операции? Сама бы себя упрятала, будь на месте полковника.”

— Ладно, — миролюбиво сказала я, — зла не держу, но и вы перестарались маненько. Зачем устроили допрос? Зачем меня запугивали?

Сергей лишь руками развел, мол что за вопросы, когда и так очевидно.

— Для большей реалистичности, — все же пояснил он. — Чтобы у тебя никаких не возникло сомнений, а когда Петр допрашивать начал, тут уж огромные сомнения возникли у нас.

— У кого это у нас? — поинтересовалась я.

— У участников операции. Так ты складно говорила и, главное, в речах твоих прозвучало БАГ, что слишком на действительную организацию смахивает. На какой-то момент мы все даже поверили, что ты и в самом деле к заговору отношение имеешь.

Ха, поверили они в какой-то момент! Даже знаю момент этот: когда я вышла на связь с Харакири, значит не просто так я дурочку валяла, значит сумела обвести вокруг пальца этих бравых ребят!

“Вот жаль только, что ненадолго,” — запечалилась я.

Сожалела я о многом: и о том, что побег мой был не только победа ФСБ, а и мое поражение (как дурочка по городу в лохмотья бомжа гоняла), о том, что бизнесмен Сергей (с его испанским гарнитуром) подвернулся совсем не случайно.

“Значит им было точно известно, что за гонораром в издательство помчусь, — подумала я, — но то, что зайду именно в тот двор, как они предугадали?”

— А мы не предугадывали, а запланировали, — просветил меня Смелов. — Ты забыла? Мучили тебя всю ночь тренировками и даже завтраком не покормили. Голод гонит человека из любой норы, заставляет совершать действия, следовательно нам облегчает работу по поиску. Голодную на встречу со связным мы тебя отправили из соображений опыта — так поступаем в аналогичных случаях всегда, — а когда ты подошла к Харакири, и мы, если честно, обалдели…

Передать не могу как я Смелову этому за его слова благодарна была. Вот она я! Эти бравые ребята, эти орлы от меня обалдели! Да-ааа, Женька дурак, что на Юльке женился.

— Сначала БАГ, потом Харакири, — продолжил Смелов. — Сильно озадачила ты нас. Все разом подумали: “Не слишком ли много совпадений?” И сразу начали тщательно продумывать план, в котором постарались учесть все: и характер Харакири, то есть имидж его, и твои привычки…

— Про диету мою не забыли, — вставила я. — Сообразили, что с горя, да с голода там же жрать и начну, где возможность появится.

Смелов по-доброму улыбнулся. “Нет, черт возьми! — подумала я. — Все же слишком по-любящему смотрят его глаза. Жаль, он так честно служит Родине, что даже не может изменить своей жене.”

— В общем-то были у нас и другие варианты, — сообщил мне Смелов, — но ты выбрала тот двор, нас это устраивало. А дальше как в песенке: “Наша встреча случайна, неслучаен финал.”

Я рассмеялась:

— Не случаен фингал, который подсветил тебе мой Женька. Фингал тоже предусмотрен сценарием?

Смелов потер щеку:

— Нет, Женька слишком ревнив, но должен похвалить тебя… Впрочем, даже конкретно не знаю, что и хвалить: то ли воображение, то ли дар предвидения, то ли проницательность.

Я посоветовала:

— Если не хочешь хвалить все сразу, поясни, что имеешь ввиду, я подскажу.

— Да твое заявление метрдотелю имею ввиду. Старик, наш старый сотрудник, был вписан в сценарий свадьбы и вел себя в соответствии с нашими инструкция. Старик был предупрежден, что ты не в курсе инсценировки и принимаешь все за чистую монету, каково же было его изумление когда ты вдруг ему заявила, что я боец невидимого фронта. Поразительное у тебя чутье, сама хоть помнишь, что метрдотелю сообщила?

— Нет, конечно, как тут упомнишь? Только и делаю, что языком мелю, — со свойственной мне самокритичностью призналась я.

И вот тут-то Смелов и сообщил мне о моей гениальности.

— Когда ты сказала, имея ввиду меня, что я твой будущий муж, метрдотель попросил назвать мое имя, и вот тогда-то ты ему выдала, старик чуть вторично не поседел. “Мой будущий муж ниндзюцу, — сказала ты, — если по-русски, боец невидимого фронта, и настоящего имени его даже родителям знать не положено, а нам с вами и подавно. Он вообще здесь с важным заданием. Речь идет о безопасности самого президента!”

Точно! Я так сказала! Слово в слово! Вот что значит полковник ФСБ! Какая память!

Но и я не лыком шита! Все! Все разгадала я! Ай да Сумитомо!

Нет, не все…

— А почему вы пошли на такой некрасивый спектакль? Я имею ввиду не свадьбу моего мужа, а покушение на президента?

Смелов опять боднул воздух и, заговорщически глядя на меня, сообщил:

— Этот парализованный твой все карты нам спутал, но узнали о нем мы только благодаря тебе.

Зачем он это сказал? Меня чуть не разорвало от важности! Боже, как бы быть поскромней, ах всей душой хотела бы!

— Этот Лавр со своими подельниками одним махом перечеркнул столько наших трудов. Понесло же его в ваговский офис. И заговорщиков вспугнул, и выкрал дискету, за которой мы, в сущности и охотились. На этой дискете содержится информация обо всех врагах Родины, окопавшихся во всех коридорах власти. Организация была глубоко законспирирована по системе троек. Кого бы мы не схватили, каждый знает еще двоих, а тут случайно получили информацию, что Харакири — их аналитику — была доставлена эта дискета. И этот Лавр буквально на какой-то час нас опередил, впрочем, о его существовании мы и не подозревали, потому что Харакири приказал Ваську убить, отсек ниточку, за которую могли мы дернуть.

В этом месте Смелов многозначительно на меня посмотрел и… неожиданно взмолился:

— Софья, ты должна нам помочь!

Я отпрянула, я испугалась:

— Что? Что еще придется делать?

— Ничего, всего лишь вернуть дискету. Люба утверждает, точнее не Люба, а дочка ее, Олеся…

— Что Олеся? — возмутилась я. — Что утверждает она? Не брала я ее дискеты!

Смелов побледнел, Смелов растерялся.

— Но Олеся говорит, что дискету отдала тебе, — промямлил он. — Что нам пользы от Харакири? Он и сам-то не знает ничего, сам искал выходы на дискету. Вся информация содержалась на ней. Зашифрованные имена главных заговорщиков там. Соня, отдай дискету.

Мне даже жалко стало его.

— Рада бы помочь, но нет у меня дискеты. А как она выглядела? Ой, да что это спрашиваю? Знаю же сама, слова из песни еще на ней написаны… Из песни какой-то… Но нет, нет дискеты, нет да и быть не может.

Смелов пронзительно посмотрел на меня своими сапфирами и спросил:

— Клянешься?

— Клянусь!

Он поник и направился к выходу.

Я его позвала:

— Куда ты, Сергей?

Хоть убейте меня, не могу обращаться к этому человеку по иному.

— На службу, — ответил он.

— А мне чем прикажешь заняться?

Он пожал плечами:

— Сама же сказала, что хочешь подшить шторы…

“Ой и дура же!” — едва за ним захлопнулась дверь, подумал я, имея ввиду, конечно же себя.

Жаль мне было, что так вот бросили меня на произвол судьбы. Не дали расследование до конца довести. Не поверили в мой ум аналитический. Уж я бы им нашла дискету…

“Ах, что о том, — пригорюнилась я, — пойду и в самом деле подошью шторы, раз больше ни на что не способна.”

Схватив в охапку шторы, я направилась в Красную комнату за утюгом, но не дошла, пронзительно зазвонил телефон. Схватила трубку и услышала голос Евгения.

Вот оно, счастье! Вот! Ай да мой Сумитомо!

— Соня, — сказал Евгений.

— Ах! — вскрикнула я, роняя шторы на пол и краем глаза замечая некий предмет, выпавший из охапки.

— Соня, Соня, я должен все тебе объяснить! — взволнованной скороговоркой, опасаясь, что его перебьют, закричал Евгений.

Предмет залетел за тумбочку, поэтому мне пришлось встать на карачки, в таком состоянии и продолжила разговор.

— Ты меня любишь? — спросила я, доставая из-под тумбочки… дискету.

— Да! — возликовал Евгений. — Люблю тебя, люблю!

“Но ничего не написано на ней, — удивилась я, растерянно держа дискету в руках. — Никаких слов из песни.”

— Соня! — надрывался Евгений. — Соня! Люблю тебя! Люблю только тебя одну!

Я перевернула дискету на другую сторону и прочитала вслух:

— А я люблю военных!

Думаю, Евгений ошалел.

Людмила МИЛЕВСКАЯ

А Я ЛЮБЛЮ ВОЕННЫХ…

ПРОЛОГ

Мы с Марусей насплетничались вволю и замерли перед телевизором — шли новости. Невидящими глазами мы смотрели в экран, каждая думала о своем. Я о подлой Юльке, отбившей у меня мужа, Маруся о своем Ванечке. Переживала, бедняжка, наверняка подозревала уже всех подруг, строила планы как от них избавиться, увлеклась, занервничала…

У нервной Маруси появляется невероятный аппетит, и на этот раз появился.

— Слышь, старушка, — обратилась она ко мне, не отводя глаз от телевизора, — прямо вся я что-то проголодалась. Пойди-ка, сваргань бутербродик.

И в тот же миг солдат на экране вытянулся в струнку, отдал честь и отчеканил:

— Будет сделано!

Потом он расслабился, по-детски широко улыбнулся, шутливо сделал нам с Марусей “козу” и исчез. Пошли зарубежные новости.

— Тебе бутерброды парень варганить отправился, — заверила я Марусю.

— Я прямо вся так и поняла, — рассмеялась она и добавила: — Видишь, какие интересные бывают в жизни совпадения.

— Еще и не такие бывают, — откликнулась я. — Иной раз задумаю книгу, а вместо меня возьмет и напишет ее сама жизнь. Остается только героев в другую эпоху переставить да чуть-чуть их с тем временем совместить, а все остальное ну точь в точь.

Маруся всплеснула руками:

— Как я завидую тебе, старушка! Ведь эти герои твои, мужчины, и ты их всех-всех можешь одним лишь росчерком пера в себя влюбить.

— Да, — согласилась я и уточнила: — Несколькими ударами по клавишам.

Глава 1

ПОЭТ

Многоголосый гомон толпы вспорол дерзкий смех.

Четверо аристократов, рассекая чернь, продвигались к окраине Киото. Напористы и высокомерны. Буйная радость юности, неуемная жажда жизни.

В “веселый квартал”!

В объятия нежных и покорных дзёро!

Скорей, — жизнь воина не терпит заминок!

Дыбятся металлом жесткие ёрои, дерзко растопырены мечи — угроза нерасторопным.

Можно ли иначе с быдлом?

Воины в боевом снаряжении опасная редкость на улицах Киото.

Прочь с пути! Прочь!

Им ли, славным буси, жалеть плебс. Зевака не доживет до завтра, до светлого праздника Аой Мацури.

Паника, смятение, — не дрогнет рука самурая, скатится в пыль голова. Берегись зевака!

Сочатся надменным презрением лица бронированных аристократов. Задеть ножнами воина — неслыханное оскорбление. Но только воина. Здесь, в этой толпе, можновсе.

Весело блестят глаза, бурлит кровь.

Гордо шествует Сумитомо Фудзивара, но не цепляет прохожих. Мягкая улыбка освещает лицо, мечтателен, миролюбив поэт Сумитомо — ронин великого клана.

“Светел мир, — приятно волнуясь, мечтает он, — но что мир без Итумэ?

Жизнь ждет… Прекрасен день… Прекрасна ночь… И стихи… И гейся — услада поэта. Лишь гейся… Увидеть ее… Коснуть рукава кимоно…”

— С пользой проведем время! — улыбаясь друзьям в предвкушении удовольствия, заявил Кусоноки.

— Как иначе в Симбара? — усмехнулся Хейдзо Кадзивара.

— “Божественные врата” для того повелели сделать курава , чтобы вассалы его точно знали, где можно купить любовь.

— Покупать любовь мерзость! — оборвал друга Сумитомо. — Поэты предпочитают гейся — женщин искусства. Платить нужно за роскошь общения, любовь — получать бесплатно.

— О-о! Да ты влюбился в молодую гейся! Летишь на яркий свет любви, — рассмеялся Абэ Кусоноки. — Летишь, позабыв мудрость: ”За бесплатное платят втрое.”

Веселый тон Абэ поддержал и насмешник Хейдзо.

— Ах, Итумэ! — тоненько пропел он. — Обворожительна и умна! Таких жаждут поэты!

Он сделал выпад в сторону Сумитомо и грозно крикнул:

— Конец тебе, заболел любовью!

Дружный смех — ответом ему. Лишь Сумитомо нахмурился. Заметив это, Абэ посоветовал:

— Сделай гейсю любовницей, и все. Здоров!

Яростный молчун Энъя Ёриёси не стерпел, принял участие в разговоре.

— Ты больше поэт, чем буси, Сумитомо, — заявил он. — Тебе пристало покупать общение, а воину нужна женщина. Покорная и молчаливая. Абэ прав: сделай Итумэ любовницей.

Сумитомо вспыхнул. Рука потянулась к мечу. Но мысль опередила:

“Лишь коснусь рукояти… Поединок! Смертельная дуэль с другом! Тронуть меч — оскорбление… Чем обидел он меня? Сказал, что поэт? Это правда. Сказал, что меньше буси, чем поэт?! Но всем известно, я завершил путь меча. Лучший мастер Кендо обучил меня… Я не сдержан! Энъя — хороший друг… Итумэ ждет…. Мир слишком жесток, чтобы сражаться с друзьями, а я слишком влюблен. Однако…”

— Может быть не я побил тебя деревянным мечом? — нарочито свирепо вращая глазами, спросил Сумитомо. — Хочешь еще?

Ёриёси лишь равнодушно пожал плечами под жесткими пластинами ёрои. Шутка не скрыла истинных чувств друга.

— Стоит ли обижаться Сумитомо, — миролюбиво ответил он. — Ты человек чести, искусный фехтовальщик, всем известно. Но и Книга пяти колец, превзойди ее ты, не сделает из тебя буси. Воин жесток, беспощаден, а поэт… — Ёриёси неопределенно взмахнул рукой, — сам знаешь, что такое поэт… Ты предался “ветру и потоку” , наслаждаешься радостями богемной жизни.

Сумитомо вспыхнул.

— Наши предки умели все сочетать, — горячо возразил он, — не были жестокими, чтили справедливость!

— Говорят, предкам это удавалось, — признал Ёриёси, — но они все поэты…

Он смахнул со лба пот, утомленный слишком длинной речью.

* * *

Погуляли мы неплохо, и проснулась я (для такого исключительного случая) вполне традиционно: лицо лежало в тарелке с салатом. Правда, почему-то мы с моим лицом находились на полу. Под столом.

“Бог ты мой!” — подумала я, с отвращением отползая от салата.

Аппетита не было никакого, впрочем, как и самочувствия. И сон очень странный снился: Сумитомо, Ёриёси… Бррр!

Хотя, какой еще может присниться сон, когда почиваешь под столом в салате?

Из-под стола я попыталась выбраться, но тут же поняла, что это невозможно: едва приподнявшись, рухнула на прежнее место и сомкнула глаза, растеряв последние силы.

Да-а, все сильней и сильней ощущается: неплохо мы вчера погуляли! Люба может быть довольна — новоселье удалось. Хоть куда новоселье! Удалось на славу!

Хорошо еще, что я редко пью — так же и погибнуть можно, но с другой стороны надо, надо чаще тренироваться — форма отвратительная. Ну сколько мы там выпили? Я-то точно мало, и вот какая неприятность случилась со мной: очнулась в салате. Как же тогда чувствуют себя остальные?

Собравшись с духом, открыла один глаз: увидела (комната, слава богу, большая) спящего вдалеке на диване Валеру, мужа моей подруги Любы. Он так храпел!

Любы с ним рядом не было. Я заволновалась: где же Люба? Теперь, когда меня бросил муж, и я женщина свободная…

И Бог знает как мы вчера веселились, какие откалывали номера, не каждый же день моей Любе наследство подваливает в виде четырехкомнатной квартиры.

