Афродита размера XXL

Елена Логунова


Афродита размера XXL




   Вместо пролога

 

   – Может, борщик съешь?

   – Не-а.

   – Супчик? Курочку? Котлетку?

   Я без особой надежды перечисляла первые и вторые блюда, представленные в меню. Оно было богатым и вполне соответствовало европейским требованиям к системе питания «шведский стол», однако запросы моего ребенка были то ли несравненно шире, то ли гораздо скромнее общепринятых – как посмотреть. Кто как, а Масяня к четвертому дню пребывания в отеле не нашел для себя и десяти подходящих блюд. С многочисленными оговорками к употреблению в пищу им были допущены макароны, гречневая каша, докторская колбаса, чай, печенье, сухие баранки и «Бородинский». Белый хлеб почему-то тоже впал в немилость.

   На хлебе я и не настаивала, но включить в рацион молодого растущего организма белковую пищу казалось мне крайне важным.

   – Бульон с фрикадельками?

   – Ни-ко-гда!

   Я стиснула черенок ложки, но левой рукой в последний момент перехватила запястье правой: позыв треснуть потомка по лбу был невероятно силен! Я списала это на генетическую память: мамочка рассказывала, что ее деревенский дедушка имел обыкновение в процессе трапезы осуществлять адресное педагогическое воздействие на умы шалящих детей и внуков как раз деревянной ложкой. Кажется, это было очень эффективно.

   В душе я уже склонна была оценивать дедовский опыт как безусловно положительный, однако в данном конкретном случае мне очень хотелось прийти к консенсусу путем мирных переговоров. Главным образом, потому, что своенравный сынуля мог принять мои манипуляции с ложкой за новую игру и развить ее по своему разумению. А мне не хотелось предстать перед почтенной публикой с тарелкой на голове.

   – Может, ты будешь омлет?

   – Нет! – Масяня ответил в рифму и засмеялся от удовольствия.

   – Убил бы Чуковского! – злобно сказал Колян.

   Он мрачно вкушал яства, большой разноцветной горой наваленные на его тарелку. Масины диетические закидоны здорово портили папочке удовольствие от обильной трапезы. На протяжении всего обеда Колян сердито краснел под взглядами людей, которые с недоумением и укоризной взирали на вопиющую дисгармонию в продовольственных наборах отца и сына. Масяня, сусликом стоя у стола – присаживаться он отказывался из опасения быть накормленным насильно, – скромно и невозмутимо грыз сухое печенье.

   – Поздно, Чуковский давно уже умер, – ответила я мужу и с сожалением вздохнула.

   Я бы сейчас тоже с большим удовольствием кого-нибудь убила – необязательно Чуковского.

   – А кто распоряжается его творческим наследием, не знаешь? – настойчиво спросил Колян.

   Похоже было, что к Корнею Ивановичу у него что-то личное.

   – Потомки, наверное, или какой-нибудь фонд. А что?

   Колян отложил вилку, вытащил из кармана ручку и ожесточенно зачеркал ею на полях богато иллюстрированной книжки про Бармалея.

   – А то, что я считаю необходимым добиться внесения изменений в текст данного произведения! – объявил муж и с выражением зачитал не приглянувшиеся ему строки:

   – «Милый, милый людоед, смилуйся над нами! Мы дадим тебе конфет, чаю с сухарями!» Как тебе это? Когда такое пишет автор, которого считают лучшим детским писателем, это уже не шуточки! Это настоящая провокация!

   – Прямое подстрекательство к продовольственному бунту! – согласилась я.

   – Хочу чаю, – покончив со своим дежурным сухарем, заявил Мася.

   Я застонала, не сомневаясь, что следующим пунктом в меню моего ребенка будут конфеты. Зачем я читала ему Чуковского? Где были мои глаза?

   «Где были твои ложки?» – мрачно поправил внутренний голос ворчливым стариковским басом.

   – Предлагаю переписать Чуковского следующим образом, – деловито сказал Колян. – Сюжет произведения и ритм стиха не пострадают, а воспитательный посыл только выиграет. Вместо «мы дадим тебе конфет, чаю с сухарями» впредь читаем «мы дадим тебе котлет, супу с сухарями!». А? Как тебе?

   – Гораздо лучше! – согласилась я без большого воодушевления. – Только, боюсь, «Бармалеем» дело не ограничится. У того же Чуковского в другом стихотворном хите слон на вопрос: «Что вам надо?» – безответственно отвечает: «Шоколада»!

   Колян задумался, с видимым трудом подыскивая гастрономически верную рифму.

   – А как быть, например, с Мальчишом-Плохишом, который просил в награду ящик печенья и бочку варенья? – продолжала я. – Чем их заменить для пущей питательной пользы и без ущерба для стиха? Бочкой борща и ящиком сухого леща? А Красной Шапочке дать корзинку с паровыми котлетками?

   – И нормально будет, не подавятся! – заупрямился муж.

   Чувствовалось, что прогрессивную идею гастрономической цензуры в детской литературе он выносил в муках и теперь так просто от нее не откажется.

   – А писатели не облезут, если их чуточку поправят, впредь не будут словами разбрасываться! Пусть на русские народные сказки равняются, там диетология вполне грамотная: молочные реки в кисельных берегах, репка, куриное яйцо, золотая рыбка…

   – И Маша с медведями у Толстого не чипсы, а похлебку ели, – вспомнила я. – И сорока-ворона кашу варила, деток кормила! И солдат из топора суп делал, а не чупа-чупс на палочке!

   – Где чупа-чупс на палочке? – оживился Масяня.

   Я очнулась:

   – Нигде. В запретительной части законопроекта «О детской литературе, подлежащей одобрению Институтом питания Российской академии медицинских наук»!

   – Можем набросать письмо в Госдуму сразу после обеда и за ужином собрать подписи граждан! – деловито предложил Колян.

   Я отвратила взор, затуманенный слезами бессилия, от шведского стола и оглядела просторный обеденный зал. Локальные конфликты вроде нашего происходили за каждым третьим столом. Большая часть родителей, прибывших на отдых с маленькими детьми, тщетно доказывала своим неразумным чадам преимущества супа и котлет перед чаем и конфетами. Метрах в пяти от нас пацан лет четырех мычал и раскачивался на стуле, как стихотворный бычок Агнии Барто, ловко уклоняясь от ложки с супом. А буквально рядом с нами, за соседним столиком, девчонка Масиного возраста скандировала со страстностью итальянского революционера Гарибальди:

   – Ма-ка-ро-ны! Ма-ка-ро-ны!

   Мамаша маленькой бунтарки устало обмахивалась салфеткой. Судя по количеству нетронутых тарелочек с едой, у соседей битва при шведском столе имела затяжной позиционный характер.

   Мася, уже выигравший свою очередную войну со шведами, наблюдал за единомышленницей с улыбкой превосходства.

   – Послушайте! – сочувственно улыбнулась я измученной маме маленькой фанатки макаронных изделий. – Вступайте в наши ряды! У нас тут формируется что-то вроде клуба родителей мелких приверед. Меня Леной зовут, а это мой муж, Николай. И сын тоже Николай, хотя мы чаще зовем его Масяней.

   – Я Аня, – сказала соседка. – А этот монстрик – Танька. Ума не приложу, что с ней делать!

   – Давайте думать вместе! – предложил Колян.

   Так сформировался центральный комитет неформальной организации родителей «Неедяка», что впоследствии принесло определенную пользу обществу в целом и множество проблем лично мне.

   Два месяца спустя

   Суббота

   – Здесь направо, потом до конца квартала прямо, а потом через проспект и налево, – объясняла я дорогу, для пущей понятности изображая повороты жестами.

   Мы с Анной на ее машине ехали к моему знакомому художнику Ивану Лобанову. Ванька согласился недорого проиллюстрировать своими рисунками наше с Коляном бессмертное произведение – многосерийную поучительную сказку «Ешкин кот». Эта фантастико-аллегорическая книга о вкусной и здоровой пище для детей уже снискала одобрение двух маленьких «неедяк» – моего Масяни и Анкиной Тани. Слушая рассказы о приключениях смешного человечка Ешки и его прожорливого кота Филимона, мой сынишка раскрывал рот так широко, что мне без труда удавалось накормить ребенка и первым, и вторым, и третьим. У Анюты результаты были еще лучше: они с Танюшкой договорились, что за каждую тарелку первого ей читают одну страницу книжки, и девочка стала просить добавки. Анну это привело в такой восторг, что она выразила желание оплатить издание нашей чудодейственной сказки за свой счет. Анюта может себе это позволить, она не бедная леди, вернее – жена не бедного джентльмена.

   – Не рассказывай мне куда ехать, я сама вижу, – ворчливо сказала Анна и надолго засмотрелась на коммуникатор, пристроенный под ветровым стеклом ее «Тойоты».

   Я покачала головой. Анкина манера доверять спутниковому навигатору больше, чем собственным глазам, мне совсем не нравилась. Я видела, что электронный подсказчик запаздывает с обновлением информации – это раз и вовсе не учитывает реальную дорожно-транспортную ситуацию – это два. Пять минут назад на центральной улице наш автомобиль едва не протаранил гаишную «патрульку», изображения которой не было и не могло быть на дисплее компьютера. Пришлось мне открывать свое телевизионное удостоверение, а Анке – кошелек, и только после этого вредные дядьки-гаишники позволили нам продолжать движение. Мысленно я поклялась себе никогда больше не кататься с Анкой, чтобы не уехать раньше времени из нашего мира в столь притягательный для нее виртуальный.

   – На дорогу смотри! – посоветовала я приятельнице.

   – Я смотрю, – ответила она, продолжая упрямо пялиться на дисплей.

   Лучше бы она меня послушалась!

   – Тормози!!! – заорала я, краем глаза заметив темную тень, метнувшуюся нам наперерез.

   Я увидела ее раньше, чем горе-водительница, не только потому, что не отвлекалась на дурацкий компьютерный мультик. У Анкиной «Тойоты» руль справа, а тень набежала слева, с моей стороны.

   Это была какая-то чокнутая баба. Она уже почти пересекла пустой проспект, когда он внезапно перестал быть пустым: Анка, не сбавляя скорости, как раз вывернула из-за поворота.

   То, что психопатка не попала под колеса, я склонна считать чудом. Ненормальной невероятно повезло: копуша Анюта на мой крик отреагировать не успела, но случайный булыжник чертовски кстати угодил под колесо «Тойоты», и автомобиль дернулся вправо без всякого участия водителя. Правым колесом машина взлетела на тротуар, очнувшаяся Анка выкрутила руль и в последнюю секунду увела «Тойоту» от столкновения с фонарным столбом. Машина вильнула влево, со скрежетом и визгом развернулась поперек дороги и встала как вкопанная.

   – Дура ненормальная! – распахнув дверь, проорала Анюта психопатке, которая едва не погубила нас всех.

   А эта идиотка даже не притормозила! Только незряче оглянулась на крик, продемонстрировав нам бледную, с запавшими глазницами физиономию в разводах косметики, добежала до тротуара и секунду спустя исчезла в темном переулке.

   – Что это было? – пробормотала я, дрожащей рукой смахнув пот со лба.

   Анка, опасно перекосившись и свесившись за борт «Тойоты», тупо таращилась на пустую дорогу и молчала.

   – И откуда только берутся такие люди?!! – искренне вознегодовала я. – Алкашка чертова! Глаза залила – и бежит поперек проезжей части, прямиком с этого света на тот! Пьянь подзаборная!

   – Думаешь, она алкашка? – слабым голосом спросила Анюта.

   Она наконец села, но дверцу закрывать не стала, вытащила из сумки сигареты и нервно закурила.

   – А кто же? Растрепанная, как чучело, баба в распахнутом плаще, под плащом помятая ночнушка, на ногах тапочки, в кулаке полтинник, – я без труда составила словесный портрет незнакомки.

   Хотя видела я ее какие-то доли секунды, но впечатления пережила незабываемые и запомнила эту особу на всю жизнь.

   – Думаешь, куда она летит? На той стороне круглосуточный магазин, туда по ночам все страждущие района за «беленькой» и «красненькой» бегают.

   – Не может быть, – пробормотала Анка, глубоко затянувшись дымом. – Ты-то откуда знаешь?

   – Так Ванька Лобанов, к которому мы едем, как раз возле того магазина живет, – объяснила я. – И считает это соседство самым большим плюсом своего жилища! Художники – они в большинстве своем выпивку о-очень уважают, а Ванька – настоящий художник, почти гений. И точно, водку он жрет просто гениально. А магазинчик поэтически называет «Святилищем Бахуса» и бегает поклониться своему кумиру всякий раз, когда у него находится лишний полтинник.

   – Водка дороже стоит, – машинально возразила Анка.

   – Хорошая – да, но тут райончик не элитный, местные поклонники Бахуса – народ простой, не переборчивый. Для постоянных клиентов в магазине особый ассортимент – самопальная водка от Семеныча.

   – Какого Семеныча?!

   Меня после пережитого потрясения как прорвало, я болтала и хихикала, словно умалишенная. Анка, наоборот, тупила: была мрачна и слова цедила скупо.

   – Семеныч – это местная знаменитость, – охотно объяснила я. – Дед уже лет сто работает на зеркально-фурнитурной фабрике и баллонами тягает оттуда спирт. Уж не знаю, для каких зеркальных процессов он там применяется, но Семеныч всю жизнь стоит у источника. Спирт отличный, чистый медицинский, разводит он его хорошей питьевой водичкой, так что водка у Семеныча не хуже заводской получается. Разве что покрепче, чем сорокоградусная, тут дед систематически ошибается в пользу любителей крепких напитков. Но клиенты по этому поводу претензий не предъявляют, пьют и еще просят.

   – Еще просят, – эхом повторила Анка, глядя в темный проем переулка.

   – Ну что я тебе говорила? – проследив направление ее взгляда, торжествующе воскликнула я. – Вот она, красавица! Купила «беленькую» и обратно бежит, опять торопится. Не иначе, на той стороне улицы ее собутыльники дожидаются.

   Безответственная особа, по вине которой едва не случилось ДТП, опять летела, не глядя по сторонам, через проспект. Ее длинные спутанные волосы развевались по ветру, плащ хлопал за спиной, как тяжелое темное крыло, тапки звонко шлепали по босым пяткам. В правой руке бегуньи поблескивало белое бутылочное стекло. На машину, опасно вставшую поперек дороги, нетерпеливая пьянчужка не обратила ни малейшего внимания.

   Я дернулась, собираясь высунуться из машины и сказать идиотке все, что я о ней думаю, но Анка схватила меня за руку:

   – Не надо, Лен! Сиди!

   – Гуманистка! – пробурчала я, неохотно отказавшись от мысли озвучить пару-тройку слов из тех, что я использую крайне редко.

   Тем временем бегунья, сжимающая водочную бутылку, как эстафетную палочку, потерялась в густой тени на другой стороне улицы.

   – Ну? Чего стоим, кого ждем? – сердито спросила я Анку. – Мы когда-нибудь уберемся с перекрестка или ты все-таки настаиваешь на нашем участии в ДТП?

   Приятельница молча завела машину, благоразумно перестала таращиться на компьютер, и мы без происшествий приехали к Ванькиному дому.

   – Пойдем?

   – Погоди, – Анка угрюмо смотрела на светящуюся вывеску магазина с исчерпывающим названием «Еда и питье».

   Вывеска моргала, через раз являя взору модифицированное название «да питье». Это выглядело как одобрение пьянства.

   – Ленчик, я хочу попросить тебя об одолжении, – сказала Анюта. – Я знаю, что у тебя дефицит свободного времени, но это дело по твоей части. Возьмешься за работу? Я хорошо заплачу.

   – Да ладно тебе, Ань! Заплатит она! Я по знакомству бесплатно сделаю. Что тебе нужно? Текст написать, сюжетик снять или, может, рекламный ролик?

   Приятельница помотала головой и пробубнила что-то вроде «бумажку вытащить».

   – Что ты говоришь? Какую бумажку? – нахмурилась я. – Откуда вытащить?

   – Да не бумажку! Машку! Найти ее и вытащить из болота!

   – Ань, а ты меня ни с кем не путаешь? Я не в МЧС, а на телевидении работаю!

   – Вот именно, – кивнула Анка. – Ты работаешь на телевидении и имеешь опыт ведения журналистских расследований. И пишешь детектив, я знаю!

   Я поморщилась и подумала, что надо сделать строгий выговор Коляну. Кто еще мог разболтать, что я дерзнула пойти по стопам уважаемых мадам Кристи, Хмелевской и Марининой? Впрочем, я пока недалеко ушла, застряла на второй странице третьей главы. К этому моменту у меня напрочь закончились второстепенные персонажи, которых я неэкономно поубивала в первых двух главах. Роман обещал быть динамичным, сюжет закрутился головокружительный, но для выхода на следующий его виток я должна была сначала пополнить народонаселение произведения. Между тем новых лиц я ни вокруг себя, ни в своем воображении не видела, а старые так надоели, что расселять их на страницах детектива не имело никакого смысла: ни один не дожил бы до конца третьей главы.

   В такой ситуации разбрасываться свежими людьми не стоило, Анкина Маша тоже могла на что-то сгодиться.

   – Ладно, – сдалась я. – Что за Маша?

   – Маша – это Мария, – веско ответила Анюта.

   Это, конечно, была бесценная и, главное, совершенно неожиданная информация.

   – Она же Мери, Машуля, Машенция и Машерочка! – нетерпеливо гаркнула я. – Кто она такая, зачем тебе ее искать?

   – Маша – моя лучшая и самая старая подруга.

   – Насколько старая? – уточнила я.

   Главным образом, потому, что очень старая подруга запросто могла найтись уже на том свете, а я не планировала заводить свое журналистское расследование так далеко.

   – Мы с ней дружили еще в студенческие годы. Ой, как мы дружили! – Анка мечтательно улыбнулась. – Мы в общаге в одной комнате жили, вместе играли в вокально-инструментальном ансамбле и даже песни для него сочиняли. В походы ходили, с парашютом прыгали! Вообще неразлучны были, как сиамские близнецы, да многие нас и принимали за сестричек.

   – Вы похожи? – Я искоса посмотрела на приятельницу.

   Анка в свои сорок выглядит так, что легко сойдет за сестричку брюнеточки из «Виагры», однако я обоснованно подозреваю, что от природы внешние данные у приятельницы были скромные. Над Анютой поработали и до сих пор продолжают трудиться не покладая рук косметологи, диетологи, тренеры и массажисты. Будучи богатой дамой, не занятой регулярной трудовой деятельностью, Анка располагает и деньгами, и свободным временем, которые щедро тратит на свою красоту. Правда, у нее двое детей, но семнадцатилетний старший в мамочкиной опеке давно не нуждается, а пятилетней младшей занимается няня. Впрочем, содержит всю семью не Анюта, а ее муж.

   – Наверное, мы были похожи, – она посмотрела туда, куда убежала растрепанная пьянчужка, и неосознанно акцентировала глагол прошедшего времени. – Обе невысокие, стройные, темноволосые, скуластые, летом обязательно загорелые… Красились одинаково, потому что косметика у нас была общая, одевались из одного магазина. В те времена, ты помнишь, с тряпками было туго, так мы с Машкой по очереди в «Детском мире» дежурили, дожидаясь, пока там что-нибудь «выкинут», и брали все в двойном количестве.

   – Поклонников тоже делили по-сестрински? – усмехнулась я, вспомнив собственную юность.

   Мы с моей университетской подружкой Никой частенько знакомились с парнями по принципу «два на два» и тут же шептались, распределяя добычу: «Тебе блондин, а мне брюнет, идет?»

   – Ага, – Анка тоже засмеялась, но тут же посерьезнела. – Но только пока я не встретила Митеньку.

   Про Митеньку – Анкиного законного супруга – я знала мало, ибо познакомиться с ним толком не удосужилась. Митенька руководит собственной солидной фирмой и на этом основании представляется мне большим занудой.

   – В общем, конец твоей дружбе с Машенькой положила любовь к Митеньке? – подытожила я.

   – Что? – Анка перестала сосредоточенно пялиться в темноту. – Нет, что ты, мы еще долго дружили! Машка моего Сашку крестила, а я у нее на свадьбах свидетельницей была.

   – На свадьбах? – я поняла, что Анюткина подружка тоже не засиделась в девках. – Сколько же их у нее было?

   – Три, но два брака закончились разводом, а в третьем Машка овдовела. Она вообще ни с одним мужем больше полугода не прожила. Первый был жуткий бабник и ушел от нее к другой, второго она сама выгнала – за пьянство, а третий оказался наркоманом и загнулся в каком-то притоне. Машка никогда не умела правильно выбирать ухажеров, вечно ей какие-то поганцы доставались! Хорошо хоть, ни один из них ребеночком ее не наградил, так и осталась Машка свободной женщиной, безответственной и легкомысленной, как мотылек.

   Последнюю фразу Анка произнесла как-то уж очень мрачно, словно наличие у женщины свободы при отсутствии ответственности было страшным злом, а не великим благом. Впрочем, я знала, что своих детей Анюта очень любит и материнством не тяготится.

   «А кто бы на ее месте тяготился? – тут же влез с вопросом мой внутренний голос. – У Анюты мамки, няньки и куча денег на удовлетворение всевозможных детских потребностей, желаний и капризов!»

   Тут я вспомнила, что целью нашей поездки было исполнение очередного каприза заботливой мамаши Анки, и встрепенулась:

   – Эй, так мы пойдем к нашему художнику или нет? Договаривались на восемь, а уже почти половина девятого. Ванька Лобанов, конечно, не король, чтобы баловать его безупречной монаршей точностью, но ближе к ночи он становится все менее вменяемым. Ванька просыпается к обеду и сразу же начинает восхвалять Бахуса!

   – Пойдем, – кивнула Анюта. – Только ты сначала скажи, найдешь мне Машку?

   – Да как же я ее найду? – искренне удивилась я. – Ты же не дала никакой информации, кроме несущественных обрывков ностальгических воспоминаний! Что я знаю о твоей Маше? Что двадцать лет назад, во время учебы в Политехническом, это была развеселая деваха, белозубая, загорелая, невысокого роста с темными волосами! Наверняка с тех пор загар у нее сошел, зубы поредели, а волосы поседели, если вообще не выпали.

   – Не выпали, – возразила Анка. – И не поседели, или же она их красит в черный цвет. И еще завивает.

   – Откуда ты знаешь? – осеклась я.

   – Так видела же! – Приятельница махнула рукой. – И ты видела, с волосами, во всяком случае, у Машки все в порядке. А вот со всем остальным… Ленка, она выглядит просто ужасно! Я уверена, что Машка снова вляпалась в какую-то жуткую историю!

   – Машка? – Я посмотрела туда, куда махнула Анка, и наконец догадалась, что весь этот неуместный, как мне казалось, разговор возник вовсе не случайно. – Так это твоя подружка, что ли, была? Та самая Машка?! Вот эта жуткая бомжиха?!

   – Не смотри на меня так, словно это я, теряя тапки, бегаю по ночам в водочный ларек! – обиделась Анюта. – Мы с Машкой больше года не виделись, и я понятия не имею, почему она так опустилась. Но я хочу это узнать! Как бы то ни было, это моя лучшая подруга, и я просто обязана попытаться ей помочь! Ты меня понимаешь?

   Я представила, что бы я почувствовала, если бы на Анкином месте была я сама, а на месте жалкой пьянчужки Маши – моя лучшая и единственная подруга Ирка. Если бы это я катила по городу на собственной шикарной машине, а Ирка на своих двоих, обутых в стоптанные тапки, рысила в ларек за паленой водкой. Если бы у меня были упругие после недавней подтяжки свежие щечки и полные карманы денег, а у нее – черные круги под глазами и мятый полтинник в кулаке. Если бы меня дома ждали благополучные детки и безупречный зануда-муж, а ее – компания алкашей и тунеядцев. Подумала я обо всем этом и честно сказала:

   – Нет, Анка, я тебя не понимаю! Почему ты не спохватилась раньше? Почему не интересовалась судьбой лучшей подруги целый год?

   – Думаешь, уже поздно? – совсем расстроилась она.

   – Попробуем что-нибудь сделать, – сказала я.

   Эти мои слова были равносильны согласию взяться за детективное расследование. Анюта повеселела, мы наконец вылезли из машины и пошли в гости к художнику. Я в отличие от Анки пребывала не в лучшем настроении. Ясно было, что я подрядилась на работу, которая может оказаться настоящим геморроем и при этом не принесет никакой пользы. Денег я с Анюты по дружбе не возьму, но и адаптировать ее Машу в свой богатый опасными приключениями детектив не смогу – судя по всему, бедной Маше и в реальной жизни не сладко приходится.

   Я чувствовала себя похвально гуманной и благородной идиоткой.

   Воскресенье

   – Чего это ты идиотка? Ничего ты не идиотка! – приговаривала Ирка, сноровисто выворачивая карманы мужних штанов, отправляемых в стирку. – И Анка не дура, что придумала нанять тебя, как частного детектива! Я уверена, у тебя получится, ведь ты уже не один тугой клубочек распутала. Сколько убийств раскрыла!

   – Больше, чем хотелось бы, – пробормотала я, непроизвольно поежившись. – Кстати, Анка свою подружку хотела бы найти живой!

   – А вот мне все равно, живой или мертвой! Мертвой даже лучше, наверное! – непонятно заявила Ирка.

   Она безжалостно скомкала брюки, яростно затолкала их в открытый иллюминатор стиральной машины и взялась за рубашку.

   Тут я заподозрила что-то неладное. Моя обычно благодушная подружка явно пребывала в растрепанных чувствах. Проверив карманы Моржиковой рубашки, она взялась за носки, причем не просто вывернула их, но еще и заглянула внутрь каждого.

   – Ирка, в чем дело? – спросила я удивленно. – Твой муж завел старомодную привычку хранить деньги в чулке?

   – Да, он завел! – сердито ответила Ирка и метнула тщательно досмотренный носок в стиралку. – Дрянь!

   Я не поняла, к носку или к его хозяину относится ругательное слово, а Ирка не спешила с объяснениями. Она ткнула в кнопку запуска так решительно, словно включала не стиралку, а электрический стул, после чего скрестила руки на груди и с самым мрачным выражением лица уставилась на коловращение тряпок за стеклянным люком.

   Ярких цветовых пятен там не наблюдалось, Ирка стирала исключительно светлые летние одежды, поэтому зрелище было не настолько интересное, чтобы увлечься им надолго. Тем не менее моя подружка застыла подобием памятника Пушкину, созерцающему современную российскую действительность с горестным неудовольствием. Поэтому минуты через две я не выдержала и прямо спросила:

   – Ирусик, что случилось?

   Она перестала таращиться на стиралку, посмотрела на меня, скривила губы и плаксиво сказала:

   – По-моему, Моржик мне изменяет.

   – Да с чего ты взяла?! – искренне изумилась я.

   Иркин супруг Сержик, которого все близкие называют Моржиком, предпоследний человек, которого я заподозрила бы в супружеской измене (последним был бы мой собственный муж). Мы с Иркой всегда считали, что с благоверными нам повезло почти так же, как им с нами, и очень этому радовались.

   Теперь, однако, на румяной физиономии подруги никакой радости не читалось.

   – Сейчас я тебе кое-что покажу, и ты убедишься, что Моржик пошел налево, – пообещала Ирка и сняла с полки кухонного шкафчика богато иллюстрированную кулинарную книгу «Еврейская мамочка».

   Пока я озадаченно искала мистическую связь между кошерной пищей и левизной в супружестве, подруга раскрыла поварской талмуд, вытащила вложенную в него тетрадку и забормотала, перелистывая страницы:

   – Творожная запеканка с черносливом, не то… Кисель по-министерски… Вот! Зайчик!

   – Лучше домашний кролик, зайцы воняют, – доброжелательно подсказала я.

   – Это я читаю тебе эсэмэску, которую списала с мобильника Моржика! – поморщившись, объяснила Ирка. – Вот, слушай: «Зайчик, двадцать ноль-ноль, юность, приготовь морковку». И что, по-твоему, это значит?

   Я крепко задумалась. Ирка, сурово сведя брови галочкой, терпеливо ждала ответа.

   – Ну двадцать ноль-ноль – это, понятно, время, – протянула я.

   – Время встречи, – уверенно кивнула Ирка. – Место встречи не названо, из чего я заключаю, что оно моему неверному мужу и так известно. Видимо, он бывал там уже не единожды.

   – Даже если и так, не понимаю, почему ты сразу ведешь речь о супружеской неверности! – возразила я. – Моржик…

   – Его называют зайчиком и просят приготовить к условленному свиданию морковку! – оборвав меня, горько усмехнулась Ирка. – Думаешь, я начисто лишена фантазии? Думаешь, я не догадываюсь, какими подвигами ознаменована жизнь среднестатистического половозрелого зайчика? Тем более его юность? Да я тысячу раз видела эмблему «Плейбоя» и слышала выражение «плодятся как кролики»!

   – А объяснения Моржика ты услышать не пыталась? – спросила я. – Спросила бы его как законная зайчиха, куда твой резвый зайчик бегает по вечерам с морковкой наготове?

   – Спросить – и спугнуть? – возмущенно фыркнула Ирка. – Чтобы мой зайчик начал петлять и путать следы? Нет уж! Я предпочитаю сама во всем разобраться!

   – Сама? – Меня посетило нехорошее предчувствие.

   – С твоей помощью, конечно! – подтвердила мои худшие подозрения Ирка.

   Я застонала:

   – Совести у вас нет: и у тебя, и у Анки!

   – У нас не совести: у нас дедуктивного мышления нет, – сказала подружка, откровенно стараясь мне польстить. – Зато у Анки есть деньги, а у меня время…

   Она посмотрела на красочный календарь «Традиционные праздники русских крестьян» и добавила:

   – До конца недели.

   – «До пятницы я совершенно свободен!» – съязвила я.

   – До субботы, – поправила Ирка, снова посмотрев на календарь.

   Я взглянула туда же и узнала, что в субботу будет День защиты живой природы. Точно, это Иркин профессиональный праздник, они с Моржиком держат торговую сеть «Наше семя», снабжают кубанских аграриев высококачественным посевным материалом.

   – Хочешь, я на время стану твоим доктором Ватсоном? – предложила подружка.

   – Да какой из тебя доктор! Ты даже горчичники лепить не умеешь, – отмахнулась я. – И Ватсон из тебя никакущий, потому что ты своенравна и абсолютна чужда англосаксонской невозмутимости.

   – Зато я машину хорошо вожу! – с намеком сказала Ирка. – А тебе ведь понадобится собственный транспорт? Ты же не захочешь ловить наемные кабриолеты, как Шерлок Холмс, потому как тоже не обладаешь англосаксонским спокойствием!

   – И лишними деньгами тоже не обладаю, – вспомнила я.

   Это соображение решило дело.

   Итак, я взяла на себя моральное обязательство найти куда-то пропавшую старую подругу Анки – раз и невесть откуда взявшуюся новую подругу Иркиного мужа – два. В свою очередь, Анюта вызвалась снабдить меня деньгами на расходы, а Ирка – обеспечить транспортом. Оставалось придумать, где взять время на детективную деятельность, но тут мне на помощь пришел Его Величество Случай.

   Коммерческому директору телекомпании, в которой я работаю, удалось осуществить вековую мечту всего нашего трудового коллектива – заманить в число клиентов фирму, согласную расплатиться за наши рекламно-информационные услуги своими ремонтно-строительными. Для начала решено было в массовом порядке заменить трухлявые деревянные окна на пластиковые, и наш директор Гадюкин немедленно отправил всех сотрудников в принудительный недельный отпуск без содержания. Вот об этом-то никто из нас не мечтал! В штатном расписании телекомпании Рокфеллеры и Онассисы не числятся, подавляющее большинство моих коллег, как и я сама, живет от зарплаты до зарплаты.

   – Теперь ты просто вынуждена принять мое предложение! – радовалась Анка, торопливо потроша бумажник.

   Из толстого портмоне на пол сыпались купюры, с которыми избалованная младшенькая Анюты играла, как с сухой листвой, на что семнадцатилетний старший смотрел с недовольством. Наверное, парень думал, что мог бы распорядиться этими денежками лучше, чем его мамочка и сестричка.

   – Ладно, сыщицкий гонорар можешь не брать, но твой недельный журналистский заработок я компенсирую, это будет справедливо, – заявила Анка.

   Я уже не возражала. Гадская выходка жадюги Гадюкина не оставила мне выбора.

   – Это судьба! – сказала Ирка и с намеком забренчала ключами в кармане.

   Ей не терпелось пуститься по следу своего неверного зайчика.

   Начало охоты мы назначили на утро нерабочего для меня понедельника.

   Для разнообразия я предполагала объявить это самое утро открытым часиков в десять, не раньше, и думала начать хождение по детективным мукам с посещения кондитерской. Там мы с подружкой, мужественно превозмогая страх утратить стройность фигур, слопали бы по паре-тройке пирожных, запили бы их молочным коктейлем и между прочим составили бы черновой планчик ближайших сыщицких дел. Подчеркиваю: это была программа-минимум, из кондитерской мы с Иркой вполне могли совершить марш-бросок через модные лавки в ресторанчик и уже там за первым-вторым-третьим доработать проект в деталях.

   К сожалению, этот прекрасный план пришлось изменить.

   Ирка позвонила мне вечером. Мы с малышом как раз смотрели фильм про Буратино. На экране кот и лиса, ряженные разбойниками, безжалостно трясли деревянного мальчишку, некультурно называя его паршивцем и настойчиво допытываясь, куда он дел четыре золотых. Масяня хмуро смотрел на это фискальное безобразие и все чаще недобро поглядывал на кота Филимона, имеющего большое портретное сходство с толстомордым Базилио. Я предвидела, что бедняге Филимону предстоит сполна ответить за грехи киношного собрата, и заранее жалела кота. Он переехал к нам всего на три недели, на время тотального ремонта в квартире соседки, и еще не успел привыкнуть к тому, что сразу после утренней побудки Масяня принудительно вовлекает его в подвижную игру «Охота на тигра». Роль тигра почетна, но беспокойна – в процессе охоты Мася задействует весь арсенал своего игрушечного оружия. Отчасти благодаря этому, отчасти из-за того, что толстый кот убегает от преследования недостаточно быстро, Масина охота неизменно проходит удачно. «Тигра» всегда удается завалить, и остаток дня он лежит на ковре в состоянии, среднем между глубоким обмороком и летаргическим сном.

   – Не обижай Филю! – предупредила я Масю, встав с дивана, чтобы подойти к телефону.

   – А это не слепой кот? – с надеждой спросил ребенок, склоняясь над спящим зверем.

   – Слепой, глухой, немой и парализованный! – хмыкнула я.

   – Дзи-и-инь! – нетерпеливо повторил свой призыв телефонный аппарат.

   – Иду! – я сняла трубку. – Да!

   – Крекс-пекс-фекс! – командным голосом гаркнул Масяня в шерстистое кошачье ухо.

   Волшебные слова чудесным образом оживили полумертвого карликового тигра. Он высоко подскочил и понесся в кухню, цокая когтями в беге по прямой и скрежеща ими на поворотах.

   – Держи его! – восторженно завопил маленький разбойник и побежал следом.

   Я вовремя распласталась по стеночке, пропустила мимо себя кавалькаду и повторила в трубку:

   – Алло, я слушаю вас!

   – У-у-у-у! – из динамика послышалось жалобное завывание. – А-а-а!

   – Добавьте согласных, – попросила я, настороженно прислушиваясь к происходящему в кухне.

   Там с грохотом упала деревянная табуретка, послышался радостный визг и что-то разбилось.

   – Я-а-а-а…

   – Перезвоните, когда надумаете поговорить! – Я хотела повесить трубку, но не успела.

   – Ле-е-енка! У-у-у! – прорыдала Ирка. – Я в отчаянии! Моржик… Он опять!

   – Играет в зайчика? – догадалась я.

   – Хуже! Теперь он ласточка! Как тебе?

   – Ласточка?!

   Я представила себе Моржика, проносящегося над постелью в бреющем полете, и потрясла головой.

   Стремительные ласточки прежде никогда не казались мне особенно эротичными созданиями, хотя ведь и они как-то умудряются размножаться…

   – Да, пока Моржик был в ванной, я проверила его мобильный и обнаружила такое сообщение: «Завтра в 18.30, ласточка, сделаем это у фонтана!»

   – В восемнадцать тридцать в октябре еще светло, а у фонтанов в жару многолюдно, – заметила я. – Какие смелые ласточки! Делают «это» белым днем в месте массового скопления народа! Вроде я раньше не замечала за Моржиком склонности к эксгибиционизму!

   – Это все она, эта дрянь, его тайная пассия, – мрачно сказала Ирка. – Она очень дурно влияет на Моржика.

   – Тогда мы еще более дурно повлияем на нее! – заявила я, торопясь утешить расстроенную подружку.

   – Набьем ей заячью морду? – с надеждой спросила обманутая жена.

   – И повыдергаем птичьи перышки! – добавила я.

   – Отлично! – Кровожадный энтузиазм вытеснил из голоса Ирки обиду и скорбь. – Значит, я заеду за тобой завтра в половине пятого. Мы сядем Моржику на хвост, проследим за ним, потому что иначе не найдем нужный фонтан, и накроем зайцевидных ласточек прямо на месте преступления против морали и нравственности!

   – Завтрашний вечер обещает быть интересным, – без большого восторга пробормотала я, но подруга уже отключилась и моих слов не услышала.

   Дверь квартиры, к которой я в процессе разговора удобно привалилась спиной, содрогнулась и затряслась. Думая, что это пришел с работы глава нашего семейства, я посторонилась и открыла дверь, но за ней стоял не Колян, а чокнутая бабка Светлана Михеевна со второго этажа. На ней были байковые пижамные штаны и большая, некрасиво растянутая трикотажная майка, под которой явственно виднелся бюст, конфигуративно вполне соответствующий майке. Когда-то Михеевна была красоткой, но те времена давно прошли, оставив пожилой даме на память о себе неистребимую привычку броско наряжаться. Штаны на Михеевне были ярко-зеленые, майка желтая, а на голове пламенел широкий красный ободок, похожий на кокошник. Он удерживал от эмиграции с полуголого черепа престарелой кокетки последние волосики, выкрашенные в насыщенный бордовый цвет.

   Пробегающий мимо Мася при виде красно-желто-зеленой Михеевны остановился и громко, с радостной надеждой спросил:

   – Мамочка, уже пришел Новый год?

   – Нет еще, – ответила я и вопросительно взглянула на пришедшую вместо Нового года Михеевну.

   Она была мало похожа на Деда Мороза и еще меньше – на Снегурочку. Бабка нервно притопывала ногой и похлопывала себя по расплывшемуся бедру пластмассовой мухобойкой.

   – Опять грохочете?! – накинулась она на меня. – Я уже предупреждала, будете грохотать – милицию вызову! И грохочут, и грохочут, сволочи! Сколько можно грохотать?

   – По закону любой сволочи можно грохотать до одиннадцати часов вечера! – вежливо ответила я, посмотрев на наручные часы. – А сейчас только восемь.

   – Так вы еще три часа грохотать будете?! – возмутилась соседка.

   – Нет, не будем, – успокоила я ее, не желая скандалить с сумасшедшей. – Мы на сегодня свой норматив по грохоту уже выполнили, идите к себе.

   – Мамочка, бабушка идет на елку? – встрял в разговор Масяня.

   – О чем говорит этот ребенок? – напряглась Михеевна.

   – Не знаю, – я пожала плечами. – Нет, Коля, бабушка не идет на елку.

   – А почему она в костюме? – не отставал любознательный ребенок.

   – Чем ему не нравится мой костюм? – заволновалась старая модница.

   – Красивый костюм! – совершенно искренне похвалил Масяня. – Красный, желтый, зеленый! Ты, бабушка, в костюме Светофорика, правильно?

   Я прыснула в ладошку. Михеевна гневно покраснела, еще глубже вживаясь в колоритный образ Светофорика, и угрожающе сказала:

   – Ах, вы так! Ну ладно! Сволочи! – и захлопнула дверь.

   Я вздохнула. С соседями надо жить мирно, а с такими соседями, как Михеева, – в особенности. Она жутко вредная бабка. Ее манера всех вокруг называть сволочами – это еще полбеды. В прошлом году, когда маленький Мася дорос до почтового ящика и повадился хлопать его металлической дверцей, эта грымза в борьбе за кладбищенскую тишь намазала нам ящик солидолом! Пришлось покупать новое вместилище для почты и новые варежки для ребенка. Жаль, не было возможности заодно купить новую квартиру.

   – Коленька, пожалуйста, не надо больше топать, кричать и ронять табуретки, – попросила я. – Баба Света очень сердится, когда шумят.

   – Ба-бах! – с грохотом распахнулась входная дверь.

   – А вот и я! – радостно возвестил Колян.

   Говорил он в полный голос, но слышно его было плохо, человеческую речь заглушил возмущенный животный крик: карликового тигра Филимона, неразумно спрятавшегося от Масяни за дверью, прижало к стене.

   – Филя! – закричала я.

   – Папа! – завопил Масяня.

   – Сволочи! – заорала Михеевна, разноцветная фигура которой нарисовалась на лестничной площадке позади Коляна.

   – Баба Света-Светофорик! – громогласно возрадовался Мася.

   – Да чтоб вас всех приподняло и шлепнуло! Сволочи! – заругалась взбешенная Михеевна. – Ненавижу! Никакой жизни через вас нет!

   – Да чтоб вы онемели! – Я не выдержала и рявкнула еще громче.

   Не ожидавшая этого Михеевна ненадолго заткнулась, и Колян молча закрыл перед ней дверь. Крикливая бабка потопала к себе и, пока шла вниз по лестнице, костерила наше семейство на все корки.

   Этот неприятный инцидент не заслуживал бы упоминания, не получи он продолжения на следующий день.

   Понедельник

 

   – Ключи! Мобильник! Кошелек! Коля, пошел!

   – Сок! Печенье! Машинка! Где няня?

   – Я здесь!

   – Мася, пошел!

   Мои любимые мужчины в боевой тройке с няней, данной в сопровождение младшему Коляну, дружно десантировались с третьего этажа.

   – Восемь сорок восемь! – я посмотрела на часы, смахнула пот со лба, устало бухнулась в кресло и оглядела ежеутренний разгром. – Нормально пошли…

   Коля-большой не успел заправить постель, зато маленькому вполне хватило времени, чтобы разбросать по всей детской игрушки. На кухонном столе стояла грязная посуда, а вот кошачья миска сияла девственной чистотой.

   – Мя! – неподобающе тонким голосом вякнул толстяк Филимон, устремив на меня молящий взор круглых зеленых глаз.

   Я неохотно поднялась, задала корма скотинке, привела в порядок квартиру, а потом завалилась на диван с намерением поспать до полудня, но с удивлением обнаружила, что никак не могу уснуть. Организм, приученный существовать в режиме постоянной гонки, жаждал движений и действий.

   – Отлично, – я приняла вертикальное положение, переместилась к телефону и стала названивать по номерам, которые дала мне Анка.

   Номер телефона в квартире, где год назад жила Анютина подруга Маша Петропавловская, остался прежним, но хозяйка там поменялась. Басовитая тетка, снявшая трубку, популярным языком с преобладанием ругательств сообщила, что чернявая курва с этой хаты давно съехала к чертям собачьим, и мне тоже было рекомендовано незамедлительно отправиться в указанном направлении. Адрес показался мне недостаточно точным, поэтому я не тронулась с места и позвонила одному из Машиных экс-супругов. Его телефончик Анюта раскопала в старой записной книжке.

   – Мария Петропавловская? А кто такая Мария Петропавловская? – высокомерно поинтересовался дребезжащий тенор. – Ах, моя бывшая супруга! В мое время она звалась Марией Кашиной. Нет, я давно не общаюсь с этой гражданкой. Извините!

   Тут у меня возникла мысль, которой я поделилась со спящим Филимоном:

   – Похоже, эта Маша не самая приятная особа!

   Филя со мной согласился – то есть промолчал. Я позвонила парикмахерше, которая пару лет назад регулярно обслуживала Анку и изредка – за компанию – ее подружку, но мастерица Марию Петропавловскую-Кашину даже не вспомнила, хотя об Анюте говорила с нежностью и тоской. Вероятно, Маша в отличие от Анки не была щедра на чаевые.

   Последней моей надеждой была некая Анфиса Блок, пожелтевшую визитку которой Анюта нашла в кармане своей старой шубы. Вроде эта самая Анфиса когда-то работала с Марией Петропавловской в одном офисе.

   – Да это же было сто лет назад! – сказала однофамилица поэта, когда мне удалось прорваться к ней сквозь бесконечные короткие гудки.

   Чувствовалось, что госпожа Блок очень любит поговорить.

   – Мы вместе работали… Дай бог памяти… В «Покупайке»? Или в «Пассаже»? А, нет, в «Городских огнях»!

   – В журнале? – заинтересовалась я.

   Анка снабдила меня чрезвычайно скудными сведениями о жизни подруги. На вопрос, чем Маша занималась, она ответила в двух словах: «Фигней всякой». Теперь же выяснялось, что обидное словечко «фигня» обозначает достойнейшую профессию журналиста! Я с трудом преодолела позыв обидеться.

   – Да разве это журналы? – пренебрежительно фыркнула моя собеседница. – Вот сейчас я в настоящем журнале работаю, в «Женском клубе», там мы не только рекламу гоним, а даже интервью с бизнес-леди печатаем!

   – Прекрасно, – сказала я, торопясь вернуться к интересующей меня теме. – А где сейчас работает бизнес-леди Петропавловская, не знаете?

   – Не знаю, я о ней давненько ничего не слышала.

   – Чудесно! – с досадой сказала я Филимону, положив трубку. – Замечательная девушка эта Маша! Никто ее не видит, никто не слышит и, главное, ни видеть ни слышать не хочет! А я должна ее, такую глубоко законспирированную, найти!

   Тут телефон требовательно звякнул, я сняла трубку и услышала голос условно любимого директора Гадюкина.

   – Елена, ты нам мрамор не найдешь? – деловито спросил он.

   Подумав, что окружающие сильно преувеличивают мою находчивость, я покачала головой. Мрамор у меня ассоциировался, главным образом, с надгробиями. Лично Гадюкину я организовала бы прекрасную могильную плиту в два счета, но местоимение «мы» явно указывало, что мрамора он жаждет не только для себя. Может, для братской могилки сотрудников?

   – Готовите массовое захоронение, Иван Афанасьевич? – съехидничала я.

   – Нет, мрамор нужен для ступенек, – терпеливо объяснил директор. – Мы решили рискнуть и пойти на евроремонт.

   Это монаршее «мы» меня разозлило. Их Величество Гадюкин отважно пойдут на евроремонт, а бедные телевизионные смерды останутся в отпусках без денежного содержания до Нового года!

   – Тогда на могилки тоже рассчитывайте, – посоветовала я. – Если ваш рисковый евроремонт затянется, можно прогнозировать падеж коллектива от бескормицы!

   – О какой бескормице ты говоришь? – обиделся директор. – Тебе-то голодная смерть точно не грозит, ты без работы не останешься. Я вас с Рябушкиным в командировку отправляю.

   – Куда?! – ужаснулась я.

   Командировки означают для меня разлуку с горячо любимой семьей и потому категорически не приветствуются.

   – На форум, – ответил Гадюкин. – Будете нашими консультантами при оргкомитете. И смотрите там, чтобы на этот раз фланцы стояли как надо!

   – Флайки, а не фланцы! – облегченно засмеялась я.

   Форум, на который меня командировали, проводится в нашем городе.

   – Фланцы, флайки – не вижу разницы! – буркнул Гадюкин и отключился, напоследок еще раз наказав мне крепко подумать, где взять мрамор.

   На радостях, что не надо никуда ехать, я проявила не свойственную мне доброту и не сказала этому идиоту, нашему директору, что фланцы – это такие штуки по водопроводно-канализационной части, а флайками на профессиональном жаргоне называются специальные машины, которые передают телевизионный сигнал на спутник по принципу «fly away». Гадюкину никакой ликбез не поможет, он в телевидении не просто дуб, а дубовый пень, вполне довольный своим древесно-стружечным существованием.

   Тем не менее, движимая чувством благодарности к начальству, не сославшему меня в тьмутаракань, я не поленилась открыть бесплатную газетку, которую только вчера вечером извлекла из почтового ящика и еще не успела отправить по более правильному адресу – в мусорку. Черно-белая, точнее, черно-серая газетенка в четыре полосы претенциозно называлась «Мир камня» и являла собой нечто среднее между стенгазетой Саянского мраморного карьера и ассортиментным перечнем изделий артели кустарей-камнерезов. Иллюстративная часть издания была представлена скверными фотографиями мраморных умывальников, подоконников, ступеней и балясин, а содержательная – рядом тематических рекламных объявлений и одной передовой статьей под аксиоматичным заголовком «Искусство вечно». По-своему аргументируя этот, в общем-то, не нуждающийся в доказательствах тезис, автор материала оригинально увязывал творчество Праксителя, опыт эксплуатации древнеримских терм, исторически сложившиеся требования к сооружению склепов и мавзолеев и традиции современного садово-паркового дизайна. У потенциального покупателя должно было сложиться впечатление, что мраморные конструкции, приобретенные им по сходной цене, он может использовать как при жизни, так и по окончании таковой, а при похвальном отсутствии эгоизма – оставить их в наследство своим потомкам до седьмого колена включительно. Я не без удовольствия прочитала этот опус, заинтересовалась личностью автора и пришла в полный восторг, узрев подпись: Мария Петропавловская! Мне чудесным образом повезло.

   «Это не везение, а прямое вознаграждение за хорошее поведение, – менторским тоном сказал мой внутренний голос. – Ты проявила душевное благородство, решив помочь гадкому Гадюкину, и высшие силы немедленно засчитали тебе это в плюс!»

   – Интересная версия, – сказала я вслух. – А вот еще одна: путем повседневных страданий и мук я поднялась до духовных вершин, подобающих высшим силам, и сама обрела толику сверхчеловеческих способностей!

   Теперь уже смешливо фыркнул мой внутренний голос. Похохатывая и хмыкая, я приступила к поиску редакционных контактов.

   В самом низу последней страницы газеты были указаны адрес и телефон редакции. Набрав указанный номер, я нетерпеливо прослушала двухминутную музыкальную композицию из серии долгих гудков, фрагмента «Лунной сонаты» и задорного мышиного писка факса, включенного в автоматический режим. Уяснив, что дозвониться в «Мир камня» можно только при наличии такого количества времени и терпения, которым в этом мире я располагать не могу, я решила, что проще будет съездить по указанному адресу.

   Собралась я быстро, но с выходом из дома немного задержалась. На лестничной площадке переминался незнакомый мне юноша. Поскольку на нашем третьем этаже всего две квартиры, а выше – только крыша, с моей стороны было вполне естественно поинтересоваться:

   – Вы к кому?

   В моем голосе прозвучало невысказанное подозрение. Домоуправление никак не поставит металлическую подъездную дверь, которая препятствовала бы проникновению в дом посторонних. Правда, обычно некультурные граждане, испытывающие внезапную и непреодолимую потребность в уборной, не поднимаются выше первого этажа, но незнакомец мог оказаться исключением из правила.

   – К вам, – сказал юноша, глядя на меня с опаской и интересом.

   Такое выражение было мне хорошо знакомо – его приобретает морда кота Филимона, когда Масяня приближается к нему с открытым забралом и без оружия.

   – Вы не ошиблись? – на всякий случай я попятилась.

   У меня неплохая память на лица (в отличие от памяти на имена), и такую веснушчатую физиономию с носом-картошкой и глазками-смородинками я бы точно не забыла. Вдобавок молодой человек был рыжеволос, как мультипликационный Антошка.

   – Это же вы из двадцать третьей квартиры? – спросил он.

   Я покосилась на собственную дверь, украшенную блестящими желтыми цифирками «2» и «3». Их сочетание не оставляло мне возможности ответить отрицательно.

   – Ну я. А что?

   – Отворожите меня.

   – Чего?!

   – Отворожите, – повторил рыжий. – Я знаю, вы можете.

   – Елена Всемогущая! – фыркнула я.

   Странный юноша даже не улыбнулся, и тогда я язвительно поинтересовалась, на основании каких клинических признаков молодой человек диагностирует у меня наличие паранормальных способностей. Я как-то не так выгляжу? Например, ослепляю упомянутого молодого человека искрометным сиянием своей ауры? Или, сама того не замечая, игриво подмигиваю ему третьим глазом?

   Тут рыжий юноша неожиданно сам мне подмигнул:

   – Рассказывайте! А как же бабушка?

   – Какая еще бабушка?!

   Энергично подмигивающий растрепанный рыжий выглядел очень нездорово и даже где-то демонически, так что я стала подозревать, что бабушка им упоминается не иначе как чертова.

   Подозрения мои, считай, оправдались. Из дальнейшего сумбурного и эмоционального рассказа выяснилось, что рыжий хлопец приходится внуком вредоносной старушенции Светлане Михеевне. Вчера вечером, находясь в потрясении от моего невежливого пожелания онеметь, баба Света-Светофорик заглазно ругала своих соседей оптом и в розницу до тех пор, пока действительно не потеряла голос. К утру ее нормальный басовитый рык не восстановился, Светлана Михеевна сипела, как чайник, и уверенно объясняла это действием моего проклятия. А рыжеволосый внучек Витька то ли унаследовал слабоумие с дефектными генами далеких предков, то ли подхватил заразу инфекционного идиотизма непосредственно от бабули. Он с готовностью уверовал в мой колдовской дар и явился с просьбой о его чудесном избавлении от неразделенной любви к некой Галке.

   – Елки-палки! – мягко, с учетом юного возраста собеседника, выругалась я. – Что за Галка?

   Рифма, родившаяся спонтанно, была достойна Чуковского.

   – Зеленина Галка, из десятого «Б» класса, – краснея, объяснил потомственный слабоумный. – Из Барановской сорок шестой спецшколы. Я тоже там учусь.

   Секунду подумав, я отбросила казавшееся вполне вероятным предположение, будто специализация сорок шестой Барановской школы заключается в обучении людей с интеллектом одноименных животных. Я вспомнила, что где-то на необозримых просторах нашей страны есть такой город – Баранов. Искренне сожалея, что мой тупоголовый собеседник зачем-то оставил этот стольный град мелкого рогатого скота, я твердо сказала:

   – Вы ошибаетесь, я колдовать не умею, не хочу и не буду! – обошла рыжего Витю по дуге и заторопилась вниз по ступенькам.

   Коренной барановец что-то жалобно блеял мне вслед, но я не остановилась и не оглянулась.

   За исключением этого маленького приключения, утро складывалось на редкость удачно.

   Редакцию рекламной газеты «Мир камня» я нашла без труда, что вполне можно было считать чудом, так как офис «мирных каменщиков» помещался в глухом аппендиксе полуподвального помещения, простирающегося под десятиэтажным зданием сложной архитектуры на манер катакомб. При неудачном стечении обстоятельств я могла блуждать в лабиринте однотипных унылых коридоров до скончания века. Как минимум до тотальной реконструкции деловой части городского центра, долгожданное начало которой наша несуетная до заторможенности мэрия запросто может приурочить к началу следующего столетия. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: на подходе к зданию я решила проверить, хорошо ли выгляжу, выудила из сумки пудреницу и тут же уронила ее на асфальт. Круглая, похожая на широкое колесико, коробочка не разбилась, но резво покатилась под уклон, и я в полупоклоне догоняла ее добрых тридцать метров. На финише шустрая пудреница упала в отверстие решетки, закрывающей одно из окон полуподвального этажа, и осталась лежать на мягкой подстилке из сухой листвы на глубине около метра. Руки у меня значительно короче указанной длины, а пудреницу тем не менее вернуть хотелось. Я некоторое время гипнотизировала беглую косметическую принадлежность призывным взором, не без огорчения убедилась, что природный магнетизм и умение перемещать предметы взглядом в число моих предполагаемых экстраординарных способностей по-прежнему не входят, и не придумала ничего лучшего, как постучаться в окошко.

