29 отравленных принцев

Татьяна СТЕПАНОВА

29 ОТРАВЛЕННЫХ ПРИНЦЕВ

Глава 1

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ ПРИНЦЕВ

На свете нет более коварной вещи, чем вкус миндаля. Изменчивый, изысканный тревожный, нежный, горький, сладкий.

Опасный? Для кого как.

Вкус сдобного шоколадного детства, что было, прошло и больше не вернется.

Вкус смерти, что все равно придет, даже если стараешься об этом не думать.

Вкус сказки, рассказанной на ночь, со смутным и, кажется, страшным концом.

Вкус миража в пустыне, песок которой так похож на муку, щедро сдобренную шафраном…

Человек в белом поварском колпаке добавил чайную ложку муки в лимонно-желтую пышную массу, энергично и быстро заработал мешалкой в глубокой фаянсовой миске. Попробовал — нет, масла действительно мало. Не стоит экспериментировать, надо строго придерживаться порядка, указанного в рецепте. Все сливочное масло, не деля, надо сначала смешать с молотым миндалем, а уж только потом добавлять в смесь сахарный сироп.

Сироп на плите как раз густел, доходил. Человек в белом поварском колпаке еще энергичнее заработал деревянной мешалкой, сбивая масляно-миндальное тесто. Нет, нет, в рецептах не следует ничего изменять. Особенно, когда дело касается столь легендарного блюда, как «Двадцать девять принцев».

Клиенты ресторана часто спрашивают: почему у некоторых блюд в меню такие странные названия? «Двадцать девять принцев»…

А все потому, что…

Человек в поварском колпаке прислушивается: из обеденного зала по громкоговорящей связи на кухню поступил очередной заказ. За стеной слышался ритмичный дробный звук — там рубили баранину. Сироп был готов, но ему следовало немного остыть. Человек в поварском колпаке отложил мешалку и направился к фруктовой горке кондитерского цеха.

На чистом разделочном столе ждали своей очереди свежевымытые фрукты. Чего здесь только не было — взрезанные арбузы со спелой сочной мякотью, яблоки и груши, дыни, крупная, отборная клубника, зеленые и черные плоды инжира, только накануне вечером доставленные самолетом из Стамбула, бордовая азербайджанская черешня, розовый столовый виноград, апельсины, лимоны, румяные с одной стороны и травянисто-зеленые с другой плоды манго.

Человек в поварском колпаке отобрал на блюдо две пригоршни черешни. Затем вылил несколько ложек готового сиропа в маленькую кастрюльку, поставил ее на слабый огонь и опустил, черешню в загустевший сироп. Сахар почти мгновенно окрасился сначала в нежно-розовый, а затем в пурпурный цвет. Остальной сироп человек в поварском колпаке начал осторожно, ложку за ложкой, добавлять во взбитую масляно-миндальную массу.

Размешивал и снова добавлял. Затем взял в руки миксер. Удобная, конечно, вещь, силы экономит, время. Но все же испокон веков «Двадцать девять принцев» готовили вручную, вооружась трудолюбием и стоическим терпением. Технический прогресс и разные там миксеры в кулинарии, увы, иногда только вредят качеству. Они подрывают основы ремесла, расшатывают традиции, упрощают сам процесс. Не давая взамен главного — вкуса. Это давно уже замечено. Как и то, что у знаменитых блюд, так же как и у старинных картин и драгоценных камней, всегда есть своя особенная история.

Человек в поварском колпаке положил на стол смазанный маслом тефлоновый противень, вылил на него взбитую массу, аккуратно разровнял лопаточкой. Повара в старом Марокко в подобных случаях всегда обходились каменными противнями. Их ставили на угли прямо в печь. Но древние технологии теперь интересуют одних лишь специалистов да ученых, а клиенты ресторана спрашивают всегда только об одном: почему этим маленьким, тающим во рту миндальным пирожным дано такое причудливое название? При чем здесь какие-то двадцать девять принцев?

А при том — человек в поварском колпаке задвинул противень в электродуховку и включил таймер, — при том, что почти восемь столетий назад эти вот самые пирожные со вкусом миндаля изменили судьбу целой страны, целого народа и династии. Кто-то давно, очень давно подметил, что вкус миндаля очень необычен и обладает уникальным свойством затмевать собой все другие привкусы. В том числе и горьковатый привкус некоего вещества, подсыпанного в готовое тесто.

В средневековом Марокко при дворе потомков султана. Юсуфа: Второго дворцовые перевороты случались то и дело. А в тот раз для того чтобы возвести на трон годовалого ребенка, ставшего впоследствии великим правителем Абу-Аль-Ханом, отравили всю правящую династию. Умерли все двадцать девять принцев Марракеша и один великий визирь. Все они вкусили на дворцовом обеде миндальных пирожных с засахаренной черешней. Таких же, как эти, точно таких же.

Человек в поварском колпаке вынул испеченный миндальный корж из духовки. Зажужжала специальная машинка-резак. И вот уже пирожные, украшенные засахаренными в сиропе ягодами, легли на глубокое фаянсовое блюдо с затейливым мавританским узором.

Заработала громкая связь: из обеденного зала на кухню поступали все новые и новые заказы, Время подходило к восьми вечера. Ресторан постепенно заполнялся посетителями. Человек в поварском колпаке поставил блюдо пирожными на сервировочный столик. На секунду его взгляд задержался на бело-пурпурных сдобных брусочках. Они были совершенны, но все же чего-то в них не хватало. Возможно, это была лишь прихоть разыгравшегося воображения, но…

Человек в поварском колпаке усмехнулся. Это настоящая традиционная восточная сладость. Но в ней не хватало крошечной щепотки цианида, чтобы можно было по достоинству оценить, что же такое есть истинный Восток на вкус.

Глава 2

НОЧНОЙ «ПАРАШЮТИСТ»

Стояла чудная ночь. Дым лесных пожаров, терзавший Москву вот уже два месяца, рассеялся. Придорожные фонари словно родились заново и стали снова фонарями, а не мутными светляками во мгле. Из дымной завесы появились дома, светофоры, неоновая реклама, автомобили и, главное, люди; пешеходы — слабые, несчастные; замученные едкой вонью, запуганные мрачными прогнозами Гидромета о значительном повышении концентрации угарного газа в атмосфере.

Москва робко оживала этой ночью, когда наконец подул западный ветер, отогнавший удушливый смог назад, в полыхавшие торфяными пожарами болота. В подмосковных Столбах в эту ночь воскресли не только люди, но и насекомые — комары, мошки, цикады. Никита Колосов — начальник отдела убийств ГУВД области — ощутил это одним из первых. Покинув стены Столбового отдела милиции, он тут же с голевой окунулся в теплую летнюю ночь, озвученную переговорами милицейских раций и звонкими победными трелями цикад.

В свете яркого прожектора, укрепленного над входом в отдел, легкомысленным облачком вились комары. Нескольких особо изголодавшихся Никита прихлопнул у себя на щеке. В Столбах он задержался допоздна неслучайно. В область нежданно-негаданно нагрянула министерская проверка. Эти проверки шли, словно тучи грозовым фронтом, и каждая несла в себе, как водится, самые новые организованные веяния. Комиссия уезжала, оставляя после себя неясный дух перемен и прогресса, проходило время, а затем приезжала новая комиссия, везя с собой уже самые-самые передовые веяния.

И так все потихоньку ползло и повторялось до бесконечности. Бывалые сотрудники вспоминали библейскую мудрость, вычитанную на досуге от скуки в популярной христианской брошюре, предназначенной для распространения среди задержанных ИВС, — то, что было, — это то, что будет. И нет ничего нового под солнцем.

Столбовой отдел милиции Проверяющий чиновник из министерства выбрал для инспекции сам. Проверяли, как всегда, в основном криминальные службы. За Столбы Колосову особенно краснеть не пришлось. В Столбах испокон века все было тип-топ. И неудивительно: Столбы были небольшим уютным поселком, городского типа — ужасно самостоятельным и независимым, потому что поселок прилегал непосредственно к Москве, гранича на севере и востоке с микрорайоном Южное Бутово.

Столбы были районом новостроек: куда ни кинь взгляд — везде многоэтажки из кирпича и бетона. Район считался неплохим, экологически сносным, и жилплощадь здесь была не дешевой.

Проверяющий из министерства был сух, дотошен и въедлив. Но и его профессионального энтузиазма хватило только до одиннадцати вечера. В половине двенадцатого он изъявил желание проверить изолятор временного содержания и долго и нудно выспрашивал у сонных задержанных, кто за что арестован и удовлетворяют ли их условия содержания. Колосов проверяющему не мешал. Пришел он ему на помощь лишь в тот момент, когда контингент начал глухо материться. Проверяющий еще обследовал гараж и вольеры для служебных собак и наконец, уразумев, что время позднее и он просто мешает четвероногим помощникам милиции спать, сдался и попросил машину до Москвы.

Когда дежурная «Волга» умчала его по направлению к МКАД, начальник Столбового отдела милиции Константин Лесоповалов, бывший для Колосова вот уже десять лет просто Костей, предложил расслабить —усталые нервы и махнуть к нему домой ужинать. Все домашние Лесоповалова — жена с пятилетней дочкой и теща — по причине задымленности атмосферы перекочевала на дачу, потому-то он и был так по-холостяцки гостеприимен.

Они с Никитой с аппетитом выпили, поели, обсудили проверяющего, построили несколько версий того, что тот в приступе профессиональной изжоги может написать про Столбы в своей инспекционной справке, затем махнули рукой на все неприятности — где наша не пропадала — и вышли на балкон перекурить это дело.

Лесоповалов жил в центре поселка в блочном доме на восьмом этаже. Напротив располагалась новенькая кирпичная девятиэтажка улучшенной планировки с широкими лоджиями. Часть их, как водится, была уже самостоятельно застеклена жильцами, но некоторые были незастеклены. Дома разделял узкий двор, засаженный молодыми деревцами И до отказа набитый машинами.

— Стоянку хотят делать охраняемую, — сказал Лесоповалов, кивая на кирпичную многоэтажку, — вон эти. Здесь. А наш ЖЭК упирается: наш, мол, двор — и баста. Вон пустырь, там и стройте себе на здоровье.

— Верно, пусть тут у вас хоть деревья малость подрастут, — согласился Колосов, чувствуя сентиментальный прилив нежности и к этому чужому двору, и к дому, и к тесной квартирке Кости Лесоповалова, и к их наспех, по-мужски неумело накрытому на кухне столу.

Ночь была просто блеск. Да к тому же еще и пятница, и в выходные не маячило никаких дежурств по Главку.

— Что тебе в Москву-то ехать, оставайтесь у меня, — предложил Лесоповалов, — завтра суббота, времени — вагон. Я тебя на диване устрою. Диван мягкий, на нем теща спит.

— Да тут на балконе хорошо, свежо. У тебя раскладушка есть? — Никита подумал — и верно. Чего в Москву ехать в половине третьего? — Скоро уж светать начнет. Ты прогноз на завтра слышал?

— Сказали: как сегодня. Но ветер вроде усилится. Может, дождь надует. Раскладушка у меня есть. Ну, давай на посошок — и на боковую?

Лесоповалов принес с кухни бутылку и стаканы. Уходить с балкона не хотелось — ветерок тянет прохладой. В кирпичном доме напротив все спят. Окна темные, только в двух-трех — свет.

— Вот люди, — Лесоповалов покачал головой. Волосы у него были светлые и подстриженные модным ежиком.

— Что? — спросил Никита.

— Да так. Тоже не спят. Дышат.

— Дышат?

— Ну да, кислородом запасаются. А может, влюбленные. — Лесоповалов мечтательно вздохнул. — Мы, помню, с Веркой моей, когда я только к ней ходить стал, тоже вот так до утра гуляли. До рассвета… А один раз у меня машина сломалась, оставили ее прямо на шоссе, пошли, а у Верки каблук у босоножки — крак — и сломался. Так она мне говорит: «Неси меня до дома на руках…» Ну, поднял и понес… Молодой был. Вспоминаю — вроде и не со мной все происходило. И жаль, Никита, так жаль чего-то… Верка хорошая, но… Характер у нее… И теща дражайшая тоже своего не упустит, в общем… Не так все стало, по-другому. И жаль. Ну а ты как?

— Что?

— Ну узами-то не надумал себя связать с кем-нибудь?

— Время терпит, Костя.

— И правильно. И не надо. — Лесоповалов сделал отчаянный жест, словно забивая кулаком гвоздь. — Поспешишь — людей насмешишь. Но с другой стороны… Красивые есть девочки, Никита. У нас тут одна, знаешь… Во-он ее окна.

— Где? — оживился Колосов.

— Вон, напротив в доме на седьмом этаже. — Лесоповалов ткнул в темноту, целясь в соседний дом. — Гимнастикой по утрам в лоджии занимается. Спортивная такая. И кажется, разведенная уже.

— Пошли за раскладушкой, — сказал Колосов.

И тут волшебную тишину ночи нарушил грохот — что-то где-то упало и разбилось.

— Чегой-то? — Лесоповалов остановился. — У кого это?

—Там, кажется, — Колосов указал на дом напротив; — Может, ящик с цветами сорвался? Или в квартире сервант грохнулся.

Напротив в одном из окон на восьмом этаже вспыхнул свет.

— Скандалят, что ли? — предположил Лесоповалов. — Нет, вроде тихо.

Они подождали секунд пять из чистого любопытства — нет, ничего. Дом спит. И пошли за раскладушкой. Пока вызволяли ее из чулана, пока Лесоповалов рыскал в поисках постельного белья, переложенного женой в другой ящик, Колосов взял выделенный другом матрас, и они вдвоем потащили раскладушку, белье, подушки на балкон. Никита уверял, что постелит себе сам. Но Лесоповалов твердил, что гостю — место и почет и что вообще не мужское это дело возиться с наволочками…

Шепотом споря, они выкатились на балкон, зацепились раскоряченной раскладушкой за косяк и…

Хриплый вопль потряс спящие дома. Вопль, а затем глухой удар чего-то тяжелого об асфальт.

От неожиданности они застыли на месте. Затем Никита перегнулся через перила. Внизу у рядом с припаркованной белой «Нивой», вроде бы что-то темнело. В кирпичном доме в нескольких окнах, вспыхнул свет.

— Мать моя командирша. — Лесоповалов тихонько присвистнул.

Никита посмотрел, куда он указывает: пятно света падало на асфальт из окон на втором этаже. И было отчетливо видно: рядом с белой «Нивой» лежит человек.

— Я вниз, а ты звони в «Скорую» и в отдел. — Колосов бросил раскладушку. — Может живой еще?

— Глянь туда, — шепнул Лесоповалов, — вон там, на восьмом…

Рядом с освещенным окном на восьмом этаже в доме напротив виднелось окно с незастекленной лоджией. Пять минут назад, когда они уходили с балкона — Никита это хорошо помнил, — лоджия была темна. Сейчас же она слабо освещалась горевшим в комнате светом. И было там еще что-то очень странное — Никита не сразу понял, что это… Белая штора — ее словно выдуло через балконную дверь в лоджию. Короткий край ее нелепо свисал с ограждения лоджии, словно кто-то в последнем усилии цеплялся за тонкую ткань, пытаясь…

— Ты вниз, а я звонить нашим в отдел и туда, к ним на этаж, — скомандовал Лесоповалов. — Черт, у них ведь там домофон!

Колосов вылетел из квартиры. Одно его утешало и подбадривало: он еще не успел раздеться. А выскакивать на место происшествия без штанов — для начальника отдела убийств просто неприлично.

.Труп во дворе осмотрели, подмогу вызвали, а вот в квартиру проникали с великим трудом. Подъезд был закрыт наглухо. Домофон молчал: пока Колосов возился с телом, Лесоповалов набирал коды по номерам квартир. Но то ли таких номеров не существовало, то ли код не срабатывал, по домофону никто не отвечал, и дверь не открывалась. Лесоповалов по мобильнику связался с отделом:

— Группу высылай на Октябрьскую. Да, прямо к моему доме. Тут человека, кажется, с балкона сбросили.

Колосов осторожно перевернул труп. Погибший был молодым мужчиной — лет тридцати на вид. Мускулистый, загорелый, хорошо сложенный шатен. Кроме плавок и серых спортивных брюк, на нем не было никакой другой одежды. Обуви на ногах не было тоже. Зато на запястье правой руки поблескивала массивная золотая цепочка-браслет.

То, что этот парень мертв и «Скорая» ему уже не нужна, стало ясно с первого взгляда. Никита тщательно осмотрел тело: освещение было плохим, но все же можно было понять, что ран и каких-либо иных телесных повреждений у погибшего нет. Никита заметил лишь ссадины на коже, появившиеся, скорее всего, вследствие удара тела об асфальт. Увидел он и тоненькую струйку крови, сочившуюся у погибшего из уголка рта.

— Готов? — мрачно спросил Лесоповалов. — Шею, наверное, себе сломал.

Никита проверил — он не был, конечно, судмедэкспертом, но, как ему показалось, шея у мертвеца была в порядке. Только вот…

— С мышцами у него что-то странное, — сказал он Лесоповалову. — Пощупай сам. Для трупного окоченения еще рано, а тело одеревенело.

— Я с такими «парашютистами», Никита, никогда дела не имел, — смущенно кашлянул Лесоповалов. — Откуда мне знать, каким надо быть, грохнувшись с восьмого этажа?

— На руки его посмотри внимательно. — Колосов осторожно приподнял руку мертвеца — рука почти не гнулась. Пальцы были скрючены, напоминая когти какой-то рептилии.

— Может, он печень себе отбил? — предположил Лесоповалов. — Сейчас врач приедет и… черт…

— Что еще там?

— У нас тут такой порядок — патологоанатом только на очевидный криминал выезжает. Во всех остальных случаях мы просто сразу тело везем в морг.

Думаешь, он сам оттуда спрыгнул? Самоубийство? — Колосов взглянул вверх на дом, но там все тонуло во тьме, затем снова наклонился к телу: — Эх, фонарь в горячке забыли… Посвети-ка мне мобильником, я на зрачки его хочу глянуть.

— Может, наркоман? — Лесоповалов присел на корточки и сам начал ощупывать тело. — Точно, как чурка весь, твердый. Эй, Никита, а может, он больной? Это, как его… столбняк или эпилепсия? Болезнь, а?

Подъехал милицейский «газик», в нем водитель и два дежурных опера.

— Если самоубийство, участкового надо поднимать — Хохлова. А мы в квартиру. — Лесоповалов снова подошел к железной двери подъезда и громыхнул в нее кулаком, более не рассчитывая на домофон. — Откройте, милиция!

— Эй, что бузите, молодежь?! — гневно выкрикнул из форточки наверху чей-то сиплый спросонья бас. — Который час, знаете? То из окон стулья швыряют, то горланят… Я вот милицию вызову!

— Мы уже тут, откройте нам дверь в подъезд, будьте добры! — Лесоповалов повысил голос.

— Открыть? Вам? А что случилось?

— Жилец ваш с балкона упал!

— Какой жилец?

— Да он над нами издевается! — вскипел Лесоповалов. — Вы что, русского языка не понимаете? Вы не хулиганьте, гражданин, откройте дверь представителям закона!

— Это вы хулиганите в три часа ночи! — огрызнулся гражданин наверху. — Милиция — ври больше давай. Я вот сейчас вам открою, а вы по квартирам шастать начнете. А у нас тут полдома на дачи уехало!

— Сегодня пятница. Многие еще с вечера на дачи отчалили, — сказал Колосов. — Эй, гражданин; да вы окно откройте, посмотрите, убедитесь, что мы не воры, а милиция!

— Так я тебе и открыл!

Дверь в подъезд отворила им сердобольная старуха с пятого этажа, разбуженная шумом. Не проснись она — все бы точно затянулось до утра.

— Если кто и был там с ним наверху, в квартире кто ему выпасть помог, так он давно уже оттуда ноги сделал, пока мы тут орали-препирались, — с досадой заметил Лесоповалов.

— Но из подъезда никто не выходил, — сказал Колосов.

— А может, это его сосед? Утек к себе и заперся. Докажи теперь, был он там с ним или нет. Пили вместе или же…

— Запах алкоголя есть. И довольно сильный, — Никита посмотрел на труп, — Сразу чувствуется.

— Ну вот, пили вместе, потом ссора, потом драка. Помнишь: мы грохот-то на балконе слышали — ну! А потом один другого и сбросил. И понесла нас с тобой нелегкая за раскладушкой как раз в тот момент, когда это случилось!

Однако, как только они попали квартиру под номером сто сорок восемь на восьмом этаже, ту самую, стало ясно — скоропалительные выводы Лесоповалова не верны.

Пришлось ждать — пока искали понятых, пока ждали участкового, пока поднимали с постели представителя ЖЭКа. А потом оказалось, что надо вызывать и спасателей. Колосов попытался сам открыть дверь — хоть это была и крепкая железная дверь, замки на ней были вполне типовые, а с ними он уже не раз имел дело в подобных ситуациях, но…

— Все, Константин, звони спасателям, — сказал он, отступаясь.

— Сам не можешь открыть? Ну-ка, дай я попробую!

— Замки открыты — и верхний, и нижний, — сказал Никита, — но дверь заперта изнутри на задвижку. Теперь только весь блок вырезать.

— На задвижку? Ну тогда получается, может, оно и к, лучшему, а? — Лицо Лесоповалова просветлело. — Значит, он один там был, раз на задвижку-то изнутри… Значит, сам и упал. Несчастный случай или самоубийство.

— Сначала надо квартиру осмотреть, затем гадать, — сказал Никита. — Сколько сейчас уже? Пять часов? Пойдем чаю, что ли, крепкого выпьем, пока автоген привезут.

Труп с места происшествия увезли ж половине шестого. Дверь в сто сорок восьмую квартиру вскрыли в восемь. В это же время стала известна и фамилия погибшего — Студнев Максим Кириллович, тридцати двух лет. Представитель ЖЭКа сообщил о нем скудные данные: въехал около полугода назад, купил двухкомнатную квартиру. Прописан по этому же адресу — Октябрьская, 27.

— У него машина есть и гараж-пенал, — сообщил Лесоповалову один из оперативников, — темно-зеленый «Опель Тигра». Машина очень приметная: я ее сам тут в поселке сколько раз видел…

— Проверьте гараж — там ли машина, и надо установить, где этот Студнев работал, чем занимался. И вот что еще, — Лесоповалов хмурился, — созвонитесь с Пашковым, пусть он эту фамилию по своему банку данных проверит — не связан ли этот, парень с наркотой. Может, действительно накололся и крыша от кайфа поехала. Шагнул с балкона в радугу, как этот, который из «Иванушек».

Квартира оказалась просторной, светлой и пустой. Никита по привычке начал с передней— с двери и замков. Никаких сомнений — дверь до вскрытия спасателями была заперта изнутри на задвижку. В прихожей на вершок пыли. На кухне — она была, как и вся остальная мебель, новехонькой, «под сосну» — в мойке груда немытой посуды, на полу сор. Кисло пахло застоявшимся сигаретным дымом. На столе стояла бутылка дорогого шотландского виски. Но, похоже, из нее еще не пили.

Комнат было две, и обе почти без мебели, как это и бывает в квартирах у молодых, приобретающих при переезде понравившиеся предметы, а не гарнитуры. В холле почти ничего не привлекло его внимания, а вот в спальне…

В спальне царил беспорядок: широкая двуспальная кровать — белье скомкано, простыни сбиты, подушки — на полу. Тут же на паласе валялась разбитая лампа. Стол, на котором она стояла, тоже опрокинут. Перевернута и низкая скамейка-пуф, на которую складывали одежду. Одежда была разбросана по полу.