Нет, ну до чего же хороша квартира! Один коридор чего стоит: хоть на велосипед садись и…

И по кухне на велосипеде ездить можно, а зал! Я прямо в зале и залегла! Какие просторы! Какие просторы!

Короче, повод достойный — одно оправдание. Как тут не погулять, когда роскошная квартира подвалила, просто с неба упала. Как уж тут не погулять…

Но мы что-то слишком. Живу не первый год, но в тарелке с салатом еще не бывала. Даже на своем новоселии. Правда тогда мне было около трех лет… Да-аа, пора и мне менять квартиру, слишком старая она.

Бог мой, если квартира старая, что же говорить обо мне? Всю жизнь в этой квартире прожила, но что я все о грустном? Хотя, веселья не предвидится уже.

Но где же Люба?

Серьезно озабоченная — как бы какого дела не пришили, Люба бывает ревнива — я открыла второй глаз и с изумлением обнаружила, что мы с Валерой в комнате одни, если не считать мухи и мужика в фуфайке, стоящего у окна.

Муха немая, да и мужик не в счет, он к нам спиной, сразу скажет, что ничего не видел. Доказывай потом, что ты честная и непорочная. Даже то, что я на полу, а Валерка на диване — не спасет. Теперь я женщина свободная. Люба мне вчера об этом раз десять сказала. Она хорошая подруга, но я поняла это как намек, мол поменьше к нам в гости шастай, мол я многодетная, а у тебя одна дурость в голове. Мол как замуж выйдешь, так дальше со мной и дружи, а пока…

Ха! Будто замужество от чего-нибудь спасало…

Но с другой стороны, моего-то мужа моя незамужняя подруга увела…

И все же, где эта чертова Люба? Неровен час, набросится на меня. Валерка, конечно, на диване, а я на полу, но ревность враг логики. Надо срочно бежать искать Любу.

Тут же вторично выяснилось, что бежать я не могу по совершенно неприличной причине: ноги все еще не держат.

Это сколько же мы вчера выпили? И еще этот мужик в фуфайке у окна, и эта муха ко мне привязалась! Ох, как тревожит она меня. Прямо в недра мозгов так и лезет, так и прется туда, где и без нее, назойливой, проблем хватает. Муха. Муха-муха, но сколько же мы вчера выпили? Судя по горе бутылок в углу, убийственно много.

По этому случаю из груди моей вырвался стон, и в этот момент я наконец осознала то, что мои умнющие мозги так долго пытались до меня, дуры, донести: “Так вот что за муха сидит на плече мужика! Это же гранатомет! “Муха”! Ручной гранатомет “Муха”! На плече мужика! Ох, сейчас и бабахнет!

Да эта сволочь мне барабанные перепонки порвет!”

Каким-то чудом подняли меня непослушные ноги и…

Поднять подняли, но не удержали. Я рухнула рядом с мужиком, уцепилась в его фуфайку, и тут-то бабахнуло: из “Мухи” вырвался язык пламени, над моей головой пронесся сноп пепла и гари, комната наполнилась едким дымом. “Елки-палки! — ужаснулась я. — Что делал здесь этот идиот? Окно же выходит на правительственную трассу! Е-пэ-рэ-сэ-тэ! Кого моя Люба пригласила на новоселье?!”

Это была моя последняя мысль.

Глава 2

Но я не умерла. На свое горе осталась жива и даже очнулась.

Второй раз я очнулась в еще худшей форме: голова раскалывалась, и без того отвратительное настроение приблизилось к психозу — расхотелось жить сразу же, как выяснилось, что на этот раз мы с Валеркой в комнате совершенно одни, не было даже мужика в фуфайке и куда-то подевалась муха.

Господи, что подумает Люба? Порой она бывает опасно ревнива…

И боже мой, что там за грохот? Почему мне покоя не дают? Не дают мне покоя! Вот бы встать и в худшем случае набить морду тому, кто так сильно стучит, а в лучшем и вовсе его…

Утром, зараза, стучит. Да-да! Мысль хорошая, вот кому надо морду набить — да где там! Как тут набьешь? Не держат ноги. И Люба куда-то подевалась. И голова раскалывается, и в ушах гнездится боль. И, что хуже всего, мы с Валеркой в комнате опять одни, а моя подружка Люба до жути бывает ревнива, потому что Валерка кобель, а я уже незамужняя…

Боже, до чего паршивое настроение! Спать в одной комнате с кобелем… на разных кроватях… Я вообще спала на полу в салате. Откуда уж тут возьмется настроение? Конечно же оно будет паршивое.

Однако, тут же настроение мое значительно улучшилось, — в комнату влетела ватага парней, и теперь уже никто не мог сказать, что мы с Валеркой уединились.

Теперь нас в комнате было много.

Парни, не теряя времени даром, стащили Валерку с дивана и, что называется, отбуцкали его прямо на моих глазах.

Я по-прежнему лежала на полу под столом, опираясь на муху и недоумевая, зачем Люба пригласила на новоселье так много парней в камуфляжной форме? И почему я не видела их вчера за праздничным столом? Почему, дура, не развернулась?

Были и другие мысли: к примеру, я осуждала этих гостей. Всегда неприятно, когда гости начинают обижать хозяев, а мужики били Валерку нешутейно. Сильно били, но, недолго. Он едва успел проснуться и встревоженно таращил глаза. Заметив это, парни в камуфляже бросили Валерку на диван и спросили:

— А теперь поговорим?

— А разве мы еще не начали? — зевая, удивился Валерка.

Сцена эта была так традиционна для нашей страны, и диалог и действия так пошлы и затерты, что я заскучала бы, когда бы в комнату не ворвался офицер в погонах полковника и не закричал, тыча пальцем в меня, все еще лежащую под столом на полу:

— Да вот же он!

“Почему “он”?”

Я сильно изумилась: “Почему “он”? Вот как вредно пить! Неужели уже невозможно с первого взгляда определить какого рода я, умница и красавица? Неужели возникают уже такие страшные ошибки?”

Признаться, ошибка полковника очень взволновала меня и даже напугала.

Передать не могу своего ликования, когда секундой позже выяснилось, что “он” относится не ко мне, а к гранатомету, пригревшемуся в моих объятиях. Тут только заметила я, на что именно опираюсь, заметила и возрадовалась: значит я все же не “он”! “Он” — этот дурацкий гранатомет “Муха”!

Впрочем, радость моя сразу же и омрачилась, как только полковник, в ярости бледнея, задал мне вопрос:

— Зачем ты, стерва, покушалась на президента?

Эта фраза едва не сразила меня наповал, спасло лишь то, что я некоторым образом уже лежала. Это надо же! Я — стерва, да еще и покушалась на президента.

Чудовищная фраза! Хотя, если покопаться, даже в полнейшем негативе можно позитив отыскать.

“Раз “покушалась”, — подумала я, — значит президент еще жив. Уже легче.”

Парни в камуфляже, с изумлением обнаружив меня, лежащую под столом в обнимку с “Мухой”, сразу же потеряли к Валерке интерес, чем он и воспользовался, мгновенно наполнив комнату таким богатырским храпом, что только завидовать оставалось его крепким нервам. Я же похвастаться такими нервами не могла, а потому, не расставаясь с гранатометом, попыталась выбраться из-под стола с далеко идущими намерениями: страшно хотелось как можно скорей очутиться дома в своей уютной квартире. Да и полы там уже несколько дней немыты.

“Да, — решила я, — надо срочно помыть полы.”

Насколько нелепа была эта мысль я осознала уже через несколько минут, когда в наручниках тряслась в машине под неусыпным оком полковника и его приспешников.

“Что такое наша жизнь? — горестно размышляла я. — Еще недавно была счастливейшая женщина, и мне завидовала вся Москва. Сегодня же муж мой обрел свое счастье в объятиях моей лучшей подруги, а я, вместо того, чтобы упиваться внезапно свалившейся свободой, мыть полы и кружить головы мужчинам, пьяная и нечесаная, вся в салате еду на какой-то заурядный допрос. Меня, конечно же, сразу выпустят, как только разберутся, что в президента я влюблена (как большинство наших женщин), а гранатомет до этого случая видела лишь по телевизору. Конечно же меня мгновенно выпустят.

Выпустят и очень жаль. Что осталось бы от карьеры моего неверного мужа, если бы выяснилось, что он столько лет жил с террористкой? Уж я бы постаралась уронить на него тень, да кто мне поверит? Впрочем, если догадаются поговорить с моими соседями, поверят. Во всяком случае забрезжит надежда…

Ха! Надежда! Да все сомнения мигом отпадут, как только они пообщаются с моим соседями! Одной Старой Девы хватит, чтобы у любого появилась уверенность, что кроме как террористкой мне и быть-то некем. Только здесь я и профессионал, в остальном же лишь жалкий любитель.”

Должна сказать, что в роли арестованной в машине я была не одна, а все с тем же Валеркой. Правда он выполнял свою роль весьма пассивно: его везли на носилках, поскольку поставить на ноги так и не сумели, как ни старались — Валерка, не прекращая храпеть, спал в любом положении, бить же его в присутствии полковника парни в камуфляже не решились. Поэтому Валерка теперь лежал на носилках, заглушал храпом шум двигателя и наполнял мрачный салон автомобиля послепраздничным домашним уютом.

Он был так трогателен на носилках в наручниках, что эфэсбешники смотрели на него уже без всякого подозрения — какой там гранатомет, когда человек и свой-то вес не держит. Это было очевидно без всякой специальной экспертизы.

И тем ни менее из гранатомета по кортежу президента жахнули, за что эфэсбешников по голове никак не погладят. Они явно ждали крупных неприятностей и явно связывали эти неприятности только со мной. С кем же еще, Валерка-то пребывал в абсолютнейшей беспомощности, даже на побои не реагировал. Таким образом все нехорошие эмоции моих попутчиков доставались исключительно мне, чего я (по причине своей красоты) от мужчин терпеть не привыкла, а потому расстраивалась чрезвычайно, поскольку сама-то была в наручниках и ответить им достойно не могла, хотя руки сильно чесались.

Только не подумайте, что меня били. Ни в коем случае. Это я мечтала их побить, эфэсбэшники же вели себя интеллигентно, особенно если учесть только что состоявшееся покушение и головомойку, им по этому случаю предстоящую. Даже в таких, очень настраивающих на грубость условиях, эти ребята вели себя как настоящие мужчины и ограничивались лишь редкими косыми взглядами, но больше демонстрировали равнодушие.

В чем же, спросите вы, заключались тогда их плохие эмоции? Именно в этом и заключались, отвечу я. Что может быть хуже косых взглядов от таких красавцев? О равнодушии уже и не говорю, любая женщина знает как невыносимо оно, особенно тогда, когда равнодушие это исходит от молодых и приятных мужчин. Уж чего только я не делала, чтобы равнодушия избежать: и пела, и орала, и ногами топала, и оскорблять их пробовала, и требовала к барьеру — все бесполезно. Даже полковник, сгоряча назвавший меня стервой, уже взял себя в руки и не реагировал.

Я смирилась, подумав: “Надеюсь, хоть опохмелиться-то перед допросом дадут? Допрашивать похмельного человека без всякой анестезии жестоко. Пусть после этого не говорят мне, что там нет пыток.”

Куда нас с Валеркой доставили, до сих пор не ведаю — окон в автомобиле не было. Валерку сразу же унесли, а меня определили в камеру.

Каталажка досталась вполне сносная, и просидела я там недолго: едва от салата отмыться успела, как потребовали меня к уже знакомому полковнику. Тут же выяснилось, что он даром времени не терял и многое уже разведал, даже имя мое узнал.

— Присаживайтесь, Софья Адамовна, — пригласил полковник, кивнув на кресло.

Я присела, готовая храбро отрицать все, но как только заглянула в его глаза, так сразу какие-то глупости и залепетала.

“Как тяжело, когда на тебя смотрят с таким вот безапелляционным подозрением, — подумала я. — Уже и сама сомневаться начинаю, не я ли сдуру пальнула в президента, руки мне некому поотбивать!”

Впрочем, я тут же решила, что сомнения мои связаны исключительно с похмельным состоянием, способным вселить неуверенность даже в самого черта, а потому заявила:

— Не подумайте, что я алкоголичка, но стаканчик хорошего винца вернул бы меня к жизни, после чего наша беседа приобрела бы смысл. Только боже вас упаси сделать вывод, что я склонна. Повторяю: я не алкоголичка.

— Никак нет, — ответил полковник, доставая из стола заранее приготовленный, стоящий на блюдечке стакан, рискованно наполненный до самых краев, — ни в коем случае я так не думаю, потому что точно знаю: вы равнодушны к спиртному.

Его заявление меня ошеломило.

— Вы точно знаете, что я равнодушна к спиртному? — переспросила я.

Он кивнул:

— Точно.

— А вот я, видимо, об этом знаю не всегда, иначе не пила бы вчера так много, — со вздохом ответила я и залпом осушила стакан. — Или ваши сведения устарели, — добавила я, вытирая губы. — С тех пор успела пристраститься. Вот что вам скажу: еще пару таких новоселий, и я конченный алкоголик.

Пока я разглагольствовала, вино делало свое дело: пропитывало меня уже столь необходимым моему организму теплом, пропитывало, пропитывало и пропитало. Вино было так себе: не “Беерауслезе” и не ”Айсвайн”, но на душе сразу как-то порозовело; тут же вспомнилось, что я уже несколько дней как женщина одинокая. И полковник уже не казался таким противным.

“Да он милашка, — подумала я, — настоящий милашка. Ишь какие у него синенькие глазки. Ангел! Чистый ангел! Жаль, теперь будут у него неприятности. И жаль, что я ничем не смогу ему помочь.”

Полковник заметил, что я воспряла и приступил к допросу.

— Софья Адамовна, — сказал он, почему-то кивая на пустой стакан, — зачем вы это сделали?

Я опешила:

— Как — зачем? Чтобы почувствовать себя человеком!

Полковник не стал скрывать своего изумления и воскликнул:

— Да неужели нет для этого других способов? Особенно для такой милой и красивой дамы как вы, умной и народом любимой.

Должна сказать, что он смотрел на меня ласково, как на покойника.

— Есть и другие способы, — ответила я, настраиваясь на приятную беседу, — но выбрала этот, как самый оптимальный и доступный.

Полковник еще больше изумился:

— Вы считаете этот способ самым доступным?

Я поймала себя на мысли, что мне приятно его изумлять, с этим чувством и дала ответ.

— В данный период моей странной жизни — да, — ответила я, и полковник схватился за голову.

— Бедная женщина! — завопил он. — Вы так запросто мне в этом признаетесь?

— А почему бы и нет? Что в этом такого? Я не совершила ничего исключительного, ничего такого, чего не сумел бы любой.

— Вы полагаете, любой решился бы на такой безрассудный поступок? — окончательно изумился полковник.

— Да что же здесь безрассудного? — начала уже изумляться и я. — Всего лишь стакан вина для поправки здоровья. Боюсь, все безрассудное я совершила вчера.

Когда бы не так, так и говорить было бы не о чем.

Бедный полковник так странно себя повел, что я струхнула. Кто его знает, работа у него тяжелая, не у каждого нервы выдержат, неровен час тронется умом, если еще не тронулся. Боюсь, трогается прямо на моих глазах.

Примерно то же, вероятно, он подумал и обо мне. Подумал и спросил:

— Софья Адамовна, официальной информации об этом нет, но скажите прямо: вы никогда не обращались к психиатру?

— Да с чего бы это? — рассердилась я. — Что навело вас на такую дикую мысль?

— Да ваши странные рассуждения. Какое отношение имеет стакан вина к покушению на президента?

— Абсолютно никакого, — заверила я.

— А что же безрассудное вы совершили вчера?

— Напилась вдрабадан, — с необъяснимым оптимизмом сообщила я.

— И все? — опешил он.

— А вам этого мало?

Полковник без всякой видимой причины вдруг вышел из себя, покраснел, хлопнул по столу кулаком, да как закричит:

— Так что же вы мне голову морочите?!

“Сейчас начнут бить!” — подумала я.

Глава 3

“Сейчас начнут бить!” — подумала я.

Мое хорошее настроение как ветром сдуло.