   Оно открылось, явив моему взору щекастую физиономию кудрявого индивидуума неопределенного пола. В дипломатических выражениях, не предполагающих возможность грубого ответа, я сформулировала свою нижайшую просьбу. Индивидуум, оказавшийся при ближайшем рассмотрении настоящим джентльменом, не только достал и вернул мне пудреницу, но и пригласил заглянуть к ним в редакцию на чашечку кофе. Услышав слово «редакция», я насторожила ушки, уточнила название издания и, узнав, что это и есть он самый – «Мир камня», – с радостью приняла приглашение.

   Кудрявый джентльмен вышел навстречу и сопроводил меня в офис, где откровенно скучали еще один молодой человек – лысый как коленка – и симпатичная девушка. «Мирные каменщики» играли по сети в «Империю», пили кофе и пригоршнями ели маленькие шоколадки с оттиснутым на них изображением унитаза. Это сочетание показалось мне парадоксальным и откровенно компрометирующим основной ингредиент кондитерского продукта, но офисные жители объяснили, что шоколадки не простые, а презентационные. Их всучил редакционному народу клиент – близкородственная компания «Мир сантехники» – в знак признательности за бесплатную рекламу мраморных унитазов.

   – Миру мир, – пошутила я по этому поводу.

   Кудрявый юноша с готовностью засмеялся, его лысый товарищ хихикнул, а вот девушка за компьютером осталась к моему остроумию огорчительно равнодушна. Я внимательно посмотрела на ее аккуратный русый хвост. Могли ли волосы такого цвета в темноте показаться мне черными?

   – Простите, а это не Маша? – шепотом поинтересовалась я у кудрявого.

   – Нет, не Маша, – ответил он с искренним сожалением.

   – Это Катя, – шепнул лысый.

   По его тону чувствовалось, что Кати в этой компании котируются гораздо ниже, чем Маши.

   – А Маша у вас есть? – спросила я, настойчиво продолжая гнуть свою детективную линию.

   – Нету у нас Маши, – сожаление в голосе кудрявого превратилось в настоящую скорбь. – Ни одной!

   – Ни единой! – со вздохом подтвердил лысый. – А вас как зовут?

   Оба уставились на меня так жалобно и печально, словно надеялись, что я самовыдвинусь в Маши.

   – Я Лена, – сказала я, и парни дружно вздохнули.

   Очевидно, приятных воспоминаний, связанных с Еленами, у них не было вовсе.

   – Мария Петропавловская, ваш автор, – напомнила я, достав из сумки сложенную вчетверо газетку. – Я ищу ее.

   – Ах, эта Маша! – Кудрявый пренебрежительно махнул рукой. – Это, знаете ли, и не Маша вовсе.

   – Это я, – кокетливо сообщил лысый.

   Он ковырнул линолеум носком башмака сорок пятого размера, похлопал куцыми ресничками и сделал губки бантиком.

   Я озадаченно посмотрела на кудрявого.

   – Петя у нас нормальный, – успокоил меня он. – Во всех смыслах! Просто Маша Петропавловская – это его псевдоним.

   – Я Петр Михайлович Павлов, – лысый шаркнул ножкой. – Петр М. Павлов – М. Петропавловская!

   – Безоперационный метод перемены пола, – хихикнул кудрявый.

   – А зачем вы меня искали, Леночка? – мурлыкнул Петя и сделал попытку ухватить меня за локоток.

   – Увы, не вас! – вовремя посторонившись, сказала я. – Прощайте, Петя! Наша встреча была ошибкой.

   – Увы мне! – вздохнул лысый.

   – Увы нам! – тут же примазался к его скорби кудрявый.

   – Клоуны! – не оборачиваясь, недовольно сказала русохвостая не-Маша. – Идите доигрывать! Петька, еще минута – и мои ратники разрушат твою крепость до основания!

   Азартный офисный люд потерял интерес ко мне и устремился к компьютерам. Я адресовала свои прощальные слова загородившим мониторы спинам и ушла.

   Мое возвращение из «Мира камня» в лучший из миров немного затянулось. Я заблудилась в извилистом коридоре и вместо того, чтобы вернуться во двор, оказалась у лифта. Он тоже обещал выход, поэтому я без колебаний вошла в кабину, нажала кнопочку с цифрой «1», поехала вверх и… застряла на полпути.

   – Ой! – пискнула я, когда погас свет.

   «Что – ой? – поразительно хладнокровно вопросил мой внутренний голос. – Это еще не «ой», «ой» было бы, застрянь ты в лифте не одна, а в плохой компании».

   – Лифтовые маньяки у нас вроде уже не водятся, – напомнила я. – Последнего такого Лазарчук выловил.

   Наш общий с Иркой, Моржиком и Коляном добрый друг – капитан милиции Сергей Лазарчук в прошлом году взял лифтового маньяка, на счету которого было четыре загубленные женские жизни. Серегу за подвиг наградили суперсовременным японским холодильником «Панасунг», который умеет говорить. Правда, у Лазарчука супертехника, главным образом, ругается: замотанный мент систематически забывает пополнять свои продовольственные запасы, а «Панасунгиха», как природа, не терпит пустоты.

   Я вспомнила об этом не потому, что проголодалась. Воссоздавая в мыслях мужественный образ героического капитана милиции, я старалась побороть накатывающий страх. Поверьте, мало приятного оказаться на неопределенное время запертой в тесной коробке темного лифта!

   «А где у тебя ручки с презентации форума?» – с дальним прицелом спросил внутренний голос.

   – Я кто, по-твоему, – некультурный подросток? Не буду разрисовывать общественный лифт! – возмутилась я.

   «Ручки с подсветкой!» – терпеливо напомнил голос.

   Красивые темно-синие ручки с надписью «Форум» в количестве трех штук мне подарили на пресс-конференции по поводу начала подготовки этого мероприятия. Помимо основной функции, каждое стило играло роль рекламно-информационного продукта: в торце его помещался фонарик, накрытый увеличительным стеклом. Он проецировал на стены, экраны и иные подходящие поверхности светящийся логотип форума.

   Одну ручку Мася у меня утащил, но две уцелели. Я достала их, включила, и лифт озарился призрачным голубым светом. Держать фонарики в руках на манер церковных свечек было как-то глупо, и я проявила изобретательность: пристроила их в дырки от отсутствовавших лифтовых кнопок. Заодно обнаружила, что на панели имеется кнопочка вызова персонала. Я придавила ее, подержала, не дождалась ответа и отпустила, потом снова придавила – отпустила и так развлекалась до тех пор, пока не сообразила, что без электропитания волшебная кнопочка, наверное, не работает. Тогда я стала покрикивать:

   – Люди! Эй, люди! Кто-нибудь меня слышит?

   Кто-то, видимо, услышал, потому что примерно через минуту динамик над моей головой прохрипел с досадой и откровенным укором:

   – Что, опять?!

   – Добрый день, я тут застряла между подвалом и первым этажом! – торопливо сообщила я, устремив на махровую от пыли решетку динамика взгляд, исполненный робкой надежды.

   – А говорите – добрый день, – голос насмешливо хрюкнул, а затем посуровел и басовито рявкнул: – Васька, салага! Чеши на первый, швартуй лифт вручную, там человек на борту!

   – Ща-а-а! – без малейшего энтузиазма отозвался в отдалении салага-Васька.

   Голос его был еле слышен, из чего я заключила, что Васька находится где-то очень далеко, чесать на первый этаж будет долго, так что отдать швартовы мне доведется еще не скоро.

   «Ты, главное, до тех пор концы не отдай!» – съязвил мой внутренний голос.

   – Не волнуйся, я в порядке, – сказала я.

   Реальная перспектива получить помощь мгновенно подняла мой боевой дух. Я настроилась на позитивно-конструктивный лад и вспомнила, что у меня есть еще пара условно-осветительных приборов: мобильник и карманный компьютер. Телефон еще мог пригодиться для экстренной связи, так что его разряжать я не спешила, а вот наладонник расчехлила и включила. КПК в режиме работы с полной подсветкой мог сойти за ночничок.

   Впрочем, на боковую я не собиралась. Во-первых, не хотела проспать появление своего спасителя Васьки, во-вторых, обнаружила, что в лифте действует беспроводной Интернет. Очевидно, кабина очень удачно зависла в непосредственной близости от офиса какой-то серьезной конторы, оснащенной Wi-Fi. Это был приятный сюрприз! Теперь лодырь Васька мог не спешить, я нашла чем заняться.

   Я залезла в Интернет, узнала свежие новости, ознакомилась с прогнозом погоды и, выполнив таким образом обязательную программу, перешла к вольным упражнениям. Анка обмолвилась, что ее подружка Маша Петропавловская занималась «всякой фигней», и я из чистого озорства забила в строку поисковика именно это сочетание: «Всякая фигня». К моему удивлению, система без промедления выдала мне дюжину ссылок, в каждой из которых присутствовало искомое словосочетание. Оказывается, пару лет назад в нашем городе открылось и с тех пор более или менее успешно работает арт-бутик дизайнерских аксессуаров «Всякая фигня»! На официальном сайте этой лавочки с претензиями я нашла и Машу Петрову-Павловскую (почему-то через дефис), и нужный телефончик.

   – Добрый день, «Всякая фигня», – ласково прощебетал приятный женский голос.

   – Добрый день, коллеги! – на улыбке ответила я, подумав, что словом «фигня» вполне можно назвать добрую половину продуктов, производимых нашей телекомпанией.

   Чего стоят хотя бы идиотское ток-шоу с ясновидящей местного розлива Моной Манон и тщательно отрежиссированные программы с мэром, который каждый свой «прямой эфир» записывает с восьмого дубля! Да «Фигня Продакшн» – наше второе имя!

   – Марию Петрову-Павловскую можно услышать?

   – Кого, простите? Кто вам нужен?

   – Мария Петрова-Павловская, она же Петропавловская, она же Зинченко, Кашина и Дорожкина, – отбарабанила я, вспомнив сообщенные Анкой фамилии Машиных экс-супругов.

   – Вы из милиции? – оробела телефонная девушка.

   – Из смежных структур, – уклончиво ответила я.

   В отличие от капитана Лазарчука Шерлок Холмс никогда не ходил под погонами, но их деятельность имела очень много общего. То есть на коллег Серега и Шерлок не тянули, но смежниками их назвать можно было.

   – Одну минуточку, – девушка положила трубку на стол – я слышала, как она стукнула о твердую поверхность, – и зашуршала бумажками. – Вот, Мария Петропавловская, тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения, русская. Номер паспорта нужен?

   – Лучше номер домашнего или мобильного телефона и адрес.

   – Пожалуйста!

   Любезная барышня продиктовала телефон и адрес гражданки Петропавловской, осторожно поинтересовалась причиной интереса силовых структур к сотруднице их фирмы и, получив неопределенно-успокаивающий ответ: «Плановая проверка!», вновь повеселела.

   Мы мило распрощались. Я забила номер Маши Петропавловской в память своего мобильника, и тут наконец-то в игру вступил неторопливый салажонок Васька. Он что-то сделал с лифтом, кабина осветилась и резво подпрыгнула на полметра вверх. Двери разъехались, я вышла и приветливо улыбнулась своему спасителю.

   – Ну как там? – с интересом спросил он, кивнув на кабину.

   – Отлично! – совершенно искренне похвалила я, пробегая мимо. – Полное уединение, приглушенный свет, бесплатный Интернет – идеальные условия для работы. Рекомендую! Да, кстати, о работе!

   Я притормозила, чтобы сделать внушение нерадивому труженику лифтового хозяйства:

   – Почему лифт в неисправном состоянии содержите?

   – Да в нормальном состоянии наш лифт! – обиделся Васька. – Просто какие-то придурки его то и дело обесточивают. Видели, где у нас распределительный щит висит? Прямо в подъезде, под лестницей, а там кто только не ходит – и свои, и чужие, и хулиганье малолетнее. Дворнику сколько раз сказано было – не пускайте посторонних, а он говорит – мое дело двор убирать, а за лестницей пусть вахтеры смотрят.

   – Так вы перевесьте свой щит!

   – А он не наш, он электриков!

   – Отлично поделились! – Я покачала головой. – Лифт ваш, щит электриков, лестница вахтеров, двор дворников! Вы еще за трубу на крыше отдельного ответственного назначьте!

   – Ага! Трубочиста! – обрадовался Васька.

   Под его веселый смех я пересекла фойе и выскочила из здания, но далеко не убежала. В карликовом скверике на пересечении двух улиц имелись свободные лавочки. Я с разбегу бухнулась на одну из них, вытянула из кармана телефон и набрала только что добытый номер.

   Трубку долго не брали, но я была терпелива и все-таки дождалась отклика:

   – Алло, кто это? – голос был женский, нервный.

   – Добрый день, я могу поговорить с Марией? – подчеркнуто вежливо и спокойно спросила я.

   – Да, это я, слушаю! – Мария говорила быстро, и большой приветливости я в ее тоне не уловила.

   – Меня зовут Елена, я звоню вам по просьбе вашей подруги Анны Тороповой. Она потеряла все контакты с вами и очень хочет восстановить их. Пожалуйста, свяжитесь с Аней, ее адрес и телефон за последний год не изменились.

   В трубке воцарилось молчание, однако это была не полная тишина, я отчетливо услышала фоновый звук – приглушенный пластмассовый треск, как будто тряхнули пузырек с таблетками. В сочетании с затянувшейся паузой в разговоре это наводило на мысль, что Мария спешно принимает лекарство. Либо она нездорова, либо ее сильно взволновал мой звонок.

   Последнее предположение, вероятно, было ближе к действительности. Нервозности в Машином голосе заметно прибавилось, появились откровенно истеричные нотки:

   – Передайте Анне, что я не хочу ее видеть! И слышать не хочу! Нам не о чем разговаривать, у нас нет ничего общего!

   – У вас общее прошлое, студенческая юность! – напомнила я. – И…

   – Мы давно уже не студентки! – перебила Маша. – Аньке, что, скучно живется на всем готовом, за спиной богатого мужа? Хочется развлечь себя чужими проблемами? Нет уж! Мы разные люди, у меня своя жизнь, и не суйте в нее свои носы!

   Трубка сердито загудела.

   – М-да, – озадаченно сказала я, пряча телефон в карман. – Чужие носы – это Анкин и мой, надо понимать. Ладно, просьбу приятельницы я выполнила, пропавшую особу нашла, а дальше пусть сами разбираются, кто с кем дружит.

   Я встала с лавочки, поправила сумку на плече и деловито огляделась, прикидывая, куда направить свои стопы. С детективным заданием Анки я справилась неожиданно быстро, так что появилась возможность перейти к делам, запланированным на более позднее время. Мне еще нужно было заскочить к Ваньке Лобанову, который обещал сегодня показать первые наброски иллюстраций, и появиться в Экспоцентре. Раз уж Гадюкин приставил нас с Вадиком наблюдать за процессом подготовки к форуму, надо хотя бы предложить организаторам свою бесценную консультативную помощь. Хотя я искренне надеялась, что от нее с благодарностью откажутся.

   Экспоцентр дальше, чем мастерская художника, но туда можно добраться на маршрутке без пересадок, и я поставила визит к Лобанову вторым номером своей программы. Предполагалось, что на выставочной площадке я не задержусь.

   Вадим Рябушкин, мой напарник-оператор, товарищ и друг, уже прибыл на место. Он стоял у глухой торцовой стены длинного павильона. Я увидела его издалека, потому что высокая спортивная фигура в черном на фоне белой баннерной ткани виднелась так же отчетливо, как таракан на потолке. Ассоциации с гадким насекомым у меня возникли безотносительно личности Вадика, он очень славный парень. Правда, изрядный разгильдяй и слишком большой любитель приятного женского общества.

   Вадик стоял лицом к павильону, заложив руки за спину и склонив голову к плечу. Похоже, он что-то увлеченно рассматривал, хотя стена перед ним была совершенно пуста и чиста. Справа от Вадика переминался с ноги на ногу дюжий парень в оранжевом комбинезоне с надписью «Pirat» на нагруднике. В отличие от моего коллеги пират демонстративно отвернулся от павильона и хмуро смотрел в сторону.

   – Привет! – сказала я, остановившись рядом с Рябушкиным. – Что тут у нас интересненького?

   – Очень интересненький у нас тут пресс-центр, привет! – с готовностью откликнулся Вадик. – Сто метров в длину, десять в ширину.

   – Небанальные параметры, – добродушно заметила я. – Но это не объясняет, почему ты смотришь на стену как баран на новые ворота?

   Вадик и парень в комбинезоне переглянулись и громко заржали. Коллега под моим недоуменным взглядом быстро затих, а смешливый пират давился истерическим хохотом и сгибался пополам до тех пор, пока Вадик не треснул его ладонью по широкой спине.

   – Я сказала что-то смешное? – холодно поинтересовалась я.

   – Ужасно! – Вадик весело хрюкнул и утер слезу. – Про барана и новые ворота – это ты в самое яблочко! Видишь ли…

   – Не видишь! – выдохнул пират и снова заржал.

   – В этом чудесном пресс-центре нет дверей! – хихикнув, закончил оператор. – Проектировщик забыл их нарисовать, а застройщик строго следовал плану.

   – А кто у нас застройщик? – спросила я.

   Хохотун в комбинезоне заржал на два тона громче.

   – А проектировщик?

   – Я проектировщик, – сухо сказал мужичок, появление которого мы за бурным весельем не заметили.

   – Виталий Иваныч! – обрадовался Вадик. – Разгадайте загадку: «Без окошек, без дверей – полна горница людей»?

   – Я уже знаю ответ – пресс-центр, – криво усмехнулся мужик. – И ничего страшного, сейчас разметим двери и прорежем где надо, большое дело, подумаешь! Клеенку резать – не кирпичи ломать!

   Они с пиратом пошли решать, в каких местах будут вскрывать павильон, а мы с Вадиком в хорошем темпе пробежались по всей площадке и нашли еще одну замечательную недоделку. На пятиметровой высоты галерею, где планировалось поставить операторов с камерами, организаторы забыли сделать лестницу.

   – Знаешь, а мне даже льстит эта святая вера в сверхъестественные способности журналистов, которые должны уметь проходить сквозь стены и левитировать! – отсмеявшись, сказала я Вадику.

   – Да, но левитировать с камерой в одной руке и штативом в другой мне лично будет затруднительно! – вполне серьезно ответил он.

   Мы сообщили об обнаруженном недостатке все тому же Виталию Иванычу, после чего дружно постановили на сегодня считать свой гражданский долг исполненным, пожали друг другу ручки и разбежались в разные стороны. Вадика в кафе у входа в Экспоцентр ждала очередная подружка, а мне предстояло нанести визит Ваньке Лобанову.

   К сожалению, художник об этом забыл. Когда я приехала, дверь нужной квартиры оказалась наглухо заперта. Предполагая, что Ванька может находиться в тугоухом и гипоактивном состоянии «после вчерашнего», я звонила, стучала, топала и хлопала, пока из соседней квартиры не выглянул строгий старец с крепкой на вид деревянной клюкой. Дед по-военному кратко и доходчиво высказался относительно моей манеры оповещать народонаселение подъезда о своем прибытии и посоветовал идти дальше своим путем, пока он – дед – добрый. Представив, каким старикашка будет, если разозлится, я предпочла послушаться и пошла дожидаться Ваньку во двор.

   Стоял чудесный октябрьский денек. Утром было довольно прохладно, но к полудню погода разгулялась. Минут пятнадцать я с удовольствием грелась в лучах неяркого осеннего солнышка и следила за кружением желтых и красных листьев, облетающих с высоких кленов. Ванька не зря нахваливал местоположение своего жилища, вблизи его дома находился не только магазин с круглосуточным доступом к крепкому спиртному, но и прекрасный старый парк. Сидя на лавочке, я видела разноцветные кроны деревьев над каменной стеной ограды.

   Впрочем, наличие под боком магазина тоже было плюсом, который я оценила, когда как следует проголодалась. Торговая точка находилась где-то рядом, это я помнила, но днем местность выглядела иначе, чем ночью, да и путеводной светящейся вывески «…да питье» нигде не было видно. Пришлось спрашивать дорогу у аборигенов.

   Таковым я сочла мужчину, который быстрым шагом шел мне навстречу с полиэтиленовым пакетом, набитым разной снедью: сквозь тонкий молочно-белый пластик смутно просвечивали цветные этикетки, а в разнообразных буграх угадывались очертания консервных банок и коробок.

   – Добрый день, как к магазину пройти, не подскажете? – окликнула я запасливого гражданина.

   – Прямо до гаражей, а там налево, – отозвался он, не сбавляя шага.

   И вдруг запнулся и остановился:

   – Лена? Что вы здесь делаете?

   – Дима? – я с удивлением опознала в добычливом покупателе Анкиного любимого мужа. – А вы тут откуда?

   – У меня офис рядом, – сказал он, переложив тяжелый пакет из одной руки в другую и заодно попытавшись спрятать в рукаве бутылочное горлышко, предательски торчащее из пакета. – Вы мимо шли, не видели вывеску – «Торопов и Сыновья»?

   – Собираетесь перекусить на рабочем месте, всухомятку?

   – Предпочел бы горячий домашний обед, да нет времени на переезды! – Торопов принужденно улыбнулся и заторопился дальше. – Простите, ради бога, спешу!

   – Конечно-конечно, я вас не задерживаю, всего доброго!

   Я проводила Дмитрия задумчивым взглядом и потерла подбородок. Рассказать Анке о том, что ее любимый муж устраивает в офисе подозрительные обеды с выпивкой или пусть приятельница сама заботится о крепости семейных устоев?

   «Мужики! – сокрушенно сказал мой внутренний голос. – Даже лучшие из них не свободны от позывов погусарить!»

   Это была неприятная мысль, которая заняла меня надолго. Я заела ее шоколадкой, которую купила в благополучно найденном магазине, но слаще мне от этого не стало. Нет, вы посмотрите, что в мире творится! Анкин Димочка поит-кормит кого-то в офисе, причем за покупками бегает сам, лично, хотя мог бы послать секретаршу или шофера. Стало быть, не хочет свое офисное застолье афишировать. А Иркин Моржик тайком от супруги норовит поиграть на воле в эротичного зверька. Эх!

   Вспомнив свое обещание помочь лучшей подруге в тихой охоте на игривых зайчиков и ласточек, я позвонила Ирке и спросила:

   – Ты как? Не раздумала еще неверного мужа уличать?

   – Только об этом и думаю, – заверила меня она. – Уже набросала список городских фонтанов, их шесть штук, не считая тех, что сооружены при разных кафешках и ресторанчиках. Эти, я думаю, можно исключить, там всюду столики стоят, люди сидят, хорошую эротичную игру развернуть негде.

   Хорошая эротичная игра в Иркином понимании – это брачный танец касаток или любовная битва мастодонтов. Наша Ирен дама могучая, ей, чтобы развернуться во всей красе, нужен оперативный простор. Не случайно супружеское ложе в доме Максимовых сделано на заказ и по размеру вполне сопоставимо с вертолетной площадкой.

   – Теперь думаю, у какого из шести фонтанов сделать засаду, – сказала Ирка.

   – Ты же хотела проследить за Моржиком?

   – Он меня перехитрил, – сердито ответила подружка. – Ускользнул из дома рано утром, якобы на рыбалку, и мобильный выключил. Типа, чтобы не спугнуть рыбку звонком!

   – И теперь ты гадаешь, где Моржика с его рыбкой ловить? – сочувственно спросила я. – Предлагаю зайти с другой стороны. Ты знаешь вкусы своего мужа лучше всех. Если у него есть выбор из шести фонтанов, который из них он облюбует?

   – Очень точное слово ты нашла, – пробурчала Ирка. – «Облюбует»! Впрочем, спасибо за идею. Я думаю, Моржик предпочтет какое-нибудь уединенное место, красивое и романтичное. Точно не площадь напротив администрации края! И не холл торгового центра «Москва». На мой взгляд, самые подходящие для этого дела фонтаны – на Затоне и в Ноябрьском парке. Давай заранее посмотрим оба.

   – Начнем с Ноябрьской рощи, если ты не возражаешь, – предложила я.

   Замшелая ограда, которую я созерцала с лавочки во дворе Ванькиного дома, окружала эту самую рощу, так что мне не нужно было никуда ехать. Четверть часа, пока Ирка из своего Пионерского микрорайона катила ко мне, в старый центр, я безмятежно загорала на лавочке, хрустя печеньем и булькая газировкой.

   Впоследствии я вспоминала эти пятнадцать спокойных минут как период короткого затишья перед бурей.

   У Анжелы был очень-очень плохой день. Конечно, он был бы еще хуже, если бы Роза и Люция не закрыли ее юбками, пока Марийка отвлекала милиционера. Если бы милиционер не был молодым парнем, а Марийка – красавицей с пышной грудью, Анжеле пришлось бы совсем худо. Так что день был не совершенно дрянной, но все-таки очень-очень плохой, потому что Анжелу опять поймали. Глупая толстая тетка схватила ее за руку, не позволив убежать. Если бы тетка не была толстой и большой, как корова, Анжела смогла бы вывернуться. Она не такая неловкая, как думает мама Захра. Она ведь успела передать Розе деньги, и не ее вина, что толстая тетка в последний момент спохватилась, сцапала Анжелу за руку и подняла крик на весь рынок. «Ах ты, воровка! – орала она, плюясь слюной. – Помогите! Милиция! Цыгане честных людей грабят!» Молодой милиционер услышал крики и прибежал, и бесполезно было объяснять ему, что никто эту честную корову не грабил. Она сама захотела, чтобы Анжела сказала ей всю судьбу, сама дала ей за гадание монетку и сама же потом завернула пятак в бумажные деньги. Анжела быстро, как учила мама Захра, передала деньги Розе, но тут тетка опомнилась и схватила ее за руку. И Розе пришлось вернуть тетке деньги, чтобы она отпустила Анжелу. А Марийке пришлось быстро оборвать пуговицу на кофте, чтобы вовремя показать молодому милиционеру свою пышную грудь. Только поэтому Анжела смогла убежать. Но на руке у нее остались следы цепких толстых пальцев крикливой тетки, и рука уже болела. И ухо тоже болело, потому что мама Захра очень больно по нему ударила. Она сказала, что от Анжелы не будет никакого толку, а Роза с Люцией обидно смеялись. Им было весело, потому что их мама Захра не ругала. Роза сегодня тоже гадала, и у нее все получилось. А Люция ничего не делала, но ей это можно, потому что она маме Захре родная дочь. А Анжела не родная, так что мама Захра не пожалеет отдать ее за старого Георгия. Она так и сказала: «Все, пойдешь за старого Георгия».

   Анжела всхлипнула и вытерла лицо рукавом шерстяной кофты. Длинные ворсинки прилипли к мокрой коже, и стало совсем противно. Выходить за старого Георгия ужасно не хотелось, потому что он взаправду старый, без зубов и с лысой головой. «У него уже было две жены, и обе они умерли, – смеясь, сказала Люция, которую мама Захра никогда не отдаст за старика. – Ты будешь третьей!» И Роза с Марийкой тоже смеялись, не жалея Анжелу, а она даже не могла на них обидеться. Она знала, что ее никто не будет жалеть. С какой стати? Если она не умеет воровать и гадать, то должна радоваться, что выйдет хотя бы за старого Георгия. Молодой парень ее не возьмет, потому что у нее нет ни Марийкиной красоты, ни Люцииного приданого. И она совсем не умеет добывать деньги.

   Анжела снова всхлипнула и с тоской вспомнила прежние времена. Раньше все было по-другому. Когда ей было десять, одиннадцать и даже двенадцать лет, она была тоненькой, большеглазой, как олененок, и каждый день приносила маме Захре много денег. Попрошайничать было спокойнее, чем воровать, и легче, чем гадать. Глупые, но добрые люди часто давали Анжеле деньги, но только до тех пор, пока она не выросла. Не очень красивая тринадцатилетняя девушка может надеяться на подаяние, только если у нее на руках будет маленький чумазый ребенок. Своего ребенка у Анжелы не было, а все чужие младенцы были заняты. Анжела была бы рада заиметь младенца, но на старого Георгия в этом смысле надежды никакой.

   День, начавшийся так скверно, перевалил на вторую половину. Анжела устала бродить по рынку, украдкой посматривая, нельзя ли что-нибудь стащить, и притворяясь, будто не замечает подозрительных и недоброжелательных взглядов честных толстых теток. Возвратиться к маме Захре без денег было невозможно. О том, чтобы попробовать заработать гаданием, не стоило и думать. Вздыхая, Анжела прошла на набережную, но там уже промышляли мальчишки. Они цеплялись к влюбленным парочкам и кружили вокруг них, смеясь и выкрикивая гадости до тех пор, пока измученный кавалер не откупался от назойливых цыганчат хотя бы десяткой. Оставалось попробовать добыть денег в парке, где ближе к вечеру после пары пива мог прикорнуть на лавочке какой-нибудь разомлевший дядька с кошельком в заднем кармане. Анжела по опыту знала, что подобные персонажи никому, кроме таких, как она, не нужны. Милиционеры, раз в два-три часа объезжающие парк по кольцу центральной аллеи, живо интересуются только бедолагами, забежавшими в кустики по малой нужде.

   Анжела прошла в парк и прогулялась по дорожкам, цепко приглядываясь к лавочкам, затененным все еще густой листвой дубов и кленов. Шорох шин милицейской машины, совершающей очередной бессмысленный объезд территории по соседней аллее, заставил ее пригнуться и спрятаться за щелястой спинкой скамейки. Только поэтому она заметила в рыжих листьях сбоку от лавочки неожиданное голубое пятно.

   Он ворочался в куче сухой листвы и недовольно вякал. Маленький ребенок в голубом, как небо, стеганом комбинезончике и вязаном чепчике с потешным помпоном. Прежде чем милицейская машина поравнялась со скамейкой, Анжела подхватила малыша и укрыла его полой своей кофты.

   Как такой маленький ребенок попал в кучу листьев, она догадалась легко: упал с лавочки. Но как он оказался на скамье – один, в укромном уголке безлюдного в будний день парка, – представить было невозможно. Анжела и не пыталась.

   Завернутый в лохматую цыганскую кофту, ребенок быстро согрелся и тут же закрыл глазки. Во сне он загадочно улыбался и был таким хорошеньким, что Анжела, просидев на тротуаре у «Детского мира» каких-то два часа, получила от добрых глупых людей вдвое больше денег, которых ее лишила толстая корова с рынка.

   – Отлично! Я довольна, – после долгой паузы объявила Ирка грустным голосом, который разительно контрастировал со сказанным.

   Она не меньше пятнадцати минут бродила вокруг декоративного пруда, в середине которого слабым гейзером бил фонтан. Утки, привычно ожидающие от посетителей парка хлебобулочной подачки, с намеком крякали моей суровой подруге, голуби опасно суетились у нее под ногами, но Ирка птичью суету игнорировала. Она нарезала круги вокруг пруда не ради моциона, а с целью оценить степень пригодности окрестностей к подвижным играм сексуального характера.

   – Там! – уверенно сказала Ирка, указав на группу плакучих ивушек.

   Их гибкие ветви спускались почти до земли, образуя живой зеленый занавес.

   – Под этими ивами запросто может уединиться для брачных игр целое стадо порочных зайцев! – с горечью добавила она. – Не говоря уж о стае сексуально озабоченных ласточек. Всем места хватит!

   – И при этом в трех шагах от брачующихся никто ничего не увидит! – добавила я.

   – Вот именно! – совсем уж мрачно буркнула Ирка. – Надо думать, где будем прятаться мы сами.

   И она снова порысила к фонтану.

   В погожий сентябрьский денечек моя подружка оделась под стать осенней природе – в рыжий свитер и буро-зеленые брючки. Этот наряд вполне можно было считать маскировочным: свернувшись клубочком под деревом, моя подружка запросто могла прикинуться кучей сухой листвы. Однако, суматошно бегая вокруг пруда, буро-рыжая Ирка неприятно походила на огромного чокнутого грызуна – гигантскую белку-мутанта, озабоченную поисками пропитания. На бегу она обшаривала безумным взглядом траву и листья у подножия деревьев и с риском споткнуться о корягу подолгу засматривалась на поредевшие кроны. Мне эта нездоровая суета очень не нравилась. Сама я мирно грелась на солнышке, устроившись на славном трухлявом пенечке в компании таких же бледных и анемичных поганочек, а неугомонная Ирка то и дело перечеркивала открывающийся передо мной умиротворяющий вид фосфоресцирующим оранжевым зигзагом. И при этом еще раздражающе громко хрустела сухими листьями, навевая неприятные мысли о крупных пресмыкающихся.

   – Что ты носишься кругами, как цирковой мотоциклист! – не выдержала я. – Сядь, посиди спокойно!

   – Какой покой, о чем ты? – огрызнулась подружка, в десятый раз пробегая мимо. – Посмотрела бы я, как бы ты сохраняла спокойствие, зная, что твой муж ходит налево!

   – Так ты теперь бегаешь направо с целью скомпенсировать «левые» походы Моржика? – съязвила я.

   – Нет! – Иркин голос донесся с другой стороны пруда. – Я ищу самое лучшее место для засады!

   Я подождала, пока она вернется, и сказала:

   – Самое лучшее место для засады – в воде.

   Ирка резко остановилась.

   – Ты думаешь? – она подошла к пруду, присела на корточки и уставилась в воду.

   – Вообще-то, я пошутила, – предупредила я, сообразив, что подружка моя сейчас не вполне адекватна.

   Глядишь, действительно залезет в пруд и будет выглядывать оттуда, как Лох-Несское чудовище!

   Я представила, что почувствует Моржик, плотно занятый подвижной сексуальной игрой в зайчика-ласточку, если в разгар событий перед ним гибридом русалки и бобра вынырнет мокрая рыжеволосая супруга с кувшинкой на голове, и подавилась нервным смехом. Бедолага Моржик получит сильнейшую моральную травму!

   – Будь здорова, – не оборачиваясь, пожелала Ирка, приняв мои задушенные смешки за кашель. – Дай-ка мне палку покрепче и подлиннее!

   Я подняла брови. Если Ирка выплывет к Моржику и его подруге не просто так, а с крепкой палкой в руке, одной моральной травмой дело не ограничится!

   – Может, обойдешься без палки? – Я встала с пенька и подошла поближе к подруге.

   Ирка, наклонив голову, смотрела в пруд. Меня это немного удивило, потому что вода была непроглядно бурой и грязной – совсем не чудесное зеркало, в которое можно глядеться. Администрация парка никогда не радовала водоем повышенным вниманием и регулярной заботой – на моей памяти пруд чистили всего один раз. При этом на дне в толстом слое жирной грязи, помнится, обнаружилось несколько археологических слоев с большим количеством артефактов в диапазоне от пустых бутылок до холодильника. Последний я видела на илистом дне своими глазами и очень удивилась. Было затруднительно представить себе человека, под покровом ночи следующего к пруду в обнимку с пятипудовым «Саратовом», имея целью тайное погружение последнего в бездну вод. До сих пор меня занимает эта неразгаданная тайна – зачем кому-то понадобилось бросать в пруд холодильник? Чтобы поиграть в затопление субмарины?

   А Ирке, похоже, приспичило поиграть в Ассоль, ожидающую прибытия капитана Грея не под алыми парусами, а на подводной лодке. Впрочем, моя подружка выглядела скорее смешно, нежели роматично. Она сидела у воды, как близкородственные сказочные персонажи – сестрица Аленушка и ее братец Иванушка, причем «два в одном»: у сестрицы Ирка позаимствовала дислокацию на самом берегу пруда, а у ее братца козленочка – позу с опорой на четыре конечности. Впрочем, пока я шла, количество опорных точек уменьшилось: Ирка вытянула руку и погрузила ее в воду.

   – Моешь руки перед бедой? – сострила я, продолжая думать о печальном будущем Моржика.

   – Посмотри сюда, – не оценила каламбур подружка. – Что это такое?

   – Где? – Я присела на корточки и посмотрела в указанном направлении. – Хм… Очень похоже на деревянную тарелочку из кукольного посудного набора.

   – Точно? – Ирка обрадовалась и потянулась еще дальше. – Вот и мне показалось, что это не просто кусок древесной коры, но, ты же знаешь, у меня зрение не на все сто.

   Я тихо ухмыльнулась. На все сто у моей любимой подруги вес – ровно центнер. И в данный момент этот центнер опасно балансировал на краю пруда, рискуя бомбой рухнуть в непроглядную серо-бурую воду, поэтому я на всякий случай придержала эквилибристку за брючный ремень.

   – Ап! – торжествующе сказала Ирка, ухватив покачивающийся на волнах резной кружок размером с кофейное блюдце. – Тянем-потянем!

   Моя добычливая подружка потянула трофей к себе, но деревянная тарелочка оказала ей сопротивление, и Ирка осталась с пустыми руками.

   – Эта штука за что-то там зацепилась, – с сожалением сказала она. – Так-так-так… Вот говорила я тебе, дай палку!

   Не дождавшись от меня активной помощи, подружка сбегала под ближайшее дерево, нашла там впечатляющего вида дубинку и вернулась с ней к пруду. Вожделенная резная деревяшка продолжала дразняще подпрыгивать на волнах. Ирка прицелилась, ткнула палкой в воду, ловко подцепила «блюдце» и потянула его вверх. Штуковинка неохотно вынырнула из воды, а следом за ней потянулись два ряда деревянных бусин.

   Уже в этот момент мне страстно захотелось, чтобы Ирка бросила палку и отпустила свою находку на волю волн, но выразить свое желание в словах я не успела, только взволнованно ахнула. Подружка, сопя, тянула к себе трофей с ловкостью рыбака и упорством бурлака и выронила орудие рыбацко-бурлацкого труда, только когда на поверхности воды черными водорослями заколыхались спутанные пряди.

   – Ай!

   Вся конструкция булькнула в воду, а Ирка отскочила от пруда с такой прытью, что версия о пригодности данной местности для игры в резвых зайчиков могла считаться подтвержденной.

   – Что это было? – шепотом спросила она, сделав глаза плошками.

   – По-моему, это был нагрудный медальон на деревянных бусах, – поежившись, сказала я.

   – Хочешь сказать… он как раз был… на груди? – опасливо прошептала Ирка.

   – А бусы – на шее, – уныло добавила я.

   Мы взглянули друг на друга, синхронно вздохнули и одновременно спросили:

   – Кто звонит Сереге, я или ты?

   – Вот б… блинство! – ругался капитан Лазарчук, в последний момент неуклюже корректируя очень грубые слова в пользу относительной пристойности. – Что за хе…херомантия! На кой х…

   то есть зачем вы вообще поперлись к этому пруду, идиотки несчастные?

   – Грубый ты, Лазарчук, и нечуткий! – обиженно сказала Ирка. – Замшелый питекантроп, а не цивилизованный страж порядка!

   – Зато вы современные девушки, нет слов! – огрызнулся Серега. – Это у вас флэш-моб какой-то, что ли? Собираться парами и жмуриков искать?

   – Как он нас обозвал? – шепотом спросила у меня Ирка. – Фляш… Флюш…

   – Флэш-моб. Это такое модное развлечение для «продвинутых» граждан, – проявила эрудицию я. – Они договариваются в Интернете, а потом толпой собираются в одном месте и учиняют какую-нибудь глупость. Например, в гробовом молчании возлагают цветы к ногам резинового клоуна у «Макдоналдса». Шокируют народ и получают от этого удовольствие.

   Ирка попыталась уверить Лазарчука, что мы с ней не получили никакого удовольствия от того, что в очередной раз шокировали его и весь милицейский народ, но капитан не дал ей разговориться. Ему самому было что сказать.

   Я слушала неласковые ментовские речи и виновато молчала. Ирка, высокомерно задрав подбородок, рассматривала облачка в небе и в паузах между Серегиными фразами независимо шмыгала носом, а я просто смотрела в сторону. При этом из имеющегося в моем распоряжении неограниченного выбора сторон я предпочла ту, где плотной стеной стояли густые зеленые елочки. Просто елочки. Просто стояли. Как и положено вечнозеленым деревьям, елочки никак не менялись, и рядом с ними ничего не происходило. Это постоянство успокаивало, потому что за моей спиной, там, куда я так усиленно старалась не смотреть, что затылок затвердел до цементной плотности, коллеги капитана Лазарчука вытаскивали из воды деревянный медальон и все, к нему прилагающееся. А прилагалось к нему, как мы с Иркой и боялись, мертвое женское тело. Это было ясно по репликам, которыми под плеск волн, журчанье и хлюпанье обменивались циничные оперативники:

   – Ну так и есть – русалка!

   – Свеженькая еще, рыбонька, совсем недолго плавала!

   Мне очень хотелось заткнуть уши, но это было бы невежливо по отношению к распекающему нас с Иркой Сереге. Лазарчук имел моральное право устроить нам нагоняй: мы с подружкой уже не в первый раз подбросили ему неприятную работенку.

   Сознавая это, я слушала капитана кротко, а самолюбивая Ирка опять не выдержала.

   – Поперлись! – возмущенно повторила она. – А для чего сюда прутся все остальные граждане? Это, между прочим, если кто не знает, Парк культуры и отдыха! Здесь культурно отдыхают, гуляют, дышат свежим воздухом!

   – И топятся, – не удержавшись, подсказала я.

   Ирка осеклась, а Лазарчук фыркнул как лошадь и крайне язвительно сообщил:

   – Топятся – это когда по собственной инициативе! А когда камнем в висок и замертво в пруд – это уже совсем другое мокрое дело!

   – О господи! – Я ужаснулась и обернулась, чтобы увидеть несчастную жертву преступления.

   Лучше бы я этого не делала!

   Деревянный медальон, так приглянувшийся Ирке, с лески сорвался, и бусины рассыпались, однако и без того видно было, что убитая одета со вкусом – в шикарные замшевые брюки и кашемировый джемпер песочного цвета. Конечно, пребывание в грязной воде сильно подпортило вещи жертвы и превратило в сущее безобразие ее прическу и макияж. Собственно, только поэтому я ее и узнала.

   Бледное лицо в разводах грязи и спутанные черные волосы – именно такой я видела Марию Петропавловскую, когда она была еще живой.

   – Анка, я нашла твою подругу, Машу, – печально сказала я в трубку, плотно зажатую между двумя щеками – моей и Иркиной.

   Подружка, взволнованно сопя и старательно маскируя неистребимое любопытство под глубокое сочувствие, старалась не упустить из моего разговора с Анютой ни единого словечка. На слова, впрочем, я на сей раз была не щедра. Язык не поворачивался объявить Анке страшную новость.

   – Я знаю, Ленчик, спасибо тебе огромное! – грустно ответила приятельница.

   – Да не за что, – растерялась я.

   – Она мне позвонила сразу после вашего с ней разговора.

   – Ань, ты знаешь, а ведь Маша…

   – Да знаю я, знаю! – недослушала приятельница. – Она и мне сказала все прямым текстом: не желаю, мол, поддерживать отношения, что было, того не воротишь, мы с тобой вращаемся на разных орбитах, прости, прощай и не поминай лихом!

   – Анка…

   – Да не успокаивай ты меня, я не очень-то расстроена! Я прекрасно знаю свою подругу, все ее обиды ненадолго. Машка вспыльчивая, но отходчивая.

   Тут моя собственная вспыльчивая подруга выразительно кашлянула и подтолкнула меня локтем, прозрачно намекая, что пора бы сообщить Анюте – отходчивая Маша отошла насовсем.

   – Аня! Маша сейчас тут! – дерзнула я.

   – Правда?! – Приятельница неподдельно обрадовалась. – Она рядом с тобой? Ленчик, ты умница! Настоящий миротворец! Ну-ка, передай Машке трубу!

   – Анька! – вырвав у меня мобильник, гаркнула потерявшая терпение Ирка. – Единственная труба, которая еще пригодится твоей подружке, стоит на крыше крематория!

   – О боже! – закатил глаза Лазарчук, присутствовавший при этой сцене. – И эти люди обвиняют меня в грубости и нечуткости?!

   Ирка сердито зыркнула на него и скомандовала в трубку:

   – Сиди дома, мы сейчас приедем!

   Она вернула мне телефон, обессиленно упала на пенек, устало вытянула ноги и с укором сказала Сереге:

   – Не о том вы думаете, господин капитан! Вы бы лучше к товарищам своим присоединились, следочки какие-нибудь поискали на месте преступления, пальчики, орудие убийства! Ваше дело – душегуба ловить, а не разговоры разговаривать!

   – Орудие преступления искать не надо, булыжник этот у жертвы за пазухой лежал – для пущей тяжести, надо понимать, – невозмутимо ответил Лазарчук, тщательно протирая полой теплой вельветовой рубашки старомодные солнцезащитные очки. – Пальчиков никаких там не будет, не стоит и надеяться, тело не меньше часа в воде пролежало, и камень вместе с ним. А вот следочки… Петь, а что у нас со следочками? Есть?

   – Следочков у нас валом, но все они с одной пары ножек, – охотно отозвался лейтенант Петя Белов. – То ли кроссовки, то ли спортивные туфли на ребристой подошве, размер сорок первый, растоптанный. Похоже, тут совсем недавно какой-то чокнутый физкультурник вокруг водоема кросс бегал. Оставил отпечатки в десять слоев, один на другом, и ничего другого из-под них уже не добудешь.

   Я опустила взгляд и посмотрела на Иркины вытянутые ноги. Она мгновенно подобрала их, свистнув по траве ребристыми подметками своих спортивных туфель, встала и громко сказала:

   – Ну нам пора!

   Подружка потащила меня прочь от водоема, вместо «до свиданья» торжественно возвестив:

   – Всем спасибо, мы свободны!

   – Чему лично я не перестаю удивляться! – добавил свой ехидный комментарий капитан Лазарчук.

   – Ох, привлекут меня за сокрытие следов преступления! – опасливо пробормотала Ирка, внедряясь в хвойные заросли.

   Дородная подружка пролезла сама и протащила меня между двумя растопырчатыми елочками, как между щетками, а потом опустилась на корточки и из-под зеленой лапы поглядела в сторону пруда. Там Петенька Белов аккуратно насыпал в пластмассовую плошку белый порошок.

   – Это что за порошочек у них такой, беленький? – встревожилась Ирка.

   – Это гипсик, – объяснила я. – Следочки твои отливать.

   – Чудненько! – буркнула подружка.

   Она резво поднялась на ноги и потрусила прочь, без труда пробурив своим телом зеленую стену самшита. Я осторожно выбралась в образовавшийся пролом и заторопилась вдогонку за убегающей Иркой. Она остановилась только на дальней окраине парка, где терпеливо дожидалась хозяйку верная «шестерка». Подружка немного повременила с отбытием, позволив мне занять место в машине, но затем стартовала а-ля Шумахер-старший. Я молча взяла ремень и пристегнулась.

   – Ну? – агрессивно молвила гонщица, лихо влетев в крутой поворот. – И что теперь?

   – Теперь хорошо бы остановиться на светофоре, как раз красный зажегся, – тактично подсказала я.

   – Я не об этом! – проскрежетала Ирка и тормозами, и голосом.

   «Шестерка» остановилась, самую малость недотянувшись до заднего бампера новенькой «Мицубиси». Я использовала паузу для того, чтобы мелко перекреститься, а Ирка – для продолжения эмоциональной речи:

   – Ты понимаешь, какова наша миссия?

   – Сохранить себя в целости и сохранности для будущих поколений? – с надеждой предположила я.

   Светофор засиял зеленым, Ирка тяжко уронила свою стопу сорок первого размера на педаль газа и, перекрикивая рев движка, проорала:

   – Мы должны найти убийцу этой Маши!

   – Зачем? – вякнула я, вжимаясь в кресло.

   – Затем, что я не хочу под следствие!

   – А под «КамАЗ» ты хочешь, да?! – взвизгнула я, послав кривую улыбку позеленевшему водителю грузовика, опасно подрезанного нашей «шестеркой». – Какое следствие, тебе ничего такого не грозит! Лазарчук с Беловым не идиоты, они сами прекрасно во всем разберутся!

   – Знаю я, как они разберутся! – фыркнула Ирка и прибавила газу. – Нет уж, придется нам с тобой им помочь, а то как бы чего не вышло… И не спорь, пожалуйста, не нервируй меня! Я за рулем!

   – Вот именно, – прошептала я, после чего закрыла и рот, и глаза.

   Ирка еще некоторое время продолжала горячо отстаивать необходимость нашего с ней участия в детективном расследовании, но я мудро помалкивала, и подружка постепенно успокоилась.

   К Анке мы доехали быстро и почти без потерь. Пара царапин на крыле и помятый при парковке цветник большой утратой в данной ситуации не считались. При виде поломанных хризантем Ирка – знатная любительница флористики – виновато вздохнула, и только. Анка, мрачно наблюдавшая, как гибнут под колесами «шестерки» ее цветочки, тоже проявила необычное безразличие к судьбе фамильного добра. Я поспешила увлечь одну свою расстроенную подружку в дом другой, твердо рассчитывая там, в уютном гнездышке семейства Тороповых, снять стресс со всех угнетенных масс по собственной Иркиной методе.

   Моя дорогая подружка считает наилучшим лекарством от тоски и уныния какой угодно этиологии высокалорийные кондитерские изделия. Она могла бы если не кровью, то собственной слюной и желудочным соком подписаться под каждым словом того самого слона из стихотворения Чуковского, который на вопрос «Что вам надо?» без тени сомнения отвечал: «Шоколада». Только Ирка расширила бы список до двух дюжин наименований: ей регулярно и в больших количествах надо и шоколада, и мармелада, и взбитых сливок, и пломбира, и пирожных с тортиками… Вот тортик-то мы и купили по дороге к Анкиному дому.

   Расчет оказался верным. Превосходный многослойный «Наполеон» со второго захода одолел упаднические настроения, поднял наш моральный дух и уверенно утвердил его на высоте двенадцатого коржа. Анка, поначалу сидевшая как пришибленная, постепенно оправилась от первого потрясения и стала думать о том, что кто-то должен взять на себя организацию Машиных похорон. Близкой родни у той не осталось, маму она похоронила в прошлом году, а отца – еще раньше.

   Пока Анюта составляла список обязательных в таких случаях безрадостных дел, Ирка отвлекала себя от печальной действительности иначе. Сначала она подбила нас всех хлопнуть под третий кусок тортика по рюмочке коньяка, а потом с пьяной искренностью полезла ко мне обниматься.

   – Ты моя самая лучшая подруга! Живи долго и счастливо, а не как Анкина Маша! – прочувствованно говорила она, роняя на мое плечо слезинки – крупные, как леденцы монпасье, и блестящие, как кристаллы Сваровски.

   – Спасибо тебе, конечно, на добром слове, но Машину участь лучше лишний раз не вспоминай, – покривившись, сказала я. – Не ровен час, накаркаешь!

   – Я?! – Ирка перестала всхлипывать. – Кто бы говорил!

   – Ты это о чем? – нахмурилась я.

   – А кто вчера говорил, что найдет эту Машу живой или мертвой?

   – Кто? – Анка тоже заинтересовалась нашим разговором.

   – Вот она! Ленка! – Ирка бесцеремонно потыкала в меня перстом, измазанным заварным кремом.

   Она так быстро перешла от поедания торта к драматическому монологу (читай – от хлеба к зрелищам), что не успела облизать все пальцы.

   – Я это говорила? – усомнилась я.

   – Говорила, говорила! – закивала моя памятливая подружка. – И слово свое сдержала, обещание выполнила и перевыполнила: нашла бедную Машу и живой, и мертвой!

   – Мертвой – по чистой случайности! Это было несчастливое совпадение! – запротестовала я.

   – Очень странное совпадение! – прошептала Анка, отстраняясь от стола, чтобы изумленно и недоверчиво, как в первый раз, поглядеть на меня с некоторого расстояния. – Ленчик, может, у тебя есть особые способности?

   – Да вы что, сговорились?! – рассвирепела я. – Делаете из меня ясновидящую идиотку! Ладно, чокнутая темная бабка и глупый пацан в мистику верят, но вы-то, две умные женщины с высшим образованием! Не стыдно?

   Им было не стыдно, им было любопытно. Умные женщины с высшим образованием насели на меня с двух сторон и не успокоились, пока не выспросили все подробности вчерашнего вечернего столкновения с Михеевной и утреннего разговора с ее внуком.

   – Да-а-а… – протянула Ирка, нарочито робея. – Мне теперь с тобой прямо страшно разговаривать! Не дай бог, скажешь что-нибудь такое про меня, а оно и сбудется!

   – А я бы хотела быть в курсе, что меня ждет, – задумчиво призналась Анюта. – Если впереди что-то хорошее – можно и не знать, пусть будет сюрпризом, но если какая-нибудь гадость, то лучше приготовиться заранее. Может, успела бы соломки подстелить. Что скажешь?

   Она выжидательно уставилась на меня, и тут бес попутал меня принять предложенную игру.

   – Что я скажу о твоем будущем? – Я напустила на себя значительный вид, скрестила руки на груди и нахмурила брови в подражание Кашпировскому. – Тебя интересуют возможные неприятности, так-так…

   – Ну, ну? – вытянула шею Ирка.

   – Ну вижу я одну назревающую проблему, – сказала я. – Нечетко вижу, но в общих чертах. Это касается твоего, Анка, мужа.

   – Димочки? – побледнела та. – А что с ним?

   – Ты только не волнуйся! – увидев, что приятельница неподдельно занервничала, я пожалела, что затеяла это представление, но потом вспомнила легкую – вприпрыжку – походку Анкиного Димочки, поспешающего к кому-то в офис с кульком деликатесных продуктов, и решила продолжать. Осторожно, сугубо намеками! – У мужа твоего, Анечка, начался очень непростой период, когда ему особенно требуется твое внимание. Повышенное внимание!

   Я это сказала в надежде, что Анка начнет приглядывать за мужем примерно так же, как Ирка за Моржиком, и в результате сама заметит неладное.

   Ирка, на которую мои опыты ясновидения большого впечатления не произвели, неуверенно хихикнула, но Анюта послушно кивнула и даже записала в блокноте:

   – Димочке – внимание. Так, а еще что?

   – Димочке-то? Еще ему побольше заботы, ласки и тепла, а тебе – стойкости, терпения и женской мудрости, – не скупясь, пожелала я: терпение для решения проблемы мужней неверности Анке точно пригодится.

   Либо терпение, либо крепкая палка – одно из двух.

   Анюта прилежно законспектировала сказанное, а Ирка тем временем доела остатки торта, с поглощением четвертого куска достигла полного душевного равновесия и сквозь умиротворенное чавканье предложила мне ехать домой. Не желая снова расстраивать подружку, я не стала напоминать, что в наших вечерних планах еще было пристальное наблюдение за сексуальными полетами ласточки-Моржика, и попрощалась с озабоченной Анкой, попросив ее звонить, если понадобится помощь.

   – Чем ты хочешь ей помочь? На кофе погадать? – вредничала Ирка, уже сидя в машине.

   Ударная доза чудотворного тортика с коньяком на некоторое время привела мою подружку в состояние эйфорического склероза. Она напрочь позабыла все свои и тем более чужие неприятности и буквально излучала позитивное мироощущение. Я вынуждена была смотреть на нее с прищуром: сияние Иркиной ауры, заштопанной и усиленной «Наполеоном», слепило глаза. Жмуриться быстро надоело, и я попросила подружку высадить меня пораньше – у Экспоцентра. Присущие мне, как представителю средств массовой информации, дотошность и въедливость диктовали необходимость проверки строящегося пресс-центра на предмет наличия или отсутствия в нем заказанных дверей.

   Я рассталась с подругой у контрольно-пропускного пункта и затем примерно час условно наслаждалась обществом меланхоличных мужчин в комбинезонах, украшенных наглой и лживой надписью «Застройщик». Застраивать что бы то ни было эти ленивые типы категорически не желали, так что, в конце концов, после нежных уговоров, перетекших в грубую ругань, мне пришлось подать лодырям пример и начать собственноручно прорезать вожделенную дверь извлеченными из сумочки маникюрными ножничками. За этим увлекательным рукоделием я не заметила предсмертного писка разрядившегося мобильника, поэтому никто из тех, кто желал поговорить со мной по телефону, не смог сделать этого до семи часов вечера.