Колосов поднял и осмотрел джинсы — потертые в рыжину, как было модно в этом сезоне, красную футболку и щегольскую спортивную куртку дорогой фирмы. На куртке его внимание привлекло белесое заскорузлое пятно — спереди натруди. Запах от пятна шел неприятный. Похожие пятна Никита заметил и на синей наволочке одной из валявшихся на полу подушек. Он указал на них Лесоповалову.

— И что это, по-твоему, такое? — спросил тот, брезгливо нюхая ткань.

— Похоже на следы рвоты. — Колосов отложил одежду Студнева и подушку в сторону. — Это надо бы отправить на экспертизу.

Он вышел в лоджию, примыкавшую к спальне. А вот и штора. Странно как… Точно кто-то в ней запутался, вслепую ища дверь в лоджию или же…

— Штору едва не оборвал, — сказал Лесоповалов, — она только на двух крючках держится. Хватался, наверное, за нее. Пьяный или накололся. Запутался, споткнулся — тут у двери порожек, вылетел в лоджию, цеплялся за шторы, потащил ее с собой, потерял равновесие, перегнулся через ограждение — и вниз…

— По-твоему, какого он роста? — спросил Никита.

— Он выше меня. Примерно метр восемьдесят… шесть. Никита подошел к ограде лоджии, померил.

— Возможно, все так и было, как ты говоришь. Высокий рост мог сыграть роковую роль, — сказал он. — Сталкивать его отсюда никто не сталкивал. В квартире он был один. Значит, упал сам, только вот…

— Что?

— Почему лампа-то на полу? Стол, подставка перевернуты? Мы грохот слышали — это, наверное, как раз лампа упала. Зачем он вещи-то бросал?

— Ну, пьяный или обкуренный. Ошалел! В невменяемом состоянии мог на вещи натыкаться, опрокидывать.

— В невменяемом, говоришь? Знаешь, Костя, я бы, помимо вскрытия, провел тут комплексную химическую экспертизу. Биохимическую, — сказал Колосов. — Ну хотя бы для того, чтобы нам с тобой было ясно, какое вино он перед этим пил и чем ширялся.

— Ладно, сделаем, о чем разговор? — Лесоповалов послушно кивнул.

Как только он укрепился в мысли, что убийством тут, скорее всего, не пахнет, он заметно повеселел. В тихих Столбах убийств не любили. От них только лишняя морока.

Глава 3

НЕЗДЕШНИЕ МОРЯ

Ночью Авроре снова снилось море — зеленое, искрящееся солнечным светом. И песок пляжа был обжигающе горячий. Такой же, как там в пустыне во время сафари на джипах — она вышла из машины, поднялась на бархан и даже сквозь подошвы кроссовок ощутила, какой он огненный — песок.

Это было тогда — во время поездки в Марокко. Это было сейчас — во сне.

Сны — продолжение наших мыслей. Аврора часто думала об этом. Ей особенно остро хотелось снова поехать туда — одной, без детей. И увидеть все то, что в последнее время так часто воскресало во сне: фиолетовую гряду Атласских гор на горизонте, белые шапки вечных снегов, красные глиняные стены старого города посреди пустыни, тенистые извилистые улочки, где в полдень не услышишь человеческого голоса, а только воркование голубей, ту сумрачную лавку торговца сувенирами, где восемь лет назад они с мужем купили для первой своей квартиры забавный мавританский столик и медную лампу, в которой жил джинн.

Ничего этого уже не было с Авророй сейчас — ни квартиры, которая была продана, потому что они переехали всей семьей в огромный дом в подмосковной Немчиновке, ни мавританского столика, разбитого в щепки, ни лампы, ни джинна — он умер в заточении, так ни разу и не показавшись, ни мужа…

— …Эх, Дима-Димочка, я ведь так любила все эти годы…

«Ты достала меня, сука, ты уже достала меня! Доиграешься, дождешься, гадина…»

Это муж прокричал ей вчера по телефону. Голос его звенел от ненависти. И ей, Авроре, стало страшно. По-настоящему страшно.

С мужем Дмитрием Гусаровым они прожили ровно восемь лет и три месяца. Он был весьма удачливым человеком и словно родился для шоу-бизнеса. Только благодаря его энергии, связям и деньгам Аврора последние трудные годы еще как-то держалась на плаву. У нее было музыкальное образование. В детстве родители отдали ее сначала в музыкальную школу, затем в училище. Был и небольшой, но приятный голос.

Ее первые шаги на столичной эстраде двенадцать лет назад мало кем были замечены. И наверное, вряд ли бы что-то вообще получилось, если бы на одном невзрачном концерте ее не увидел шоу-продюсер Гусаров. Они познакомились. Он как-то сразу взял с ней, Авророй, простой, дружеский тон. Сказал: «Будешь держаться меня, сделаю из тебя звезду». Она не доверяла ему сначала. Правда, кто в это поверит — «сделаю звезду»? Но он сразу вложил в нее деньга, купил ей шлягер «Любовь», и эта самая «Любовь», спетая по-русски, и по-английски для Интернет-альбома, неожиданно для всех и для самой Авроры вдруг заняла вторую строчку в хит-параде на МТБ.

Гусаров сразу выпустил ее диск, организовал концертное турне по Кузбассу и Поволжью. И после одного из концертов в Челябинске предложил ей стать его женой: «Ты станешь самой знаменитой, я тебя сделаю, И за это ты родишь мне сына».

Самой знаменитой Аврора не стала. А Гусарову родила двоих сыновей. Первенца он ждал и, кажется, даже любил, а ко второму был уже совершенно равнодушен. А к ней, Авроре…

«Ты достала меня, ты достала меня! Ну, берегись!»

Какой у него вчера был голос по телефону, у этого человека!

А ведь было время, когда им было хорошо вместе.

В первый год брака они с мужем поехали отдыхать в Марокко. Русские туда мало ездят, и Гусаров считал, что Марокко — это оригинальный рекламный ход. Когда в интервью журналу «Афиша» его жена Аврора расскажет, что лето провела на пляже Эс-Сувейры, путешествовала на джипе по Сахаре, посещала Танжер и Марракеш, — это будет необычно, ярко, стильно и эпатажно.

Гусаров порой совершал такие поступки — на показ, для рекламы. Но там, в Марокко, им действительно было хорошо…

Отель был уютный и тихий, в восточном колониальном стиле. Аврора вставала на рассвете, открывала раздвижную стеклянную дверь, смешивала прохладный воздух кондиционера с утренним теплым дыханием апельсинового сада, росшего во внутреннем дворе. Среди розовых кустов журчал фонтан. Аврора смотрела на спящего мужа и предавалась воспоминаниям: его прикосновения — она долго, очень долго ощущала их на своей коже, его губы, скользящие по ее телу, ищущие наслаждения. В постели они забывали обо всем — в первую очередь о времени. Опаздывали на экскурсии, не ходили на пляж. Она забеременела там, в Марокко, где сам горячий воздух, казалось, был насквозь пропитан…

«Я очень, очень, очень счастлив с тобой. Я ни с кем так не был счастлив, как с тобой», — говорил ей муж в постели восемь лет назад.

А вчера по телефону он сказал ей… А ведь она, Аврора, думала, что больше он ей никогда ничего уже не скажет, не позвонит. Они с Гусаровым официально развелись месяц назад. И все уже было сказано тогда. Аврора думала, что теперь они будут общаться только через адвокатов. Гусаров объявил, что у него хватит средств, чтобы и далее обеспечивать детей всем необходимым.

Вчера она устроила этот ужин для друзей, чтобы не быть одной, чтобы ^метить Окончательный Рубеж, Границу, отделявшую ее прошлое от будущего, свою свободу, которую она так страстно желала все последние годы, когда наконец осознала, что их жизнь с мужем превращается в мучительную пытку.

Вчера ее адвокат встречался с адвокатом Гусарова, чтобы обговорить порядок денежных выплат на содержание детей. И от этих переговоров Аврора не ждала никаких неприятных сюрпризов и вдруг…

«Ты достала меня, жадная сука!» Господи, какой у него был голос… «Ты дождешься, гадина, берегись!»

Гусаров, что бы он там ни говорил, что бы ни обещал, всегда был прижимист и скуп. За все восемь лет у Авроры, несмотря на доходы от концертов, было очень мало своего. Гусарову принадлежали и загородный дом, и две квартиры в Москве, и офис-студия. Только в последние годы Аврора начала откладывать лично себе и детям на черный день. И то все бы пошло прахом во время дефолта, если бы не Марьяша — Мария Захаровна…

Зазвонил телефон. Аврора нашарила на полу рядом с кроватью трубку. И вдруг в испуге застыла: а вдруг это муж?! И она снова услышит его голос, полный ненависти, парализующий, лишающий сил?

— Алло, да, я…

— Это ты? Привет.

Аврора услышала голос Марии Захаровны Потехиной. Голос был немного хриплый — наверное, со сна или от первой утренней сигареты, которую Марья Захаровна — Марьяша — выкуривала обычно с чашкой крепчайшего бразильского кофе.

— Ну, как ты? Как спала?

— Хорошо. — Аврора вздохнула с облегчением — это не он, не муж. — Золотые сны снились, спасибо тебе, Марьяша.

— За что? — спросила Марья Захаровна.

— За вчерашний вечер.

— Ну, детка, ты же сама все это устроила, сама праздника хотела. А я что — я только немножко помогла, чем сумела. Я что звоню-то… Как ты себя чувствуешь после… — Марья Захаровна смущенно запнулась, словно ей трудно было продолжить. — Ну, после художеств этих твоего… Ну наглец! Вот наглец какой… Мне и в голову не пришло, что он может вот так прямо по телефону прилюдно устроить скандал…

— А я мало чему уже удивляюсь. Я ко всему уже с ним, Марьяша, привыкла, — ответила Аврора. — Но спала я, несмотря ни на что, хорошо. Как убитая.

— Ну ладно, значит, порядок, — голос Потехиной потеплел. — Отдохни сегодня как следует, детка. Тебе это полезно. Только, бога ради, не открывай окна — на улице снова копоть и дым.

Аврора откинулась на подушки. В этой квартире в Текстильщиках — тесной и подслеповатой — она родилась. Здесь после смерти отца жила ее мать. Здесь так не любил, почти брезговал бывать Гусаров. Сюда она переехала вместе с детьми после того, как окончательно ушла от него. После загородного дома в Немчиновке все домашнее казалось таким убогим, обшарпанным и бедным, но это было неважно. Пока она и дети поживут здесь, а потом она, Аврора, приобретет что-нибудь более подходящее для себя, сыновей и мамы. И на это ей не придется клянчить деньги у бывшего мужа.

Аврора закрыла глаза — море, искрящееся солнцем, песок…

Надо будет куда-нибудь уехать. Куда-нибудь — значит, только в Марокко. Скрыться хоть на неделю от всех этих денежных дрязг, оскорблений, от пустоты, одиночества, ненависти — его ненависти, от которой просто не хочется жить…

Господи, почему он так возненавидел ее? Ведь она так его любила — искренне и преданно. Все ему прощала — других женщин, ночи вне дома, поездки за границу без нее, она все терпела. А он все больше свирепел. Случалось, бил ее только за то, что она была — сидела рядом на диване, дышала с ним одним воздухом. Может быть, он возненавидел ее, когда понял, что она выложилась до конца, выдохлась, испеклась и как певице ей уже не сделать на эстраде ничего больше того, что она сделала? Он возненавидел ее за то, что в свои тридцать два года из звезды среднего разбора она превратилась в одну из самых обычных рядовых исполнительниц? Возненавидел в ней свои обманутые надежды на успех, свои рухнувшие финансовые планы? Но разве за все это можно было ненавидеть свою жену, пожертвовавшую эстрадной карьерой ради рождения детей?

Она, Аврора, наверное, просто не знала своего мужа. Не подозревала, что за человек Дмитрий Гусаров. Впрочем, ей свойственно ошибаться в людях. Вот и с Максом Студневым она тоже горько ошиблась. А ведь в первые минуты знакомства он показался ей почти идеалом, мужчиной мечты…

Нет, довольно, есть лишь один способ забыть все и всех — уехать, сбежать далеко-далеко, за нездешние моря, в страну дальнего запада, который на самом-то деле есть не что иное, как самый настоящий восток. Где все совсем не так, как здесь. Где само время иное. Где по утрам пахнет не дымом горящего торфа, а кофе и корицей, розами и морской солью. Где волны прибоя — маленькие и шелковые на ощупь, называются не чем иным, как Атлантическим океаном. Где можно просто сидеть на каменной скамье на пустой тихой набережной и смотреть на заходящее солнце. Пока оно совсем не скроется, не умрет там, за кромкой воды.

Глава 4

ЭКСПЕРТИЗА

Первый рабочий день после отпуска горек, как полынь. Первый рабочий день после отпуска, проведенного на море под жарким солнцем юга, не просто горек — он отравлен воспоминаниями об утраченном счастье.

Катя Петровская, в замужестве Кравченко, — криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области — в свой первый рабочий день после двух недель отпуска была, наверное, самым несчастным, самым обездоленным человеком на свете. Казалось, только вчера все было явью — пляж, море, шумный город Сочи, упоительные, сумасбродные хлопоты типа приобретения нового модного купальника-бикини и убийственных по своему шику темных очков. И вот все внезапно обернулось миражом, пересказанным наспех горстке сотрудников пресс-центра, которые еще не были в отпуске и даже не могли себе представить, что же это такое — две совершенно свободные недели. Мираж растаял как дым в разреженной атмосфере служебных будней. Увы, увы!

В Сочи Катя отдыхала вместе с мужем Вадимом Кравченко. Он таким способом сдерживал свое честное благородное слово. Устроились в маленьком частном отеле на Мацесте, с горячей водой, удобными номерами и даже завтраком по утрам. И все было бы совершенно замечательно, если бы не…

На работе Катю отпустили всего на две недели. Кравченко же гулял отпуск на полную месячную катушку. А тут вдруг в разгар отдыха в Сочи как снег на голову нагрянул закадычный друг детства Кравченко Сергей Мещерский с удалой компанией каких-то приятелей из питерской фирмы, специализирующейся на проектировании и строительстве прогулочных катеров и гоночных яхт. Почти все судостроители привезли с собой в Сочи жен и подруг, а также некий таинственный экспериментальный образец своего изделия, который намеревались испытывать в море в экстремальных условиях.

Образец в разобранном виде хранился в грузовом трейлере на автостоянке рядом с отелем. Мещерский горел энтузиазмом и уверял всех, что, если первые испытания пройдут успешно (то есть если образец не утонет сразу — Катя понимала это именно так); его фирма «Столичный географический клуб» заключит с питерскими товарищами долгосрочный контракт на аренду в городе Сочи их плавсредств. Катя, выслушав друга детства, осторожно поинтересовалась, для чего же городить такой огород?

И неужели в самом городе Сочи не найдется ни проектировщиков, ни мореходов? Мещерский яростно возражал (разговор шел после ужина в портовом ресторанчике за бутылкой красного): как же можно такое дело — ТАКОЕ ДЕЛО — доверять чужакам? В Сочи он, Мещерский, мало кого знает, и вообще этот город, по слухам, мутный и мафиозный, а питерские ребята надежные, свои в доску.

Однако, по Катиным наблюдениям, «свои в доску» испытывать образец на волнах Черного моря не торопились. В основном купались, жарились на пляже, хлестались в преферанс, катали шары на бильярде в баре и все время толковали про какую-то «верфь», которая не подходит. Главным среди питерцев был двухметровый верзила Павлик Дубов. Каждый раз, танцуя с Катей на летней веранде ресторанчика «Посейдон», он многозначительно нашептывал ей на ухо, что «никем не может быть в этой жизни, — только капитаном яхты и что он ищет женщину, которая имела бы достаточно смелости, чтобы стать подругой настоящему пирату в душе».

Катя с великой тревогой замечала, что муж ее — Вадим Кравченко, приехавший в Сочи самым обычным, до неприличия ленивым и капризным московским отпускником» в этой корабельно-пиратской атмосфере меняется на глазах. Точнее, даже не меняется, а воспаряет, окрыляется, оперяется и, подстрекаемый закадычным дружком своим Мещерским и питерскими товарищами, начинает принимать в делах морских и смутных самое деятельное и горячее участие.

Уезжала Катя из Сочи одна и с тяжелым сердцем. Больше всего ее страшило то, что «они все там напьются», соберут этот свой экспериментальный образец и под командой капитана Дубова выйдут всей компанией в открытое море. А ее, Кати, не окажется рядом, чтобы вовремя переполошить всю береговую охрану и даже эскадру, охраняющую на рейде покой главы государства.

— Ты чего такая скучная, Катька? Зубы, что ли, болят? — осведомился Кравченко, когда они с Мещерским провожали ее в аэропорт. — Через две недели и я буду дома. Ну что такое, так тяжело со мной расставаться?

— Пить тут не смейте, как поросята, — сумрачно ответила Катя. — И, Сереженька, я тебя очень прошу, я тебя просто умоляю, сегодня же купи в спортивном магазине спасательный круг!

— Да я плаваю, как чемпион, — пыжился Кравченко. — Эх, жаль, уезжаешь, жена, а то б я, чтобы рассеять все твои сомнения с Дубовым Пашкой пари бы заключил на заплыв до Дагомыса и обратно. На ящик пива.

— Сереженька, послушай, да не верти ты головой! Я к тебе обращаюсь. — Катя тормошила Мещерского, игнорируя похвальбу мужа. — Сереженька, я на тебя надеюсь, пожалуйста, следи за…

Но друг детства был уже под хорошим градусом и на все Катины просьбы только доверчиво улыбался, кивая головой, как китайский болванчик.

Самолет с Катей взлетел в Адлере и приземлился в Москве. Связь с мужем на время была утеряна. А Москва встретила Катю неласково — едким смогом и гарью лесных пожаров. К тому же в самый первый вечер Катя услышала по телевизору сообщение о том, что в районе Лазаревского из моря на берег вышел смерч и все побережье затоплено. Она в панике полночи звонила Кравченко на мобильный. И не могла дозвониться.

Затем муж все-таки вышел на связь, и по его бравому хриплому голосу и особенно по изумленной фразе: «Какой такой еще смерч, г-где, у нас? М-мы с С-серегой н-ничего т-такого н-не видели, с-скажи ей, С-сергей!» Катя поняла, что с возвращением в Москву явно поторопилась. Но от нее уже ничего не зависело. Катя справедливо рассудила, что если они в своей холостяцкой нирване не заметили там даже смерча, то… то об остальном можно и не беспокоиться. Пьяницам, как известно, море по колено.

Прилетела она из Сочи в субботу. Все воскресенье разбирала вещи и сражалась с пылью в квартире. В понедельник же вышла, скрепя сердце, на работу.

Родной Никитский переулок, где располагался главк, был с самого утра окутан густым туманом, и Катя едва ли не ощупью нашла дорогу к подъезду. Часовой на КПП едва сдерживался от соблазна немедленно воспользоваться противогазом. И не делал это только потому, что не хотел пугать начальство. В кабинете пресс-центра нельзя было даже открыть окно, а старенький кондиционер своими потугами делал атмосферу совершенно невыносимой.

От всего этого Катя сразу же остро затосковала. Ее точили мысли о том, Что нельзя быть такой растяпой, надо было сразу добиться всего отпуска, целиком, а не разрывать его так бездарно и глупо в разгар лета, оставляя любимого мужа за тридевять земель в компании приятелей-алкоголиков и каких-то полузнакомых развязных девиц, да еще у моря, из которого выходят лютые смерчи.

— Ну что загрустила? — тоном Кравченко осведомился Катин начальник. — Всегда после отпуска тяжко втягиваться. А тут с этим дымом голова пухнет. И газеты прямо осатанели — рвут на части. Сотрудников в отпуска распустили, а полосу-то кто будет криминалом заполнять? Тут не до сенсаций уже, все берут. Как кражу карманную раскрыли, даже и это сгодится. Так что, Катерина, не мудрствуй, пиши, о чем хочешь.

Катя погрустила еще минуты три, вспоминая ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ, а затем решила, что да, действительно пора за работу, и начала прикидывать, кому можно позвонить насчет темы для криминального репортажа.

Еще до отпуска она хотела сделать очерк о работе экспертов-криминалистов. Конкретно о подполковнике Валентине Заварзиной. Заварзина была опытнейшим экспертом областного главка и вот уже более десяти лет возглавляла химико-криминалистическую лабораторию. Специализирювалась она в основном на экспертизах наркотических веществ, однако проводила и другие токсикологические исследования.

Катя любила бывать в экспертном управлении. Эксперты в милиции народ особенный. К Заварзиной, например, когда ни приедешь, всегда наберешь гору материалов, начиная с леденящих кровь подробностей об убийстве наркобарона из Томилинского цыганского табора до нескончаемой саги о нашествии на Подмосковье галлюциногенных грибов.

Катя позвонила в экспертное управление, получила от Заварзиной добро и, не откладывая дела в долгий ящик, полетела как на крыльях на Варшавское шоссе, где обитали эксперты. Заварзина была у себя в кабинете одна — разговаривала с кем-то по телефону. Катю приветствовала дружелюбным кивком и показала большой палец — отлично, мол, загорела.

— Нет, экспертизу не я делала, а Лямин, — говорила она в трубку, — он в субботу ездил в морг, изымал образцы… Но там ведь нет никаких признаков наркоинтоксикации…

Катя, чтобы не мешать Заварзиной, отошла к окну.

— Но, Никита Михайлович, я не понимаю, что вы хотите обнаружить у этого Студнева, — ворчала в трубку Заварзина, — Лямин провел все необходимые тесты… — Она слушала, нахмурившись.

Катя навострила уши — Заварзина разговаривала с Колосовым. Начальника отдела убийств на своем горизонте Катя не видела с начала лета.

— Ну хорошо, если вы так категорически настаиваете, мы проведем повторно… Да, конечно, комплексную… Хорошо, хорошо, я сама лично займусь… Хорошо, сегодня же, образцы все у нас… Обязательно позвоню насчет результата.

— Донимают, Валентина Тихоновна? — посочувствовала Катя.

— Да вот розыск что-то озаботился. Не понимаю, вроде и на убийство не похоже, обычный несчастный случай… Ну а ты ко мне зачем пожаловала?

— Я как всегда. — Катя достала блокнот и диктофон.

* * *

В Столбах Никите Колосову пришлось задержаться на все выходные. Вместе с Лесоповаловым они присутствовали на вскрытии. Процедура эта всегда вызывала у Колосова желание выпить водки, и немедленно. Как на грех, судмедэксперт попался говорливый жизнерадостный оптимист, сыпавший шутками и сентенциями над распростертым на оцинкованном столе бездыханным телом.

— Ну, чем обнадежите? — кисло спросил Лесоповалов. — На отказной потянет?

— Не знаю, не знаю, Константин Михалыч, — судмедэксперт загадочно усмехнулся, — смотря что вы хотите тут увидеть.

— Ну а вы что видите? — спросил Никита.

— Был здоровый, крепкий, молодой, а стал… Множественные переломы ребер, таза. Получены в результате падения с высоты, все имеют посмертный характер.

— То есть? Не понимаю, — нахмурился Колосов, — он разве не от того умер, что упал?

— Нет, смерть наступила на несколько секунд раньше в результате паралича сердца и органов дыхания. По-моему, именно этот приступ и спровоцировал падение.

— То есть, по-вашему, смерть наступила по естественной причине? По болезни, что ли? — сразу оживился Лесоповалов.