— Если вам голову и морочу, то не по своей воле! — зарыдала я и, заливаясь слезами, напомнила: — До сих пор под столом лежала бы.

Увидев мои слезы, он смягчился и почти ласково сказал:

— Софья Адамовна, прошу вас успокоиться и сосредоточенно отвечать на мои вопросы.

— Будто не этим занималась до тех пор, пока вы не начали на меня кричать, — ответила я и подумала: “А ласка его преступна и необъяснима. Он же на службе у президента, на которого покушалась якобы я, террористка.”

Уж не знаю какой я там писатель — инженер или не инженер человеческих душ — но любого собеседника вижу насквозь, потому и дожила до зрелых лет, сохранив ум ребенка. Может и не открою секрета, но скажу: в то время пока взрослые думают, что успешно обманывают своих детей, их дети успешно обманывают этих взрослых, и именно потому, что видят их насквозь. Что касается полковника, то я ясно видела, что нет на свете той силы, которая смогла бы его убедить, что в президента из гранатомета жахнула не я.

— Вот, Софья Адамовна, почитайте, — и он протянул мне приличную стопку бумаг.

Признаюсь: читать настолько не люблю, что порой сомневаюсь, умею ли вообще читать. Писать — пожалуйста, это вам сколько хотите, но чтобы читать — нет уж, увольте.

— Нет уж, увольте, — воскликнула я, шарахаясь от его стопки. — Не умею читать!

Полковник растерялся.

— Но вы же каким-то образом писатель, — напомнил он.

Меня поразила его наивность. Будто не в одно время живем. Будто современный писатель пишет так, что его можно заподозрить в грамотности. Потому современный писатель так и пишет, что своих книг не читает, просто не успевает порой, а тот, кто их читает, не знает где этого писателя найти, чтобы рассказать ему все, что он о нем…

Впрочем, я дала себе клятву неприличных слов не употреблять, поэтому вернемся лучше к полковнику.

— Софья Адамовна, у вас высшее образование и не одно, — рявкнул он, — так что прекратите ерничать и давайте работать!

— Ха, работать! Да если бы я хотела с вами работать, то сразу бы и пошла в КГБ, еще тогда, в детстве, когда вы мне предлагали. Да если бы я вообще хотела работать, то и работала бы себе, а не книжки писала… Впрочем, давайте, так и быть прочту, — сжалившись над полковником заключила я — бедняга уже покрылся испариной и красной рябью какой-то странной пошел. — Давайте вашу стопку. Ради вас прочту. И прочла.

Кошмар!

Ужас!

Мне срочно понадобился второй стакан вина, потому что это была моя биография. Я-то считала, что жизнь удалась и даже кое-какими местами собой гордилась, а тут вдруг читаю про бездарно потраченное время, лаконично уложенное в тонкую стопку страниц и названное моим бытием…

Господи, неужели это все мое?!

Ужас!

Иначе и не скажешь.

Я с трудом дочитала до конца и вопросительно посмотрела на полковника:

— Ну? И что из этого следует? На что вы этим намекаете? — я гневно потрясла прочитанными страницами.

— Лично я рассматриваю эту биографию как второе доказательство вашей причастности к покушению на президента, — скорбно сообщил он мне.

Скорби его я не разделила, вместо этого возразила самым решительным образом.

— Какое второе доказательство? — возмутилась я. — У вас и первого-то нет! О моей же причастности к покушению на президента и вовсе говорить смешно. Я под столом в объедках салата лежала когда в него тот, в фуфайке, из гранатомета целился. Кстати, дрянь салат. Люблю свою Любку, но за некоторые дела поотбивать бы ей руки.

— За какие дела? — неожиданно заинтересовался полковник.

Польщенная, я сообщила:

— Да не так уж и много этих дел. Первое дело: зачем так много детей нарожала Любка? Вот за что руки не стыдно поотбивать! Разве может получиться шедевр, да что там шедевр, хоть что-нибудь приличное, когда штампуешь в таком количестве? Это уже ремесло какое-то, серийное производство, честное слово. Уж лучше мастерски произвести на свет одного, как это сделали мои родители. Так сделала и я: написала парочку книг и теперь всем хвастаю, что писатель. Любка же ни в чем удержу не знает. Боже, даже сосчитать невозможно, сколько у нее детей. Старшая Олеся, потом идет… Нет! Я и по имени-то их всех не упомню, она же воспитание им как-то дает. Поразительно! И никакой помощи от государства! Президент наш черт-те кому награды и денежные премии раздает, только не моей Любе. Попробовал бы сам хоть раз родить, так может понял бы почему его народ убывает…

Полковник, заметно нервничая, мою речь прервал:

— Софья Адамовна, давайте ко второму делу перейдем.

— Давайте, — согласилась я и тут же перешла к салату. — Никогда не умела делать салатов Любка. Вот за что руки нужно поотбивать! Еще бабушка моя, покойная Анна Адамовна, говорила, попробовав однажды коварно подсунутый Любкой салат. “Милочка, — ей попеняла она, — но это уже кто-то до меня ел.”

На мой взгляд, сказано блестяще, но полковник почему-то разочарованно вздохнул и занервничал пуще прежнего.

— К салату мы вернемся чуть позже, — прерывая меня, заверил он, — теперь же давайте поговорим о вашей биографии. Уж очень занимательна она.

— Занимательна? — удивилась я. — Да чем же?

— Биография типичной террористки.

— Господи! — горестно завопила я. — Слышал бы мой муж! Как бы он с вами согласился!

— Кстати, где он сейчас? — заинтересовался полковник. — Дома его не оказалось.

Передать не могу в какое я пришла изумление: думала — там знают все. Нет, я слышала, что спецслужбы от хронического безденежья в очень плачевном состоянии, но не подозревала что положение их так плохо. Если они не в курсе где мой Евгений, хотя об этом судачат все мои друзья (а их без труда наберется четверть Москвы), то что же говорить об Америке? Что эти спецслужбы могут узнать о ней?

Плохо! Плохо мы платим налоги! Да и мало нас, в чем сами же и виноваты. Пора повернуться лицом друг к другу, пора уже задуматься о будущем нашего многострадального государства, как это сделал муж Любы. Давно пора, тем более, что враг не дремлет, а кто враг — знают все. Это знают уже и в Европе.

Конечно же мне тут же захотелось развернуть талантливую (иначе я не могу) дискуссию на очень политическую тему, но взглянув на полковника, вынуждена была ограничиться примитивным ответом:

— Мой муж у моей подруги.

Полковник сразу удивил меня новым вопросом:

— Что он там делает?

— Уж вы немаленький, — рассердилась я, — могли бы догадаться и глупостей не спрашивать, не бередить раны у бедной покинутой женщины.

— Простите, — смутился полковник, — не знал, что вы расстались.

— Расстались? — рассвирепела я. — Расстались, это когда по обоюдному согласию, оба в разные стороны, а когда один остается один, то есть одна, а другой…

Я уронила голову на стол и залилась такими горькими слезами, каких и сама от себя не ожидала, тем более по такой ничтожной причине как уход мужа.

Полковник, явно испытывая неловкость, бросился меня успокаивать.

— Софья Адамовна, это не самая большая беда, — тяжко вздыхая, приговаривал он. — В сравнением с тем, что вам предстоит, это даже пустяк. Это даже счастье, что ваш муж вовремя ушел…

Я рыдала и не улавливала смысла его речей, когда же уловила, слезы будто корова слизала языком. Я уставилась на полковника и спросила:

— А что мне предстоит?

Он, похоже, даже обрадовался и воскликнул:

— Да-да, давайте вернемся к работе. Скажите, пожалуйста, где вы взяли гранатомет?

Я задумалась: а и в самом деле, где я его взяла? Ведь под столом лежала без гранатомета, хоть и в салате. Однако, когда полковник явился, я этот чертов гранатомет уже держала в руках, точнее, опиралась на него. Вот до чего доводит пьянство.

Ну? И как я буду теперь выкручиваться?

А почему, собственно, я должна выкручиваться? В нашей стране презумпция невиновности, следовательно тот факт, что я в президента не стреляла, будет признан юридически достоверным до тех пор, пока не будет доказано обратное.

— Чем вы докажете, что из гранатомета стреляла именно я? Боюсь, найденный в моих руках гранатомет, не является доказательством.

— Если верить биографии, вы прекрасно умеете стрелять, — торжествуя, сообщил полковник.

— Но не из гранатомета. Меня учили стрелять из пистолета. Да, из пистолета я прекрасно умею стрелять, но если это доказательство, тогда арестуйте всех совершеннолетних мужчин нашей страны, а так же все взрослое население Израиля и всю (без исключений) Чечню. В Чечне стрелять умеют уже и младенцы. Почему бы не научиться, раз хорошо платят, а платят действительно неплохо.

— Кто?

— Наши враги, разумеется, кто же еще?

Едва я ляпнула такое, как у полковника на лоб полезли глаза.

— Сколько вам заплатили? — рявкнул он.

Я запаниковала. Господи, ну кто меня тянул за язык? Почему бы не помолчать?

— Кто?! — еще громче прогремел полковник и для убедительности хватил кулаком по столу.

Я даже подпрыгнула, старательно демонстрируя пугливость и кротость, мол какой уж там гранатомет — собственной тени шугаюсь. Однако полковник не склонен был поддаваться моей пассивной обработке. Он уже имел свое четкое мнение, с которым расставаться не привык.

— Кто вам заплатил? — устрашающе гремел он.

Я бросила разыгрывать из себя пугливую серну и завопила похлеще самого полковника:

— Как вы могли подумать про меня такое?! Я неподкупна! Сама кого хотите подкуплю!

— Ага! — обрадовался он. — Значит вы из идейных соображений!

— Конечно из идейных, — начала было я, потому что с детства любила блеснуть идейностью, но тут вдруг осознала, что на сей раз идейность может сильно навредить и сразу же поменяла пластинку: — Вы с ума сошли! Нет у меня соображений!

— Как нет? — опешил полковник.

— А вот так! Нет соображений вообще, и идейных в частности. Без всяких соображений живу, так, тяну лямку по привычке. И не пойму, что вас столь сильно удивляет. Так живет любой. Можно подумать вы не так живете. И мой вам совет: даром время не тратьте, а лучше бегите искать мужика.

Полковник удивился:

— Какого мужика? Второй раз вы говорите про какого-то мужика.

— Вот именно, — обиделась я, — второй раз говорю, а вы и внимания не обращаете. Мужик в фуфайке. Это же он целился в президента из Любкиного окна, когда я под столом в салате лежала.

И тут меня осенило: бог ты мой! Это же я президента спасла! Я!!! Если бы не я, уж мужик не промахнулся бы. Уж не для этого он гранатомет в Любкин дом приволок, чтобы промахиваться налево и направо.

Я тут же поделилась своими соображениями с полковником, выдвинув предположение, что теперь, возможно, президент захочет меня каким-нибудь орденом наградить.

— Так что вы со мной поосторожней, — посоветовала я.

Но он не внял совету.

— Вы мне зубы не заговаривайте, постороннему в дом не проскочить, — заявил он. — Если мужик в фуфайке был, то куда же он делся?

— Этого сказать не могу, — призналась я. — Может скрылся в соседней квартире. Может он там живет.

— В соседней квартире живет парализованный, — просветил меня полковник.

— Он что, не может ходить?

— Может, но только под себя. Он очень парализованный, а тут из гранатомета стрелять! Намертво человек прикован к постели.

Об этом я знала и сама, даже видела пару раз несчастного, даже ему посочувствовала, а потому вынуждена была предположить:

— Значит мужик в фуфайке из другой соседней квартиры.

— В другой соседней квартире живет женщина.

— Ну и что? Что мешает женщине укрыть в своей квартире мужика в фуфайке?

— То и мешает, что она на нюх не переносит никаких мужчин. Она старая дева.

Вот этого не знала.

— Надо же! — обрадовалась я. — Теперь у Любки будет своя Старая Дева. Вот когда моя Люба насладится по-настоящему “милым” общением. Так ей и надо. Будет знать, как мою Старую Деву защищать.

Я бы с удовольствием и дальше развивала эту тему, но, наткнувшись на грозный взгляд полковника, вынуждена была вернуться к мужику в фуфайке.

— А вы уверены, что старая дева не приютила того мужика? — спросила я. — Боюсь, вы неправильное представление имеете об этих самых старых девах. Они в девах остались вовсе не потому, что пожизненно испытывают отвращение к мужчинам, а вовсе наоборот: это мужчины пожизненно испытывают отвращение к тем, из которых и получаются эти самые старые девы. Если брать мою Старую Деву (я о своей соседке)…

Боже, сколько я здесь имела сказать! И сказала бы, но не дал полковник — как много он потерял.

— Старую деву оставьте в покое, — сказал он. — Мы тщательно осмотрели у нее каждый сантиметр. Мужиками там и не пахнет.

— Тогда остается последняя квартира, — заключила я. — Насколько помню, на лестничной площадке было четыре двери.

— Да, — согласился полковник, — но в четвертой квартире живет ваш покорный слуга.

— Вы?!

— Совершенно да.

Это был удар, но я не сдалась и героически предположила:

— Значит мужик в фуфайке убежал на другой этаж.

— Мы обыскали весь дом и не нашли посторонних. Из дома никто не мог убежать. Здесь я дам любые гарантии.

Услышанное озадачило меня, уже было собралась задуматься, да полковник не позволил: опять как завопит:

— Признавайтесь, где взяли гранатомет?!

Я подпрыгнула уже нешутейно — так и заикой случиться немудрено. Сильно испугалась, рассердилась, даже озлобилась и закричала.

— Тьфу на вас! — завопила я. — Разве можно так внезапно реветь? Так недолго стать и припадочной. И сколько можно признаваться? Призналась уже: гранатомет мне подложил тот мужик. Он целился, я увидела и прыгнула на него. Своей жизнью, между прочим, рисковала. Только поэтому мужик и промахнулся.

Полковник смотрел на меня без всякой веры, но все же успокоился и спросил:

— И что было дальше?

— Бабахнуло. Дальше не помню ничего. Скорей всего он дал мне по голове, если я раньше чувств не лишилась. Обычно так и случается, сначала лишаюсь чувств, а потом уже получаю по голове. Да, думаю было именно так. В общем, дал по голове, сунул гранатомет в мои руки и сбежал, подлец.

Полковник снова начал выходить из берегов.

— Куда?! Куда сбежал?! И вверху и внизу охрана, — завопил он.

Я пожала плечами:

— Ну уж не знаю. Не могу же я за вас работу выполнять. Это уж вы сами догадывайтесь, куда он, злодей, сбежал.

— Вот мы и догадались, — обрадовал меня полковник. — Из гранатомета стреляли вы.

— Я?!

— Больше некому.

Глава 4

Ха! На президента покушалась я!

Я!!!

И почему я?

Только потому, что больше некому?! Мало ли ЧТО больше некому сделать в нашей стране, так и то, выходит, все сделала я! Только Я! Одна Я!!!

Чепуха! Чушь! Андроны едут!

Но с другой стороны полковник с такой уверенностью глупость свою сообщил, что мне сделалось дурно. Даже принялась память свою ворошить: кто знает, может по пьяни и в самом деле черт попутал?

Да нет же. На новоселье я трезвая пришла, и никакого гранатомета со мной не было. Значит не приснился мне тот мужик в фуфайке. Теперь я даже вспомнила, что он в черной вязанной шапочке был.

— Понимаю, — воскликнула я, — легче всего обвинить беззащитную женщину! Гораздо легче, чем найти сбежавшего преступника. Только вынуждена вас сразу огорчить: хоть убейте меня, на своем стоять буду: стреляла не я, а мужик. Зараза взял и растворился. Очень быстро, а я за него страдай.

Полковник почему-то снова вскипел.

— Да где же он? Где этот ваш быстрорастворимый мужик? В чем он растворился? В нашем доме каждый мужчина на учете. Я лично с каждым знаком и могу поручиться: никто из жильцов не стрелял. Проверены все квартиры: посторонних в доме не было. Кроме вас, — добавил он и устало попросил:

— Софья Адамовна, давайте лучше по-доброму признавайтесь. Обещаю, добровольное признание вам зачтут.

Я растерялась. Зачтут? Что они мне тут зачтут? И в чем я должна признаваться?