   В девятнадцать ноль одну я перешагнула порог своей квартиры и еще успела уловить отголосок басовитого «Бам-м-м!», произведенного соседскими курантами. В следующий миг меня оглушил азартный крик:

   – Вот она! – и из гостиной один за другим выбежали в прихожую Ирка, Колян, Масяня и Филимон.

   Только кот пронесся мимо, целясь в приоткрытую дверь темной кухни. Все остальные сгруппировались в прихожей, щедро одаривая меня вниманием.

   – Мамочка, что ты мне принесла? – подпрыгивая, спрашивал ребенок.

   – В чем лучше хранить деньги – в рублях или в евро? Купить мне шубу или зима будет теплой? Где сейчас Моржик и как ее зовут? – нетерпеливо и с большим пристрастием интересовалась Ирка.

   – А ужин сегодня будет? А что у нас на ужин? – монотонно вопрошал Колян.

   – Тихо, вы! – слегка обалдев от такого натиска, крикнула я. – Я вам кто – справочное бюро? Устроили тут выездное заседание клуба «Что? Где? Когда?»! А где «добрый вечер, мамочка»? А где «дорогая, я рад тебя видеть»?

   Пристыженные Коляны замолчали, но бессовестная Ирка продолжала ко мне приставать:

   – А что будут носить в новом сезоне, каблук или платформу?

   – Тапки! – рявкнула я.

   – Белые? Свят, свят, свят! – Подружка перекрестилась, перешла на свистящий шепот и наконец затихла.

   – Тапки мне дайте, горлопаны! И помолчите! – раздраженно закончила я, метким броском зашвырнув сумку в просвет открытой двери.

   Из темноты донесся гневный мяв придавленного Филимона.

   – Я сказала, молчать! – в тон кошачьему воплю проорала я, мгновенно осатанев.

   – Лучше послушаться, – обращаясь к Ирке, тихо посоветовал Колян. – А то сейчас Кыся пожелает нам всем онеметь, и будем мы потом молчать, как Михеевна!

   – Про тапки она мне тоже как-то двусмысленно сказала, – пожаловалась ему Ирка. – Это не проклятие было, не знаешь?

   – Эту тайну знает только человек с бородой! – внушительно сказал Масяня, очень точно копируя интонации киношной Черепахи Тортилы.

   Это неожиданное, но авторитетное замечание положило конец бессмысленным воплям, так как ни одного бородача среди нас не имелось. Единственным, кто мог похвастаться густым волосяным покровом на передней части головы, был кот Филимон, но он прятался в темной кухне и не выражал желания делиться своими тайными знаниями, даже если обладал таковыми.

   Сунув ноги в тапочки, любезно принесенные мужем, я прошла в гостиную, рухнула на диван и с похвальной вежливостью поинтересовалась:

   – А позволено ли мне будет, в свою очередь, спросить: с чего это вдруг у вас столько вопросов, и все ко мне?

   – Она, что, не знает? – Колян обернулся к Ирке.

   – У нее же с телефоном какая-то проблема, дозвониться невозможно! – напомнила Ирка. – Конечно, она ничего не знает! Откуда ей знать?

   – Все мои знания проистекают, главным образом, из школьной программы, университетского курса и многотрудного жизненного опыта, – все еще вежливо, но уже не без язвительности сообщила я.

   К раздражению, которое вызывала манера присутствующих говорить обо мне в третьем лице, примешивалась добрая порция любопытства. Чего такого я не знаю? Вышеупомянутый жизненный опыт вкупе с интуицией подсказывали, что речь идет отнюдь не о таблице умножения и правописании «не» с глаголами.

   – Ах, это все не то! – Ирка помотала головой, выражая пренебрежение и к школьной программе, и к университетскому курсу, и, что было особенно обидно, к моему жизненному опыту. – Нам вот Анка звонила! С жуткой новостью!

   Подружка сделала драматическую паузу, но запланированный эффект испортил Колян, поспешивший сказать:

   – Муж Анны где-то за городом попал в аварию!

   – И погиб?! – ужаснулась я.

   – Нет, не погиб, но лежит в реанимации в тяжелом состоянии.

   – Таким образом, в жизни Анкиного Димочки действительно наступил трудный период, когда ему очень нужны внимание и забота жены, а ей самой требуются большие запасы стойкости и терпения! – закончила Ирка. – Вот и получается, что ты у нас вроде как прорицательница! Самая настоящая фурия!

   – Пифия, – машинально поправила я.

   – И поэтому я с особой надеждой на правдивый ответ спрашиваю тебя, дорогая пифия: что у нас сегодня на ужин? – терпеливо вопросил Колян.

   Удовлетворительный ответ на этот вопрос я смогла дать только после вдумчивой ревизии холодильника, какового момента моя подружка не дождалась: в четверть восьмого она покинула нас и умчалась по своим делам. Антидепрессивное воздействие тортика закончилось, Ирка вспомнила о предстоящем свидании Моржика и укатила в одинокий рейд по городским фонтанам.

   Остаток вечера в тихом семейном кругу прошел без эксцессов. Мася в десятый раз посмотрел «Буратино», без особой настойчивости поспрашивал меня, где находится потайная дверца, вразумительного ответа не получил и отправился спать. Я мягко отклонила предложение мужа поиграть в веселых сексуальных зверушек, с головой залезла под одеяло и тоже уснула.

   Ночь прошла спокойно, чего нельзя было сказать о последовавшем за ней утре.

   Вторник

   Утро началось с подтверждения того, что знание таблицы умножения по-прежнему в цене. Вадик Рябушкин позвонил мне на домашний телефон и, опустив такую мелочь, как вежливое приветствие, требовательно спросил:

   – Вот скажи мне, сколько будет пятью восемь?

   – Сорок, а что? – ответила я, не особенно удивившись.

   Однажды Вадик позвонил мне среди ночи с вопросом, нет ли у меня знакомого вора-медвежатника, способного быстренько вызволить из сейфа бриллиантовое колье. Вот это был по-настоящему неожиданный вопрос!

   – А то, что, кроме нашей, на форуме будет еще семь «флаек». Итого восемь машин, по пять киловатт на каждую. А эти придурки…

   – Не ругайся! – зевнув, миролюбиво попросила я.

   – Они заказали в три раза меньше электроэнергии! Мало того, этим при…

   – Не ругайся!

   – Этим при… прекрасным людям не хватило ума заказать трансформатор! Они подвели к позиции силовой кабель – и все, он так и лежит на земле, как обезглавленный питон! Просто кабель с обрубленным концом! – ярился Вадик.

   Будучи гуманитарием по образованию и складу ума, я довольно смутно представляла, что такое трансформатор и как должен выглядеть правильный конец силового кабеля (при этом обезглавленного питона я почему-то воображала довольно живо), однако негодование напарника было мне вполне понятно. За организацию рабочих мест всех наших телевизионных братьев по разуму спросят с нас с Рябушкиным, значит, придется нам разбираться и с кабелями.

   «И с кобелями», – недовольно добавил мой внутренний голос.

   Разговаривая с Вадиком, я вынуждена была торчать у телефона в прихожей. От нечего делать я машинально посмотрела в глазок и увидела на лестничной площадке давешнего рыжего юношу. Влюбчивый внук противной бабки Михеевны терпеливо дожидался моего выхода из квартиры. У его ног дремал лопоухий песик в вязаной попонке – любимый четвероногий друг старухи-соседки, карликовый пинчер Бетик.

   Этот несерьезный с виду собакевич – наша дворовая легенда. Полное имя песика – Бетон. Так остроумно окрестили щенка каменщики, обнаружившие подкидыша в неработающей бетономешалке. Супруг Михеевны – добродушный старикан Валерий Семенович – работал на той стройке сторожем и великодушно усыновил найденыша.

   Пенсионеры в своем Бетике души не чают. Дед мастерит для него колокольчики из пластмассовых крышечек от одеколона, а бабка вяжет на спицах шерстяные попонки, крошечные пинетки и шапочки со специальными отверстиями для ушей. Также для изготовления оригинальных собачьих прибамбасов активно используется барахло, которое Бетик самолично добывает на просторах окрестных улиц. У этой собаки ярко выраженная тяга к приобретательству, типичный мещанский вещизм. Один раз увидев какую-нибудь тряпку, Бетик может плениться ею на веки вечные. Он без устали тащит в дом найденные им носовые платки, упавшие с бельевых веревок носки и трусы, потерянные детьми варежки. Из-за этой пагубной страсти карликового пинчера к бывшим в употреблении мануфактурным изделиям в нашем подъезде напрочь повывелись придверные коврики, а жильцы, которые сушат белье на площадке во дворе, скинулись, чтобы удлинить столбы и поднять веревки повыше.

   Самодельные аксессуары придают лилипуту Бетику совершенно дурацкий вид, что нисколько не мешает песику ощущать себя стопроцентным собачьим мачо. Идиотски принаряженный карликовый пинчер нахально клеится даже к пуделихам, которые от такой наглости впадают в оцепенение, весьма способствующее дерзким планам сексуального гангстера Бетона. В результате по окрестным дворам бегает уже немало оригинальных собачьих помесей.

   – Не паникуй, встретимся через час на Экспо и все решим! – сказала я Вадику и положила трубку.

   Потом открыла дверь, выглянула на площадку – рыжий парень спрыгнул с перил и встал навытяжку, Бетик вскочил и завилял хвостиком – и веско сказала:

   – Избавление от неразделенной любви не практикую! Тем более в отношении животных!

   – А в отношении девушек? – с надеждой спросил молодой человек.

   Я хмыкнула, оценив шутку. Рыжий, однако, сохранял серьезность и смотрел на меня умоляюще. Бетик склонил головок набок и просительно заскулил – надо полагать, проявил мужскую солидарность.

   – Ладно, заходите, – я отступила, пропустила незваных гостей в квартиру и провела их на кухню.

   Филимон, отлеживавшийся на полу после очередного утреннего сафари, вскочил и попятился, но неразборчивый эротоман Бетик игриво лизнул его в ухо, и у изумленного кота подкосились лапы. Мне стало ясно, что кто-кто, а песик точно нуждается в действенном лекарстве, типа «антисекс». Впрочем, нельзя было исключать вероятности того, что он принял разлегшегося Филимона за хорошенький меховой коврик. В таком случае Бетик наверняка попытается уволочь Филю в зубах, как очередной трофей.

   – Придержи своего кобеля, – строго сказала я Витьке, открывая холодильник.

   Две котлеты, тактически грамотно размещенные в противоположных углах кухни, на некоторое время разлучили противоестественную собаче-кошачью парочку.

   – Чай пить будешь?

   – А можно? – застеснялся Витька.

   – С сырниками или с мороженым? – я быстренько проинспектировала глубинные недра холодильного агрегата.

   Юный сладкоежка предпочел второе. Я с треском вырвала из морозилки примерзший пакет с пломбиром, выдала Витьке солидную порцию, собралась положить его обратно и надолго засмотрелась на упаковки с замороженными мясопродуктами. Под сдвоенное чавканье Бетика и Филимона и томные вздохи стеснительного Витьки у меня родилась мысль, показавшаяся весьма перспективной.

   «Раз уж настойчивый внучок Михеевны так хочет получить здесь скорую магическую помощь, надо дать ему желаемое, выдав таковое за действительное», – посоветовал мой внутренний голос.

   В упрощенном пересказе этот витиеватый пассаж означал, что я созрела для небольшого театрального представления.

   – Значит, ты хочешь избавиться от несчастной любви? – спросила я. – Ладно, попробую тебе помочь, но предупреждаю, что результат гарантировать не могу. Поэтому давай мы с тобой раз и навсегда договоримся: я, так и быть, один раз и только для тебя проведу соответствующий обряд, но, если это не поможет, ты не придешь ко мне с претензиями и впредь будешь искать другую ворожею. Идет?

   – Идет! – обнадеженный Витька, как пеликан, заглотил огромный кус пломбира, отодвинул тарелку и вскочил, всем своим видом демонстрируя полную готовность к церемонии отворота.

   Будучи натурой творческой, я постаралась сделать ее максимально убедительной, для чего мне очень пригодилась упаковка говяжьих субпродуктов, хранившаяся на черный день полного безденежья в вечной мерзлоте нашего семейного холодильника. В махровом от инея полиэтиленовом пакете помещался похожий на кусок темного гранита фрагмент говяжьего сердца – об этом сообщала скромная наклейка фирмы-производителя. Я протерла скрипучую пленку тряпочкой, продемонстрировала крупно написанное на ярлычке слово «сердце» заинтригованному Витьке и сказала:

   – Это, мой мальчик, очень-очень холодное, практически ледяное, сердце. Полная противоположность твоему собственному пламенному мотору. Моя, как практикующего мага, задача – вывести из данных двух крайностей среднее арифметическое.

   – То есть остудить мое сердце и согреть говяжье? – проявил сообразительность мой клиент.

   – Мя-а! – льстиво сказал прожорливый Филимон, всецело одобряя план разморозки питательного мясного продукта.

   – Вот именно! – подтвердила я, приступая к активным обрядовым действиям. – Как видишь, метод очень простой и даже где-то гомеопатический. Расстегивай рубашку! Берем замороженное сердце, прикладываем его к левой стороне твоей груди и фиксируем в данной позиции с помощью обыкновенного скотча. Готово! Вуаля, ты свободен!

   – И это все? – недоверчиво спросил придирчивый клиент. – Вот так просто? А разве вы не должны сказать какие-то волшебные слова?

   Я считала, что изобретенный экспресс-обряд любовного отворота гениален в своей простоте, поэтому Витькины сомнения меня задели.

   – Хочешь волшебных слов – иди к другому специалисту! – обиженно сказала я. – Я лично по старинке не работаю, у меня методы современные, ориентированные на экономию времени и минимизацию речевой деятельности. Впрочем, если ты очень настаиваешь, я готова пойти тебе навстречу и слегка изменить процедуру. Пара-тройка волшебных слов дела не испортит.

   Я сжала кулаки, а потом три раза подряд лучиками выбросила из них растопыренные пальцы и сопроводила эти псевдомагические пассы единственным заклинанием, которое смогла вспомнить:

   – Крекс, фекс, пекс!

   Наш маленький фанатичный любитель сказки про Буратино мог гордиться тем, как хорошо его мамочка усвоила текст первоисточника. Однако вредину-Витьку волшебная формула деревянного мальчишки не удовлетворила.

   – Только три слова? – огорчился он.

   – Будут еще три, – выкрутилась я. – Потом, когда ты снимешь с ребер говяжье сердце. Значит, так: сейчас беги домой, отклеивай ливер и сразу же говори: «Крекс, фекс, пекс!» Это будет вроде фиксации волшебного действия. Потом вырой ямку, положи в нее три золотых и ложись спать… То есть просто ложись спать, без золотых и ямки, они из другой оперы.

   Оживленно болтая, я проводила Витьку до двери.

   – А с сердцем что делать? – спросил он, уже стоя на лестнице. – С говяжьим, то есть?

   Бетик, подпрыгивая у его ног, на собачьем языке давал какие-то свои настоятельные рекомендации по этому поводу, но услышан хозяином не был.

   – Лучше всего потушить его со сметаной, – посоветовала я и плотно закрыла дверь за гостями. – Фу-у-у… Ох, нелегкая это работа – на ходу сочинять отвороты!

   Я пробежалась по дому, привела в относительную гармонию интерьер, как обычно, изрядно пострадавший после утренних сборов Коляна на работу и Масяни на прогулку, позавтракала остатками пломбира и тоже снарядилась к выходу.

   Вадик ждал меня, сидя на штабеле фанеры у павильона. Его протяженная, как борт океанского лайнера, стена уже не была глухой: в белой парусине зияли два сквозных отверстия, аккуратно прорезанных по контуру, который я вчера собственноручно наметила с помощью карандаша для глаз. С сожалением вспомнив, во что он превратился после этих чертежных работ, я подумала, что моя самоотверженность просто беспримерна. Какая другая женщина с такой легкостью отдала бы работе самое дорогое – новенькие косметические принадлежности? А я вот и карандаш стерла, и ножнички затупила!

   «С кобелями благополучно разобралась, теперь очередь за кабелем!» – напомнил внутренний голос.

   – Так что у нас с транспортиром? – деловито спросила я Вадика, не спеша присаживаться на фанерный лист с махровым краем, чреватым занозами и фатальным повреждением колготок.

   – С чем? – заметно удивился напарник.

   – С трансформером? – неуверенно предположила я.

   Мне помнилось, что та проблемная штуковина, которую «прекрасные люди» из отряда застройщиков не подцепили к силовому кабелю, начинается на «транс», но что там дальше – я запамятовала. Внутренний голос оживился и засыпал меня вариантами: «Транспортер, транспарант, трансвестит?»

   Идея совмещения трансвестита с оголенным концом силового кабеля будоражила воображение, но рассмотреть возникшую живописную картинку во всех ее садо-мазохистских подробностях я не успела. Вадик проявил сообразительность:

   – С трансформатором?

   – Да!

   – А-а-а, с ним все нормально, будет у нас трансформатор.

   – Ну вот видишь! – обрадовалась я. – А ты расстраивался! Есть еще проблемы?

   – Тебе весь список озвучить или только первую сотню?

   Вадик откашлялся и приступил к перечислению нерешенных вопросов, среди которых, впрочем, доминировали его личные проблемы, как то: катастрофическая нехватка свободных денежных средств, обострение лично-семейных отношений на почве катастрофической нехватки свободных денежных средств, угнетенное настроение вследствие обострения лично-семейных отношений, вероятный тектонический разлом черепной коробки как результат вчерашней попытки избавиться от угнетенного настроения и угроза близкой смерти по причине вероятного тектонического разлома черепной коробки.

   – Короче, тебе одолжить денег и дать таблетку от головы? – подытожила я, терпеливо пропустив этот мутный поток похмельного сознания через фильтр чистой логики.

   – А у тебя есть?! – Вадик молитвенно поднял на меня глаза, окруженные темными кругами.

   Лишних денег у меня не было, а таблетку я товарищу дала. Вадик слопал ее всухомятку, но потом все-таки попросил водички. Поблизости никаких чистых родников не имелось, и я согласилась сбегать в ларек на задворках Экспоцентра.

   Близость будки «Соки-воды» к территории готовящегося форума уже сказалась на ассортименте напитков. На витрине на самом видном месте стройными рядами стояли бутылочки с лимонадом «Буратино» производства местной фабрики. На этикетках, помимо традиционного изображения длинноносого деревянного мальчишки, красовался логотип грядущего Международного инвестиционно-экономического форума. Сочетание двух этих декоративных элементов вызвало у меня противоречивые эмоции. Наверное, следовало порадоваться за отечественного производителя, который дерзновенно увидел своей целевой аудиторией высоких государственных мужей, авторитетных политиков и топ-менеджеров мировых компаний, однако лично мне лимонад никогда не казался любимым напитком просвященных экономистов и крупных инвесторов. В связи с этим возникало подозрение, что в роли наиболее типичного инвестора выступает сам Буратино, а ведь всем известен печальный результат его капиталовложений в Поле Чудес! На мой взгляд, это несколько компрометировало предстоящее серьезное мероприятие. Под картинкой с изображением Буратино, дразняще жонглирующего золотыми на фоне ухоженной пашни и в опасной близости от эмблемы Международного инвестиционно-экономического форума, не хватало только откровенно издевательского призыва: «Заройте деньги в наши черноземы!» Я подумала, что мысль разместить символику форума на лимонадных этикетках пришла к производителям «Буратино» из лагеря идейных противников укрепления экономики нашего родного региона. Хотя гораздо более вероятно, что это результат развития событий по формуле «хотели, как лучше, а получилось, как всегда».

   Впрочем, мое критичное отношение к идейному содержанию художественного оформления продукта никак не сказалось на моем же покупательском спросе. Я приобрела сразу три бутылочки лимонада: одну – для томимого жаждой Вадика, вторую – для себя, а третью – как сувенир для Масяни. Наверняка завод выпустил ограниченную партию лимонада международно-инвестиционной тематики, второй раз такое чудо может и не попасться! А я очень люблю чудеса.

   «И даже сама их организуешь!» – напомнил внутренний голос.

   Это ехидное замечание испортило мне настроение. Я отнесла живую инвестиционно-экономическую водичку Вадику и, усевшись рядом с жадно булькающим напарником, погрузилась в тоскливые думы.

   По-хорошему следовало позвонить Анке, узнать, как чувствует себя ее муж, и выразить приятельнице сочувствие (хотелось надеяться, что не соболезнование). Однако я медлила набирать Анютин номер, потому что опасалась необоснованных, но эмоциональных обвинений в том, что это я, горе-прорицательница, накликала беду на мирное семейство Тороповых.

   Каждый здравомыслящий человек понял бы, что упрекать меня в этом совершенно бессмысленно. Мое самодеятельное предсказание было настолько туманным, что ему соответствовало бы любое мало-мальски значительное событие в жизни Анкиного Димочки: не только автомобильная авария, но и заноза в пальце, и повышенная напряженность в бизнесе, и даже новая великая любовь (на которую я, собственно, и намекала) – все потребовало бы от Анюты особого внимания к супругу, проявления душевной заботы и большого терпения. Я могла объяснить это Анке, будь она, как обычно, трезвомыслящей и рассудительной, но не сейчас, когда приятельница во власти стресса.

   Короче говоря, я тянула с неприятным разговором до тех пор, пока Анюта не позвонила сама. К этому времени я успела покончить с очередной малоубедительной имитацией трудового дня и прогуливалась в парке возле нашего дома с Масяней. Ребенок уже выпил инвестиционно-лимонадный напиток и увлеченно играл с бутылочкой, которую я не сумела у него отнять.

   – Ты что, мама! Это просто замечательная бутылочка! Ее никак нельзя выбрасывать! Она мне обязательно пригодится! – быстро спрятав ценную вещь за спиной, заявил Мася живо и с такой укоризной, что я устыдилась своей возмутительной бесхозяйственности.

   Ребенок оказался прав: экс-буратиновая бутылочка пригодилась ему для множества более или менее полезных игр. Мася набирал воду в действующем фонтанчике и выливал ее в недействующий, поливал клумбы, наполнял поилки в кормушках для белочек и барабанил пустой бутылкой по парковым скамейкам. Я вынуждена была следить, чтобы ребенок не замочил рукава в фонтанчике, не измазался в грязи и не попал под горячую руку какому-нибудь ожесточенному любителю парковой тишины. О том, чтобы просто выбросить такую чудесную многофункциональную бутылочку в урну, нечего было и думать, но мне почти удалось уговорить Масяню дать ей самое последнее воплощение – цветочной вазочки на столике летнего кафе, когда за поворотом аллеи перед нами возникла большая куча гравия. При виде нее глаза сына сверкнули, как сигнальные фонари автомобиля, и смысл этого сигнала был мне совершенно ясен. Я поняла, что это просто замечательная куча, которая Масяне обязательно пригодится.

   Для начала ребенок с разбегу вскарабкался на каменную пирамиду и попытался скатиться с нее на попе. С учетом полного отсутствия скольжения это была трудная задача, но малыш с ней справился. Штаны из прочной джинсовой ткани тоже показали себя в непростом испытании с наилучшей стороны, а вот куча быстро и необратимо утратила правильную геометрическую форму. Увы, Масяня и после этого не потерял к ней интерес – он тут же начал играть в «Кэмэл-трофи». Экстремальная гонка по гравийным барханам очень плохо сказывалась на экстерьере моего маленького внедорожника, поэтому я попыталась увлечь его в цивилизованную часть парка, но тут Масяне повезло (а куче – вовсе наоборот): меня надолго отвлек звонок Анюты.

   – Молчи, ничего не говори! – предупредила она. – Я признательна тебе за вчерашнее предупреждение, но теперь понимаю, что заглядывать в будущее не стоит.

   – Уже неплохо, – пробормотала я.

   – Я тебе звоню совсем по другому вопросу, это никак не связано со вчерашним, – не обратив внимания на мою реплику, сказала Анка. – Я по поводу Маши Петропавловской. Ты не могла бы взять на себя организацию ее похорон? Родных у Машки нет, одна двоюродная сестра в Гомельской области, но на нее в этом смысле надежды мало, когда еще она из своей Беларуси приедет… А похоронить-то Машу надо.

   – Ты же сама собиралась? – осторожно напомнила я.

   – Собиралась, – Анка тяжко вздохнула. – Но теперь боюсь даже соваться в похоронные конторы и интересоваться ценами на гробы и венки. Не ровен час, накликаю! У меня Димочка в таком состоянии…

   Анка подавленно замолчала, но я, разумеется, поинтересовалась состоянием ее Димочки, и приятельница постепенно разговорилась.

   Дмитрий Торопов попал в аварию на двести шестнадцатом километре автодороги Екатеринодар – Нефтегорск. С одной стороны, это было совершенно неудивительно: по словам Анны, ее супруг никогда не отличался особым мастерством вождения автомобиля, а упомянутая извилистая дорога как раз славилась частыми ДТП. С другой стороны, было совершенно непонятно, чего ради Дмитрий понесся в Нефтегорск, а он туда именно несся: машина Торопова влетела в лужу масла, оставленную на перекрестке неисправным трактором, на скорости не менее 120 километров в час. При этом Анка утверждала, что еще утром ее Дмитрий выезжать из города не планировал. И я видела его в обеденное время – господин Торопов не производил впечатления человека, собирающегося в экстренную поездку. Да и сам он сказал, что из-за множества неотложных дел вынужден обедать в офисе.

   Впрочем, вопрос «Зачем Дмитрий поехал в Нефтегорск?» был уже не актуален, так как теперь Торопов серьезно рисковал отправиться в безвозвратное путешествие на тот свет. Он второй день лежал в реанимации, куда Анюту не пускали, и она не знала, что ей делать и чего ждать. О самом плохом варианте развития событий Анка, как добрая супруга, не хотела даже думать, поэтому мрачная кладбищенская тематика была ей в данный момент категорически противопоказана.

   Скрепя сердце (я тоже не большой любитель поучительных экскурсий на погосты, траурных венков, лакированной мебели с бронзовыми ручками и прочих атрибутов черной готики) я согласилась помочь приятельнице и взять на себя часть хлопот по организации похорон Марии Петропавловской.

   – Ты этим будешь заниматься? – удивился Лазарчук, которому я позвонила, договорив с Анкой. – А почему ты?

   Я вздохнула:

   – Как-никак я этой Маше не совсем чужая: это ведь я ее нашла.

   О роли Ирки в детективной истории с обнаружением тела жертвы (и уничтожением следов убийцы) я распространяться не хотела.

   – Насколько я знаю, у этой гражданки есть родственники, и их уже оповестили, – сказал Серега.

   – Ты про троюродную сестру в Гомельской области говоришь? – проявила осведомленность я. – Когда еще она приедет из своей Беларуси!

   – А муж?

   – Который?

   – А сколько их у нее было? – заинтересовался он.

   – Вроде три.

   – Счастливое число, – хмыкнул Лазарчук. – Ну хоть один-то, я думаю, проявит инициативу! В конце концов, в том, чтобы похоронить бывшую супругу, есть что-то такое… Вроде эффекта завершенности.

   – Циник! – с упреком сказала я.

   – Ну извини. – Лазарчук изменил тон. – Серьезно, я думаю, ты зря вмешиваешься, и без тебя найдется, кому оплакать эту несчастную. Хотя бы отец ребенка, он-то уж точно должен быть по-настоящему удручен.

   В первый момент я вообще не поняла, о чем он говорит, подумала, что приятель резко сменил тему, а я и не заметила:

   – Какой отец?

   – Неважный, я думаю, – построжал правильный мент. – По-моему, хорошие отцы своих детей не бросают, живут с ними вместе и воспитывают потомство, как положено настоящим мужикам.

   – Погоди! – начала прозревать я. – Ты хочешь сказать, что у Марии Петропавловской есть ребенок?!

   – Запись в паспорте, во всяком случае, имеется: Василий Петропавловский, отчество не помню, молодой человек пяти или шести месяцев от роду.

   – Вот это да!

   Мне стало ясно, что за последний год Маша много чего успела, а ее подруга Анка пропустила даже больше, чем думала.

   – А где же сейчас этот младенец?

   – Не знаю. Может, как раз у отца? Или у родни в Гомельской области.

   Подумав, что бедному малышу здорово не повезло – папаша у него какой-то сомнительный, мамаша была непутевой, а теперь и вовсе никакой нет, – я нахмурилась и обернулась, чтобы посмотреть на собственного ребенка. Маленький баловень, поймав встревоженный взгляд, счел необходимым меня успокоить и крикнул:

   – Мамочка, я играю! Смотри, что я придумал!

   Я посмотрела и увидела, что он придумал новую игру с лимонадной бутылочкой. Собственно, игра, точнее даже – игрушка, была старой как мир, известной бесчисленному множеству поколений под названием погремушки. Масина заслуга заключалась в том, что он изобретательно использовал для ее сооружения подручные материалы – камешки и пластиковую емкость. Радуясь моему вниманию, ребенок энергично потряс бутылочку, и камни в ней весело загромыхали.

   – Что там у тебя шумит? – спросил Серега.

   И тут я вспомнила, что совсем недавно точно так же, как Лазарчук, слышала очень похожие звуки по телефону. Вчера во время разговора с Машей! Тогда я подумала, что собеседница разволновалась и трясущимися руками взялась за пузырек с таблетками, но теперь мне гораздо более правдоподобной казалась другая версия. На руках у Маши сидел младенец, забавлявшийся погремушкой!

   В пользу этого объяснения говорили и нервозность ее тона, и явное желание поскорее закончить разговор. По себе знаю – когда возишься с маленьким ребенком, долгие телефонные беседы невозможны и даже короткие разговоры не по делу крайне нежелательны. Они раздражают, потому что отвлекают от по-настоящему важных занятий вроде стирки ползунков или мытья бутылочек.

   – Это Масяня трясет погремушку, – ответила я Лазарчуку.

   – Такой большой парень до сих пор играет погремушками? – огорчился Серега. – А как же пистолеты, которые я ему регулярно дарю?

   – О, они тоже востребованы! – заверила я, вспомнив ежеутреннюю охоту на карликового тигра Филимона.

   Мои мысли переключились на кота, томящегося в пустой квартире без еды, я вспомнила о необходимости зайти в продовольственный магазин до его закрытия и заторопилась.

   О Маше и ее младенце я за домашними хлопотами надолго забыла, вспомнила только ночью, зато как вспомнила!

   – Боже! – Едва задремав, я проснулась и села в постели, разбудив Коляна.

   – Опять забыла выключить чайник? – с упреком пробормотал муж.

   – Да какой, к чертовой бабушке, чайник! – огрызнулась я.

   Я забыла нечто гораздо более важное: сопоставить время нашего с Машей телефонного разговора и ее насильственной смерти. Эти два весьма разноплановых события разделяло меньше двух часов. Могла ли Маша за это время отправить ребенка из Екатеринодара в Гомельскую область? С учетом отсутствия авиасообщения с Белорусской Республикой ответ напрашивался сам собой.

   В начале первого, когда я звонила Маше, игривый младенец с погремушкой еще находился при мамочке. В третьем часу убитая Мария уже лежала на дне пруда, и никакого младенца, слава богу, рядом с ней не было. При ней вообще ничего, кроме кирпича, не было, даже дамской сумочки и обычного карманного барахла, почему коллеги Лазарчука и разрабатывали версию об уличном ограблении. Они искали убийцу-грабителя, а у меня вдруг возникло ужасное опасение, что искать надо совсем другого человека. Вернее, человечка.

   Бесследно пропавшего шестимесячного младенца.

   Среда

   – Почему сразу пропавшего, да еще бесследно? – успокаивала меня Ирка по дороге на улицу с поэтическим названием Ореховая. – Может, Мария ребенка папаше отдала? Или няньке?

   – Позавчера днем она сама с ним сидела, – напомнила я.

   – Посидела-посидела, устала, оставила няньке и пошла прогуляться! – предположила подружка.

   Я угрюмо отмалчивалась. И Ирка, и Колян – все, с кем я успела поделиться своими страхами, – в один голос твердили, что не стоит раньше времени поддаваться панике. Малыш Маши Петропавловской может быть где угодно – у папы, у няни, у дальних родственников, у соседей… Однако меня очень сильно беспокоил наряд, в котором несчастная Маша встретила свою трагическую гибель. Удобные брюки, не стесняющий движений теплый свитер, обувь на плоской подошве – именно так одеваются на прогулку с младенцами здравомыслящие мамы. А этот деревянный медальон на длинной цепочке из бусин-косточек? Достаточно интересный, чтобы в случае надобности отвлечь раскапризничавшегося малыша, сделанный из экологически чистых материалов – безвредный для ребенка, который в силу возраста все норовит пробовать «на зуб» – и при этом недорогой. Не жалко выбросить, если будет испорчен! По-моему, очень похоже, что Мария Петропавловская позавчера днем гуляла в парке не сама по себе, а с ребенком.

   – Ну и где же эта Ореховая? – бормотала Ирка, напряженно всматриваясь во мглу туманного утра.

   На Ореховой, дом шестнадцать, квартира восемь, жила Маша Петропавловская, об этом мне сказал Лазарчук. Я вытянула из него эту информацию, соврав, будто собираюсь обойти соседей погибшей и позвать их на поминки. То есть я действительно ехала на Ореховую, чтобы поговорить с Машиными соседями, но неотложный повод для общения с ними у меня был совсем другой.

   – Мария Петропавловская? О-о-о, – деликатно прикрыв ротик ладошкой, зевнул тощий неумытый блондинчик с всклокоченной спросонья прической предводителя воинствующих панков. – Это из восьмой квартиры, что ли? Ну есть такая. Фифа!

   Он затейливо покрутил пальцами. Судя по этой мелкой моторике, фифа Мария была та еще – крученая, путаная, сложная, как ювелирное украшение в старорусской технике «золотая скань».

   – Почему фифа? – спросила Ирка, с неудовольствием оглядев хлипкого блондинчика с лохматой головы до уютных тапочек в цветах шотландского клана Мак—Грегоров.

   В промежутке на блондинчике тоже имелось нечто псевдошотландское – красно-зеленое махровое полотенце. Он завернул в него свои костлявые бедра и, разговаривая в нами, так часто проверял крепость туго затянутого узла, словно под импровизированным килтом пряталось что-то очень ценное. Не знаю, что именно. Не шотландская волынка, во всяком случае, волынка хоть как-то сказалась бы на рельефе поверхности.

   – Так ведь она ни водочку не пьет, ни мартини! – блондинчик даже удивился вопросу. – Музычку не слушает, сигаретки не употребляет. Конечно, фифа!

   – Сам ты фифа! Педикюр, как у бабы, – розовый! – сказала прямолинейная до грубости Ирка.

   После этого блондинчик порозовел целиком и с шипением захлопнул дверь, но мы еще успели услышать чей-то встревоженный баритон:

   – Юрасик, кто там?

   – Юрасик! – плюнув, повторила Ирка и без промедления зарифмовала это милое имя с очень неприличным словом. – Да, «повезло» Маше с соседями! Ну-ка, попробуй воспитай в таком нездоровом окружении мальчика нормальной ориентации!

   – А если зайти с другой стороны?

   – Так они именно с другой и заходят! – находясь под впечатлением от беседы с Юрасиком, Ирка даже не поняла, что я уже ушла от темы сексуальной ориентации в пространстве.

   Не тратя время на разъяснения, я обошла подружку и позвонила в другую дверь – всего их на площадке было три. С полминуты ничего не происходило, потом в жилище что-то зашуршало и послышался строгий голос:

   – Это кто?

   – Это мы! – не задумываясь, ответила Ирка.

   Гениальный отзыв сработал, в квартире загремели замки и засовы. Минуты через полторы в щель приоткрытой двери высунулась голова в ярко-розовом купальном берете. Мелко-складчатый полиэтилен обрамлял морщинистое лицо очень пожилой дамы. Помимо купальной шапочки, на ней был байковый халат, хлопчатобумажные чулки «в резиночку», длинный мясницкий фартук, а на руках – резиновые перчатки. В правой руке милая старушка сжимала большой треугольный нож, испачканный чем-то красным.

   Я попятилась, а Ирка ошарашенно просипела:

   – Здрасссссь…

   – Девки! – весело сказала бабушка, вытирая окровавленный нож вафельным полотенчиком. – Признавайтесь, вы уху варить умеете? У меня тут цельное ведро карасей, внук ухи просит, а мне за готовку браться некогда, надо всю рыбу потрошить да чистить, пока свежая. Внук-то сам кашеварить не умеет, хотя рыбачит знатно!

   – Вот это, я понимаю, правильный внук! – обрадованно сказала Ирка, с намеком оглянувшись на дверь, за которой скрылся откровенно неправильный Юрасик. – Рыбу ловит, жрать просит, кашеварить не умеет!

   – Большой, стало быть, внук? Взрослый уже юноша, да? – Я была четко нацелена на поиск молодого человека приблизительно шестимесячного возраста.

   – Ой, большой! – старушка разулыбалась. – Заходите, девки. Генка, выдь да покажись!

   – С нами честно подружись, – машинально пробормотала я, следуя за хозяйкой в кухню.

   Хотя в последнее время мой ребенок фанатеет от произведения Алексея Толстого, пушкинские сказки мы с ним тоже читали не один раз.

   – Внучек, дуй сюда! – повторила бабуля.

   В глубине квартиры проскрипела дверь, и потянуло сквозняком, будто вправду в сторону кухни подул кто-то мощный, как промышленный кондиционер в режиме вентиляции. Одновременно послышался добродушный бас:

   – Че те, бабань?

   В коридоре неторопливо забухали тяжелые шаги, прямо продолжающие пушкинскую тему: похоже было, что к нам направляется Каменный гость. Звучало это пугающе. В стареньком шкафу-пенале задребезжало стекло, и Ирка загляделась на этот самый пенал с таким видом, словно прикидывала, не потеснить ли ей стеклотару в данном укромном уголке своей корпулентной фигурой.

   – Не поместишься! – шепнула я ей на ушко.

   Не сговариваясь, мы с подружкой попятились и прижались спинами к стене. И правильно сделали: могучему Генке для прохода необходим был весь фарватер.

   – Внучек! – с нежностью сказала старушка, обласкав взглядом молодого мужика, увидев которого, я пожалела, что с нами нет Чарльза Дарвина.

   Он обязательно внес бы в свою теорию эволюции поправку, учитывающую возможность происхождения человека не только от обезьяны, но и от медведя.

   – Че те, ба? – пробасил здоровяк, экономный в словах и движениях.

   За последнее его стоило поблагодарить, потому что кухня и так была тесновата, а с появлением в ней великана Генки уменьшилась до невозможности. Бабушкин внучек здорово походил на гигантского Винни-Пуха с застенчивой улыбкой и смышленым взглядом. Медведь Разумный. Мишка Сапиенс.

   – Смотри, Генка, какие дивчины! Красавицы! И уху варить умеют! Вот добрые жены будут кому-то! – добрая бабуля принялась нас расхваливать, отчего покраснели все разом: и мы с подружкой, и ее единокровный мишка.

   Я – потому что не умею варить уху, Ирка – потому что не считает себя красавицей, и вообще, какие из нас дивчины – в тридцать с изрядным хвостиком? Но Генке мы, похоже, понравились, он мило разрумянился и смущенно забасил:

   – Да ладно те, ба, че ты сразу…

   – Никак не женю дурачка! – недостаточно тихо пожаловалась нам с Иркой заботливая бабушка.

   Генка совсем смутился и превратился из бурого медведя в красно-бурого.

   – Ну зачем же сразу жениться? – пожалела парня добрая Ирка.

   – Конечно! Сначала надо проверить, какая будет уха! – заявила я, недвусмысленно подталкивая подружку к плите.

   Смекнув, что из разговорчивой бабушки можно вытянуть немало интересных сведений, я решила максимально продлить наше стихийное гостевание.

   Пока Ирка послушно и старательно варила заказанную уху, я помогла веселой старушке Ксении Петровне перемыть почищенную и выпотрошенную рыбу и между делом стала расспрашивать ее о соседке Машеньке.

   – Справная дивчина! – сказала бабуля. – Красивая и не заносчивая, жаль только, что с дитем, а то была бы кому-то доброй женой!

   Она снова с намеком посмотрела на внука, и Мишка Сапиенс опять разрумянился.

   – А чем плохо, что с ребенком? – вступила в беседу Ирка.

   – Ничем! – легко согласилась сговорчивая старушка. – Вот взять хотя бы Верку с четвертого этажа, она тоже с дитем, а мужа себе нашла, и неплохого, плиточник он хороший и непьющий почти. И Зинка с шестого тоже с пацаненком, тот уже в школу ходит, считай, недолго растить осталось, вот-вот парень на ноги станет и мамку освободит. А Зинка – девка справная. И Галка из второго подъезда…

   Мишка Сапиенс мучительно закашлялся. Мне стало интересно, есть ли на ближних этажах и в соседних подъездах хоть одна несправная девка, которая не могла бы стать кому-то доброй женой, но на основательное изучение предложений самостийной брачной конторы Ксении Петровны не было времени.

   – Так Маша, значит, одна ребенка растит? – спросила я, возвращая болтливую старушку к интересующей нас теме.

   – Одна-одинешенька! – бабуля сначала пригорюнилась, а потом укоризненно посмотрела на Генку, который в очередной раз поменял окрас в сторону преобладания красного. – В таком большом городе одна девка бьется, тут у нее ни няньки нет, ни бабки.

   – А ты, ба? – напомнил Генка.

   – А что я? – Старушка показательно вздохнула. – Я, конечно, завсегда рада с мальцом посидеть, мне же страсть как хочется правнуков потетешкать…

   – Спокойно, Гена! – шепнула я парню, физиономия которого приобрела пугающее сходство с надувным шаром самого что ни на есть первомайского цвета.

   – Но Маша ко мне редко обращается, старается сама все успевать. Хорошая она мать! Кому-то будет доброй женой…

   – Ба, я пойду, пожалуй! – не выдержал нечеловеческого прессинга Мишка Сапиенс. – Че-то мне ухи уже не хочется, я лучше прогуляюсь.

   – И правильно! – крикнула ему в спину неунывающая старушка. – Торопись, гуляй, пока молодой, и погода хорошая! Чай, бабье лето стоит!

   Матримониально озабоченная бабуля определенно воспринимала бабье лето как пик брачного сезона для тех, кто может стать кому-то доброй женой. Я загляделась на отступающего Генку: он заметно ускорился и вывалился за дверь прямо в домашнем трико и тапках на босу ногу – типичный человекообразный медведь-шатун.

   Ирка сочувственно хмыкнула и постучала о край кастрюли ложкой, которой она собирала пену с бульона. Этот звук вернул меня к суровой реальности. Я обернулась к бабуле:

   – Значит, говорите, вам случалось нянчить Машиного ребенка?

   Я не думала, что этот простой вопрос вызовет какие-то трудности, но с уходом Генки в поведении Ксении Петровны произошла разительная перемена. Бабушка враз сделалась несравненно менее оживленной, и дружелюбия у нее заметно поубавилось. Очевидно, безотносительно холостого внука добрые девки бальзаковского возраста были ей неинтересны.

   – А вам это зачем? Вы, вообще, кто такие? – подозрительно спросила старушка.

   – Мы – благотворительный фонд «Мать и дитя», – сказала Ирка, не потрудившись уточнить, кто из нас мать, а кто дитя.

   С учетом того что у подружки потомков пока нет, а у меня один такой гаврик уже имеется, почетная роль матери, очевидно, отводилась мне. Я покосилась на самозваное «дитя» – Ирка ответила мне радостной девчачьей улыбкой – и развила тему:

   – Посещаем матерей-одиночек на предмет выявления особо нуждающихся.

   – Это кто – это Маша-то нуждающаяся? – искренне удивилась Ксения Петровна. – Да у нее денег в три раза больше, чем у нас с Генкой вместе взятых! Дом – полная чаша, чего только нет!

   Она секунду подумала и добавила:

   – Знаю, чего – лекарств у нее в доме нет! – в голосе старушки зазвучало превосходство. – Вы, молодежь, глупые еще, не понимаете, что в трудную минуту полная аптечка бывает важнее тугого кошелька!

   Мы с Иркой помалкивали, почтительно осмысляя эту глубокую житейскую мудрость.

   – Вот ежели у кого температура внезапно подскочила, какой толк от пачки денег? Куда их девать, к больному месту прикладывать? – съехидничала бабуля. – И что прикажете делать, куда бедной женщине бежать среди ночи?

   – Среди ночи-то? Ну можно забежать к добрым соседям, у которых есть аптечка! – тоже не без ехидства ответила я.

   – Аптечка-то у нас есть, а вот младенцев нет! – парировала Ксения Петровна и сразу же погрустнела.

   – Женщины бегают к вам среди ночи за младенцами?! – громко изумилась Ирка.

   За дверью на лестничной площадке послышался хриплый стон, и я поняла, что бедный Гена не успел уйти далеко.

   – Не за младенцами, а с ними! – объяснила бабуля. – Маша вот недавно прибегала, детское лекарство от температуры спрашивала. А откуда у нас детское лекарство? У нас детей нет и пока что-то не предвидится.

   Стон на лестнице повторился и закончился стуком. Я искренне понадеялась, что Мишка Сапиенс не разбил себе голову о стенку, но отвлекаться на проверку не стала. Меня сильно встревожила полученная информация. Внутренний голос без промедления выдал на-гора стройную и страшную версию:

   – Тяжелобольной ребенок не получил своевременной медицинской помощи и умер, а его несчастная мать с горя утопилась в пруду!

   – Кто умер?! – испугалась Ксения Петровна.

   – Ты думай, что говоришь-то! – упрекнула меня Ирка, покрутив пальцем у виска.

   До меня дошло, что я говорю вслух, но отступаться от сказанного было поздно.

   – Машин младенец? Он не умер?

   – Когда?

   – Ну… Когда у него был жар, а у вас не нашлось лекарства?

   – С чего это ему было умирать? Маша в ночной ларек за водкой смоталась, мы малого раздели, обтерли с головы до ног и температуру сбили. Проверенное народное средство, действенное и безвредное, главное, водка должна быть крепкая, а лучше даже – спирт, – обстоятельно объяснила бабуля.

   – Ах вот оно что! – задумчиво повторила я.

   Это объясняло, почему Мария черт знает в каком виде неслась глубокой ночью через дорогу в водочный ларек. Вовсе не потому, что ей хотелось выпить в компании приятелей-алкашей! Она торопилась принести народное лекарство больному малышу, оставленному на попечение старухи-соседки.

   – А где сейчас Машин ребенок, вы не знаете? – спросила тем временем Ирка.

   – А где сама Маша? – Ксения Петровна пожала плечами. – Гуляют, наверное, в парке. Они там каждый день по два раза в день гуляют, утром и вечером.

   Мы с Иркой переглянулись. Подружка покачала головой, я кивнула. Мне тоже казалось, что ни к чему рассказывать старушке о трагической гибели Марии. Хоть и есть у нее в доме аптечка, но действенного средства от удара там может и не оказаться. Я сделала над собой усилие и как ни в чем не бывало поинтересовалась:

   – Так, вы считаете, Мария в материальной помощи нашего фонда не нуждается? Ей, наверное, еще кто-то помогает?

   – Мужик ейный помогает, кто же еще!

   – Что за мужик?! – в один голос вскричали мы с Иркой, да так пылко!

   Теперь Ксения Петровна могла окончательно увериться в том, что мы с подружкой не только можем, но и страстно хотим стать кому-нибудь добрыми женами.

   – Мужик как мужик, голова-два уха, руки-ноги…

   Бабуля замолчала, то ли припоминая особенности мужской анатомии, то ли готовясь озвучить отличительные признаки этого конкретного мужика.

   – А имя его? – вытянула шею Ирка.

   Увы, ни имени, ни фамилии Машиного мужика Ксения Петровна не знала, да и описать его внешность не смогла.

   – Я к мужикам давненько не присматриваюсь, – честно сказала старушка. – Зачем мне?

   – Это понятно, – буркнула Ирка, снимая кухонный фартук. – Ведь ни один из них не сможет стать кому-то доброй женой. Что бы ни думал по этому поводу противный Юрасик…

   – А это мысль! – пробормотала я.

   Жизненный опыт подсказывал, что как раз Юрасик должен внимательно и заинтересованно присматриваться к мужикам.

   Мы попрощались с Ксенией Петровной, пожелав ей приятного аппетита, а ее внуку – скорейшей и удачнейшей женитьбы на одной из множества справных девок.

   Проходя мимо двери Юрасика, я прислушалась: из глубины квартиры доносилось два воркующих голоса, тенор и бас. Сердечный друг блондинчика был дома, и я не решилась обратиться к голубкам с вопросами про Машиного мужика из опасения внести дисгармонию в их противоестественный, но слаженный дуэт.

   Мы с подружкой пошли вниз по лестнице и уже спустились на полпролета, когда услышали сначала звук открываемой двери, а потом знакомый голос:

   – Девки! Я вспомнила!

   Я прыжками через две ступеньки на третью вернулась на площадку, Ирка притопала следом.

   – Я про Машиного мужика кое-что вспомнила, – косясь на дверь квартиры, хозяйка которой уже ничего не могла услышать, заговорщицки зашептала мне Ксения Петровна.

   – Что?!

   – Кольца у него.

   – Какие кольца? – опешила я.

   – Обручальные, наверное? – предположила Ирка. И тут же сделала скороспелый вывод: – Он что, многоженец?!

   – Может, и женатик, – согласилась бабуля. – Холостой небось навещал бы свою бабу чаще. Но я не про те кольца, что на пальцах, говорю. У Машиного мужика кольца на спине.

   – П-пирсинг? – робко заикнулась Ирка.

   Я посмотрела на нее и покрутила пальцем у виска. Допустить, что какой-то странный тип оригинально украсил себя кольцами в спине, я еще могу, но не ходит же он голым по пояс, выставляя пирсинг на всеобщее обозрение? В октябре-то месяце?

   – Разноцветные кольца, все между собой перепутанные! – терпеливо объясняла бабуля. – Одно красненькое, одно зелененькое, одно синенькое – всего пять колец.

   Ирка открыла и снова закрыла рот. Видимо, сложный множественный пирсинг из полудесятка разноцветных колечек был выше ее понимания. А до меня наконец дошло:

   – Это олимпийские кольца, что ли?!

   – Они самые! – обрадовалась Ксения Петровна. – Красивые! Всегда мне нравились. Помню, в восьмидесятом году в Москве дочка моя, Генкина мать, как раз замуж выходила, так там повсюду эти кольца были.

   «Интересно, за кого выходила Генкина мама? Случайно не за олимпийского Мишку?» – хихикнул мой внутренний голос.

   А бабушка потомственного Медведя Разумного Прямоходящего растроганно договорила:

   – С тех пор как увижу эти колечки – на душе праздник!

   – И часто вы их видели? – тут же спросила Ирка. – Я имею в виду, на спине Машиного мужика?

   – Да вот сколько его самого видела, столько и кольца на куртке, – не задумываясь, ответила Ксения Петровна. – Маша-то нашей соседкой стала месяца четыре назад, где-то после майских праздников, до тех пор я ни ее, ни мужика ее не встречала.

   – То есть этот человек всегда приходил в одной и той же куртке? – уточнила я.

   – Каждую субботу и еще вечером в понедельник и в среду, – уточнила дотошная старушка. – В другие-то дни он, почитай, и не приходил, разве что забегал минут на десять-пятнадцать, но тут я его не видела, только слышала, как Маша дверью гремит. Я ж в обеденное время из дому, почитай, не высовываюсь, как раз обед готовлю.

   Тут хлопотливая старушка вспомнила про уху, которую давно пора было снимать с огня, и заторопилась к себе.

   Приговаривая «так-так-так!» (Ирка) и «м-да-а, интересно…» (я), мы с подружкой вышли во двор, и там она вдруг неожиданно прекратила такать, как часы-ходики, и человеческим голосом сказала:

   – Погоди-ка, я сейчас!

   Она развернулась и скрылась в подъезде, а через пару минут вернулась и с радостной гордостью объявила, тяжело дыша:

   – Я умница!

   – Справная девка, способная стать доброй женой! – согласилась я.

   Ирка ухмыльнулась:

   – Это само собой, но сейчас я горжусь не столько своими супружескими качествами, сколько сообразительностью!

   Я молча подняла брови, поощряя подружку к продолжению монолога.

   – Ксения Петровна сказала, что у Маши в городе ни няньки, ни бабки не было. Я подумала: а за городом?

   – И?

   Я уже поняла, что Ирка бегала в дом, чтобы задать старушке соответствующий вопрос.

   – Да! – улыбающаяся подружка размашисто кивнула. – В июле, в самую жару, Маша на три недели уезжала с ребенком к знакомой бабке в станицу Верховецкую.

   – Хорошее место, – одобрила я.

   На втором курсе университета я была в станице Верховецкой на летней практике и навсегда запомнила вкус дикого меда, настоящей домашней сметаны и огромных, с ладонь, вареников с вишней, а также невероятную тишину, удивительно чистый воздух и стихийную адреналиновую скачку на дурной колхозной лошади по бескрайнему картофельному полю.

   – Маше тоже понравилось, она говорила Ксении Петровне, что хочет на всю осень увезти сынишку из города, – кивнула Ирка. – Вроде та станичная бабка сама вызвалась нянчить ребенка до зимы.

   – Отлично! – я тоже расплылась в улыбке. – Значит, мы можем успокоиться. Похоже, что с Машиным сынишкой все в порядке, он в Верховецкой у бабки. Хотя, конечно, не мешало бы это проверить…

   – Вот приедет родственница из Гомельской области, она и проверит, – сказала Ирка, стирая с лица улыбку. – Ты теперь должна мне помочь. Не забыла, что у меня проблемы с мужем? Правда, вчера мы с тобой упустили случай поймать ласточек, теперь придется ждать новой веселой эсэмэски.

   Она совсем помрачнела.

   – Не куксись! – попросила я, желая подбодрить подружку. – Ты еще ничего не знаешь наверняка. Вот у кого проблемы с мужем, так это у Анки.

   – А что с ним? – запоздало поинтересовалась Ирка, слегка светлея челом при мысли о чужих неприятностях.

   – В реанимации лежит.

   – Вот и мой там же ляжет, если подозрения подтвердятся!

   Подружка зловеще шмыгнула носом и надулась, но через минуту светлое начало ее натуры победило темную сторону силы, и Ирка предложила навестить Анюту:

   – Поддержим ее в трудную минуту! – Она посмотрела на часы. – Ну и перекусим заодно, уже не то что обедать – полдничать пора.

   И мы привычно составили маршрут до Анкиного дома транзитом через ближайшее кафе-кондитерскую.

   – Чего молчим? – спросила Ирка, энергично прожевав пятый по счету эклер.

   Помимо дежурного тортика, мы с ней купили коробку пирожных, которые оказались настолько хороши, что не имели никаких шансов доехать до Анки. Вначале мы с подружкой собирались всего лишь продегустировать по эклерчику, но так вошли во вкус, что не смогли остановиться. Таким образом, правильный ответ на Иркин вопрос был такой: «Молчим, потому что рты заняты пирожными». Впрочем, я молчала еще и потому, что думала.

   Олимпийские кольца на спине кавалера Петропавловской не давали мне покоя. Мыслила я так: судя по режиму посещения Машиной квартиры, этот товарищ несвободен от семейных уз. А если он содержит не только законную семью, но еще и подругу с ребенком, значит, у него достаточно денег. У состоятельного мужчины не должно быть проблем с одеждой, значит, крайне маловероятно, что в его распоряжении одна-единственная куртка. Он хоть и папа, но вряд ли зовется Карло.

   В таком случае, почему же этот папа-не-Карло по понедельникам, средам и субботам являлся к любимой женщине в одной и той же куртке с олимпийской символикой? Не думаю, что это у него такая парадная одежда для праздничных выходов, скорее всего, просто спортивная куртка. В таком случае логично предположить, что Машин кавалер трижды в неделю уходил из дома под благовидным предлогом посещения каких-либо физкультурных занятий – это и объясняет выбор экипировки. Жена неизвестного олимпийца видела, что ее муженек в полном спортивном снаряжении вылетает из семейного гнездышка в строгом соответствии с расписанием занятий, и не сомневалась в супружеской верности своей половинки.