— Вид его мне очень не нравится. Внутренняя картина, так сказать, — ответил эксперт, — желудок, печень, селезенка в таком состоянии, что…

— Он был пьян? — спросил Никита.

— Примерно в средней степени алкогольного опьянения. Пил не на пустой желудок. Накануне плотно ужинал.

— Вы считаете, тесты на наркотики необходимы? — спросил Колосов.

— Они не домешают, но… — эксперт покачал головой, — я повторяю, меня крайне настораживает состояние его печени; И вообще…

— Что?

— Я бы хотел знать, что стало главной причиной паралича сердца. Вы только взгляните на это. — Эксперт широким жестом указал на то, на что Колосов старался смотреть как можно реже. — Здоровый тридцатилетний бугай, спортсмен, и нате вам — полнейшая деструкция.

— Это как же понимать — деструкция? — подозрительно спросил Лесоповалов.

— А так, что я настоятельно требую, чтобы сюда приехал коллега из химлаборатории. Все необходимые материалы для исследований я буду готовить уже сейчас. А с консервацией повременю до их приезда.

— Что он насчет консервации говорил? — тихо и недовольно спросил Лесоповалов, когда они с Никитой шли к машине. — Морозить, что ли, жмурика отказывается? Нет бы по-простому все объяснил, а то напускает тумана…

— Он хочет сохранить труп Студнева в том виде, в каком он поступил в морг. Возможно, он предполагает, что Студнев перебрал героина или синтетика какого-нибудь. А может, и…

— Ну что, что, говори!

— Ничего, так, — Колосов пожал плечами, — буду За-варзиной звонить.

Однако подполковник Заварзина Колосова ничем не заинтриговала. В тот момент, когда Катя сидела у нее в кабинете в экспертно-криминалистическом управлении, Колосов находился в Столбах в уголовном розыске. Проверяющий из министерства снова корпел над отчетностью. Но уже не он и его инспекционная справка занимали мысли начальника отдела убийств. Заварзина версию наркоинтоксикации Студнева категорически отвергала.

— Валентина Тихоновна, а вы сами с результатами судебно-медицинской экспертизы знакомились? — спросил Колосов, — Там так и осталось неясным, от чего же в конечном итоге наступила смерть. Значит, никаких наркотиков он не принимал? Да, да, я ознакомился с вашими выводами… Ну, конечно, доверяю… А вот там момент есть у эксперта для меня неясный о присутствии во внутренних органах погибшего и в тканях какого-то сульфата или сульфита… — Он слушал Заварзину. В этот момент в дверь кабинета заглянул помощник дежурного.

— Никита Михайлович, у вас телефон все занят, а там…

Колосов махнул на него рукой — подожди, ты еще тут!

— Ну, значит, мы договорились, Валентина Тихоновна, насчет повторной комплексной экспертизы, — вкрадчиво уточнил он. — Все. Целую ручки. Как всегда ваш вечный должник.

— Никита Михайлович, там заявительница пришла, — доложил помощник дежурного, когда Колосов закончил разговор.

— Какая еще заявительница?

— Ну свидетельница. Это по тому самоубийце с Октябрьской улицы, что с балкона сиганул. Нам что, устно ее допросить или формальное объяснение брать? Лесоповалов в администрацию убыл, сказал — вся информация по этому делу, если будет, к вам.

— Старуха, наверное, какая-нибудь, соседка? — поморщился Колосов.

— Да нет, молодая, девчонка совсем, — юный помощник дежурного сразу стал сама серьезность и важность, — попросила меня, ну, информацию по этому случаю дать, я решил вам доложить… Странная она какая-то, взволнованная, едва не плачет…

Колосов поднялся из-за стола, по дороге украдкой заглянул в соседний кабинет. Проверяющий из министерства, бессильно откинувшись на спинку кресла, курил. На лице его была написана смертельная скука. Никите даже стало жаль человека.

Внизу в дежурке не оказалось никакой заявительницы.

— Ну и где же она? Я ж ей тут велел ждать. Может, на улицу вышла покурить? — засуетился помощник дежурного. — Нет, ну что за люди!

— Не она ли? — Колосов кивнул на окно.

— Она. Что это она, уходит, что ли?

— Кажется, да.

Колосов ринулся во двор. Свидетельница не курила — она медленно шла по двору мимо милицейских машин. Колосову показалось: совсем девчонка, школьница — маленькая, худенькая, как тростиночка. Волосы как у клоуна, не рыжие даже, а какие-то красные и все в мелких колечках-кудряшках.

— Девушка, вы по поводу Студнева пришли? — громко окликнул ее Колосов.

Она вздрогнула, остановилась, обернулась. У нее были зеленые глаза, темные брови вразлет, матовая нежная кожа и веснушки. На вид — лет пятнадцать, и она казалась такой хрупкой, что рядом с ней Колосов показался себе Неповоротливым, как бегемот. Ясно было, что через пару лет этот огненный воробышек может превратиться в такую жар-птицу…

— Вы что, знали Максима Студнева? — напрямик спросил ее Колосов.

— Я? — Она порывисто шагнула в нему. — Я пришла узнать… Я была у него дома, мне там сказали… Он умер, погиб? Его убили, да? Ой, ну как же это… Что ему теперь будет за Макса?!

Колосов оценил ситуацию: такие вопросы на улице не обсуждают.

— Ну-ка, пойдемте ко мне. Вас как зовут?

— Саша.

— Очень приятно, меня Никита… Никита Михайлович. А вы где, Саша, живете, здесь, в Поселке?

— Нет, я на автобусе приехала от Метро. Он не знает, что я поехала сюда, — рыжая Саша остановилась, — он… он мне все выходные не звонил. Вы что, его уже арестовали, да? Ну тогда и меня тоже надо. Это же все из-за меня получилось!

— Сашенька, так где же вы живете? — настойчиво повторил Никита, уклоняясь от града ее пока еще непонятных ему вопросов.

— Я? Сейчас в Медведкове.

— С родителями?

— Нет, у меня мама и сестра в Твери. А здесь, в Москве, я одна.

— Учитесь, работаете?

— Учусь в Академии прикладного дизайна.

— На каком курсе?

— На второй перешла.

— Как ваша фамилия? — Колосов пропустил девушку в дверь кабинета.

— Маслова. — Саша Маслова опустилась на предложенный стул. — Понимаете, я не знала, что мне делать все эти дни, как поступить. Я боялась, что-то случится. А сегодня решила съездить к нему, узнать… Приехала, поднялась на лифте, позвонила в дверь, а соседка вышла — он, говорит, в пятницу… он в пятницу умер, — Саша всхлипнула, — с балкона, говорит, его сбросили… а я…

— Сашенька, ну не надо так плакать. — Колосов засуетился, налил воды, полез в карман за платком. — Максим Студнев — он кто вам? Родственник, знакомый, близкий друг?

— Сначала ответьте мне, что с ним случилось? — страстно воскликнула Саша Маслова.

— К сожалению, он действительно мертв. И произошло это действительно в пятницу поздно ночью, точнее, уже в субботу. Он упал с балкона своей квартиры.

— Упал? — Глаза Саши расширились от испуга. — Так они что же, подрались?

— Сашенька, Студнев вам кто — родственник или знакомый? — настойчиво повторил свой прежний вопрос Колосов.

— Он… Мы встречались раньше. Еще до… Но все давно уже кончено! Кончилось до…

— До чего?

— До того, как я познакомилась с Иваном… с Иваном Григорьевичем, — Саша опустила голову. — А в эту среду все произошло совершенно случайно. Мы случайно встретились с Максом, понимаете? Я зашла к Лиле Туманян, она дизайнер по одежде и драпировке, у них салон-мастерская в Кисловском переулке. Я там иногда вещи себе покупаю и вообще раньше подрабатывала там. А Макс, он тоже туда иногда заезжает по делам. Ну, вот мы и столкнулись с ним. Случайно! Он сказал нам с Лилей: «Поедем, девочки, где-нибудь посидим». Время было как раз для ленча, мы с Лилей и пошли. Посидели в баре, потом Лиля в мастерскую вернулась, а мы с Максом… Он предложил меня до дома подвезти, он на машине был. Ну что же в этом такого ужасного? А Иван… Иван Григорьевич за мной домой заехал, и мы столкнулись прямо у подъезда. Он… Я даже испугалась, какое у него было лицо.

— У кого было лицо? — перебил Колосов. — У этого Ивана Григорьевича?

— Нуда! Он побледнел. Он страшно побледнел! Меня за руку схватил вот так, сжал, чуть кость не хрустнула. А Максу сказал… Матом на него и потом: «Пошел вон отсюда» — и снова выругался… Так ужасно…

— И это все?

— Нет, еще добавил потом: «Пошел вон отсюда, не то в лепешку разобью» или «расплющу»… Я пыталась ему объяснить, что ничего такого не было, что мы просто в баре кофе пили, а он: «Где была, почему от тебя спиртным несет?!»

— Вы, значит, со Студневым не только кофе пили? Саша Маслова непонимающе взглянула на Колосова.

— Но ведь было всего два часа дня! — воскликнула она, — мы просто разговаривали! И Макс вовсе не собирался оставаться у меня.

— Ну и что же было дальше?

— Ничего. Иван… Григорьевич, он… Он довел меня до квартиры. Я пыталась ему все объяснить, но он… Он ушел, хлопнул дверью. И все выходные не звонил, не приезжал. Отключил свой мобильный. А в прихожей на столике я нашла… нет, это ужасно, я сразу все прияла, что произойдет что-то страшное. Он ехал ко мне с этим, а увидел меня и Макса и не отдал, просто бросил, швырнул на столик в прихожей…

— Что он бросил на столик в прихожей этот ваш Иван Григорьевич? — Колосов уже терял остатки терпения.

— Вот, я с собой ношу. — Саша порылась к замшевой сумочке, украшенной бахромой, извлекла маленькую коробочку из розового сафьяна в форме сердца, открыла.

Колосов увидел кольцо с бриллиантом. На вид кольцо было дорогим — белое золото, тонкая ювелирная работа и камешек, не то чтобы очень, конечно, но все-таки.

— Кто же в сумочке носит такие вещи? — сказал он. — Свистнут в метро — и пиши пропало.

— Я нарочно взяла, чтобы… Я когда его там, на столике, увидела, мне так жутко стало. Я подумала, что… Хотела Максу позвонить, предупредить, но у него на этой квартире телефона нет, а номер его мобильника я забыла, у меня на цифры памяти нет. Ивану Григорьевичу позвонила — телефон отключен. Мне совсем страшно стало. Я две ночи не спала. Решила сегодня съездить к Максу узнать…

— Узнать, жив ли он?

— Нет, но… Я не знаю. — Саша горестно посмотрела на Колосова. — Я приехала, позвонила в дверь, а соседка вышла и сказала… сказала — умер, с балкона сбросили…

— Вы раньше здесь, в Столбах, на квартире Студнева бывали?

— Да, давно, зимой. — Саша вдруг покраснела. — Он эту квартиру купил, отремонтировал.

— Саша, простите за дерзость, сколько вам лет?

— Мне? Девятнадцать.

— Вы в Москву из Твери вашей когда прибыли?

— После школы.

— Год назад, два?

— Полтора.

— Со Студневым вы когда познакомились и где?

— Год назад на дискотеке… точнее, в клубе ночном. В «Сове».

— Он, этот Студнев, он чем вообще занимался?

— Он предприниматель, — Саша вздохнула, — был. Он всегда говорил, что у него маленький, но доходный бизнес.

— Расстались вы с ним… вы ведь расстались, так? По какой причине?

— Он… он меня разлюбил. Бросил, — девушка сказала это тихо и внешне спокойно.

— А вы его?

— Что я?

— Вы его разлюбили?

— Наверное, нет.

— Почему вы так думаете? — Колосову аж чудно стало: такие вопросы он задает этому девятнадцатилетнему симпомпончику и где? В Столбах!

— Потому что я за него очень испугалась… Когда увидела их там, у подъезда, — его и Ивана Григорьевича.

— Этот Иван Григорьевич… Как его фамилия?

— Я не знаю.

— Ну он кто вам — тоже близкий друг?

— Он меня содержит. Мы живем. — Саша отвечала тихо и безучастно. — Он всегда был добрым со мной. Пылинки с меня сдувал. Покупал мне все, что я хотела, квартиру снял… не отказывает мне ни в чем. Только вот…

— Что — только? Почему вы так испугались за этого своего Студнева? Что, этот ваш Иван Григорьевич такой грозный?

— Он… он — мафия.

— Что-что? — Никита не поверил своим ушам.

— Он — мафия, — повторила Саша убежденно, — он мне сам сказал. И вы бы видели, какая у него машина!

Глава 5

ИВАН ГРИГОРЬЕВИЧ

Было три вещи на свете, которые любил Иван Григорьевич: дело всей своей жизни, свою машину и девушку Сашу Маслову.

Из своих пятидесяти двух лет делу он отдал ровно тридцать. Машину приобрел ту, которую хотел, о которой мечтал — новый спортивный «Мерседес». Сашу Маслову взял на полное содержание. Однако…

Однако с некоторых пор порядок приоритетов был нарушен. Дело всей жизни и спортивный «Мерседес» все больше отходили на задний план. А все помыслы и желания Ивана Григорьевича подчинила себе Саша. Если бы год назад кто-то, пусть даже в порядке шутки, сказал бы Ивану Григорьевичу, что он — солидный, обеспеченный, полностью состоявшийся человек, хозяин своей судьбы и настоящий мужчина — будет вести себя ВОТ ТАК, чувствовать ВОТ ЭТО, он бы первый посмеялся над этой шуткой и не поверил бы. Он и сейчас порой не верил, что ВСЕ ЭТО происходит с ним.

Сашу Маслову он встретил совершенно случайно у ресторана. Стояла ранняя весна. К ресторану одна за одна за одной подъезжали машины, из которых выходили выходили посетители. Приехала Аврора. Она часто приезжала В ЭТОТ ресторан, и к ней все успели уже привыкнуть. А вместе с ней появился незнакомый Ивану Григорьевичу парень. Впоследствии он узнал, что его Максимом Студневым. Парень был высоким и видным. Судя по той фамильярности, с которой с ним общалась Аврора, она уже успела с ним переспать. Они вышли из спортивного темно-зеленого «Опеля» и совершенно открыто, обнявшись, ни от кого не скрываясь, направились к дверям ресторана.

И вот тогда-то Иван Григорьевич впервые увидел Сашу Маслову. Она стояла поодаль, за огромным, похожим на черную, забрызганную весенней грязью гробницу, джипом. Она явно пряталась: следила за Студневым, но сама старалась не попадаться ему на глаза. Она была без шапки, рыжие ее волосы трепал ветер, короткая дубленка была распахнута, а на набережной у ресторана кружила и мела колючая мартовская метель, сильные порывы ветра налетали с Москвы-реки, стряхивая с деревьев налипший снег…

Девушка смотрела, как Студнев с высоты своего внушительного роста наклоняется к маленькой вертлявой Авроре, как смеется, что-то шепча ей на ухо, небрежно и дружелюбно кивает швейцару, открывающему дверь. Девушка смотрела на этого, тогда еще совершенно незнакомого Ивану Григорьевичу, парня так, что удивленного и смущенного Ивана Григорьевича невольно бросило в жар. В свои пятьдесят два года он даже и представить себе не мог, что на мужчину в общественном месте белым днем прилюдно ВОТ ТАК может смотреть юное, сказочно прекрасное создание. Что было в этом, так взволновавшем и встревожившем Ивана Григорьевича женском взгляде? Страсть, обида, ненависть, обожание, преданность, желание. Может быть, конечно, все это лишь пригрезилось Ивану Григорьевичу, но получилось все словно нарочно, не случайно. Будто что-то кольнуло вдруг в сердце.

Иван Григорьевич вышел из своей машины — он только что подъехал к ресторану, — подошел к девушке, сказал:

— Не надо плакать на таком ветру. Пожалуйста, успокойтесь. Хотите, я отвезу вас домой? Где вы живете?

Саша Маслова покорно села к нему в машину. Он отлично понимал, почему она так поступила. Ей в тот момент, наверное, было уже все равно, что с ней произойдет. Но ему было не все равно. Иван Григорьевич знал, что его ждут в ресторане, что там все уже готово и он должен быть на своем месте, но…

Его «Мерседес» развернулся на обледенелой набережной. Это видел не только ошеломленный швейцар. Это видели все.

Конечно, это было сентиментально и глупо, несколько отдавало дешевым мылом бесконечных телесериалов. Он твердил это себе тысячи раз. Но это уже ничего не меняло.

В тот, самый первый раз Он к Саше не поднялся, хотя, наверное, мог. По дороге они разговаривали. Он задавал ей вопросы, она равнодушно отвечала: ей девятнадцать, мама с сестрой живут в Твери, она учится в Москве, иногда подрабатывает, на стипендию не прожить. Они с подругой снимают комнату в коммуналке. Дом, где находилась эта коммуналка, оказался старым и грязным: бывшее общежитие строителей на Крестьянской заставе. Из этого дома он потом и увез Сашу— нет, не к себе. Снял хорошую двухкомнатную квартиру в Медведкове. Нарочно подальше от всего и всех, от всей ее прежней жизни, а главное — от него, Максима Студнева.

Но это сближение произошло не сразу. Смешно сказать, но он, Иван Григорьевич, почти две недели ходил сам не свой, не решался увидеть ЕЕ. Телефона у Саши в ее коммуналке не было, мобильный — она так сказала — отключили за неуплату. Сама она Ивану Григорьевичу — а он дал ей номер мобильного при прощании — не звонила. Й вот он — солидный, состоявшийся и уже совсем немолодой человек — как мальчишка вынужден был… вынужден был бросить все дела, поменять планы и каждый вечер приезжать на машине в этот старый вонючий двор и караулить… А что еще оставалось? Только ждать, терпеливо и безропотно. Как студенту.

Порой от этого ожидания у него екало сердце и страшно тянуло выпить коньяку или на худой конец нитроглицерина, чтобы этот бешено колотящийся, ноющий ком в груди утих, рассосался, пропал.

У Ивана Григорьевича в его пятьдесят два года было совеем мало опыта в таких делах. Поначалу ему было непонятно, что же с ним происходит. Да, он хотел ее — так ему сначала казалось, — очень сильно хотел эту незнакомую, молодую, красивую, очень красивую девочку. Это было как болезнь, как наваждение, но он убеждал себя, что такое бывает, случается, ведь он, в конце концов, мужчина достаточно еще крепкий, сильный, которому нужна обычная физическая и эмоциональная разрядка.

Он не спал ночь только из-за того, что никак не мог решить, куда в первый раз ему пригласить Сашу — в Большой театр (!) или же в ресторан? Нет, не в свой, конечно (там сплетен потом не оберешься), в другой — японский, например. Они же, молодые, сейчас прямо помешаны На суши.

Он так и не решил ту проблему и не придумал ничего лучше, как пригласить Сашу на мюзикл «Нотр-Дам». Ей очень понравилось. Она была в восторге. А он весь вечер сидел как на углях. Он страстно хотел ее.

После мюзикла все стало как-то проще, слава богу. Не надо уже было караулить девушку у подъезда, можно было звонить ей — он подарил Саше новый мобильник в тот же вечер. Можно было пригласить ее в японский ресторан, потом на ипподром, на бега — как раз весна уже была в разгаре, цветущий май. Затем Иван Григорьевич пригласил Сашу в известный ночной клуб со стриптиз-шоу. Саше и это зрелище понравилось, она снова была в восторге. Он не повез ее домой в ту ночь, они остались в номере наверху. Саша восприняла все случившееся совершенно спокойно, словно она уже давно была к этому готова.

— Сниму тебе квартиру, будем там встречаться. Так удобнее, правда? — спросил он ее утром в постели, чувствуя, что как порядочный человек должен сказать ей после всего нечто ободряющее и приятное. И вообще, кому помешала в жизни молодая, свежая, красивая, покорная любовница?

— Так удобнее, правда, — эхом ответила Саша.

Они расстались утром, а вечером Иван Григорьевич с ужасом и смятением понял, что произошло нечто невероятное. Он больше не хотел этой девушки. Он просто не мог без нее существовать.

И началось. Он снял ей квартиру, он одел ее с ног до головы, он оплатил ее учебу на следующий год. Он мчался к ней как на крыльях каждый вечер. Сгорая от радости, нетерпения и счастья. И ночь напролет не отпускал ее, чувствуя себя одновременно молодым и старым, крепким и обессиленным, полным до краев и опустошенным до дна.

Каждое утро, бреясь перед зеркалом в ванной, он ревниво и придирчиво изучал собственное отражение, с тоской твердил себе, что по сравнению с ее цветущей благоуханной юностью он — старая, замшелая скрипучая колода, что пока не поздно, надо прекратить все это, потому что никто еще не был счастлив при разнице в три десятка лет.

Но каждую ночь, страстно сжимая Сашу в объятиях, он мысленно клялся себе любить ее на этот раз так, чтобы она кричала от блаженства, чтобы забыла с ним всех своих прежних мальчишек, сколько бы там их ни было — двое или легион. А самое главное, чтобы не вспоминала, не хотела вспоминать его — того, за кем так неумело и страстно шпионила на набережной у ресторана.

К Студневу Иван Григорьевич ревновал Сашу особенно болезненно и нетерпимо. Однако, несмотря на ревность, способности трезво оценивать ситуацию он не утратил. А ситуация была такова: Саша Маслова спала с ним и не любила его. Жила с ним, потому что у него были деньги, а она была всего лишь только женщина. Принимала от него подарки, потому что в свои пятьдесят два года он умел ухаживать и дарить. Терпела его объятия и поцелуи, порой даже очень страстно, потому что плоть есть плоть. Пользовалась им, великодушно позволяя любить себя.

Иногда он смотрел на нее и думал: да полно, что за чушь? Кто она на самом деле? Что он там себе с ней напридумывал — позволяет любить себя, пользуется им… Откуда у нее такой опыт, такие мысли, ей же всего девятнадцать, она ребенок! И умом особым она не блещет. Нет, он сам про нее себе черт-те что навоображал и бесится, и терзается. А Саша, она… Она ни о чем таком и не помышляет в силу своего возраста. Она просто живет так, как все ее сверстники, как птицы небесные — не сеют, не жнут…

Но потом он ловил ее взгляды, которые она будто бы невзначай бросала на своих ровесников — наглых, горластых и развязных юнцов и на парней постарше — мускулистых, самоуверенных, сильных, до одури занимающихся Спортом и разными там чокнутыми единоборствами, и понимал, что его время безвозвратно ушло. Уплыло! И от этих мыслей Иван Григорьевич сильно страдал и чувствовал, что Саша от него все равно уйдет — не сейчас, так через год, через два, через пять.

Надо было сделать нечто такое, значимое, чтобы привязать ее к себе навсегда. В качестве содержанки и любовницы Саша его более не устраивала. Иван Григорьевич, терзаемый сомнениями, страхом, ревностью и любовью, решил жениться.

В прошлом он уже был однажды женат. Они прожили с женой девять скучных однообразных зим. Потом жена ушла от него к другому. Иван Григорьевич не любил все это вспоминать, помнил лишь то, что было это в начале перестройки.

А в июле он снова увидел Сашу с Максимом Студневым. Он не следил за ней. Тогда он еще до этого не опускался. Он засек их чисто случайно у того самого ателье, где Саша, по ее рассказам, прежде подрабатывала, и где Студнев порой покупал для себя какое-то модное тряпье, на консервативный взгляд Ивана Григорьевича, отдававшее явной «голубизной».