Короче, ураганно нарастал гнев, а в злобе я страшна: сама, порой, пугаюсь. Пришлось брать себя в руки. Было сложно, но я взяла.

— Послушайте, — начала я терпеливо уговаривать полковника, — вы ведете себя неразумно. Даже странно, что так вцепились в меня. Задумайтесь, это же по-ку-ше-ние! Целое покушение, да еще на кого! На целого президента! Я же совершенно негодный для такого ответственного дела человек. Да ни для какого дела я человек негодный. Неужели вы не могли найти кого-нибудь более подходящего на эту роль?

— Кого?! — заорал полковник.

К тому времени он, в отличие от меня, уже очень плохо себя в руках держал, да просто был не в себе — будто не мне, а ему пожизненное светило.

— Кого я могу найти?! — гремел он. — Русским языком вам говорю: в доме охрана, мимо которой не проскочит и мышь. Вы же не зря завалились под стол: пальнули из гранатомета, а через три минуты мои ребята уже дверь квартиры выламывали. Уже одно то, что вы лежали под столом, говорит не в вашу пользу.

“Еще бы, — подумала я, — лежание под столом не в пользу любому человеку, тем более женщине.”

Я так подумала, но промолчала, полковник же, пользуясь этим, вдохновенно продолжил:

— К покушению вы готовились два месяца.

Тут уж не выдержала я и закричала:

— Два месяца, как дура, помогала Любке обустраиваться: шила шторы и прочее. Бог свидетель — меня губит доброта. Любка, видите ли, любит детей, а я теперь расплачивайся за ее плодовитость.

— При чем здесь дети? — опешил полковник.

— Да при том, что Марусе или Тамарке я никогда не стала бы шторы шить; сами обойдутся, а Любка многодетная, ее все жалеют, и я туда же, а теперь вот она, расплата. Я ей шторы, а она мне гранатомет! Кстати, если вы подозреваете меня, так может скажете, как смогла я в набитый охраной дом пронести гранатомет? Это же нонсенс!

— По частям. Для этого вы и шили шторы, а сами по частям проносили гранатомет.

Вспомнив, как в дом заносился шкаф, в который никто и носа не сунул, я рассмеялась:

— Стала бы я проносить гранатомет по частям, когда бог подарил мне такой невообразимый ум.

— Про ум ваш вы очень невовремя, — попытался перебить меня полковник, но я уже была в ударе.

— Еще как вовремя! — с пафосом воскликнула я. — С помощью этого ума уж нашла бы как и что пронести, тем более (полезно вам знать) в квартире Любки вряд ли можно гранатомет собрать. Вы не знаете мою Любку. Фиг бы она дала собирать гранатомет. Не смешите. Любого, кто попадает в ее орбиту, Любка сразу же пристраивает к делу, а тут вдруг я сижу себе и бездельничаю: собираю гранатомет, который детям Любки никак не может быть полезен.

Я подумала и добавила:

— Пока они маленькие. Потом-то, скорей всего, когда они осознают в каком живут мире, гранатомет им очень даже пригодиться, но речь-то идет о настоящем времени.

— Послушайте, — снова попытался перебить меня полковник.

Это просто возмутительно — кого они в спецслужбы берут? Никакого воспитания.

— Нет уж, это вы теперь послушайте, раз рискнули обвинения мне странные выдвигать. Гранатомет, видите ли, я по частям занесла. И если уж заговорили вы о гранатомете, то прямо скажу: в Любкиной квартире его даже спрятать негде.

— Послушайте…

— Да что там слушать! Эти Любкины отпрыски, эти, простите за выражение, дети, они же хуже варваров: с утра до вечера обыскивают гостей, ищут “Сникерсы”. Нет, спрятать в Любкиной квартире гранатомет, это нереально, — заключила я и добровольно замолчала.

Полковник обрадовался и открыл было рот, но тут же был мною перебит — новая мысль пришла в мою голову.

— Если, конечно, не предположить, что из гранатомета стреляла сама Любка, за что лично я ее никак не осудила бы. Дюжина детей! От такой жизни сподвигнешься еще и не на то, но Любки в комнате не было, зато я ясно видела кто стрелял — мужик в фуфайке. Кстати, что б вы знали, на нем еще черная шапочка с прорезями для глаз была. Может то меня и спасло, что я лица злодея не видела.

На мой взгляд, вполне рассудительная получилась речь, но полковника она просто взбесила. Бедняга пошел красными пятнами, выскочил из-за стола и… сделав пару кругов по кабинету, так и не тронув меня, уселся на место.

— Прекратите строить из себя дурочку! — удивительно тоненьким голоском взвизгнул он и снова хватил по столу кулаком.

Ну как тут и мне не возмутиться?

— А я и не строю, я вполне искренна.

— Молча-ать! — рявкнул полковник, на что у меня (ясное дело) появилась не одна тысяча слов, но, увы, дверь кабинета распахнулась, и на пороге показался мужчина в штатском.

Все в нем было мило: дорогой костюм соперничал с приятной наружностью и манерами, что со всех сторон чрезвычайно радовало глаз, но, к сожалению, радость свою не смогла обнаружить — вынуждена была потупиться, демонстрируя кротость.

— Что здесь за крик? — с достоинством поинтересовался мужчина.

Я подумала: “Ах, какой важный, какой спокойный, какой волнующий у него голос.”

Подумала и опустила голову еще ниже, для пущей убедительности капнув слезами пару раз, мол вот, посмотрите как тут на меня, знаменитость, кричат.

Мужчина в штатском (от его глаз не скрылась моя слеза) строго уставился на полковника.

— Совершенно невозможно вести допрос, — искренне пожаловался тот. — Эта дама хуже сатаны. Измотала меня так, как и стаду диких кабанов не под силу.

— Как вы можете? — рассердился мой защитник. — Софья Адамовна очень милая женщина. Она и мухи не обидит.

— Но задолбёт эту муху так, что та сама на нее накинется, — бесстрашно возразил полковник.

Думаю, я действительно его достала, раз он бросается на свое начальство почище той мухи.

“Кстати о мухах,” — подумала я и обратилась к мужчине в штатском.

— Представляете, меня обвиняют в том, что я стреляла из “Мухи”, — робко поведала я.

Мужчина в штатском огорчился и ласково попросил:

— Софья Адамовна, потерпите еще немного и постарайтесь максимально нам помочь. Я же со своей стороны постараюсь в ближайшие дни избавить вас от неприятного собеседника.

Он выразительно посмотрел на полковника и покинул кабинет.

Я остолбенела: “В ближайшие дни? Не хочет ли он сказать, что дней этих будет много? Невероятно!”

Полковник, вот молодчина, пока я страдала, окончательно взял себя в руки и со всею вежливостью ко мне обратился:

— Софья Адамовна, продолжим беседу.

— Продолжим, — сомнамбулически откликнулась я, не выходя из транса.

— Софья Адамовна, очень прошу, сосредоточьтесь. Постарайтесь не касаться ничего, кроме гранатомета и покушения на президента.

Грустить долго не могу, так уж устроена.

“Черт с ними, — подумала я, — буду жить здесь. Они же живут, и им это нравится. И я привыкну. Да и не так здесь плохо, раз имеются такие приятные мужчины, как тот в штатском. Ах, какой у него голос…”

— Софья Адамовна, — тем временем не отставал от меня полковник, — со всем уважением вас прошу, давайте продолжим разговор, но только о самом главном будем поминать.

Я кивнула, давая понять, что приветствую хороший тон, и сказала:

— Понимаю, вы хотите сократить нашу беседу, но темы заданы уж слишком плодородные — об одном гранатомете могу часами рассказывать, не говоря уже о президенте. Вот некоторые, к примеру, считают, что президент наш недостаточно хорош. Как правило это те, которые на себя давно в зеркало глядели, я же в зеркало каждый день смотрюсь и…

Громкий хлопок по столу оборвал мою речь. Вместе с хлопком раздался и выразительный…

Впрочем, не стоит об этом. Клялась же себе не употреблять плохих слов. Впрочем, я и не употребляю, чего нельзя сказать о полковнике — как он меня обозвал!

Боже, как он меня обозвал! И всех! И весь мир! И начальство! Правда, не совсем поняла чье: его или мое? Но обозвал крепко.

Скромная сидела и только дивилась: “И это человек в погонах! А я, между прочим, люблю военных…”

Конечно же расстроилась, слезы навернулись на глаза, застучало в висках. Спрашивается, зачем мне все это нужно? Лежала бы себе под столом…

Полковник снова взял себя в руки, устыдился даже своего поведения.

— Софья Адамовна, простите, — смущенно хмурясь, буркнул он. — Сам не знаю, как так получается.

В этом месте его голос снова начал набирать силу и высоту, зазвучали сварливые нотки.

— И до этого мне приходилось подозреваемых допрашивать, но чтобы вот так вот — впервые, — пробубнил он уже совсем бранчливо. — Топчемся на одном месте как ч-черт знает кто! А все вы! Куда вас все время уводит?

Мне стало его жалко.

— Согласна, — ответила я. — Хоть допрашиваюсь и не впервые, но опыта никакого. А раз надлежащего опыта нет, так и спросу никакого, потому и съезжаю все время на частности. Но с другой стороны, нам и говорить-то не о чем. Я пришла на новоселье, гуляли всей компанией, очнулась на полу. Кстати, почему вы меня одну подозреваете?

— Потому что гранатомет в руках держали вы одна, а муж вашей подруги выпил столько, что только восьмым чудом света можно назвать тот факт, что он до сих пор жив.

В этом месте я страшно пожалела, что не выпила столько же.

— А не мог тот мужик в фуфайке проскочить на крышу и по ней уйти через другой дом? — спросила я, вспоминая, что сама так неоднократно делала, слава богу, по другому поводу.

Полковник меня огорчил:

— Нет, не мог. Этажом выше располагалась охрана, этажом ниже тоже. Ваш мужик никуда уйти не мог.

— Значит он и по сей момент в доме! — радостно заключила я. — Ищите среди жильцов. Только не говорите, что вы их хорошо знаете.

— Послушайте…

— Людям свойственно заблуждаться. К тому же покушались на самого президента, следовательно сумма предложена была внушительная. За такую сумму и сама бы…

Глянула на полковника и испуганно поспешила заверить:

— Но мне никто не предлагал. К тому же, с тех пор как Люба получила наследство, мне было не до президента — шторы шила.

— Послушайте…

— Шторки, скатерочки, занавесочки! Кошмар! Тем более, что я шить не умею. Я так перетрудилась, потому и напилась. Только представьте, пока я шила, мой муж… Впрочем, не будем о неприличном. Ах, он негодяй! А потом и вовсе меня бросил. И теперь вы хотите усилить мое горе? Нет уж, ищите в самом доме. Мужик в фуфайке там.

Бедный полковник снова хватил по столу кулаком и завопил:

— Да послушайте, черт вас побери!

Я испуганно зажала уши и закричала:

— Я контужена, но вас слушаю! Слушаю!

— Вот и слушайте, — тяжело дыша, сказал он. — Слушайте. Стреляли из квартиры вашей подруги.

— Я знаю.

— Из окна комнаты, в которой вас нашли.

— Да знаю я, знаю, видела своими глазами. Зачем вы мне это рассказываете?

Полковник схватился за голову:

— Да за тем, чтобы до вас наконец дошло: отпираться глупо и бесполезно. Мои ребята ворвались в квартиру через четыре минуты — минута ушла на то, чтобы выбить дверь. Этажом выше и этажом ниже была охрана. Ваш мужик что, невидимка?

Я растерялась:

— Он в фуфайке был.

— Тем более, — грустно усмехнулся полковник. — Еще вам скажу: уже готовы результаты экспертизы. Ни у кого из жильцов на поверхности кожи оружейных выхлопов не найдено. Все чисты, как стеклышко.

— Понятно, — промямлила я, — меня-то засыпало с головы до ног сразу же, как тот, в фуфайке, жахнул из “Мухи”. Всю комнату можно на экспертизу тащить, думаю хорошо припорошило.

— Рад, что хоть это вы понимаете. Софья Адамовна, давайте подытожим: посторонняя в доме вы одна, нашли вас в той комнате, из которой было совершено покушение, в руках у вас был гранатомет, на этаже мужчины в фуфайке не обнаружено. Что из этого следует?

— Что вы плохо искали.

Он грустно покачал головой:

— Нет. Из этого следует, что хватит глупенькой прикидываться. На президента покушались вы — больше некому. Сейчас вас отведут в камеру, где вы хорошенько и подумаете, а после этого мы с вами поговорим. И помните, чем раньше мы приступим к серьезному разговору, тем лучше будет для вас.

Глава 5

ПИРУШКА

Деревянный минка, двухэтажный, крытый соломой, спрятал друзей от нескромных взоров. Хозяин — гнусный продавец девочек — встретил молодых господ, непрерывно кланяясь.

— Минеральные воды для ванн… — брезгливо отводя взгляд, бросил Абэ Кусоноки.

— Да, господин, привезли, — торопливо прошелестел хозяин, не смея распрямиться. — Все готово. Уже подогрели. Раскалили камни. Бочонок саке доставлен. И сосновые кадушки для питья… Лучшие девочки одеты в лучшие кимоно. Молодая красавица-гейся Итумэ приняла предложение несравненного господина Сумитомо. Она здесь…

Торговец удовольствиями гнусно осклабился.

— Прикажи наполнять ванны и вели женщинам наливать саке, — распорядился Абэ.

— Да, господин, — непрерывно кланяясь и пятясь, прошептал хозяин.

Закипела пирушка.

Приятная истома.

Спокойная беседа.

Молодые самураи, младшие сыновья прославленных родов согревались минеральными ваннами, освежались саке, охлажденным в ручье.

Бочонок лучшего вина, из провинции Хиого, припасли и открыли, соблюдая традиции.

Пили, как подобает истинным буси, квадратными кадушками, по началу лишь ощущая чудный смолистый вкус сосновой живицы, привнесенный посудой.

Увлекательное занятие! Веселое!

Девочка-дзёро не успевала наполнять кадушки. Даже не склонный к излишествам Сумитомо, под конец выкрикнул:

— Кампай!

Пей до дна!

Хейдзо Кадзивара, мечтательный и лиричный, воскликнул:

— Не хватает природы! Как украсила бы все природа! Чудно впитать в себя из воды горячих ключей живительную силу гор, полюбоваться величественными их силуэтами! Воплотить мечту: согретым водой ключей, созерцать в своем саке, упавший туда с божественной сакуры лепесток.

— О-о! — воскликнул реалистичный Кусоноки, — ушло время сакуры. Завтра праздник мальвы. Не забыл? Отсюда неудобства. К женщинам, вот, пришли в полном боевом снаряжении.

— Великая честь охранять божественного Микадо! Запомнится на всю жизнь! — воскликнул Хейдзо.

Энъя кивнул:

— Как забыть? Высокая честь. Великий день.

“Саке, горячая ванна — живительные процедуры. И впереди ночь любви. Целая ночь неторопливой беседы.

О, несравненная Итумэ!

Взгляды, прикосновения… А утром… Утром Аой Мацури предстанет божественно прекрасным. К тому же сам Микадо… И наследник… В свите, конечно, почетнее, но… Ерунда!” — думал Сумитомо, ощущая в душе необычайно радостный подъем, почти не чувствуя ослабевшего тела.

Лишь колола обида. Идти со стражей, так далеко от императорских колесниц, — не для Фудзивара, потомка славного рода. Но…

Тяжелое смертельное опьянение навалилось внезапно. Все опрокинулось, ухнуло куда-то, вращаясь во мгле вселенского хаоса. Время остановилось.

* * *

Сумитомо вынырнул на миг из сумрака, затмившего сознание. Повел бессмысленным взглядом.

Нет мыслей.

Нет воли.

Все нереально.

“Мускулистая спина… Воин… Ловко прилаживает на себя сложные ёрои… Что-то знакомое… Знакомая экипировка… Мечи в красном сафьяне… Пластины… Узор брони… Все так знакомо… Почему?”