   – Я на месте этого хитреца для пущей крепости алиби даже купила бы абонемент в какой-нибудь спортивный клуб, – сказала я, изложив свое видение ситуации подружке.

   – В закрытый клуб! – с ходу развила она эту мысль. – В такой, где занимаются только мужики, а женщин в принципе не пускают. При таком раскладе несчастная обманутая супруга никак не смогла бы проверить, потеет ли ее благоверный в условленные дни и часы в тренажерном зале или же блистает там своим отсутствием.

   – А у нас есть закрытые мужские клубы? – заинтересовалась я.

   – Я не знаю, мой Моржик не спортсмен, – ответила Ирка и нахмурилась, очевидно, вспомнив, что ее Моржик даже не пытается маскировать свои кроличьи забеги налево под здоровые физкультурные игры.

   – А мой спортсмен, но плавает в бассейне «Динамо», куда я хожу в то же самое время, – с облегчением вспомнила я.

   – Про закрытые спортивные клубы надо у Анки спросить, – подумав немного, посоветовала Ирка. – Помнится, она в конце лета активно искала элитную физкультурную секцию для своей дочки и перешерстила, кажется, все спортивные заведения города.

   Мне Анкины августовские метания помнились смутно, потому что в то же самое время я была озабочена поисками для Масяни детской студии, в которой позитивное мироощущение и творческая атмосфера сочетались бы со строгой дисциплиной. В идеале мне представлялось нечто среднее между буддистским монастырем, школой индийского танца и казармой гренадеров кайзера Вильгельма Второго. Студия городского Дворца пионеров «Кроха» примерно удовлетворила мои запросы, и с сентября Мася регулярно проходит там сеансы познавательно-медитативной муштры. А вот Анюта решила не портить свое чадо коллективным воспитанием и пристроила дочку под крылышко персонального тренера в какой-то дорогущий фитнес-центр.

   – Таня ходит в «Ананас», – не без гордости сообщила Анка, сверкнув серебряной лопаточкой для торта. – Вообще-то, детей младше семи туда не берут, и Дима ходил к директору клуба, чтобы договориться об особых условиях для нас. Пришлось раскошелиться, зато теперь наша Танечка дважды в неделю занимается акробатикой и один раз – тайским боксом. Таня, покажи тетям, чему ты научилась на акробатике!

   Танька, с большим вниманием следившая за дележом привезенного нами тортика, неохотно вышла из-за стола и прямо на лохматом веревочном ковре исполнила кувырок вперед, но немного не рассчитала и задела пяткой ножку Иркиного стула. Модный тонконогий стул нервно дернулся, Ирка покачнулась и уронила себе на колени кусок пропитанного вареньем бисквита.

   – Отлично, Таня! – похвалила дочку гордая мать.

   – Отлично! – хихикнув, повторила я.

   – Но тайский бокс показывать не нужно! – поспешно сказала Ирка, вытирая салфеткой испачканную коленку.

   Юная акробатка с радостью вернулась за стол и занялась тортиком.

   – Анюта, скажи нам, как большой знаток городских спортивных заведений, нет ли среди них такого, куда пускают только мужчин? – спросила я.

   Танька, успевшая набить рот бисквитом, перестала жевать, посмотрела на меня с укором и перевела встревоженный взгляд на Анку. Очевидно, любящая мать злоупотребляла показательными акробатическими выступлениями дочки, рефлексивно реагируя на слово «спорт».

   И Анка действительно сказала:

   – Таня, покажи тетям, чему еще ты научилась на спортивных заня…

   – Давайте чуть позже! – перебила ее Ирка. – Хочется, знаете ли, отследить кувырки со всем вниманием, не отвлекаясь на трапезу.

   Таня посмотрела на нее с признательностью – ей явно хотелось все свое внимание посвятить десерту.

   – Так что у нас с закрытым спортивным клубом? – напомнила я.

   – Есть у нас клуб «Геракл» в Доме офицеров, так вот он доступен только для представителей сильного пола, – ответила Анюта. – Об этом клубе можете Сашку нашего расспросить, он там уже года три занимается. В свое время не пошел в спортклуб, где девушки бывают, потому что стеснялся своей хилости. А когда накачал мускулатуру, уже не захотел менять зал – привык.

   Тут я должна сказать, что Анютин старшенький смотрится воплощенной мечтой девчонок и скульпторов. Парень сложен как Аполлон, и в то, что он когда-то был хиляком, поверить трудно.

   – Саша! – тут же гаркнула бесцеремонная Ирка, неприлично охочая до халявного мужского стриптиза. – Покажи тетям, как ты накачался в спортклубе!

   – Его сейчас нет, – сказала Анка и вздохнула. – Сашка, пока Дима в больнице, и дома почти не бывает, и в институте не показывается. Он сейчас фактически один отцовской фирмой рулит. Кто-то же должен делами заниматься!

   Мы с Иркой недоуменно переглянулись. Нам-то казалось, что в этой ситуации Дмитрия должна была заменить сама Анка. Ирка, вон, в своей фирме наравне с Моржиком пашет, да и я работаю ничуть не меньше Коляна. Однако Анюта идеи феминизма никогда не разделяла, и то, что старший сын самоотверженно подставил свое едва накачанное мускулистое плечо под пошатнувшийся папин бизнес, не казалось ей проявлением героизма.

   – Ничего, Сашка не маленький уже, почти восемнадцать лет! – сказала она. – И, кстати, в делах фирмы разбирается не хуже папы. Дима ведь давно решил, что Сашка станет его полноправным компаньонам, как только ему стукнет восемнадцать. День рождения у Сашки в январе, так что он всего на три месяца раньше ожидаемого в бизнес вошел.

   Я кивнула. Анка уже рассказывала юмористическую историю о том, как ее Дмитрий пять лет назад основал фирму «Торопов и Сыновья». Анюта тогда как раз ждала второго ребенка, и врачи уверили ее, что будет мальчик. Дима на радостях даже написал какой-то особый устав, согласно которому каждый из сыновей по достижении восемнадцати лет имел бы право на свою долю в бизнесе. Увы, в назначенный срок выяснилось, что за характерный признак мужского пола близорукие доктора на УЗИ упорно принимали петельку пуповины. У Анюты родилась дочка, но Дима не пожелал изменить название семейной фирмына «Торопов и Дети» или «Торопов и Потомки». Впрочем, Анка, смеясь, говорила, что тема множественности наследных сыновей не будет закрыта до тех пор, пока они с Димой не выйдут из детородного возраста окончательно и бесповоротно.

   Поскольку речь зашла о детях, я продолжила разговор сенсационным для Анки сообщением о том, что у покойной Маши Петропавловской остался ребенок. Анюта ничего о малыше не знала и очень взволновалась.

   – Как же так?! Ребенок! У Машки родился ребенок, а она мне ни слова не сказала! Почему? – запричитала она.

   – Может, стеснялась, что родила без мужа? – предположила Ирка. – По нынешним временам это почти нормально, но рядом с тобой, такой семейно-благополучной, Маша могла чувствовать себя неудачницей.

   – Точно, она говорила, что мы с ней слишком разные, чтобы продолжать дружить, – огорченно припомнила Анюта. – А сколько сейчас Машиному малышу?

   – Около шести месяцев, – сказала я. – Он родился в конце апреля.

   – Значит, год назад, когда мы отмечали Сашкино семнадцатилетие, Машка уже была глубоко беременна! – ахнула Анюта.

   Ирка попыталась быстренько подсчитать, на каком сроке Маша Петропавловская была в декабре прошлого года, но запуталась в пальцах и беспомощно уставилась на меня. К счастью, я в отличие от торговых работников не привыкла полагаться на счетные машинки и сохранила приобретенную в первом классе способность производить простые арифметические действия в уме.

   – Она была на четвертом или на пятом месяце.

   – Ничего себе! А я ничего не заметила! – удивилась Анка и тут же полезла за семейным фотоальбомом, чтобы во всех подробностях рассмотреть изображение изрядно беременной подружки на групповом снимке с дня рождения Сашки.

   Разумеется, мы с Иркой тоже проявили интерес к этой фотографии – и тоже не нашли в наружности Маши Петропавловской явных признаков «интересного положения». Осиной талией Анкина подружка похвастаться не могла, но и толстухой не выглядела. Правда, толком разглядеть ее фигуру не позволяло клетчатое платье модного балахонистого фасона. Под плотным длинным «колоколом» из яркой красно-синей шотландки свободно можно было спрятать не только ожидающегося ребенка, но и парочку вполне готовых младенцев!

   Я рассматривала групповое фото с большим интересом – мне еще не доводилось видеть Марию Петропавловскую «при параде». Ведь за водкой в ларек она бегала неумытой растрепой, а посмертно, да еще после вынужденного купания в пруду, и вовсе выглядела так, что страшно вспомнить.

   Но год назад Маша Петропавловская была очень симпатичной женщиной, хотя особого сходства с Анкой я не заметила. На фото подруги стояли рядом, так что было видно: Анюта и выше, и стройнее Маши. Обе брюнетки, но у Анки гладкие длинные волосы собраны в элегантный низкий узел, а у Маши озорные девичьи кудряшки свободно распущены по плечам. Лицо у Анюты ярче и интереснее (спасибо косметологам и визажистам), зубы ровнее и белее (да здравствует современная стоматология!), зато у Маши улыбка более естественная, очень милая, только почему-то грустная…

   – Кажется, твоей подруге было не слишком весело на вашем семейном празднике, – сказала я Анке.

   – Еще бы! – сокрушенно вздохнула приятельница. – Мои домашние ее не очень-то жаловали. Муж, мягко говоря, никогда не одобрял нашу дружбу. Он считал, что Машка – бестолковая дурочка и неудачница, и не упускал случая поучить ее, как нужно жить. А Сашка смотрел на отца и копировал его манеру с подростковым максимализмом, обращался с Машей то пренебрежительно, то откровенно грубо.

   – И ты еще удивлялась, что старая подруга не хочет с тобой встречаться? – не выдержала Ирка.

   Анка снова вздохнула:

   – И на Сашкин праздник она приходить не хотела, пришлось долго уговаривать.

   – В тот день Машу тоже кто-то обидел? – предположила я, продолжая рассматривать снимок.

   – Мой благоверный, кто же еще! – Анюта постучала ноготком по фигуре мужа. – Фотограф для лучшей композиции хотел поставить Диму между нами, но он отказался и демонстративно отошел подальше от Маши. Видите, какой надутый стоит? Да и она обиделась…

   На фотографии действительно по-настоящему радостно улыбался только герой дня – именинник Сашка. Дмитрий хмурился, Анка безуспешно притворялась счастливой, а Маша с трудом сдерживала слезы. Прочих гостей праздника я в расчет не брала, так как никого из них не знала.

   – А Танюшка ваша где же? – не найдя других знакомым лиц, спросила я.

   – Таньки с нами не было, – ответила Анюта. – Сашка заявил, что семнадцать лет – возраст уже не детский, и настоял, чтобы мы отмечали его день рождения в ночном клубе. Танька осталась дома, с няней, но мы ей большой кусок праздничного торта привезли. Вкусный торт был, дочь?

   – Вку-у-усный! – изображая восторг, зажмурилась Танька.

   – И красивый! – добавила Анка, снова показав на фото.

   Красивый и вкусный торт держал в руках именинник. Кондитерское изделие в виде низкого гоночного автомобиля лаково блестело шоколадной глазурью, отражающей огоньки горящих свечек.

   – Краси-и-ивый! – восторженно пропела Танька.

   У меня было свое мнение на этот счет, но я мудро оставила его при себе, ибо Анюте вряд ли понравилось бы услышать, что утыканный свечками автомобиль наводит меня на мысли о ДТП. Если бы приземистый гоночный автомобиль влетел под самосвал-лесовоз, то после опрокидывания кузова и обрушения на крышу болида бревен общая картина была бы именно такой! Особенно если бы начался пожар, воспламенивший упавшие бревна…

   Я потрясла головой, отгоняя пугающее видение, и сказала первое, что пришло в голову:

   – А кто все эти симпатичные люди? Ваши родственники?

   – Это моя мама, Сашкина бабушка, а это Димин отец, – с готовностью завела Анка. – Это Сушкины, наши кумовья, это дядя Петя…

   – А вот тетя Маша! – помогла маме Танька. – Я ее платье запомнила.

   – Машу тетя Лена знает, – отмахнулась Анка. – Это Владимир Петрович, Сашкин тренер… Стоп! Танька, как ты могла запомнить платье тети Маши? Тебя же с нами не было?

   – А я ее платье потом видела, – гримасничая, ответила Танька. – Некрасивое такое, на одеяло похоже!

   – Какое еще одеяло? – непонятливо нахмурилась Анка.

   – Нянино! У няни есть такое одеяло. В клеточку! Она его на прогулку в парк берет, чтобы не мерзнуть на лавочке, – объяснила маленькая болтушка. – Называется «шотландский плед». Теплое одеяло, но не красивое, мне не нравится. Я тетю Машу спросила, зачем она сшила себе платье из одеяла, мы с няней таким только укрываемся, а тетя Маша засмеялась и сказала, что одеяльное платье тоже укрывало двоих – ее и маленького.

   – Маленького? – тупо повторила Анка.

   – Ну ребеночка! – Танька подкатила глаза и засюсюкала. – Холесенький такой, малюсенький, как пупсик!

   – Татьяна, перестань гримасничать и ломать язык! – рявкнула Анка.

   Она потерла лоб и беспомощно призналась:

   – Ничего не понимаю… Когда это ты видела Машу с ее пупсиком?

   – Когда мы с няней после тренировки шли! На остановку, – охотно ответила Танька. – Мы через парк шли, чтобы короче, а там Сашка был. И тетя Маша. Сначала они целовались, а потом Сашка пупсика из колясочки вытащил. Я думала, это кукла, и закричала: «Дай поиграть!»

   – О боже, – пробормотала Анна, бледнея на глазах. – Что такое…

   – Аня, спокойно! – Ирка на удивление быстро сориентировалась и подставила оседающей подруге стул. – Ты чего это? Зачем расстраиваться из-за детской болтовни?

   – И в самом деле, – пробормотала Анка, озираясь по сторонам. – Танька, где твоя няня? Позови ее, быстро!

   И сама же заорала:

   – Юля! Ю-ля!!!

   – Честно говоря, я тоже ничего не понимаю, – шепнула мне Ирка. – Из-за чего весь этот сыр-бор? Что тут происходит?

   – Кажется, скандал в благородном семействе! – шепнула я в ответ. – Сейчас все узнаем.

   Юля прибежала на зов с поварешкой в руке. С поварешки капало красным, а от няни пахло борщом. Ирка зашевелила ноздрями, а я – мозгами. Еще до того, как испуганная Анкиным воплем няня приступила к обстоятельному докладу о событиях недельной давности, у меня сформировалось некоторое представление о происходящем. Было очевидно, что с тетей Машей Петропавловской связана некая тайна – то, что англичане называют «скелетом в шкафу», и в результате простодушной детской болтовни этот скелет вот-вот вывалится наружу.

   – Хоть бы никого не задавил! – пробормотала я, озабоченно глядя на Анку.

   Рассказ няни подтвердил мои подозрения. Откровенно нервничая под тяжелым взглядом хозяйки, Юля призналась, что Танька ничего не придумывает. Все было – и незапланированный марш-бросок через вечерний парк на троллейбусную остановку, и еще более неожиданная встреча в аллее со старшим братом и чужой тетей. И поцелуи тоже были – Юля сама видела, как Маша чмокнула Сашку, а тот нежно баюкал извлеченного из коляски младенца.

   – Почему я узнаю об этом только сейчас? – железным голосом пробряцала Анка.

   – Простите, Анна Викторовна, – совсем смешалась Юля. – Меня Саша очень просил ничего вам не говорить. Да и как я могла рассказать? Это было бы как-то… некрасиво! Лезть в чужие личные дела…

   – Чужие? – с горечью обронила Анка.

   – Мы ведь совершенно случайно их увидели, только потому, что Сашенька в светлом был, – промямлила Юля и виновато замолчала.

   – Не иначе, в белой спортивной куртке? – тихо спросила я и перевела сочувственный взгляд с потупившейся няни на ее расстроенную хозяйку. – С олимпийскими кольцами на спине…

   – Да-а-а, вот это, я понимаю, драма! Настоящий бразильский сериал! – возбужденно тарахтела Ирка, в бешеном темпе вращая ложку в кастрюльке с соусом.

   Она спешно сооружала спагетти по-милански – одно из своих коронных блюд быстрого приготовления – для стихийно образовавшегося ужина на две семьи.

   В противоположность энергичной подружке я весьма меланхолично крутила ручку мельнички, перетирающей в порошок разноцветные перечные зерна. При этом я прислушивалась не к болтовне Ирки, которая, как неутомимая мельничка, второй час подряд перетирала одну и ту же тему, а к звукам, доносящимся из гостиной. Там Масяня с дядей Моржиком смотрели священный фильм про Буратино, который запасливый ребенок привез с собой из дома.

   Моржик наслаждался этим шедевром детской кинематографии впервые и потому с неподдельным интересом смотрел на экран и слушал Масины комментарии. Колян, который после двух десятков добровольно-принудительных просмотров при одном имени Буратино сам деревенеет лицом до состояния говорящего полена, совершал вечерний променад с хозяйской собакой. Выгуливать здоровенную овчарку гораздо спокойнее, чем маленького ребенка. Восьмилетний кобель Томка в отличие от пятилетнего мальчика Масяни не имеет привычки донимать сопровождающее лицо бесконечными «почему?».

   «И никогда не галдит как базарная баба: «Кошмар! Ужас! Что в мире творится!» – недовольно добавил мой внутренний голос.

   – Нет, ты мне скажи, что с мужиками происходит, а? Кошмар! – не унималась Ирка. – Моржику моему под сорок уже, а он вздумал в зайчиков играть – седина в бороду, бес в ребро! Анютиному Сашке всего семнадцать – и он туда же!

   – В семнадцать это как раз нормально, – заметила я.

   – Нормально было бы хороводиться с девками, которые в перспективе станут добрыми женами! – парировала подружка. – А связаться с бабой, которая в два раза старше, – это совсем не нормально!

   – Не будь ханжой, – поморщилась я.

   – Я не ханжа, просто очень сочувствую Анке. – Ирка наконец выключила огонь, убрала с плиты кастрюльку и шлепнулась на стул. – Ты только представь, каково ей, бедной! Анка к этой дряни Маше со всей душой – и дружить хотела, и помощь предлагала, – а та строила из себя обиженную и несчастную, а сама тем временем бессовестно соблазняла мальчишку!

   – Не драматизируй, пожалуйста, – попросила я. – Мы не знаем, кто там кого соблазнял. По-разному жизнь у людей складывается, а Маша вообще умерла, так что давай не будем говорить о ней плохо.

   – Так-то оно так, – согласилась Ирка. – А все-таки, по-моему, это свинство – захомутать малолетку. И, кстати, интересно было бы знать, на какие средства парнишка содержал неработающую подругу с ребенком? Неужто на карманные деньги?

   – Ты же слышала: Сашка давно уже в полную силу вкалывает на фирме отца, – напомнила я. – Я, кстати, немного удивилась, что молодой пацан так рвется в бизнес, а теперь понимаю: у него была серьезная мотивация. Статус отца семейства накладывает определенные обязанности!

   В том, что неизвестным олимпийцем, регулярно наносившим визиты немолодой маме Маше Петропавловской, был Саша Торопов, мы с подружкой уже не сомневались. Анка подтвердила, что у ее сына имеется белый спортивный костюм с олимпийской эмблемой на спине. Правда, сам Сашка в связи с Машей прямо не признался. Разгневанная Анка попыталась призвать сына к ответу, но он при одном упоминании Марии Петропавловской мгновенно вспылил, наорал на мать за то, что она лезет не в свое дело, хамски послал свою любознательную родительницу куда подальше, хлопнул дверью и ушел из дома. Я не стала расстраивать Анюту, но у меня было ощущение, что возвращения блудного сына в родные пенаты она будет ожидать очень долго. Возможно, несколько лет.

   – Согласен с тобой, дорогая! – важно возвестил вернувшийся с собачьей прогулки Колян, заглянув к нам на кухню.

   Он успел услышать мои последние слова о том, что статус отца семейства накладывает на его обладателя определенные обязанности, и поспешил развить эту мысль в другую сторону: заявил, что звание матери семейства также требует от статусной особы регулярного и неукоснительного выполнения супружеского долга во всех его проявлениях. На данном этапе, по версии проголодавшегося Коляна, первоочередное значение имела обязанность жен кормить мужей вкусными и питательными ужинами. Поскольку затребованный ужин был готов, мы с Иркой отложили бунт против мужской тирании на более позднее время и быстро сервировали стол.

   За трапезой Моржик поделился с нами своими впечатлениями от кинопросмотра.

   – Поразительно современная история, эти «Приключения Буратино», – оживленно говорил он. – Я бы сказал, настоящая бизнес-сказка про бандитско-рейдерский захват!

   Колян, успевший втянуть в себя большую часть бесконечной макаронины, поперхнулся и закашлялся. Ирка вытаращила глаза и покрутила у виска раздаточной ложкой, замаслив себе локон.

   – А что? – не дрогнул Моржик. – Вот Карабас-Барабас, он, по-вашему, кто? Он владелец предприятия культурно-массового характера…

   – Хозяин кукольного театра, – старательно наматывая макаронину на вилку, пояснила я специально для Ирки, которая так и застыла с ложкой у рта.

   – Причем единственный собственник! – уточнил Моржик. – В связи с чем мы можем назвать данное предприятие, например, так: «ЗАО КТ КБ ЛДТК».

   Моя вилка замерла в той же позиции, что и Иркина ложка.

   – Закрытое акционерное общество «Кукольный театр Карабаса-Барабаса, лучшего друга тарабарского короля», – несколько нервозно пояснил Моржик. – По первым буквам: «ЗАО КТ КБ ЛДТК». Как главный акционер и генеральный директор данного предприятия, уважаемый Карабас Барабасыч управляет им более или менее эффективно, но лишь до тех пор, пока у него не начинается текучка кадров. Бегство ключевых сотрудников Мальвины и Артемона срывает налаженный производственный процесс – спектакли отменяются. Зрители требуют возврата денег за билеты, финансовая стабильность предприятия нарушается, и ЗАО бедняги Барабасыча оказывается на грани банкротства. Именно в этот момент бессердечный деревянный рейдер Буратино, заручившись поддержкой перебежчиков Мальвины и Артемона, а также временно задержавшегося в рядах сотрудников ЗАО промышленного шпиона Пьеро, пускает в ход золотой запас черепахи Тортилы, которая, в свою очередь, олицетворяет собой глубоко непорядочного банкира, присвоившего себе активы вкладчика.

   – Действительно, изначально золотой ключик принадлежал Карабасу, – озадаченно вспомнила я. – Это он уронил его в пруд…

   – Вот! – Моржик поблагодарил меня коротким кивком. – Затем Буратино делает супервыгодное вложение золотого ключика в замочную скважину потайной двери, которую должен был охранять папа Карло – типичный мелкий служащий, которому надоело тянуть лямку шарманки, и он использовал служебное положение в лично-семейных интересах. И вот вся эта мафиозная семейка, эта, с позволения сказать, кукольная коза ностра, оборвав холщовую занавеску с нарисованным очагом, вламывается в перспективную экономическую нишу и захватывает лидирующие позиции в шоу-бизнесе! И это хеппи-энд! Вот чему мы учим наших детей.

   Моржик договорил и с аппетитом принялся потрошить клубок спагетти. Компанию ему составил только Мася, на которого стройная теория самозваного критика не произвела никакого впечатления.

   – Да-а, – очнувшись, уважительно протянул Колян. – Чувствуется, не зря ты, Морж, в экономическом вузе учился!

   – Очень интересный литературно-критический анализ! – похвалила я, как филолог. – В следующий раз привезем с собой мультик про «Чиполлино».

   – И прослушаете лекцию на тему «Роль овоща в истории мировой революции»! – съехидничала Ирка.

   Финальная часть ужина прошла в теплой, дружеской обстановке, и вплоть до отбоя в доме царили мир и согласие.

   В половине двенадцатого мне позвонила Анюта. В это время Колян и Моржик, компенсируя развивающее влияние интеллектуального кино про Буратино, смотрели в гостиной какой-то шумный и абсолютно безыдейный боевик. Я уже уложила Масяню и гуляла вокруг пальмы в мини-оранжерее, ожидая своей очереди в ванную, которую нагло и эгоистично оккупировала Ирка. Таким образом, поздний звонок никого, кроме меня, не побеспокоил, а я ему была даже рада, потому что рассказывать бессловесной и неотзывчивой пальме о том, какая Ирка бессовестная зараза, уже немного надоело.

   – Ну вот что! Я думала, думала и решила, – удивительно твердым голосом сказала Анка, не позволив мне вклиниться в ее речь хотя бы с приветствием. – Саша поступил безответственно, а Маша – непорядочно, но это не должно отразиться на их ребенке. Я не могу допустить, чтобы малыш остался круглым сиротой. В конце концов, это мой внук, и я сделаю так, чтобы у него была полноценная семья: и папа, и мама, и брат с сестрой.

   – Каким это образом? – удивилась я. – Заставишь Сашку признать этого ребенка и женишь его на матери еще пары детишек?

   – Хм…

   Анка немного помолчала, явно обдумывая мои слова, и не без сожаления сказала:

   – Слишком сложная схема, реализовать ее будет трудновато. У меня другая идея.

   Впоследствии я пожалела, что отнеслась к этому заявлению без должного внимания. Надо было сразу спросить Анюту, что она имеет в виду, но приятельница отвлекла меня жалобой:

   – Боюсь, я не имею на своего старшего сына такого влияния, как хотелось бы.

   – Не дави на парня, пойми, у него сейчас очень трудные времена!

   – А у меня легкие? Сын ушел из дома, муж в реанимации, неожиданно нашелся внук и тут же пропал… Кстати, где он? Мой внук?

   Требовательные интонации Анкиного голоса мне не понравились.

   – Ты меня сейчас как кого спрашиваешь? – напряглась я. – Как мудрую подругу, как везучую сыщицу или, не дай бог, как ясновидящую?

   – Как три в одном!

   – Тогда мой тебе ответ – троекратное «не знаю»!

   – А если подумать?

   – Уже думала, – неохотно призналась я. – И надумала всего две правдоподобные версии. Первая: ребенок находится у родного отца.

   – Отпадает! – живо возразила приятельница. – На всякий случай я только что тщательно осмотрела Сашкину комнату. Из живых существ там только попугайчик.

   – Тогда версия вторая: ребенок у бабки в станице, где Маша отдыхала летом.

   – Название станицы? – быстро спросила Анка.

   – Верховецкая. Это километров триста от города.

   – Три часа езды, – прикинула приятельница. – Ладно, спасибо за информацию! Спокойной ночи, увидимся утром.

   Она отключилась, а я с подозрением посмотрела на мобильник и запоздало поинтересовалась:

   – В каком смысле, увидимся утром? Зачем это?

   Ехать с Анкой в станицу мне не хотелось, но я не могла придумать уважительную причину для отказа, и это испортило мне настроение.

   Вода в ванне была теплая и душистая. Ирка вынырнула из искрящейся пены, как Афродита размера XXL – богиня по-настоящему великой любви: рассыпав во все стороны брызги и затопив высокой приливной волной верхний слив. Он страстно зачавкал, жадно глотая ароматизированную розовую воду. Супергипер-Афродита пренебрегла полотенцем и тщательно, с большой нежностью умастила свое роскошное тело дорогим кремом. Вообще-то, он предназначался для борьбы с глубокими мимическими морщинами, но на лице у Ирки никакой такой гадости не было, а вот на животе имелись поперечные складочки, которые ей очень хотелось побороть.

   Зашпаклевав свои ранние набрюшные морщины патентованным разглаживающим средством, богиня любовно расчесала и высушила золотые кудри, облачилась в воздушное одеяние фиалкового цвета и сунула распаренные ноги в сиреневые махровые тапки, украшенные большими искусственными хризантемами. Цветочки Ирка нашила на тапки собственноручно, превратив таким образом мужскую обувь в стопроцентно женскую. Операция по смене пола понадобилась тапкам по той простой причине, что кокетливых женских башмачков сорок первого размера Афродита XXL в продаже не нашла.

   Душистая, томная, сияющая красотой и свежестью, Ирка выпорхнула из ванной и сразу же, как бабочка на булавку, напоролась на недобрый взгляд подружки. Ленка сидела на краешке большого керамического горшка, основным содержимым которого являлся «Тещин стул» – сферический кактус, густо утыканный двухдюймовыми шипами, и выглядела такой злой, что страшненький кактус рядом с ней смотрелся почти душевно.

   – А что такое? – оробела Ирка.

   – Накупалась? – хмуро спросила Ленка. – Потренировалась для заплыва через Ла-Манш и обратно?

   Нервно размахивая полотенцем, она промчалась мимо поспешно посторонившейся Ирки, залетела в ванную и с грохотом захлопнула за собой дверь.

   – Разве я долго? – пробормотала Ирка и посмотрела на деревянные часы-ходики, с претензией на экостиль изобретательно присобаченные к лохматому стволу искусственной пальмы.

   – Ку-ку! – браво гаркнула птичка, выглянувшая из домика. – Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку…

   Добросовестно прокуковав полночь, часовая пичуга вернулась на свой пост.

   – Что, уже двенадцать часов?! – искренне удивилась Ирка.

   За банно-косметическими делами она потеряла счет времени и теперь склонна была подозревать кукушечку в приписках. Старым ходикам иногда свойственно было ошибаться, они то отставали, то убегали вперед. На этот случай Ирка регулярно проверяла непунктуальную кукушечку по электронным часам в мобильнике.

   Свой телефон она оставила в машине, поэтому собралась воспользоваться для этой цели аппаратом мужа, но забыла обо всем, взглянув на дисплей. На голубом экранчике солнечно желтело изображение почтового конверта – сигнал о том, что получено новое sms-сообщение. Конверт не был распечатан, значит, Моржик присланное письмецо еще не прочел.

   Ирка закусила губу. Ей страшно хотелось прочитать эсэмэску, но она не могла сделать этого раньше, чем Моржик, чтобы не выдать свой нездоровый интерес к электронной корреспонденции супруга. Подозрительное письмо временно осталось не распечатанным.

   Моржик пришел в спальню глубоко за полночь и мобильник свой даже не трогал. Он был не прочь потрогать аппетитно румяную и душистую Ирку, но она уже вышла из образа Афродиты и вжилась в образ горгоны Медузы, так что ничем приятным для супругов наступившая ночь не ознаменовалась.

   Обиженный Моржик уснул, а Ирка до утра играла в засадный полк. Лежа неподвижно и стараясь ни на миг не выпускать из поля зрения мужний мобильник, она наживала себе пролежни и морщила глазное яблоко до состояния сухофрукта. При этом уши ее были развернуты, как зонтики на просушку, – на случай, если Моржик разговорится во сне. Все это было настолько мучительно, что на рассвете несчастная ревнивица окончательно обессилела, забылась тревожным сном и проспала тот долгожданный момент, когда пробудившийся Моржик ознакомился с текстом полученного послания.

   В кинозале было холодно, как в погребе, и почти так же темно: лента у механика обрывалась уже трижды. Витьку это только радовало, потому что в потемках Наташка беспрепятственно позволяла себя целовать. Фактически периоды собственно кинопоказа Витька воспринимал как долгие паузы между этапами гораздо более интересного процесса. На экран он почти не смотрел, фильма не замечал, в промежутках между поцелуями восторженно созерцал Наташкин профиль, но и его видел нечетко, перед глазами все расплывалось – то ли Витька разволновался от близости любимой девушки, то ли к ночи у него снова поднялась температура.

   Вчера вечером у него было тридцать девять и две. Витька этого не знал и вяло удивлялся – от чего это ему так погано? Голова разламывалась, болели глаза, ноги подкашивались, хотелось прилечь и забыться, но баба Света велела выгулять Бетона, и он подчинился. Спорить с бабой Светой было себе дороже, и к улучшению самочувствия это привести никак не могло. Витька, правда, заикнулся, что у него болит голова, но баба Света на это возразила:

   – У тебя голова? Это у меня голова! – и не сходя с места озвучила длинный список своих болячек, каждая из которых в симптоматике содержала жутчайшую головную боль.

   Короче, Витька безропотно взял на поводок собачонку и выволокся во двор. Бетик пошел с ним в высшей степени охотно, но гулял не активно. Путался, зараза, в ногах, лип к Витькиным коленкам, как живая заплатка, и всячески просился на ручки. Решив, что песик тоже дурно себя чувствует или же просто устал, Витька вместо того, чтобы топтаться по клумбам, присел на лавочку и посадил рядом с собой Бетика. Тут же выяснилось, что песик рвался в объятия двуногого друга не просто так, а с конкретной целью. Под теплой рубашкой, напяленной Витькой для согрева, прятался пакет с давно разморозившимся бычьим сердцем. Парень про него не забыл, просто как-то перестал замечать эту оригинальную нагрудную аппликацию. Местная специалистка по отворотам велела снять ее сразу же по возвращении домой, но Витька решил перестраховаться и подержать чудо-нашлепку подольше. Чтобы уж наверняка помогло!

   Он искренне считал свой случай крайне запущенным и потому очень тяжелым. О том, что Витька Силин из одиннадцатого «А» по уши влюблен в Галку Зеленину из десятого «Б», знала вся сорок шестая спецшкола, если не весь город Баранов. Влюбленный парень стал притчей во языцех, его имя стало нарицательным – и «Витька Силин» означало примерно то же, что «Ромео Монтекки», но с уточнением: «Ромео, не имеющий никаких шансов добиться взаимности Джульетты». Галина Зеленина считалась первой красоткой школы, и поклонников у нее было больше, чем у рыжего Витьки веснушек на щеках.

   Факт, что Витька был самым первым – еще со второго класса! – и преданным поклонником Галины, никакого значения для нее не имел. Единственная из всех учащихся сорок шестой спецшколы Зеленина была не в курсе страданий Витьки-Ромео – или же делала вид, что ничего об этом не знает. Разумеется, она даже не заметила Витькиного исчезновения, а ведь он едва не наложил на себя руки, когда в самом начале нового учебного года мать отправила его в другой город к бабке с дедом. Мать вновь надумала выйти замуж и хотела до свадьбы немного пожить с очередным претендентом на роль супруга в гражданском браке, чтобы проверить, сумеют ли они ужиться на одной территории. В этот ответственный период присутствие в малогабаритной «двушке» великовозрастного сына казалось потенциальной новобрачной крайне нежелательным, поэтому Витька был временно сослан к старикам на Кубань.

   Первая неделя екатеринодарской ссылки едва не убила несчастного Ромео. Он лишился не только возможности видеть Галину Прекрасную, но даже возможности слышать ее божественный голос, произносящий с чувством, выдающим страстную натуру: «Алло! Алло, да говорите же! Блин, опять! И не надоело тебе молчать, придурок?!» Ради счастья взволнованно посопеть любимой в ушко Витька готов был дотла разорить стариков на счетах за переговоры, но мудрая баба Света сразу по приезду внука коварно отключила «восьмерку». Мобильного телефона у Витьки не имелось, был только старенький пейджер, абсолютно непригодный для оперативной двусторонней связи. Тем не менее пейджер сыграл свою роль в истории – на восьмой день своего пребывания вдали от родного Баранова Витька получил на него сообщение от Петьки Сорокина. Лучший друг выполнил обещание информировать Витьку о жизни Джульетты Зелениной, прислав письмецо следующего содержания: «Амба. Галка замутила с Кришной».

   Именем чужедальнего божества в барановской средней школе почтительно звали Виталика Крышина – гордость города, восходящую спортивную звезду Средней России. Виталик тоже не один год числился в армии поклонников Галины Зелениной и очень долго не мог выбиться в фавориты, но этим летом ему повезло. Крышин привез с юниорского первенства Европы по кикбоксингу титул чемпиона и золотую медаль на алой ленточке.

   Сражаться за любовь прекрасной дамы с лучшим молодым кикбоксером Европы Витька не мог и разлюбить Галку тоже не мог… без посторонней помощи. А вот с говяжьим сердцем получилось!

   Определенно не зря он семь часов подряд таскал под рубашкой пакет с мороженым мясом! Простудная лихорадка убила любовную, и это было только началом новой жизни. Буквально через минуту после того, как Витька со словами «Крекс, пекс, фекс!» скормил скользкое темное мясо жаждущему лакомства Бетику, в его жизнь легкой поступью прекрасного видения вошла Наташка.

   В первый момент Витьке показалось, что девчонка ему снится. Ее лицо, волосы, платье – все было таким белым, что парню пришлось сощурить глаза. Сфокусировать взгляд стоило труда, девчонка в его глазах двоилась, и голос ее звенел у него в ушах эхом с подголоском.

   – Смотри, какой хорошенький!

   – …рошенький!

   Никогда прежде ни одна особа женского пола не называла рыжего веснушчатого Витьку хорошеньким. Не поняв, что комплимент Белоснежка подарила не ему, а Бетику, Витька недоверчиво вскинул голову, но слишком резко, картинка перед его глазами поплыла, закружилась и размазалась в серую кашу. Потом Наташка рассказала, что он грохнулся в обморок, как болезненная бабка. А Наташкина подружка Валентина – оказывается, блондинок было две! – обрадовалась случаю применить на практике знания, полученные в медицинском колледже, и проворно надавала обморочному Витьке бодрящих оплеух. Бетик посильно помогал самозваной медсестрице, облизывая щеки хозяина шершавым языком, Наташка энергично обмахивала Витькино лицо папкой с рисунками, и все вместе они справились, приведя больного в чувство.

   Потом Валентине хватило ума пощупать лоб пациента и понять, что у бедняги сильный жар. Подружки отвели Витьку домой и, поскольку бабка с дедом как раз запропастились куда-то по своим долгоиграющим пенсионерским делам, девчонки сами, как сумели, организовали больному домашнее лечение. Валентина скормила Витьке какую-то таблетку из стратегических стариковских запасов, а Наташка напоила его горячим чаем с малиновым вареньем, за которое в полумраке кладовки приняла острейшую аджику бабкиного производства. Получилось даже лучше, прокрученные на мясорубке острые перцы не просто согрели – чуть не прожгли Витьку насквозь. Пришлось срочно заливать пожар в желудке компотом, и это тоже было хорошо: «При высокой температуре надо пить много жидкости!» – авторитетно заявила Валентина.

   Когда налитый разнообразными жидкостями Витька уснул, девчонки тихо ушли, но наутро Наташка позвонила, чтобы справиться о самочувствии больного. А Витька чувствовал себя чем дальше, тем лучше! Любовную лихорадку, возбудителями которой были флюиды неотразимой Галки Зелениной из десятого «Б», напрочь выжег из организма страдальца жар простудного происхождения. А потом Наташка окончательно восстановила душевное и физическое здоровье Витьки своей суперэффективной поцелуйной терапией.

   Одна только Валентина имела причину быть недовольной. Пока подружка и ее новый друг оригинально озвучивали интеллектуальное кино Кустурицы идеологически чуждым сюжету сочным чмоканьем, одинокая и несчастная Валька бродила вокруг кинотеатра с Бетиком на поводке.

   – Тебе же не трудно было немного погулять с собачкой? – заискивающе спросила Наташка после сеанса.

   – Раз плюнуть! – скрепя сердце ответила верная подруга.

   – И завтра погуляешь? – обрадовался Витька. – А мы бы опять в кино…

   Валентина посмотрела на него, на Наташку, ожидающую ее ответа с нескрываемой надеждой, на рекламную афишу с указанием цен на билеты, и сжалилась над влюбленными:

   – Да чего уж там, в кино да в кино, денег не напасетесь… Приходите ко мне, так и быть. Мать завтра во вторую смену работает, а я с Бетошкой в парке погуляю, квартиру для вас освобожу.

   Валентина не зря надумала посвятить себя медицине. У нее было доброе сердце, еще никем не оккупированное. То есть симпатичного молодого человека девушка уже встретила, но юношу эта встреча ничуть не впечатлила. Так что Валентина не позволяла себе в полную силу мечтать о взаимности, пока не услышала вдохновенный рассказ Витька о чудодейственном говяжьем сердце и не осознала открывающиеся перед ней перспективы.

   Четверг

   Утреннюю трапезу готовила я, потому что Ирка бессовестно проспала. Тем не менее я не оставила ее без завтрака, пошла будить подружку сразу же, как только сняла со сковородки последний сырник. Первые два в это время уже лежали на тарелке Масяни, номера с третьего по десятый включительно уничтожал Колян, а на вторую десятку вкусных творожных изделий претендовал Моржик. Приняв в расчет конкуренцию, я предусмотрительно отложила для себя вчерашнюю булочку, а вот соня Ирка рисковала остаться совсем голодной.

   – Ирка, вставай, а не то проспишь завтрак! – заглянув в хозяйскую спальню, громко позвала я с порога.

   – Что? Где? Когда? – подхватилась разбуженная подружка.

   Я последовательно ответила на все ее вопросы:

   – Сырники. В кухне. Сейчас или никогда!

   Иркин мутный взор был безумным, и ее поступки – тоже. Вместо того чтобы откинуть одеяло, потянуться и улыбкой приветствовать новое утро – а также и меня вместе с ним, – она перевернулась на живот и, подминая под себя подушки, резво поползла по диагонали супружеского ложа к прикроватной тумбочке. Пошлепала по ней ладонью, выругалась и вниз головой бухнулась с кровати на пол, утащив за собой одеяло.

   – Очень необычная у тебя утренняя гимнастика, Ира! – пошутила я, скрывая возникшее беспокойство. – Я тоже уважаю разные постельные упражнения, но чтобы играть в салочки с тумбочкой – такого со мной еще не случалось!

   – Где Моржик?! – злым придушенным голосом просипела подружка из-за кровати.

   – Молодец, это уже гораздо здоровее, – одобрила я. – Лучше играй с мужем, чем с мебелью! Моржик в ванной. Позвать?

   – Ни в коем случае!

   Кряхтя и спотыкаясь, Ирка, как была, в одном несерьезном пеньюаре выбежала из спальни, едва не расплющив меня толстым боком о дверной косяк. Она пробежала мимо кухни, ворвалась в ванную и, не обнаружив там ничего, кроме пара, волчком закрутилась на пороге.

   – Моржик уже завтракает, – подсказала я, на всякий случай потыкав в сторону кухни указательным пальцем.

   – М-и-илый! – взревела Ирка, стартуя в подсказанном направлении. – Ты уже оделся?

   – Разумеется, оделся, – с легким удивлением и большим достоинством ответил Моржик, опустив поднятую руку с сырником. – Ты же не думаешь, что я могу выйти к завтраку нагишом? У нас же гости!

   – Да ладно, ладно, не надо нас стесняться! – сказал Колян и без стеснения утащил с тарелки Моржика забытый им сырник.

   – Морж! Немедленно сними эти брюки! – непререкаемым тоном велела Ирка, нервно притопывая по полу босой ногой.

   – Вот! – с набитым ртом укоризненно прошамкал Колян, обращаясь ко мне. – Бери пример с подружки! Вот это, я понимаю, темпераментная женщина! Едва проснулась – уже требует, чтобы муж снял штаны!

   – Извините, – покраснев, сказал Моржик и поспешно вышел в коридор, откуда сразу же послышался треск расстегиваемой «молнии» и шорох ткани.

   Мы с Коляном с интересом прислушивались.

   – И рубашку тоже! – потребовала Ирка.

   Снова шорохи, затем быстрое шлепанье босых ступней. Схватив в охапку мужние одежки, Ирка галопом умчалась в ванную.

   – Не понял? – пробормотал Колян.

   – Я не понял, зачем я раздевался? – обиженно спросил Моржик.

   – Возьми в шкафу все чистое! – крикнула Ирка из-за закрытой двери.

   Стало понятно, что ничего особенно интересного мы не увидим. Колян вернулся к сырникам, я налила себе кофе, Мася потянулся за соком. Через минуту к нам присоединился Моржик – весь в чистом. Ирка появилась минут через пять.

   – Милый, ты забыл опустошить свои карманы! – проворковала она и высыпала на стол рядом с мужем кучку мелких вещей.

   Там были ключи, мобильник, бумажник, водительские права и несколько монет. Денежки Ирка сложила аккуратным столбиком от пятака до копейки и, с победным звоном венчая пирамидку последним медяком, объявила:

   – Все в целости и сохранности!

   – А носовой платок? – придрался Моржик.

   – Пожалуйста! Чистенький! – заботливая супруга вручила ему тщательно отутюженный полотняный квадратик.

   – Солнышко мое, что бы я без тебя делал? – растрогался он.

   Ирка-Солнышко продолжала излучать заботу. Она предупредительно вилась вокруг муженька до тех пор, пока тот не уехал в офис. Поскольку Моржик увез с собой и моих мужчин – Масю к няне, Коляна на трудовой фронт, – я тоже провела последние десять минут предстартовой подготовки в нервах и хлопотах. Однако махать уезжающим беленьким платочком а-ля Ярославна мне показалось излишним – не на войну же мы их провожали!

   – Ирусик, что с тобой? С чего вдруг такой приступ заботливости? – спросила я подружку, в высоком прыжке поймав воздушный поцелуй, который размашисто метнул мне в приоткрытое окошко отъезжающей машины Масянька.

   – Это я так усыпляю подозрения! – на широкой улыбке шепнула подружка. – Не хочу, чтобы Моржик подумал, будто я что-то знаю.

   Наши джентльмены укатили, и мы вернулись на кухню. Налив подружке кофе, я закономерно поинтересовалась:

   – А что ты знаешь?

   – Слишком мало, но надеюсь в самое ближайшее время узнать больше, – ответила Ирка, протягивая руку мимо чашки к телефону, висящему на стене. – Алло! Алло, Катя? Катя, это Ирина Иннокентьевна!

   Я поняла, что Ирка звонит в офис. Ириной Иннокентьевной подружка важно представляется подчиненным, а Катя – ее секретарша. Хорошая девочка, которую Ирка взяла на работу по просьбе какой-то старой знакомой и не выгнала, даже когда выяснилось, что Катя стучит по клавиатуре двумя пальцами в темпе реквиема и словосочетание «махровая сирень» пишет через «о» и «е» соответственно: «мохровая серень». Ирка хотя и сказала, что «мохровая серень» – это мерзкие лишайники, которые появятся в ассортименте ее фирмы лишь в том случае, если «Наше семя» откроет филиал за Полярным кругом, но дурочку Катьку не уволила. Наоборот, прибавила ей жалованье с условием, что горе-секретарша возьмет себе репетитора по русскому языку. В результате девчонка прониклась к доброй хозяйке любовью и преданностью, так что секретарша у Ирки надежная, как Форт Нокс.

   – Катя, у меня к тебе важное и абсолютно секретное задание! – сказала Ирина Иннокентьевна. – Ты уже в офисе, надеюсь? Молодец. Делай что хочешь, но чтобы через пять минут у нас не было Интернета.

   Катя, видимо, поинтересовалась, надолго ли нужно отлучить офисные компьютеры от Всемирной сети, потому что Ирка сказала:

   – Минут на сорок, пока я не приеду. До этого времени никому ничего починять не позволяй, говори, что ремонтные работы уже ведутся. Задачу поняла? Действуй!

   Она повесила трубку, посмотрела на меня отсутствующим взглядом и пробормотала:

   – Если пробок не будет, я доеду за полчаса.

   – Ты же не собиралась сегодня на работу? – удивилась я. – Я думала, мы вместе прокатимся за город, так сказать, умчимся в прерии! Скоро приедет Анка, у нее запланирована для нас интересная экскурсия.

   – Нет, я еду в офис. У меня запланирована еще более интересная экскурсия, – отмахнулась Ирка, даже не поинтересовавшись, с чего это мы с Анютой вдруг собрались в прерии: – В Интернет!

   Она схватила чашку и принялась торопливо глотать кофе, часто и шумно дуя на горячую жидкость.

   – Зная Катю, я уверена, что у тебя в офисе уже нет Интернета! – напомнила я.

   – Это не у меня, это у Моржика в офисе сейчас нет Интернета, но сие сугубо временное явление, – ответила Ирка, сбрасывая тапки и напяливая пиджак поверх ночной сорочки. – Интернет вернется, просто я обязательно должна быть в офисе, когда Моржик зайдет на этот сайт.

   – А ты обязательно должна быть в офисе именно в таком виде?

   Ирка остановилась, скатилась взглядом по собственному фасаду сверху вниз и пошевелила босыми пальцами.

   – М-да, с дресс-кодом напряженно… Пойду переоденусь!

   И унеслась в гардеробную.

   – Пойди переоденься, – со вздохом сказала я.

   Отправляться на экскурсию в небогатую достопримечательностями отдаленную станицу Верховецкую на пару с Анкой мне не хотелось. Я уже имела случай оценить Анютино водительское мастерство и нашла его весьма скромным! То ли дело Ирка: она отличный шофер, с ней не страшно и в прерии. Но раз подружке важнее сходить на какой-то сайт… Кстати, на какой такой сайт?

   – Если бы я знала, какой это сайт, то уже была бы там! – ответила на мой вопрос подружка, усаживаясь в машину.

   Я поехала с ней, чтобы не добираться потом общественным транспортом (хотя Ирка, готовая в связи с изменой Моржика разувериться во всех лучших человеческих качествах оптом, решила, будто я тороплюсь удрать, чтобы не мыть оставшуюся после завтрака посуду). По дороге в центр подружка рассказала мне про ночную эсэмэску, полученную Моржиком. Оказывается, к исполнению внепланового утреннего стриптиза она принудила мужа с единственной целью – чтобы завладеть его носильными вещами и под предлогом доставки их к стиральной машине без помех вывернуть карманы – это раз, найти мобильник – два, ознакомиться с текстом подозрительного сообщения – три. План сработал, эсэмэску Ирка прочла. Она состояла из двух коротких предложений: «Как мы это делали. Смотри на сайте». Телефонный номер автора письма не отобразился, но после призыва стояла подпись: «Зая № 3».

   – Как тебе, а? Зая Третья! – возмущалась Ирка, с необычной для нее резкостью дергая рычаг переключения скоростей. – Стало быть, у него были Зая Первая и Зая Вторая? Это как минимум. Ничего не скажешь, справный кролик мне достался! Жаль, не смог стать добрым мужем, пошел по рукам.

   – Тогда уж, по лапам, – поправила я. – У зайцев лапы.

   – Загребущие! – кивнула подружка, не отреагировав на шутку. – И вот что интересно: текущая Зая сама позиционирует себя как третий номер. То есть она знает о существовании зайчих номер один и номер два? Получается, Моржик участвует в игрищах целой стаи разнузданных зайцев? И они не просто делают это, но еще и фиксируют происходящее, чтобы затем показать всем посетителям некоего сайта!

   – Может, третий номер – это объем ее бюста? – предположила я.

   – Фи! – пренебрежительно сказала на это Ирка. – У меня-то пятый!

   Было заметно – что хотя бы по этому пункту она убеждена в своем физическом превосходстве над неведомой Заей, что меня очень порадовало. Попросив подружку не открывать сезон активной охоты на зайцев в мое отсутствие, а ограничиться сугубо следопытством, я приготовилась десантироваться у дома Анюты.

   Раз уж я обещала протянуть человеку руку помощи, надо было это сделать, хотя стремительный рост количества нуждающихся в моей помощи уже начинал беспокоить: хватит ли у меня рук-то?

   У двери Анкиного дома переминался лейтенант Белов. Моя импульсивная и общительная подружка осадила своего четырехколесного скакуна у самых его ног, распахнула дверцу, высунулась по пояс и радостно проорала:

   – О, Петька! Привет! Сколько лет, сколько зим!

   – Мы вроде недавно виделись? – слабо удивился флегматичный Белов.

   – Точно! В парке, у пруда с утопленницей! – прошипела я, дергая Ирку за рукав.

   – Ой!

   Она шлепнулась на сиденье, почесала в затылке, снова привстала и преувеличенно ласковым голоском сказочной Лисички-Сестрички спросила:

   – А что это ты тут делаешь, Петенька?

   – Жду, пока хозяйка мне откроет.

   – Так ты к Тороповым, что ли?

   – Ирка, не тупи! – снова зашептала я, пихнув подружку локтем в пышный бок. – Конечно, он к Тороповым, раз это частный дом и его хозяйка – Анка!

   – Петенька, а кто тебе нужен? – не унималась подружка.

   – Некий гражданин Торопов Александр Дмитриевич, – заглянув в бумажку, пугающе официальным тоном сообщил Петька.

   – Ох! – Ирка опять бухнулась в кресло и вновь не усидела, подпрыгнула как на пружинке. – А зачем тебе, Петенька, гражданин Александр Дмитриевич?

   – Тайна следствия! – важно ответил Белов и послал обольстительную улыбку в объектив камеры наружного наблюдения.

   Обитателей дома это, очевидно, ничуть не пленило – дверь не открылась. Истомленный ожиданием, Петька перестал улыбаться и вонзил палец в кнопку электрического звонка.

   – Ленка, должна тебе признаться, – напряженно наблюдая за Беловым, выжимающим из сигнального устройства пронзительный кошачий визг, зашептала Ирка. – Я вчера сделала одну глупость…

   – Всего одну?

   – Ага, но большую, – покаянно вздохнула подружка. – Я рассказала про Анютину семейную драму – ну про то, что лучшая подружка Анюты охмурила ее сына и в результате наградила внуком…

   – Кому?!

   – Ларочке.

   – Зазнобе Лазарчука?! – я застонала. – Ирка! Ты рассказала все Ларочке, она передала информацию Сереге, а тот, как честный мент, довел ее до сведения следствия. То есть теперь в милиции знают, что у гражданина Александра Дмитриевича Торопова были тесные и в буквальном смысле плодотворные контакты с убитой гражданкой Марией Петропавловской. Ты хоть понимаешь, что наделала? Теперь мальчишку затаскают по допросам! Ты бы думала сначала, с кем можно об этом трепаться, а с кем лучше не надо!

   – А с кем можно? – надулась подружка. – Я, если помнишь, пыталась трепаться об этом с тобой, но ты отмалчивалась!

   – Мне казалось, на эту тему уже все сказано, – виновато промямлила я.

   – Видишь, а Лазарчуку так не кажется!

   – Тук-тук-тук! – настойчиво постучался к нам в закрытое окошко лейтенант Белов.

   – Тс-с-с! – шикнув на меня (хотя я и так молчала), Ирка поспешно опустила стекло и все тем же сказочным лисьим голосом пропела:

   – Чего тебе, Петенька?

   – Я так понял, девочки, вы с хозяйкой дома в дружеских отношениях? Позвоните ей, пусть выйдет, если меня впускать не хочет, – попросил Петя. – Собственно, мне даже не она, а ее сыночек нужен.

   – Поговорить? – уточнила я, без особой охоты доставая из кармана мобильник.

   – Поговорить, поговорить, – голосок у Петьки сделался такой же сладкий и неискренний, как у Ирки.

   Я посмотрела на подружку. Она незаметно для лейтенанта показала мне пальцы, сложенные решеточкой, и помотала головой. Я в этом мимическом этюде не нуждалась, у меня и у самой не было никакого желания способствовать тесному общению Анкиного сына с коллегами Белова и Лазарчука. Они мне друзья, но истина дороже: нашим доблестным милиционерам только дай кого-нибудь, мало-мальски подходящего на роль подозреваемого, и они тут же перестанут искать настоящего преступника и употребят все силы на то, чтобы посадить кого попало. А внутренний голос активно нашептывал мне, что Сашка Торопов в подозреваемые вполне годится: по статистике, убийства на семейно-бытовой почве в нашей стране самые распространенные. Мужья убивают жен, жены – мужей, а Саша Маше даже мужем не был, его статус на языке протокола определяется термином «сожитель». Само слово, на мой взгляд, звучит гадко и криминально…

   – Алло? – ворвался в мои сумбурные мысли встревоженный голос Анюты.