Они разговаривали как старые приятели. Студнев улыбался, оценивающе разглядывая Сашу, Саша была серьезна и задумчива. Больше, как ни старался, Иван Григорьевич не мог застигнуть их вместе. Но это вовсе не означало, что между ними ничего не было, напротив! Иван Григорьевич руку давал на отсечение, что они тайно встречаются, что они снова спят вместе, потешаясь над ним, старым влюбленным дураком. Он сходил с ума. Вместе с тем решимость жениться на Саше росла и крепла. В мечтах Иван Григорьевич уже представлял себя и ее в свадебном путешествии в Венеции, затем Сашу в роддоме — она родит ему детей, ведь не стар же он еще для детей в свои пятьдесят два года?!

Студневу не было места в этих мечтах. Он сильно мешал Ивану Григорьевичу. Мешал одним тем, что ему было тридцать, что он жил в этом городе, встречался с Сашей, мешал тем, что он знал Ивана Григорьевича и при желании мог рассказать о нем Саше то, что Иван Григорьевич до поры до времени от нее тщательно скрывал. Студнев мешал еще и тем, что Саша его по-прежнему любила. Или, по крайней мере, никак не могла забыть.

В четверг Иван Григорьевич отправился делать Саше Масловой официальное предложение. В кармане пиджака он вез бриллиантовое кольцо: свой подарок, залог союза. Он не застал Сашу дома. Она куда-то ушла. Он сразу понял куда — сердце словно почуяло беду, — помчался на машине к тому проклятому ателье. И увидел их вместе — ее и Студнева. Была там, правда, и еще какая-то девица, но кто, скажите, из любовников для отвода глаз не использует друзей и подруг?

В глазах бедного Ивана Григорьевича потемнело. Дело всей жизни было окончательно забыто, брошено коту под хвост, «Мерседес», долгожданную игрушку свою, Иван Григорьевич не жалел — в горячке преследования лихорадочно крутил руль, не обращая внимания на сигналы светофоров, втискивался, подрезал, поцарапал крыло, деформировал бампер… Он следил за ними: куда направятся, что будут делать?

Троица угнездилась в дешевом мексиканском баре на Арбате. Студнев заказал всем по коктейлю, потом текилу. Затем, как и предполагал Иван Григорьевич, подружка тактично отчалила, они остались вдвоем. Потом Студнев повез Сашу на своей машине. Иван Григорьевич ехал за ними до самого дома. Дважды по дороге ему становилось так плохо, что он едва не попал в аварию. А еще дважды ему хотелось на полной скорости догнать ненавистный юркий «Опель», врезаться в него, смять в лепешку, в блин, уничтожив и его, и ее, и себя.

ДТП он не совершил и убивать их у подъезда не стал. Что зря выставлять себя на посмешище? Но в квартиру Студневу подняться все же не позволил. Если бы допустил до этого, чувствовал бы, что их дом с Сашей, их будущее — осквернено.

Что там Саша говорила ему, что лепетала в свое оправдание, он не слушал, пропускал мимо ушей, мимо сердца. Бриллиантовое кольцо, свой подарок, оставил на столике в прихожей. Мобильный отключил.

Он чувствовал: так и подобает вести себя с НЕЙ взрослому, солидному, знающему себе цену мужчине, оскорбленному в самом святом и сокровенном.

Однако, и это гвоздем сверлило воспаленный отчаянием и ревностью мозг Ивана Григорьевича, настоящему мужчине в подобной ситуации следовало бы идти до конца — до полного конца, без колебаний и компромиссов.

Глава 6

УНИКАЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ

После визита к экспертам Катя заехала в редакцию «Подмосковного вестника», потом вернулась в главк на Никитской. А после работы решила спуститься в Манеж поглядеть, что новенького появилось там в летне-осенней коллекции. Две недели отпуска — грандиозный срок, и Катя ждала от моды самых кардинальных поворотов в одежде и обуви. Но все было прежнее: джинсы, джинсы, джинсы, топы. Джинсы, джинсы, полосатые брючные костюмы а-ля гангстер. Кате сразу вспомнился скучнейший фильм «Борсалино и Компания». Брючного костюма в нудную английскую полоску не хотелось. Осенью все дикторы обоего пола в телевизоре станут полосатыми, как тигры. Все депутаты и депутатши, менеджеры, секретарши, министры, банкиры — все, все, все.

В Манеже в семь часов вечера Катю, скептически изучающую витрину «Четырех сезонов», и застал звонок по мобильному от Заварзиной. Катя подумала, что у той какие-то вопросы по статье, которую они обсуждали утром. Статья посвящалась синтетическим заменителям героина и борьбе с их распространением. Ничего сверхсенсационного в ней не было. Однако Заварзина звонила не по поводу «синтетиков».

— Катерина, ты вот все спрашивала сегодня о необычных случаях из практики. Так вот, как ни удивительно, но это произошло. Уникальный случай. Кажется, с подобным мы еще ни разу не сталкивались.

— Ой, а что такое? — Катя поняла: Заварзина, сама Заварзина (!) звонить (тем более после работы) зря не станет.

— Отравление. Уникальное отравление. И знаешь, Катерина, что использовали? — Заварзина удивленно хмыкнула. — Таллиум сульфат!

— А что это такое? — осторожно повторила свой вопрос Катя.

— Ну, это промышленный препарат и в какой-то мере яд. Яд сильный — в зависимости от дозы, замедленного действия. Очень, очень необычный случай. Уникальный во всей моей практике.

— А кого отравили?

— Колосов мне экспертизу одну подсунул. Просил сначала только на наркоинтоксикацию тесты провести. Но все было чисто. А он стал настаивать, звонил еще при тебе, помнишь?

— Да, помню, — Катя глянула на наручные часики — начало восьмого.

— Ну а повторные комплексные исследования дали неожиданный, результат. В теле потерпевшего — это некий Студнев Максим Кириллович — обнаружен таллиум сульфат. Бедняга за несколько часов до смерти плотно поел и, видимо, получил солидную порцию яда вместе с пищей. Очень, очень редкий случай. И яд редкий. Я бы на твоем месте, Катерина, при твоей страстной любви к невероятным происшествиям, эту историю из поля зрения не упустила. Я и сама с профессиональной точки зрения заинтригована, так что предлагаю сотрудничество. Идет?

— Еще бы, конечно, идет! — обрадовалась Катя. А сама решила: завтра же она все узнает в розыске. Костьми ляжет, а узнает. Не каждый же день людей травят редкими ядами!

Со стороны могло, показаться, что молодая девица пламенно обсуждает по телефону с подругой перед витриной «Четырех сезонов», ну, скажем… купить ей или не купить вот те итальянские джинсы — стильно потертые, вышитые трогательными розовыми цветочками. Катя воровато оглянулась по сторонам: если кто из посетителей Манежа услышит, как она с таким счастьем в голосе обсуждает отравление, ее примут за… Ну, если и не за отпетую маньячку, то уж за клиентку «Кащенки» точно.

Никите Колосову Заварзина позвонила на сорок минут раньше, чем Кате. Начальник отдела убийств все еще торчал в Столбах. Константин Лесоповалов только недавно вернулся из местной администрации. Он глухо конфликтовал со здешним мэром, и каждый поход в желтый дом — так в Столбах по простоте называли мэрию — был для него нож острый, особенно при наличии нераскрытого, непонятного «летального исхода» за дежурные сутки.

Лесоповалов, слышавший разговор по селектору, отметил, что Колосов, узнав от Заварзина о яде обнаруженном в теле Студнева, кажется, даже и не удивился.

— Вообще случай очень необычный, Никита Михайлович, — сказала Заварзина Колосову. — Во-первых, само вещество, которое использовали, — таллиум сульфат. Это был либо порошковый состав, либо раствор… Во-вторых, меня удивляет, как вообще этот Студнев мог… Дело в том, что не почувствовать привкус этого вещества в пище невозможно. Вкус, как говорил Райкин, специфический. Чтобы отбить его, надо было применить что-то очень сильное.

— Что, например? — спросил Никита.

— Даже затрудняюсь сказать. Крепкий кофе… Это морфий хорошо в кофе давать. А тут — не знаю… Может быть, какие-то сильные специи… Перец, например, или другие пряности с ярко выраженным привкусом. Студнев примерно за шесть часов до смерти принимал пищу и пил алкоголь. Вы уже выяснили, где он был в тот вечер?

— Нет, пока выясняем, Валентина Тихоновна.

— Ну так скорей выясняйте. Яд он получил вместе с пищей, это установленный факт. Произошло это примерно между восемью и половиной девятого вечера. Смерть наступила в половине третьего ночи. Я читала заключение судмедэксперта. Картина мне ясна. Он приехал домой. Видимо, первые признаки отравления уже проявились, и он себя плохо чувствовал. Лег спать. Ночью ему стало совсем худо, появились признаки удушья. Он поднялся с постели, пошел на балкон — ему не хватало воздуха…

— Да, так, кажется, все и, было. Он, наверное, уже плохо ориентировался — мы шум слышали. Это все в доме напротив происходило, через двор, у негр вещи падали…

— Потом наступил исход отравления. С балкона он падал уже мертвым. Тот, кто дал ему в виде яда таллиум, видимо, рассчитывал на то, что смерть наступит лишь спустя несколько часов. И не в том месте, где он этот яд получил. Найдите это место, Никита Михайлович, настоятельно вам советую, — голос Заварзиной звучал настойчиво.

Лесоповалов слушал их разговор с недовольным видом.

— Что, все-таки убийство нам старуха, клеит? — спросил он; когда Никита положил трубку. — Значит, Студнева отравили? А почему такой вариант не подходит: он захотел свести счеты с жизнью, достал пузырь с ядом, красиво поужинал напоследок, выпил, принял яд и поехал домой…

— Умирать? — хмыкнул Колосов.

— Да. Дома и стены помогают. Но как-то быстро не умиралось. Студнев подумал, что яд не действует. И решил броситься с балкона. Тут то его и хватил кондрашка. Разве нелогично?

— Логично, Костя. Есть только одно «но».

— Какое?

— Все это было совсем не так. Да ты и сам это знаешь. И потом, у нас уже появился первый свидетель в пользу версии убийства.

— Какой еще свидетель?

— Некая Сашенька Маслова, куколка девятнадцати лет. Представляешь, пока тебя не было, пришла тут ко мне и так прямо и брякнула: Студнева, мол, собирался убить из-за ее прекрасных кукольных глазок некий Иван Григорьевич.

— А это еще кто такой? — спросил Лесоповалов.

— Понятия не имею. — Колосов сладко потянулся. — Но это дело, Костя дорогой, уже вызывает у меня чисто инстинктивное любопытство.

— Делать тебе нечего, все себе работу ищешь. А у меня вот, — Лесоповалов рубанул себя ребром ладони по шее, — жук этот из министерства… Уже интересовался ехидно так — что сделано за дежурные сутки? По горячим следам… Ну, что сделано, что молчишь?

— А что говорить? Это у тебя проверяющий.

— Ладно, — Лесоповалов вздохнул. — Какая мне-то задача ставится? Я ж тебя знаю, сейчас три вагона указаний накидаешь.

Никита вздохнул: так же, как убийств, в Столбах не любили и заумных ЦУ. И это тоже приходилось учитывать, местная специфика.

Глава 7

МЕЛОДИИ ДНЯ

Густой, сытный аромат тушеного мяса витал над «горячим цехом». Был уже обеденный час, ресторан давно уже открылся, но посетителей пока еще было мало. Из зала поступило всего два заказа на горячее.

У плиты и разделочного стола неторопливо работал плотный молодой мужчина в белоснежной поварской униформе и высоком накрахмаленном колпаке. По громкой связи из зала на кухню поступил еще заказ:

— Лев Львович, еще одна баранина «Танжер».

— Понял.

Мужчина, названный Львом Львовичем, открыл крышку сотейника, стоявшего на плите, и проверил готовность мяса. Тушеная баранина — фирменная заготовка «горячего цеха» на день. Клиенты заказывают баранину «Танжер» через одного.

На кухне было тихо. Лев Львович любил эту хрупкую тишину. Секунда, другая — и она разрушится от шума дня: включится автоматическая вытяжка над плитой, загудит в соседнем зале посудомоечная машина, хлынет вода из открытых кранов, с упругим шипением вырвется из-под поднятой крышки сочный, насыщенный специями пар.

Лев Львович посолил баранину, отложил несколько крупных кусков в маленький сотейник, подлил оливкового масла, добавил черного перца и поставил на мармит. Настала очередь соуса. На разделочной доске лежали уже вымытые подготовленные помидоры, зелень, замоченный изюм и абрикосы.

Несколько взмахов ножа — и мелко нарезанные помидоры и зелень отправились тушиться к мясу. Абрикосы Лев Львович резал тоже быстро и вместе с тем осторожно. Мягкая сладкая плоть, твердая косточка. Если случайно повредить ее, вкус плода будет испорчен горьковатым привкусом. А в соусе «Танжер» никаких привкусов быть не должно.

Из смежного с «горячим цехом» кухонного зала донеслись громкие голоса: мужской и женский. Лев Львович прислушался: шеф-повар беседует с хозяйкой ресторана Марией Захаровной Потехиной. Со стороны могло показаться, что они бранятся, но это была лишь иллюзия. На самом деле они всегда так разговаривали — приветствовали друг друга, обсуждали перспективы на день и без устали учили один другого уму-разуму.

— Кобель ты старый, — донесся до Льва Львовича через стену голос хозяйки, выражавший высшую степень приязни и сочувствия к собеседнику, — извини за прямоту, яйца вон уже поседели, а все туда же… Ты посмотри, на кого ты похож стал? Лицо как у покойника, одни глаза остались. Что, я не вижу, что ли, слепая я, да? Не жаль разве мне тебя, дурака? И прости за прямоту, ну была бы хоть женщина видная, красавица, чтоб так из-за нее убиваться, а то ведь — соплячка, недоросток какой-то недозрелый…

Ответа шеф-повара (голос его на этот раз звучал придушенно, словно из-под могильной плиты) Лев Львович не расслышал — за стеной резко зазвонил мобильный телефон.

— Я слушаю, да, — звонили Потехиной, — да, я. А, это ты, Аврора! Ты говори громче, слышимость плохая… Нет, я не в машине, я уже у себя… Где? Да на кухне, конечно! Где же я еще могу быть? — Голос хозяйки звучал удивленно.

Лев Львович вздохнул и стал насвистывать себе под нос. Таким способом он пытался оградить свой чуткий слух от этой бабьей трескотни по телефону. На кухне, по его глубочайшему убеждению, не должно было вообще быть никаких баб — ни поварих, ни посудомоек, ни официанток, тем более — хозяек ресторана. Он быстрым хищным движением резал абрикосы. Положил их в сотейник с бараниной и посыпал мясо и соус тростниковым сахаром. Затем открыл специальный герметичный шкафчик, где хранились специи. Для баранины «Танжер» нужна была смесь «бархат»: молотая гвоздика, корица и молотые высушенные бутоны роз.

— Аврора, я не понимаю, — донесся до него встревоженный голос Марии Захаровны Потехиной, — погоди, только не плачь ты, ради бога, объясни по порядку… Как?! Не может быть! После того как он уехал отсюда? Не может быть! Сразу после нашего ужина? Но он ведь… он и не пил ведь много… Правда, я не видела… А почему милиция? Телефон? Какой телефон? Ах, его мобильный! Ты сама ему позвонила? А ответили уже из милиции? Нет, все равно я ничего не понимаю…

Лев Львович невольно прислушался: чертовы бабы! Он добавил смесь «бархат» в соус, плотно закрыл сотейник крышкой и убавил огонь. Сейчас соус загустеет и…

— Не надо тебе туда ехать, — донеслось до него, — ни в коем случае, Аврора, слушай меня… детка, извини за прямоту, но тебе и своих проблем сейчас хватает… Ах, они тебя сами туда вызывают? Ну хорошо… Да, я понимаю, ситуация… Хорошо, что ты мне, детка, сразу позвонила. Конечно… О чем разговор? Я сейчас скажу Серафиму, он с тобой туда поедет. И Мохова разыщу. У него связи в газетах, это тоже сейчас не помешает… Нет, ну как же это он так, а?! Такой молодой… И тебя любил… Что я, не видела — он от тебя без ума был, детка… Но… Извини за прямоту, может, у вас произошло что-то? Але!

Лев Львович величавым жестом поднял крышку сотейника — оп-ля, соус готов! Куски тушеной баранины плавали в пряной фруктовой подливке — острова в золотистом, медово-жгучем на вкус океане. Мясо благоухало специями. Его надо было тут же, немедленно подавать на стол. Лев Львович нажал на кнопку связи, крикнув в обеденный зал: «Танжер» Готов!»

Он мог наконец отойти от плиты, чтобы поприветствовать Марию Захаровну. Но в соседнем зале ее уже не было. Не было и шеф-повара. Видимо, как только Потехиной позвонили по телефону, шеф-повар, как воспитанный человек, оставил ее, чтобы не мешать разговаривать.

* * *

Посетить начальника отдела убийств с утра пораньше Кате не удалось. Подвалила срочная работа: ночью в подмосковной Морозовке взяли вооруженного хулигана. Задержание вышло шумным, со стрельбой, о нем в районе уже ползли слухи, и упускать такой материал Катя не собиралась. Она дотошно расспрашивала оперуполномоченного из Морозовки, ставшего героем дня, как он задержал хулигана, что произошло. Опер — юноша с внешностью штангиста-тяжеловеса и нежным румянцем во всю щеку — от Катиных вопросов смущался.

— Ну что произошло? Обычное дело. Дежурил я сутки, а тут звонок на пульт — в «Разгуляе» заваруха. «Разгуляй» — это у нас бар круглосуточный в поделке, с бильярдом. Ну, оттуда звонят — мол, посетитель ходит по залу <; ружьем, терроризирует клиентов. Ну дежурный мне и говорит: «Езжай, Ерохин, разберись и доложи». Я и поехал.

— Вы одни? — спросила Катя, летуче-быстро черкая за рассказом в своем блокноте.

— Не по инструкции, конечно, но я на «жигуле» был своем, а группа только-только на кражу выехала на Шурупный, — опер совсем засмущался. — Подъехал я к бару, там галдеж, народ из дверей валит. Я туда. Ну ствол конечно… то есть, табельное оружие подготовил. В зале все кто под столами, кто у стен. А у бильярда, смотрю, мужик стоит. А в руках у него помпа…

— Ружье помповое? — уточнила Катя.

— Ну да, а на мне форма, как положено, я ж на сутках. Он меня увидел и орет: «Ну, мент, держись, щас тебя завалю!» Прямо ни здравствуйте вам, ни до свидания…

— Ну и? — Катя застыла на последней его фразе, не отрывая ручки от бумаги. — Дальше что?

— Дальше он пальнул, идиот, в меня. А я дал предупредительный — один в пол, а второй во-от на столечко у него над макушкой, чтоб малость остудить. Не хотелось мне его всерьез дырявить, ему любимая изменила с одним хмырем приезжим. В баре они этом были. Ну, он, понятно, и вышел из себя. Человек ведь, не камень. Я его скоренько обезоружил, в отделение доставил. Хороший мужик оказался, безобидный. Жаль, теперь впаяют срок…

— Ничего себе — безобидный! Он же вас убить хотел, лейтенант, — сказала Катя.

— Да ну, — опер отмахнулся, — из помпы-то?

С сагой о задержании пришлось повозиться до обеда. Катя звонила в Морозовку, уточняла данные хулигана — где родился, где крестился, судим ли ранее. В результате к Колосову удалось вырваться только во второй половине дня. В управлении розыска царило подозрительное оживление. Двери многих кабинетов были распахнуты настежь. То и дело слышался перезвон мобильников. И, как всегда, только две излюбленных сыщиками мелодии; «Наша служба и опасна, и трудна» и «Мурка». У Никиты Колосова, как было известно Кате, мобильник играл похоронный марш, что всегда шокировало начальство. Но Колосов упрямо не менял сигнала, уверяя, что по телефону он еще ни разу не услышал ни одной доброй вести, а только: «В Мытищах убийство, выезжай», «В Ногинске убийство, езжай разберись!»

Однако сейчас из его кабинета не доносилось ни звука, дверь была заперта, и сам хозяин отсутствовал. Катя заглянула в приемную начальника управления розыска. Вид секретарши Светланы Дмитриевны Улиткиной ее сразу же заинтересовал. Светлана Дмитриевна Улиткина сидела за своим рабочим компьютером точно в прямом эфире. Лицо ее выражало сложную смесь любопытства, нетерпения и ревности, которая обычно накатывает на подавляющее большинство секретарш, когда их шефы беседуют тет-а-тет в своих кабинетах с посторонними посетительницами моложе пятидесяти лет.

— Совещание? — спросила Катя. — А Колосов там?

— Все там. — Улиткина говорила тихо. — Знаешь, кто к нам пожаловал сегодня? С трех раз не угадаешь? Аврора! Ну? Та самая Аврора, не помнишь, что ли?

— Певица эстрадная? — спросила Катя. — Что-то давно ее нигде не слышно было.

— Точно, как в воду канула. А раньше-то то и дело на всех тусовках, на всех концертах по. телику… Но, знаешь, я ее сразу узнала — ничуть не изменилась, все такая же мартышечка-обаяша, под девочку-унисекс работает. — Улиткина презрительно поджала вишневые губки. — Вся такая из себя. Сюда приехала, знаешь как? Ну прямо Бритни — в джинсах со стразами, в маечке, животик голенький, жирненький… Ну, конечно, фигура еще ничего, но все равно возраста не спрячешь…

— Она там на приеме? Одна приехала?

— Сейчас, одна! Со свитой! С охранниками. Два каких-то типа —один молодой, полный, в коже с ног до головы, байкер, наверное, чокнутый. Второй тоже молодой и тоже весь из себя.:. Наш-то, — Улиткина фыркнула, — сам встречать вышел. Ну, знаменитость все-таки, хоть и не первой свежести.

— У нее песенка одна была хорошая, — заметила Катя примирительно.

— Ну да, сто лет назад. Потом по МТВ все ее клип крутили, ну где она в постели и почему-то в шапке-ушанке. Кстати, она ведь сюда по этому самому делу приехала.

— По какому делу?

— Несчастный случай в Столбах. Там один шизик с балкона упал с восьмого этажа. Несчастный случай!

— В сводке так и сказано — случай? — спросила Катя, стараясь ничем не выдать своего интереса.

— Случай или суицид… Туман. А эта, — Улиткина кивком указала на дверь, — вдруг примчалась узнавать, что и как. Потерпевший-то ее знакомым оказался. Бой-френдом!

— Светочка, ты это точно знаешь или это интуиция твоя говорит? — Катя прислушалась, но из-за двойных дверей генеральского святилища не доносилось ни звука.

— Меня интуиция еще ни разу не подводила.

— А Колосова туда зачем пригласили?

— Он на место выезжал: А потом, это ведь он ее и разыскал, эту нашу поп-звездиху…

— Как разыскал?

— О, этого я не знаю, это ты у него сама спроси. Со мной он не делился. Может, с тобой поделится. — Улиткина жестом принцессы на горошине поправила волосы, выкрашенные жгуче-модным цветом «тициан». — Он ведь не прочь похвастаться перед тобой каждый раз, как новый профессиональный подвиг совершит. Одним словом… все справки в девятом кабинете.