Вдруг вспомнился мастер Кендо, сенсей Хосокава, его урок: “Когда противник совершает нападение, а твои глаза ловят движение его меча и пытаются следовать за ним, ты теряешь самообладание и терпишь поражение, потому что сам приводишь к себе меч врага — это “остановка”. Когда же ты видишь меч, собирающийся поразить тебя, но не позволяешь своему уму “останавливаться” на этом, не контактируешь с противником, не строишь планы, а просто воспринимаешь движения противника, продолжаешь двигаться навстречу противнику и, используя его атаку, обращаешь ее против него самого — это победа. Тогда его меч, несший смерть тебе, станет твоим мечом и обрушится на самого противника. Никогда не думай о себе, думай о деле.”

“Я не должен думать о себе, — ясно решил Сумитомо, вспомнив этот урок, — я должен думать только о деле, и тогда в этом деле буду и я.” И мысли угасли.

Погас и взгляд. Смог еще заметить Сумитомо чьи-то доспехи, брошенные у бамбуковой ширмы, полураздетую дзёро, уснувшую на полу, метнувшийся к выходу силуэт воина в знакомых доспехах.

“Где же Итумэ? — мелькнуло последним уже где-то далеко, как бы не в нем самом. — Желанная Итумэ…”

Голые колени скользнули по доскам. Сумитомо обмяк, откинув голову на дубовый обод. Сковал, отключил его хмельной сон. Остыла минеральная вода, тихо волнуясь у груди в такт слабому дыханию. Поглотила Сумитомо вязкое, тягостное небытие. В трех ваннах, рядом, беспамятно замерли друзья, но ИХ доспехи, одежда, оружие аккуратно сложенные, лежали неподалеку. За тонкой стеной, на циновке, прислонившись спиной к стене сидела молодая гейся. Итумэ. Женщина. Слабое существо.

Хмельной мрак сковал ее глубже, чем могучих воинов. И так необычно было это, что прислуга, хозяин минка и девочки-дзёро разбежались, оставив молодых аристократов беспомощными лежать в воде.

Смертельная бледность выбелила лица спящих. Расслабленно обмякли члены. И лишь прекрасная Итумэ, сохраняла достойный вид. Оперлась гейся спиной о стену, аккуратно сложив руки, разметав широкие рукава. Будто задремала Итумэ. Ни пятнышка на пурпурном кимоно, свеж майский его узор цвета увядших листьев .

Задремала Итумэ.

Навеки…

* * *

Снова мне приснился странный сон. Очень неожиданный сон и, что интересно, ничто в моей жизни для этого сна почвы не давало. Перед этим я сидела в камере и размышляла. То, в чем меня обвиняли, казалось чепухой, ерундой, на которую не стоит обращать внимания.

“Но если это чепуха, почему я до сих пор в камере сижу? — подумала я. — Более того, полковник ясно дал понять, что ждет от меня признаний. Без признаний не выпустят меня на волю…

Черт! После тех признаний, которые ждет полковник, не видать мне воли, как без зеркала ушей. Добро бы я не знала, кто жахнул из гранатомета — может было бы легче. Но я же ясно видела, что в президента целилась не я, а тот в фуфайке. Видеть-то видела, но как это доказать?”

Доказательств действительно не было, кроме гранатомета. Но с другой стороны как раз этот гранатомет и был главной уликой против меня: я же его сжимала в руках, а не мужик в фуфайке. Вот если бы они нашли мужика…

Чем больше я размышляла, тем становилось ясней, что никакого мужика они не найдут. Раз сразу не нашли, то и надеяться не на что, тем более, что их слишком уже устраиваю я. Да и чем тут не устроить: из пистолета стрелять умею, в комнате, из которой жахнули, была, гранатомет в руках сжимала…

Правда в комнате был и Валерий. Удивительно куда Люба подевалась. Очень ей повезло. Кстати, почему Любу мою в соучастии не подозревают?

Впрочем, глупый вопрос. Люба, как мать-героиня, совсем не подходит на роль террористки, да и ее муж как отец-герой на эту роль не подходит. Соседи тоже не подходят, если верить полковнику, он же не врет, нет смысла. Он и сам был бы рад кого-нибудь посолидней подозревать, но некого. Короче, остаюсь одна я.

После мысли такой мне сделалось нехорошо.

Что же со мной будет?

Вот упрусь и, если не начнут пытать или бить, буду стоять на своем: не покушалась! Фиг дождутся от меня признаний!

И чего добьюсь? Осудят без моих признаний.

От этой мысли мне стало очень плохо. В таком состоянии я и заснула. Заснула с мыслью решительно свою вину отрицать, а тут этот сон. Как после него не задуматься?

И я задумалась.

“Если буду отрицать, ничего не выиграю. Полковник уже смотрит на меня как на врага народа, а дальше еще сильней ожесточится…

Смотрит как на врага? А кто я ему?

Враг!

И он мне враг в создавшейся ситуации: уж никак не желает мне добра.

А раз он враг, то почему бы мне не воспользоваться его оружием против него же самого? “Если, используя атаку противника, обращаешь ее против него самого — это победа. Тогда меч врага, несший смерть тебе, станет твоим мечом и обрушится на самого противника.” Очень верно сказано. Так и поступлю. А почему бы и нет?”

Мысль сначала показалась абсурдной. Это же авантюра! Авантюра чистой воды! Я конечно сочинять мастерица, но всему есть предел…

Господи, о каком пределе идет речь, когда никто не собирается меня на волю выпускать! Так и загнусь в четырех стенах от скуки, а тут хоть какое-то разнообразие.

Кстати, чем черт не шутит, может и выгорит. Во всяком случае должен же кто-то найти этого мужика.

Правильно: “Когда противник совершает нападение, а твои глаза ловят движение его меча и пытаются следовать за ним, ты теряешь самообладание и терпишь поражение, потому что сам приводишь к себе меч врага — это “остановка”. Когда же ты видишь меч, собирающийся поразить тебя, но не позволяешь своему уму “останавливаться” на этом, а просто воспринимаешь движения противника, продолжаешь двигаться навстречу противнику и, используя его атаку, обращаешь ее против него самого — это победа.”

С этой мыслью я забарабанила в дверь, громогласно сообщив: “Хочу сделать признание!”

Глава 6

Полковник встретил меня как родную, обрадовался, устремился навстречу, придвинул кресло.

— Присаживайтесь, Софья Адамовна, и давайте говорить начистоту. Рад, что вы одумались.

— Конечно одумалась, — ответила я. — Как тут не одуматься. На вашей баланде я, чего доброго, раздобрею.

— Ну что вы, — удивился полковник. — Здесь наоборот все худеют.

— Это они от переживаний, а пища, хоть и отвратительная, но для меня излишне калорийная. Я же долго переживать не умею, а пухну уже и на чистой воде, все от того, что мало в нашей жизни здорового движения. В нашей городской жизни вообще мало здорового.

Полковник насторожился, видимо испытывая сомнения не ограничусь ли я только этим признанием. Было заметно, что он не склонен ждать от меня хорошего, однако я тут же его обрадовала: сразу к делу перешла.

— Делаю официальное признание, — заявила я.

Полковник вооружился авторучкой и суетливо потянулся к стопке бумаг.

— Из гранатомета на президента покушалась я, как мне самой это ни противно!

Полковник, вместо того, чтобы писать, так и застыл с авторучкой. Рот он тоже не забыл открыть — в общем, были все атрибуты изумления. Вот и пойми после этого человека. Странные мы, люди, создания. Странные и непоследовательные. Не такого ли признания добивался он от меня, так почему же медлит? Почему не записывает?

— Софья Адамовна! — воскликнул полковник. — Что же толкнуло вас на это ужасное преступление?

Я сделала страшные глаза и изрекла:

— Не “что”, а “кто”!

— Кто? — прошептал он, мобилизуясь на большие деяния, конечно же в связи с предстоящими моими признаниями.

— БАГ, — коротко ответила я, немало озадачив полковника.

— БАГ? — переспросил он.

— БАГ, — подтвердила я. — Аббревиатура тайного общества, которое вынудило меня пойти на это ужасное преступление.

Полковник растерялся, потому что никогда не слышал про это общество. Еще бы! Никто не слышал! Даже я!

— Что означает аббревиатура? — деловито поинтересовался он.

Я пожала плечами:

— Никто не объяснял. Спасибо, хоть это знаю.

— Кто же члены тайного общества?

— Все, кого особенно устраивал бардак, воцарившийся в нашей стране. Прошел слух, что президент решительно собрался с бардаком кончать. Правда, решительно он только собирается, а кончает вяло, не кончил и до сих пор: конца и края бардаку не видно, но члены БАГа очень боятся увидеть конец. В общем, не хотят рисковать, вот подальше от греха и затеяли убрать президента. Жребий пал на меня, — с немалой важностью сообщила я.

Полковник изумился:

— Софья Адамовна, а вам-то этот бардак зачем?

Вопрос, должна сказать, завел меня в тупик: зачем же и в самом-то деле этот бардак мне? И почему я так им дорожу? Я, и грамма добра народного не приватизировавшая, не имеющая даже скромного кусочка всем надоевшей “трубы” — ни нефти ни газа, ни одной акции, ни заводика, ни депутатского мандатика. Ничего от бардака не имею и вряд ли поимею, сохранись тот бардак. Я не бедная, лгать не стану, но состояние мое не мной нажито, а следовательно никак не относится к бардаку. До обидного не относится.

Пока я раздумывала, полковник подкинул мне новый вопрос:

— К тому же вы говорили, что любите президента. Или вы лгали?

— Никогда не лгу, — успокоила я его и из скромности добавила: — Без крайней нужды. Действительно к президенту испытываю самые теплые чувства. С этими чувствами за гранатомет и взялась. Уж пускай, думаю, мигом погибнет хороший человек от моей доброй руки, чем так мучаться ему, нашей страной управляя. В создавшихся условиях нет хуже пыток!

Полковник рассердился и закричал:

— Опять вы за свое? Прекратите ерничать!

— Если не ерничать, то завербовали меня. Приловили на грешках юности. Сами понимаете, возраст “молочный”, гормоны играют, амбиций тьма, с виду роза розой — чистый бутон, а мозгов ноль. В общем, кто этим не грешил, потом сильно пожалеет. Я же грешила, но жалею все равно, так чрезвычайно мне в жизни не везет. Теперь я личность популярная, что будет, если народу станут известны мои грешки? Это же конец моей карьеры!

— Что за грешки? — оживился полковник.

Я посмотрела на него как на сумасшедшего и возмутилась:

— Чтобы утаить эти грешки, я пошла не просто на убийство, а можно сказать на убийство любимого человека, а вы хотите чтобы прямо сейчас вам в частной беседе между прочим и выложила все, что столько лет таила? Ага! Держите карман шире! Ха, узнать хочет мои грешки! Да за президента мне меньше дадут. Пока мы судиться-рядиться будем, может наши уже и к власти придут и меня из застенок выпустят. Кто знает, может стану еще и народным героем.

Полковник схватился за голову, я же, пользуясь его замешательством, выхватила авторучку и быстренько настрочила чистосердечное признание, много-много чистосердечных признаний, не забыв подробно расписать устав БАГа, попутно ругая его членов, втянувших меня в полное дерьмо, а так же их жен и детей, если таковые имеются. Короче, что-что, а писать я умею, грех жаловаться, хоть в этом мне повезло.

Полковник прочитал, горестно посмотрел на меня и спросил:

— Софья Адамовна, зачем это вам?

Я насторожилась:

— Что, не верите?

Он покачал головой:

— Не верю.

— Вы странный, — рассердилась я и с надеждой спросила: — Так может и не я покушалась на президента?

Полковник скроил кислую мину и страшно меня разочаровал.

— Покушались как раз вы, а вот сочинения ваши не выдерживают никакой критики, — со вздохом заключил он.

Я пожала плечами:

— Не знаю, читает меня народ и не жалуется.

Глава 7

В общем, после чистосердечного признания передали меня совсем другому полковнику. Тот был строг, и все, чтобы я ни говорила, воспринимал с отрешенной серьезностью. Впрочем, я уже много и не говорила, памятуя, что словоохотливому человеку всегда легче завраться, чем молчуну.

Играла роль молчуна, точнее молчуньи — передать не могу, как тяжела эта роль. Ведь на каждое слово полковника была готова у меня речь, удержаться от которой стоило немалых страданий. Вот где начались настоящие пытки — пусть теперь скажут, что ТАМ не пытают.

Пытки! Настоящие пытки!

Однако, выдержала и их. Тот полковник мои признания записал и передал меня очень хитрому человеку в скромном костюме. Мужчина в скромном костюме повел себя нескромно и напористо: тут же пожелал знать о моих грешках. Я в очень вежливой форме ему намекнула, что это невозможно. Он в такой же вежливой форме попробовал пригрозить. Мне стало смешно:

— Чем вы хотите меня напугать? Меня, покушавшуюся на самого президента!

Мужчина в скромном костюме хмыкнул и, похоже, согласился, что пугаться мне уже нечего.

— Софья Адамовна, — вкрадчиво спросил он, — а как пронесли вы тот гранатомет в квартиру подруги?

— В ее же шкафу, — не моргнув глазом, солгала я.

Он снова хмыкнул:

— И на что вы надеялись?

— В каком смысле?

— Ну как бы стали утром стрелять, если бы не напился народ?

Сложный вопрос, тем более, что отвечать на него пришлось без запинки — оказывается оговаривать себя еще сложнее, чем выгораживать. К моей гордости я и с этой задачей справилась.

— Заранее подготовилась, — ответила я. — Подсыпала гадости во все спиртное.

Мужчина в скромном костюме совсем другими глазами на меня взглянул и поинтересовался:

— Какой гадости?

Я развела руками:

— Этого сказать не могу. Какой дали порошок, тот и подсыпала.

По выражению его лица поняла я, что не вру: в спиртном действительно была найдена какая-то гадость.

“Так вот почему нашла себя утром в салате и под столом!” — тут же прозрела я, но скрыла прозрение.

Мужчина же захотел знать, как собиралась я после покушения выбираться из дома.

— Никак, — ответила я. — Зачем мне выбираться? Гостей много, пойди узнай кто стрелял. Гранатомет я должна была на лестничную площадку выбросить сразу же после того, ну, знаете после чего.

И я выразительно повела глазами.

Он снова хмыкнул и спросил:

— Что же не выбросили?

— Видимо не гожая я для такого серьезного дела, — вздыхая, поведала я. — Черт попутал, случайно из отравленного стакана глотнула…

— И что?

— Ну и… притравилась сама: очнулась в салате. Какой уж тут гранатомет, конечно же промахнулась.

Тут он усмехнулся и спросил:

— Не тяжеловат гранатомет-то для вас?

Мне стало обидно:

— Что-о? “Муха”? Он же легкий, да и я женщина крепкая. Кстати, мне обещали, что после всего, ну, знаете чего, с лестничной площадки унесут гранатомет и, наверное, спрячут.

Мужчина хитро посмотрел на меня:

— Кто обещал?

— Тот, кто давал инструкции.

— А кто вам давал инструкции?

— Вот этого сказать не могу: имени его не знаю. Кстати, вашего тоже.

— Владимиром Владимировичем можете звать меня, — нехотя сообщил мужчина.

Теперь уже хмыкнула я. Хмыкнула и сказала:

— Очень распространенное имя в нашей стране. Кстати, не подскажете, как зовут того обворожительного мужчину, который на первый допрос заходил и сказал, что я и мухи не обижу?

— Нет у нас здесь обворожительных мужчин, — отрезал Владимир Владимирович.

Я, дивясь такой откровенностью, начала было его убеждать, что дело совсем не так обстоит, что он, в таком случае, совсем не в курсе, Владимир Владимирович же меня не слушал, а трудолюбиво выкладывал на столе фотографии.

— Узнаете кого-нибудь? — спросил он.

Несколько человек я сразу узнала и ткнула в них пальцем:

— Этого и этого.

Владимир Владимирович как-то сразу вытянулся и строго спросил:

— При каких обстоятельствах с ними познакомились?

Здесь я могла позволить себе абсолютную искренность, а потому радостно сообщила:

— При самых неприятных: они колотили Валерку, мужа моей подруги, отца-героя, между прочим.

— Когда колотили?

— Да в тот же день, когда нашли меня с гранатометом. Точнее перед тем как нашли. Это же ребята из охраны.

— Правильно, — согласился он. — И до этого вы с ними не встречались?

— Боже упаси! — отшатнулась я. — Зачем мне это?