   – И чего так орет? – недовольно поморщилась Ирка, демонстративно похлопав себя по уху.

   Это была еще одна мини-пантомима с прозрачным намеком на то, что голос моей телефонной собеседницы слышен не только мне. Я поблагодарила подружку за предупреждение, изобразив микрокивок путем прижмуривания глаз, и построила свой монолог с учетом полученной информации.

   – Привет, дорогая, – сказала я. – Не удивляйся моему вопросу, меня попросил задать его тебе лейтенант милиции Петр Петрович Белов. Он прямо сейчас нетерпеливо ждет твоего ответа.

   Авось Анка поймет, что упомянутый нетерпеливый лейтенант в данный момент ошивается рядом и ловит каждое наше слово.

   – Где твой Сашка, ты по-прежнему не знаешь?

   – По-прежнему не знаю! – мгновенно уловив подсказку, подтвердила.

   – Как ушел из дома вчера вечером, так и не объявлялся?

   – Не объявлялся!

   – И на звонки не отвечает?

   – Не отвечает, – Анка замолчала: похоже, задумалась, как бы так устроить, чтобы Сашка действительно не отвечал на звонки.

   – Должно быть, у него мобильник разрядился, – не столько предположила, сколько посоветовала я.

   – Ага! – обрадовалась она. – Наверняка разрядился! И где теперь сына искать – ума не приложу!

   – А можно я сам поспрашиваю? – неудовлетворенный результатами нашей беседы, лейтенант Белов потянулся к моему телефону.

   – Только не с моего мобильника! – отстранилась я. – Извини, рабочий день впереди, а у меня на счету сущие копейки остались, так что никак не могу пожертвовать их в пользу следствия. У тебя ведь свой мобильный есть?

   – Ну есть, – неохотно признался Петенька.

   Транжирить свои телефонные копейки на благо следствия ему тоже не слишком хотелось.

   – Так я дам тебе Анютин номерок, сам с ней созвонишься. Ань, слышала? Петя будет тебе звонить.

   – Слышала, все поняла! – заверила Анка. – Спасибо тебе.

   – Да не за что, – ухмыльнулась я.

   – По-моему, тоже, – пробурчал Белов.

   – Пиши.

   Я быстренько продиктовала лейтенанту номер Анютиного телефона и сразу же скомандовала Ирке:

   – Поехали!

   Она, торопясь убраться подальше, рванула так, что я впечаталась в сиденье, как штемпель в подушечку. «Шестерка» полетела не хуже истребителя – даже в ушах засвистело!

   – А как ты хотела? Под капотом семьдесят лошадиных сил! – прокричала Ирка в ответ на мой недовольный возглас. И неожиданно сменила тему, рявкнув: – Трубка!

   – Какой труп?! Где? – недослышав, испугалась я.

   – Твоя! – рявкнула она, ужаснув меня пуще прежнего. – Там!

   Через секунду до меня дошло, что свист ветра и дикое ржание автомобильных лошадей заметно усилены телефонным звонком, доносящимся из моего кармана, и именно об этом пытается сообщить мне более чуткая подружка.

   – Алло, Лен, ты где? – спросила Анка. – Что у тебя там так шумит?

   – Лошади, – буркнула я. – Семьдесят голов.

   – Ты случайно не в милиции?

   – По-твоему, в милиции есть лошади?

   – Плевать мне, где есть лошади, а где их нет! – вскипела она. – Я спрашиваю, ты сама сейчас где?

   – В машине.

   – Не в милицейской?

   – Слушай! – Я тоже рассердилась, потому что разговаривать с доброй знакомой, как с идиоткой, было очень странно и неприятно. – Где я, а где милиция?!

   – О том и спрашиваю!

   Я отклеила трубку от уха, посмотрела на нее с недоумением и досадой и попросила Ирку:

   – Останови, пожалуйста! Плохо слышно, я не понимаю, о чем она говорит.

   Подружка лихо подрезала подметальную машину и затормозила в куче сухой листвы у тротуара.

   – Начнем с начала, – сказала я в трубку. – Почему ты думаешь, что мой маршрут обязательно должен пролегать через милицию?

   – Напротив, я как раз надеюсь, что это не так, – с сарказмом ответила приятельница. – Просто у тебя так много друзей милицейского происхождения, и вы так часто с ними общаетесь, поверяя друг другу свои и чужие тайны…

   Я укоризненно покосилась на Ирку. Она предпочла притвориться, будто не понимает, что ответственность за ее глупую болтовню совершенно незаслуженно возложена на меня.

   – Прости, – кротко сказала я Анюте.

   – Нет, одним «прости» ты не отделаешься! Придется нам помочь.

   – Что нужно сделать?

   – Найти моего Сашку.

   – Действительно, что ж еще?! – Я, не сдержавшись, возмущенно фыркнула. – Я уже искала твою подругу, потом начала искать твоего внука, а теперь еще буду искать твоего сына. Кого еще? Может, у тебя дедушка в войну пропал или один-другой корешок родословного древа в глубине веков затерялся? Ты говори, не стесняйся! Одним человеком больше, одним меньше – какая мне, как сыщице, разница!

   – Ленка, его милиция ищет! Ты должна успеть раньше! – взмолилась Анюта. – Сашку надо найти и от греха подальше спрятать куда-нибудь, пока менты не найдут убийцу Маши. Иначе парнишке несдобровать!

   Я, если честно, и сама так думала, но все-таки попыталась защитить честь мундира Лазарчука, Белова и иже с ними:

   – А ты не преувеличиваешь? Ну побеседует с Сашей следователь, задаст несколько вопросов – что такого?

   – Да ты что?! – испугалась Анюта. – Не знаешь, как в милиции умеют добывать чистосердечные признания?! Нет уж, пусть их выбивают из других, а я своего сына уберегу. Вернее, это ты убережешь, сама я не могу даже из дому выйти, у меня под дверью один из твоих милицейских друзей окопался, как беляк на Перекопе! Разговаривать я с ним не стала, но выходить опасаюсь, не дай бог, потянется за мной следом!

   – Боишься навести Белова на Сашку? – сообразила я. – То есть, выходит, ты все-таки знаешь, где он сейчас?

   – Точно не знаю, но надеюсь, что в больнице, рядом с отцом, – вздохнула Анюта. – Я тебе не говорила? Диме стало лучше. Боюсь сглазить, но врачи говорят, что он выкарабкается.

   – Отличная новость! – обрадовалась я.

   – Да, вчера Димочка пришел в себя, правда ненадолго, всего на пару минут, но и это уже прогресс.

   – Ань, а вот мне интересно! – встряла в наш разговор Ирка, никогда не стесняющаяся подслушивать. – Муж твой, пока в коме был, слышал голоса тех, кто был рядом? Как этот дядька из сериала… как его… Си Си? И что Дима сказал, когда очнулся? «Я вернулся!» или, может, «дорогая, я снова с тобой!»?

   – В отечественном кино герои, выходя из забытья, слабыми голосами просят пить, – вспомнила я.

   – Дима не говорил ни того ни другого, – возразила Анка. – Он позвал сына.

   – А тебя не звал? – не отставала бестактная Ирка. – И дочку не звал?

   – А кота? А попугайчика? – ехидно прошептала я.

   – Возможно, он хотел позвать нас всех, но не успел, снова отключился, – с достоинством ответила Анюта. – Вообще-то, я сама этого не слышала, мне сиделка сказала.

   – Сашка знает? – спросила я.

   – Знает. Я ему с утра позвонила, сказала, что папа его спрашивал.

   – Наверное, он страшно обрадовался и тут же поехал к отцу? – спросила Ирка, страстная любительница мелодраматических сцен.

   – Надеюсь, что помчался, хотя страшной радости в его голосе я не услышала, – с досадой сказала Анка. – Я вообще ничего не услышала, паршивец со мной не разговаривает. Спасибо, хоть трубку взял и выслушал. Впредь и этого делать не будет – я сама посоветовала ему временно не пользоваться сотовым телефоном. Правильно? Просто я где-то читала, что милиция может любой мобильник засечь и таким образом найти человека.

   – Именно так разбомбили главного чеченского террориста! – опять влезла Ирка.

   – Вообще-то, все правильно, Ань, – согласилась я. – Хотя вряд ли Лазарчук с Беловым станут искать твоего сына по такой сложной схеме. Сашка-то не исламский террорист, он даже не подозреваемый пока. Следствию нужны его свидетельские показания, а не координаты цели для точечного бомбометания.

   – Надеюсь, – мрачно сказала Анка. – Но ты все-таки спрячь моего дурака где-нибудь, пока все утрясется.

   – Спрячу, если найду, – пообещала я.

   – Все, поговорили, можно ехать? – поняла Ирка.

   Позади «шестерки», требуя дать ей доступ к куче сухих листьев, сердито жужжала и нестрашно бибикала подметальная машинка.

   – Слушай, ты меня, конечно, извини, но я с тобой в больницу не поеду, – сказала Ирка, выкрутив руль и заодно посмотрев на наручные часы. – Мне надо Моржика в Интернете пасти.

   – Ну ты бессовестная! – возмутилась я. – Сама подставила пацана под удар, а теперь удираешь, да еще на машине! Предлагаешь нам с Сашкой уходить от возможной милицейской погони на трамвайчике?

   Совесть у Ирки была, и она еще не вполне изнемогла в борьбе с ревностью. Отказаться от плана выйти на след Моржиковой возлюбленной зайчихи с помощью путеводной интернет-паутинки подружка не желала, но и меня совсем уж подвести не хотела. Сошлись на компромиссном варианте: Ирка идет по своим делам, но оставляет мне машину. Мы вместе доехали до офиса фирмы «Наше семя», там подружка вышла, а я пересела за руль и полетела в больницу – на перехват Саши Торопова.

   Почему-то я даже не подумала, что в реанимацию меня не пустят. Привыкла, что тележурналистское удостоверение открывает почти все двери! На сей раз трюк не удался, я даже не пыталась предъявить свою краснокожую книжицу, потому что на моих глазах суровая тетка в штанах и рубахе из зеленого сатина одного такого умника со служебным удостоверением бесцеремонно вытолкала за дверь.

   – Куда в реанимацию рвешься, спятил? – рявкнула она на парня. – Так психиатрическое на пятом этаже, туда и ломись!

   Тяжелая металлическая дверь хищно лязгнула, и «психический» едва успел убрать ногу. А не успей, так загремел бы не в психиатрическое на пятом этаже, а в травматологию на шестом.

   – Сама дура! – отскочив на середину лестничной площадки, обиженно сказал парень.

   Он потер голеностоп и за неимением другой публики пожаловался мне:

   – Чуть без ноги меня не оставила, а еще медик! Человек гуманной профессии!

   – А вы не гуманной? – спросила я, цепко присматриваясь к чужому удостоверению.

   Не удостоив меня ответом, парень аккуратно закрыл «корочки» и спрятал их в карман, но я успела заметить, что на фотографии владелец документа запечатлен в форме. Значит, он из милиции! Да и внешне тот самый типаж: джинсы с китайского рынка, свитер «от бабушки», кроссовки с распродажи, подбородок кирпичом, волосы ежиком, в серых глазах блестит металл в диапазоне от стали до мельхиора – классический опер!

   «Похож на Лазарчука!» – согласился со мной внутренний голос.

   Предполагаемый опер заметил мой интерес, но причину его понял неправильно. Одарив меня ответным оценивающим взглядом, парень расправил плечи и, откровенно красуясь, прошелся по площадке. Остановился перед вывешенным на стене списком пациентов отделения, поиграл мускулами, разминая плечи.

   «Драться собирается, что ли?» – съязвил мой внутренний голос.

   Игривый опер поднял голову, поехал взглядом по списку сверху вниз и остановился на среднем листе. Я встала на цыпочки, напрягла зрение, поверх мускулистого милицейского плеча заглянула в бумажку и сразу же нашла в длинном столбике знакомую фамилию: Торопов.

   «Что и требовалось доказать! – сказал мой внутренний голос. – Не дремлет наша милиция, и Белов с Лазарчуком не дураки: сообразили, где поджидать Анютиного Сашку».

   Похвалу умственным способностям лейтенанта и капитана я восприняла как вызов: теперь надо было показать, что и я не дура.

   «Ну-ка, ну-ка!» – подбодрил меня внутренний голос.

   План, который я быстренько сочинила, в целом был неплох, а в деталях продумать его я не успела. Лязгнул замок, и бронебойная дверь реанимации открылась, выпуская Сашку Торопова. Милицейский товарищ мгновенно сориентировался и шагнул к нему:

   – Одну минуточку!

   Опер стоял к Сашке ближе, чем я, зато у меня было немного места для разбега. Я вспомнила яркие моменты своей баскетбольной юности – прорыв под кольцо, прыжок для броска сверху – и применила незабытые приемы в новой игре:

   – Васенька!

   С выходом под воображаемое кольцо получилось не так изящно и мощно, как у Майкла Джордана, но тоже ничего. Опер отлетел в сторону, Сашка, на котором я повисла, как бешеная кошка на дубочке, закачался. Не знаю, что его сильнее подкосило – тяжесть моего тела или удивление. Уверена, до сих пор Анкиного сына никто не называл Васей.

   – Э-э-э-э… – обалдело протянул Сашка.

   Обалдение его меня вполне устраивало. Более того, я постаралась закрепить эффект, громко чмокнув «Васю» в щеку. Чем позже Сашка придет в себя, тем лучше, иначе он может ляпнуть что-нибудь не то. Я-то говорила самые правильные слова, хотя они и выглядели, как бред сумасшедшей:

   – Вась, прости, я опоздала, а тут тетка дежурная такая злюка, она меня в отделение не пустила. Ну как там твоя бабушка?

   – Бабушка, – тупо повторил замороченный Сашка.

   Я спрыгнула с него, но не отцепилась, туго обхватила Анкиного великовозрастного оболтуса за талию и повлекла к лестнице, безостановочно лопоча и при этом как можно чаще упоминая имя «Вася» – чтобы самый тупой мент понял, что это никакой не Саша!

   – Да, Вася, бабушка, как она? Что говорят врачи, Вась, какие прогнозы? Инсульт – дело серьезное, это не каждый переживет, а твоей, Вася, бабушке уже семьдесят восемь! Или семьдесят девять? Надо же, Вась, я забыла! Ах да, у нее же юбилей через месяц, значит, точно, семьдесят девять! Хоть бы дотянула старушка до своего праздника, а то как обидно будет, Вась, столько приготовлений, и все напрасно!

   У бедного Сашки был такой вид, будто он тоже только что пережил инсульт, и даже не один. Уже вливаясь в поворот лестницы, я украдкой посмотрела на опера. Парень выглядел разочарованным. Мне хотелось думать, что разочарование его вызвано не тем очевидным фактом, что я увела Сашку, а тем, что я ушла с Васей. По-моему, я оперу приглянулась! Однако, к счастью, не настолько, чтобы меня преследовать.

   Оживленно болтая про инсультную бабушку, я утащила покорного Сашку на четвертый этаж. Вход в тамошнее отделение был свободен (похоже, у пульмонологов в отличие от реаниматологов День открытых дверей), и мы не замедлили войти. Быстро-быстро – я шагом, оболваненный Сашка в вольном стиле «спотыкач» – прошествовали по коридору и вышли на боковую лестницу. Сделано это было, разумеется, не для того, чтобы в скоростном режиме насладиться картинами жизни и быта отделения, а с целью запутать следы.

   На боковой лестнице я прекратила изображать из себя сладкую идиотку, отклеилась от Сашки и заговорила своим нормальным голосом, сохранив, правда, высокий темп речи:

   – Спокойно, Саня, я не чокнулась, это было представление для того парня на лестнице – он из милиции, ждал тебя. Шевелись, будем отсюда убираться, у меня во дворе машина!

   Не скажу, что эта информация вернула Сашке нормальный цвет лица, но притормаживать он перестал, так что минут через пять мы с ним уже сидели в машине и выезжали с больничного двора. Я сосредоточенно выкручивала руль, объезжая «Скорые», а Сашка держался за голову: выходили мы через цокольный этаж с низкими потолками, парень в спешке забыл пригнуться и крепко приложился лбом о притолоку.

   – Паспорт с собой? – спросила я, оценив его бледность. – Если с собой, можем заехать в травм– пункт, а то вдруг у тебя сотрясение мозга. Давай? Только без паспорта не примут.

   – Нет у меня ни паспорта, ни сотрясения, – нелюбезно ответил Сашка.

   Я не стала настаивать. Приближался обеденный перерыв, на улицах было тесно от машин. Моторизированные офисные работники торопились к кормушкам, в нетерпении то и дело нарушая правила дорожного движения. Чтобы не попасть в ДТП, я была предельно внимательна и на разговоры не отвлекалась. Сашка тоже общаться не рвался, сидел тихо, смотрел в окошко и помалкивал. Я только удивлялась его выдержке: надо же, ни единого вопроса не задал!

   С непроходимостью дорожного тракта боролись минут тридцать, пока не пробились на окраину. Там рулить стало полегче, и я первая не выдержала, нарушила затянувшееся молчание:

   – Не хочешь узнать, куда мы едем?

   Сашка нехотя повернул голову:

   – Куда мы едем?

   – За город, – ответила я. – Твоя мама просила увезти тебя из Екатеринодара, чтобы держать подальше от следствия по делу об убийстве Марии Петропавловской.

   Сашка вздрогнул и снова отвернулся. Я с запоздалым раскаянием подумала, что тема гибели любимой женщины для парня наверняка очень мучительна, так что надо бы мне с ним поделикатнее…

   – Есть предложения по поводу пункта назначения?

   – Мне все равно, – глухо ответил Сашка.

   Я сочувственно посмотрела на белобрысый затылок с трогательными мальчишескими вихрами. Бедный пацан, каково ему сейчас!

   – Если все равно, то едем в станицу Верховецкую.

   Сашка промолчал, но я уже разговорилась и не могла остановиться. Мне хотелось объяснить своему пассажиру, почему из сорока трех районов края я выбрала именно этот.

   – Не спросишь, почему в Верховецкую?

   – Почему в Верховецкую?

   Спросил, но голос совершенно безразличный!

   – Потому что именно туда ездила этим летом Маша со своим малышом.

   Он даже не обернулся:

   – И что?

   – А то, что никто не знает, где сейчас этот малыш! – я начала сердиться. – Или ты знаешь?

   – Не знаю, – в голосе по-прежнему ноль эмоций.

   Это меня разозлило. Я все понимаю: Сашка молодой пацан, сам еще почти мальчишка, но раз уж сумел сделать ребенка – умей и ответственность за него нести!

   – Не знаешь или не хочешь знать?

   Прежде чем ответить, Сашка подумал. Это мне понравилось – все-таки примеряется парень к тяжести родительского долга.

   – Хочу.

   – Отлично, – с облегчением выдохнула я. – Тогда едем в Верховецкую.

   На этом принципиальный разговор закончился. Минут через сорок Сашка предложил сменить меня за рулем, я согласилась, и за два часа пути мы не обменялись и тремя словами.

   – М-му-у-у! – с трагическим надрывом проревел мне в ухо густой животный бас.

   С перепугу я так дернулась, что только пристегнутый ремень безопасности удержал меня в кресле.

   – Му!

   В окошке рядом со мной маячила печальная коровья морда.

   – Брысь отсюда! – воскликнула я и поспешно подняла стекло.

   Буренка стояла бок о бок с нашей машиной, не позволяя мне открыть дверцу и выйти. С другой стороны «шестерки» осады не было, так что Сашка беспрепятственно вылез из автомобиля и курил на обочине, стоя спиной ко мне, лицом к народным массам. Упомянутые массы в большом количестве имелись в поле, где происходил сезонный апофигей крестьянской жизни – уборка картофеля силами какого-то детско-юношеского коллектива. Меньшая часть младых сборщиков плодов чужого труда рассредоточилась по полю, большая группировалась вокруг юноши с гитарой. В хрустальном воздухе болезненно звенели фальшивые аккорды и ломкие голоса певцов и певиц. Пара фигуристых барышень в тугих трикотажных штанах и коротеньких курточках лениво выплясывала вокруг перевернутого ведра. Юноши – и Сашка Торопов тоже – подбадривали красных девиц возгласами.

   – Эй, добрый молодец! – позвала я. – Встань ко мне передом, к полю задом!

   Сашка неохотно обернулся, и его свежее румяное лицо быстро утратило оживление.

   – Почему не едем дальше? – строго спросила я.

   – Потому что приехали!

   Он кивнул на дорожный указатель, который я поначалу не заметила, так как вид на него загораживала упитанная корова: «Ст. Верховецкая».

   Саму станицу мы увидели метров через триста.

   – Лепота!

   Я с удовольствием оглядела дома вдоль дороги – такой же извилистой и узкой, как двадцать лет назад, но уже заасфальтированной. В станицу пришла цивилизация.

   – Куда дальше? – сухо спросил Сашка.

   Ответа на этот вопрос у меня не было, так как ни адреса, ни даже имени станичной бабки-няньки Машиного младенца я не знала. Однако по стародавнему опыту студенческого гостевания в Верховецкой я помнила, что сельский люд в данной местности весьма общителен и доброжелателен.

   – Сейчас все узнаем, тормози! – велела я.

   Над заросшей лопухами канавой, в которой копошились упитанные белые гуси, восседала на складном стульчике бабуля с длинной хворостиной. Она неторопливо поводила прутиком вправо-влево и была похожа на дирижера, вслепую руководящего исполнением лирического произведения в темпе легато. Глаза дирижерша зажмурила, а рот приоткрыла.

   – Здравствуйте, бабушка! – бодро провозгласила я.

   На морщинистом лице старушки произошла перемена мест слагаемых: глаза открылись, а рот закрылся.

   – Отличные у вас гуси! – похвалила я.

   – Двести рублев за тушку, и еще пух и перо для подушек продать могу! – с готовностью включилась в разговор бабуля.

   – Интересное предложение, – кивнула я. – Пожалуй, мы посмотрим ваши подушки и тушки на обратном пути. А сейчас нам надо найти одну местную бабушку, которая берется нянчить городских детишек. Не знаете, у кого здесь летом жила мамаша с младенцем? Вообще, берет тут кто-нибудь дачников на постой?

   – Двести рублев за тушку! – бойко протарахтела бабуся. – И перо для подушек тоже продам недорого.

   Если бы она не добавила про перья, можно было подумать, что двести рублей за тушку – это вольный пересказ станичного прейскуранта на услуги по размещению отдыхающих.

   «Кстати, двести рэ с человека – это совсем недорого, – не без мечтательности пробормотал мой внутренний голос. – Эх, поспать бы на пуховой перинке…»

   – Спасибо, не надо! – громко сказала я и ему, и тугоухой старухе. – Мы! Ищем! Няньку!

   – Двести! – гаркнула бабка, мажорно взмахнув дирижерской хворостиной. – И пух!

   – И прах! – злобно рявкнула я, но тут же устыдилась – старушенция ведь не виновата, что глуха как пень, а я не имею никакой необходимости в покупке продуктов гусеводства. – Спасибо, нам ничего не нужно!.. Поехали дальше, Саш.

   Ухмыляющийся Сашка тронул машину с места, и, уже отъезжая, я услышала, как бабка совершенно нормальным голосом сказала:

   – Заречная, восемь. Спросите бабку Тасю.

   – Чего? – Я обернулась, но старуха уже смежила очи и распустила губы в блаженной улыбке.

   – По-моему, эта бабка такая же глухая, как я! – со смешком сказал Сашка. – Просто ей очень нужно продать гусей.

   – И пух! – подхихикнула я.

   Улицу Заречную нашли благодаря чистой логике. Переехали через мостик и сразу остановились – первая же улочка, параллельная чахлой речушке, оказалась искомой Заречной. Я едва не прослезилась от умиления! И еще позавидовала: нам бы немножко этой простодушной деревенской топонимики в мегаполис, а то иной раз зло берет, когда долго-долго ищешь улицу с отфонарным названием, типа «Вторая пятилетка». Возникает подозрение, что она была предназначена для соревнований по спортивному ориентированию и названа в честь худшего результата! Или вот есть переулок Кораблестроительный, который соседствует с переулком Лунным. Оба находятся в самом центре города, у железнодорожного вокзала, где в радиусе двух километров – ни одной лужи, если не считать мазутные. Какие там могут строить корабли? Луноходы, что ли?!

   Станичная улица Заречная радовала безыскусностью. Дом номер восемь нашелся именно там, где следовало, – между седьмым и девятым. Оставив машину, мы с Сашкой подошли к штакетнику, покосившемуся под напором роскошных астр. Желтые и лиловые цветы по колено затопили палисадник, выплеснулись в просветы между досками и яркими лужицами разлились вдоль забора. Во дворе буйная растительность дисциплинированно держалась в границах клумбы, а на посыпанной светлым песочком площадке блестел синими резиновыми боками надувной бассейн без воды. В нем, как в манеже, ползали младенцы в количестве четырех голов, покрытых одинаковыми трикотажными шапочками. Это делало детишек похожими на спортивную команду. Тут же вспомнился бородатый анекдот: «Как научитесь плавать, ребятки, так сразу воду нальем!»

   – Васенька там? – спросила я Сашку.

   Он посмотрел на группу в трикотажных купальниках, подумал и неохотно признался:

   – Да я его не узнаю. Они тут такие все одинаковые…

   – Ты что? – удивилась я. – Это новорожденных можно перепутать, вот они точно здорово похожи, но этим деткам по шесть-восемь месяцев, их вполне можно различить!

   – А я не различаю! – уперся Сашка. – Смотри, у них у всех глаза светлые, как у Васеньки, и лица круглые, розовые… В принципе можно было бы по цвету волос определиться, но чепчики мешают.

   – Папаша! – не удержавшись, презрительно фыркнула я.

   Любая мать, я уверена, с легкостью узнала бы своего шестимесячного сына среди других малышей!

   – Спроси кого-нибудь другого, – надулся обиженный Сашка.

   Подходящий человек находился совсем не далеко. У бассейна спиной к нам на низкой скамеечке сидела особа, при виде которой в памяти сама собой всплыла фольклорная строчка: «девица-краса, длинная коса». Я бы даже сказала – косища! Толстенная, в кулак, белая-белая и пушистая, как свежий ком сахарной ваты.

   – Глянь, какая Василиса Прекрасная! – не удержавшись, подпихнула я Сашку.

   На шорох наших шагов, хруст камешков и разговор Василиса не отреагировала, поэтому я позвала ее:

   – Добрый день, хозяйка!

   Красавица и ухом не повела! Если бы я не видела, что она вертит головой, внимательно наблюдая за ползунками в бассейне, то решила бы, что передо мной манекен.

   – Не слышит, что ли? – удивилась я.

   – Станица Глуховецкая! – ехидно пробормотал Сашка.

   – Хозяйка! – заорала я, отбросив церемонии. – Девушка! Ау!

   Заборчик, на который я излишне налегла, протестующе затрещал. Круглые детские головенки в разноцветных шапочках дружно повернулись в мою сторону. Только после этого соблаговолила обернуться и девица с косой.

   Сашка разочарованно вздохнул. На Василису Прекрасную барышня не тянула, сказочная коса была ее главным и единственным украшением. Лицо девушки портили толстые щеки, густо усыпанные веснушками, и выражение великой робости. Увидев нас, она вскочила и попятилась, закрывая собой младенцев, как наседка цыплят.

   – Здравствуйте, девушка, не бойтесь, мы к бабе Тасе приехали! – сказала я.

   Мои слова пугливую девицу ничуть не успокоили. Она быстро сунула руку в карман фартука, вытащила маленький жестяной колокольчик и затрясла им с энтузиазмом алеутского шамана. Колокольчик пронзительно задребезжал, один из малышей заплакал. Боязливая Василиса на детский плач не отреагировала и колокольчик не бросила, продолжая вызванивать лихой плясовой мотив. Я вопросительно посмотрела на Сашку.

   – Сейчас прибежит Иван Царевич с гуслями! – хмыкнул он. – И Серый Волк с балалайкой…

   Появления какого-нибудь серого волка я подсознательно ждала уже несколько минут: удивительно, что в деревенском дворе нет собаки. Впрочем, отсутствие животного могло объясняться присутствием большого количества маленьких детей. Наметанным взглядом мамаши я определила, что детвора относится к младшей ясельной группе «от шести месяцев до года». Стало быть, один из сухопутных пловцов вполне может оказаться Машиным Васенькой.

   – Кто такие? Чего надо? – из окна соседней хаты высунулся хмурый дядька с переизбытком растительности на лице.

   У него были мохнатые кустистые брови, встопорщенные усы и длинная карабасовская борода, которая тут же запуталась в астрах. В одной руке деревенский Карабас держал толстую тетрадку, другой придерживал на носу очки. Я сменила адресата, но повторила прежний текст:

   – Здравствуйте! Мы к бабе Тасе, по делу!

   – Знаем мы ваши дела, – не подобрел Карабас. – Ладно, оставляйте своего малого Оксанке, Таисия еще не скоро будет.

   – Это, что ли, Оксанка? – я кивнула на белокурую Василису.

   С появлением бородача она прекратила трясти колокольчиком и занялась плачущим малышом. Не обращая на нас никакого внимания, Оксанка ловко меняла ребенку подгузник.

   – Оксанка отличная нянька, не смотрите, что глухонемая! – похвалил девушку Карабас Барабас. – Она за пацанами так смотрит – глаз не сводит! Главный работник в этом детском саду!

   – А вас, простите, как зовут? Может, познакомимся? Я Елена, а это Саша.

   – Чего нам знакомиться? – проворчал бородач, но все-таки представился: – Иван я, – у него получилось важно: «Иоанн».

   – Не царевич, – прошептал ехидный Сашка.

   Я цыкнула на него, чтобы не портил дипломатию, и подняла повыше кулек, который мы привезли с собой. Сквозь молочно-белый полиэтилен явственно просвечивали цветные пачки детского питания и большой пакет подгузников.

   – Можно мы это для Таисии оставим?

   И тут Иоанн Барабасыч меня удивил. Он приспустил очки, внимательно посмотрел на меня поверх пятнистой черепаховой оправы и важно изрек:

   – Тимео данатос ет доно ферентис!

   – Бойтесь данайцев, дары приносящих! – машинально перевела я.

   – Знаете латынь? – мгновенно оживился Иван.

   Я заподозрила, что нашла золотой ключик к его сердцу.

   – Учила в университете, крылатые выражения помню до сих пор.

   – А вот как, скажите…

   Бородач исчез из окна и спустя несколько секунд объявился у калитки.

   – Как будет по-латински «золотая середина»? У меня тут неразборчиво написано, не могу понять – «мео-лиа-критос», что ли?

   – «Медиакритос», – я даже не стала заглядывать в тетрадку, которую Иван настойчиво совал мне под нос, вспомнила без подсказки.

   – Так чего ж мы тут стоим? – засуетился обрадованный бородач. – Вы заходите, Еленочка, заходите, мы с вами сейчас чайку попьем с медом, с вареньем, с баранками!

   Чай пили с медом, бубликами и латинскими изречениями. Новый наш знакомый оказался ярким представителем сельской интеллигенции, практикующим техником-ветеринаром. Имеющееся у него среднее специальное образование предполагало знакомство с медицинской латынью, но всю прелесть языка Эсхилла и Софокла Иван открыл для себя только этим летом, слушая, как зубрит бессмертное «Экзеги монумент…» племяш, обучающийся в Москве на артиста. Плененный музыкой классической латыни, Иван гораздо быстрее, чем тупица-племяш, затвердил и стих про монумент, и поучительную басню «Туи амици ет урсус», оказавшуюся при ближайшем рассмотрении интернациональной сказкой «Три друга и медведь». Выпросив у племянника конспект, Иван засел за плотное изучение заинтересовавшего его предмета. В отличие от нерадивого школяра он получал от этого процесса живую и искреннюю радость, превращавшуюся в бурное негодование всякий раз, когда скверный почерк племянника не позволял с уверенностью опознать ту или иную букву.

   Я охотно помогла Ивану разобраться с трудными случаями латинской письменности, а он рассказал нам о своих соседках.

   Таисия Сероконь получила почетное звание «бабка» в тридцать четыре года: сама родила в семнадцать лет, и дочка от мамы не отстала, принесла дитя в подоле в те же семнадцать. Кто отец ребенка, в станице не знали, немая Оксанка по понятным причинам о своей личной жизни не распространялась. Мужиков в семье не было вовсе, потому что Таисия овдовела, а на Оксанке никто жениться не рвался. Молодая бабушка поначалу была от своего нового статуса в шоке, но быстро оправилась и даже нашла способ обратить несчастье на пользу себе и обществу.

   – Стали эти бабоньки к своему одному еще и чужих мелюзгавриков брать, – рассказывал Иван. – Оксанка за ними всеми смотрит, как за родными, любит детишек – страсть! Ну она еще когда девчонкой была, все с мелкой живностью носилась: собачонок, котяток подбирала, голубя с перебитой лапой как-то мне притащила – лечить. Ей бы в медицинском учиться, да куда – без языка-то… Хорошо, хоть себе да дитенку на прокорм и лечение зарабатывает. Сыночек-то у Оксанки тоже пока не говорит, хотя слышать слышит. Специалисты сказали – ребенку надо слышать правильную речь и еще с логопедом заниматься, вот Таисия и катается с внуком в район дважды в неделю. К ужину вернутся, не раньше.

   В тонкости работы соседских «яслей» Иван не вникал и сказать, есть ли в данный момент среди питомцев Оксанки городской мальчик Вася, не мог. Я уже приготовилась до самого вечера корпеть над неудобочитаемым латинским конспектом, но Сашка избавил меня от этой барщины. Пока я беседовала с Иваном, парень помалкивал и смотрел в окошко на Оксанку с ее питомцами. Полчаса смотрел, час смотрел, а потом вдруг решительно отодвинул чашку, встал и сказал:

   – Спасибо, нам пора.

   – Погоди! А Таисию дождаться? – удивилась я.

   – Не нужна нам Таисия, – через плечо бросил Сашка, выходя во двор. – Васеньки тут нет.

   – Откуда ты знаешь?

   – Знаю.

   Я развела руками, прощально кивнула латинисту-любителю и побежала вслед за Сашкой. Он сел за руль, подождал, пока я заберусь в машину, включил зажигание и только после этого соблаговолил объяснить:

   – Я смотрел, как белобрыска моет попки малышне. За час все они успели обделаться, кто по-большому, кто по-маленькому.

   – И что? Это зрелище так тебя шокировало, что ты решил уехать? – съязвила я.

   – Да нет, – Сашка пожал широкими плечами. – Просто я увидел, что все четыре мелкие – девчонки. Мальчишек нет ни одного.

   – Так где же Васенька?! – охнула я.

   Сашка хмуро промолчал.

   – Ладно, ты не переживай, мы его обязательно найдем! – сказала я, уже прикидывая, как бы так мобилизовать Лазарчука с его милицейской братией, чтобы они нелениво и без проволочек взялись за поиски пропавшего ребенка.

   Сашка опять промолчал, я потянулась за телефоном и с огорчением обнаружила, что связи нет. Цивилизация в Верховецкую пришла далеко не в полном объеме.

   «Что ж, в этом есть свои плюсы, – утешил меня внутренний голос. – Такой не телефонизированный медвежий угол – отличное местечко для игры в прятки».

   – Точно! – сказала я вслух. – Сашка, поворачивай машину! Вернемся в станицу, определим тебя куда-нибудь на постой.

   И тут Анкин великовозрастный сыночек снова меня удивил, продемонстрировав похвальные смышленость и самостоятельность. Вопрос «где отсидеться?» он уже решил без меня.

   – Ребята, что картошку копают, из Чернореченского техникума, у них на соседнем хуторе палаточный лагерь, – сказал Сашка. – Девчонок в студенческом отряде много, а парней не хватает, так что меня с удовольствием возьмут.

   – А начальство лагерное не заметит чужого человека?

   – Кто заметит, вечно пьяные физруки? – хмыкнул Сашка, показав хорошее знание материала.

   Подумав немного, я решила, что он прав. Лучшего варианта не придумаешь! Среди таких же, как он, студентов парень легко затеряется, а вот в станице одинокий городской человек будет мозолить глаза. Надо было признать, что Сашка молодец.

   За указателем «Ст. Верховецкая» я высадила молодца, и он тут же влился в толпу дружественных студентов. Я поехала дальше и каждые пять минут останавливалась, чтобы достать мобильник и проверить, не появилась ли связь. Она восстановилась где-то за перевалом, о чем я узнала благодаря звонку Анюты.

   – Ну что? Ты нашла Сашку? – накинулась на меня она.

   Я вкратце рассказала приятельнице, каким хитрым манером вывела ее отпрыска из осажденной милицией реанимации, затем поведала о нашей поездке в Верховецкую и подытожила:

   – В общем, сына твоего я нашла и спрятала, а вот внука найти не смогла, потому что его, похоже, спрятал кто-то другой!

   – Ясно, – коротко ответила Анка. – Значит, я правильно сделала.

   Приятельница положила трубку прежде, чем я поинтересовалась, что именно она сделала и почему считает свой поступок правильным. Я бы не поленилась перезвонить, но отвлеклась на очередной дорожный знак. По правому борту моей «шестерки» появился и со скоростью сто кэмэ в час уплыл за корму указатель – голубая доска с перечеркнутыми красным белыми буквами: «Нефтегорский район».

   – Нефтегорский? Нефтегорский?!

   Я ударила по тормозам и вернулась к знаку задним ходом. Убедилась, что все правильно, указатель действительно сообщает, что я покидаю Нефтегорский район, и пожалела, что по пути в Верховецкую проспала этот замечательный знак. Не знаю, как другим путешественникам, а мне он сказал о многом.

   Завтрак у Лазарчука был ранний, и всякие воспоминания о нем бесследно испарились вместе с утренним туманом. Затем служба помешала капитану пообедать, так что случайно образовавшуюся брешь в неотложных делах Серега расценил как положительный ответ небес на молитвенное урчание его пустого желудка. Пауза предполагалась непродолжительная, от пяти до пятнадцати минут, то есть ее только-только должно было хватить на пробежку до соседней булочной и обратно. Вкушать фирменные пирожки с капустой и грибами капитан давно уже натренировался параллельно с неотложными рабочими процессами.

   Выйдя из-за стола, Лазарчук осуществил стремительное раздевание долговязой, как супермодель, и рогатой, как ее богатый покровитель, вешалки и выскочил в коридор. Левый рукав толстой шерстяной кофты он напялил уже на ходу, а кепку надеть не успел, отвлеченный окриком дежурного:

   – Товарищ капитан! Вас тут гражданочка спрашивает.

   Единственной гражданочкой, на общение с которой был нацелен в этот момент оголодавший Лазарчук, была сдобная булочница Клава. Поэтому он мастерски притворился глухим и попытался проскочить мимо будки дежурного, точно рассчитав скорость своего движения на данном отрезке пути с учетом замедляющегося вращения турникета. Маневр, сопоставимый по сложности с мореплавательским подвигом Одиссея при Геркулесовых столпах, капитану удался – вписаться в вертушку Лазарчук сумел идеально. Но на выходе из турникета его цепко ухватила за болтающийся правый рукав незнакомая гражданка. Спасая золотое руно своей лохматой кофты от деформации, капитан остановился и очень недовольно спросил:

   – В чем дело, дамочка?

   – Все точно, он грубиян и женоненавистник! – с непонятным удовлетворением констатировала гражданка.

   Она не выпустила из захвата шерстяной хобот рукава, нет! Лишь настойчиво подтянула кофту с частично содержащимся в ней Лазарчуком поближе:

   – Вам большой привет от Лены и Иры!

   – Гражданочка, гражданочка! – заволновался дежурный, обеспокоенный применением насилия к старшему по званию.

   – Спокойно, сержант, все нормально – гражданочка с большим приветом! – отговорился Лазарчук.

   – Вы уже уходите? – пропустив эту хамскую реплику мимо ушей, украшенных маленькими бриллиантовыми сережками, спросила гражданка и нахально сцапала капитана за вторую руку, давая понять, что вопрос ею задан сугубо риторический.

   – Я хочу есть, – честно ответил Лазарчук.

   Он перестал брыкаться, чтобы не травмировать сверх меры мохеровое полотно кофты, связанной заботливой мамой, и пустил в ход свое секретное оружие: свободной рукой снял темные очки и с трогательной мольбой посмотрел на гражданку младенчески голубыми глазами. Эффект превзошел ожидания, незнакомка сочувственно сморщилась и предложила:

   – Так давайте я вас накормлю.

   – Грудью? – ехидно брякнул Лазарчук, войдя в образ младенца сверх необходимости.

   – Да чем угодно, только чтобы вы меня выслушали! – Гражданка сердито топнула ножкой, мелодично звякнув копытцем каблука о выщербленную плитку пола, и требовательно спросила дежурного:

   – Где вы обедаете?

   – Я? – Сержант немного удивился неожиданному вопросу, но ответил без задержки и совершенно искренне. – Тут, в дежурке. У меня с собой борщик в термосе и котлетки в судочке.

   Голодный капитан Лазарчук шумно сглотнул слюну.

   – Дурдом! – закатив глаза, пожаловалась гражданка высокому сводчатому потолку. – Я спрашиваю, есть ли поблизости приличный ресторан?

   – Некогда мне по ресторанам ходить! – все еще ворчливо, но уже без откровенной враждебности сказал Лазарчук.

   – Мы не пойдем, мы поедем, – успокоила его инициативная гражданочка, безжалостно выкручивая кофточные рукава в стремлении поскорее направить капитана к выходу.

   Сопровождаемые заинтересованным взглядом дежурного, они вышли на крыльцо.

   – Моя машина, – сообщила гражданка, конвоировав задержанного ею капитана до автомобиля, в нарушение правил припаркованного прямо у крыльца райотдела. – Куда едем?

   Лазарчук посмотрел на часы и со вздохом сожаления ответил:

   – В булочную.

   – Показывайте дорогу, – кивнула сговорчивая гражданка.

   – Наши люди в булочную на такси не ездят! – отворачиваясь от стеклянной двери, укоризненно пробормотал дежурный.

   – Я Анна, – представилась гражданка по дороге в магазин. – Приятельница ваших добрых подруг – Лены и Иры.

   – Я понял, – буркнул Лазарчук, выразив свое мнение о двух упомянутых подругах одной богатой интонацией.

   – Друзья моих друзей – мои друзья, правильно? Мне нужны совет и помощь честного, порядочного и доброжелательно настроенного сотрудника милиции, – проникновенно сказала Анна.

   В принципе дружелюбный капитан смущенно крякнул и пропустил поворот на булочную.

   – Я хочу подать заявление об исчезновении человека.

   – Кто этот человек? – спросил Лазарчук, проводив тоскливым взглядом исчезающую за углом вывеску в виде пышного калача. Он уже понял, что снова остался без обеда. – Ваш муж?

   – Нет, не муж. Это ребенок.

   Лазарчук перестал думать о еде и сосредоточился:

   – Ваш ребенок?

   – Ну… Можно сказать и так, – уклончиво ответила Анна.

   Дотошного капитана такой неопределенный ответ не устроил, и он заставил новую подругу рассказать ему все по порядку.

   История оказалась познавательная и поучительная. По словам Анны Тороповой, она случайно узнала, что у ее супруга Дмитрия была любовь на стороне. Для выбора глагола прошедшего времени у рассказчицы имелась в высшей степени уважительная причина: посторонняя возлюбленная совсем недавно умерла.

   – Это была моя лучшая подруга! – вздохнула Анна.

   – Ха! – одним коротким возгласом Лазарчук умудрился дать понять, что не одобряет Анютину неразборчивость в дружеских связях.

   – Ее звали Мария Петропавловская.

   – Хо! – сказал Лазарчук. – Та самая русалка из пруда?

   Анна сокрушенно кивнула.

   – И? – подбодрил ее заинтересованный капитан.

   – И у них с Димой остался ребенок, мальчик шести месяцев, Васенька. Василий Петропавловский.

   – Минуточку! – Лазарчук включил профессиональную память. – В паспорте Марии Петропавловской записан Василий Александрович Петропавловский. А вашего мужа вроде Дмитрием зовут?

   – Ах, вы же понимаете, Маша могла записать ребенка на чужое имя, чтобы не компрометировать Диму! Кстати, Машиного дедушку как раз Александром звали, – изобретательно выкрутилась Анна. – Но я точно знаю, что Васенька – ребенок моего мужа. Дима сам признался после смерти Маши. Я, конечно, было в шоке, но нашла в себе силы простить неверного мужа.

   – Как благородно с вашей стороны! – заметил капитан, не сумев в полной мере убрать из голоса сомнение.

   – А что делать? – вздохнула благородная женщина. – Маленький Васенька остался без матери, что само по себе внушает сочувствие к несчастному ребенку. Вдобавок этот малыш – сын моего мужа и сводный брат моих детей. Вы понимаете, у меня не осталось выбора. Как человек гуманный, я просто обязана принять Васеньку в семью. В нашу семью, в семью Тороповых!

   – Так примите, – одобрил эту мысль Лазарчук, сам не чуждый гуманизма.

   – Приняла бы, но не знаю, где сейчас этот малыш!

   – А! – протянул капитан, начиная понимать, какова будет его роль в воссоединении семьи Тороповых. – Вы хотите, чтобы милиция занялась поисками пропавшего ребенка? Значит, так, родные Васеньки должны написать соответствующее заявление…

   – Кто?! Официально у Васеньки была только мать, а она погибла! Есть еще какая-то троюродная тетка в Гомельской области, но неизвестно, когда она объявится! – горячо заговорила Анна, от полноты чувств излишне форсируя педаль газа. – А где ребенок и что с ним, никто не знает! Вы понимаете, что жизнь малыша может быть в опасности?

   Капитан задумчиво посмотрел в окошко, за которым мелькали столбы, деревья, дома, магазины и заведения общепита.

   – А что, если я, как будущая приемная мать ребенка, напишу это заявление? – вкрадчиво предложила похвально благородная женщина Анна.

   – Лучше пусть это сделает отец ребенка, – заражаясь ее благородством, посоветовал Лазарчук. – И побыстрее! Вообще-то, поиск пропавшего начинается через трое суток после исчезновения, но в данном случае я лично приму меры к ускорению процесса. Пишите заявление, а поиски мы начнем прямо сейчас.

   – Отлично! – Анна с облегчением вздохнула и сбавила скорость. – Фу-у-у… Ну и где ваша булочная?

   – Действительно, где? – досадливо повторил капитан, проглотив рвущиеся с губ проклятия вместе с голодной слюной.

   – Ленка, у тебя совесть есть? Куда ты пропала? Я тут один отдуваюсь за двоих! – возмущался Вадик.

   Вернувшись в город, я честно собиралась заехать на площадку готовящегося форума, но тут позвонила Ирка и велела срочно катить домой. Ей нужна была моя квартира для какого-то глубоко приватного процесса. Какого именно, подружка не объяснила, сказала – не телефонный разговор. Эта формулировка меня насторожила – родилось страшное подозрение, что обманутая супругом дама решила отказаться от мужской ласки в пользу женской. Забегая вперед, скажу, что волновалась я напрасно. Для волнения нашелся другой повод.

   – Вадюшечка, миленький, прости, у меня тут ЧП – женщину убили, а я случайно тело нашла, – извинилась я перед напарником.

   – Тело нашла? Да, это серьезно, – подумав, согласился Вадик.

   Сам он женские тела находит частенько, правда, не мертвые, а живые, но они отвлекают его от работы гораздо больше, чем меня – случайный труп.

   Смекнув, что напарник уже не сердится, я нагрузила его поручениями:

   – Вадь, будь другом, проследи, чтобы в пресс-центре постелили хороший ковролин и закажи десять буклетниц.

   – Буклетницы – это кто такие? – живо заинтересовался он.

   Наверное, вообразил себе длинноногих презентационных девушек с экстравагантными прическами в буклях.

   – Буклетницы – это стойки для буклетов.

   – А-а-а, ну ладно, закажу, – по тону Вадика было ясно, что красоток в буклях он заказал бы куда охотнее.

   Беседовать о стойках напарнику было неохота, мы закончили разговор, и я вернулась к своим гостям.

   – А так? Так похоже? – Ирка закончила рисовать сложную каляку-маляку и с надеждой посмотрела на Анку.

   – Не очень, – в двадцатый раз ответила та и придвинула к художнице новый блокнот. – Давай тренируйся дальше!

   Ирка, сопя, послушно склонилась над чистым листом.

   – Язык не высовывай! – посоветовала я, с неодобрением наблюдая за подружкой. – Не ровен час, прикусишь, чем тогда болтать будешь!

   – Ногами, – легкомысленно хихикнула Ирка, и ее стопы сорок первого номера прошлись в бреющем полете над телом разлегшегося под столом Филимона.

   Кот, по звериной глупости не оценивший нависшей над ним – в буквальном смысле! – угрозы, даже не шелохнулся. Анюта поверх пышного Иркиного плеча заглянула в блокнот, вздохнула, протянула руку и молча перевернула страничку.

   – Зря ты это все затеяла, – сказала я. – Плохо могут закончиться эти ваши каллиграфические опыты.

   – По-че-му? – по слогам спросила Ирка, старательно вырисовывая загогулины хитрого вензеля.

   – Потому что на языке протокола то, чем ты сейчас занимаешься, называется некрасивым словом «фальсификация», – с язвительной любезностью объяснила я. – То есть подделка документа. Карается лишением свободы сроком от пяти до десяти лет.

   На самом деле я не знала, каково предусмотренное законом наказание по указанной статье, но не стала мелочиться, надеясь застращать начинающую мошенницу и отвратить ее от преступных замыслов. Однако Ирку перспектива отсидеть пятилетку-другую ничуть не напугала. Она весьма живо начертала очередной автограф, полюбовалась им секунду-другую, показала бумажку Анке и ответила мне:

   – Так я же не для себя!

   – Надеюсь, суд это учтет, – буркнула я и отвернулась.

   К сожалению, мое вмешательство в текущий процесс запоздало. Пока я катила из Верховецкой, Анка успела наделать глупостей, возможные последствия которых меня лично здорово пугали.

   У Анюты разыгрались родительские чувства. Гипертрофированный материнский инстинкт заставлял ее, во-первых, любой ценой защищать сына, во-вторых, заботиться о новообретенном внуке. Надо отдать ей должное, Анка изобретательно объединила эти задачи! Идея объявить любовником Маши Петропавловской и отцом Васеньки собственного дорогого и любимого мужа была по-своему недурна: таким образом Анюта, с одной стороны, выводила из игры Сашку, с другой – естественно адаптировала в семью Васеньку.

   – Смотри, как здорово все получается! – настойчиво повторяла приятельница, огорчаясь, что я не приветствую ее замечательный план так же горячо, как Ирка, наша большая любительница кинематографических интриг и противозаконного чистописания. – Понятно же, что Сашка в его возрасте будет никудышным отцом, да и жены у него пока нет и не предвидится, что делает Васеньку наполовину сиротой. Хорошо это для ребенка? Ясно, что нехорошо. И для Сашки плохо, потому что в роли отца-одиночки ему будет гораздо сложнее устроить свою личную жизнь. К тому же не будем сбрасывать со счетов следствие, которому мой неразумный сын в качестве любовника Марии и отца ее пропавшего ребенка подозрительно интересен.

   – Ага! – поддакнула Ирка, вдохновенно слюнявя карандаш. – Если менты не найдут никого более подходящего на роль убийцы, как пить дать, посадят Сашку! И тогда маленький Васенька останется абсолютно круглым сиротой! Я уж не говорю, каково придется самому Сашке!

   – А каково придется бедному Диме, вы не подумали? – напомнила я. – Анка! Этим своим заявлением…

   – Этим Диминым заявлением! – поправила Ирка, уже вполне сноровисто вырисовывая в блокноте подпись Торопова-старшего.

   – Этим заявлением ты, Анка, вместо сына подставляешь мужа! – закончила я. – Он тебе за это спасибо не скажет! Ведь теперь Лазарчук и его команда заинтересуются Димой точно так же, как заинтересовались было Сашкой.

   – Ой, да ладно тебе, перестраховщица! – Анюта сердито отмахнулась исписанным блокнотом. – Дима как-нибудь выкрутится, не маленький! У него на время убийства Маши алиби есть, он как раз в офисе был, и кто-нибудь из сотрудников это подтвердит. Если вообще придется что-то подтверждать…

   Анка помрачнела. Мы с Иркой переглянулись, без объяснений угадав, что это ее «если придется» подразумевает не лучшее развитие событий. Дмитрий Торопов со вчерашнего дня в сознание не приходил, и было весьма вероятно, что он обзаведется незапланированным третьим ребенком в лице Васеньки Петропавловского уже посмертно. Собственно, именно по причине тяжелого состояния Дмитрия заявление в милицию от его имени напечатала на моем компьютере Анка, а подписать должна была Ирка. Она одна годилась на ответственную роль фальсификатора, потому что умеет писать левой рукой так же хорошо, как правой. Хоть и переученная, но Ирка у нас левша – как Дима Торопов.

   – Вот! По-моему, почти идеально! – гордо молвила Ирка, продемонстрировав нам с Анкой свой мошеннический экзерсис номер сто. – От оригинала не отличишь! Скажи, Ань?

   Анюта придирчиво рассмотрела поддельную подпись мужа и согласилась:

   – Супер! Давай теперь на заявлении малевать.

   – Сидеть вам – не пересидеть! – мрачно предрекла я, потянувшись к мышке, чтобы отправить на печать десяток копий упомянутого документа.

   – А тебе нам передачки носить – не переносить! – поддакнула веселая Ирка, занося левую руку с шариковым стилом над первым пробным экземпляром «Диминого» заявления.

   – Все будет хорошо, – успокоила нас Анка.

   Мне очень хотелось бы проникнуться этой ее уверенностью, но почему-то никак не получалось. Душу терзали смутные, но недобрые предчувствия, само наличие которых заставляло беспокоиться: уж не прогрессирует ли приписываемый мне дар ясновидения? Перспектива окончательно переквалифицироваться в пифии и перековать перо с микрофоном на связку амулетов меня не радовала.

   Зато Ирка была весела как птичка. Причину ее хорошего настроения я выяснила уже после того, как Анка, бережно спрятав в пластиковую папочку заявление с поддельным автографом супруга, умчалась сдавать этот шедевр преступной каллиграфии капитану Лазарчуку.

   Подобрав с пола разбросанные скомканные бумажки и выдернув черновик из-под сладко посапывающего Филимона, я затолкала всю эту компрометирующую макулатуру поглубже в мусорное ведро и переместилась к холодильнику: пора было подумать об ужине для любимого семейства.

   Открыв морозилку, я со скорбью вспомнила безвременно ушедшее от нас говяжье сердце. В его отсутствие на гордое имя мясопродукта дерзал претендовать только магазинный свиной фарш, который гораздо честнее было бы назвать соевым. Я поместила насквозь промерзший, как затертое льдами судно, псевдомясной кирпич в микроволновку, включила режим размораживания и скоротала образовавшуюся в кулинарных трудах паузу за допросом подружки.

   – Признавайся, Ирка, с чего это ты вдруг такая довольная? Помнится, утром тебе было совсем не до веселья!

   – Ох! – Подружка моментально погрустнела. – Я не думала, что это так заметно… Прости меня, пожалуйста, я такая свинья!

   – Какая такая свинья? – заинтересовалась я, машинально оглянувшись на гудящую микроволновку с каким-то не таким свиным фаршем.

   Ирка потупилась, покраснела, стиснула руки в замок – ни дать ни взять аллегорическая фигура «Раскаяние»!

   – Та-ак, – протянула я, обуреваемая совсем уже недобрыми предчувствиями. – Что еще ты натворила?

   – Это не я! – Подружка вскинула голову и тряхнула молитвенно сложенными руками. – Это они! Я только случайно… Вернее, не случайно… Короче, я такое подслушала! Ты присядь, присядь.