Ждать у моря погоды на пороге генеральской приемной было делом гиблым. Катя решила уйти, чтобы потом с блеском вернуться в наиболее подходящий момент. И слепому было ясно — приезд певицы Авроры в главк для сыщиков — событие. Никто из гордости не показывал явного любопытства, но все томились в ожидании — что же будет дальше?

Ловить Колосова Катя решила вне стен главка. Пришлось задержаться на работе до девяти. Благо в августе темнело еще не так быстро и из окна кабинета можно было следить: маячит ли старая колосовская «девятка» у КПП.

В пять минут десятого было уже чересчур. Катя спустилась в вестибюль, подождала еще немного, вышла на улицу и …

Колосов с пакетом кефира в руке устало шел к своей машине. Смеркалось. В Никитском переулке зажигались фонари.

В машине, нагретой за день солнцем, было душно, как в консервной банке. Катя специально уселась на заднее сиденье, подальше. Колосов увидел ее у подъезда главка, поздоровался и сказал: «Садись, подвезу». Катя знала, что он скажет именно это. Машина, вечер, ожившие от смога стрижи, с писком пикировавшие под застрехи соседнего с главком зоологического музея, наплывающие на Москву сумерки — это был беспроигрышный вариант.

Центр, несмотря на начало десятого, все равно еще был плотно забит. Почти сразу на Никитской площади попали в пробку. ;

— Загорела ты здорово, — заметил Никита. Катя видела в зеркальце его глаза. — Где отдыхала?

— В Сочи?

— С мужем?

— С мужем.

— Серега Мещерский тоже там с вами был?

— А что?

— Ничего. Он мне тут звонил пару недель назад. Сказал, что в Сочи собирается. С собой звал.

— Тебя? — Катя недоверчиво усмехнулась. — Ты же летом в отпуск принципиально не ходишь.

— Ну предложили бы недельку в Сочи погреться с теплой компанией друзей, может, и рискнул бы.

— Пожалуйста, — сказала Катя, — я тебе прямо сейчас могу телефон туда дать, в Сочи. Там гостиница частная, места есть, можешь отправляться туда хоть завтра. Серега там с приятелями какой-то баркас испытывает. И от портвейна они там не просыхают. Мой тоже там с ними, жизни радуется. Даже домой не звонит!

— Твой муж? — Колосов обернулся. — Так он в Сочи?

— У него отпуск все еще продолжается, а я, как видишь, тут в дыму задыхаюсь, — пожаловалась Катя, тут сзади им яростно загудели машины. Передние уже тронулись, а Колосов за разговором этого даже не заметил.

— А что ты сегодня так задержалась? — спросил он чуть погодя.

— Работы много накопилось, — соврала Катя, — столько дел, Никита…

— Загорела ты отлично.

— И загар мне к лицу, да?

— Да, — он смотрел на нее в зеркальце, — тебе все к лицу.

«И чудненько, — подумала Катя, — еще капельку поболтаем о разных милых пустяках, а потом…»

— Ты серьезно? — спросила она.

— Я серьезно.

— Я не об этом. Ты серьезно хотел к Мещерскому в Сочи?

— Я хотел,. — Колосов свернул на Садовое кольцо, — но не к Мещерскому. Муж твой сколько еще там пробудет?

— Две недели.

Колосов свернул с Садового на Фрунзенскую набережную. Дальше ехали молча. Остановились напротив Катиного дома. В это время к пристани напротив Нескучного сада причаливал прогулочный теплоход.

— Надо же, — сказала Катя. Она медлила покидать машину, — половина десятого, а они все катаются… Пароходики.

— Народ на реке от дыма спасается. Тут у вас хоть дышать есть чем. — Колосов смотрел на нее в зеркальце. Катя отметила: он заглушил мотор. И вытащил ключ зажигания.

Катя вышла из машины, Никита следом. Момент был самый подходящий.

— Знаешь что? — сказала Катя.

— Что?

— Идем, — она цепко ухватила начальника отдела убийств за руку, — только быстро, а то опоздаем!

Колосов и не думал возражать. Но Катя двинулась в совершенно противоположную от своего подъезда сторону — к речной пристани. Они сбежали по ступенькам. На теплоходе уже убирали трап, но они успели.

— До Киевского и обратно, идет? — спросила Катя. — Сто лет мечтала о ночной поездке по реке.

— Как скажешь, — кивнул Никита.

— Это не я скажу, а ты. — Катя немного отстранилась. Он помогал ей подняться по трапу на верхнюю открытую палубу, но она и сама могла это сделать без поддержки. — Тут — прелесть. И тут нам никто не помешает поговорить, Никита. А то я тебя сегодня целый день поймать не могла. Мне Заварзина звонила. Что за дело там такое в Столбах? Заварзина мне сказала — отравление, в теле жертвы обнаружен яд. Никита, ты же знаешь, как я за таким материалом все время…

— Я знаю, — сухо перебил ее Колосов, — а ты что, только поэтому решила со мной вечер провести?

— Это ты решил со мной вечер провести, — ядовито парировала Катя. — А чем тебе тут не нравится? Тут прекрасно можно поговорить.

— Об уголовном деле?

— А о чем же еще? — совершенно искренне спросила Катя.

Колосов посмотрел на нее и… Она глядела на него так простодушно, изумленно, но… В глазах ее мерцали искорки лукавства и ожидания: вот тебе, а ты и поверил, губы раскатал…

Все было как всегда: Лиса снова вышла на охоту. Лиса — репортер. А oн-то обрадовался. Чему?

— Ну и что же ты хочешь узнать? — спросил он.

— Все, — Катя тряхнула распущенными волосами. — Ну, Никита, золотко, ну не делай такого трагического лица. Ну ради меня, ради нашей дружбы… По этому делу я хочу знать все-все! Но сначала самое главное: зачем сегодня в управление приезжала певица Аврора?

Мимо проплывал встречный теплоход. Из его динамика пели «Битлз».

— Смотри, — сказал Колосов, указывая на теплоход. В сумерках он казался серебристым от того, что был выкрашен в жемчужно-серый цвет. Его верхнюю палубу украшало бутафорское орудие и три трубы. На борту разноцветной Иллюминацией мигала надпись: «Аврора». Это был плавучий ресторан, курсировавший между Устьинским мостом и Филями всю ночь.

— Надо было нам вот на этот кораблик сесть, — усмехнулся Никита, — не находишь?

Катя, игнорируя замечание, молча ждала, когда же он соизволит ответить на ее конкретный вопрос. В запасе у нее была добрая сотня таких же любопытных вопросов. Но Колосов не торопился просвещать ее. Он проводил «Аврору» взглядом, потом спустился в «трюм» и вернулся с бутылкой «Киндзмараули», стаканами и коробкой любимых Катиных конфет — вишня в шоколаде.

— Здравствуйте вам, — заметила Катя, — с чего это вдруг?

— Так, за встречу, и вообще, — Колосов наполнил бокалы, — за твой солнечный загар.

— И за наше сотрудничество. — Катя решила, что пора возвращать разговор в нужное ей русло. — Никита, ну миленький, ну хороший, я просто умираю от любопытства.

Колосов вздохнул. Женщины…

— Как вообще эта певичка к вам попала? — спросила Катя, теряя последнее терпение.

— Элементарно. Она позвонила, я ответил и вызвал ее к 14.00.

— Куда она позвонила?

— На квартире потерпевшего Студнева, где не было городского телефона, мы изъяли мобильный телефон: В памяти были номера, мы начали проверять их. Но это долгая песня. — Никита повествовал скучным усталым голосом, словно делал великое одолжение. — Я включил телефон Студнева, решил проверить, будет ли ему кто-нибудь звонить. В субботу в одиннадцать утра последовал звонок. Но когда я ответил, там сразу же отключились, разговаривать не пожелали. В воскресенье звонков не было. А в понедельник утром позвонил женский голос. Очень удивился, когда понял, что отвечаю я, а не сам Студнев. Очень испугался, когда я сказал, что это милиция и что Студнева нет в живых. Вот так мы и общались. Пока говорили, наши зафиксировали звонок. Я предложил женщине назвать свои паспортные данные и к 14.00 приехать в главк. Она подчинилась. Ее захотел видеть наш шеф. Вот и все. Ты довольна?

— Нет, — сказала Катя, — я ничего не понимаю и ничего не знаю. Давай по порядку. Почему этого Студнева — Заварзина говорит — отравили, а в сводке написано — сбросили с балкона? И вообще, почему у него такая противная фамилия — Студнев, он кто?

Колосов закрыл глаза: ой, только не это, не всю сказку сначала рассказывать про этого чертова белого бычка. Они плыли мимо Воробьевых гор. Катя слушала, затаив дыхание. Никита монотонно рассказывал, а сам думал о…

Удивительное было, что называется, рядом: в деле об умышленном отравлении появились свидетели и очевидцы. И не один, не два, а целый выводок!

Когда Никиту пригласили в кабинет к начальнику управления розыска сегодня днем, он ожидал увидеть там кого угодно, но только не будущих потенциальных фигурантов. За длинным совещательным столом сидели трое: миниатюрная светловолосая молодая женщина в шикарных темных очках, одетая по тинейджеровской моде в облегающие расшитые стразами джинсы и майку-топ небесно-голубого цвета. На шее и руках женщины сверкала пропасть разной дорогой бижутерии — браслетки, часики, колечки с цепочками, цепочки с крестиками, медальончики, подвески и брелоки. Все это мелодично звенело, сверкало, блестело. На другой бы вся эта драгоценная дребедень показалась вычурной и смешной, но Авроре — а это была действительно Аврора (Колосов сразу ее узнал, потому что не раз видел по телевизору и на обложках журналов) — все эти милые легкомысленные фишки ужасно шли.

Если бы Катя спросила, на кого была похожа певица Аврора в жизни, Никита, столкнувшийся с (ней лицом к лицу в генеральском кабинете, ответил не задумываясь: не на кого, а на что — на искусственную новогоднюю елку из серебряной мишуры — такую же хрупкую, яркую, ужасно фальшивую и властно притягательную для взора.

Колосов отметил, что даже шеф, чье сердце было из кремня и стали, выглядел явно польщенным и смущенным, внимая своей собеседнице. Вместе с Авророй приехали двое молодых мужчин. Колосов поначалу принял их за охранников певицы, но один из них — полный, шумный, румяный, чем-то отдаленно похожий на молодого Алексея Толстого — тут же представился Петром Моховым — журналистом и критиком, а второй — очень высокий крупный блондин яркой плакатно-рекламной внешности — назвался Симоновым Серафимом Николаевичем, другом покойного Студнева.

Все трое были не на шутку встревожены известием о смерти Студнева, выражали искреннее горе и вполне объяснимый тревожный интерес к тому, что же на самом деле произошло с их знакомым. Говорили все разом, перебивая друг друга.

Колосов все это наблюдал со стороны, в разговор не вмешивался. Было ясно: здесь, в кабинете у шефа, нормальной каши из этих свидетелей не сваришь. Обстановка была нервозной и чопорной, совершенно нерабочей. Но, может быть; пока это было и к лучшему.

— Выходит, этот Студнев упал с балкона прямо на ваших глазах? — спросила Катя. Они плыли мимо трамплина. — А может быть, все-таки его кто-то столкнул?

Колосов отрицательно покачал головой.

— Значит, по-твоему, не выйди он в лоджию, он бы умер от яда в своей кровати, в ванной, в туалете?

— В машине, если бы задержался там еще подольше.

— Где задержался? — спросила Катя. — Вы установили, где этот Студнев был в пятницу вечером?

— Он был в ресторане «Аль-Магриб».

— Быть того не может! — Катя чуть не подпрыгнула.

— Почему?

—Ой, да это же от моего дома в двух шагах. На набережной у моста напротив Нескучного. Я мимо этого ресторана сто раз проходила. Там марокканская кухня. Этот Студнев был там вместе с Авророй, да?

Колосов вспомнил, как шеф очень вежливо и очень настойчиво задал певице этот же самый вопрос: «Потерпевший был в ресторане с вами?» Й на вопрос этот свидетели — Аврора, Мохов и Симонов — ответили дружным хором: «Он был с нами, был закрытый вечер для друзей». Все было замечательно, и кто бы мог подумать, что все обернется такой ужасной трагедией! Аврора сбивчиво начала объяснять, что это именно она устраивала для своих друзей вечеринку и сняла для этой цели весь ресторан. Что, кроме нее, Студнева, Мохова и Симонова, были только ее близкая подруга Мария Захаровна Потехина и приятельница, журналистка. Что вечер был удачным, все веселились. Студнев был в превосходном настроении и уехал из ресторана не раньше и не позже, а со всеми. Уехал на своей машине.

— Так, значит, он не вместе с Авророй оттуда уехал? — разочарованно спросила Катя. — А я думала, раз она так сразу примчалась к нам, значит, он ее любовник!

Колосов вздохнул: женщины… Поди ж ты, логика какая прихотливая…

— Итак, на том ужине присутствовали трое мужчин и три женщины. Три пары, — быстро сосчитала Катя, — а во сколько вечеринка закончилась?

— Они сказали: все разъехались примерно в начале первого. А в половине третьего мы уже в Столбах труп осматривали. Из ресторана Студнев, судя по времени, поехал прямо домой. Чтобы от Фрунзенской доехать до поселка за МКАД, ему потребовалось, ну, скажем… полчаса по хорошей дороге, на хорошей скорости. Машину он загнал в гараж-пенал у дома — мы проверили. Поднялся к себе в квартиру, лег. Потом почувствовал себя плохо…

— Заварзина время дала, ну хотя бы примерное, когда он мог получить яд? — спросила Катя.

— Дала: восемь — половина девятого. Студнев, как показывают трое свидетелей, находился в это время в ресторане. В компании друзей.

— И им пока об отравлении не сказали? — быстро спросила Катя.

Колосов покачал головой — нет.

— А когда ты им про это скажешь?

— Потом. Каждому в свой час.

— Так, значит, это убийство, — Катя вздохнула. — Никита, ты не представляешь… Отравление — это такая редкость. Это такая находка для меня этот случай, такой бриллиант…

— Катя…

— Что? — она улыбнулась. — Ну что?

— Ничего, — Колосов налил еще вина, — с тобой свихнуться можно, честное слово.

Теплоходик медленно отчаливал от очередной пристани. На борт взошла какая-то шумная компания.

— Но подожди, если он был в это время в ресторане… А как же тогда девица, про которую ты мне только что рассказывал, — эта Маслова и какой-то ее Иван Григорьевич, который, по ее словам, мог убить Студнева?

— Будем разбираться, — ответил Никита, — ты же любишь, когда сразу много разных версий.

— А ты не любишь, — сказала Катя.

— Штой-то вы там как на ромашке гадаете — любишь — не любишь? — раздался у них за спиной громкий мужской голос. — Эй, парень, ты, кажется, тут уже лишний. Тебя не любят. Девушка, а вот он — я, давайте с вами знакомиться!

Катя и Колосов обернулись — у противоположного борта две скамейки заняла та самая компания — четверо парней. Снизу, из трюма, где гнездится бар, слышались еще мужские голоса и заливистый женский смех.

Тот, кто предложил Кате знакомиться, встал — он был плечистый, бритый, молодой и совершенно пьяный.

— Отвали, — сказал ему Колосов и обнял Катю за плечи. Она даже растерялась от неожиданности. — Отвали, я сказал, — повторил Никита, — место давно занято.

— А мы щас освободим. Пацаны, внимание!

Со скамейки поднялись еще двое. Они с интересом следили за происходящим, готовые вмешаться. Колосов вздохнул и тоже встал.

— Ладно, — сказал он, — уговорили, только чур пошли вниз.

— Ты проваливай, а девушка останется здесь. Мы будем знакомиться, — с чувством собственного пьяного достоинства сказал тот, кто все еще хотел «знакомиться».

— Ладно, уговорили, — покладисто согласился Колосов, — здесь так здесь.

Бац! Катя даже не поняла сначала, что случилось. Тот, что хотел «знакомиться», кубарем, с воплями и ругательствами покатился вниз по трапу в трюм. Колосов отшвырнул к борту сунувшегося к нему второго парня.

— Ах, ты так? Эй, наших бьют! — истошно завопил третий. — Братва!

А четвертый, самый здоровый и самый пьяный, ринулся на Никиту, как бык на красную тряпку, плотоядно обещая: «Ну все, нарвался, убью!»

— Прекратите! — завизжала Катя. — Хулиганы!

Снизу по трапу громыхали чьи-то кроссовки. Четвертый нападавший размахнулся и… Это был удар так удар! Колосов на какую-то долю секунды замешкался, и его точно волной отбросило к борту — бац!

Чем бы закончилось сражение — неизвестно, но тут из рубки выскочили трое дюжих матросов и сам капитан (Катя совсем испугалась — если все тут, то кто же стоит у руля? А по курсу впереди Метромост!).

— Смирно! — рявкнул капитан на всю Москву-реку. — Кончай дебош!

Матросы столкнули драчунов в трюм, Колосова за компанию со всеми. Катя побежала вниз по трапу — только каблучки застучали.

— Черти! — орал капитан. — Тут люди отдыхать сели, а они рожи друг другу полируют! Все вон, за борт, мать вашу, отдать швартовы!

Теплоход причалил к маленькой пристани за Метромостом. Их вытряхнули за борт.

— Ничего себе, — хмыкнул Никита, — да кто он такой вообще на своей калоше?

— Хватит, — взмолилась Катя, — с меня довольно! Я ухожу домой!

Она огляделась — темная ночь. Слева — стройка, над головой Метромост — там орут рабочие, сверкает сварка, сыплются голубые искры, стучат молотки, гудит компрессор. Справа — покрытые лесом холмы. У ног — Москва-река, тихая, черная, как чернила, и пустая. Редкая, редкая птица долетит до середины, как говорится…

В глаза бьет мутным светом одинокий фонарь, освещающий причал.

— Черт, глаз болит, — услышала она голос Колосова. Четвертый дебошир не промазал: левый глаз начальника отдела убийств налился сочным лиловым сиянием.

— Там фонарь, — грустно сказала Катя, — тут фонарь, — она подошла, дотронулась до его лица — Очень больно? Знаешь, ты сейчас ужасно похож на моего мужа. Такой же болван… И вообще, куда нас выбросили? Это что — Лужники?

— Сейчас машину поймаю, отвезу тебя домой, — сказал Никита. После упоминания словечка «муж» он сразу же снял руки с Катиных плеч, — нашу сугубо деловую беседу грубо прервали. Тысячу извинений.

— Вон там, кажется, дорога, — сказала Катя, — это точно Лужники. Только нам вообще-то на ту сторону, на тот берег…

По асфальтовой дорожке в кромешной тьме они поднялись на холм. Еще час потребовался на то, чтобы на пустынных аллеях парка подкараулить, а главное, остановить пугливого частника. Было уже далеко за полночь, когда наконец на разбитой «копейке» они добрались до Катиного дома, откуда и началось их водное путешествие. Колосовская «девятка» стояла на набережной.

— Спокойной ночи, Никита, — сказала Катя, — на глаз не забудь компресс из холодного чая приложить, а то завтра все управление напугаешь. А тот ресторан… Как же спать хочется. Вот что значит подышали на реке озоном. Тот ресторан, он… Нет, отсюда не видно его вывески. Он вон за тем домом. Тут пройти всего два шага.

Глава 8

«АЛЬ-МАГРИБ»

Наносить визит в ресторан в официальном порядке, при исполнении, с фингалом под глазом было, конечно, делом обоюдоострым. Колосова могли неправильно понять и коллеги, и фигуранты. Можно было сразу, прямо не отходя от кассы, попросить у Кати какую-нибудь пудру или крем — у женщин ведь пропасть разных хитрых штук для наведения красоты, но Никита скорее бы дал поставить себе второй фингал, чем так низко пасть в ее глазах. Вообще, если честно признаться, несмотря на травму, настроение у него было превосходное. И спать совсем не тянуло. И утро встречало прохладой, и ветром встречала река…

Когда он закрывал глаза, перед ним, точно пчелы роились, плясали огни на темных берегах. И пароходик все еще плыл. И ноги все еще чувствовали его палубу, а не пыльный асфальт. В девять Колосов позвонил дежурному по управлению и радостным, бодрым голосом сообщил, что с утра работает в Москве по делу Студнева.

— Что, Никита Михайлович, наши-то выиграли вчера? — спросил дежурный.

— Кто выиграл?

— Ну, настроение-то у вас, слышу… Набили, значит, наши чехам? Я-то на даче был, у меня там телевизор не пашет. И какой же счет?

— Не знаю, — ответил Колосов, — лично я вчера телевизор не смотрел.

В ресторан для солидности он взял с собой двоих сотрудников отдела убийств. Им было приказано приехать на Фрунзенскую набережную к 9.30. Расписания работы ресторана Колосов не знал, но предполагал, что, как и все заведения такого типа, ресторан открывается в двенадцать часов. Так что половина десятого было, по мнению Колосова, самым подходящим временем для официального знакомства с предприятием частно-коммерческого общепита с причудливым названием «Аль-Магриб».

Снова пришлось проехать по Фрунзенской набережной. Настроение еще более скакнуло вверх — Никита в душе был почти благодарен и безвременно почившему Студневу, и его коварному убийце-отравителю за то, что тот спланировал преступление так, что нити его вели вот сюда, на набережную, в ресторан, расположенный в двух шагах от ее дома.

Сколько раз — тысячу, миллион — он, Колосов, давал себе железное, стальное, титановое слово сыщика, что перестанет, прекратит думать о ней вот так! И вот вдруг оказывается, что брать свое верное, преданное, давно и безответно раненное сердце в ежовые рукавицы совсем не нужно. Это отравление в Столбах (и надо же было такому случиться)… И этот вечер на Москве-реке, эти огни на Воробьевых горах точно шептали на ухо: «Эй, глупец, постой, погоди, может, и на твоей улице будет праздник?»

К любому повороту событий в ресторане Колосов был готов. Ресторанов он повидал. В основном, правда, это были сумрачные пивнушки где-нибудь за городом, на природе — в Люберцах, в Пушкине или в Наро-Фоме. В пивнушках этих кипела жизнь: игрались свадьбы, справлялись поминки, совещалась местная братва, формировались «крыши» и «подставы», кого продавали за деньги, кого сдавали и так, из одного удовольствия сделать гадость ближнему. Иногда там постреливали горячие головы, иногда даже кого-нибудь мочили, но, в общем и целом, все было довольно забавно и жизнерадостно. Бывал Никита в связи со служебной необходимостью и в других ресторанах — столичных. Здесь все было гораздо богаче, чопорнее, официознее, но ситуация была все та же — кого-нибудь непременно брали с поличным на входе или выходе или за второй переменой горячего блюда.

Например, прошлой зимой, когда брали находящегося в федеральном розыске вора в законе Лимона, пришлось посетить «Первый московский Яр». «Яров» в столице оказалось несколько, а в «Первом московском» Никиту поразил зал, огромный и гулкий, как футбольное поле, весь сплошь в жирной позолоте, с вычурными канделябрами, огромной хрустальной люстрой, бархатными Красными диванами и алым занавесом на эстраде. Между столиками торчали сиротливые искусственные березки. В бассейне, куда в горячке преследования свалился отчаянно сопротивлявшийся вор Лимон, плавали живые осетры и стерляди, а откуда-то с антресолей гремел тоже живой цыганский хор.

Все это дежа-вю — позолота, осетры, бархат и цыганское «Не уезжай, голубчик мой, не покидай поля родные» — было прапрадедушкиной сказкой позапрошлого века. Но Никита давно уже успел заметить, что контингент, особенно разменявшие пятый десяток воры в законе, сильно ностальгировали по прошлому. Отчего — бог весть. Но на сходках они заседали обычно в солидных, проверенных временем заведениях типа «Ангары» или «Якоря» и никогда в новомодных «Бульварах» и «Ки-ка-ку».