Он почему-то кивнул головой. Я на всякий случай тоже кивнула и уточнила:

— А того, который инструкции давал, на этих фотографиях нет.

— Ясно. Кого из членов тайной организации вы знаете? — спросил Владимир Владимирович, уже невообразимо скучая.

— Никого, — совсем не скучая, ответила я.

Приходилось контролировать буквально каждое свое слово. Если бы я так вела себя с мужем, он бы и по сей день не ушел от меня.

— А что там произошло у вас с мужем? — словно подслушав мои мысли, спросил Владимир Владимирович.

Внезапно я заинтересовалась потолком и, рискованно зевая, сообщила:

— Ничего. Надо же было избавляться от лишних членов семьи для их же пользы. Операция подразумевала и провал, зачем же портить жизнь близким?

Владимир Владимирович тоже несколько раз подряд зевнул, а потом небрежно бросил:

— Ясно. А кого вы знаете из членов тайной организации БАГ?

Я опешила:

— Вы же спрашивали только что.

— Но вы мне не ответили. Кто-то же вам инструкции выдавал.

— Выдавал, но это не значит, что я его знаю. Встречалась несколько раз. В той организации жесточайшая конспирация.

— Ясно, — продолжая изнывать от скуки, кивнул Владимир Владимирович. — Что вы должны были делать в случае успеха?

— Получить деньги, — солгала я, судорожно гадая сколько же мне могли посулить за президента.

К счастью такого вопроса не последовало, зато последовал другой.

— А что вы должны были делать в случае неудачи? — спросил Владимир Владимирович и умным, совсем нескучающим взглядом вдруг посмотрел на меня в упор.

Я сконцентрировалась и ответила:

— Выйти на связь.

Он тут же выстрелил вопросом:

— Когда?

— Через неделю после завершения операции в каждый четверг в одиннадцать утра меня должен ждать связной, — как прилежная ученица без запинки отрапортовала я.

— Как осуществляется связь? — строго спросил он, и вот тут-то я рассердилась, потому что (может это и удивительно) уже устала врать, да и фантазия мне изменила.

— Какая разница?! — закричала я. — Никто не сможет выйти на эту чертову связь вместо меня, а я никуда выходить не собираюсь, потому что хочу жить, пускай и в застенках. Хоть узницей, да жить. И не пытайте меня. Коль покушалась на президента, судите и баста. И хватит! Ловите преступников сами, здесь я вам не помощник! Все! Больше ничего не скажу!

— А больше ничего и не надо, — ответил Владимир Владимирович и хитро улыбнулся.

Я снова оказалась в камере и была очень огорчена. Складывалось впечатление, что мне не верят.

“И все же про мужа я неплохо ввернула, — приободрила себя я. — В любом случае не хочу, чтобы какой-то болван думал, будто меня можно бросить. Всю жизнь всех бросала сама… Эхе-хе… Как приятно иметь хорошую память.”

Глава 8

Несколько дней моей персоной не интересовались. Я сидела в одиночной камере, изводила себя дурными мыслями и окончательно приуныла.

“Неужели ничего не вышло? — гадала я. — Конечно не вышло. Было бы глупо надеяться, что мне поверят. Не идиоты же они.”

Однако я ошиблась, Владимир Владимирович все же пожелал меня видеть. Вдохновленная, я отправилась на допрос, настраиваясь на свободу.

Владимир Владимирович на этот раз был просто душка: мил и ласков. Начал сразу с реверансов.

— Софья Адамовна, все ли устраивает вас? Нет ли просьб или жалоб?

— Полноте, батенька, — в тон ему снисходительно ответила я, — уж не на курорте находимся. Конечно кое-что не устраивает, но потерпим, знали на что идем. Всегда мечтала прославить имя свое навеки, на книжки мои в этом смысле надежды нет, может хоть с этим делом загремлю.

— Загремите, обязательно загремите, — пообещал он, явно имея ввиду плохое.

Я уже собралась пригорюниться, но Владимир Владимирович не дал.

— Так значит не жалуетесь ни на что? — любезно повторил он свой вопрос, думаю лишь за тем, чтобы не дать мне высказаться.

— Нет, не жалуюсь, — подтвердила я. — Впрочем, если приспичило вам приятное мне сделать, так распорядитесь, чтобы порции поменьше приносили. Уж чего-чего, а баланды в тюряге вашей не жалеют — так недолго и разжиреть. Очень я, понимаете ли, за свою фигуру опасаюсь. Это единственное, что от меня осталось, а тут что ни порция, то экскаваторный ковш!

— Так не ешьте, зачем вы едите, раз лишнее? — удивился Владимир Владимирович.

— Сразу видно, что вы на диете никогда не сидели. Человек, доведенный до исступления диетами, перестает соображать, когда видит перед собой любую еду, будь это и тюремная баланда. Всякая женщина, если она здорова, без сомнений это подтвердит. Времена настали такие, что подтвердить это могут уже и девушки. Вот когда я была девушкой…

Жуть отразилась на лице Владимира Владимировича, и я, как натура великодушная, его пожалела:

— Впрочем, давайте перейдем к делу.

— Давайте! — обрадовался он. — У нас есть к вам деловое предложение.

Я завопила как резаная:

— Что?!!

Невозможно передать ни ужас, вложенный в этот вопрос, ни силу моего голоса — очень жаль, я очень постаралась.

Владимир Владимирович такой реакции не ожидал и весь вздыбился; в комнату с паникой на лице заглянул часовой. Владимир Владимирович дал ему знак, мол все в порядке, часовой нырнул за дверь, а Владимир Владимирович стоически продолжил беседу.

— Софья Адамовна, — воскликнул он, прямо на моих глазах пытаясь взять себя в руки, — что вас так напугало?

— А вас? — поинтересовалась я.

— Меня вы.

— А меня вы. Сидя в казематах ваших, сбилась уже со счету дней, но чувствую, что скоро будет четверг. Поэтому знаю, что сейчас предлагать будете, и потому заранее отказываюсь.

Он вздохнул с облегчением и попросил:

— Не могли бы вы отказываться как-нибудь поспокойней.

— Невластна над собой, когда речь заходит о жизни моей. Не то, чтобы я уж такая трусиха, нет, душой абсолютно ничего не боюсь — душа же бессмертна. Поэтому душе моей все равно, а вот тело очень умирать не хочет и всеми доступными способами сопротивляется. Слышали сами.

Признание мое озадачило Владимира Владимировича.

— Как же вы, в таком случае, решились гранатомет в руки взять? — скептически поинтересовался он.

— Если бы вам заплатили столько, сколько мне, и вы бы решились, — отрезала я.

Он повеселел:

— Ага, следовательно дело в деньгах, и мы можем договориться.

— Вряд ли. Зачем мне деньги в неволе? Теперь почему-то хочется жить.

Мое откровение ему понравилось. Он тут же довольно подробно объяснил, насколько от него зависит какой приговор мне вынесут. Я тут же довела до его сведения, что очень рассчитываю на великодушие президента.

— Президент меня помилует, — заверила я. — Не сомневаюсь, он даже испытывает некоторую благодарность за то, что я промахнулась. Для него просто счастье, что я за дело взялась. Другой бы уж точно не промахнулся, следовательно я каким-то образом президента даже спасла. Вот увидите, он в долгу не останется и тоже меня спасет. Лет десять отсижу и выйду. Не беда, говорят же: сорок пять, баба ягодка опять.

— Вам будет несколько больше, — невежливо напомнил Владимир Владимирович.

— Значит еще больше расцвету, вы же хотите мою жизнь опасности подвергнуть. Разницу видите? — я откинулась на спинку стула: — Нет, даже и не просите.

Владимир Владимирович удивился:

— Софья Адамовна, откуда вы знаете о чем я собираюсь вас просить?

— Не так много имею, чтобы теряться в догадка: кроме связного у меня ничего нет, но не рассчитывайте на мою ветреность, на эту связь я не пойду. Во всяком случае по доброй воле.

Я нарочно дала такой намек, чтобы был посмелее и не вздумал останавливаться на достигнутом.

Ох, уж эти мне мужчины: даже в таком государственном вопросе приходится стимулировать их к настойчивости, что же говорить о прочем?

Ах, как нам, женщинам, не хватает настоящей мужской настырности и силы воли, и как надоели настырность и сила воли свои! Порой просто тошнит нас от собственной силы!

Здесь я не могу не похвалить Владимира Владимировича: правильно понял мой намек и навалился где с уговорами, где с посулами, где с угрозами так, что прямо душа зарадовалась. Уж чего он только мне не обещал. Если верить ему, так сразу же, как на связного выведу, так и отпустят домой. Даже извинился, что не смогут мне орден выхлопотать за спасение президента, но и с этим брался подсобить. Потом. Со временем, когда страсти улягутся. На ордене меня заклинило: крепко задумалась я.

“Пора или не пора сдаваться? Не показалось бы им, что слишком быстро согласилась. Нет, стоит, пожалуй, еще поломаться, до более весомых аргументов. Ведь не весь еще спектр задействован. О сыне, к примеру, разговора не заводили.”

— Очень беспокоит меня мой сын, — напомнила я. — Он с бабой Раей сейчас в деревне. У ее сестрицы гостит. Члены тайной организации, в случае чего, могут через него мне вред принести. Должна заметить: они настроены решительно и наглы, совсем властей не боятся. Разбаловались при капитализме, ну да не мне и не вам про это рассказывать — знаете лучше моего.

Владимир Владимирович поспешил сообщить:

— О сыне не беспокойтесь, он в надежном месте. Кстати, есть вам большой смысл постараться и ради него.

“Вот в каком месте пора соглашаться,” — подумала я и воскликнула:

— Ах, я наметила ему большую карьеру! Неужели теперь сама же должна ее поломать?

— Все в ваших руках, — ответил Владимир Владимирович и многозначительно на меня посмотрел.

Я отвернулась и с минуту усердно сопела, изображая глубокие раздумья, потом я детально изучала обои и потолок, прикидывая когда в этой комнате последний раз делали ремонт, а потом сказала:

— Хорошо, вы меня убедили…

В глазах его загорелся огонь надежды.

— Что есть смысл поразмыслить над возможностью нашего сотрудничества, — продолжила я и попросила: — Дайте мне всего один день.

Владимир Владимирович изобразил удивление:

— Как? Разве вы мало думали?

— Послушайте, — возмутилась я, — не мелочитесь, прошу всего день, шляпку дольше выбираю, а тут о жизни моей идет речь. Вдруг выйду на связь, и сразу же меня того!

— Чего?

— Сами знаете чего. Я же единственная могу об их организации рассказать, к тому же задания не выполнила. Кто их знает, вдруг они уже к смертной казни приговорили меня. Боюсь и храбро этого не скрываю!

На самом деле я понятия не имела где должен ждать меня этот мифический связной, да и самого связного у меня на примете еще не было. Из суеверия побоялась вперед забегать и раньше времени ничего не планировала.

Владимир Владимирович некоторое время пытался к скорому решению меня склонить, а потом махнул рукой и сказал:

— Так и быть, думайте, но помните, что у вас есть сын, который сильно без мамы скучает.

Тут же мелькнула мысль: “Всю оставшуюся жизнь будет без меня скучать, если сейчас что-нибудь не так придумаю.”

С этой мыслью я в свою камеру и отправилась. Состояние было нервическое. Предстояло разыграть спектакль, содержание которого неведомо ни одному актеру.

Разумеется, никому, кроме меня.

Впрочем, на тот момент и я не ведала, не могла придумать ни одного действия будущего спектакля, а потому ужасно нервничала.

Голова пухла от мыслей — состояние для меня непривычное. Вопросов возникало невообразимое множество. Где должен состояться этот спектакль? Сколько в нем будет участников? И так далее и тому подобное.

На первый план, конечно же, рвался вопрос: кто будет играть главную роль? Сама я играть главную роль не собиралась. Прекрасно пою, еще лучше танцую, но театр не моя стихия, к тому же сама играть роль связного я никак не могла, следовательно требовался актер, желательно умный, храбрый и талантливый.

Были к нему и другие требования. Поскольку я уже практически назначила час и день — одиннадцать часов каждого четверга — то актер мой обязательно должен повстречаться мне в том месте, которое я Владимиру Владимировичу укажу.

С местом тоже были проблемы. Совершенно очевидно, что встреча должна произойти где-нибудь на улице: у памятника или у входа в парк, ну там, где многолюдно.

Признаюсь, изрядно голову поломав, я вдруг нашла такое мудрое решение, что едва не прослезилась от умиления к самой себе.

“Что за проблема? — подумала я. — Выхожу на любую улицу и обращаюсь к первому попавшемуся прохожему. Или к продавцу мороженого. Или к нищему…”

Развивая это направление, к ужасу своему вынуждена была признать, что мудрым назвать такое решение можно только в кавычках. Имея цель не обращаться к прохожим, а улизнуть от своих стражей, я очень быстро зашла в тупик, не представляя как это сделать. Даже если мне удастся разработать приличный план, где уверенность, что все по этому плану и сложится? Если бы в нашем мире что-нибудь когда-нибудь было способно идти по плану, то жили бы мы в раю. Сколько великих людей на этих планах погорело, сколько не состоялось по этим планам побед!

Должна сказать, что как раз по этому поводу переживания мои были напрасны: плана-то и не было у меня.

Абсолютно никакого.

Да и откуда взяться плану, когда главного героя нет, а без героя нет и характера, а без характера как узнаешь чего ждать?

Самый тяжелый труд, это интеллектуальный. Вымотал он меня так, что заснула, как умерла — даже снов не видала.

Утром, едва открыла глаза, сразу же погрузилась в отчаяние.

В такое отчаяние погрузилась, что словами нельзя передать. Мозги от горя сразу же отключились, и всеми мыслительными процессами завладело сердце.

“Что сидишь? — сказало мне оно. — Отправляйся к Владимиру Владимировичу, пока он не передумал.”

Я попыталась возразить: “Не знаю же ничего, нет же у меня плана!”

“Какой там план, — рассердилось сердце. — Всю жизнь без плана выкручивалась, а тут вдруг закапризничала!”

“Боже, — подумала я, — даже сердце умнее меня. Иди отсюда, говорит!”

Как тут не согласиться?

И я пошла.

Глава 9

На этот раз Владимир Владимирович смотрел на меня настораживающе приветливо, что называется, разлетелся ко мне душой.

— Согласна сотрудничать, — сходу сообщила я, не желая его разочаровывать.

— Очень хорошо! — обрадовался Владимир Владимирович. — Рассказывайте, как это должно произойти.

— Этого не знаю сама, — вынуждена была признаться я. — Приказали каждый четверг в одиннадцать часов с Арбатских ворот двигаться по Новому Арбату в сторону “Дома книги”.

Поскольку к ответу на вопрос я готова не была, то и ляпнула первое, что пришло в голову. Почему пришел в голову этот маршрут? Его я частенько любила проделывать, таким образом действительно двигаясь от своего дома к “Дому книги” в желании полюбоваться на свои две книги, изданные новым тиражом. Мой настоящий маршрут, конечно же, был значительно длиннее, поскольку дальше от “Дома книги” находится и мой родной дом, но какое это имеет значение?

Однако, сообщение Владимир Владимировича расстроило.

— От Арбатских ворот к “Дому книги” и все? — спросил он.

— И все, — подтвердила я и, чтобы немного его приободрить, добавила: — Думаю, на этом коротком отрезке меня кто-нибудь из БАГа и окликнет, если я не узнаю связного сама: не исключено, что он же и выдавал мне инструкции. Как только я к нему подойду, так сразу его и хватайте.

— Ни в коем случае! — Владимир Владимирович даже замахал на меня руками, боже, какой эмоциональный.

— Что? Хватать не будете? — удивилась я.

— Связной нам нужен для того, чтобы выйти на других членов этой организации.

— В таком случае должна вас предупредить: не вздумайте совать мне в одежду подслушивающие устройства. БАГ — организация небедная, упакована всеми новинками и слежку заметит вмиг. Придется вам наблюдать за нами с приличного расстояния и никакой записи разговора со связным.

Владимиру Владимировичу моя ремарка не понравилась. Он испытующе посмотрел на меня и напомнил:

— Ваш ребенок у нас.