   Ирка заметалась по кухне – накапала в рюмку валерианки, налила в пластиковый стаканчик водички. Эти приготовления меня напугали. Я не заставила себя уговаривать, присела на диванчик и приготовилась разнервничаться не хуже подружки. Правильно приготовилась, волноваться было от чего!

   Сегодня днем, пока я благородно решала чужие проблемы в режиме челночного автопробега, Ирка плотно занялась собственными семейными делами. Едва явившись в офис, она тайно повелела своей верной секретарше восстановить законную связь служебных компьютеров с виртуальным миром Интернета и сразу же после этого установила неотступную слежку за Моржиком. В просторном офисе у каждого из начальствующих супругов есть собственный кабинет, но Ирка нашла предлог переселиться на территорию мужа. Она устроила на женской половине настоящую газовую атаку, собственными ногами раздавив на полу трех клопов-черепашек, собственными руками собранных на ближайшей клумбе. Насекомые, в просторечии обоснованно именуемые вонючками, вполне оправдали свою дурную репутацию соответствующим запахом.

   – Фу-у-у! Чем это так воняет! – отряхнув руки и распахнув двери, возмущенно заорала Ирка.

   – И в самом деле, чем? – проницательно посмотрев на начальницу, задумалась верная секретарша.

   – Наверное, мышь под полом сдохла! – предположила Ирка и проследовала в кабинет Моржика. – Катя, проветри мой кабинет!

   Моржик против присутствия любимой жены ничуть не возражал, тем более Ирка постаралась сделаться как можно менее заметной. Она скромно притулилась в уголочке дивана и сидела тихо-тихо, прячась за раскрытым журналом, между страницами которого было помещено зеркальце. С помощью этого нехитрого прибора ревнивица, притворяясь, будто читает, наблюдала за мужем, который притворялся, будто работает.

   Напустив на себя самый серьезный вид, выключив колонки и запустив новую «стрелялку», Моржик наивно полагал, что Ирка останется не в курсе его героического времяпрепровождения. А она за два часа окопного сидения с тихим бешенством отследила во всех тактических подробностях напряженную военную кампанию по оккупации пяти уровней компьютерной игры и прониклась глубоким убеждением, что ее любимый муж – отъявленный лжец. Ишь, как изображает бурную трудовую деятельность! Бровки морщит, глазки щурит, челюсть двигает и пальчиками по кнопочкам – тюк, тюк, тюк! Жулик!!!

   За переживаниями по поводу того, как нерационально Моржик расходует свое, ее и машинное время, Ирка едва не забыла о собственной цели. Она-то рассчитывала подглядеть адресок сайта, на котором тщеславная Зая Третья разместила фотографии их с Моржиком сексуальных забав. Увы, в Интернет Морж даже не сунулся. Тем не менее долготерпение его супруги было частично вознаграждено.

   – После обеда Моржику позвонили на мобильник, – пугающе тараща глаза, рассказала Ирка. – То есть ему и до того звонили, но разговоры все были неинтересные, сплошь по работе – о семенах, саженцах, почвогрунте и тому подобном. А тут Морж трубку взял, секунду послушал, засмеялся так радостно и спрашивает: «Видал зайцев?»

   Уловив ключевое слово, Ирка вытянула ушки не хуже упомянутого зверька.

   – Посмотрел картинки? – спросил какого-то другого зайца Моржик. – Ну и как тебе?

   Безымянный косой, очевидно, оценил неведомые картинки весьма высоко, потому что Моржик опять довольно засмеялся и сказал:

   – В следующий раз отказываться не будешь? Ты теперь с нами? И правильно, такие впечатления!

   Тут новообращенный заяц, очевидно, задал матерому собрату какой-то деликатный вопрос, потому что Моржик замотал головой, опасливо покосился на Ирку и даже голос понизил:

   – Осторожнее, друг! Они не одобрят наши маленькие шалости.

   На этом интересный разговор закончился, но бдительная супруга шаловливого зайца засекла время поступления звонка с точностью до секунды. Когда Моржик уединился в уборной, Ирка залезла в его мобильник, чтобы узнать номер зайца-неофита. Опасаясь забыть цифру-другую, она приготовилась начертать номерок на ладошке, но ни напрягать память, ни пачкать кожные покровы чернилами ей не пришлось – входящий номер неизвестного собеседника Моржика определился именем собственным из пяти букв.

   – Нет, – деревянным голосом скрипнула я, ощутив, как оборвавшимся лифтом рухнуло вниз мое сердце.

   – Да, – со вздохом сказала подружка и погладила мою руку. – Это был твой Колян.

   С этими словами она вручила мне рюмку с успокоительным. Я машинально выпила лекарство, а потом закрыла глаза и помолчала, собираясь с мыслями и чувствами. Ирка, многократно извиняясь, объяснила, что ее в данной ситуации радует исключительно то, что мы с ней теперь товарищи по несчастью, а значит, должны объединить усилия и искоренить сорняки порока, проросшие у наших семейных очагов.

   Если не принимать в расчет не симпатичный мне витиеватый стиль речи, никаких претензий к Ирке не было. Я даже готова была поблагодарить подружку за предупреждение о состоявшейся вербовке моего Коляна в ряды игривых зайцев. А вот Иркиного мужа, равно как и своего собственного, мне вдруг с неистовой силой захотелось пристукнуть. Я открыла глаза, и они загорелись волчьей злобой.

   – З-зайч-чики! – я щелкнула зубами. – Ш-шалунишки!

   – Ага! Вислоухие братишки! – кивнула Ирка, безошибочно уловив мое настроение. – Что будем делать?

   – Уж точно, не продолжать благородное дело деда Мазая! – фыркнула я, вскочив с дивана. – Долой гуманное отношение к зайцам! Объявляю сезон охоты открытым! Кто не спрятался, я не виновата!

   – Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять! – с кровожадным весельем Бабы-яги запела Ирка, отбивая такт кулаком по коленке. – Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет!

   – Пиф, паф, ой-ой-ой! – подхватила я.

   – Умирает зайчик мой! – рявкнула она.

   Тут я воздела указательный палец и покачала им на манер метронома:

   – Нет, убивать мы их не станем!

   – Только покалечим! – согласилась Ирка, пугающе хрустнув стиснутым в кулаке одноразовым стаканчиком. И размечталась: – Подобьем нашим зайчикам их косые глазки! Надерем им длинные ушки!

   Чувствовалось, что она неплохо ознакомилась с особенностями заячьей анатомии.

   – И вообще, спустим шкуры с этих сереньких оборотней! – постановила я и топнула, случайно придавив пяткой пушистый кошачий хвост.

   Эта неосторожность позволила завершить наше с подружкой программное заявление финальной нотой высокого драматизма.

   Когда разобиженный Филимон перестал орать, я умиротворила его порцией разморозившегося фарша, наскоро нажарила котлеток, и мы с Иркой засели за составление плана действий антизаячьей коалиции.

   – Звони! – пропустив Наташку вперед, шепнул Витька.

   Его подружка попятилась:

   – Сам звони!

   – Ой, да ладно вам трусить! – Валентина шагнула к двери.

   На ее лице читалась отчаянная решимость, с которой студентка медицинского колледжа переступала порог лаборатории, где ожидали своей роковой встречи скальпель и лягушка.

   – Я ее боюсь! – поежившись, шепотом призналась Наташка.

   В своем воображении она видела колдунью могучей теткой с густыми рыжими космами.

   – Не бойся, я с тобой! – успокоил подругу Витька и воинственно выпятил грудь, но закашлялся и сник.

   – Вот именно! – сердитым шепотом сказала Валентина. – Уж слишком нас тут много! Да еще эта ваша собака…

   – А куда ее девать? – виновато развел руками Витька.

   Любитель светских визитов Бетик оживленно блеснул глазами. В ожидании дальнейшего развития событий он чинно сидел на попе, утвердив передние лапы на непонятной матерчато-веревочной конструкции. Эту ерундистику добычливый песик два часа назад нашел на прогулке и с тех пор таскал в зубах, путаясь в волочащихся по земле тряпках и категорически отказываясь выпустить из пасти хоть один шнурок. Витька уже смирился с тем, что маленький четвероногий старьевщик в очередной раз притащит в дом какую-то фигню, хотя идти с таким оригинальным багажом в гости, конечно, не стоило.

   Бам! К звонку еще никто не прикоснулся, а дверь уже сама распахнулась, стукнувшись ручкой о стену.

   – Здравствуйте! – машинально сказал Витька.

   – Привет! Вы к кому? – застыв на пороге с поднятой ногой, удивленно спросила могучая тетка с распущенными по плечам рыжими волосами.

   – Почувствовала! – благоговейно прошептала впечатлительная Наташка.

   – Мы к вам! – дрожащим писклявым голосом, идеально подходящим для беспомощного заклинания «Сгинь, нечистая!», ответила за всех Валентина.

   – Вя! Вя! – сквозь веревочные удила невнятно протявкал Бетик и без приглашения ввинтился в прихожую.

   Грязные ленточки с шуршанием потянулись за ним.

   – Ленка! Тут какие-то дети! – обернувшись и проводив удивленным взглядом шустрого Бетика с его упряжью, крикнула рыжая.

   – Тимуровцы, что ли? – сердито отозвалась невидимая Ленка. – А ну, вон отсюда!

   В глубине квартиры послышался возмущенный животный вопль, и мимо распахнутой двери пронесся невероятно огромный черный кот – его желтые глазищи сверкнули на повороте, как автомобильные фары.

   – Вон, я сказала! Сгинь, нечистый! – самым что ни на есть ведьминским голосом гаркнула кошачья хозяйка.

   Тонконогий и откровенно нечистый Бетик, скуля и тряся ушами, выскочил на площадку и проворно ускакал по лестнице в направлении родного дома – на первый этаж. Пугливая Наташка ахнула, развернулась и тоже побежала вниз, громко цокая по ступенькам подкованными каблучками. Валентина, мигом растерявшая всю свою храбрость, секунду помешкав, побежала за подружкой.

   Витька, не успевший еще закрыть рот после своего похвально вежливого «здравствуйте», обалдело сказал:

   – До свиданья! – и торопливо закрыл распахнутую дверь.

   – Что это было? – оглянувшись на меня через плечо, озадаченно спросила Ирка.

   Ветер, поднятый захлопнувшейся дверью, разлохматил ее рыжие кудри.

   – Эта соседская собака – жутко нахальный зверь! – обиженно пожаловалась я, наклоняясь, чтобы двумя пальчиками подобрать с пола грязную тряпку, которую зачем-то приволок в мой уютный дом невоспитанный чужой пес.

   – Там еще люди были! – напомнила подружка, потыкав пальцем в мягкую обивку двери. – Мальчик и…

   – И еще мальчик, – автоматически договорила я, удерживая раздерганный тряпичный ком над помойным ведром на манер подъемного крана.

   – И девочки! – поправила Ирка.

   – Нет, девчачий цвет – розовый, – не согласилась я, думая о другом.

   – То есть, по-твоему, все особы женского пола, которые не в розовых одеждах, заведомо не девочки? – с интересом спросила Ирка.

   – Что? – Я посмотрела на подружку, очнулась и уронила собачье подношение в мусорку. – Извини, я отвлеклась. Так о чем мы говорили?

   Я с неудовольствием оглядела пол, на котором после визита незваного гостя Бетика появилось несколько темных пятен и одно светлое. Нагнувшись, я подняла маленькую белую бумажку.

   – Мы говорили о мальчиках и девочках, – терпеливо повторила подружка. – Интересно, чего они хотели? Пришли и ушли.

   – Что? – повторила я, машинально заглянув в бумажку, которая оказалась кассовым чеком.

   – Они были и сплыли! – уже сердясь, вскричала Ирка, откровенно недовольная моей невнимательностью.

   – Кто? – Я пробежала глазами короткие строчки: «Аптека № 7 сок дет яс сол 18.50…»

   Для меня эта запись вовсе не была шифровкой. Гуляя с сынишкой, я сотню раз покупала ему в аптеке возле парка детский сок «Ясельное солнышко» за восемнадцать рублей пятьдесят копеек. Хороший сок, абсолютно натуральный, его можно давать детишкам уже с трех месяцев. Я скомкала бумажку и бросила ее в мусорку, и тут до меня дошло, что у аптеки, в которой мы с Масяней традиционно отовариваемся, совсем другой номер, двузначный. А седьмая аптека находится… дай бог памяти… ага, тоже у парка, только у другого. У Ноябрьской рощи!

   – Я говорю, тут были девочки и мальчик! – продолжала долдонить Ирка.

   – А был ли мальчик? – пробормотала я, громко щелкнула пальцами и выдернула из ведра тряпичное месиво.

   – Точно! Ирка, живо догони их!

   Не слишком разворотливая подружка непонятливо трясла кудрями, и я не стала ждать, пока смысл моей команды дойдет до тех ее извилин, которые не рыжие и не на голове. Я сама выскочила за дверь, скатилась на первый этаж и на выходе из подъезда настигла уходящего Витьку с его подругами.

   – Стоять!

   – Стоим! – испуганно сказал парень и поднял руки, хотя об этом я его не просила.

   – Откуда у вас это? – Я вздернула повыше нежданное собачье подношение.

   Откуда ни возьмись, выскочил Бетик и стал азартно подпрыгивать на задних лапках, пытаясь ухватить зубами болтающиеся тесемки.

   – Ой, простите! Давайте я сам выброшу! – Витька густо покраснел и потянулся к тряпкам.

   – Не трогать! – рявкнула я. – Я спрашиваю, где вы это взяли?

   – Это не он, – сказала одна из Витькиных спутниц. – Это собачка с прогулки притащила.

   – Где гуляли? – я развернулась на голос.

   – Вокруг кинотеатра «Варяг», а что? – оробела девчонка.

   – В Ноябрьский парк заходили?

   – Я – нет, а собака, может, и заскакивала, не знаю. Уже темно было, а ограда там сквозная, – подумав, обстоятельно ответила девушка.

   – Понятно. И последний вопрос: вы на прогулке детский сок в седьмой аптеке случайно не покупали?

   – Кому? – удивилась она. – Собаке, что ли?

   – Значит, не покупали, – резюмировала я.

   – А в чем дело? – перевесившись через лестничные перила, громко спросила Ирка со второго этажа.

   Я не ответила. Бережно свернув веревки и тряпки, я пошла наверх и уже на ходу сердечно поблагодарила девочек и мальчика:

   – Большое спасибо за помощь следствию!

   Почему-то никто из них не нашелся с ответом. Только Бетик, которому так и не удалось воссоединиться с грязными тесемками и тряпками, разочарованно заскулил.

   Дома я первым делом упаковала собачью находку в чистый полиэтиленовый пакет, вытащила из мусорки помятый чек, бережно расправила его и внимательно изучила сиреневые буковки и циферки.

   – Кто-нибудь наконец объяснит, что все это значит? – обиженно спросила Ирка, посмотрев сначала на меня, а потом – не дождавшись ответа – на выглянувшего из-за угла Филимона.

   – Мя-а, – противным голосом ябеды сказал кот, явно не собираясь отвечать на поставленный вопрос.

   – Смотри сюда, – позвала я подружку, похлопав ладонью по шуршащему пакету. – Знаешь, что это?

   – Нет. А ты знаешь? – удивилась Ирка. И тут же включилась в игру: – Может, фрагмент парашюта? Или клок паруса с обрывками такелажа?

   – На расцветку посмотри! – хмыкнула я. – Ты можешь себе представить парашют или парус фантазийной расцветки «Винни-Пух в васильковом поле»?

   – С трудом, – призналась подружка, с сомнением присматриваясь к серо-бурой мешанине грязного текстиля. – А там нарисован Винни-Пух?

   – Винни-Пух, Винни-Пух, – уверенно кивнула я. – Я точно знаю, у Масяни был комплект из такой же ткани – одеяльце и подушечка. Все голубенькое, в маленьких желто-красных мишках.

   – То есть это было что-то сугубо младенческое? – задумалась Ирка. Наверное, прикидывала, бывают ли сугубо младенческие парашюты.

   – Не ломай голову, – пожалела я подружку. – Я скажу тебе, что это такое: это кенгурушка.

   – Вот спасибо тебе, дорогая! – ядовито ответила она. – Сразу же все стало кристально ясно! Кенгурушка! Какой еще Кенгурушка?! Дружок Винни-Пуха?

   – Нет, кенгурушка – это друг и помощник молодой мамы, – засмеялась я. – Средство для транспортировки ребенка без коляски, специальная сумка для набрюшного ношения малыша. И, судя по тому, что в ее кармашке лежал чек, на вопрос «А был ли мальчик?» можно ответить положительно.

   Ирка посмотрела на меня долгим взглядом, с усилием проглотила какие-то слова (судя по гримасе – очень колючие и невкусные) и нарочито неэмоционально поинтересовалась:

   – Где был мальчик?

   – Твой лучший вопрос! – похвалила я. – Позволь, я изложу свои мысли по порядку.

   Подружка отозвалась тихим горловым рычанием, встревожившим Филимона. Половинка круглой кошачьей морды, зависшая за углом, канула в тень, как убывающая луна.

   – Вот сумка, предназначенная для ношения малыша в возрасте от четырех до двенадцати месяцев, – сказала я, вновь похлопав по пакету. – Сумка эта голубого цвета, что с большой вероятностью означает: в ней носили мальчика.

   – Когда? – спросила Ирка.

   – Я полагаю, в разные дни, но совершенно точно – в минувший понедельник! – ответила я и положила перед подружкой помятый кассовый чек. – Видишь дату и время покупки? В понедельник, в 11 часов 32 минуты, человек, переносивший в этой сумке малыша, купил для него детский сок в аптеке № 7 и сунул чек в кармашек кенгурушки. Затем взрослый и ребенок продолжили прогулку.

   – Где? – Ирка слушала очень внимательно.

   – То-то и оно, что в Ноябрьском парке!

   Я сделала долгую значительную паузу.

   – Так! – веско сказала Ирка, в задумчивости столь пугающе кося глазами, что луноликий Филимон предпочел снова спрятаться. – Понедельник, полдень, Ноябрьский парк. Да это же место и время убийства Маши етропавловской!

   Я глубоко кивнула.

   – Хочешь сказать, Васенька был при ней? – с ускорением забормотала подружка. – А потом ребенка кто-то унес, но просто так, без кенгурушки, а сумку выбросил? И ее нашла славная собачка, дай ей бог здоровья и добрую мозговую косточку?

   – Я отнесу Бетику котлетку, – пообещала я. – После ужина, если мои Коляны не все съедят.

   – Не спеши с котлеткой, песик подождет, – согласилась Ирка. – Немедленно звони Лазарчуку! Нельзя утаивать от следствия такую важную информацию.

   Зная Серегу, я не надеялась получить от него благодарность за активную помощь в поисках пропавшего Васеньки, и это уберегло меня от разочарования.

   – Поаккуратнее нельзя было? – брюзгливо ворчал наш капитан, упаковывая грязную разодранную кенгурушку и помятый кассовый чек в отдельные пакетики из стратегических милицейских запасов.

   Мой славный кулечек с надписью «Торговый центр «Мегаполис» был забракован как неуставной.

   – Пальцами все захватали, помяли, порвали, испачкали! – бубнил Лазарчук.

   – Сказал бы лучше спасибо, неблагодарный! – не выдержала Ирка.

   «Спасибо» Лазарчук сказал, но ни единого другого слова по существу вопроса мы из него не выжали, хотя очень старались. Делиться с нашим альтернативным следствием официальной информацией капитан отказался наотрез. За это я не пригласила его к столу. Серега ушел несолоно хлебавши, Ирка тоже не осталась на ужин. Это лишило меня приятного общества лучшей подруги, зато существенно повысило шансы четвероногого друга Бетика на получение наградной котлетки.

   Коляны мои немного припозднились, так что я успела не только накрыть на стол, но и придумать оригинальную тактику психологического давления на мужа, неразумно пожелавшего пополнить собой популяцию аморальных зайчиков.

   Секретное оружие было пущено в ход тем же вечером.

   – А вот и я! – распахнув дверь, радостно возвестил Колян. – Почему семья не встречает своего главу?

   Этот безадресный вопрос ответа не удостоился. Семья никак себя не проявила, только в гостиной шизоидно лопотал телевизор, чуждый родственных чувств к созданиям немеханической сборки.

   Изобретательный глава семьи не затруднился с разбиением общего вопроса на отдельные параграфы. Первый был озвучен с повышением голоса в сторону кухни:

   – Я спрашиваю, почему никто не встречает любимого мужа?

   Второй – с надрывом в приоткрытую дверь детской:

   – И отца?

   Третий – с последней надеждой – себе под ноги:

   – А также и.о. хозяина?

   – М-мя! – таким тоном, каким человек сказал бы «Ну ладно, так и быть!», буркнул Филимон, мягко уронив себя на хозяйский ботинок.

   – Спасибо тебе, четвероногий друг! – с признательностью сказал Колян.

   Он вытянул ногу из башмака, прижатого кошачьей тушей не слабее, чем лыжным креплением, бесшумно прокрался по коридору и заглянул в гостиную.

   Неотзывчивая семья была там. Под напевы телевизора, показывающего бессмертный мультфильм «Ну, погоди!», жена и сын главы семьи сосредоточенно пачкали акварельными красками большой ватманский лист, развернутый на полу.

   – Это у нас что? – добродушно спросил Колян, приблизившись к художникам.

   – Это зайчик, – охотно объяснил ребенок.

   – Это? – удивился Колян.

   Зайчик был намалеван смелыми широкими мазками темно-коричневого цвета и густо заляпан алыми кляксами, что в целом смотрелось неприятно и даже пугающе. Так мог выглядеть очень давно не мывшийся, грязный-прегрязный зайчик, по причине пренебрежения водно-гигиеническими процедурами заболевший одновременно краснухой, корью и стригущим лишаем в очень тяжелой форме.

   Глава семьи, с детских лет сохранивший самые ортодоксальные представления о характерной расцветке здоровых зайчиков, мягко тронул супругу за рукав:

   – Кыся, можно тебя на минуточку? – Он понизил голос: – Скажи, пожалуйста, почему у вас зайчик темно-коричневый?

   – Потому что это у нас не простой зайчик, – любезно объяснила я. – Это тот самый шоколадный заяц, который по совместительству ласковый мерзавец.

   – Из песни! – объяснил ребенок, энергично возюкая кисточкой по бумаге.

   – Зайчик коричневый, потому что шоколадный? Допустим. Но почему он при этом в красный горох?

   – О, это очень грустная история! – Я вздохнула и обильно окропила нарисованного зайчика кроваво-красной киноварью. – Понимаешь, этот неосторожный зайчик попал под трамвайчик.

   – Он бежал по дорожке! – крикнул Масяня.

   – Не иначе, налево, – уточнила я в режиме «реплика в сторону».

   – И ему перерезало ножки! – радостно сообщил малыш.

   – А то и что похуже, – прошептала я, любуясь побледневшим ликом супруга, шокированного страшной историей.

   – И теперь он больной и хромой, бедненький заинька мой! – бодро закончил Масяня бессмертный ужастик Корнея Чуковского.

   – Какой кошмар! – поежился глава семьи. – То есть, я хотел сказать, это очень красивая картинка.

   – Да. Чудесная. Ты кушать хочешь, зайка? – ласково спросила я.

   – Хочу, – непроизвольно вздрогнув, сказал Колян.

   – Ну, Заяц, погоди! – зловеще гаркнул с телеэкрана злющий мультипликационный Волк.

   Колян посмотрел на него с легкой оторопью, прошел вслед за мной на кухню и кротко спросил:

   – А что у нас на ужин?

   Он машинально заглянул в богато иллюстрированную поваренную книгу, нарочно забытую мной на столе, и прочитал:

   – Рагу из зайчатины. Взять тушку зайца и освежевать ее… Гм!

   – У нас котлеты, – успокоила его я, без суеты и спешки закрывая поваренную книгу с весьма красочным изображением освежеванной заячьей тушки (лично мне созерцание этой картинки здорово поднимало настроение). – Свиные котлеты с жареной картошкой и салатом.

   Из меню я секрета не делала, а вот оглашать Коляну запланированную программу вечера не стала.

   Перед сном я еще собиралась обсудить с ним возможность покупки мне зимней шубки из кролика (еще вчера планировалась норка, но в свете последних событий кролик стал несравненно актуальнее) и в связи с этим основательно развить тему нечеловеческих страданий маленьких пушистых животных, неизбежно заканчивающих свою короткую сексуальную жизнь под ножом скорняка.

   Пятница

   Поскольку идти на работу я не собиралась, то и будильник не заводила. Однако в 7.00, как обычно по будням, прозвенел звонок. Не открывая глаз, я свесила руку, привычно пошарила под кроватью, нашла голосистый мобильник и попыталась ощупью отключить будильник. Не получилось. Я разлепила ресницы, задействовала зрение и выяснила, что будильник ни при чем, ранний подъем мне обеспечил телефонный звонок подружки.

   – Зараза ты такая! – обругала я Ирку. – Сама не спишь и другим не даешь!

   – А ты разве спала? Я знаю, у тебя будильник всегда заведен на семь!

   Я сказала, что сегодня будильник у меня далеко не такой заводной, как подружка, и спросила, чего этой самой подружке надо.

   – Хочу тебя успокоить! – заявила она.

   – Ну конечно! Мало что так меня успокаивает, как колокольный звон на рассвете! – съязвила я.

   Ирка обиделась:

   – Я-то думала, ты тоже волнуешься! Думала, ты тоже беспокоишься, как прошла подача в органы нашей липовой заявы!

   – Вашей липовой заявы! – поправила я, но дальнейший рассказ прослушала с интересом.

   Заявление, которое Анка с Иркой при моем попустительстве сляпали вчера, в органах приняли без проблем. Сказалось то ли участие Лазарчука, который вечером позвонил «кому надо» в отделении, то ли психологически точный выбор времени для проведения операции под кодовым названием «Липовая заява»: Анка явилась в милицию в пять утра. В этот час сонный дежурный был решительно не способен усомниться в искренности ее волнения и подлинности бумаги. Он даже не стал сверять фальшивую подпись Дмитрия Торопова с настоящей, хотя на такой случай Анюта захватила с собой Димин военный билет. Автограф в этом документе он оставил очень много лет назад, с непривычки изобразив свою фирменную загогулину гораздо менее твердой рукой, чем Ирка.

   – Так что все в полном порядке, в милиции никто ничего не заподозрил! – радовалась начинающая мошенница. – И это будет наша маленькая женская тайна!

   – Ты, главное, не разболтай эту нашу маленькую тайну большому числу посторонних женщин и мужчин! – предупредила я.

   – Имей совесть! Не делай из меня идиотку! – подружка так возмутилась, словно это не она недавно раззвонила приватную информацию подружке Лазарчука. – Не волнуйся, я никому!

   – И Анку надо предупредить, чтобы она тоже никому, – подумала я вслух.

   – Анка сама знает, – успокоила меня Ирка. – Она даже сыну не сказала, что Димину подпись мы нарисовали. Соврала, что Дима очнулся, и она ему все рассказала: о романе Саши и Маши, о рождении Васеньки и о том, что Маша трагически погибла. А Дима как будто бы сначала рассердился, а потом – делать нечего! – дурака Сашку простил и даже сам предложил Анюте усыновить Васеньку. В общем, полный хеппи-энд!

   – Или имитация такового. Ты мне лучше скажи, в каком Торопов-старший состоянии на самом деле?

   – Все в том же, – вздохнула Ирка. – Хотя это вчера было, может, к утру что-то изменилось. Надо Анюте позвонить.

   Я собиралась сделать это попозже, уже после ухода моих мужчин, но утро сложилось не так, как я планировала.

   Через час после нежданного звонка прибыл незваный гость. Дверной звонок игриво дилинькнул и сразу же смолк, но был услышан.

   – Кто там?! – радостно заорал Масяня.

   Он ловко вывернулся из рук няни, которая пыталась надеть ему на голову бейсболку, умчался в прихожую и через несколько секунд вернулся с докладом:

   – Мам, там твоя совесть!

   – Зачастила, однако! – вздохнула я и пошла открывать.

   На сей раз совесть имела вполне приятное обличье Вадима Рябушкина и не выглядела забытой и затурканной: на моем напарнике был отличный новый костюм цвета мокрого асфальта, воротничок белоснежной сорочки подпирал узел безупречно завязанного галстука.

   – Ого! – с опасливым уважением сказал Колян, взглянув на эту чинно-благородную красоту. – Кому-то повезло, ты наконец женишься?

   – Увы, нет, – ответствовал Вадик.

   – А где совесть? – выглянув из-за папы, как из-за дерева, спросил Масяня.

   – Вот именно? – поддержала я вопрос, выразительно поглядев на куранты.

   Они с готовностью бумкнули и загудели, отбивая восемь часов.

   – Я извиняюсь, что так рано, – чопорно сказал Вадик, одернув на себе пиджак. – Но мы с тобой, Ленка, сегодня посланцы отнюдь не доброй воли. Шеф велел нам встречать министра, а он прилетает в девять.

   – Мне больше делать нечего, только какого-то министра встречать? – заворчала я, спешно соображая, во что бы такое облачиться, чтобы не выглядеть рядом с расфуфыренным напарником казанской сиротой.

   Прям, хоть доставай из сундука с нафталином свадебное платье!

   – Да ладно тебе! – обиделся за своего министра Вадик. – Он не какой-то, а вполне нормальный мужик, толковый и не хапуга. Очень культурный, интеллигентный человек, не то, что некоторые!

   Я не поняла, кого он имеет в виду, других министров или кого поближе, но из осторожности уточнять не стала.

   – Интеллигентного министра больше некому встретить? – удивился Колян. – Вы двое самые культурные в городе?

   – А что? – Мы с напарником мгновенно сомкнули ряды.

   – Да нет, ничего, – пошел на попятную муж. – Ты, Кыся, главное, джинсы с дизайнерскими прорехами не надевай. У тебя в них такой соблазнительно некультурный вид, никак не для министра!

   – И шорты не надо! – сказал Вадик.

   – И кофточку без плечиков!

   Мужики, блестя глазами, наперебой перечисляли изюминки моего гардероба. Вот уж не думала, что у них такая хорошая память на шмотки!

   – Это все не для министра, – подытожил Колян, озвучив топ-десятку моих хитовых нарядов.

   – Бедный министр! – сочувственно вздохнула няня, проходя мимо нас с малышом на буксире. – И посмотреть-то ему будет не на что!

   – Как это – не на что? – возразил ей вслед эрудированный Колян. – А как насчет величественного монумента «Императрица Екатерина, жалующая казакам дарственную грамоту на кубанские земли»? И православного храма, заботливо восстановленного турецкими гастарбайтерами по образу и подобию разрушенного в двадцатом году? И памятника двухсотлетней казачьей культуры – хаты атамана Бурсака?

   – А как насчет маленького черного платья? – спросила я уже из комнаты. – Могу надеть к нему черный пиджачок, телесные колготки и – так и быть, только ради министра! – туфли на каблуках. А? Пойдет?

   – Побежит! – крикнул в ответ Вадик. – Три минуты на сборы, мы опаздываем!

   – Двадцать минут! – потребовала я, выдергивая из бельевого ящика колготки, пошло спутавшиеся с мужними носками.

   – Пять!

   Мы сошлись на десяти минутах и четверть часа спустя уже ехали в служебной машине в аэропорт. Я достала из сумочки косметичку и использовала короткие остановки на светофорах для пошагового нанесения макияжа, а Вадик рассказывал про министра.

   – Его прибытие будет чем-то вроде репетиции для организаторов форума, – сообщил он. – Встречаем дорогого гостя по полной программе: ковровая дорожка до посадочной полосы, «Мерседесы» к трапу, приветственные лозунги и транспаранты, хлеб-соль, цветы, пресса – это мы с тобой – и потемкинские деревни в ассортименте.

   Мы без остановки миновали старый аэропорт и красиво подъехали к новому. А там нас ждали почти так же нетерпеливо, как министра.

   – Где же пресса? Иван Петрович, где ваша пресса?! – нервничал дивно энергичный номенклатурный товарищ в запонках.

   Он располагал полным боекомплектом провинциального администратора средневысокого полета: костюм от «Варомса», сорочка и галстук от «Томми Хиллфайбер», обувь еще от какого-то знатного буржуина, модный мобильник, золотые очки с простыми стеклышками и кожаная сумочка размером с раскормленную комнатную собачку. Но меня впечатлили только родственницы пуговиц. Их владелец безостановочно жестикулировал, и запонки его вспыхивали так же остро и неожиданно, как фары скоростного автомобиля, запоздало предупреждающего случайного пешехода о твердом намерении его переехать. Я жмурилась, а Вадик толкал меня в бок и шипел:

   – Открой глаза, проспишь все самое интересное!

   Самым интересным, по мнению большинства присутствующих, был министр. Он только на прошлой неделе влился в состав правительства, откуда на позапрошлой неделе вылился его предшественник. Запомнить черты лица своего нового руководителя подчиненные на местах еще не успели, главным образом, потому, что качественные фотографические изображения нового министра еще не успели распространиться от Москвы до самых до окраин, а доверять телевидению современные россияне считают ниже своего достоинства. Участники торжественной встречи важного столичного гостя очень боялись не распознать высокое должностное лицо в толпе более низких, и это делало мероприятие особенно интригующим.

   Самолет подкатил прямо к красной ковровой дорожке, едва не ткнувшись носом в натянутый поперек полосы просторный транспарант с гостеприимным текстом: «Приветствуем участников форума на кубанской земле!» Упомянутая земля курганом высилась непосредственно за транспарантом: там небольшая армия дорожно-строительных рабочих пятые сутки подряд в авральном режиме удлиняла посадочную полосу для приема аэробуса А-380 с делегацией Китайской Народной Республики на борту.

   До сих пор в нашем аэропорту аэробусов такого класса не видели, потому что у нас не было ни самих А-380, ни подходящей для них посадочной полосы. А вот у китайцев шикарный аэробус как раз завелся, и эти азиатские пижоны категорически пожелали лететь на форум только на нем. Вопрос, примет или не примет русский аэропорт китайский аэробус, сфокусировал в себе все негласное экономическое соревнование двух стран-гигантов. На высоком уровне было решено приземлять к нам хвастливых китайцев в их суперлайнере как ни в чем не бывало, с каковой целью экстренно вытянуть посадочную полосу, насколько позволят региональные запасы асфальта и владелец примыкающей к аэропорту капустной плантации. Ситуацию дополнительно обострял тот факт, что капустный плантатор по национальности являлся корейцем и подсознательно – на генетическом уровне – должен был активно приветствовать перспективу уменьшения народонаселения враждебного его родине Китая на сто шестьдесят пассажиров аэробуса… Так что в шевелюре начальника транспортного департамента, ответственного за предстоящий смелый эксперимент, уже сверкала свежая седина.

   – Вот он, вот! В сером костюме! – взволнованно зашептались в передних рядах встречающих.

   По толпе прошла дрожь, и группа ответственных административных товарищей, привычно вытянув губы для поцелуев, а руки – для пожатий и объятий, пошла брататься с министерскими. Последние щеголяли сплошь в серых костюмах, так что кто из них собственно министр, понять было затруднительно. Встречающие помельче торопливо расхватали более или менее знакомых им встречаемых, каковых и лобызали с откровенным облегчением. Первые лица с той и другой стороны состыковались последними и только после того, как сложную лоцию этих титаников осуществили их помощники.

   Долгожданный министр действительно был в сером костюме, но в аметистового цвета рубашке, и этот неуставной колер вкупе с модной молодежной прической «рыбий хвост» выдавал в нем личность творческую. Я засмотрелась на необычного министра, но Вадик безжалостно подтолкнул меня:

   – Пошли работать!

   Мы выскочили на красную дорожку – Вадик с камерой, я с микрофоном. Творческий министр мгновенно приосанился, профессионально развернулся к объективу и на шикарной белозубой улыбке без всяких моих просьб и понуканий начал приветственную речь:

   – Здравствуй, земля кубанская!

   Я покосилась на безмолвный земляной курган за транспарантом и вежливо ответила за него:

   – Здравствуйте, господин министр!

   – Здравствуй, всероссийская житница и здравница! – с подъемом провозгласил высокий гость.

   Единолично отвечать за здравницу с житницей я не дерзнула, но оратор в собеседнике и не нуждался.

   – Здравствуй, Кубань, где выращивают не только хлеб, но и восемьдесят процентов российского риса!

   Это был весьма неожиданный пассаж. Краем глаза я посмотрела на толпу чиновников – они согласно кивали. Думаю, они так же кивали бы, скажи министр, что в нашей житнице выращивают двести процентов российских баобабов.

   – Все мы знаем, что в Краснодарском крае двести тридцать четыре целых пять десятых тысяч га рисовых угодий! – без запинки проговорил министр.

   «Ты разве знала?» – тут же поинтересовался у меня не в меру въедливый внутренний голос.

   Я снова покосилась на чиновников – они все еще кивали – и отрицательно покачала головой, а эрудированный министр продолжал демонстрировать хорошую память:

   – В этом году средняя урожайность риса на Кубани составила сорок восемь целых одну десятую центнера с гектара! Нетрудно подсчитать и планируемый урожай.

   Он оглядел публику, словно ожидая, что кто-то выскочит вперед с поднятой рукой и правильным ответом, но не дождался. Мучительно умножая в уме 234,5 на 48,1, чиновный народ безмолвствовал. К счастью, министр закруглился:

   – На совещании мы поговорим об этом подробнее.

   «Как, еще подробнее?! – ужаснулся мой внутренний голос. – Неужели до пятого знака после запятой?!»

   С чего это министра перемкнуло на теме кубанского рисоводства, было непонятно. Впору было заволноваться: от упоминания белого зерна рукой подать до проблематичной темы российско-китайского воздухоплавания.

   – Ленка, кошмар, это не он! – пробегая мимо меня с камерой, сказал Вадик.

   – Не министр?

   – Не тот министр! Ждали экономического, а это сельскохозяйственный!

   – И что теперь? – поспешая вдогонку за напарником, полюбопытствовала я.

   – Ну не гнать же его обратно! Будут принимать, раз прилетел, а нам с тобой вообще никакой разницы, кого снимать.

   Я приободрилась. Вскоре выяснилось, что путаница с министрами нам с Вадиком только на руку: в администрации наскоро перекроили программу приема с учетом специализации наличествующего министра, и вместо проверки готовности павильонов форума планировалось экстренное совещание по насущным вопросам регионального агропромышленного комплекса. Нам с Вадиком на этой стихийной сельскохозяйственной тусовке места не нашлось, о чем мы ничуть не сожалели.

   – Прекрасно! Начнем уик-энд с опережением графика! – радовался он, с большим удовольствием поглядывая в окошко на пешеходов женского пола, в большинстве своем молодых, подтянутых, одетых в тугие футболочки и короткие брючки: мы как раз проезжали мимо университета физкультуры, где во множестве роились студентки-спортсменки-красавицы. – Выходные обещают быть замечательными! Погодка – самое то для чудесного пикника, настоящее бабье лето!

   Он вывернул шею, чтобы полюбоваться на очередную мини-юбку, но водитель Саша не без злорадства заметил:

   – По прогнозу, завтра будет резкое понижение температуры и дождь со снегом!

   – Как – дождь со снегом?! – расстроился Вадик, успевший размечтаться о замечательных выходных с мини-юбками, чудесным пикником и прочими атрибутами настоящего бабьего лета.

   Я тоже забеспокоилась, потому что вспомнила о необходимости срочно приобрести Масяне теплые ботинки.

   С покупкой демисезонной обуви я в этом году припозднилась, потому что в сентябре у нас еще лето, да и октябрь тоже выдался необычайно теплый. Настоящий осенний дождь случился лишь однажды, и это явление природы не застало меня врасплох: я обула ребенка в резиновые сапожки, которые приобрела весной. Специально покупала сапожки на два размера больше, чтобы их можно было поносить еще и осенью. Увы, испытания осенней слякотью бэушная обувка не выдержала, где-то в районе подошвы сапоги прохудились, да таким хитрым образом, что на глаз повреждение заметить было невозможно, а ноги у Маси промокли. Причем няня это увидела с опозданием. Ей следовало бы сразу после прогулки пощупать детские лапки, но вредина Мася пройти проверку на сухость не пожелал, выпрыгнул из сапожек и сразу же унесся в детскую. Поэтому няня ограничилась тем, что пощупала стельки из натуральной овечьей шерсти, вложенные в сапожки для пущего сугрева – они были теплыми и поэтому показались ей сухими.

   – Это особенность натуральной шерсти: она сохраняет тепло даже тогда, когда намокает! – покачала головой многоопытная детская докторша Светлана Леонидовна, приглашенная к засопливевшему ребенку уже на следующий день. – Стельки – это еще ничего, гораздо хуже, если одеяльце или подстилка в коляске подмокнет. Одну кроху вот так до бронхита довели!

   У нашей крохи, к счастью, до серьезной болезни дело не дошло, а от легкой простуды опытная докторша, точнее даже профессорша, Масю быстро вылечила. За это я была чрезвычайно признательна и ей, и Анке, которая рекомендовала мне Светлану Леонидовну. Вернее сказать, рекомендовала меня ей, потому что клиентура у нашей чудо-профессорши обширная и богатая, и пробиться в число ее пациентов без протекции невозможно.

   Так что теперь новые детские ботики я покупала, строго следуя рекомендациям Светланы Леонидовны, и очень утомила персонал магазина «Кот в сапогах». Качество супинатора, подошвы, стельки, кожи, отдельных рядов и стежков двойной строчки, всех шнурков и каждого сантиметра застежки-«молнии» были проверены мною с такой дотошностью, словно моему ребенку предстояло оставить следы на пыльных тропинках далеких планет. И когда, определившись с выбором, я удовлетворенно сказала продавщице, взирающей на меня с безмолвным неодобрением:

   – Вот! Эти ботинки, я уверена, не посрамят честь нашей обувной промышленности! – я имела в виду всю обувную промышленность планеты Земля.

   На сдачу от замечательных ботинок я купила новые тапочки для себя и вышла из магазина с пакетами в двух руках. Прокатилась в полупустом в поздний утренний час трамвайчике, вышла на нужной остановке и зашагала своим путем. А удача моя, по всей видимости, замешкалась и уехала дальше в трамвае.

   Едва я вошла в длинную тополиную аллею, ведущую к моему дому, как небо громко треснуло, и в прореху водопадом обрушился ливень. Зонтик я с собой не взяла, прятаться было негде (хваленые кубанские тополя в смысле защиты от атмосферных осадков по пятибалльной шкале «тянут» на кол с минусом), так что пришлось мне показывать высокий класс спринтерского бега по пересеченной местности.

   Перепрыгивая через мгновенно образовавшиеся ручьи и безжалостно колотя себя по голове пакетом с обувной коробкой (защита от дождя на кол с плюсом), я прискакала к дому и едва не разрыдалась: именно сегодня домоуправление сдержало свое давнее обещание поставить в подъезд бронированную дверь с кодовым замком! Новенькая стальная дверь была закрыта, а на свежей серой краске белело объявленьице, предлагающее жильцам узнать секретный код замка в квартире номер двадцать.

   – Как узнать?! – в отчаянии вскричала я.

   И запрокинула голову, чтобы без особой надежды посмотреть на окна двадцатой квартиры на втором этаже. В отсутствие козырька над крыльцом ничто не помешало дождю намочить мою физиономию так основательно, что рыдать уже не имело никакого смысла – отсыреть лицевой частью сильнее я бы не смогла. Тем не менее стоило попытаться спасти от тотального затопления прочие участки организма. Я обернулась, просканировала взглядом маленький круглый двор и внезапно увидела Его. Зонт!

   Он стоял всего метрах в трех от меня, большой и красивый, как мечта наркомана, – гриб-мутант с одной огромной шляпкой сразу на двух ножках. Ножки были розовые, а шляпка – ярко-синяя, в белый горох. Добавляя галлюциногенному противодождевому грибу ненормальности, тонкие ножки зябко притопывали.

   – Девушка, миленькая! – жалобно позвала я, разглядев в основании синего мухомора белые босоножки на каблучках. – Пожалуйста, пустите меня к себе под зонтик! Такой дождь, а я в дом войти не могу, кода не знаю!

   – Хотите, я скажу вам код? – Без разбору шлепая по лужам, Мухомор с готовностью приблизился. – Только, чур, услуга за услугу!

   – Все что угодно, кроме чистой уголовщины! – пообещала я.

   – Четыре и девять, кнопочки надо придавить одновременно! – Мутировавший гриб быстро отрастил верхнюю конечность, кнопки клацнули, замок щелкнул, и дверь открылась.

   – Спасибо вам огромное! – без промедления заскочив в темный сухой подъезд, от души поблагодарила я свою спасительницу. – Ну а я вам чем могу помочь?

   Мухомор опал и сложился.

   – Я Валентина, – встряхнув мокрый зонт, сказала девушка. – Помните, мы к вам вчера втроем приходили – я, Витька и Наташка? И еще Бетик с нами был.

   – А, тимуровцы! Трое танкистов и собака! – засмеялась я. – Так быстро ушли, что я не поняла, зачем вообще приходили.

   – Так это… За отворотом! – Девчонка снова нервно тряхнула зонт. – Витька говорил, что вы не любите этого делать, но мне очень, очень нужно! Прошу вас! Отворожите его, пожалуйста!

   – Кого?

   – Моего парня! То есть он еще не мой, у него есть другая, но у нее он не один, а у меня никого, так что будет только справедливо, если он уйдет от нее ко мне! – Валентина выпалила эту длинную и слишком сложную для понимания фразу на одном дыхании, громко чихнула и жалобно добавила: – Он мне так нужен!

   Я посмотрела на ее ноги. Из дырочек белых босоножек, как из отверстий дуршлага, текла вода. Дожидаясь меня под дождем, глупая девчонка насквозь промокла и, похоже, уже простудилась.

   – Что тебе нужно, так это горячая ванна и чай с малиной! – вздохнув при мысли о том, что практику магических обрядов придется продолжить, сказала я. – Идем в дом!

   Невзирая на возражения Валентины, я сначала поборолась с нашей общей простудой, а уж потом – с ее персональной любовью. К теме отворота мы приступили не раньше, чем поставили ноги в тазики с горячей водой и взяли в руки чашки.

   – Вот теперь можно и о любви поговорить, – кивнула я, хлебнув ароматное питье, которое язык не поворачивался назвать просто чаем.

   После первого же глотка в разговоре пришлось сделать паузу, чтобы отдышаться и смахнуть слезы. Торопясь приготовить действенный антипростудный напиток, я бухнула в полуведерные чашки с кипятком всего понемножку: лимон, малину, липовый цвет, мед, рижский бальзам и добрую порцию корицы, за которую впопыхах приняла красный перец.

   – Очень необычный вкус, – попробовав это суперпойло и тихо всплакнув, осторожно заметила моя гостья.

   – Это из-за корицы, – объяснила я, не вдаваясь в подробности. – Не лимонад, конечно, но простуду лечит – будь здоров!

   Я сделала еще глоток и поняла, что сильно преуменьшила целебное действие волшебного напитка. Что там простуда! Этот напалм запросто выжжет всю зловредную микрофлору и макрофауну желудочно-кишечного тракта! Глядишь, и от несчастной любви избавит, как, пардон, от глистов!

   – Ты пей, пей! – откашлявшись, заботливо сказала я Валентине.

   – Я пью, пью, – согласилась она, и в разговоре возникла еще одна вполне обоснованная пауза.

   К сути дела мы подобрались только после того, как справились с целебным напитком.

   История оказалась старой как мир. Ее сюжетная коллизия определялась словом «треугольник» – таким образом, это была история с геометрией: о том, как вполне обычная девочка влюбилась в необыкновенно красивого мальчика, который этого не заметил, так как его внимания активно добивались другие влюбленные барышни.

   – Вся наша вторая «Б» группа как минимум, – сердито сказала Валентина. – Восемнадцать девчонок и два парня, из которых один «голубой», так что засматривается на него не меньше всех остальных.

   В других студенческих группах медицинского колледжа, весьма вероятно, тоже имелись его горячие поклонницы, но им повезло гораздо меньше, чем Валентине и ее товаркам. Красавчик, имени которого девчонки не знали, каждый вечер по будням проходил мимо окон флигеля, в котором располагался кабинет педиатрии, именно в то время, когда там занималась вторая «Б» группа. Аккурат перед началом последней пары он проходил по тротуару направо, а полтора часа спустя шел в обратном направлении. Причем появление прекрасного юноши вносило такое смятение в умы будущих медичек, что педиатрические премудрости проходили по большей части мимо них.

   – Мы думаем, он ходит на занятия в Дом офицеров, там полно разных вечерних курсов: языки, спорт, танцы, – предположила Валентина.

   – Макраме, кройка и шитье, игра на балалайке, – подсказала я, вспомнив большую красочную вывеску с перечислением образовательных услуг, более или менее востребованных в частных домах офицеров и штатских.

   – Нет, точно не шитье! – обиделась за своего кумира Валентина. – Он такой мужественный!

   К счастью, в тихом охоте на мужественного красавца у Валентины неожиданно обнаружилось небольшое тактическое преимущество перед подружками.

   – Я живу возле кинотеатра «Варяг» и по вечерам обычно там гуляю, – сказала она. – А он часто приходит на последний сеанс.

   – Но не один? – проницательно подсказала я.

   – Не один, – Валентина сокрушенно шмыгнула носом. – С одной такой долговязой белобрыской, хронически в мини!

   Поскольку сама Валя хронически являлась низкорослой брюнеткой в миди и внешностью своей была не вполне довольна, она не решалась вступить в прямую конкурентную борьбу с особой, которая на костюмированном балу запросто могла изображать куклу Барби.

   – Вот если бы этой белобрыски с ним рядом не было… – мечтательно протянула она.

   Я посмотрела на влюбленную дурочку с искренним сочувствием. В младые годы – с шестого по десятый классы – я была вот так же страстно влюблена в юношу, который казался мне воплощением мужской красоты. Правда, он был невысок – тогда как я могла дотянуться до веревочной бахромы баскетбольной корзины без прыжка, просто поднявшись на цыпочки, – однако разница в росте не казалась мне фатальной. Я готова была всю оставшуюся жизнь сутулиться, как горгулья, и ходить не только без каблуков, но даже вообще без обуви, лишь бы рядом с ним (теперь-то я понимаю, что опущенные плечи и полусогнутые коленки отнюдь не добавляли мне красоты). Увы, даже в сандалиях на плоской, как мой девчоночий бюст, подошве я оставалась долговязой шатенкой, а он с упорством серийного маньяка останавливал свой выбор исключительно на невысоких пышнотелых блондинках. Каюсь: я питала к девушкам этого типа крайне недоброе чувство, очень похожее на расовую ненависть, и долгие годы лелеяла кровожадную мечту, чтобы все грудастные блондинки современности в одночасье массово вымерли, позволив ему наконец разглядеть за горами розовой плоти и стогами золотых волос – меня. Они не вымерли, он не разглядел, я все это благополучно пережила и впоследствии обошла на крутом повороте не одну златовласую пышечку, но для влюбленной Валентины мой ценный опыт никакого значения не имел.

   – А фотография его у тебя есть? – спросила я, с трудом удержавшись от назидательной речи.

   Честно говоря, мне было просто интересно посмотреть на воплощенную мечту всей второй «Б» группы.

   – Конечно! – Валентина с готовностью полезла в сумку. – Я же знала, что она вам понадобится! Все колдуньи обязательно спрашивают фото. Вот! Свеженький снимок, только вчера сделан. Ничего, что с мобильного?

   – Ничего, я колдунья современная, шагаю в ногу с техническим прогрессом, – сказала я, принимая из рук в руки мобильный телефон. – Это он? Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что за красавец… Ого!

   – Обалдеть, да? – гордо молвила влюбленная.

   – Не то слово! – совершенно искренне согласилась я.

   «Вот это да! – весело изумился мой внутренний голос. – Бывают же совпадения!»

   Парочку, спускающуюся по ступенькам кинотеатра, Валентина сняла с большого расстояния, но это не помешало узнать в ее хваленом красавце беспутного сына моей приятельницы Анки!

   В полном восторге от такого неожиданного поворота я позволила себе маленький розыгрыш: наморщила лоб, потерла виски, помассировала чакру и напряженным голосом слегка подслеповатой ясновидящей пробормотала:

   – Так-так-так, ну-ка… Да, я вижу! Его зовут… Александр! Для близких Сашка. Почти восемнадцать лет, студент, занимается бодибилдингом, интересуется бизнесом, но с личной жизнью у него все очень и очень непросто…

   В следующий миг мне пришло в голову, что некапризная влюбленная медичка Валентина – будущий педиатр! – может оказаться идеальной подругой для молодого папаши Сашки. Это решило дело.

   – Ладно, Валя, я тебе помогу! – твердо сказала я. – Не обещаю, что Белобрыска провалится в тартарары, но знакомство с Ним я тебе организую. А дальше уж ты сама, пожалуйста, старайся, на одной магии счастье в личной жизни не построишь.

   Валентина ушла довольная, и я поначалу тоже порадовалась, как замечательно все складывается, но мой отптимизм быстро сошел на нет. Что-то в этой истории меня сильно беспокоило, но я не сразу поняла, что именно. Сначала захлопоталась по хозяйству, потом отвлеклась на другую тему: незадолго до ужина мне позвонила Анюта.

   – Спешу тебе сказать, что ты ошиблась! – откровенно ликуя, заявила она.

   – Неужели?

   Меня удивило не то, что я допустила какую-то ошибку – мне это свойственно ничуть не меньше, чем другим людям (к примеру, в этот самый момент я оплошала и не убрала тарелку с горячими отбивными подальше от вороватых лап Филимона). Странно было, что Анюта от частного случая моей неправоты пришла в такой восторг!

   Я задумалась. В последний раз столь глубокую и искреннюю радость у окружающих моя ошибка вызвала в две тысячи шестом году. Тогда я имела неосторожность заявить, что уверена в победе итальянской футбольной сборной над французской, и пообещала в случае иного исхода матча подстричь «под Зидана» нашего персидского кота. Французы коварно выиграли, кот с моей легкой руки обзавелся потрясающей прической, и его колоритные фото долго веселили почтенную публику в Интернете. Однако с тех пор я таких позорных ошибок, кажется, не совершала…

   – Ты говорила, что он не скажет спасибо! – невнятно объяснила Анка. – А он сказал!

   «Тогда это точно не про кота! – рассудил мой внутренний голос. – Тот действительно спасибо не сказал, неблагодарный!»

   С трудом прогнав незабываемое воспоминание о серебристом коте с «ирокезом» на спине и в меховых «гольфах» на лапах, я сконцентрировалась на туманных речах приятельницы. А она, оказывается, ждала моего веского слова:

   – Что скажешь?

   Поскольку было совершенно непонятно, о каком спасибо идет речь, я сказала уклончиво:

   – Да, доброе слово и кошке приятно!

   Мне казалось, что с универсальной народной мудростью я не промахнусь. Ошибочка вышла!

   – Какой кошке? У меня нет кошки! – растерялась Анюта.

   – Могу подарить, – великодушно предложила я, посмотрев на Филимона, нагло чавкающего краденой отбивной.

   – Спасибо, конечно, только у меня и без кота есть, о ком заботиться: Танька, Сашка, Дима – всем я нужна позарез, – то ли похвасталась, то ли пожаловалась Анюта. – Так вот, насчет Димы. Ты была не права! Муж всецело одобрил мою инициативу – я имею в виду идею усыновления Васеньки.

   – Дима не ругал тебя?

   – Ругал?! Наоборот! Он сказал, что я добрейшая и благороднейшая из женщин, и даже попытался поцеловать мне руку!

   – А что Дима сказал о Сашке? – полюбопытствовала я.

   – Да, в общем, ничего такого… По-моему, он не сильно удивился.

   – Конечно, он не удивился!

   Я решила, что пришла пора поделиться с приятельницей соображением, которое возникло у меня еще вчера, когда я задумчиво созерцала дорожный указатель.