Короче, от этого мутного «Аль-Магриба», где получил свою чашу с ядом гражданин Студнев, Колосов ждал чего угодно, особенно когда увидел место его дислокации: сталинский генеральский дом-монолит рядом с застекленным, как теремок, новым пешеходным мостом.

Напротив, на той стороне реки, зеленел Нескучный сад, виднелись пристани. Левее — парк с аттракционами и американскими горками. Через квартал — Катин дом. Далее грандиозное сооружение, всегда вызывавшее у Колосова чувство ведомственной зависти, — Министерство обороны.

Ресторан занимал цокольный этаж дома. Вывеска мигала золотисто-розовым неоном. Буквы были стилизованы под арабскую вязь: «Аль-Магриб». Но в глаза бросалась не вывеска, а серая, облицованная кладбищенским гранитом стена, а в ней дубовая, под старину, дверь с коваными петлями и запорами, ступени, выложенные ярко выделяющимися на сером московском асфальте желто-коричневыми плитами, узкие окна, полуприкрытые дубовыми тяжелыми ставнями, и бронзовый фонарь под навесом над входом: затейливые восточные узоры из листьев и трав из разноцветного стекла — лазурное на золотом поле.

Рядом было припарковано несколько машин, в основном иномарки. Никита ошибся: «Аль-Магриб» открывался не в двенадцать, а в десять часов. Сотрудники розыска уже ждали Колосова в машине на углу. Оба были молодые, неопытные. Проку от таких немного, одна видимость. Оба сразу с ястребиным интересом воззрились на лиловый синяк под глазом у начальника. Колосов надел темные очки.

— Так лучше? — спросил он, здороваясь. — Значит, задача ваша проста: один остается в машине, фиксирует обстановку снаружи, второй идет со мной внутрь. Я беседую, вы молчите, остаетесь у входа и наблюдаете обстановку. Это наше первое поверхностное знакомство с местом. Территория не наша, а московская, так что ведем себя тихо и корректно.

Вошли, спустились по крутым ступеням и попади в маленький вестибюль, где не было ни охранников, ни вышибал, а сидел седенький старичок-швейцар за дубовой стойкой и с увлечением читал «Московский комсомолец».

— Прошу, проходите, добро пожаловать. — Увидев первых посетителей, он встал, заулыбался. В гардеробе на вешалке не было ни одной вещи. Летом, как известно, швейцары не раздевают посетителей, а просто сторожат вход и получают чаевые за красивые глаза.

Швейцар распахнул перед Колосовым еще одну скрипучую дубовую дверь, и Никита вошел в зал, оставив своего молодого коллегу на входе объясняться и предъявлять удостоверение. •

Обеденный зал был пуст — так показалось Никите вначале. Он удивленно оглянулся и…

Он ждал чего, угодно — вплоть до логова людоедов-отравителей, но «Аль-Магриб» просто поразил его с первого взгляда. Никита вынужден был признать, что более уютного и славного места он не встречал. Хорошее ли настроение было в том виновато, мысли о Кате или аромат свежего крепкого кофе, но Никита был просто очарован!

Ресторанчик не был похож ни на те прокуренные прокисшие пивные подвалы, ни на позолочено-купеческий «Яр» со всем его новорусским наворотом. Ресторанчик был совершенно особенным местом и одновременно сразу же что-то властно напомнил Никите — что-то очень-очень знакомое… Любимое… Никита оглянулся еще раз — в памяти всплыли кадры из старого детского фильма про джинна, жившего в лампе, найденной юным пионером в Москве-реке.

В зале было сумрачно — ставни полуприкрыты, верхний свет притушен, горела только подсветка у стен. В стенах виднелись глубокие уютные ниши. Штукатурка была расписана нежными акварельными красками, создавалась иллюзия, будто ты смотришь из окна, и в дымке розовых облаков открывается вид на город. — на стрельчатые высокие минареты и купола мечетей, крыши дворцов и висячие сады. Там, где роспись кончалась, начиналась облицовка из мавританских бело-синих изразцов. Ими был отделан и маленький фонтан-чаша в центре зала. Вода журчала, убаюкивала, и — Никита ушам своим не поверил — ворковали голуби. Он взглянул верх: под потолком напротив окон висели просторные клетки. А в них пара белых голубей с красными клювами и мохнаты-. ми лапками и четыре канарейки.

Столиков в зале было немного. И все словно колченогие — вытесанные из массивного дерева, грубоватые, но ужасно уютные. И стулья были тоже им под стать — увесистые, с высокими резными спинками и полированными подлокотниками. В нишах-«окнах» стояли маленькие пузатые диваны, затянутые полосатым синим, зеленым, оранжевым, золотистым шелком. Пол покрывали лохматые вишнево-синие мавританские коврики, перед диванами стояли низкие резные восточные столики. Еще вдоль стен громоздились какие-то пузатые несуразные лари — потемневшие от времени, чуть ли не источенные жучком. А на них — медная, ярко начищенная посуда: блюда, вазы, чайники, кофейники.

Сводчатая арка вела в соседний зал — поменьше. Там были те же неуклюжие столики, а еще огромная печь во всю стену и открытый очаг. Перед печью — аккуратная поленница дров, кованый мангал, наполненный углем. И еще какие-то медные тазы на стенах, оказавшиеся не чем иным, как старинными щитами восточной стражи. Еще узкий глиняный кувшин на подставке — Никита был готов поклясться, он сам видел этот старый английский фильм в детстве, — именно из такого кувшина пил на экране багдадский вор.

Пахло кофе и яблоками. И еще чем-то неуловимым — и сладко-сдобным тестом, свежим хлебом и, кажется, розами, хотя их нигде не было видно — ни в цветочных горшках, ни в вазах.

Никита подумал: если есть на свете воплощенная идиллия, то вот она, перед ним. Ему вспомнилась Аврора на приеме у шефа — ее звенящие, переливающиеся фальшивыми искорками браслетики, цепочки, брелочки, колечки. Он посмотрел на клетку с воркующими голубями и…

— Какие люди! Вчера мы к вам, а сегодня уже и вы к нам. Так и знал, что люди в черном нас навестят, но чтоб так скоро, так оперативно…

Ресторан в этот час был пуст. Но все же один посетитель уже имелся: на диване в угловой нише за столиком. Колосов узнал этого громогласного типа: вчера он приезжал вместе с Авророй. Фамилия его была Симонов. В кабинете у шефа они и словечком не перекинулись, а сейчас этот Симонов трубил, точно мамонт в период весеннего гона.

Симонов тяжело приподнялся с дивана, протягивая Колосову мускулистую длань для рукопожатия, но внезапно потерял равновесие и снова плюхнулся на шелковые подушки. Он был пьян. И тут из другого зала послышался громкий женский голос-контральто, отчитывавший кого-то с нескрываемым раздражением:

— Рано ябедничать явился, дражайший. Десять только. Для доносов рановато.

— Как вы интересно все оборачиваете, Марья Захаровна, — ябедничаю! Я вам докладываю, как обстоят дела, и категорически заявляю: «Гайин аль гхальми» из меню надо срочно убрать. Поляков испортил к чертям маринад, а вы меня же еще и упрекаете, что я ябедничаю! — Голос, возражавший женскому, был мужской молодой баритон, тоже ужасно раздраженный.

— Ну так сделай что-нибудь, исправь! Уксус, что ли, добавь туда винный…

— Добавить винного уксуса! — с отчаянием возопил мужской голос, — Марья Захаровна, вы меня иногда просто изумляете. Добавить в маринад для «Гайин аль гхальми», — мужской голос произнес эту абракадабру с почти религиозным благоговением, — винного уксуса, это же… Это же… Нет, вот нож, лучше убейте меня сразу, но чтобы предлагать мне, профессионалу, добавить уксуса… Это только вы с вашим любимчиком Поляковым можете додуматься!

— Ты его, Левка, не кусай! И не лягай, — повысила голос Марья Захаровна, — надо же, манеру какую взял.

Я Полякова двадцать пять лет знаю, ты тогда под стол ещё пешком ходил. А он в таких ресторанах работал, что тебе, мальчишке, и не снилось. Его толму эчмиадзинскую Политбюро ело и нахваливало, а когда шах к нам приезжал, его в Кремль брали, завтрак дипломатический готовить. Ну, а сейчас что же… Его пожалеть надо, а не лягать по каждому вздорному пустяку.

— Ничего себе пустяк! Вам что же, Марья Захаровна, ради своего любимчика и на репутацию ресторана наплевать, и на убытки наплевать? Это же ваши убытки — испорченный маринад, — не мои!

— Что ж, когда повар влюблен, борщ всегда пересолен, — донесся до Колосова ответ Марьи Захаровны. И через мгновение она вошла в зал, бросив на ходу через плечо: — Ты молодой, ты мастер, вот и покажи себя, Лева, в полном блеске, исправь. А доносы эти свои утренние прекрати. Я этого терпеть не могу.

Марье Захаровне на вид было лет сорок пять. Колосов увидел стремительную, как комета, и круглую, как матрешка, женщину — статную и полную. Темные густые ее волосы были стрижены в форме каре, и длинная челка то и дело падала, закрывая половину лица. Лицо было круглым, холеным, улыбчивым и ясным. У Марьи Захаровны был яркий крупный рот, ей удивительно шла темно-бордовая перламутровая помада от Шанель, которая почти никому не идет, кроме стилизованных портретов великой Коко. Глаза Марьи Захаровны были узкие, с монгольским разрезом, они словно выглядывали черными искорками из щелочек за пухлыми, матово-напудренными щеками. Ее облик дополняли полные покатые плечи, широкие бедра, тяжелая грудь и вместе с тем крохотные изящные ручки с крашенными бордовым лаком длинными ноготками и удивительно маленькие — размер, наверное, 34, на взгляд Колосова — ступни, которым впору был бы даже Золушкин башмачок.

Марья Захаровна была в дорогом летнем брючном костюме из пепельного льна отличного итальянского качества. На ногах красовались босоножки на высоченном каблуке-шпильке — паутина тончайших кожаных ремешков. На льняной топ сверху была накинута льняная модная шаль нежно-сиреневого цвета.

Стоявшего в дверях Колосова Марья Захаровна не увидела — все ее внимание, едва она вошла в зал, приковал к себе развалившийся на диване Симонов.

— Хорош, — прошипела она, — хорош гусь… Снова за свое, опять с утра нализался? Мне что, снова наркологу звонить, «неотложку» вызывать?

— Да все нормально, не шуми, я в полном… па-алней-шем порядке. — Симонов снова попытался приподнять свое крупное тело и снова не смог. — А к нам, между прочим, гости…

Но Марья Захаровна не слушала его, она яростно топнула каблучком.

— Паразит! — крикнула она звонко. — Вот паразит-то на мою шею навязался! Тебе ж три ампулы вкололи, паразиту, тебе что врач сказал — если хоть рюмку выпьешь, откачать тебя они уже не успеют!

— Да брось ты, — Симонов отмахнулся, — жив я, как видишь. И в совершенной норме, — он наконец восстал с дивана, — и не явись к нам в гости с утра пораньше органы, я б тебе, моя птичка, доказал, в какой я отличной форме и что мне давно уже хочется с тобой сделать.

— Хулиган, животное, клоун несчастный, паяц! — крикнула Марья Захаровна и вдруг спросила совсем другим, мирным, озабоченным тоном: — Органы? Какие органы? Где?

— Здесь, — ответил Колосов, — здравствуйте, здравствуйте, я из уголовного розыска. Майор Колосов. А вы, как я понимаю, Марья Захаровна Потехина. У меня к вам несколько вопросов.

— Пренеприятное известие, господа, — пробормотал Симонов, — к нам ревизор, это… едет… а тут взятки борзыми щенками… Смотри, Манька, осторожнее… Сейчас первым делом про кальян спросит. Эй, кто там есть на кухне — гашиш в унитазе топите!

— По-мол-чи! — крикнула Потехина, снова топая ножкой в игрушечной босоножке, и сказала Колосову: — Не обращайте на него внимания. А могу ли я взглянуть на ваше удостоверение?

— Прошу вас, — Колосов галантно предъявил «корочку» и, забывшись, снял темные очки. И совершенно напрасно.

— Начальник отдела… — Потехина читала удостоверение, — убийств… области… Области… Так вы не с Петровки, 38? Область… Так, а простите за прямоту, Подольск… Ну, подмосковный Подольск — это у вас?

— У нас, — ответил Никита, — наша территория.

— И вам не стыдно, молодой человек? — Потехина гневно посмотрела на Колосова. — И совесть вас еще не загрызла, нет?

— А в чем дело? — спросил Никита, забирая удостоверение.

— И он еще спрашивает, в чем дело! Начальник отдела убийств из области — это про вас написано, а? Подольск — ваша территория? А почему тогда до сих пор убийца Похлебкина на свободе гуляет? Сколько времени прошло, а вы его до сих пор не нашли. Такого человека убили — гения! Мы все из него вышли, все. Похлебкин — это же… — Потехина потрясла пухлыми ручками. — У меня сердце кровью до сих пор обливается, когда подумаю, что такой человек в могиле лежит. А его убийца до сих пор на свободе разгуливает.

— Марья Захаровна, но я этим делом не занимался, — со скромным достоинством ответил Колосов, — а по делу Похлебкина до сих пор ведется работа.

Бросьте! Вы мне это бросьте, работа! — Потехина

презрительно усмехнулась. — Слыхала я по телевизору, мол, убили с целью ограбления. Отверткой! Чушь все это собачья!

— Марьяша, он к нам совсем не по этому делу, по другому, — попытался вклиниться Симонов.

— Помолчи, алкоголик! Похлебкин, можно сказать, нам всем свет дал увидеть, мы все у него в долгу неоплатном, а тут… Знаете, молодой человек, что я, лично я думаю о его смерти?

— Что? — спросил Колосов. Спорить с этой взрывной крикуньей, сладко дышащей дорогими французскими духами, было бесполезно. Допрос приходилось строить, подчиняясь и уступая.

— У старика был непререкаемый авторитет и влияние. Заикнись он только где-нибудь печатно или устно, что в том или ином ресторане под видом активно рекламируемой национальной кухни — любой: китайской, арабской, русской, кошерной — толкают клиентам разную там псевдоавторскую бурду, этому заведению пришел бы конец. Похлебкину верили все. Его слово было законом для специалистов самой высокой пробы. Так вот, я считаю, что его убили потому, что он пытался кого-то разоблачить! Пытался открыть глаза всем нам на то дерьмо, которым нас кормят за наши же деньги!

Колосов секунду молчал, словно оценивая.

— А знаете, Марья Захаровна, — произнес он задумчиво тоном самого настоящего гениального сыщика, — пожалуй… Эта версия имеет такое же право на существование, как и… нет, но какой новый, свежий, неизбитый подход… Поворот мысли на сто восемьдесят градусов… Я сегодня же доложу начальству. Спасибо вам, огромное спасибо.

— Не за что. — Марья Захаровна, блестя глазками-щелочками, пытливо изучала его — правду говорит или мозги пудрит. Решила по-умному сместить акценты: — Вы простите, что я накричала… Так с утра заведут, так заведут… Я ж ненормальная. Другие-то сейчас вон как дела свои ведут? Из Парижа или из Ниццы раз в неделю звякнут менеджеру — и трава им не расти. А я все сама, как раб… Я и менеджер, и директор, и кладовщик… С утра, верите, как к станку сюда иду, по-стахановски. Ну, хвоста всем накрутишь, разгонишь всех, порядок наведешь, зато до вечера спокойна — можно уезжать. Часы и без меня пойдут. Что же вы стоите, садитесь, — она гостеприимно указала Колосову на диван в уютной нише. —~ Понимаете, у нас тут пока с утра хаос. Раньше с двенадцати открывались, теперь летом из-за жары с десяти. Но раскачиваются по-прежнему медленно.

— Марья Захаровна, я к вам вот по какому вопросу. Вчера я имел беседу с…

— Ой, а что у вас такое с глазом? — воскликнула Потехина. Никита вздрогнул, воровато прикрыл ладонью синяк.

— Это пустяки, бытовая травма…

— Эх, молодой человек, — Марья Захаровна погрозила пальчиком, — все в суперменов играете. Шалите все… шалуны…

— Я по поводу гибели Максима Студнева, — сказал Колосов, — вам это имя знакомо?

— Ну я же говорила! Ну, Серафим, детка, что я тебе говорила, а? — торжествующе воскликнула Марья Захаровна, оборачиваясь к Симонову. — И Аврору убеждала. Серафим, пойди скажи, чтобы принесли гостю чаю с мятой, нашего фирменного. И узнай — не приехал ли Поляков? Конечно, мне это имя известно, — она обернулась к Колосову и вздохнула, — и с Авророй, бедняжкой, мы два часа вчера эту ее поездку в вашу милицию обсуждали. Я ее предупреждала: не надо было ей ездить.

— Почему? Я сам ее вызвал. Она знакомая погибшего Студнева, звонила ему.

Марья Захаровна пристально посмотрела на Колосова.

— Молодой человек, вы можете не финтить, а ответить прямо и честно, — сказала она. — Вы вот сами из отдела убийств, целый начальник. Похлебкиным не занимались, а Максимом нашим занимаетесь. Так, значит, что же выходит — убили его, а?

— Я вам прямо и честно отвечу, — сказал Колосов, — это дело поручили мне. А факты пока таковы: Студнев упал с восьмого этажа своей квартиры. То есть дома, я хотел сказать…

— Упал или его выбросили? — спросила Марья Захаровна. — Или он выбросился сам?

— Мы пытаемся установить, что же произошло на самом деле. Нам стало известно, что накануне своей гибели он был здесь, в ресторане. Марья Захаровна, я хотел бы просить вас как можно подробнее описать этот вечер, этот ужин. Вы ведь на нем присутствовали?

— Присутствовала. Как белка в колесе крутилась. — Марья Захаровна покачала головой, откинула со лба челку. — Ну что вам сказать? Это была самая обычная частная вечеринка. Ресторан мой был снят моей хорошей знакомой — известной эстрадной певицей Авророй. Она устроила маленький праздник для друзей.

— По какому поводу праздник — день рождения, выход нового альбома, клипа?

— Берите круче, молодой Человек. Она отмечала окончательное освобождение.

— То есть, не понял?

— С мужем она развелась, вот что. Расплевалась наконец. Она была замужем за продюсером Дмитрием Гусаровым, слышали, наверное, этот господин из телевизора не вылезает. Ну и все — развелись они. Имущество только вот до сих пор делят. А разве она сама вчера вам не сказала?

— Нет, — покачал головой Колосов, — этой темы мы не касались. А кто еще присутствовал, кроме вас?

— Студнев был Максим, — печально ответила Марья Захаровна, — этот вот клоун, который ушел за чаем с мятой и провалился…

— Симонов? А он кто? — наивно спросил Колосов.

— Он мой гражданский муж. Такой ответ вас устроит? — ответила Потехина. — И по совместительству — камень на моей шее.

Колосов помолчал. У Потехиной и красавца Симонова разница в возрасте составляла лет десять, а то и больше.

— А он чем занимается? В ресторане работает?

— Он актер театральный.

— Внешность его мне знакома, да, да, да! — оживился Никита. — Он в каком театре играет?

— В Погорелом. Шучу, — ответила Потехина со вздохом, — отпуск у него пока творческий. Краткосрочный. Ну, а еще были вместе с нами Мохов Петр Сергеевич — журналист, известный кулинарный критик и добрый мой приятель — и Анфиса. Берг ее фамилия. Я с ней через Аврору познакомилась. Она тоже журналист, в каком-то медиа-холдинге работает. Аврора и ее муж Гусаров, ну, когда они еще вместе были, устраивали через нее какие-то рекламные акции, презентации, фотосъемку для журналов. Ну, а для меня Анфиса — железный клиент. Ресторан наш ей очень нравится. В последнее время она к нам зачастила.

— А кто обслуживал гостей? — спросил Никита. — Фамилии служащих вашего ресторана назовите, пожалуйста.

— Ну, вечер был особенный, торжественный. Закрытый. Тут уж, сами понимаете, не хотелось перед друзьями в грязь лицом ударить. Меню готовил, мой шеф-повар Поляков. Наш второй повар, Сайко Лев Львович, тоже работал. Ну, потом рабочие по кухне, уборщица — тоже фамилии называть?

Колосов кивнул, записывая фамилии в блокнот.

— А кто подавал? Кто столики в зале обслуживал? — спросил он. — Фамилии официантов?

— Мы сидели в том зале, — Потехина кивнула на смежный зал, — там, как видите, у нас гриль, специальная печь для приготовления блюд на открытом огне и на углях. Был один общий стол. Обслуживали нас непосредственно шеф-повар Поляков, повар Сайко и официантка Воробьева Елена.

— Я с ними хотел бы побеседовать.

— Пожалуйста, только… Поляков сегодня будет позже. А Воробьева выходная, — сухо ответила Потехина.

Никита заметил, что тон и вся манера речи у нее несколько изменились. Исчезла крикливость и та шумная непосредственность, которая так ошеломила и позабавила его вначале. Потехина стала более сдержанной, и ее можно было понять — разговор вплотную касался ее ресторана.

— А вы сами, Марья Захаровна, в тот вечер не заметили ничего необычного? Ну, может быть, Студнев вел себя как-нибудь не так, странно?

— Вы все же считаете, что он покончил с собой? — Потехина горестно вздохнула и покачала головой. — Нет, в тот вечер все было нормально. Мы так славно посидели — хорошая еда, хорошее вино, душевная беседа, все свои… Аврора была так довольна, прямо душой оттаяла.

— Я думал, у вас тут спиртного не подают, — сказал Колосов, — ресторан-то восточный.

— Мы специализируемся исключительно на кухне Магриба — традиционные национальные блюда Марокко, Алжира, Туниса, В Москве мы единственные в своем роде, если, конечно, не считать «Марракеша». Но им до нас далеко. У нас достаточно пообедать один раз и сравнить, чтобы убедиться, — в тоне Потехиной теперь звучали горделиво-рекламные нотки, — а насчет спиртного-я прошу вас в наш бар. Вы убедитесь, что по карте вин мы не уступаем любому другому первоклассному…

Тут в зал грациозно вошла высокая молодая блондинка в красных брюках и черном топе. Она несла большой поднос с чайным набором — медный восточный чайник, медные стаканчики, вазы со сладостями, изюмом, финиками, ломтиками засахаренной дыни и ананаса.

— Спасибо, насчет бара и карты вин охотно вам верю, — сказал Колосов, разглядывая очаровательную незнакомку. Потехина приняла у нее поднос.

— Разве ты сегодня не выходная с утра? — спросила она.

— Мне заехать надо было, я мобильник вчера забыла, — блондинка покосилась на Колосова. — Я вам больше не нужна, Марья Захаровна? Я сейчас поеду.

— Подожди. Вот это и есть Воробьева Елена, — сказала Потехина Колосову.

Никита представился и попросил официантку ненадолго задержаться.

— А в чем дело? — недовольно спросила Воробьева.

— У меня к вам есть пара вопросов.

— Ну ладно, пожалуйста, — Воробьева пожала плечами и вышла.

— Попробуйте чай с мятой. Так пьют в Марокко. Очень освежает. Когда я была в Марокко, я очень плохо переносила жару и все время пила вот этот чай. Его надо пить очень горячим, т— Потехина налила Колосову чай в медный стаканчик.