Я кивнула, а сама подумала: “И поэтому я спокойна. Вы же не террористическая организация. Что плохого вы сделаете моему ребенку? Гораздо хуже будет ему, если я останусь у вас и не найду мужика в фуфайке.”

Потрясая своей проницательностью, Владимир Владимирович продолжил мысль:

— Новый Арбат неудобная для такого мероприятия улица. Вести вас придется с приличного расстояния, поэтому хочу предостеречь от глупостей. Если вы собираетесь сбежать, то…

Я не дала ему договорить и, демонстрируя покорность, заверила:

— Никуда не побегу. Подумайте сами, куда мне бежать? Я женщина домашняя, привыкла к комфорту, мне даже спрятаться негде, тем более, что убегая от вас, прятаться придется до конца своих дней. Положитесь на мою рассудительность.

Владимир Владимирович несколько успокоился, но все же напомнил:

— Где же ваша рассудительность была, когда вы решились покуситься на жизнь президента? Надеюсь, понимаете как нелегко вам верить.

— Нелегко, согласна, и все же тому были веские причины, которые излагать не буду. Поверьте, речь шла о жизни.

— Вы же говорили, что только о карьере.

— Не хотела вас пугать.

Не знаю, устроил его мой ответ или не устроил, но тему он сменил — перешел к разработке предстоящей операции. Несколько часов он накачивал меня легендой — должна же я была убедить членов мифического БАГа, что мне удалось уйти от спецслужб.

Легенда мною усваивалась нелегко, потому что по привычке я все время сбивалась на творчество, все хотела добавить что-нибудь и от себя. Владимир Владимирович, какой умница, проявил терпение и своего драгоценного времени не пожалел. Худо-бедно дело двигалось. Когда же я наконец усвоила эту ненавистную легенду, и голова моя раскалывалась от избытка информации, оказалось, что все это лишь прелюдия.

— В общих чертах пока так, — подытожил Владимир Владимирович, — но окончательную подготовку к операции произведут специалисты. Кстати, операция назначена на завтра.

Я запаниковала:

— На завтра?! Дело же к ночи идет!

— Прекрасно! — бодро отреагировал Владимир Владимирович. — Значит до утра у нас времени достаточно.

— Но я не готова! Психологически не готова!

— Не переживайте, у нас прекрасные психологи. Подготовят. После специальной обработки вас можно будет хоть на взятие рейхстага посылать.

— Но я не хочу брать рейхстаг!

— Этого вам делать и не придется, — снисходительно успокоил меня Владимир Владимирович. — Всего лишь встретитесь со связным и будете вести себя так естественно, будто и в самом деле улепетнули от спецслужб. И никаких возражений. Следующий четверг будет только через неделю. Столько мы не может ждать. Речь идет о безопасности президента.

Когда речь идет о безопасности президента, у любого гражданина все возражения отпадают сами собой. Отпали и у меня.

И тут же набежала толпа специалистов.

Боже! Сколько всего узнала я в рекордно короткие сроки! Какие детали, какие подробности! И все имело прямое отношение к охране президента.

Порой у меня складывалось впечатление, что эти специалисты задались целью подготовить неумех членов БАГа к следующему покушению, на этот раз успешному. В противном случае невозможно было бы объяснить зачем снабжать баговцев столь интригующей информацией о личной охране президента, охране ближних и дальних подступов, охране трасс следования, о службе дистанционной обсервации и бог знает еще чего.

Натаскали меня так, что и по сию пору могу выдавать консультации. Так грамотно и доходчиво мне втолковали как могло случится, что я умудрилась пальнуть в президента из гранатомета и остаться живой, улизнув от толпы прекрасно обученных и специально подготовленных людей, что я вдохновилась и предложила повторить покушение. Просто жаль, что такая армада знаний пойдет всего лишь на какого-то банального связного.

— Раз эти баговцы такие настырные, — воскликнула я, — так давайте я вторично предложу им свои услуги. Когда они оценят степень моей подготовленности и осведомленности, то сразу поймут, что лучшего человека им ни за что не найти.

— Мы над этим подумаем, — пообещал Владимир Владимирович и передал меня другому специалисту.

Хотите верьте, хотите нет, но это был специалист по слухам. Можете себе представить: существует целая бригада, которая кормится сама и кормит свои семьи тем, что коллекционирует слухи.

Ох, боюсь моя баба Рая сотрудничает с такой вот бригадой, иначе чем еще объяснить ее неистребимую страсть к сплетням?

В общем, познала я в тот день много нового и для себя бесполезного. От всего процесса одна лишь была польза, — я утерла нос Владимиру Владимировичу, который уж слишком скептически отнесся к моим рекомендациям не совать в меня подслушивающих устройств. То же самое ему посоветовал и Геннадий Геннадиевич, спец по электронным средствам сбора информации — очень милый и интеллигентный человек, с которым в другое время я, как женщина цветущая и одинокая, легко пошла бы на роман. Да что там пошла, прям-таки устремилась бы, да и он был бы совсем не против…

Ох, что о том! Условия, в которых мы встретились, к роману совсем не располагали, и все же (на всякий случай) я произвела на него выгодное впечатление, высказав свое мнение на сторону вопроса, близкую его специальности.

— Софья Адамовна, вы правы, — согласился он, выразительно глядя на Владимира Владимировича и других членов группы, принимавших участие в разработке операции. — Закреплять на вашем теле или в вашей одежде радиомаяки, звуко и видиозаписывающие устройства и прочую милую мне технику, — непозволительный риск.

Судя по имеющейся у вас информации, противник располагает эффективными средствами обнаружения и электронной дезактивации.

— Но может быть вы все же что-то придумаете,.. — с кислой миной промямлил Владимир Владимирович, как я поняла, поставленный во главе всей группы и несущий особую ответственность за успех операции, которую я заранее обрекла на провал.

— Риск. Неоправданный риск, — безапелляционно заявил Геннадий Геннадиевич. — Вечная борьба защиты и нападения. Никогда нельзя с полной уверенностью сказать у кого аппаратура лучше, у нас или у противника. А тут как раз поступили сведения, что спецслужбы Израиля изобрели нечто такое… Кстати, в этой организации евреи есть?

Я развела руками:

— Где их сейчас нет? С точностью не скажу вам, что их нет и во мне, о БАГе и гадать не стоит.

Геннадий Геннадиевич укоризненно взглянул на Владимира Владимирович.

— Вот видите, — сказал он, — раз там есть евреи, тем более не стоит рисковать.

— Вы сильно осложнили нам работу, — уныло резюмировал Владимир Владимирович. — Придется увеличивать численность группы.

На такое сообщение я не могла не отреагировать.

— Какая прелесть! — радостно воскликнула я. — Появлюсь на Арбате в окружении двух десятков здоровенных молодых мужиков, — я изобразила восхищение, которое тут же сменилось тревогой: — Выберите, пожалуйста, покрасивей и помоложе. Если повезет и встречу кого-нибудь из подруг, так пускай все! Все умрут от зависти!

Владимир Владимирович не разделил ни моей радости, ни моей тревоги.

— Почему вы собрались гулять в окружении молодых мужиков? — апатично поинтересовался он.

Я ответила со всей, присущей мне искренностью:

— Потому что сама уже не девочка, и молодость будоражит мою густеющую кровь, стремительно гонит ее по венам, заставляет дерзать и куда-то стремиться!

Согласна, в речи моей есть некоторый излишек пафоса, но это еще не причина реагировать так зло, как это сделал Владимир Владимирович.

— Софья Адамовна! — прогремел он, внезапно лишившись всей своей вялости. — Если вы думаете, что государство тратит солидные суммы лишь для того, чтобы вы разгоняли свою густеющую кровь, дерзали и куда-то стремились, вынужден вас огорчить — вы глубоко заблуждаетесь!

Передать не могу, как была я изумлена, что и обнаружила своим живописным молчанием, однако Владимира Владимировича разозлило уже и это молчание.

— Да-да! — продолжал он греметь. — И не вытаращивайте на меня свои глупые глаза! Вы недооцениваете важности предстоящей операции! Учитывая вашу пустоту и никчемность, это неудивительно, но в ваших же интересах сконцентрироваться и отбросить легкомыслие. Уж пора бы в вашем возрасте! Блин! Приходится работать черт знает с кем! — и он в сердцах швырнул об пол шариковую ручку, хорошо, более тяжелых предметов поблизости не было.

Все остолбенели. На секунду и я тоже.

Ну?! Как вам такая речь?!

Бедные специалисты побледнели и покраснели одновременно, втянули головы в плечи и зажмурили глаза, потому что за короткое время общения со мной уже ждали от меня многого, я же повела себя интеллигентно, потому что склонна к справедливости и самокритичности. Знаю, что та еще штучка. С пяти лет училась выпаривать мужикам мозги, превращая их в хрупкую сухую массу, рассыпающуюся в пыль от каждого моего аргумента.

Владимир Владимирович еще молоток. Поразительно много выдержал. При всей моей симпатии к Геннадию Геннадиевичу скажу: он и сотой доли того не снес бы, что стоически претерпел Владимир Владимирович, поэтому я не обиделась, и не замкнулась, и не стала шантажировать, угрожая, что на Арбат не пойду. Я с жалостью посмотрела на Владимира Владимировича и ласково сказала:

— У вас был очень тяжелый день, а завтра будет еще тяжелей.

Владимир Владимирович дернулся как от удара хлыста, обвел окружающих тусклым взглядом и буркнул:

— Уж вы постараетесь.

Я снисходительно улыбнулась, а он поспешил обратиться к специалистам:

— С Софьей Адамовной все закончили?

Специалисты с панической поспешность затрясли головами:

— Все! Все!

— Тогда простимся с ней до завтра и займемся дальнейшей разработкой “операции”.

Владимир Владимирович осторожно, как ядовитую змею, как гюрзу, вывел меня из кабинета и… (о, чудо!) на прощание у порога поцеловал мою бледную руку.

Глава 10

Операцию назначили на десять утра. Лично мне предстояла работа не бей лежачего: всего лишь неспешным шагом прогуляться по Новому Арбату — от Арбатских ворот до “Дома книги” и обратно.

Туда и обратно, туда и обратно.

И так до тех пор, пока предполагаемый связной не заприметит меня и не вступит со мной в контакт.

Если принять во внимание, что такого связного никогда не существовало в природе, то ясное дело — гулять я собиралась до вечера, а если у тайно сопровождающих хватит терпения, то и до утра следующего дня. Насиделась я в камере, душа свободы запросила.

Владимир Владимирович в камере со мной не сидел, а потому наивно рассчитывал ненадолго на Новом Арбате задержаться. Я это поняла из тех инструкций, которые он усердно выдавал своим подчиненным.

— Всех! Каждого, кто задержит взгляд на Софье Адамовне, брать на заметку и сразу пускать в разработку! — накачивал он своих орлов.

“Судя по тому, что я женщина чрезвычайно видная и нагоняю на мужчин большой аппетит, работы у орлов сегодня будет невпроворот,” — подумала я и прямо во время инструктажа начала составлять в голове список тех мерзких людишек, которых хотела бы повстречать во время своей прогулки.

Очень хотелось увидеть на Новом Арбате своего родного муженька, желательно с его зазнобой! Вот бы крови попили им мои друзья: Владимир Владимирович и Геннадий Геннадиевич со товарищи. Уж отыгрались бы на этих предателях…

“Однако же встретиться могут и приличные люди, — встревожилась я. — Как им объяснишь, что не всегда полезно меня узнавать. Затаскают ведь. Грехов, должно быть, у каждого немеряно…”

Впрочем, глупые все мысли! Думать нужно было конечно о том, как слинять от своей охраны, но ничего путного в голову как назло не приходило. А ведь какие прекрасные мне создавались условия! После того, как со мной выйдут на контакт, Владимир Владимирович настаивал, чтобы я беспрекословно выполняла все указания связного!

Какими бы они ни были! Ха-ха!

Помнится, я — натура творческая — была возмущена. А ну как этот связной меня куда-нибудь завлечет, затащит и…

Господи! Какие приятные мысли, порой, приходят в мою голову! Да где там! Никто никуда меня не завлечет, не затащит, как бы мне того ни хотелось.

Тут бы пораскинуть мозгами где этого связного на самом деле взять, да как бы его к делу приспособить, но фантазия моя не на шутку разыгралась, я вдруг начала представлять как “орлы” Владимира Владимировича хватают на Новом Арбате моего неверного муженька!

Прямо с его зазнобой, моей неверной подруженькой!

Хватают, на глазах у честного народа сковывают наручниками, и унизительными пинками загоняют сладкую парочку в “воронок”…

— Софья Адамовна! — пробудил меня от милых сердцу видений голос Владимира Владимировича. — Пора, дорогая! Пора!

“Ну вот, — испугалась я, — бездарно потратила время, а ведь могла придумать план…

А-а, лучший план — это отсутствие всякого плана. Такое положение вещей оставляет место для импровизации. Кривая вывезет…”

С этой мыслью я и отправилась к Арбатским воротам.

* * *

Я медленно фланировала по Новому Арбату, наслаждаясь иллюзией свободы.

Поначалу мне постоянно хотелось вертеть головой, лишь титаническим усилием воли не делала я этого, что не уменьшало желания обнаружить хотя бы одного агента, из посланных меня пасти.

Головой-то я не вертела, но глядела в оба. Безуспешно. Ни одного лица в поле моего зрения не попало дважды, а память у меня знатная.

Да что там лица, ни одного костюма знакомого! Уж это бы я заметила.

Так, напряженно вглядываясь в прохожих, миновала я лотки книжных торговцев, сбывающих по бешеным ценам псевдораритеты приезжим.

Никакого проблеска мысли.

И ни одной знакомой физиономии.

Есть причина погрузиться в пучину меланхолии.

Я дошла до “Дома книги” и, подавив в себе желание завернуть в магазин, полюбоваться на свои две книги, повернула обратно.

Медленно шла. С тройным усердием изучала лица прохожих, против всех правил совершенно не обращая внимания на торговцев книг. В голове была одна только мысль: “Где взять этого чертового связного?”

С этой мыслью я благополучно добралась до Арбатских ворот и повернула обратно, вновь устремившись к “Дому книги”. Я уже не шла, а летела, не знамо почему сбиваясь на бег. И вдруг…

— София! София! — донеслось до меня сквозь новоарбатский гул.

Даже как-то не сразу сообразила, что это относится ко мне. Таким образом величают меня лишь два человека: один живет в Австралии, а другой…

Господи! Это же он, Артем-Харакири! Как я о нем забыла?! Вот удача!

— Артем! — восторженно откликнулась я, но, вспомнив о соглядатаях, тут же прикусила язык и поспешила к старому своему знакомцу, недоумевая, как можно было забыть о столь полезном человеке.

Забыть и не учесть его в своих планах.

Да что там учесть! Только на этом Артеме и можно было планы строить!

Господи! Какое счастье, что я выбрала этот маршрут! Чудесные мысли, оказывается, приходят и в мою голову!

Должна пояснить: Артем-Харакири стоил того, чтобы о нем помнить. В наш прагматичный век он рискнул остаться белой вороной, исповедуя идеалы чести, преданности, стойкости и аскетизма.

У него было свое слово, которому он был хозяин. Бескорыстность его порой доходила до цинизма, поскольку Артем требовал того же и от окружающих. Его выдающаяся внешность (просто красавец!) никаким образом не сказывалась на его семейном положении: в свои тридцать пять Артем был холост.

И это при том, что о доверчивости его ходили легенды, как и о его честности, и о его альтруизме. Ленивый для себя, Артем преисполнялся невообразимым энтузиазмом для любого первого встречного. Лично я этим энтузиазмом злоупотребляла многократно.

Ко всему вышеперечисленному много еще чего добавить могу: Артем нигде не работал и поскольку торговля не могла приносить значительного дохода, было странно на что он существует, а существовал он относительно безбедно и всегда был рад своей относительной безбедностью поделиться, чем его коллеги и пользовались.

Щедрость Артема порой просто изумляла, как и его любовь к людям и собакам. Так же изумляло его чувство собственного достоинства, которое в наше время легко подменяется заносчивостью, презрительностью и чванством. Артем же, как ни странно, этих качеств был абсолютно лишен. Впрочем, странного в нем было достаточно.