   – Анка, простодушнейшая ты из женщин! Да ведь твой муж прекрасно знал о романе Саши и Маши! И о ребенке их он знал, потому что, как только узнал о смерти Маши, помчался сломя голову в Нефтегорский район – забирать своего внука у бабки-няньки. Станица Верховецкая, чтоб ты знала, находится как раз в Нефтегорском районе!

   – Что-о?! – судя по голосу, Анюта сильно расстроилась. – Это что же получается, все всё знали? Кроме меня, глупейшей из женщин!

   Моя приятельница срочно нуждалась в утешении. Чтобы отвлечь ее от безрадостных мыслей, я быстро сменила тему:

   – Как твой вчерашний набег на магазины? Удался?

   По опыту знаю, разговоры о тряпках мою гламурную приятельницу неизменно бодрят.

   – Еще как! – мгновенно оживилась Анюта. – Пожалуй, это мой самый удачный шопинг со времен замечательной летней распродажи в «Планете спорта»!

   – Чем же она была замечательна?

   – Беспрецедентными скидками, – с мечтательностью в голосе ответила Анюта. – У них там была потрясающая акция, отдавали две вещи за полцены, три – за треть, четыре – за четверть. Правда, можно было взять только одно наименование товара одного и того же размера.

   – Так ты купила себе четыре пары одинаковых кроссовок? – захихикала я. – Запаслась спортивной обувью на всю оставшуюся жизнь?

   – Ты с ума сошла?! – модную даму перспектива долгосрочного ношения обуви из прошлогодней коллекции искренне напугала. – Нет! Я купила три спортивных костюма сорок восьмого размера: Диме, Саше и себе. Правда, мне свой костюм пришлось укоротить, да и все равно я его носить не стала, белое меня полнит. Зато Юля довольна.

   – Какая Юля?

   – Наша няня! Я отдала свой костюмчик ей. Она и сейчас носит ветровку, только с джинсами, потому что в штаны так и не влезла: Юля значительно полнее меня, – при упоминании несовершенства чужой фигуры в голосе похвально стройной Анюты заметно прибавилось радости. – А себе я вчера купила отличный костюмчик для фитнеса в «Первом дивизионе», темно-синий с полосочками – такие были когда-то у классического «Адидаса». Он очень удобный и здорово меня стройнит!

   – Поздравляю, – сказала я, мысленно поздравив и саму себя – с успешным завершением сеанса экстренной психотерапии.

   Я положила трубку, надрала уши вороватому обжоре Филимону, поджарила еще пару отбивных взамен уничтоженных наглым зверем и встретила своих мужчин в полной боевой готовности.

   Больную заячью тему я этим вечером не поднимала, но на ночь глядя сознательно выпила чашку очень крепкого кофе, чтобы ни в коем случае не забыться сладким сном раньше Коляна. Перед отбоем я собиралась устроить перлюстрацию его электронной почты, sms– и mms-cообщений, обычной записной книжки и всех до единого карманов. Ирка должна была произвести те же самые шпионско-цензорские действия в отношении Моржика – мы договорились об этом еще вчера.

   – Но пасаран! – сказала тогда Ирка, с прозрачным намеком вскинув руку в тематическом салюте: она подобием длинных ушей выбросила из поднятого кулака два пальца и пошевелила ими. – Объединим усилия, будем бдительны, и тогда ни один кролик мимо нас не пробежит!

   В самом деле, мимо не пробежал! В мобильнике мужа я обнаружила короткое сообщение: «Выбрали вариант с сосиской». Текст был крайне подозрительным даже сам по себе, а уж в сочетании с подписью «Зая-3» и вовсе не оставлял никаких сомнений в том, что Колян вслед за Моржиком пошел по кривой звериной тропке.

   Я заперлась в ванной с мобильником, открыла кран и под шум искусственного водопада обсудила с Иркой сложившуюся ситуацию.

   – У Моржика в мобильнике тот же самый компот! – хриплым спросонья голосом сообщила подружка. – То есть та же самая сосиска. Я просто не хотела тревожить тебя среди ночи, думала, обрадую утром. Что будем делать?

   – Подумаем, – предложила я. – Смотри, сейчас наши мужья мирно спят в своих постельках.

   В трубке что-то стукнуло, Ирка на полминутки пропала, а когда нашлась – заговорила с придыханием:

   – Посмотрела. Мой точно спит!

   – Значит, до утра развал нашим семейным очагам не угрожает, – рассудила я. – Потом и Колян, и Моржик пойдут на работу. Не знаю как твой, а мой будет сидеть в офисе как минимум до шести.

   – Мой тоже, – уверенно сказала подружка. – Будет сидеть, уж это я как-нибудь организую. Если понадобится, велю Катьке намазать директорское кресло суперклеем.

   – Стало быть, эротические игры с сосисками они смогут начать только вечером. Посему предлагаю в конце рабочего дня установить за муженьками наружное наблюдение.

   – Лучше уж какое-нибудь внутреннее, – пробормотала Ирка. – Для пущей, знаешь ли, надежности!

   – Дрессированный солитер в шлеме с миниатюрной камерой и функцией электрошока для дисциплинарного наказания на расстоянии? – тут же предложила я.

   – Где взять? – без тени юмора деловито спросила подружка.

   – Купим два за полцены! – хмыкнула я. – Дорогая, к сожалению, такие мелкие паразиты шпионскими играми пока не охвачены, придется нам с тобой поработать самим. Давай так: в половине шестого я сяду на хвост Коляну, а ты – Моржику. Встретимся на месте.

   – На каком месте? – не поняла Ирка.

   – На мокром! – рявкнула я. – Потому что лично я возьму с собой крепкую скалку и не затруднюсь пустить ее в ход! Пусть только попадутся мне эти братцы-кролики!

   – И сестры крольчихи! – поддакнула она. – Я тогда сразу две скалки возьму, у меня как раз новый комплект кухонной утвари без дела простаивает! С хохломской росписью!

   Перспектива массового побоища расписными скалками и лошадиная доза кофеина подействовали столь возбуждающе, что уснуть я смогла только под утро и во сне видела кровавые реки в колбасных берегах.

   Полагаю, маркиз де Сад нашел бы это зрелище эротичным.

   Суббота

   На завтрак я умышленно подала не что-нибудь, а картофельное пюре и сосиски. Колян при виде провокационных колбасных изделий в лице не переменился, совершенно невозмутимо слопал пять штук и даже попросил добавки, с блеском выдержав импровизированную проверку на вшивость.

   – Ничего-ничего! Я еще выведу тебя на чистую воду! – зловеще шептала я, перемывая оставшуюся после завтрака посуду, что вполне могло сойти за тренировочное занятие по выводу на чистую воду.

   Странно, что я не разбила ни одной тарелки. Настроение у меня было разрушительное, и сообщения в утреннем выпуске новостей его не улучшили. Диктор с упоением рассказывал об очередном взрыве в горячей точке, особенно вкусно произнося пугающее слово «тротил». Я выхватила у мужа пульт и переключила канал на видик.

   – Так что же сказала тебе черепаха Тортила? – напряженно поинтересовался бородатый, как моджахед, Карабас-Барабас.

   – Мамочка! – встрепенулся Масяня. – Купи мне такую же черепаху с тротилом!

   – Легко понять, какие телепередачи занимают в нашем доме верхние строки хит-парада! – заметил Колян и снова переключил телик на новости.

   Черепашку с тротилом я бы и нам с Иркой прикупила. В случае партизанской войны с враждебными кроликами такая зверушка сошла бы за мину замедленного действия.

   Мася опять переключился на доброе детское кино с не взрывоопасной черепахой. Колян смирился с тем, что так и не узнает точного веса последней бомбы в граммах, и пошел одеваться к выходу.

   Увидев его в спортивном костюме, я насторожилась: в «Партизанской правде», где трудится мой муж, строгий дресс-код клеймят позором как пережиток буржуазии, однако обычно редакционный люд все-таки дозирует демократичность своих нарядов, в трико никто не ходит.

   Подумав, что супруг просто не нашел чистые джинсы и джемпер, я с досадой спросила:

   – Ну и куда ты в таком виде?

   – А что? – Колян не без удовольствия оглядел себя в большом зеркале. – По-моему, смотрюсь вполне спортивно!

   И тут вдруг до меня дошло, что мы с Иркой совершили непростительную ошибку, которая может зарубить наш простой и гениальный план охоты на зайцев на корню! В ужасе я посмотрела на настенный календарь и не сдержала горестного стона:

   – Сегодня суббота! Выходной день!

   «Значит, Коляну и Моржику не нужно идти в офис! – тревожно забубнил мой внутренний голос. – Значит, они могут загулять прямо с утра!»

   – Сегодня не только выходной, но и праздничный день, с чем я всех нас и поздравляю! Сегодня День защиты живой природы! – торжественно сказал Колян и нежно потянул за хвост Филимона.

   Кот мявкнул что-то прочувствованное в поддержку природоохранных мероприятий, а Колян проказливо засмеялся. Он даже не подозревал, что для меня самым радостным праздником был бы не День защиты живой природы, а День нападения на отдельных ее представителей (главным образом, сереньких и длинноухих) с последующим превращением их в необратимый натюрморт.

   – Как собираешься праздновать? – мрачно спросила я, похлопывая по ладони деревянной толкушкой для картошки.

   С ее помощью запросто можно было расписать кого-нибудь хоть под хохлому, хоть под лошадь в яблоках.

   – Поеду с Моржиком в поле, – легко ответил беспечный Колян. – Я же обещал ему помочь со снопом на празднике урожая, ты разве забыла?

   Конечно, я забыла, а кто бы на моем месте не забыл? Праздник урожая, пасторальное торжество пахарей и сеятелей, конкурс непрофессиональных сноповязальщиков – до них ли мне было в последнее время? Однако рефлексировать было поздно. Я остро посмотрела на соседские куранты с неживой птичкой:

   – В котором часу начнется это ваше аграрное шоу?

   – В десять, – ответил муж, заталкивая ноги в кроссовки. – Только-только успеем доехать! Выгляни в окошко, Моржик еще не прибыл?

   Я посмотрела и доложила:

   – Прибыл. Привет, Моржик! – преувеличенно широко улыбнувшись, я помахала ручкой знакомому «Пежо».

   – Пока, я пошел!

   Через минуту «Пежо», прощально бибикая, отъехал. Я проводила пижонский автомобиль сузившимся взглядом и гораздо более теплой и искренней улыбкой поприветствовала старенькую «шестерку», без спешки, шума и пыли занявшую освободившееся место под моим окном.

   – Привет! Ты к празднику готова? – выглянув в окошко, крикнула Ирка.

   – Это к Судному дню живой природы? Всегда готова! – взмахнув толкушкой, ответила я.

   – Молодец! – похвалила меня подруга.

   И с непередаваемой людоедской интонацией провозгласила:

   – Береги природу, мать нашу!

   По общему мнению участников и гостей, Праздник поля удался на славу, что мне лично особого удовольствия не доставило. Мы с Иркой бездарно убили чудесный осенний денек на неотступную слежку за мужьями, а они так и не сделали ничего предосудительного! Я уже даже не знала, радоваться этому или нет. У меня глаза болели от бинокля, с которым я за шесть часов не рассталась и на шесть минут. А Ирка, у которой оптического прибора не было, разодрала красивую белую куртку, ползая по колючей стерне на брюхе. Зато мужчины наши были совершенно счастливы.

   – Видали, какой мы сноп скрутили? – по-детски радовался Колян, подпрыгивая на заднем сиденье «Пежо» с риском придавить задремавшего Масяню. – Самый большой! Самый лучший!

   Огромный лохматый сноп, за который аграрная фирма «Наше семя» в лице ее директора Моржика получила призовой кубок, ехал в город в «шестерке», с Иркой.

   – Один бы я не справился. Спасибо тебе, Колян! – с признательностью сказал Моржик.

   – Скажи лучше спасибо липкой ленте, – буркнула я. – Если бы вы, пара жуликов, под классической веревочкой из колосков не обмотали свой сноп скотчем, он не стал бы самым большим!

   – Это было не жульничество! – возмутился Колян.

   – Разве? А что же это было? – язвительно спросила я.

   – Ну… Что-то такое… Вполне достойное! – задумался он.

   – Русская смекалка, – предложил свой ответ Моржик.

   – Так вы не с зулусами соревновались, а с соплеменниками! – напомнила я.

   – Значит, у соплеменников не было того, что есть у нас! – запальчиво сказал Колян.

   – Скотча! – кивнула я.

   – Да нет же! Нашим мощным секретным оружием была мужская солидарность! – не согласился Моржик.

   – Подумаешь! – я сначала фыркнула, а потом задумалась.

   Размышления о сути и многообразных проявлениях секретной мужской солидарности оказались столь результативными, что я почувствовала острую и неотложную необходимость в солидарности женской, в связи с чем попросила Моржика:

   – Останови машину, пожалуйста! Я пересяду к Ирке.

   – Правильно, – Колян одобрил это решение, не вникая в мои мотивы. – Ты садись в «шестерку», а я переберусь вперед. Масяньке будет гораздо удобнее, если он останется на сиденье один.

   Преклонных лет «жигуленок» удерживался на хвосте у нового «Пежо» великим напряжением своих и Иркиных сил. Подружка явно устала и моему появлению нисколько не обрадовалась.

   – Ты с ума сошла?! – набросилась она на меня. – Оставила наших игривых зайчиков без присмотра! А если они сейчас дадут газу и умчат от нас на свое зверское секс-пати?!

   – Не уедут, не волнуйся, – уверенно сказала я. – С ними Масяня, а Колян никогда не потащит на сомнительное мероприятие малыша. Может, он не безупречный муж – этот вопрос как раз хотелось бы прояснить, – но отец образцовый. Давай временно оставим тему кроличьих тусовок. Я должна рассказать тебе, что я думаю о мужской солидарности.

   – Ты ради этого пересела из одной машины в другую? Это так срочно? – не поверила Ирка.

   – Суди сама. До меня только что дошло, что Сашка Торопов никогда не был любовником Марии Петропавловской. У Маши был роман не с ним, а с его отцом. С Дмитрием Тороповым!

   – Ты что?! – Ирка сняла руку с руля, чтобы покрутить пальцем у виска. – Анка утверждает, что ее Димочка Машу терпеть не мог, считал ее совсем не подходящей подругой для жены преуспевающего бизнесмена, жуткой неудачницей и чуть ли не круглой дурой!

   – Враки! Чистое притворство! – возразила я. – Подумай сама: могла ли Диме так активно не нравиться женщина, поразительно похожая на ту самую Анечку, в которую он страстно влюбился двадцать лет назад? Вспомни, Анюта говорила, что в юности они с Машей были как сестры – и внешнее сходство присутствовало, и жили общей жизнью: ходили в походы, прыгали с парашютом, пели песни под гитару… И Маша в отличие от остепенившейся Анны за прошедшие годы не сильно изменилась.

   – Хм… – Ирка задумалась. – А как же показания няни Юли и мелкой Танюшки? Они же видели, как Сашка Торопов в парковой аллее обнимал-целовал Марию и тетешкал ее младенца!

   – Сашка мог это делать сугубо по-родственному, ведь маленький Васенька ему сводный брат, и Маша, стало быть, тоже не совсем чужая.

   – Хочешь сказать, Сашка был в курсе Диминого романа с Машей? Все знал и покрывал отца, Анне ничего не говорил, а сам с новой родней успел познакомиться, – смекнула Ирка. – Теперь я понимаю, к чему были твои слова о тайной мужской солидарности… Но, пардон! А как же белая спортивная куртка с олимпийскими кольцами? Неужели Сашка так проникся родственными чувствами, что бегал навещать сводного братишку три раза в неделю? Или это был не Сашка, а Дима, позаимствовавший подходящую по размеру курточку у взрослого сына?

   – Да у Димы есть точно такая же! – объяснила я. – Я вчера случайно узнала, что Анка купила на распродаже в спортивном магазине одинаковые спортивные костюмы для своих мужчин. Я, правда, не знаю, записан ли Торопов-старший в какой-нибудь спортклуб, но эти вечерние визиты к Маше трижды в неделю совершал точно он, а не Сашка. Сашка-то ходит в свою секцию каждый будний день, причем занимается он в клубе «Геракл» в Доме офицеров, а это на другом конце города. Вот Диме, наоборот, не составляло большого труда забегать в гости к Петропавловской: офис его фирмы совсем недалеко от дома Маши, в двух шагах от Ноябрьского парка! Кстати, пару дней назад я случайно встретила старшего Торопова возле парка, он бежал куда-то с большим пакетом разной еды. Сказал, что будет обедать в офисе, а сам, наверное, мчался к милой Маше.

   – Как удобно! – восхитилась Ирка. – Интересно, это случайное совпадение или Маша специально поселилась поближе к любимому мужчине?

   – Не удивлюсь, если это он ее там поселил, – сказала я. – Помнится, Лазарчук мимоходом упомянул, что квартирка у Петропавловской была не съемная, а своя собственная. На какие же деньги купила ее хроническая неудачница, безработная женщина с маленьким ребенком и без состоятельной родни?

   – Зато Торопов мужик состоятельный, вполне мог себе позволить подарить подруге квартирку! – подхватила подружка. – Нормальный, кстати, жест – в благодарность за рождение сына.

   Вроде все встало на свои места. Мы немного помолчали, а потом Ирка кислым голосом спросила:

   – Анка не знает?

   – Нет, хотя могла бы и догадаться. Уж слишком бурно Димочка реагировал на вашу липовую заяву с признанием Васеньки Петропавловского полноправным членом семьи Тороповых! – с досадой сказала я. – Руки Анке целовал, называл ее благороднейшей из женщин! Явно решил, что Анюта все узнала, но проявила великодушие, простила мужу измену.

   – Ей мог рассказать об этом сын, Сашка, – согласилась Ирка.

   – Кстати, о сыне! Я думаю, когда Дима первый раз пришел в сознание и спросил, где его сын, он интересовался вовсе не Сашкой, – сказала я. – Его беспокоило, куда пропал маленький Васенька!

   – Логично, – согласилась подружка.

   Мы опять помолчали, и снова Ирка вернулась к больному вопросу:

   – Анке расскажем?

   – Ой-ей-ей! – я заныла, как будто у меня разболелся зуб. – Так не хочется!

   – А надо, – строго сказала она. – Согласись, лучше горькая правда, чем сладкая ложь! Впрочем, ты с этим уже согласилась, раз участвуешь в охоте на блудных зайцев. Давай так договоримся: если в самое ближайшее время не представится повод открыть Анке глаза, пусть так и живет зажмуренная. В конце концов, Дима сам рано или поздно во всем ей признается.

   – Ладно, догово…

   Закончить предложение мне помешал телефонный звонок. Я посмотрела на определившийся номер, крякнула и показала мобильник Ирке:

   – Это Анка!

   Подружка машинально посмотрела на наручные часы и пробормотала:

   – Самое ближайшее время!

   – Привет, Анютка! – нарочито бодро сказала я в трубку. – Как у вас там дела?

   – Все прекрасно! – ответила приятельница. – Дима идет на поправку, и еще одна замечательная новость: Васенька нашелся!

   – Правда?! – я тоже обрадовалась. – Где?

   – Не поверишь – его украли цыгане! Господи, я прямо в шоке была, когда узнала! Средневековье какое-то! К счастью, милиция сработала замечательно, преступницу нашли и забрали у нее мальчика. Очень помог ваш милицейский друг, спасибо ему. Этот капитан не только хорошим сыщиком оказался, он вообще душа-человек: представляешь, сразу же привез Васеньку к нам!

   – Поздравляю с прибавлением в семействе! – сунувшись к трубке, крикнула Ирка.

   – Спасибо! Ой, девочки, он такой славный! Хорошенький, как ангелочек, и очень похож на маленького Сашку. Я уже успела достать старые фотографии, смотрю и удивляюсь – одно лицо! Девочки, вы должны его увидеть!

   – Увидим, раз должны, – согласилась я.

   А Ирка уже достала свой телефон и начала командовать:

   – Моржик, ты поезжай домой, а я на следующей развилке поворачиваю налево. Планы поменялись: нам с Ленкой обязательно надо заехать к Тороповым.

   – Но, Ирусик, я надеюсь, это ненадолго? – заволновался Моржик. – У меня сегодня в восемь часов важная деловая встреча.

   Я поспешно выключила свой телефон, придвинулась поближе к подружке и успела услышать фоновый голос собственного супруга:

   – И у меня тоже!

   – Не волнуйтесь, успеете вы на свою встречу! – сказала Ирка.

   Она убрала мобильник, глянула на меня, сердито посопела и ворчливо спросила:

   – Слышала? Встреча у них в восемь. У нас есть время на мини-презентацию нового младенца Тороповых.

   – Глаза открывать будем или нет? Я имею в виду Анне?

   Я предчувствовала, что этот опыт любительской офтальмологии будет болезненным для всех.

   – Ты как хочешь, а я молчать не буду, все ей расскажу! – с недобрым прищуром глядя на идущий впереди «Пежо», заявила Ирка. – Если у них секретная мужская солидарность, то у нас должна быть противосекретная женская! Как говорится: «Кто к нам с солидарностью придет, от нее и погибнет!»

   Однако даже у Ирки не повернулся язык выдать радостной Анюте огорчительную информацию. Анка с таким удовольствием играла роль молодой мамочки! Впрочем, ей достались наиболее приятные моменты, такие, как публичный прием поздравлений и подарков (мы с Иркой заехали в аптеку и купили Васеньке чудесный набор младенческой косметики и упаковку памперсов). Закулисные технологические процессы – замену подгузников и применение по прямому назначению новых пенок, маслица и присыпок – производила няня. И она же обратила наше внимание на то, что Васенька нездоров.

   – Анна Викторовна, он температурит! – доложила няня, в подтверждение своих слов явившись в гостиную с электронным термометром.

   Цифры на его дисплее сложились в тревожную комбинацию: «38.2».

   Ирка, не имеющая собственных детишек, всполошилась первой:

   – Немедленно вызывайте «Скорую»!

   – Нет-нет! Только не «Скорую»! – в один голос запротестовали мы с Анкой.

   – Неизвестно, какую болячку малыш мог подхватить в цыганском таборе! Их лошади, шатры, кибитки – это все такое септическое! – сказала Анюта, представляющая себе жизнь и быт кочевого племени исключительно по кинокартине «Табор уходит в небо» и телесериалу про тяжкую жизнь Будулая. – А врач «неотложки» при малейшем подозрении сразу же определит ребенка в инфекционную больницу, где заразиться чем-нибудь гораздо легче, чем вылечиться!

   – У нас есть отличный педиатр – Светлана Леонидовна! – напомнила я. – Вызывать надо ее!

   – Не получится, – с сожалением сказала Анка. – Сегодня же суббота! Светлана Леонидовна в выходные по вызовам не ездит, наша профессорша на уик-энд всегда уезжает на свою дачу в Машковку.

   – Так это же всего в пяти километрах от города! – легко сориентировалась Ирка. – Так, Анюта, моя машина у ворот. Юля, живо заворачивайте Васеньку в одеяло, поедем к вашей профессорше в Машковку!

   – И я с вами! – подхватилась Анка. – Профессорша, глядишь, не примет незнакомого ребенка, она в смысле клиентуры переборчива до безобразия. Другое дело – новый малыш Тороповых, наших-то детей Светлана Леонидовна с малолетства лечит, надеюсь, мне она не откажет.

   Няня ушла собирать в дорогу нового ребенка Тороповых, а Анюта тем временем показала нам с Иркой младенческие фотографии своего взрослого сына. Шестимесячный Сашка и полугодовалый Васенька действительно были поразительно похожи. Мы с Иркой переглянулись, и моя бескомпромиссная подружка уже открыла рот, чтобы объяснить Анке природу этого потрясающего сходства, но я смалодушничала и перебила Ирку вопросом:

   – Ань, а Сашка знает, что Васеньку нашли?

   – Нет, конечно, откуда? Я ему не звонила. Ты же сама сказала, что в той деревне мобильники не работают.

   – В Верховецкой с сотовой связью проблематично, это факт, – согласилась я. – Только Сашка твой в станице не задержался. Наврал мне, что останется в студенческом лагере, а сам тут же рванул в город. Позавчера вечером кое-кто видел его с девочкой в кинотеатре!

   – Да ты что?! Вот паршивец! – возмутилась Анюта. – Я тут волнуюсь, а он с девочками по кинотеатрам шастает! И, кстати, интересно было бы узнать, где он живет, если дома даже не показывается?!

   Видимо, это было Анке очень интересно, потому что она отшвырнула в сторону фотоальбом и схватилась за телефон. Самого разговора рассерженной матери с непутевым сыном мы с Иркой не слышали – Анюта вышла из комнаты, – но полученной информацией она с нами поделилась:

   – Сашка в общежитии у ребят из своей студенческой группы, у них в комнате была свободная койка.

   – Знаем мы эти общежитские койки, – подтолкнув меня локтем, прошептала Ирка.

   – За себя говори, распутница! – шикнула я в ответ.

   Дальнейший разговор вполне мог развернуться по классическому сценарию («Кто распутница? Я?! На себя посмотри!»), но тут пришла Юля с младенцем, заботливо завернутым в шикарный белый плед, и все сразу засуетились.

   Ирка ускакала первой – открывать машину, няня, нагруженная свертком с младенцем, осторожными мелкими шажками двинулась за ней, а я немного задержалась, дожидаясь Анку. Гламурная дама спохватилась, что не одета к выходу, и побежала срочнейшим образом переодеваться. С учетом тревожной ситуации управилась Анюта удивительно быстро, потратила на одевание и сбор снаряжения не больше пяти минут, но в самый последний момент планы приятельницы резко поменялись. Анка уже запирала дверь, когда ее телефончик заунывно затянул ультрамодный лирический напев.

   – Это Сашка! – сказала приятельница и приложила трубку к уху.

   Звук у дорогущего мобильника был не слабый. И песенные хиты, и голос собеседника малюсенькая трубочка воспроизводила с несоразмерной габаритам мощью. Стоя в шаге от Анюты, я слышала Сашку не многим хуже, чем она сама. Поэтому приятельнице не пришлось объяснять мне причину изменения запланированной программы.

   – Ты слышала? – спросила она, выключив трубку.

   Я кивнула.

   Сашка «осчастливил» мамочку сообщением, что он то ли вывихнул, то ли сломал ногу. Видимо, студенческая жизнь в общаге била ключом, при этом прицельно попадая в болевые точки, узлы и суставы. Вообще-то, взрослый мальчик хотел разобраться с возникшей проблемой самостоятельно, но раз уж мамочка все равно узнала о том, что он в городе, то счел возможным приобщить ее к предстоящему посещению травмпункта.

   – Маленькие детки – маленькие бедки! – вздохнула Анюта. – Придется вам ехать в Машковку без меня. Слава богу, тебя Светлана Леонидовна тоже хорошо знает, так что не прогонит. А я возьму машину – и за Сашкой, свожу его на рентген в травмпункт.

   – Может, тебя подвезти? – спросила я.

   – Нет, вам не по пути, мне в центр нужно. Черт! Сколько же я туда буду ехать, с вечерними-то пробками!

   Мы вместе вышли на улицу, и тут Анютин мобильник опять разнылся.

   – Ну что еще?! – неласково гаркнула она.

   Звонил снова Сашка. Оказывается, мамочка не совсем правильно его поняла, до травмпункта мальчик уже добрался самостоятельно, но там выяснилось, что обязательным условием приема является наличие у потенциального пациента не только травмы, но и паспорта. Сашкин основной гражданский документ лежал дома, причем он и сам не помнил, где именно, так что Анка, прежде чем лететь в травмпункт, должна была устроить в доме тотальный обыск. С учетом квадратуры многочисленных помещений фамильного особнячка процесс мог затянуться надолго. Анюта, чертыхаясь, вернулась в дом, а я, Ирка и Юля с Васенькой на руках поехали в Машковку.

   По дороге обсуждали Сашкино поведение.

   – По-моему, это самая натуральная детская ревность! – авторитетно заявила Ирка.

   В детях моя подружка не очень разбирается, но в ревности кое-что понимает, так что я послушала ее с интересом.

   – Сашка считает, что он для папы с мамой свет в окошке. Родители своего любимчика балуют, ни в чем ему не отказывают, вот Сашка и привык, что он в семье – главный.

   – У Тороповых еще Танюшка есть, – напомнила Юля.

   – Она маленькая девочка! А Сашка – сын, первенец! Его статус повыше будет! – возразила Ирка. – В общем, Саня привык, что он Его Высочество Наследный Принц, и тут вдруг неизвестно откуда появляется какой-то мелкий инфантик! Король-отец его усыновляет, королева-мать прижимает к сердцу и, едва услышав чихи и хрипы, бежит к лейб-лекарше.

   – Шикарно излагаешь! – похвалила я.

   – Конечно, взрослый баловень приревновал мамочку к новому малышу! Не удивлюсь, если никакой травмы ноги вообще нет, а перелом с вывихом Сашка выдумал, чтобы единолично приватизировать родительницу, – заключила Ирка.

   Я вопросительно посмотрена на Юлю, ожидая, что няня вступится за Сашку, но она промолчала. Похоже, моя подружка не промахнулась с выводом. Иркин обличительный монолог заставил меня задуматься. Я так глубоко погрузилась в размышления, что даже не заметила, как мы пересекли городскую черту – а между тем ехали мы долго, минут сорок. Дорога, ведущая в спальный район и к элитным дачам в пригороде, оказалась забита автомобилями разной степени роскошности так плотно, что впору было позавидовать малоимущим пассажирам трамвая. Вагончики в отличие от машинок сновали по рельсам вполне живо.

   – Куда дальше? Повернули на Машковку. Кто знает дорогу, командуйте! – попросила Ирка, прервав мои размышления.

   Я сунулась к окошку, за которым уже было темным-темно, и развела руками:

   – Я и днем-то тут плохо ориентируюсь!

   – Не волнуйтесь, я знаю куда ехать! – успокоила нас Юля. – Сейчас направо, потом еще раз направо, а через два квартала будет площадь, там можно будет остановиться. Прямо к даче профессорши подъехать не получится, на соседнем с ней участке строительство идет, вся улица разбита тяжелыми грузовиками и строительной техникой. Вы, Ирина Иннокентьевна, нас подождете, а мы с Еленой Ивановной пешочком пройдемся, хорошо?

   – Пешочком, так пешочком, – я не стала спорить, хотя скакать в потемках по колдобинам не слишком хотелось. Впрочем, выталкивать из колеи, оставленной каким-нибудь «МАЗом», Иркину «шестерку» хотелось еще меньше.

   Пригородная Машковка, увы, не радовала. В отличие от славной патриархальной станицы Верховецкой модное дачное местечко с претензией на элитарность застраивалось не старым добрым квадратно-гнездовым способом, а в модерновой архитектурной манере. Ее автора хотелось поймать, обуть в модельные туфли на каблуках, нагрузить увесистой ручной кладью и в темное время суток отправить на принудительную прогулку по Машковке – с обязательным посещением всех до единого чек-пойнтов «яма», «канава», «лужа» и приемом грязевых процедур в виде душа из-под колес тяжелых грузовиков и ванн в их же неизгладимых следах. Вдобавок в строящемся поселке было плохо с освещением. Ковыляя вслед за Юлей по разбитой дороге, я чувствовала себя слабым тонконогим Бемби, ибо так же, как олененок, ориентировалась в потемках только на маячащее впереди белое пятно.

   «Если не утонешь в грязи, не забудь поблагодарить няню за то, что она завернула Васеньку в приметное белое полотнище!» – посоветовал мне внутренний голос.

   – Боюсь, оно скоро перестанет быть белым, – пробормотала я.

   Начал накрапывать дождик, и надежда на то, что докторша-профессорша примет нас, слабела с каждой минутой. Я бы на месте Светланы Леонидовны ни за что не пустила в дом перепачканных гражданок, любая из которых могла бы позировать для вполне реалистичного портрета Смоляного Чучелка.

   Однако уважаемая профессорша меня приятно удивила. При виде нашей группы, пачкающей ее крыльцо, она не захлопнула дверь и, обойдя вниманием взрослых, сразу же откинула угол одеяла, чтобы взглянуть на малыша. Я начала бормотать слова приветствия, и тут Светлана Леонидовна удивила меня вторично:

   – Васенька, кажется? Ну как мы себя чувствуем? – строгим докторским голосом спросила она.

   – У него температура, тридцать восемь и две, – машинально ответила я, не скрыв удивления, которое у меня вызвала такая потрясающая проницательность.

   Слыхала я, что наша профессорша безошибочно диагностирует заболевания дыхательных путей по тонким нюансам младенческого сопения, но чтобы с ходу угадать имя нового пациента – это уже было выше моего понимания! Не знай я, с каким неодобрением Светлана Леонидовна относится к разным знахарям-экстрасенсам, решила бы, что она сама из их числа.

   Разумеется, я спросила:

   – А откуда вы знаете, что это Васенька?

   – Я никогда не забываю своих маленьких пациентов, – высокомерно ответила профессорша.

   Она посторонилась, пропуская нас в дом, и даже ничего не сказала по поводу грязных следов, которыми мы с Юлей в четыре ноги расцветили светлый меховой коврик «под далматинца».

   – Все ясно, похоже, Маша уже успела устроить своего Васеньку под наблюдение к нашей профессорше по рекомендации Димы Торопова, – шепнула я Юле. – Тем лучше!

   – Все хорошо, – подтвердила мое мнение сама Светлана Леонидовна после осмотра малыша. – Говорите, у мальчика был жар? Странно, сейчас у него нормальная температура, и никаких признаков острого заболевания я не наблюдаю. Вполне здоровый ребенок! Даже не скажешь, что он недавно перенес бронхит. Кстати, девушка, не вздумайте снова завернуть ребенка в это одеяло, оно уже сырое. Не хватало во второй раз наступить на те же грабли!

   Профессорша строго посмотрела на меня:

   – Куда вы смотрите, Лена? Разве я не рассказывала вам о плюсах и минусах натуральной овечьей шерсти?

   – В смысле? – я растерянно хлопнула ресницами, но мне хватило секунды, чтобы сообразить: – Так это вы про Васеньку рассказывали? Это он заболел бронхитом из-за того, что намокла шерстяная подстилка в его коляске?

   Эта информация была столь перспективной для далеко идущих выводов, что я погрузилась в ее осмысление немедленно. Неразговорчивая няня мне не мешала, на обратном пути по скользким тропам машковского грязевого курорта я услышала ее голос только однажды – когда с ускорением проехала на ногах по глинистому склону очередной канавы и таким образом случайно сократила расстояние между нами с пяти метров почти до нуля. Я с трудом затормозила, выправляя равновесие, закачалась, как тонкая рябина, и услышала, как Юля негромко говорит:

   – Мы уже возвращаемся.

   В этот момент я – все еще в образе подверженной колебаниям рябинки – неловко взмахнула веточкой, то есть рукой, и толкнула Юлю под руку. Она вскрикнула и выронила телефон.

   – Ой, прости, пожалуйста! Сейчас подниму! – я согнулась, как рябинка в совсем уже штормовую погоду, но упавшего телефона не увидела.

   – Найдем, не волнуйся! Он где-то здесь! – засуетилась я, успокаивая расстроенную няню.

   Как бы не так! Мы искали, искали, а проклятый мобильник как сквозь землю провалился!

   – Не переживай, у Ирки в машине есть мощный фонарик! – сказала я. – Возьмем его, вернемся сюда и отыщем твою трубку. Никуда она не денется, никто не возьмет – улицы пустые, как в чумном городище.

   – Ой! – Юля снова вскрикнула.

   – Нашла? – удивилась я.

   Нянин возглас был не радостным, а болезненным.

   – Ногу подвернула! – пожаловалась она. – Ой, больно!

   – Какой-то день сегодня… неблагоприятный для конечностей! – вздохнула я. – Сначала Сашка ногу повредил, потом ты!

   – Возьмите, пожалуйста, Васеньку! – перебила меня Юля.

   – Да, конечно!

   Я поспешно подставила руки под сверток с мирно посапывающим малышом, и мы двинулись дальше – прихрамывающая няня и я, отягощенная младенцем, опасающаяся грохнуться вместе с ним в дорожную грязь и потому ступающая мелкими шажками японской гейши.

   Ирка скучала в машине: площадь перед уже закрывшимся магазином пустовала, смотреть было решительно не на что. Зато в ближайшем проулке происходило что-то интересное – оттуда доносились громкая музыка, шум голосов и звон бокалов.

   Она опустила стекло, присмотрелась, прислушалась и решила передвинуть машину на десяток метров в сторону, чтобы оказаться поближе к празднику жизни.

   Звуки песен, плясок, обильных возлияний и их традиционных для России последствий в виде удалого мордобоя слышались со стороны небольшого двухэтажного домика в смешанном стиле. В экстерьере здания в высшей степени демократично сочетались норманнские зубчатые башенки и старославянская крыша из натуральной соломы – остро модная новинка, попадающая под определение «хорошо забытое старое». Окошки в частом оловянном переплете приветливо сияли желтизной, образующей идеальный фон для прыгающих черных теней.

   – Ой, горилка! Ты, горилка! – вопил музыкальный аппарат дурным голосом Верки Сердючки.

   На веранде группа разгневанных мужчин шумно выясняла судьбу пропавшего миллиона, во множестве употребляя выразительные слова «откат» и «распил».

   Эта терминология коррупционеров ввела в заблуждение Егора Петровича Пряхина – шустрого дедка, построившего свой маленький бизнес на подбирание в зоне обитания богачей всего, что плохо лежит. Угрызений совести по поводу своей незаконной деятельности Петрович не испытывал, так как по-прежнему свято верил в высшую социальную правоту лозунга «Экспроприируй экспроприаторов!» Однако афишировать свои разрушительные труды старик не собирался, потому как уже неоднократно бывал бит разгневанными собственниками.

   В то время когда классово чуждые пролетариату мордобойцы на веранде с чувством поминали исчезнувший миллион, труженик Егор Петрович под шумок зубилом скалывал с основания кирпичного забора угловатые пластины натурального камня. Этот экологически чистый строительный материал пользовался устойчивым спросом и у состоятельных фазендейро, и у представителей угнетенных классов. На данную конкретную партию камня Егор Петрович получил заказ от бригадира молдавских гастарбайтеров, который втайне от хозяев-буржуев продал на сторону четыре куба песчаника, предназначавшегося для отделки фундамента декоративной беседки. Предприимчивый Егор Петрович подрядился снабдить не менее предприимчивого бригадира аналогичным камнем за полцены, что весьма устраивало всех участников процесса. Кроме, разве что хозяев особняка, по забору которого Петрович сосредоточенно тюкал под эмоциональные вопли Сердючки.

   Понимая, что эти граждане будут к нему в претензии, дедок стучал молотком по зубилу точно в такт музыке и чутко прислушивался к голосам на веранде. Чей-то истошный обличительный вопль:

   – Ты че сделал, козел?! – заставил пугливого Петровича выронить молоток.

   Дрогнувшей рукой он автоматически пригладил бородку, о которой до сих пор думал, что она придает ему сходство не с козлом, а с Феликсом Эдмундовичем Дзержинским, и насторожил уши пуще прежнего.

   – Распилил лимон, гад?!

   Плохо разбирающийся в механизмах и понятиях современной отечественной экономики, Петрович немедленно вспомнил цитрусовое деревце в деревянной кадке, которое он под покровом ночи аккуратно изъял из каменной насыпи псевдояпонского садика в соседнем квартале. Сам лимон под видом гораздо более экзотического авокадо был продан не искушенной в садоводстве хозяйке нового дома с зимним садом, а с простецкой деревянной кадкой Петрович и впрямь поступил сурово: не распилил, но порубил ее топориком и спалил в буржуйке для обогрева собственной хибары.

   – Убью скотину! – бешено рявкнул гневливый тип, в предыдущих своих репликах нехорошо поминавший козла и гада.

   Он явно не праздновал День защиты живой природы.

   – Сам скотина! – опасливым шепотом свистнул Петрович и, отложив от греха подальше инструменты, принялся проворно складывать в тачку неправедно добытые камни.

   На веранде продолжали гневно орать. Подпольный экспроприатор налег на ручки тачки и, пригибаясь, направил свой колесный транспорт в ближайший переулок. Там было темно и тихо, уютно хлюпала под подошвами кирзовых сапог жидкая грязь, мелодично скрипела тележка, и боязливый пролетарий почти успокоился.

   Вынырнувшая из-за угла «шестерка» с Иркой за рулем неожиданно для обоих оказалась в тылу у отступающего Петровича. Предупреждая о своем приближении, Ирка нажала на клаксон и включила дальний свет. Петрович, все страхи которого мгновенно ожили, взвизгнул и, как заяц, заметался в потоке слепящего света, рассыпая по дороге камни. Не сообразив остановиться, Ирка протянула машину еще немного вперед. Это было так похоже на неотступную погоню, что старый пролетарий не выдержал, психанул и с криком:

   – Бей гидру империализма! – ринулся к «шестерке» с зубилом.

   Четырехколесная гидра империализма производства Тольяттинского автозавода издала громкий свистящий звук и осела на правый борт.

   – Ты что делаешь, придурок ненормальный?! – возмущенно заорала Ирка, дергая дверцу.

   Она уже сообразила, что ненормальный придурок только что пробил ей правое переднее колесо.

   Поднаторевший в уличных стычках старый пролетарий Егор Петрович, не теряя времени, метнулся во тьму неосвещенного квартала. Частый топот и плеск потревоженных сапогами луж быстро удалялись, и когда багровая от злости Ирка, едва не выкорчевав с корнем заклинившую дверцу, разбуженным февральским мишкой вылезла из машины, все звуки, кроме сопровождающих богатую тусовку с плебейской дракой, совершенно стихли.

   – Нормально, да? – со слезой в голосе вопросила Ирка, попинав ногой спущенное колесо. – И это мирный край непуганых миллионеров?!

   Запаски у нее не было. Не было и надежды на то, что кто-то из непуганых миллионеров подаст ей на бедность колесо от старого «жигуленка».

   Адресовав безразличным тучкам несколько сложно закрученных ругательных предложений, Ирка обошла покалеченную машину, бухнулась на водительское место и обнаружила, что минуту назад сама сломала дверной замок. Это открытие заставило ее подкорректировать едва сформировавшийся план: до завтра оставить машину, не способную двигаться своим ходом, в дикой буржуйской местности и уехать в город на попутке. С учетом невозможности эту самую машину запереть, глагол «оставить» имело смысл заменить на более жестокий – «бросить». Впрочем, «шестерка» была застрахована и от поломок, и от угона, так что материальный ущерб незадачливой автовладелице не грозил, а с моральным – ностальгией по старому авто – она могла примириться.

   Чего ни в коем случае нельзя было делать, так это бросать в открытой всем ветрам и злоумышленникам машине здоровенный лохматый букет из колосьев, сформированный Моржиком и Коляном в соревновательном режиме с менее изобретательными косарями, в джентльменских наборах которых не нашлось скотча. Сноп был не просто сноп, а Приз и, следовательно, Предмет Гордости. А к мужской гордости Ирка всегда относилась с большим уважением.

   Царапая руки колючими стеблями, она выволокла карликовую копну из машины и тихо выругалась. Начавшийся дождик грозил непоправимо испортить сухую мужскую гордость. Ирка снова сунулась в машину, обшарила острым взглядом салон и сказала:

   – О!

   Ее собственная белая куртка, в ходе шпионского набрюшного слалома между стогов украсившаяся некрасивой дырой в районе застежки, валялась под сиденьем.

   – То, что доктор прописал! – постановила Ирка.

   Она расстелила куртку на заднем сиденье, с величайшей заботливостью закутала в нее колосистый предмет мужской гордости и с удовольствием полюбовалась делом своих ловких рук. Сверток получился большой, но аккуратный. Сноп удалось упаковать почти герметично, только из не закрывающейся курточной горловины торчал пшеничный хохолок, похожий на задорный русый чубчик.

   Главную площадь Машковки архитектор, которому мне очень хотелось устроить затяжной сеанс грязевых процедур под открытым небом, спланировал «на вырост» – с перспективой, что элитный дачный поселок обзаведется приличествующими его статусу объектами цивилизации. Свободного места на площади было полно, а вот света катастрофически не хватало. Два длинношеих фонаря, похожих на пару пригорюнившихся жирафов, освещали только близкие подступы к магазину, дверь и окна которого были наглухо закрыты стальными роллетами. Из глубины квартала доносились приглушенные звуки разудалого народного гулянья, но, несмотря на этот бодрый музыкальный фон, в целом картинка была абсолютно безрадостная. Сеялся мелкий косой дождь, и гладкий мокрый асфальт необозримой площади маслянисто блестел, неприятно напоминая собой жирное болото. Казалось, ступишь на площадь – и черная жижа под тобой жадно чавкнет и затянет на дно. Я замедлила шаг, хромоножка Юля и вовсе остановилась – я уже не слышала позади себя ее неровных шагов.

   «Сюрреализм какой-то! – искусственно бодрясь, пробормотал мой внутренний голос. – То, что надо для съемок ужастиков. Добро пожаловать на премьерный показ хоррора «Смертельный туман»!»

   Не успел он договорить, как сырой сумрак на другой стороне площади заволновался, и из него бесшумно соткалась человеческая фигура. В первый момент я подумала, что это мое собственное отражение, да только отражаться мне было не в чем. Поэтому уже во второй момент я решила, что вижу своего призрачного двойника: до черноты грязную тетку со спеленутым младенцем на руках. В третий момент неугомонный внутренний голос указал мне на несоответствие: «Твой младенец в синем, а тот в белом!»

   Действительно, по настоянию Светланы Леонидовны мы оставили отсыревшую светлую овчинку у профессорши, завернув Васеньку в выданное хозяйкой стеганое одеяльце с наружным слоем из практичной синенькой плащовки.

   «Никакой мистики, это просто другая баба! – успокоил меня внутренний голос. – Наверное, тоже несет своего малыша на прием к доктору».

   Это было вполне правдоподобное объяснение. Посмеявшись над своими глупыми страхами, я шагнула на площадь – тем более смело, что другая баба уже шагала по асфальту и никуда при этом не проваливалась, хотя была заметно крупнее меня. Я отошла от грязной обочины на пару метров, и вот тут-то и начался триллер!

   Мы с той мамашей двигались навстречу друг другу, а со стороны площади, параллельной нашему с ней движению, внезапно послышался рев автомобильного мотора. Звук быстро приближался. Я повернула голову и увидела черную машину, с ускорением летящую по черному же асфальту в нашу сторону.

   В этот момент между мной и той женщиной было метров тридцать, не меньше, а вся площадь в ширину раскинулась метров на пятьдесят. Пространства для маневра было хоть отбавляй, но черная машина мчала прямо на меня и, похоже, не собиралась сворачивать! Мне бы отпрыгнуть в сторону, но я с перепугу остолбенела, как будто сбылись мои недавние страхи – ноги вросли в асфальт. К счастью, все люди разные, и реакция на опасность у каждого своя. Пока я очень убедительно изображала глухонемую статую, другая баба, наоборот, громко закричала и рванула вперед.

   – Уйди с дороги, дура! – орала она на бегу, одновременно показывая, куда именно я должна уйти.

   И вот что странно: фигура горластой тетки мне ничего не сказала, а вот голос я узнала сразу же. А тут еще приближающийся автомобиль круто вильнул и высветил фигуру бегущей женщины фарами. Это была Ирка!

   «Господи, где же она взяла младенца?!» – изумился мой внутренний голос.

   Можно подумать, это был самый актуальный вопрос!

   Рассердившись на себя, я ожила и попятилась, но черная машина уже катила не на меня, а нацелилась на Ирку с ее невесть откуда взявшимся ребенком. Так что теперь уже я дико взревела:

   – Назад!!!

   И в следующее мгновение черный автомобиль закрыл от меня фигуру подруги.

   От собственного крика я оглохла и даже не услышала звука удара. В ватной тишине белый сверток пролетел над площадью, отражаясь в черном зеркале мокрой дороги, как пикирующая чайка в безмятежной морской глади, упал на асфальт, прокатился по нему бесформенным комом и за гранью света и тьмы с плеском бухнулся в канаву.

   Я услышала удаляющийся автомобильный рев и отстраненно подумала, что надо было попытаться разглядеть и запомнить номер машины-убийцы. И тут меня накрыло. В глазах потемнело, коленки задрожали. Судорожно прижимая к груди закутанного Васеньку, я села на асфальт, прямо в холодную лужу, громко заревела и спрятала мокрое от дождя и слез лицо в складках скользкой плащовки. Взглянуть на то, что осталось от моей дорогой подруги, я не решалась.

   – Ирусик! Дружочек! Как же так? – выла я, не замечая, что разбуженный ребенок тоже захныкал. – У нас же было столько планов! Мы же собирались за зайцами… И где ты теперь?

   «В раю, точно, в раю!» – убежденно всхлипнул мой внутренний голос.

   – Нет, – скорбно молвил тихий голос моей незабвенной подруги. – Он меня не простит.

   – Он простит, конечно, простит! – вскинулась я, подумав, что речь идет о том ответственном лице, которое производит последнее распределение душ: кого в горные выси, кого в преисподнюю. – Он всех хороших людей прощает!

   – Кто – Моржик?! – возмущенно фыркнул незабываемый голос. – Да он почитает мщение высшей христианской добродетелью! Представляю, как он накажет меня за этот священный сноп. Сто процентов, не даст денег на новую машину! Черт, а я уже успела попрощаться со своей старой развалюхой!

   Этот грешный монолог о суетном побудил меня открыть глаза. Дождь и слезы слепили, но я не могла не заметить, что для бестелесной души Ирка выглядит слишком плотной и румяной.

   – Это ты? – недоверчиво спросила я.

   – А кто же еще? Папа Карло? – сердито огрызнулась подружка.

   После этих ее слов меня снова накрыло, на сей раз – истерическое веселье.

   – Папа Карло! А где же твоя курточка? – сквозь блаженный идиотский смех процитировала я максимально близко к тексту. – Ты ее продал?

   – Кто б ее купил, рваную? Я в нее сноп одела, – по-прежнему сердито ответила Ирка. – Так старалась сохранить этот дурацкий веник от дождя, замотала его в куртку, и что? Потеряла разом и то, и другое! Главное, сама же грохнула этот чертов сноп, метнула его с перепугу в чертову машину!

   – Главное, ты жизнь не потеряла, – перестав хихикать, заметила я. – Ну-ка, помоги мне встать, а то сижу тут в луже, как Царевна-лягушка!

   Подружка рывком подняла меня с асфальта и засмотрелась на Васеньку:

   – Не пойму, это тот же самый ребенок или уже другой? Вроде тот в белом одеяле был?

   «Вот именно!» – очень веско сказал мой внутренний голос.

   – Ты это к чему? – насторожилась я.

   – Я спрашиваю, это Васенька или не Васенька?

   – Вот именно! – победно щелкнув пальцами, повторила я вслух.

   – Что случилось?! Я отстала… Что это? Кто?! – из темноты, приволакивая ногу, торопливо приковыляла Юля.

   – Что – это? – Ирка жестом изобразила стремительный полет по параболе и сопроводила символическое приземление выразительным звуком «бух». – Ах, это! Это был сноп.

   – Какой сноп? – няня ошалело посмотрела на Ирку, на меня, на Васеньку, ахнула и потянулась, чтобы забрать малыша.

   – Все в порядке, я его держу, – сказала я.

   – Пшеничный, победный, рекордный, – Ирка грустно перечислила замечательные характеристики трагически погибшего снопа. – Моржик с Коляном мне за него голову оторвут.

   – Да мы им сами что хочешь оторвем! – кровожадно оскалилась я.

   – О! Точно! – подружка посмотрела на часы и взбодрилась. – Половина седьмого! Пора отрывать!

   Она повернулась и зашагала прочь.

   – Ты куда это? – удивилась я.

   – Забыла сказать: мы остались без машины, сначала какой-то придурок продырявил мне колесо, а потом я сломала дверцу, – скороговоркой через плечо сообщила Ирка на ходу. – Пришлось бросить четырехколесного друга на произвол судьбы! Такси сюда нипочем не дозовешься, так что проще всего будет дойти до шоссе и поймать попутку. Ну вы идете или нет?

   – Подождите! А как же мой телефон? – спохватилась няня.

   Поиски продлили наше нескучное пребывание в Машковке еще на четверть часа, но даже Иркин мощный фонарик не помог Юле обрести потерянный с моей помощью мобильник, поэтому на пути в город невезучая няня была очень мрачна. Ирка то радовалась своему чудесному спасению, то оплакивала священный мужний сноп, а я нервно ерзала на сиденье. К счастью, подружка целиком и полностью приписала мою неусидчивость раздражающему воздействию промоченных штанов и с несвоевременными вопросами не приставала.

   А мне было что поведать миру – целая куча информации! – но первым делом я хотела вывалить ее на Лазарчука. С этой целью я под предлогом необходимости совершить вылазку в придорожные кустики попросила водителя на минуточку остановить машину, вышла под дождь и тайно переговорила с Серегой, и правда затратив на это не более шестидесяти секунд.

   Садясь в подобравшую нас машину, я назвала водителю адрес Тороповых. Это никого не удивило. Но, когда я с младенцем на руках вслед за няней Юлей неуклюже полезла из машины у Анкиного дома, Ирка ухватила меня за куртку и с подозрением спросила:

   – А ты куда собралась? Отдай ребенка няньке и сядь на место! Нам пора к зайчикам!

   – Ирусик, прости, у нас есть более важное дело – не личное, а общественное! – прошептала я и свободной от Васеньки рукой выдернула край своей одежки из цепких лап подружки.

   – Что может быть важнее счастья в личной жизни? – очень искренне и так же громко удивилась она.

   – Как обычно, никакой гражданской сознательности! – посетовала елочка у крылечка голосом капитана Лазарчука.

   Ель была голубая, и продрогший Серега неплохо гармонировал с ней по цвету.

   – Б-р-р, ну и погодка! – встряхнувшись, как большая собака, сказал он. – Ленка, бессовестная ты личность! Знаешь, что ты сделала? Практически сдернула меня с дивана, на который я уже возлег после долгого трудового дня и честно заслуженного пива!

   – Я еще кое-что сделала, только, боюсь, это тебе тоже не очень понравится, – призналась я и вручила капитану сверток с младенцем. – На-ка, подержи!

   – Это еще зачем? – бравый капитан взял Васеньку с откровенной неохотой.

   – Так мне будет спокойнее, – призналась я.

   Няня Юля, прихрамывая и цепляясь за перила, уже поднялась на высокое крыльцо и звонила в дверь.

   – Зря стараетесь, девушка! – крикнул ей Лазарчук. – Там забаррикадировалась какая-то старая грымза, глухая как пень и слепая как филин! Я уже кричал ей: «Откройте, милиция!» и елозил по глазку раскрытым удостоверением, а она только шебуршит за дверью, как Баба-яга, и страшным шепотом ребенка отгоняет: «Отойди, Таня! Тихо, тихо, отойди!»

   Он возвысил голос и прокричал в сторону двери:

   – Я вот думаю, может штурмовиков спецназа вызвать? Похоже, старая террористка взяла ребенка в заложники!

   – Сколько пива ты успел выпить, клоун? – укорила Серегу Ирка.

   Она поднялась на крыльцо, потеснила под дверью притихшую Юлю и покричала в замочную скважину:

   – Вера Яковлевна, откройте! Это мы: Ирочка, Леночка и няня с ребенком!

   – Сама няня! – Лазарчук обиделся и вернул мне Васеньку.

   Анкина пожилая кухарка, бывшая звезда общепита Вера Яковлевна, действительно долго шебуршала, но все-таки открыла дверь и впустила нас в дом. При этом каждого входящего она оглядывала не менее внимательно и критично, чем охранник на входе в элитный ночной клуб. Думаю, примерно так стряпуха у себя на кухне осматривает пучки салата, в коих наряду с прекрасными витаминами и минералами могут содержаться противные червяки и слизни. Помятый после диванной лежки и поддатый после приема пива Лазарчук рисковал строгий фейс-контроль не пройти, но Ирка за него поручилась:

   – Это с нами.

   И капитан неохотно, под классическое бабкино ворчание «Ходют тут всякие, а потом в приличном доме вещи пропадают!» был пропущен в приличный дом.