— Марья Захаровна, что за человек был Максим Студнев? — спросил Никита, осторожно пробуя обжигающий напиток. Чай был горьковатый, терпкий, душистый. Мятный его привкус был довольно сильным.

— Ну, как вам сказать? Красивый, веселый, молодой, обеспеченный, уверенный в себе. Нас познакомила Аврора несколько месяцев назад. Они бывали у меня.

— Вдвоем?

— Ну, Аврора, как я уже сказала, последние полгода разводится с мужем. Ей нужна была опора, поддержка, — Потехина грустно улыбнулась. — Мы, женщины, чахнем без крепкого плеча. А Максим давал ей возможность опереться на это плечо, не быть одинокой.

— Они жили вместе? — прямо спросил Никита.

— Насколько мне известно — нет. Они встречались. Аврора сейчас в трудном положении. Она уехала от мужа… точнее, сбежала от него, как говорится, в чем была, забрала только детей. Она живет сейчас у матери. Все время, пока тянется эта канитель с разводом, с дележкой имущества, длится и скандал.

— Этот её бывший муж — Гусаров, — он что за человек?

— Я его никогда не любила, — сказала Потехина, — по-моему, он состоит из одних недостатков. Но весь фокус в том, что именно он сделал из Авроры то, что она есть сейчас. Она ему обязана всем.

— Вы сказали — недостатки. Какие же у Гусарова недостатки?

— Ну, скупость, например, высокомерие. Я слыхала, что в шоу-бизнесе его мало кто любит — именно за это — за наглость, вероломство.

— А в чем причина развода вашей подруги с мужем?

— Он ужасно с ней обращался. По-хамски. Всегда, но особенно в последние годы. Он жестокий человек. Не смотрите на меня так недоверчиво… Аврора, конечно, сама в этом никогда не признается, тем более милиции, но я знаю — Гусаров бил ее, издевался по-всякому. Если быть до конца откровенной, у нее была не жизнь, а ад кромешный.

— Это Гусаров посоветовал ей взять псевдоним Аврора?

— Ее зовут Наташа, — ответила Марья Захаровна, — фамилия Ветлугина, да вы, наверное, уже полные справки навели… Она так, под своим именем, и хотела выступать. Она сама мне рассказывала: в самом начале, когда она еще о Москве и не помышляла, и замужем за Гусаровым не была, они с какой-то программой ездили с девочками в Эмираты. Денег подзаработать в ночных клубах в Дубай. Она хотела только петь и танцевать, и больше ничего. Едва ее имя назвали, с местными прямо вышла истерика половая. Психоз эротический. Они ведь арабы такие возбудимые — ужас! Начали на эстраду лезть, за руки ее хватать, за платье, чуть ли не торговать. «Наташа, Наташа!» — кричат. Они там, в. Эмиратах-то, Наташами проституток наших зовут. Ну и ее, беднягу, за путану приняли. С тех пор она для всех Аврора — и на сцене, и в жизни.

Колосов отметил, что его разговор с Потехиной за стаканчиком мятного зеленого чая все время уклоняется в сторону от потерпевшего Студнева к певице. Не означало ли это, что здесь, в ресторане, погибший не имел собственного лица, а был лишь отражением своей любовницы?

— Скажите, а Гусаров знал о связи Студнева со своей женой? — спросил Никита, чтобы несколько обострить тему.

— Со своей бывшей женой. Пока Аврора жила в доме мужа, заводить приятелей она не осмеливалась.

— Почему?

— Опасно для жизни…

— Даже так?

— Даже так. С Максимом она сошлась, когда уехала, а точнее, сбежала от Гусарова к матери. Тут-то и появился Макс. — Потехина вздохнула. — Их связь не была ни для кого тайной. Мальчик, по-моему, влюбился в нее без памяти. Ну, по крайней мере, на всех это производило такое впечатление. Телячьи нежности.

— Телячьи?

— Ну, их отношения. Он ведь тоже ее ревновал к каждому столбу. Но все же не до такой степени, чтобы…

— Что?

— Чтобы руки на себя наложить, с собой покончить, бросившись с балкона.

— У Студнева были враги?

— Ой, вы мне такие чудные вопросы задаете. — Потехина усмехнулась. — Откуда же я могу это знать? Были наверняка. У кого их сейчас нет, кто деньги зарабатывает?

— Студнев неплохо зарабатывал? А чем он все-таки занимался?

— Понятия не имею. Сейчас ничем они таким особым не заняты, заводов-пароходов их не видно, а поглядишь-во всех проектах они завязаны, везде на виду, процентовку свою получают. Знаю только, что он успешно играл на бирже, имел какое-то небольшое рекламное агентство, и с Гусаровым у них когда-то в прошлом были общие дела. Кажется, Аврора и познакомилась с Максом через мужа.

— Пожалуйста, опишите тот вечер поподробнее, — попросил Никита.

— Ну что? О вечеринке, как водится, договорились спонтанно. Авроре пришла такая фантазия. Приглашены были, как я уже сказала, только наши. Мы тут, в ресторане, все подготовили — они приехали.

— Аврора приехала вместе со Студневым?

— Нет, она приехала с Анфисой. Причем опоздали, мы их ждали. Студнев приехал один, на машине. Он всегда сам за рулем, без шофера.

— И что было дальше?

— Ничего. Я же вам сказала: это был обычный дружеский ужин. Нормальная тусовка.

— Вы сказали: ваш шеф-повар готовил блюда. А кто составлял это меню, кто блюда заказывал — Аврора?

— Нет, она в этом мало что понимает. Она полностью полагалась на нас — на меня и Полякова, — сказала Потехина, — и потом, она почти ничего не ест. То ей нельзя, другое, такая капризная. Фигуру бережет. Ну, ей, конечно, надо, статус обязывает. Долину вон по телевизору показывают, она все какие-то «Супер-шесть» глотает… Но это же химия! И потом — возраст… Аврора тоже об этом уже задумываться начала, все на диетах каких-то сидит.

— Блюда, которые заказывают ваши клиенты, ну, то, что не съедается, остается на тарелках. Куда это потом девается? — перебил Никита ее сентенции.

— То есть как куда? В отходы, конечно. — Потехина опешила. — Это же объедки!

— У вас там что — мусорные контейнеры, мешки с отходами, что именно?

— Если точно — мусоропровод. Мы же фактически в жилом доме находимся, под нами подвал.

— А вывоз мусора у вас как налажен? — спросил Колосов.

Потехина даже растерялась.

— Как ив других ресторанах. Мы оплачиваем вывоз мусора. Каждую субботу приезжает машина, мусорщики забирают контейнер. Все вывозят. Только я не пойму, извините за прямоту, почему вы об этом так настойчиво спрашиваете?

— Потому, Марья Захаровна, что у нас веские основания полагать, что Студнев… Одним словом, мы уверены, что его смерть и пища, которую он ел тут, у вас за ужином, связаны напрямую.

— То есть как связаны? — Потехина всполошилась. — Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказал, — ответил Никита, наблюдая за ее реакцией. — А теперь я бы хотел поговорить с вашим персоналом. С теми, кто работал в тот день и обслуживал клиентов. Воробьева ждет, начну с нее.

— Пойдемте, я провожу вас. У нас рядом с кухней официантская оборудована. Я вашими словами с толку сбита, мне вдруг так тревожно сделалось, — Потехина снизу заглянула в глаза Колосова. — Что происходит?

Но Никита не ответил. Он сделал это намеренно. Пусть поволнуется мадам. А мы за ее реакцией понаблюдаем.

Официантская оказалась небольшой комнатой без окон, зато с телевизором, кожаным диваном и креслами, со шкафчиками для униформы и верхней одежды. Воробьева сидела в одиночестве, курила, смотрела телевизор. Шли новости.

— Ну, не стану вам мешать, — сказала Потехина и оставила их.

Колосов разглядывал Воробьеву: лет двадцати семи, длинноногая яркая блондинка с великолепной гибкой спортивной фигурой. Он мысленно сравнил ее с Авророй. Пожалуй, официантка была покрасивее, помоложе. Никите представилось, как она лавирует в зале между столиками, грациозно качая бедрами. «Ресторан-то марокканский, — подумал он. — Стилизуется небось тут под тысячу и одну ночь вовсю. Может, и эта девочка Леночка тут клиентов в шальварах и чадре без лифчика обслуживает и при этом танец живота исполняет. Нет, сюда надо в следующий раз вечерком заглянуть, да попозже…»

— Елена… вас как по отчеству? — спросил он, усаживаясь на кожаный диван.

— Викторовна, — холодно ответила Воробьева, гася сигарету в пепельнице.

— Елена Викторовна, вы работали в пятницу вечером?

— Да, была как раз моя смена.

— Что это был за вечер?

— Легкий. — Воробьева неожиданно улыбнулась — вежливо и равнодушно. — Сейчас вообще клиентов мало. Москва пуста — август, все в отпусках, и потом эта ужасная гарь, смог. Аппетита ни у кого, наверное, нет. У нас тут сразу четверо официантов в отпуске. Если так и дальше пойдет, хозяйке их уволить придется. Ну, а в пятницу нас сняли. Была закрытая вечеринка. Приезжали друзья хозяйки.

— Вы одна обслуживали Их стол?

— Нет, я только помогала! — Воробьева снова вежливо улыбнулась. Зубы у нее были белые, ровные. — У стола все время был наш шеф-повар и второй повар. В меню стояло мешуи — это ягненок на вертеле. Блюдо готовится на глазах у клиентов. Поэтому работало сразу два повара. Это дань уважения гостям. — Воробьева снова механически, заученно улыбнулась Колосову, как, наверное, улыбалась всем клиентам. — Я следила за сервировкой.

— Вы знали этих людей, да?

— Конечно! Кто не знает Аврору? И остальные все тоже наши завсегдатаи — Мохов, он от нас не вылазит, у него с хозяйкой дела, Анфиса — она три раза в неделю у нас обязательно завтракает и обедает.

Никита отметил: официантка не называла фамилий Студнева и Симонова.

— А вы все время находились в зале? Или куда-нибудь отлучались? — спросил он.

— Нет, я все время находилась в зале, обслуживала гостей.

— Как долго длился этот ужин?

— Ну, сервировали мы к половине восьмого, гости начали съезжаться к восьми. Ужинали. Около половины первого начали разъезжаться.

— Ресторан до какого часа работает?

— Как раз до половины второго. Мы официально в два закрываемся.

— Ну и что же гости, как они себя в тот вечер вели? Пили много?

— А кто сейчас мало пьет? — Воробьева озарила Никиту ледяной улыбкой.

— Ну, у вас тут вроде сплошное Марокко. А им Аллах запрещает.

— Но мы же не они, — ответила Воробьева. — Ресторан не рентабелен без алкогольных напитков. Это вон нашего Льва Львовича Сайко судорога корежит, когда его кус-кус клиенты вином запивают.

— Сайко — это ваш повар?

— Да. Второй повар. Он у нас вообще страх какой правоверный.

Воробьева сказала это с насмешкой. Но Никита в тот момент на ее слова не обратил никакого внимания.

— Значит, гости пили, веселились, — сказал он, — танцевали?

— Скажете тоже, кому там танцевать? Аврора танцы ненавидит. Говорит: на концерте с кордебалетом так наломается, все мышцы болят. Хозяйка наша не танцует. Анфиса тяжела на подъем. И рада бы, да не дано.

Колосов и на это язвительное замечание не отреагировал. И зря.

— Вы ничего странного не заметили в тот вечер, Елена Викторовна? — спросил он.

— Я? Странного? Нет, ничего. Такой вечер был хороший, легкий для работы. Клиентов мало — красота. Одно удовольствие работать.

— А они, гости, что, вот как сели за стол в восемь, так и сидели до половины первого, не вставая?

— Нет, ну почему? Мужчины в бар уходили, возвращались, курили. Кто-то выходил — ну, там, в туалет. Ну, я не знаю, я не следила.

— Студнев Максим, — сказал Колосов, — он здесь у вас раньше бывал?

— Бывал. Мне кажется, ему нравится наш ресторан, — сказала Воробьева, — мне он и самой нравится.

— Вы давно здесь работаете?

— С момента открытия, год.

— А как попали сюда — через агентство, по Интернету, по объявлению?

— Мне Мохов эту работу нашел. Я раньше в баре на Арбате работала, но мне там не нравилось. Обратилась к Мохову, он и подыскал мне этот ресторан. Хозяйка не скупая, платит хорошо. Пока не разорились, жить можно.

— Не очень-то у вас тут бойкое место, — заметил Колосов скептически, — квартал тихий, а кругом на реке столько всего — плавучие рестораны, и в парке на том берегу…

— Для «Аль-Магриба» лучшего места не найти, — убежденно возразила Воробьева, — видели, какие тут дома? А какие строят? И в Нескучном саду то и дело тусовки. А до нас рукой подать, только мост перейти, видами с него полюбоваться. Здесь народ гуляет, отдыхает — зайдет.

— Ну, значит, я ошибся, место выбрано мудро, — покладисто согласился Никита. — А вот Студнев, про которого я вас спрашивал, он…

— С ним что-то случилось? — спросила Воробьева. — Раз вы из отдела убийств и меня спрашиваете, значит, случилось?

— Да, случилось, он умер, — ответил Колосов. — Вы во сколько заканчиваете работать?

— Когда как. Вчера в шесть часов вечера, у меня дневная смена была. В пятницу — вечерняя, в субботу — выходной, а в воскресенье и в понедельник я до шести работала. Сегодня я вот должна в вечернюю снова выходить, но пришлось, видите, заехать за телефоном. Вчера выложила из сумки и забыла.

— Бывает, — сказал Колосов. По тому, как быстро и многословно оправдывала официантка свой ранний приход в ресторан, он понял, что она говорит неправду. Более того, лжет, придумывая прямо на ходу. Отметил он и то, что для Потехиной появление Воробьевой на работе оказалось неожиданным и вроде бы даже неприятным сюрпризом.

— А сейчас вы уже уходите? — спросил он.

— Ну да, дел много. Я же с шести сегодня. А мне еще к подруге надо заехать и по магазинам.

— Вы замужем, Елена Викторовна? — спросил Никита, улыбаясь прекрасной официантке.

— Нет пока.

— От претендентов, наверное, отбоя нет. Вы такая красивая.

— Спасибо, вы мне льстите.

— Вы москвичка?

— Я из Лобни.

— Тихий городок. Люблю там бывать, тишь да гладь. Только вот работы для таких красивых девушек нет.

— Работа, если хорошо поискать, найдется всегда, — ответила Воробьева.

— Вообще-то, я так тоже считаю. Ну, спасибо, не стану больше вас задерживать. А где я могу повара Сайко увидеть, Льва Львовича?

— Он на кухне, пойдемте. — Воробьева стремительно поднялась и повела Колосова по коридору. Никита чувствовал приторный аромат. Для духов был грубоват. Это был ее лак для волос.

На кухне Никиту интересовал только повар. В кулинарии Никита не разбирался и, более того, в глубине души считал, что кухня и вообще разная там готовка — не для мужчины. Поэтому в самый первый день в «Аль-Магрибе» кухню он практически не запомнил, хотя по профессиональной привычке и внимательно огляделся по сторонам. В память запало лишь то, что это очень просторное, очень светлое, очень чистое помещение без окон, а в нем множество шкафов, столов, разной навороченной бытовой техники, сияющих металлических кастрюлек, котлов и сковородок.

Это было впечатление, которое вынес Никита из кухни ресторана «Аль-Магриб» в тот день, в самый первый раз, потому что кухня его тогда совершенно не заботила. Ведь Потехина сказала, что мусор и пищевые отходы вывозят из ресторана регулярно по субботам. Студнев же получил яд в пятницу вечером, а сейчас был уже вторник, и надеяться на то, что остатки того ужина все еще лежат-дожидаются где-нибудь в мусорном мешке, было бесполезно и наивно. Кухня «Аль-Магриба» привлекала Никиту в его первое посещение ресторана лишь с точки — зрения химико-криминалистической экспертизы. Но увы, для нее на этой самой сверхсовременной, по-европейски отделанной кухне уже не было образцов для исследований. А поэтому Колосов окинул мрачным взглядом все это сонмище кастрюль, овощерезок, мясорубок, посудомоек, комбайнов и миксеров и тут же потерял всякий интерес к этой, как он считал, женской белиберде.

Льва Львовича Сайко он увидел сначала со спины: спина была широкой, просто богатырской. Плечи борцовские. На Сайко был просторный поварской халат из туго накрахмаленного хрустящего белоснежного льна. Этот халат был отлично сшит по фигуре и скорее напоминал некий форменный сюртук прошлого века с алым кантом, алыми обшлагами и вышитой алым шелком справа на груди личной эмблемой.

Сайко обернулся на звук шагов. Он был без головного убора, волосы у него были курчавые, рыжеватые, модно коротко подстриженные. Лицо пухлое, простенькое, с курносым носом, румяными щеками и голубыми глазками-пуговками. С виду он был настоящий Ваня с Пресни. Правда, при взгляде на его могучие мускулистые руки хотелось тут же добавить: «По лбу тресни». На вид ему было лет двадцать восемь-тридцать. На разделочной доске перед ним лежал алый филей. И два ножа — побольше и поменьше.

Колосову вспомнился тот подслушанный из зала разговор. Всплыло словечко «доносы». Сайко сощурил свои голубые глаза.

— Вы из милиции? — спросил он. — Меня Марья Захаровна уже предупредила. Я слушаю вас.

Колосов смотрел на мясо на столе. На эти ножи. После пустого и практически бесполезного разговора с Воробьевой допрашивать Сайко было как-то… Эх, за что ненавидел Колосов дела об отравлении, так это вот за эту чертову неопределенность. За эту парализующую двусмысленность — было — не было. Было! Яд-то в теле потерпевшего налицо!

— Скажите, Лев Львович, вы обслуживали стол и готовили меню в пятницу для закрытого ужина? — задал он первый, не совсем уверенный вопрос. Вопрос был чисто риторический, он даже не требовал ответа, потому что Потехина уже сказала все по этому поводу.

— Да, я в пятницу работал, — дипломатично ответил Сайко.

— Клиенты, гости на этом ужине, — они были вам уже ранее знакомы?

— Да, конечно. Это все друзья Марьи Захаровны. И почти все — наши постоянные клиенты.

— Каким было меню этого ужина?

— Меню? Его наш шеф-повар составлял, учитывая пожелания гостей. Я готовил мясные закуски и рыбу: мишна, кефта на шампуре, мергезы по-мароккански, острые креветки в соусе «Дакар»» пастила, голубиная ясса, тамин с морепродуктами, ргаиф-мехтамрин… — на память отбарабанил Сайко.

Колосов едва не застонал.

— Вы не могли бы составить для нас весь список точного меню того ужина с пояснениями. Что собой представляет каждое блюдо?

— По ингредиентам или по способу приготовления?

— По продуктам, — хрипло сказал Колосов. Он чувствовал: к допросу повара он сейчас совершенно не готов.

— Хорошо, составлю, раз надо. Только… можно вас спросить? Для чего это вам, милиции? Что случилось?

— Один из ваших клиентов — Студнев Максим Кириллович — мертв.

— Да, я знаю, мы вчера еще об этом тут узнали. Такое несчастье, — сказал Сайко, невинно и грустно моргая своими голубыми глазами, так похожими на незабудки. — Он упал с восьмого этажа?

— Да, — ответил Никита, — но перед этим ему стало плохо. Плохо со здоровьем.

— Значит, это несчастный случай? При чем же тогда тут вы — милиция, отдел убийств?

— Мы хотим установить точную причину его смерти. Поэтому опрашиваем всех свидетелей, всех, что видели Студнева накануне его гибели. Вы же его видели здесь, в ресторане, Лев Львович?

— Да, конечно, — ответил Сайко, — он был такой веселый сначала, ел с таким аппетитом. Выпивал. Ну, не так чтобы совсем на ногах не держаться, но… Ну, одним словом, вел себя как нормальный хороший клиент.

— У вас всегда так заведено в ресторане, что, кроме официантов, стол обслуживают еще повара?

— Не всегда, только если клиенты заказывают блюдо на открытом огне или на углях. Его готовят прямо в зале, на глазах у клиентов. Это своеобразное шоу для возбуждения аппетита, — ответил Сайко, — обычно это делаю я. А наш шеф-повар выходит только в особых, торжественных случаях. В пятницу как раз и был такой особый случай — собрались гости нашей хозяйки.

— А где же ваш шеф-повар? — спросил Никита.

— Он еще не приехал, — ответил Сайко. В его тоне Колосову почудилась скрытая издевка.

— Я вас попрошу составить меню с подробными пояснениями, — напомнил Никита. — И, пожалуйста, отнеситесь с пониманием к тому, что нам, может быть, придется потревожить вас еще раз.

— Да нет проблем, что вы, пожалуйста. Только я не совсем понимаю, чем могу вам помочь!

Распрощался с ним Никита быстро. Даже сам не ожидал, что покинет поле профессиональной деятельности этого человека столь бесславно. Но поделать ничего было нельзя: к допросу повара «Аль-Магриба» он был не готов. Когда Сайко начал сыпать названиями восточных блюд, у начальника отдела убийств было такое чувство, что… В общем, дураком кому охота выглядеть? Тем более в такой день, с таким чудесным романтическим настроением, с такими воспоминаниями.

«Черт с Ними пока, — благодушно решил Никита, — составит список блюд, там разберемся, что они тут ели. И где мог быть яд. Сами не поймем — спеца привлечем! Еще какого-нибудь повара-эксперта покруче этих».

Его, как он отметил, в ресторане передавали с рук на руки. Точнее, просто сбывали с рук — Сайко церемонно проводил его в обеденный зал и вернулся на кухню. В зале мирно журчал фонтан, ворковали голуби в клетках, пели канарейки. Потехина была тут же, в зале. Стояла у столика, за которым сидела единственная посетительница =— чрезвычайно полная молодая темноволосая женщина в белых необъятных брюках и широченной майке и модной в этом сезоне марлевке с вышивкой. Они с Потехиной тихо разговаривали.

— Ты не представляешь, — донеслось до Колосова, — и никто из нас представить себе не мог, чем все это закончится, какой бедой…

— У меня было нехорошее предчувствие. Особенно после того его неожиданного звонка. Ведь он месяц ей не звонил, точно забыл о ее существовании после развода. И вдруг напомнил…

О «беде» говорила Потехина. О «предчувствиях» — полная незнакомка. При виде Колосова обе женщины сразу замолкли.

— Закончили беседовать? — спросила Потехина после паузы. — Ну вот… хорошо… А это, знакомьтесь, Анфиса Берг.

— Анфиса Мироновна, — сказала толстушка, — вы меня тоже сейчас будете допрашивать? Я вообще-то сюда завтракать приехала, кофе пить.

— Завтракайте на здоровье, — сказал Колосов. Он отметил, что Симонова в зале нет. Не было видно и официантки Воробьевой. Она уже уехала. — Побеседуем, Анфиса Мироновна, позже. Я вас в управление розыска вызову, идет?

— В управление розыска? — Анфиса Берг нахмурила темные брови-шнурочки. — Это куда же, на Петровку?

— Скажете тоже, — Никита хмыкнул, — будто, кроме Петровки, и мест нет других в Москве, где нашему брату можно побеседовать с очаровательной женщиной. Вы мне телефон свой контактный оставьте, пожалуйста, мы с вами созвонимся, и вы подъедете к нам в ГУВД области на Никитский переулок.