Не знаю, откуда в Артеме столько странностей взялось. Возможно примером в этом ему послужили самураи, книгами о которых он и торговал со своего лотка. Кроме того ему была не чужда философия буддизма и дзен-буддизма, синтоизма и конфуцианства. Всем этим он тоже торговал с лотка. Однако самураи…

Любая тема, которой в разговоре касался Артем, неизбежно оборачивалась экскурсом в жизнь, психологию и быт самураев. Настольной книгой абсолютно мирного и миролюбивого Артема была Бусидо — Путь воина. Представить себе Артема сосредоточенного на словах “… утром и днем, засыпая и просыпаясь, думай о смерти… постоянно думай о том как ты будешь умирать…” было совершенно невозможно. И тем ни менее он слова эти бормотал, а утром шел бескорыстно предлагать себя миру.

И вот на такого хорошего человека я должна была спустить верных церберов президента: Владимира Владимировича и Геннадия Геннадиевича со товарищи. Можно представить как нелегко мне это далось: секунд двадцать колебалась.

Я подошла вплотную к Артему и прошипела:

— Хочешь приколоться?

— Хочу! — обрадовался он.

Да, я забыла сказать о самом главном: больше самураев Артем любил только приколы. Никаких денег на них не жалел и имел уникальную коллекцию прикольного арсенала. Чего только не было в этой коллекции: от кровавых ран, до имитаторов храпа и пука. Совершенно безобидный Артем в приколах своих, порой, доходил до садизма.

Впрочем, на него и не обижался никто, и если у кого возникало желание приколоться, то лучшего компаньона в этом не стоило и искать: все сразу шли к Артему, уж ему-то не надо было долго что к чему разъяснять — все ловил на лету.

— Значит так, — прошептала я, — опусти лицо и что-нибудь говори.

Мне нужно было выиграть время: в недрах головы уже шевелился кое-какой план.

— Понял, — мгновенно сообразил Артем и принялся перебирать книги на лотке.

— Вот, — не поднимая головы, сказал он, — только для тебя.

Артем извлек из своих богатейших запасов маленькую книжицу.

— Избранные сутры китайского буддизма, — не отвлекаясь от мыслей, механически прочитала я.

— Ну да, — подтвердил Артем. — Китай оказал неизгладимое влияние на культуру Японии. К примеру у Миямото Мусаси в Книге пяти колец для практики боевых искусств…

— Артем, — прошипела я, — прижми к губам бейсболку и говори тихо.

Он повиновался мгновенно.

— Зачем? — донеслось до меня сквозь плотную ткань бейсболки.

— В этом и заключается прикол, — пояснила я. — Книгу новую пишу. Политический детектив. Чтобы прочувствовать все на своей шкуре, поручила друзьям следить за мной. Один из них умеет читать по губам. Потому говори через бейсболку.

— Понял, — кивнул Артем.

— Если понял, то помоги прикол организовать. Николая давно видел? Художника имею ввиду.

— А-а, Кольку-Андеграунда. Сегодня утром и видел, в мастерской его ночевал.

Артем оживился, потому что Колька тоже был известный приколист: специалист по взрывам — шуточным, ненастоящим. Крутые и “братва” и по сей день наперебой раскупают его квазигранаты и подкладывают друг другу в особняки и автомобили за милую душу. Особенно Колькин бизнес процветает на восьмое марта и под Новый год, ну и первого апреля, само собой.

Должна сказать, этот Колька-Андеграунд — личность тоже примечательная. Приколы приносят ему кое-какой доход, но основной дар Кольки (это же и принцип жизни) оказывать услуги своим друзьям и знакомым. При этом сам Колька ничего толком не умеет и ничем в совершенстве не владеет, но на жизнь не жалуется. Просто берет одного из своих приятелей и за его счет оказывает услугу другому. А когда приходит время платить по счетам, отыскивает следующего приятеля, чтобы оказать услугу предыдущему.

Этакий человек-коммутатор на общественных началах. В результате такой кипучей деятельности кое-что и Кольке перепадает, потому что отказа ему нет нигде: каждый предвидит и себе возможное благо.

В связи с постоянной занятостью сорокалетний Колька так и не успел обзавестись семьей, сохранил свежесть и по этой причине в своей среде считался женихом молодым и завидным, чем успешно и пользовался, обещая руку и сердце всем знакомым девицам. Его мастерская была к услугам любого, кто хоть как-то нуждался в ней.

Само собой, что две такие яркие индивидуальности, как Колька-Андеграунд и Артем-Харакири, не могли не сойтись. Конечно же они крепко дружили.

— Гони к Кольке, — напористо продолжила я, — и чтобы через два часа он ждал меня с фирменной гранатой в своей мастерской. Надеюсь найдутся там мужские шмотки моего размера?

— Обеспечим, — заверил Артем, и улавливая суть проблемы на лету, добавил: — усы накладные, грим, щетину и парик с лысиной тоже доставлю туда.

— И очки от солнца захвати, — посоветовала я. — Круглые, как у кота Базилио.

— Сделаем, — кивнул Артем.

На его лице промелькнуло сомнение, которое я объяснила по-своему и, не желая злоупотреблять его добротой, прошептала:

— Я всегда видела в тебе настоящего ронина. Покупаю твой меч и вместе с ним твою верность.

— Спасибо, — оживился Артем. — Я-то, ты знаешь, всегда рад помочь, но Колька сейчас на мели, за гранату придется платить.

— За мной не заржавеет! — пообещала я.

— Только это, давай не через два часа, а ближе к вечеру, — и он кивнул на лоток, — понимаешь ли, разложился недавно и что же, свертывать опять?

— А мы недолго. Колька живет здесь рядом, и прикола того минут на десять. Быстро управимся. Попроси коллег присмотреть за литературой и все дела.

— Нет, — стоял на своем Артем. — Давай ближе к вечеру. Книги у меня дорогие, не хочу бросать. Давай ближе к вечеру.

Ближе к вечеру меня не устраивало никак. За это время Владимир Владимирович справки об Артеме наведет, и мероприятие можно считать несостоявшимся. Два часа — это максимум, что я могла себе позволить. Учитывая мои способности, за это время я только-только о разговоре с псевдосвязным успею рассказать, а тут и на явку пора. Фиг они что про Артема узнают. Так все распланировала удачно, а он мне тут “ближе к вечеру”. Что за ерунда?!

В общем, решилась я на последний аргумент.

— Покажи корень характера. Я принесу целую штуку баксов в оплату за ратный подвиг, столько здесь тебе не выстоять.

Трудно сказать, что подействовало сильнее, магическое самурайское заклинание о корне характера или обещание дать штуку баксов за услуги, но Артем сказал “ага”, кивнул и (вот упрямец!) побежал договариваться, чтобы сосед, торгующий фолиантами по искусству, присмотрел за книгами в его отсутствие. Уже на бегу он шепнул:

— Через два часа во дворе у Кольки!

— Одежду попросторней да погрязней захвати, — шепнула и я.

— Сделаем, — пообещал Артем.

Глава 11

СВЯТОТАТЕЦ

Чудный Аой Мацури!

Божественный император склоняется нынче перед исконными богами страны восходящего солнца. Перед покровителями Киото.

Божественный император!

С семьй будет молится он в древнем святилище своим прародителям.

Уже чествуют в Канигамо и в Симогамо монахи посланников императора. Чествуют церемонно, торжественно, как самого Микадо. А триста величайших мужей страны, облаченных в парчу, идут за колесницами. Следуют за императором.

Сверкают лаком высокие борта колесниц. Свисают гирлянды мальв. Черные быки влекут повозки. Люди в белом, свита наследника, помогают мальчикам в оранжевом вести быков. И всюду мальва, на всем орнаменты, узоры, вторящие ее листьям.

Чествуют уже монахи посланников Микадо, а шествие пешком из дворца Госё все еще торжественно движется вдоль набережной реки Камо через город.

К святилищам! Шуршат варадзи, покачивают люди наследника черными бесполыми шляпами, завязанными под подбородком.

Никакого оружия!

Кто смеет идти вооруженным рядом с “Божественными вратами”?

Поодаль цепи дворцовой стражи. Отлично вооружены буси: мечи, кинжалы, луки.

Стража? Нет, — дань традиции. Можно ли осквернить Микадо, потомка богов, насилием? Невероятное святотатство!

Невероятное!!!

Но… суета! Замешкались воины стражи.

Буси в прекрасных доспехах с мечами, одетыми в красный сафьян, разметал оцепление. Дерзость безумца — преимущество. Молнией метнулся он к колесницам.

Отстала погоня!

Полыхнул бликами клинок буси, атакующего Потомка Богов. Сверкнули мечи преследователей. Зазвенел в майском воздухе древний боевой клич Фудзивара!

Знатнейшие мужи Японии изготовились грудью, прикрытой одной парчой, заслонить Солнцеподобного Микадо. Не потребовалось. Тихо свистнула в майском воздухе стрела. Отчаянный смельчак наудачу решился пустить ее в сторону колесниц. И точно поразил цель. Стрела вошла в узкую щель меж пластинами брони и шлемом бегущего буси.

Споткнулся, рухнул безумец, не добежал до колесниц двадцати шагов, отлетел в сторону меч. Серебром сверкнула у основания рукояти эмблема рода Фудзивара.

Свита императора склонилась над сумасшедшим. Изумленные возгласы прокатились над головами достойнейших:

— Сумитомо Фудзивара!

— Сошел с ума…

— Неслыханно!

— Невероятно!

— Безумец навлек позор! Проклятие на великий род!

— Фудзивара развеют как пепел… Имущество конфискуют… Прежние, великие заслуги забудут…

— Безумец! Боги покарают его!

Люди из свиты отошли. Воины стражи поспешили к убитому, но…

На пыльной дороге, все еще хранящей след огромных колес императорских экипажей, лишь небольшая лужица крови. Ничего не осталось. Тело безумного воина исчезло.

Начальник дворцовой стражи яростно топал ногами:

— На кол голову святотатца! Тлеть ей перед великим святилищем!

* * *

Услышав мой рассказ, Владимир Владимирович долго в затылке чесал. Чесал, нервно поглядывая на часы. Чувствовалось, что сильно смущает его адрес Кольки-Андеграунда — жил он между двумя Арбатами. Само собой я о Кольке ни полслова, назвала лишь его двор.

— Как-то слишком близко к месту встречи, — задумчиво молвил Владимир Владимирович.

— Не уговаривайте меня, туда не пойду, — на всякий случай заявила я. — Еще грохнут в той дыре. Терпеть не могу эти старые дворы. Сплошные бомжатники в самой сердцевине Москвы.

Владимир Владимирович посмотрел на меня как на пустое место и принялся куда-то звонить. С удовольствием послушала бы его разговор, но он дал знак, и меня вывели.

Вывели, но очень скоро позвали опять. На этот раз на столе перед Владимиром Владимировичем лежали какие-то списки. Он сосредоточенно их изучал.

“Не удивлюсь, если есть там и список соседей Кольки-Андеграунда, — подумала я. — Наверняка и он в списке имеется, следовательно дело швах. Колька со своими гранатами засветился тысячу раз, следовательно голову на отсечение можно давать, что где надо его знают. И как теперь мне быть?”

Ответить на свой вопрос я не успела.

— В какую квартиру вы должны войти? — испытующе глядя мне прямо в глаза, спросил Владимир Владимирович.

Пришлось изображать усталость:

— Сколько можно повторять? Не назвал он квартиры. Даже подъезда не назвал. Сказал: встретимся через два часа во дворе — и убежал.

Владимир Владимирович, нервно поглядывая на часы, застучал пальцами по столу.

— Зачем встретитесь?

Я закатила глаза:

— О боже! Не объяснил! Сколько можно повторять? Если хотите, все с самого начала расскажу, только зачем? Сказала же, не пойду. Заставлять вы права не имеете. Этот связной в том дворе меня запросто может пришить, вы и глазом моргнуть не успеете. Уверена, только для этого и заманивает.

Владимир Владимирович опять дал знак, меня снова вывели.

Я сидела перед дверью его кабинета и с тоской смотрела на висящие в конце коридора часы — до встречи с Артемом оставалось пятьдесят минут.

Не погорячилась ли я, дав им на раздумье так мало времени? Не сорвется ли моя затея?

Признаться, я очень нервничала, да и было от чего.

Наконец Владимир Владимирович крикнул:

— Введите!

И меня ввели.

— Начинаем операция! — скомандовал он.

Я осела на стул и запаниковала. Запаниковала уже по-настоящему. Или нервы сдали, или иссяк мой оптимизм, — не знаю, только задрожала я мелкой дрожью и заикаться начала:

— Н-не п-пойду! Д-даже и н-не п-просите!

Владимир Владимирович ласково посмотрел на меня и сказал:

— Надо, Софья Адамовна, надо. В опасности жизнь целого президента!

Президента!

Ого-го-го!!!

Что стоит моя жалкая бумагомарательная жизнишка по сравнению с Жизнищей Президента?

Да ничто! Тьфу! Тем более, что не жизнишка у меня, а дрянь какая-то получается.

Сплошная дрянь. Чем дальше, тем хуже. Прав Владимир Владимирович. Ради нашего президента сотни таких, как я, можно без раздумий положить.

Хотя, это с какой стороны глянуть. Сколько их в мире этих президентов? Тьмы и тьмы! А хороших писателей? Раз-два и обчелся! Президентом работать может любой, кого ни поставь, что новейшая история и доказала, а вот хорошую книжку написать, это еще суметь надо. Ни у одного президента не получилось.

Лично я, как ни старалась, пока не сумела, но шанс есть, раз этим усердно занимаюсь, а вот Владимир Владимирович хочет шанса этого меня лишить! Кто же эту хорошую книжку писать будет, если связной в Колькином дворе меня возьмет и пришьет? Ужас!

Господи! Конечно ужас! До чего я уже додумалась! Какой связной? Кто меня пришьет?! Будто я нужна кому-то! Даже мужу своему не нужна!

Ах, совсем мне эти эфэсбэшники голову задурили! Вот так возьмут приличного человека, и пытают его до тех пор, пока у него крыша к чертовой матери не съедет!

Еще день-два и поверю, пожалуй, что это я жахнула из “Мухи” по президенту, будь он не ладен — я гранатомет имею ввиду.

— Ладно, — выдвигая вперед подбородок для придания лицу волевого вида, согласилась я. — Везите меня на связь! Хрен с ней, с жизнью, ради президента на любую связь пойду!

Глава 12

Серая неприметная “Волга” доставила меня в район проживания Кольки-Андеграунда.

До его двора оставалась всего лишь пара сотен метров. Я шла узкой улочкой, зажатой двумя Арбатами, и ломала голову.

“Центр Москвы, — думала я, — но так пустынно, что на виду каждая собака. Интересно, как Владимир Владимирович собирается и за мной следить и связного не вспугнуть?”

Я оглянулась — в двадцати шагах медленно ползла старушка, за старушкой бодро выступал мужчина с папкой под мышкой. Судя по дорогому костюму, он направлялся к ослепительному “Мерседесу”, который только что миновала я. Кроме мужчины и старушки на улице никого не было, хоть бери и беги.

Будь я хоть чуть глупей, так бы и поступила, но обремененная некоторыми знаниями, я не стала бежать, а покорно двинулась к Кольке-Андеграунду. Артем-Харакири уже поджидал меня у Колькиного подъезда. Я оглянулась.

Вокруг тишь да гладь да божья благодать. У водосточной трубы два матерых кота грелись на солнышке, неподалеку дворничиха мела тротуар…

Дворничиха как дворничиха, мужеподобная старуха, но не было той силы, которая смогла бы меня убедить, что это не переодетый мужик.

“На чердаках толпа народу, и все подъезды забиты “сантехниками” да “электриками” Владимира Владимировича,” — подумала я, тайком подавая Артему сигнал помалкивать в тряпочку.

Впрочем, Артем и не собирался распространяться. “Поскольку самураев поблизости не предвидится, то и говорить не о чем,” — живописало его лицо.

Мы вошли в подъезд. С удивлением я отметила, что сантехников на первом этаже нет, а выше подниматься мы не собирались. Дверь в подвал на замок не закрыта, что радовало, но были и другие проблемы.

В голове пронеслось: “Сейчас дворничиха сообщит в какую квартиру мы вошли, и на Колькино окно направят ВУМ — выс