   – Анюта уже вернулась? – спросила я, протискиваясь мимо похвально бдительной старушки.

   – Нет еще, ждем, – коротко ответила Вера Яковлевна.

   Она заперла за нами дверь, демонстративно спрятала ключи в карман фартука и ушла в глубь дома, как гусенка гоня впереди себя Танюшку:

   – Ходь, ходь!

   Няня снова попыталась забрать у меня ребенка, и я опять не позволила ей это сделать.

   – Ну и зачем мы здесь? – нетерпеливо посмотрев на часы, спросила Ирка, едва мы все разместились на предметах мягкой мебели в гостиной.

   – Присоединяюсь к вопросу! – сказал Лазарчук.

   Он пристально посмотрел на меня и поднял брови.

   – Господа и дамы, я пригласила вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие! – сообщила я. – Кажется, я разобралась в истории с убийством Марии Петропавловской!

   Ирка покосилась на играющего желваками Лазарчука и тактично удержалась от вопроса, почему я назвала это известие неприятным. Дилетантский сыск уже не первый раз торжествовал над профессиональным, и капитана это по-прежнему не радовало.

   – Извини, Серега, так уж вышло, что я опять тебя опередила!

   Я покаянно вздохнула и приготовилась выслушать гневную речь на тему взаимного притяжения и трагической несовместимости моего носа и чужих дел, но тут очень кстати появились Анка с Сашкой. Я услышала скрежет ключа в замке, скрип и стук двери, а потом знакомые голоса. Сашка ругательски ругал бесплатную медицину, а Анюта – самого Сашку.

   – Мы здесь! Давайте скорее сюда! – крикнула Ирка, еще не расставшаяся с надеждой успеть взять свежий заячий след.

   – Привет! Ну как вы съездили? Что Светлана Леонидовна говорит, как Васенька? – Анка влетела в гостиную, бухнулась на диван и устало обмахнулась перчаткой.

   – Малыш здоров, – коротко отрапортовала я. – Но зато няня повредила ногу.

   В прихожей послышался шорох, завершившийся шумом падения.

   – Господи! Не дом, а лазарет! – Анка сдернула вторую перчатку, в сердцах зашвырнула обе в угол и снова выскочила в прихожую.

   – Ее сын тоже повредил ногу, – пояснила Ирка специально для Лазарчука, который по-прежнему держал брови высокими арками.

   Анюта вернулась, волоча на плече кособоко подскакивающего Сашку. Его правая стопа покоилась в аккуратной белой «лодочке», гораздо менее монументальной, нежели классический гипсовый «валенок», обязательный при переломе. При этом выражение лица охромевшего парня было куда менее приятное, чем у злодейского пирата Билли Бонса, вовсе одноногого.

   – Что там у тебя, Сашенька, трещина или ушиб? – светски поинтересовалась Ирка, наметанным глазом оценив толщину и конфигурацию гипса.

   Сашка не успел ответить. Назревающему консилиуму помешал бестактный Лазарчук. Он выпрыгнул из кресла, как чертик из коробочки, одернул на себе свитер и громко поинтересовался:

   – Гражданин Торопов Александр Дмитриевич?

   Возражений не последовало, капитан шагнул к Сашке и казенным голосом распорядился:

   – Попрошу пройти со мной.

   Последовавшая затем немая сцена была достойна гоголевского «Ревизора». Первой очнулась Ирка. Она обернулась ко мне и съехидничала:

   – Говоришь, ты опередила милицию?

   – Ленка! – ожившая Анюта метнула в меня пару молний. – Ты же обещала защитить моего сына от милиции, а сама что творишь?!

   – Это не я! Это он! – открестилась я.

   – Не виноватая я, он сам пришел! – продолжала язвить Ирка.

   – Ходють тут всякие! – под грохот сковородок проорала невидимая повариха, нездорово ликуя от того, что сбылись ее худшие подозрения относительно Лазарчука.

   – Гражданочки, гражданочки, сохраняйте спокойствие! – заволновался Серега.

   – Что происходит? Ничего не понимаю, – пробормотал Сашка.

   – В-в-я-а-а! – с нарастанием звука взревел разбуженный Васенька.

   – Всем молчать! – гаркнула я и ловко закупорила младенческий ротик соской-пустышкой. Сразу же стало намного тише. – Дайте мне десять минут, и я все объясню. Аня, ты помнишь, как мы столкнулись с Машей?

   – Конечно, я помню, как мы столкнулись с Машей, – глядя на меня волком, подтвердила Анка. – Дело было поздно вечером, и она бежала через дорогу за водкой.

   – Важное уточнение: это было вечером в субботу! – сказала я. – В выходной день вызвать на дом нашу профессоршу Маша не могла, и водка ей понадобилась для Васеньки.

   – Однако! – крякнул Лазарчук и посмотрел на малыша, весело дрыгающего ногами на диване, в углу, отведенном под детский манеж.

   – Да не поить она его хотела! Обтереть ребенка и сбить температуру! – объяснила я немного раздраженно: неблагодарная публика меня все время перебивала, лишая повествование приятной плавности. – Но водка – это не так важно…

   – Пиво важнее! – кивнул Лазарчук, простодушно выдав свою маленькую мужскую слабость.

   – Важно, почему Васенька заболел! – сдержав рычание, закончила я.

   – Ну почему все дети болеют? – философски вопросила Анка и грустно посмотрела на загипсованную ногу своего большого ребенка.

   Мысленно я ответила отказом на предложение своего внутреннего голоса кого-нибудь убить, а вслух сказала:

   – О других мы позже поговорим, а маленький Васенька заболел потому, что полежал на сырой подстилке. Вопрос: почему она была мокрой?

   – Потому что шел дождь? – предположила Ирка.

   – Потому что он описался? – высказался Лазарчук и на всякий случай отодвинулся подальше от младенца.

   – Не надо гадать! Это был риторический вопрос, я и без вас знаю правильный ответ! Подстилка в коляске была мокрой, потому что тот, кто гулял с ребенком, специально ее намочил – именно для того, чтобы младенец заболел! – заявила я. – Разумеется, этим человеком была не любящая мама малыша, а тот человек, которому маленький Васенька очень мешал.

   Я посмотрела на Сашку:

   – Когда твой день рождения? В декабре?

   – И что? – угрюмо буркнул парень.

   – А то, что в восемнадцать лет ты, Саша, должен был стать полноправным партнером своего отца, совладельцем фирмы! – напомнила я. – До последнего времени предполагалось, что так и будет, но вдруг откуда ни возьмись у Дмитрия Торопова появился еще один наследник. Маленький Васенька, который, как сын своего отца, будет иметь право на равную с ним и с тобой долю в бизнесе!

   – Ой, и правда! – ахнула Анка. – Саш, прости, я об этом не подумала! Ну ничего, когда мы с папой будем оформлять усыновление Васеньки, мы как-нибудь это все урегулируем…

   – Мама, не надо, – устало сказал Сашка.

   А Ирка посмотрела на меня долгим взглядом, который без слов говорил, что все-таки нужно рассказать Анке, кто настоящий отец Машиного сына.

   – Аня, это не выдумка, это правда: Васенька – сын твоего мужа, Димы! – вздохнув, сказала я.

   И зачастила, не давая ошеломленной приятельнице опомниться:

   – Это у него, а не у Сашки был роман с Марией Петропавловской! А Сашка, когда узнал о сводном братце, постарался сблизиться с Машей и попытался, как ты говоришь, «урегулировать» вопрос по-своему. Желая избавиться от Васеньки, Сашка сначала «наградил» его простудой, но малыш оказался не слаб здоровьем и с помощью профессорши Светланы Леонидовны быстро справился с бронхитом.

   – Что ты несешь? – всплеснула руками раздерганная Анка.

   – Потерпи, сейчас все поймешь, – попросила я. – Я постараюсь не отклоняться от сюжета. Итак, когда Маша погибла и Васенька пропал, Сашка только обрадовался. Но Дмитрий, едва придя в себя, стал спрашивать о Машином ребенке и, вероятно, просил старшего сына разыскать малыша. Пришлось Сашке делать вид, что он принимает участие в судьбе Васеньки. На самом деле судьба сводного братика его нисколько не волновала, последние дни он в свое удовольствие болтался по друзьям-приятелям, гулял с подружкой, ходил в кино – радовался жизни вплоть до сегодняшнего вечера.

   – А что случилось сегодня вечером? – с детским интересом спросила Ирка.

   – А что, ничего не случилось?! – накинулась я на нее. – Тебя вот машина чуть не сбила!

   – Ужас! – Ирка содрогнулась. – Поразвелось придурков на колесах, гоняют как ненормальные! Я эту страшную черную машину никогда не забуду!

   Я выжидательно посмотрела на Лазарчука. А он сделал эффектную паузу, потом выдернул из кармана блокнотик, раскрыл его и забубнил с листа:

   – «Шевроле Нива» позапрошлого года выпуска, цвета «черный металлик», номер называть не буду, вы все равно его не запомнили, была угнана со стоянки у торгового центра «Магеллан» и найдена всего в квартале от места угона. Она?

   – Его спроси! – посоветовала я, кивком указав на Сашку.

   – Что это значит? – нахмурилась Ирка.

   – Это значит, что наш юный друг Александр Дмитриевич Торопов сегодня вечером таранил тебя на черном автомобиле «Шевроле Нива», угнанном им от торгового центра «Магеллан».

   – Саша не мог! – вскинулась Анюта.

   – Очень даже мог, – возразила я. – Ты не забыла, какова специализация фирмы «Торопов и Сыновья»? Акустические системы, автомобильные сигнализации!

   – Способный мальчуган! – сквозь зубы процедила Ирка, взглянув на Сашку без тени симпатии.

   – Ты только не сильно расстраивайся, – попросила я подружку. – Сашка не за тобой охотился. Он по ошибке принял тебя со снопом за меня с младенцем!

   – Одну минутку! – не сдавалась Анка. – У моего сына на сегодняшний вечер есть алиби: он был в травмпункте!

   – Уж не в том ли, который рядом с Центральным рынком? – перехватив у меня реплику, бесхитростно поинтересовался Лазарчук.

   Анка осеклась.

   – Узнав, что Васеньку повезут к профессорше в Машковку, Сашка зашел в травмпункт и попросился на прием, но в регистратуре у него потребовали паспорт, – я рассказывала, как сама поняла. – Кстати, он и раньше знал, что паспорт понадобится, я сама ему об этом говорила. Как и следовало ожидать, без документа Сашу не приняли. Он тут же, при свидетелях, позвонил Анне, попросил привезти его и уселся дожидаться мамочку в уголочке, откуда вскоре потихоньку улизнул. Сел в трамвай – от рынка они идут один за другим, – приехал к торговому центру «Магеллан», там прихватил чужую тачку, на ней сгонял в Машковку и обратно. Снова сел в трамвайчик и приехал в травмпункт раньше, чем Анка, которая долго искала паспорт, а потом пробивалась сквозь дорожные заторы в центре.

   – Но Саша никак не мог вести машину, у него повреждена нога! – всплеснула руками Анка.

   – Когда он вел машину, нога была в полном порядке! – уверенно сказала я. – Ногу он разбил уже на подходе к травмпункту. Интересно, что ты сделал, Саш? С размаху пнул бетонную стену или уронил себе на ногу кирпич?

   Сашка высокомерно промолчал, а я спросила:

   – Лифт в «Мире камня» тоже ты вырубил, я правильно понимаю? Услышал, что я буду искать Машу, и старался мне помешать! Не хотел, чтобы Анка узнала о Диминых шашнях.

   – Почему? – полюбопытствовала Ирка, как раз-таки жаждущая узнать о прегрешениях собственного мужа.

   – Да потому, что Анюта устроила бы Диме скандал, а тот мог психануть и совсем уйти к Маше! И тогда маленький Васенька совершенно точно получил бы статус законного отпрыска! Правильно я говорю, Саша?

   Парень опять не удостоил меня ответом, а неугомонный Лазарчук снова выпрыгнул, одернул на себе свитерок и сказал:

   – Короче, пройдемте!

   – Сядь, пожалуйста, – я аккуратно толкнула выскочку обратно в кресло. – Короче никак не получится, это был только первый акт марлезонского балета.

   – Вот за что я не люблю классику, так это неоправданные длинноты в сюжете! – пожаловалась Ирка мраморному камину вполне классических очертаний.

   – Теперь непосредственно об убийстве Марии Петропавловской, – сказала я, не удостоив ответом этот выпад. – Вопрос к присутствующему среди нас представителю доблестной милиции: кто у вас главный подозреваемый?

   – Цыганка, конечно, – ответил Лазарчук. – Кто же еще? Девица с легким приветом. Как воровка и мошенница, она не состоялась, поэтому решила переквалифицироваться в побирушки. Для пущего успеха ей не хватало маленького чумазого ребенка, и она украла его у первой встречной мамаши. Первой встречной как раз и оказалась Мария Петропавловская. Она, разумеется, отдавать ребенка не захотела, поэтому цыганка без предисловий ударила ее кирпичом. Мертвое тело преступница столкнула в пруд, а младенца унесла.

   – А что говорит сама цыганка? Только не отвечай, что это тайна следствия, а не то я тоже ничего тебе не скажу!

   Судя по гримасе Лазарчука, именно это он и собирался ответить, но тайны моего следствия интересовали его не меньше, чем меня – его профессиональные секреты, и капитан скрепя сердце пошел на информационный бартер:

   – Цыганка говорит, что нашла ребенка в куче сухих листьев под парковой лавочкой, – Серега фыркнул. – Ничего глупее я не слышал! Можно подумать, младенцы у нас падают с деревьев, как желуди!

   – Не с деревьев, конечно, – согласилась я. – Позволь еще один маленький вопросик: где, ты думаешь, был Васенька в момент убийства Маши?

   – На руках у матери, – вполне уверенно ответил капитан. – Коляску мы нашли в квартире Петропавловской, значит, в тот день Мария гуляла с ребенком без нее.

   – С кенгурушкой! – выкрикнула Ирка, радуясь своей сообразительности. – Да, Лен?

   – Кенгурушка – это кто? – нахмурился Лазарчук.

   – Это специальная сумка для переноски ребенка на животе. Та самая упряжь, которую притащила из парка собачка моих соседей и которой ты, похоже, не отвел должного места в своей стройной версии! – с упреком сказала я.

   – Да-да, припоминаю – пучок грязных тряпочек неопределенного происхождения. Допустим, до тесного знакомства с собачкой он действительно был сумкой. И, допустим, младенец находился именно в ней. Что это дает? – пожал плечами Лазарчук.

   – Другого главного подозреваемого!

   Капитан скептически заломил бровь, и я пустилась в объяснения.

   – По-моему, дело было так. В тот день Маша Петропавловская гуляла с ребенком без коляски, потому что сырая меховая подстилка еще не просохла. Подолгу таскать полугодовалого малыша на ручках – упражнение для штангиста, поэтому Маша посадила Васеньку в кенгурушку. Гуляя возле озера, она увидела человека, с которым должна была серьезно поговорить, точнее – поругаться. Это был именно тот, кого Маша считала виновным в болезни ее малыша.

   – Неправда! Я никого не убивал! – выкрикнул Сашка.

   – Хотя старался! – пробурчала злопамятная Ирка.

   – Дайте закончить! – попросила я. – Маша хотела поговорить с этим человеком, но опасалась приближаться к нему с ребенком. Собственно, целью разговора было, что называется, «выкинуть из своей жизни» человека, которому Маша прежде всецело доверяла. Маша оставила кенгурушку с ребенком на лавочке – за кустами его было не видно – и подошла к тому типу. Разговор планировался короткий, в лаконичном стиле «Да иди ты!», но в процессе бурного выяснения отношений тот человек пустил в ход кирпич, и Маша погибла. Убийца столкнул труп в озеро и скрылся.

   – А цыганка нашла на лавочке бесхозного ребенка в кенгурушке и утащила его! – подхватила Ирка.

   – Не совсем так, – возразила я. – Если уважаемое следствие возьмет на себя труд изучить данную кенгурушку, оно так же, как когда-то я сама, убедится: эта конструкция хороша только для совсем маленьких деток, трех или четырех месяцев. Пятимесячные, как правило, уже прекрасно переворачиваются, а многие полугодовалые малыши не только садятся, но и ползают. Как Васенька, например!

   Я показала на малыша, который уже выполз из своего угла и подобрался вплотную к Сереге. Заметив это, наш бравый капитан испуганно ойкнул и скользнул в противоположный угол дивана.

   – У маленького Масяни была такая же кенгурушка, но я быстро перестала ею пользоваться, – хихикнув, продолжила я. – Шестимесячного Масю не имело смысла в ней оставлять – он запросто переворачивался на живот и выползал из веревочек.

   – В таком случае цыганку не судить надо, а спасибо ей сказать! – сказала Ирка, обращаясь к Лазарчуку. – Страшно подумать, что могло случиться с малышом, если бы она его не подобрала! Холодная осень, пустой парк – и по сырой земле бессмысленно ползает крошечный ребенок! Просто жуть!

   – Жуть, – согласился Серега, косясь на крошечного ребенка, вполне осмысленно ползущего к нему по дивану.

   Анка посмотрела на Васеньку безразлично – ее сейчас волновала судьба взрослого сына. Видно было, что Анюте страшно, но она все-таки осмелилась задать главный вопрос:

   – Так кто же убил Машу?

   – Ты прости меня, Ань, но я снова тебя огорчу…

   Анюта побледнела.

   – Боюсь, твой муж изменял тебе не только с Машей.

   – Фу-у-у! – с облегчением выдохнула приятельница. – Всего-то?!

   – Завидую я твоей реакции, Аня! – призналась Ирка.

   – Я думаю, у Дмитрия имелась и другая подруга. Причем не исключаю, что эта связь была более давней, – продолжила я. – С появлением в жизни Дмитрия Маши той, другой, женщине хватило ума уйти в тень. Она безропотно приняла отставку, не предъявляла возлюбленному никаких претензий, и поэтому он не прогнал ее прочь. Даже познакомил с Машей! А она лелеяла надежды устранить конкурентку.

   – Я никак не пойму, о ком ты говоришь? – не выдержала Анка.

   – Секунду…

   Я прислушалась. В прихожей щелкнул замок, проскрипела и стукнула дверь.

   – Серега, держи ее! – всполошилась я.

   Что бы я ни думала о служивых людях, но их способность молниеносно реагировать на полученный приказ всегда меня впечатляет! Лазарчук сорвался с дивана, как подхваченный бурей листочек. Нерасторопная Ирка едва-едва начала выбираться из уютного кресла, Сашка только дернулся, Анюта вообще не успела шелохнуться, а Серега уже загремел по ступенькам. Я выскочила на крыльцо, нервно вцепилась в перила и вперила взгляд в фигуру беглянки, удирающей прочь от дома во все лопатки.

   Она бежала очень и очень неплохо, но тренированный опер был в лучшей спортивной форме.

   – Ну?! Он догнал?! – едва не выбросив меня за перила, на крыльцо выскочила Ирка.

   – Догнал!

   – А кого он догнал? – Моя близорукая подружка подслеповато прищурилась.

   Я искоса посмотрела на тупицу, вздохнула, достала из кармана мобильный телефон, показала его ей и спросила:

   – Чья это вещичка, как ты думаешь?

   Ирка послушно посмотрела и возмутилась:

   – Ленка! Это же Юлин телефон! Мы, значит, его искали, искали, а ты нашла и прикарманила! И не стыдно тебе грабить бедную няню?!

   – Сюда смотри! Видишь эти два исходящих звонка на один и тот же номер, обозначенный двумя буквами?

   – «ШШ»? Это кто?

   – Не «шэ-шэ», а «ша-ша», невежа! Так шепелявая Танюшка называет своего брата: «Шаша»! Пока Анка показывала нам с тобой детские фотографии, бедная няня позвонила Сашке и сообщила, что маленького Васеньку повезут в Машковку к профессорше. Тут-то «Шаша» и придумал волшебный план, как погубить младенца в ДТП!

   – Я вижу тут не один, а два звонка Шаше, – задумчиво пробормотала подружка.

   – Правильно, второй раз Юля позвонила Сашке, уже когда мы шли от профессорши. Она сказала что-то вроде: «Все нормально, мы уже возвращаемся», и я решила, что добрая няня успокаивает Анюту. Разговор у них с Сашкой вышел короткий, потому что я случайно толкнула Юлю, и она выронила телефон. Это спасло жизнь и мне, и Васеньке!

   – Почему? – спросила недогадливая Ирка.

   – Если бы их разговор не оборвался так внезапно, Юля успела бы сказать Сашке, что младенец теперь завернут не в белое покрывало, а в синее! – объяснила я. – И тогда страшная черная машина, которую ты теперь вечно будешь помнить, налетела бы не на вас со снопом, а на нас с Васенькой!

   – И я бы вечно помнила не ее, а тебя! – сказала Ирка, едва не пустив слезу.

   – Спасибо, но я лучше поживу еще, – прохладно поблагодарила я.

   – Теперь объясни мне еще раз, коротко и ясно, резоны ужасной няни, – попросила подружка, без умиления глядя на приближающуюся пару.

   Лазарчук крепко-крепко держал Юлю за руку. Я заметила, что ее хромота бесследно прошла, однако идет она медленно-медленно, очень неохотно.

   – Ты сериалы по телику смотришь? – спросила я. – Вот и Юля их смотрит. Теперь вспомни, сколько ты видела фильмов из жизни миллионеров, где бедная девушка-прислуга в финале идет с хозяином под венец?

   – Сто, – Ирка сначала ответила, потом подумала. – А Золушку считать? Тогда сто один. Но между Юлей и ее «принцем» Димой еще две женщины стояли – не только любовница, но и законная жена! Какой смысл ей был убивать Марию?

   – Я думаю, она это сделала не нарочно – как говорят коллеги Лазарчука, «в состоянии аффекта». Не забывай, ведь Маша накинулась на нее с несправедливыми обвинениями и упреками. Младенца простудила не Юля, а Сашка, которому Маша доверила малыша на прогулке.

   До этого момента ужасная няня мирилась со сложившимся состоянием дел, как-никак она продолжала оставаться в доме Тороповых и играла определенную роль в жизни Дмитрия. Он поручил ей часть забот о своем новом семействе и считал, наверное, кем-то вроде старого доброго друга, который всегда придет на помощь.

   А вот когда Маши не стало, расклад изменился. Не только потому, что освободилась вакансия любовницы. Была реальная вероятность, что осиротевший Дима придет за утешением не к жене, а к бывшей подруге, которая все знала, все понимала – сокровище, а не женщина! К тому же Юля поняла, что старший сын Димы желает сводному братику самого плохого. На этом можно было сыграть.

   Теперь смотри, как красиво могли лечь карты: Маши нет, Дима одинок и несчастен, Васенька погибает в ДТП, братоубийца Сашка садится в тюрьму и, кстати, ничего за отцом не наследует, любящая мать Анюта сходит с ума, а маленькая Танюшка – последняя отрада бедняги Торопова-старшего – остается полусиротой на попечении верной нянечки Юли.

   – Свадьба Золушки с принцем более чем вероятна! – оценила шансы Ирка.

   Вернувшийся Лазарчук сварливо поинтересовался, какова была цель состоявшегося спортивного забега.

   – Не знаю, как насчет улик, но в режиме чистосердечного признания эта особа сможет поведать следствию много интересного о жизни и смерти Марии Петропавловской, – сказала я. – Она трижды в неделю, по понедельникам, средам и субботам, пока Танюшка занималась в своем спортивном клубе, навещала Машу как приходящая прислуга. Помогала по хозяйству и все такое прочее.

   – Здорово Димочка устроился! – восхитилась Ирка. – Ну мужчины! Волшебные существа! Так недооценивать женскую ревность!

   – Кстати, о птичках! – я цапнула подружку за запястье, чтобы посмотреть на ее наручные часы. – Ирка, нам пора! Мы обещали нашим любимым мужчинам вернуться не позднее восьми!

   – Да-да, нам надо спешить, – заторопилась подружка. – Всем спасибо, все свободны!

   Лазарчук выразительно кашлянул.

   – Ну не все свободны, но извините, не надо было людей убивать! – поправилась Ирка. – Эй, такси! Такси!

   Провожаемые взглядами, мы с подружкой проворно сбежали с высокого крыльца и припустили вдогонку за притормаживающим такси.

   Уже в машине Ирка покачала головой и сказала:

   – Жалко мне их всех. И покойную Машу, и Диму, и Анку, и маленького Васеньку. И даже Сашку жалко, хотя он меня чуть не убил!

   – Еще Валентину присчитай, – посоветовала я. – Ты с ней не знакома, но ее тоже надо пожалеть. Она влюбилась в Сашку, а он, оказывается, негодяй, не заслуживающий большой и чистой любви.

   – А кто из мужчин ее заслуживает? – горько вопросила Ирка и так посмотрела на таксиста, что тот заерзал на сиденье, но сказать что-нибудь в защиту мужского пола не решился.

   Помолчав немного, подружка сказала:

   – Знаешь, я бы всем барышням читала лекции по спецкурсу «Семейный очаг как источник возгорания»!

   – Это как? – заинтересовалась я.

   – А так! Бывало, теплится, теплится огонечек, годами горит тихо, ровно, и вдруг – пуфф! Оказывается, это горел фитиль пороховой бочки. Трах, бабах – и все летит к чертовой бабушке!

   – Я это называю «черепаха с тротилом»! – усмехнулась я. – Она ползет, ползет, а потом вдруг ка-ак жахнет! Вот у Тороповых, по-моему, как раз такая мина замедленного действия сработала.

   – Да-а-а… – мрачнея, протянула Ирка. – Похоже, тротиловая черепаха прижилась и у наших с тобой очагов.

   В свете неоднократно высказанных подозрений в адрес наших, предположительно, неверных супругов возразить на это мне было нечего. Мы снова помолчали, а потом Ирка посмотрела на часы и проворчала:

   – Странно, что наши милые нас домой не торопят! Тебе Колян не звонил?

   – Гм… Может, и звонил, – я смущенно кашлянула. – Но я по пути из Машковки мобильник выключила, сразу после разговора с Лазарчуком. Опасалась, что Серега начнет названивать с уточняющими вопросами, а я не смогла бы говорить с ним в присутствии Юли.

   – Ой, а мой телефон, наверное, разрядился! – Подружка живо проверила свой аппарат и успокоилась. – Точно, умер. Ну слава богу! А то я уж подумала – что-то случилось!

   – Ну слава богу! – всплеснул руками Колян.

   – Мы уж думали: что-то случилось! – укоризненно прогудел Моржик.

   Наши с Иркой половинки взволнованно приплясывали на крыльце с пришвартованным к нему «Пежо». Автомобиль был ориентирован к дому задом, к выезду из поселка передом – шустрые зайчики уже приготовились дать деру. Я отметила, что нарядились они без претензий, в стиле «casual».

   – Что так долго? Мы же предупреждали: у нас в восемь часов важная деловая встреча! – бессовестно соврал Колян.

   – Что-то не одеты вы для важной встречи! – не удержавшись, съязвила я.

   – А зачем? Для встречи они разденутся, – злобно пробурчала Ирка.

   К счастью, мужики ее не услышали, они уже прыгнули в машину.

   – Где Мася? – крикнула я вслед отъезжающему «Пежо».

   – В собачьем вольере! – послышалось в ответ.

   – Это зря, – насупилась Ирка. – Опять твой мелкий моего конфетами перекормит!

   То, что мой ребенок вполне может набраться от ее шарпея блох и прочих паразитов, подружку не беспокоило. Похоже, она придерживалась мнения, что зараза к заразе не пристает.

   Масяня действительно вцепился в собаку как энцефалитный клещ. В полумраке (на освещении собачьего жилища хозяева сэкономили) я не сразу поняла, с какой целью ребенок стискивает и трясет собачьи лапы – для простого рукопожатия церемония слишком затянулась. Оказалось, что Мася настойчиво учит пса танцевать на задних лапах. Чуть позже выяснилось, что это было самое начало плановой компании по превращению шарпея в пуделя – естественно, Артемона. Для полномасштабной смены собачьего имиджа Масяня уже приготовил бигуди, ножницы, черную краску для обуви и красный шелковый шарф. Я почти пожалела, что мы с Иркой вернулись слишком рано! Было бы небезынтересно посмотреть на стриженого, крашеного и завитого шарпея с бантом на шее.

   Процесс отъема парикмахерско-сапожных принадлежностей у малыша и шарфа у собаки занял считаные минуты, но за это время такси, доставившее нас с Иркой, успело укатить.

   – А где машина?! – всполошилась подружка, загнав в вольер шарпея и выгнав из него Масяню. – Уехала?! Черт! Не надо было расплачиваться!

   – Как же не расплачиваться? – не согласилась я. – Каждый труженик имеет право на денежное вознаграждение!

   – Это так, но теперь у нас с тобой нет транспорта для погони за зайчиками! Все! Считай, мы их упустили, – расстроилась Ирка.

   Созерцание чужой беспомощности меня всегда мобилизует.

   – Не реви, у нас еще есть шанс! – я прикрикнула на подружку и вооружилась мобильником. – Лишь бы Лазарчук согласился нам помочь!

   – Пусть только попробует не согласиться! – Ирка вырвала у меня трубку и с ходу послала в эфир страшную угрозу:

   – Серый, если после того, как мы помогли с расследованием, ты не проникся к нам чувством глубокой и искренней благодарности, я не знаю, что с тобой сделаю!

   – Поможешь чем-нибудь еще, – догадался капитан. – О ужас, только не это! Из двух зол я выбираю меньшее…

   – Значит, тебя, – подружка деловито передала мне телефон.

   Иркина логика была неоспорима: она весит сто кило, а я всего шестьдесят. То есть если мы обе – зло, то я, конечно, меньшее.

   – Серега, нам очень нужна твоя помощь! – Я взяла пример с подруги и тоже не стала рассусоливать. – Напряги своих друзей-гаишников, чтобы срочно нашли автомобиль «Пежо»…

   – Цвет «синий металлик», номер А 678 ОК 23 RUS! – громко подсказала Ирка.

   – А это случайно не Максимовых машина? – после короткой паузы озабоченно спросил капитан.

   – Наша, наша! – проорала госпожа Максимова.

   – Я не понял, у вас угнали машину? – встревожился Лазарчук.

   – Не совсем, – уклончиво сказала я.

   – Но могут угнать мужей, – тихонько добавила Ирка.

   – Короче, Серега, не советую вникать в эту драматическую историю, это слишком сложно для тебя, – нагло нахамила я старому другу. – Просто докажи, что милиция тоже не лыком шита, и хоть раз в жизни прими сторону двух порядочных гражданок против двух непорядочных граждан.

   – Я ничего не понял, – признался капитан.

   – Говорю же – это слишком сложно! Ты не думай, ты бери телефончик и звони своим коллегам. Субботним вечером гаишников в городе больше, чем грибов в лесу, кто-нибудь обязательно заметит наш «Пежо». Как найдете – сразу звони!

   – Только по колесам пулять не нужно! – торопливо добавила Ирка. – У нас скаты новые.

   – У нас и мужья не старые! – вспомнила я и попросила вообще по машине не стрелять.

   – Правильно, – одобрила подружка. – Если понадобится, мы сами их пристукнем, без всякой огневой поддержки!

   Пристукнуть наших зайчиков она, очевидно, собиралась в прямом смысле, потому что сразу же после разговора с Лазарчуком побежала в кладовку и приволокла оттуда роскошный кухонный набор в стиле этнофолк: скалку, пестик, колотушку и разделочную доску. Все предметы были выточены из цельного дерева, украшены богатой росписью и сияли новизной: высокохудожественный гарнитур еще никогда не был в употреблении.

   – Вот и обновим! – сказала Ирка и зловеще усмехнулась.

   Лазарчук не подкачал. Первое сообщение о местонахождении синего «Пежо» пришло через пятнадцать минут, затем – по мере перемещения машины мимо стационарных гаишных постов и многочисленных «роялей в кустах» – информация поступала бесперебойно. Вскоре стало совершенно ясно, куда едут наши зайцы.

   – В аэропорт! – единодушно постановили мы с Иркой, в соответствии с оперативной информацией запятнав карту-схему города цепочкой жирных точек.

   Дальнейшие сообщения мы принимали уже в такси, шокируя водителя, который, в конце концов, решил, что его без спросу привлекли к участию в секретной операции. Он потребовал с нас деньги вперед, всю дорогу нервничал и с риском для безопасности дорожного движения подолгу засматривался в зеркальце на секретного агента Масяню, который безжалостно лупцевал заднее сиденье фольклорной колотушкой и при этом речетативом исполнял песенку про Буратино: «Кто не охотник, не поэт, а покорил весь белый свет? Кого повсюду узнают? Скажите, как его зовут?!»

   Со стороны это здорово смахивало на допрос с пристрастием, и водитель вздохнул с облегчением, когда мы сделали остановку у торгового центра, чтобы на часок оставить нашего младшего агента под прикрытием воспитателей детской игровой площадки. Остальные участники группы захвата и расправы продолжили путь и десятью минутами позже десантировались из такси на маленьком базарчике, главным достоинством которого была просторная бесплатная автостоянка. На ней под тусклым фонарем в ряду отдыхающих автомобилей новогодней игрушкой поблескивал «Пежо» цвета «синий металлик».

   «Правильный» министр прибыл неожиданно – вечером. В это время Первое Лицо Региона в компании министра аграрного летало над кубанскими полями, приблизительно оценивая успехи сельскохозяйственной отрасли с вертолета. Лица со Второго по Пятое занимались неотложными административными делами на просторах края, и только Шестое географически оказалось достаточно близко, чтобы успеть на неожиданную встречу с министром. При этом Лицо № 6 находилось не где-нибудь, а на больничном, ибо имело неосторожность простудиться под мощным кондиционером в собственном кабинете. Шестое Лицо страдало от насморка, головной боли и повышенной температуры, в связи с чем его речь и сознание не отличались ясностью, а настроение и взгляд были такими убийственными, словно кубанский Шестой произошел по прямой линии от древнегреческого василиска.

   Первый Помощник Шестого Виталий Протопопченко бежал по площади перед аэровокзальным комплексом, как по минному полю. Шеф велел ему любой ценой задержать министра, чтобы тот не успел проинспектировать территорию форума сегодня. Уже к завтрашнему утру на площадке ценой героических усилий бессонных организаторов мероприятий должны были произойти многочисленные положительные изменения, но пока экспозиция представлялась к сдаче не больше, чем город-герой Ленинград.

   В принципе нетрудно было придумать пару-тройку сценариев, по которым министр мог задержаться в аэропорту на часок-другой. Однако Шестое Лицо, укоризненно колыхнув щеками, строго предупредило:

   – Экстрим не предлагать!

   Поэтому шикарный вариант с кастрюльным бунтом фигуристых бортпроводниц, захватывающих министра в заложники, даже не рассматривался. Виталий напрягся и придумал кое-что получше.

   – Что, если мы торжественно откроем новую посадочную полосу? – предложил он, посмотрев на две вереницы лампочек, тянущихся в глубь капустного поля.

   Команда электриков, спешно монтирующих сигнальные огни, работала днем и ночью, благодаря чему электрификация капустной плантации шла гораздо быстрее, чем в свое время реализация плана ГОЭЛРО.

   – Разве эта посадочная полоса уже достроена? – Шестое Лицо сначала тоже поглядело на лампочки, а потом почтительно засмотрелось на скифский курган между ними.

   Бульдозеристы, растягивающие по полосе песчано-гравийную смесь, работали гораздо хуже, чем электрики.

   – Полоса недостроена, – согласился хитроумный Протопопченко. – Но разве это повод ее не открыть? Аэробусы мы нынче сажать не будем, да у нас и нет аэробусов, а в остальном сделаем все как положено: цветы, камеры, торжественные речи, разрезание ленточки, мини-фуршет с шампанским.

   Цветов, камер, ленточки и жидкой составляющей мини-фуршета у Виталика тоже не было, но это его не смущало.

   – Сделаем программку минут на сорок, а там совсем стемнеет, и осмотр экспозиции форума плавно перенесется на завтра! – предложил он.

   – Молодец, Виталя, я в тебе не ошибся! Работай! – важно сказало Шестое Лицо и со спокойной душой ушло в теплый депутатский зал пить кофе с коньяком.

   Помощник плотнее закутался в пальто и посмотрел на часы: до посадки самолета с министром на борту осталось двадцать пять минут. Времени на подготовку праздника было крайне мало, но Протопопченко так не хотелось услышать из уст начальника: «Виталя, я в тебе ошибся! Больше не работай!», что он мобилизовал все силы и постарался совершить невозможное.

   Красную ленточку и ножницы Виталий выпросил в цветочном ларьке в придачу к букету для министра, купленному на собственные деньги. Вино и фрукты для мини-фуршета почти добровольно предоставил грузинский ресторанчик, хозяину которого Протопопченко доходчиво объяснил, что сделают с ним и с его шашлыками, если он не будет сотрудничать с властью. Ресторатор благоразумно предпочел обойтись без смелого сексуального опыта повышенной травматичности. Прессу Виталий заказал звонком в департамент СМИ – там всегда располагали телефонами тружеников массмедиа, готовых по команде «Бригада, на выезд!» сорваться с места в галоп. На организацию достойного музыкального сопровождения времени не было, но Протопопченко решил вопрос, пригнав из зала ожидания трех пассажиров, любезно откликнувшихся на радиопризыв: «Граждан, имеющих при себе музыкальные инструменты, просят срочно подойти к справочному бюро». Ковровая дорожка прибыла из администрации аэровокзала, а хлеб-соль – из буфета VIP-зала. Правда, кружок ржаного «Никитского» неаппетитно напоминал собой коровью лепешку, но изобретательный Виталий собственноручно украсил его затейливыми декоративными кривульками из светло-коричневой пены «Герметик» – флакон этого замечательного вещества конфисковали у электриков.

   – Российский министр – это вам не голодающий из Зимбабве, он символический каравай за обе щеки жрать не будет, отщипнет кусочек – вот и вся дегустация, – наставлял хитроумный Протопопченко буфетчицу, захваченную в VIP-кормушке заодно с хлебушком.

   Подавальщица каравая трясла наколкой – то ли дрожала от волнения и холода, то ли соглашалась, что наши министры в отличие от африканских в еде весьма переборчивы. Присланный вассальной телекомпанией оператор и мобилизованные по тревоге музыканты, прячась от ветра за транспарантом, спешно расчехляли свои инструменты.

   Самолет министра заходил на посадку.

   Катерина уже сладострастно чмокала воздух свежеподкрашенными губами, когда под окошком тонара нарисовался покупатель. Хотелось верить – последний на сегодня.

   – Не свернулись еще? Вот здорово! – тяжело дыша, сказал он.

   – Нет! – ответила Катерина, закрыв одним разом два вопроса: не свернулись и не здорово.

   Она захлопнула пудреницу и посмотрела на своего сегодняшнего ПП – последнего покупателя – без всякого интереса и одобрения. За годы работы в торговле Катерина хорошо узнала этот тип суетливого и бестолкового клиента, который прибегает за минуту до закрытия, прилипает к прилавку на полчаса и уходит, купив одну-единственную сосиску.

   – Мне, пожалуйста, одну сосиску! – попросил ПП.

   Катерина подкатила глаза и, незряче глядя в правый верхний угол тонара, неласково уточнила:

   – Какую?

   Она приготовилась терпеливо выслушать многословное описание вожделенной сосиски, наряду с определениями «свежая», «вкусная», «не соевая» обязательно включающее полные адресные данные завода-изготовителя и завершающееся коварным вопросом: «А вы что посоветуете?»

   В этот момент Катерине всегда от души хотелось посоветовать очередному приставучему ПП удавиться колечком свежей, вкусной и не соевой ливерной колбаски.

   – Мне все равно, – нетерпеливо переминаясь, сказал покупатель.

   Изумленная Катерина так широко распахнула глаза, что ее ресницы в непросохшей удлиняющей туши прилипли к бровям.

   – В-возьмите «Деликатесные», – запинаясь, предложила она. – Они свежие, вкусные и не соевые. У нас вся продукция Тинского колбасного завода. Я вам советую.

   – Дайте одну, – сказал поразительно не разборчивый ПП.

   Он бросил в тарелочку для денег мятую десятку, выхватил у Катерины сосиску и убежал, оставив сдачу. Катерина непослушными пальцами машинально собрала не востребованные копейки, бросила их в карман фартука и потянулась, чтобы закрыть окошко, но ей помешали. Крепкая мужская рука удержала опускающуюся заслонку, и глубокий протоиерейский бас прогудел:

   – Добрый вечер, девушка!

   – Кому как, – буркнула Катерина.

   Ей стало ясно, что настоящий ПП только что появился.

   – Мне одну «Молочную»! – пробасил ПП.

   – Сосиску? – уточнила Катерина.

   – Ну не реку же! – веселый ПП заухал утробным смехом.

   Он тоже пренебрег сдачей и ушел, не попрощавшись.

   – Придурки! Анорексики! – забурчала Катерина, нервно развязывая на неохватной талии тесемки фартука.

   Она скривилась и издевательски пропищала:

   – Я хотю одну сосисотьку!

   – И я! – пискнуло за бортом тонара.

   Катерина перегнулась через прилавок и выглянула в окошко – сердитая как Баба-яга:

   – Это кто тут?

   – Я! – повторно пискнула забортная мгла слабым голосом даже не анорексика, а дистрофика. – Я покупатель! Вы еще отпускаете?

   – Сосиску? – проявила догадливость Катерина.

   И не удержавшись, съязвила:

   – Вам целую завесить или, может, половинки хватит?

   – Зачем мне половинка? Мне целую! – обиделся задохлик.

   – «Деликатесную» или «Молочную»? – вздохнула Катерина. – «Деликатесные» свежие, «Молочные» так себе.

   – А мне все равно, – сказал дистрофик. – Мне не для еды!

   – Тьфу, извращенцы! – выругалась Катерина, оскорбленная в лучших чувствах: стремительное увеличение популяции немужественных извращенцев год за годом все сильнее ущемляло ее женские интересы. – Когда ж вы уже вымрете, паразиты?!

   Не дожидаясь ответа на этот риторический вопрос, она бросила на весы заскорузлую позавчерашнюю «Детскую», которая при употреблении в пищу очень легко могла ускорить чье-то вымирание, вышвырнула ее в окошко, сгребла деньги и со стуком опустила заслонку. А она тут же загудела, сотрясаемая ударами могучего кулака:

   – Эй, хозяйка! Не закрывай лавочку, продай мне сосиску!

   – Розничная торговля колбасными изделиями закончена! – стервозным голосом возвестила из глубины тонара оскорбленная Катерина. – Передвижной секс-шоп Тинского мясокомбината объявляется закрытым! Пошли вон, моральные уроды!

   – Вот, слышишь? Глас народа! – Ирка кивнула на колбасный ларек, из которого доносились визгливые вопли торговки, и вздохнула так тяжко, что меня едва не отнесло в сторону. – Извращенцы, по-другому и не назовешь! Сосиски им, видите ли, не для еды нужны! А для чего? А?

   – Ты меня спрашиваешь? – Я тоже вздохнула. – Интересуешься моим мнением или хочешь, чтобы я придумала сосискам какое-нибудь пристойное применение вне питательного процесса?

   – А ты сможешь? – Подружка взглянула на меня с надеждой.

   – Э-э-э-э… – я напрягла фантазию. – Может быть, все эти люди собираются кормить сосисками бродячих собачек? Как уточек в парке кормят хлебом. А что? Такая благотворительная акция, приуроченная к Дню защиты живой природы!

   Ирка одарила меня тяжелым взглядом. Я замолчала.

   – Ну что? Пойдем за ними или еще немного подождем? Дадим нашим зверькам как следует разыграться? – невесело спросила подружка.

   – Давай уже покончим с этим, – я поежилась. – У меня нервная система слабая. Я созерцания показательных выступлений с сосисками могу и не выдержать.

   – Я тоже, – сказала Ирка и поудобнее прихватила скалку.

   Ее узорчатые ручки в тусклом свете одинокого фонаря красиво сверкнули алым лаком и золотом. Показательное выступление со скалкой обещало стать ярким, запоминающимся зрелищем.

   Вблизи здания аэровокзала на нашем пути обнаружилась развилка. С нее в обе стороны убегали редкие пешеходы. Многие из них были в костюмах, но, увы, не в карнавальных, так что на глаз отделить блудных зайцев от нормальных мужиков, мчащихся в аэропорт по своим срочным делам, не представлялось возможным.

   – Разделимся! – решила вопрос Ирка. – Я налево, ты направо, и кто найдет зайчишек – кричит кукушечкой!

   Я кивнула и без задержки присоединилась к жидкой группе бегущих направо.

   – Живее, живее! Две минуты осталось! – обернувшись на ходу, поторопил меня незнакомый дядька со связкой бананов.

   Мне сразу же захотелось притормозить, так как я не готова была с разбегу вступить в необычную игру со съедобными предметами, но мой внутренний голос тугим от спортивно-охотничьей злости сопрано моей же лучшей подруги скомандовал: «Держись группы!»

   Я пригляделась: все прочие участники забега бежали с утяжелением. Кроме дядьки с бананами, в нашей группе были парень с шампанским и девушка с полными карманами шоколадных батончиков. Чтобы лучше замаскироваться, я на бегу порылась в сумке и вытащила из нее микрофон. Из всего моего барахла он единственный имел определенное сходство с эротическим прототипом сосиски, банана, бутылочного горлышка и большого сникерса.

   Гулкой рысью мы проскакали по каким-то темным закоулкам и неожиданно вылетели на открытое пространство. Резкий ветер ударил в лицо, глаза заслезились, я на несколько секунд ослепла, а когда прозрела – увидела совсем рядом до боли знакомую фигуру на пяти ногах. Две из них были человеческими, а три напоминали паучьи и принадлежали операторскому штативу.

   – Опаздываешь! – отклеившись от объектива, упрекнул меня Вадик.

   – Извини, – растерянно пробормотала я.

   Мы что, будем снимать кроличье секс-пати?! Подобного размаха я от этого мероприятия не ожидала.

   – Я тебе звонил, звонил, а ты была недоступна! – сказал Вадик.

   Не зная, имеет ли он в виду только телефонную связь, я на всякий случай поспешила заявить:

   – Я по-прежнему недоступна! – и отодвинулась от граждан с батонами и бананами.

   – Начали, начали! Оркестр, музыку! – перекрывая рев двигателей подруливающего к нам самолета, проорал лысоватый юноша выраженной административной наружности – нервный, суетливый, в верблюжьем пальто поверх делового костюма, встопорщенного ранним брюшком.

   Самолет замер, и в наступившей тишине послышался громкий ноющий звук, тягучий и тоскливый, как полярная ночь. В темноте он звучал особенно пронзительно и страшно – точно стенания самой земли.

   – Что это? – притормозив на ступеньках трапа, спросил министр.

   – Это? Это варган, – секунду послушав, объяснил разносторонне образованный референт. – Самозвучащий щипковый инструмент народов Севера.

   – А мы разве не на юге? – министр обеспокоенно огляделся и с облегчением увидел неподалеку большой транспарант с надписью: «Приветствуем участников форума на кубанской земле!»

   В этот момент от имени самого что ни на есть юга во мраке зашумели, затрещали погремушки-маракасы.

   – Летели на юг, – не так уверенно, как обычно, ответил эрудированный референт, одним глазом нервно кося на транспарант.

   Частично закрывшая его тень самолетного носа мешала с уверенностью определить, какая именно земля встречает гостей – кубанская или кубинская?

   – Чаки-чаки, ч-ч-ч-ч! – путая географию, бодро трещали неродные Кубани латиноамериканские маракасы.

   – Н-няа, н-няа, нь-нь-нь-нь! – окончательно дезориентируя прибывших, печально зудел чукотский варган.

   Министр нахмурился. Всесторонне образованный референт с трудом оторвал взгляд от неудобочитаемого плаката, вперил взор в небо, чтобы сориентироваться по звездам, и некультурно выругался, проклиная дождевые тучи. Шестое Лицо, обеспокоенное переменами в настроении министра, обернулось, разыскивая в толпе Виталика Протопопченко, и тот, пригибаясь, как под обстрелом, подбежал к импровизированному оркестру. Произнесенное навзрыд «Играй, зар-раза!» по тональности идеально совпало со скулежом варгана, а по экспрессии – с цоканьем маракасов, и сразу же за этим коротким текстовым вкраплением раздольно запела, заиграла гармошка. Ее напев, широкий и вольный, как сама русская душа, поглотил и без заметного ущерба для себя ассимилировал и чукотский плач, и мексиканский смех.

   – Запрягайте, хлопцы, коней да лягайте почивать! – смело затянул нетрезвый гармонист – пассажир ночного авиарейса на Ростов, коротавший время до вылета в буфете.

   – А я выйду в сад зеленый, в сад криниченьку копать! – узнав песню, радостно подхватил Виталик Протопопченко.

   Аккурат под слова припева:

   – Маруся, раз, два, три! – он вытолкал вперед буфетчицу с пластмассово-ржаным караваем.

   Условная Маруся послушно поплыла навстречу министру, который перестал хмуриться и бодро сошел с трапа на гостеприимную землю кубано-кубинской тундры. Символическая дегустация каравая прошла без эксцессов. Шестое Лицо выдвинулось вперед, почтительно потрясло холеную руку министра и ловко развернуло его на камеру.

   Я машинально – сработал выработанный годами рефлекс – выпрыгнула вперед с микрофоном. Никто, кроме Вадика, не заметил, что он не подключен, но оператор ограничился досадливым возгласом: «Вот идиотка!», но вмешиваться в процесс не стал, из чего мне стало ясно, что данная съемка является бутафорской. Поэтому я не стала слушать и запоминать болтовню высокого начальства об открытии новой посадочной полосы, каковой процесс по сути своей есть открытие новой белой полосы в жизни нашего аэропорта. Я невежливо отвернулась от оратора и с нарастающим интересом уставилась в поле, где на фоне красных огней заметались какие-то тени.

   «Уж не зайчики ли это? – задумался мой внутренний голос. – Поле-то самое подходящее – капустное!»

   В темноте ничего не было видно, поэтому я вся обратилась в слух. Оратор как раз сделал паузу, а странный оркестр смолк еще раньше, и за воем и свистом гуляющего по аэродрому ветра стал слышен хриплый зов астматической кукушечки:

   – Ку-ку, ку-ку, ку… Кха, кха! Блин, ку!

   – Ленка, ты куда?! – страшным шепотом свистнул мне вслед Вадик, но я не остановилась, только на бегу махнула микрофоном – туда, мол, туда!

   Практически невидимая в темноте большая куча земли никуда не делась. Пыхтя, сопя и спотыкаясь, я поднялась на нее, и с вершины мне открылась изумительная картина.

   Обтекая мою стратегическую высоту с двух сторон, вперед убегали две линии сигнальных огней. Их свет позволял разглядеть фигуры людей, там и сям устроившихся у огонька с ножичками, вилочками и палочками. На эти простые орудия были насажены сосиски и сардельки, которые придурки сосредоточенно «поджаривали» над лампочками.

   – По-моему, я сошла с ума! – оценив бредовость картинки, пробормотала я.

   «По-моему, с ума сошли они!» – заспорил со мной внутренний голос.

   – Кто-то из нас совершенно точно ку-ку! – согласилась я.

   – Ку-ку, ку-ку! – благодушно отозвалась от ближайшего «костерка» моя дорогая подружка. – Ленка! Ну наконец-то! Иди к нам!

   Запинаясь о крупные земляные комья, я спустилась с горушки и подошла к группе лиц у сигнального огонька. Они были все знакомые – Ирка, Моржик и Колян. Они радостно скалились и приветственно размахивали пластиковыми вилочками с наколотыми на них колбасными изделиями. При моем приближении Колян не без ехидства напел:

   – Трусишка зайка серенький под елочкой скакал! – и заплясал вокруг символического костерка, потрясая вилкой, как хмельной Нептун трезубцем.

   – Что это вы тут делаете? – хмуро спросила я.

   – Мобим помаленьку! – улыбаясь от уха до уха, ответила Ирка.

   Колян тем временем совершил полный круг вокруг лампы, схватил меня в объятия, поднял в воздух и закричал:

   – Кыся ты моя любимая, дурочка несчастная!

   – Счастливая! – возразила Ирка и точно так же стиснула в объятиях Моржика, только на ручки его не подняла. – Но что дурочка, это точно!

   – Сама такая! – обиженно сказала я, отчаянно брыкаясь. – Пусти меня, Кыся! И вообще, я требую объяснений!

   Объяснения мне дали немедленно и с удовольствием, но, поскольку говорить начали все разом, прошло минут пять, пока я все поняла.

   Оказывается, я здорово остала от жизни. Оказывается, флэш-моб, о котором я сама недавно рассказывала Ирке, добрался и до наших краев! В местном Интернете тоже завелись веселые ребята, которые придумывают странные сценарии, коллегиально выбирают из них наиболее бредовый и в назначенный час съезжаются к стадиону «Юность», чтобы на глазах у изумленных спортсменов «зайчиками» попрыгать вокруг голубых елей. Или собираются у фонтана с единственной целью – одновременно залезть на парапет и синхронно сделать нехитрое акробатическое упражнение «ласточка»!

   – Но зачем? – пробормотала я, уже понимая, что мы с Иркой – две темные, малограмотные, ревнивые идиотки.

   – Зачем? Да просто так, чтобы всем было весело и удивительно жить! – объяснил Моржик.

   А Колян надулся и обиженно сказал:

   – Так я и знал, что тебе не понравится!

   – Что мне могло не понравиться? Что ты поздним вечером в субботу едешь на капустное поле, чтобы приготовить сосиску-гриль на сигнальном фонаре аэродрома? – Я стала смеяться и хохотала так долго, что Ирка сочла нужным похлопать меня по щекам.

   Я отодвинула ее и размашисто перекрестила мужа отнятой у него вилкой:

   – Милый, благословляю тебя на флэш-моб во всех его проявлениях, кроме тех, которые грешат против морали и нравственности!

   – Кстати, а ведь мы с вами правила нарушаем! – забеспокоился Моржик. – Любые контакты во время флэш-моба строго запрещены!

   – Любые? – Ирка обрадовалась пуще прежнего. – Какое хорошее увлечение вы себе нашли, мальчики! Моржик, я тебя тоже благословляю!

   Наперебой благословляя друг друга и обмениваясь с оправданными по всем статьям мужьями все более пылкими пасхальными поцелуями, мы покинули сосисочный флэш-моб и в обход торжественной церемонии открытия посадочной полосы побрели на автостоянку. Но прежде чем сесть в «Пежо», я подгребла к колбасному ларьку. Продавщица еще не ушла – в щели заслонки из металлических пластин пробивался свет.

   – Девушка! – я настойчиво постучала в окошко. – Мне нужно замороженное сердце, говяжье или свиное.

   «Девушка» посмотрела на меня так холодно, что стало ясно: ее собственное сердце тоже никто еще не растопил.

   – Здравствуйте! – пригнувшись, чтобы заглянуть в окошко, приветливо сказал Колян, обнимающий меня за талию. – А сосисочки у вас были вкусные, правда!

   – Вкусные, вкусные! – подтвердили супруги Максимовы, дружно дожевывая последнюю «Флэшмоберскую Любительскую».

   – Значит, это будет наш ужин? – забросив пакет с замороженным субпродуктом в багажник, с надеждой спросил Колян, не насытившийся вкусной, но маленькой сосиской.

   – Даже не надейся! – я помотала головой. – Это предмет для магического обряда. Я хочу отворожить одну неудачно влюбившуюся девушку.

   – Это Валентину? Да зачем? Оставь ее, – Ирка расслабленно махнула пустой вилкой. – Пусть люди влюбляются, встречаются, женятся. Хранят семейные свои очаги.

   – А если у очага заведется черепаха с тротилом? – напомнила я.

   – Не будем о ней, – попросила подружка. – Ведь сегодня такой день!

   – Ага! День защиты живой природы! – в один голос подсказали ласточка Моржик и зайчик Колян.