— На Никитский? — Толстушка Берг встрепенулась. — Ой, а я знаю, где это, у меня там приятельница работает. Вот, — она выхватила из модной, расшитой мексиканскими узорами сумочки-торбы визитку, вот тут все мои телефоны. Мне очень, очень жаль Максима… До слез жаль, такое несчастье…

Можно и, наверное, нужно было говорить с ней прямо здесь, в ресторане. Но Колосов не хотел смешивать их — клиентов и персонал. Эти разрисованные стены, эти смешные диванчики в нишах, этот фонтан, эти воркующие голубки, этот сдобный аромат, казалось, пропитавший сам воздух обеденного зала, не способствовали беспристрастному допросу свидетелей по делу об умышленном убийстве. И не просто об убийстве — об отравлений, которое, если честно признаться, было преступлением столь редким, что случалось ранее в практике Колосова лишь однажды. С тем, прошлым, давним делом была такая же гнусная морока. Но это дело — и это Никита уже обреченно предчувствовал — обещало нечто похуже. Может быть, и даже самый настоящий висяк.

«Морока из Марокко», — каламбур сложился сам собой. Никита повторил его мысленно и подумал: «Кухня, мать вашу…»

— И с шеф-поваром вашим мне нужно будет обязательно встретиться. Я его вызову, передайте ему это, — объявил он Потехиной. Она подала ему визитку ресторана:

— Вот по этому телефону вы всегда сможете его найти. Или вот что, дайте мне ваш служебный. Как только Иван Григорьевич приедет, я ему скажу, он с вами обязательно сам свяжется.

— Какой Иван Григорьевич? — машинально спросил Никита.

— То есть как какой? Поляков, шеф-повар моего ресторана, — ответила Потехина, — вы же с ним хотите говорить, разве нет?

Глава 9

СВИДАНИЕ

Все было зря — даже то, что она так торопилась. Это свидание Елена Воробьева представляла себе совсем не так.

Хотелось нежности и теплоты. Любви, поцелуев, прикосновений. А он просто сделал свое дело быстро и энергично, как машина, почти без эмоций и как ни в чем не бывало поднялся, натянул плавки, брюки, застегнул «молнию».

Воробьева тоже хотела сразу же встать с постели, но он снисходительно потрепал ее по ягодицам, точно конюх кобылу, выигравшую скачки.

— Расслабься, детка.

— Не называй меня деткой, — зло сказала Елена Воробьева, — ненавижу, слышишь ты, ненавижу, когда ты говоришь ее словами!

Он усмехнулся, пожал плечами, вышел на балкон покурить. Лена Воробьева перевернулась и впилась зубами в угол подушки. Она сделала это, чтобы не зареветь.

Нет, совсем не так она представляла в мечтах это их сегодняшнее свидание. Мчалась, сломя голову, в ресторан, узнав, что он там, врала Потехиной, затем мчалась сюда, в их квартиру на Университетском проспекте. Ловила частника, психовала, что не успеет, опоздает, что он придет на минуту раньше — не дождется, развернется и отчалит, уедет, исчезнет.

Он поступал так с ней раньше, что лукавить. Назначал свидание и не приходил. Он был изменчив, как хамелеон. Лжив. Даже само имя его было лживое — Серафим. Ну кто, скажите, в наше время называет парня Серафимом? Ведь просто язык не поворачивается обозвать это животное церковной метафорой, обозначающей бесплотный дух, шесть белоснежных крыльев и зоркие глаза, неусыпно стерегущие райские врата?

— Ленка, кинь зажигалку… Эй, ты что? О чем задумалась? Обо мне, что ли?

Воробьева не шелохнулась, зажигалки не кинула, только сильнее прижалась лицом к подушке, словно прячась от него. И это все, что он может, что имеет сказать ей после того, что только что было между ними. А ведь она до сих пор полна им до краев. И это не просто физическая память о половом акте. Она любит его безумно. И она беременна. Она носит его ребенка. Именно об этом она так хотела сказать ему сегодня после объятий. И сказала бы непременно. Если бы он не вскочил так поспешно и не начал бы так напоказ одеваться, демонстративно игнорируя ее умоляющий взгляд, ее жажду быть с ним еще и еще.

Да, конечно, он был пьян, как всегда. Но не настолько, чтобы не понимать…

Но ведь она знала, на что шла. С самого начала она знала, она видела, она понимала, что с ним, с этим человеком, может ее ожидать. Они встречались уже полгода. Прячась от всех. Особенно же от…

— Ладно, хочешь молчать, злиться, молчи, а мне пора, — Серафим Симонов (это был он), пошатываясь, вернулся с балкона в комнату, где на растерзанной несвежей постели ничком лежала Лена.

— Мне пора закругляться. А то Марьяша снова начнет разоряться.

— Ты бы хоть здесь о ней не вспоминал каждую минуту, — сказала Воробьева.

— Почему? — искренне, пьяно удивился Симонов. — Тебе это так неприятно, детка? Ты меня ревнуешь?

Да, они встречались уже шесть месяцев. Всегда в одном и том же месте — здесь, на съемной квартире на Университетском проспекте. Квартира была двухкомнатная, в старом обшарпанном доме. Грязная и запушенная. Сдавала ее пьяница — многодетная мать, переехавшая со всем своим недоразвитым выводком к сестре в деревню.

Квартиру эту отыскала по объявлению и сняла на деньги, выкроенные из жалованья официантки ресторана «Аль-Магриб», сама Лена Воробьева. Им с Симоновым нужно было место, где можно было встречаться. Точнее — и это Воробьева понимала с самого начала с болезненной ясностью, — это ей нужно было место для встреч с Симоновым. Серафиму же было на это плевать. Он бы обошелся и без квартиры. Недаром же в самый первый раз он поимел ее прямо в машине на каком-то пустыре за МКАД.

Когда Лена Воробьева впервые увидела его в ресторане, она… она растерялась. Всем в «Аль-Магрибе», всему обслуживающему персоналу сразу было четко объяснен но: этот высоченный, здоровый, очень красивый, очень развязный, пьющий тип — не клиент, не посетитель, не актер даже — он личная неприкосновенная собственность хозяйки Марьи Захаровны Потехиной.

В «Аль-Магрибе» все сразу догадались: ага, новая содержанка пожаловала, ага… Как было известно персоналу, после развода с мужем (он неожиданно ушел из семьи после семнадцати лет счастливого брака и буквально через неделю после развода женился на двадцатилетней фотомодели) Марья Захаровна Потехина осталась соломенной вдовой с двумя детьми на руках. Дети, правда, были уже достаточно взрослыми — парни шестнадцати и четырнадцати лет. Младший учился в приличном колледже за границей, старший всерьез занимался футболом. Причем и спорт, и учебу полностью оплачивал отец, а не Потехина.

Так говорили в «Аль-Магрибе», точнее, сплетничали, шептались по углам. Шептались, что ресторан — это не что иное, как отступное. Куш, вынужденно выделенный Потехиным после развода бывшей жене в качестве компенсации и морального утешения. В «Аль-Магрибе» поговаривали, что Потехин и не то еще мог себе позволить — у него был налаженный бизнес в Москве, и, помимо ресторана на Фрунзенской набережной, он вполне мог подарить бывшей супружнице в качестве отступного и парочку магазинов в своей весьма обширной торговой сети, Но магазинов Потехина не получила. Ей достался только «Аль-Магриб».

А уже на свои собственные капиталы она приобрела для себя и еще одно утешение: красавца Серафима.

Приобрести его, по мнению многих в «Аль-Магрибе», было не так уж и трудно. В Москве он был человек пришлый и, несмотря на весь свой кураж, все свои шикарные плейбойские замашки, не имел ровно ничего — ни кола ни двора.

О себе сам он ничего не рассказывал. В «Аль-Магрибе» питались скупыми слухами — вроде актер, родом из Ростова, подвизался сначала к Крыму, потом перебрался в Питер, затем в Москву, где его быстренько подобрала Марья Захаровна Потехина. И взяла себе. Так говорили в «Аль-Магрибе» — на кухне и в официантской.

Лена Воробьева слышала все эти разговоры, все сплетни. И, как ей тогда казалось, в душе она презирала мужчину-содержанку, жалкого, никчемного альфонса. И не понимала, как это кому-то в голову пришло назвать это ничтожество Серафимом? Дать презренной, страдающей хроническим алкоголизмом содержанке в брюках имя, созвучное церковной метафоре, подразумевавшей божественный дух?

Она думала так, пока они не встретились. Когда она увидела Симонова, она совершенно растерялась. Он был совершенно другой. Что бы там про него ни говорили, ни плели на кухне и в официантской. Он был совершенно другой.

Он сразу понял, какое впечатление произвел на нее. И он положил на нее глаз. Все произошло слишком быстро, чтобы всерьез задумываться о последствиях. Она позволила ему сначала очень многое, затем все. Она тешила себя нелепой надеждой, что вот она, молодая, двадцатисемилетняя, красивая, натуральная блондинка, и все зубы еще на месте, и целлюлита никакого — кожа как атлас, а Потехина старая, крашеная, обрюзгшая, из салонов не вылазит. Что Серафим хоть и живет с ней и у нее, и спит с ней, и транжирит ее деньги, но совершенно ее не любит. Что он бросит Потехину, как только вкусит разницу между толстой кадушкой, опухшей от уколов ботокса, и Леной Воробьевой, которая сама свежесть, весна и наслаждение.

И вообще, все в ее, Лениной, жизни может еще сложиться чудесно: и брак с любимым человеком, и дети, и домашний уют, и свое дело, свой бизнес, а не услужение другим. Ведь если хорошенько призадуматься и вспомнить слова отца, случайностей в жизни почти не бывает, а есть лишь божий промысел, и поэтому встреча ее с Серафимом тоже не случайна, и надо только хорошо, очень хорошо попросить, чтобы она, эта встреча, закончилась не просто траханьем по пьянке в припаркованной на темном пустыре машине, а чем-то большим… Любовью, браком, детьми.

Конечно, за счастье надо было драться. Защищать, отстаивать его зубами и ногтями. Лена Воробьева и не подозревала в себе такой готовности к борьбе, такой всеобщей внутренней мобилизации, такого страстного желания действовать; такой фантастической решимости. Все это словно выплеснулось, как река из берегов, после того как она узнала в частной гинекологической клинике результаты тестов на беременность. Тесты оказались положительными. Надо было решать — избавляться или оставлять. Оставлять или избавляться.

Для себя она решила, что оставит ребенка. Но он, Симонов, тоже должен был сказать свое слово. Она решила, что будет бороться за свое счастье. Любыми способами. Даже такими, которые, назови их вслух, покажутся чудовищными, невозможными.

— Ленка, ну ты что какая-то чудная сегодня?

. Оказывается, Симонов никуда не делся, хотя и говорил, что ему пора. Сидел в ногах кровати, как был, неодетый — без рубашки, без носков, без ботинок. Лениво курил.

— Лен, а тебя-то допрашивали? Ну, этот опер, что заявился сегодня. Я-то сюда поехал — как тебя увидел там, в ресторане, сразу понял, зачем ты приехала. Дурочка, разве можно так, ну позвонила бы… А то прямо сразу так… Ну и что, этот, из милиции, он говорил с тобой?

— Да, — ответила Воробьева, не поворачивая головы.

— Жаль Максимку, такая смерть… Я, как узнал, прямо обалдел. Когда мы в милицию с Авророй и Моховым ездили, Аврора сама была не своя. Я думал, у нее истерика прямо там, в генеральском кабинете, случится.., А неплохо живут генералы… Я аж этому менту в лампасах позавидовал, да… — Симонов выпустил струю дыма. — А о чем тебя этот опер спрашивал?

— О меню, — с вызовом ответила Воробьева.

— А при чем здесь меню? Какое меню? — Симонов наклонился над ней. — Эй, Воробей, ты про что?

— Отстань от меня. — Она хотела оттолкнуть его от себя ногой. Но он крепко схватил ее за щиколотку, потянул на себя. Вроде бы шутливо и вместе с тем сильно, с легкостью преодолевая ее сопротивление. Лена почувствовала резкую боль — пепел с сигареты упал на ее обнаженное бедро. Это было, конечно, чистой случайностью, но…

— Отпусти меня, — сказала она хрипло, с ненавистью.

Он и не подумал, засмеялся, сжал ее щиколотку крепче. Крупинки пепла обжигали кожу, боль была точечной, как булавочный укол.

— Отпусти меня, подонок, ненавижу тебя, убью! — закричала, захлебываясь рыданиями, Лена. Она не хотела — все получилось само собой. Долго, очень долго копилось — и вот прорвалось. Она вывернулась, пытаясь приподняться. Нет, это не случайность. В эту их встречу, в эту их проклятую роковую встречу, которой она так ждала и ради которой столько всего вытерпела и совершила, никаких случайностей уже быть не могло.

Симонов смотрел на нее молча, удивленно. Ей почудилось что-то… Но нет, зрачки его глаз были темны. Сотни раз она целовала эти глаза — эти любимые, обожаемые глаза, видевшие в радужном тумане райские недостижимые врата, вбирала горячими губами трепет их век, колкость густых ресниц. Она размахнулась и с яростным воплем влепила Симонову пощечину. Влепила бы и вторую, но он перехватил ее руку, отшвырнул от себя на кровать, на подушку.

Она молча следила, как он собирает с пола свою разбросанную одежду. После оплеухи он словно отрезвел. Лена вдруг с ужасом поняла: это конец. Столько жертв, столько испытаний, и все, все зря! Он никогда уже не узнает, не захочет узнать, что у них будет ребенок.

Глава 10

ЗНАКОМСТВО ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Катя зверски не выспалась. Все вертелась в постели, все думала, вспоминала, плыла-путешествовала на теплоходе мимо темных Воробьевых гор с таинственными огоньками в ночи. В результате катастрофически опоздала на работу. К Колосову дала себе твердое слово не ходить. И не звонить ни за что на свете. Но после обеда посидела, поскучала и… спустилась в розыск.

Ноги сами принесли ее к девятому кабинету. Катю терзало любопытство: успел ли начальник отдела убийств побывать в ресторане? И вообще, как он там, после вчерашнего вечера? Лечит ли свой колоритный фингал?

В девятом кабинете, точно горный обвал, грохотали мужские голоса. Катя открыла дверь. Никита работал за компьютером, неумело тыкая пальцами в клавиатуру. Напротив него, спиной к двери восседал верхом на стуле, точно на горячем скакуне, крупный, плотный, похожий на буфет средних размеров блондин в тесном форменном кителе с погонами капитана. Китель едва не лопался по всем швам. Это была, по всему видно, старая, еще советских времен, форма, которую капитану давным-давно пора было сменить. Увы, новой формы что-то не выдавали.

Капитан раздраженно обернулся, и Катя узнала начальника Столбового отдела милиции. Пару раз она встречала его на совещаниях и однажды даже очень коротко беседовала с ним по телефону, приставая с ножом к горлу по поводу комментария к одному происшествию. Удовольствия, помнится, от той беседы она не получила никакого. А фамилию капитана запомнила. Она была под стать кителю — Лесоповалов.

— Это не дело, Никита, это могила наша с тобой! — восклицал Лесоповалов. — Нет, ну ты войди в ситуацию: труп на нас висит — раз, концы все в Москве завязаны — два, Петровка не берет, выкаблучивается — я звонил, убеждал. Ничего не знаем, отвечают, смерть потерпевшего наступила за пределами МКАД, значит, ваша территория. Чтоб его черти на том свете разорвали, этого пижона — не мог где-нибудь у Кольцевой скончаться! Образцов для экспертизы нет— это три или уже четыре? Четыре, Никита! А без экспертизы как мы докажем сам факт дачи яда? Ну как? Никак. А потом, проверяющий у меня бдит как сова круглые сутки, так и стережет каждый шаг. Насчет плана оперативных мероприятий семь раз уже напоминал, формалист!

— Ну так напиши ему план, сочини. Костя, ты бы тут не разорялся, а лучше бы… — Никита рассеянно смотрел в компьютер, что-то там постигая. — Никто с тобой и не спорит, это дело пока глухое. Точнее, хреновое, — Колосов увидел вошедшую Катю. — Привет.

— Привет, — поздоровалась Катя, — здравствуйте, Константин.

— Здравствуйте. Вы не могли бы потом зайти, а? — дерзко бросил Лесоповалов. — Не видите разве — у нас тут оперативное совещание!

— Нет, не вижу, — сказала Катя кротко, усаживаясь на свободный стул. Вынести ее теперь могли из девятого кабинета только вместе с ним, — я по делу Студнева, Никита Михайлович. Новости есть?

Колосов посмотрел на Катю.

— Вот данные кое-какие мне ребята подобрали, — сказал он, — я сейчас вам распечатку сделаю, и вы ознакомитесь с ними, Катерина Сергеевна.

Лесоповалов встал.

— А я что-то не в курсе, — заявил он совсем дерзко, — чтобы к этому делу пресса подключалась.

— Я не просто пресса. Я — криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД. Вы, Константин Борисович, каждый раз это случайно или намеренно забываете, — ответила Катя совсем кротко. — А по этому делу я собираю информацию для будущей публикации с разрешения Никиты, Михайловича. Правда, Никита Михайлович?

— Когда успел разрешить? — изумленно спросил Лесоповалов.

— Я? Когда? Да вчера, — Колосов виновато улыбнулся другу. — Я что? Я не хотел, Костя, сопротивлялся даже. Шеф приказом обязал: надо осветить в прессе в случае удачного раскрытия. Дело-то неординарное, редкое. Отравление.

— Вот это называется — нож в спину революции, — Лесоповалов щелкнул зажигалкой, закурил. — Ну, просто руки опускаются. Значит, кроме проверяющего, у меня еще и пресса на шее. Ну, банда!

— О, не переживайте, — успокоила его Катя, — вас я вряд ли побеспокою. Вы однажды уже дали мне понять, что с такими, как вы, разговаривать о неординарных происшествиях бесполезно.

— Это почему бесполезно? Это с какими же такими, • как я? — вскипел Лесоповалов. — Вы знаете, вы тут не очень-то…

— И вы не очень-то, — елейно парировала Катя, — вы сначала дело раскройте, а потом голос повышайте. А то надо же, делает вид, что информацию зажимает, контролирует, а на самом-то деде и зажать-то нечего.

— Как это нечего?

— А так. Сколько времени прошло с момента смерти Студнева? Четыре дня? А у вас там еще и конь не валялся. Даже плана оперативного не составили.

— Слушай, Никита, или она, или я, — Лесоповалов побагровел.

— Катя… Катерина Сергеевна, тут как раз некоторые данные по делу… по некоторым фигурантам, — Никита засуетился, шурша бумагами на столе. Катя отметила: так часто обращаются о грудными детьми — отвлекают внимание погремушкой или пустышкой. — Вот ознакомьтесь пока, мне тут наш аналитический отдел помог. Данные из Интернета с сайта ресторана «Аль-Магриб» и данные нашей предварительной проверки. Константин, ну-ка выйдем на два слова, — Колосов вручил Кате компьютерную распечатку, вышел из-за стола и потащил упирающегося Лесоповалова к двери. — Катя, ты посиди тут, не уходи… Костя, ну я тебя как друга прошу!

Ушли. Клацнула дверь. Катя вздохнула — поле битвы за ней. Виват! Она бегло пролистала справку: фамилии, короткие комментарий к ним. Полезная штучка — Интернет. Правда, сведения в нем почерпнуть можно далеко не обо всех, кто нас интересует. Список был разделен на две графы: «Клиенты» и «Персонал». В графе «Клиенты» Катя прочла имена и фамилии: Аврора (Ветлугина Наталья Андреевна), Мохов Петр Сергеевич, Симонов Серафим Николаевич и Берг Анфиса Мироновна.

Последнюю фамилию прочла дважды, глазам своим не поверила, но решила пока ничему не удивляться и читать справку дальше. Из «клиентов» небольшой комментарий имелся только на Аврору и Мохова. Про певицу Катя прочла самые общие фразы: номинант конкурса «Российские звезды» 1995 года, исполнительница хитов «Любовь», «Сердце зовет меня», «Маска», «Я тебя уже не люблю», «Не уходи», «Мальчик мой солнечный». Далее шел перечень альбомов, ставших известными клипов (их оказалось всего-то два), затем шло замечание о провале номинации на премию «Овация» 2000 года. В скобках было приписано: замужем, затем слово «замужем» было кем-то зачеркнуто и написано «разведена», имеет двоих несовершеннолетних детей четырех и шести лет.

О Мохове комментарий был еще суше: холост, проживает по адресу: Москва, Рождественский бульвар, 44/2, профессиональный журналист, сотрудничает с рядом рекламных изданий, ведет еженедельную рубрику в журнале «Отдохни с нами» и одноименный сайт, посвященный кулинарии и ресторанному бизнесу.

Далее шла графа «Персонал». Здесь почти все фамилии Кате были незнакомы, кроме одной — Потехиной Марии Захаровны. О ней Колосов упоминал вчера, а вот официантка Воробьева Елена Викторовна, повар Сайко Лев Львович и шеф-повар Поляков Иван Григорьевич были, видимо, вновь установленными по делу фигурантами. Катя хотела было перейти к следующему абзацу, но снова замерла и вернулась к Полякову. Странно… Иван Григорьевич… Имя-отчество знакомое. Ах да, про какого-то Ивана Григорьевича рассказывала свидетельница Маслова. Колосов еще говорил, что Маслова называла его «мафия».

Катя усмехнулась: надо же, мафия… Она начала читать комментарий: шеф-повар ресторана «Аль-Магриб», до этого работал в ресторанах «Баку», «Дворянское гнездо», «Губернаторский дом», тридцатилетний профессиональный стаж, обслуживание дипкорпуса, посольские кухни Голландии, Ирана и Египта, победитель конкурса высокой кухни в Льеже в 1999 году. Далее шла подробная информация с сайта ресторана, явно скопированная, содержащая сведения о меню, ценах, сезонных поступлениях деликатесов, скидках и спецпредложениях. Катя внимательно прочла все до конца. Взяла фломастер и подчеркнула имя-отчество Полякова, поставила вопросительный знак. Судя по всему, Поляков был поваром знаменитым. Катя решила тут же, что это, наверное, не тот Иван Григорьевич, а совершенно другой. Слова «посольская кухня» и «мафия» не очень-то сочетались.

Комментарий с сайта на повара Сайко был пожиже, но тоже весьма занятный: третье место в конкурсе национальной неадаптированной кухни Востока, работа в ресторанах «Порт-Саид», «Скатерть Аладдина», стажировка в Марокко в «ориентальной школе» у почетного обладателя «Звезды Мишлена» повара Фаюма Ахмада, стажировка в ресторане отеля «Холлидей Инн» в Танжере.

Послужные списки поваров были внушительными, как и любое рекламное резюме. И что было правдой, а что неправдой, сказать было трудно. А вот на официантку Воробьеву никаких резюме не было — оно и понятно, не тот профессиональный калибр. На Потехину Марию Захаровну имелась лишь краткая ремарка: владелица заведения, запрос направлен в налогово-финансовые органы.

Катя хотела было отложить этот скудный кондуит и позвать Никиту: теперь, при прочтении, у нее, в свою очередь, имелась для него весьма любопытная новость. Но тут ее внимание привлек еще один, последний листок. Это тоже была распечатка, и на ней стояла любопытная пометка, сделанная рукой Колосова: «За кадром». Катя сначала не поняла ее смысла, прочла фамилию — Гусаров Дмитрий Валентинович. Далее шел длинный список, где среди названий известных поп-групп и фамилий эстрадных исполнителей мелькали такие примечательные островки, как «продюсер музыкально-развлекательного шоу», «коммерческий директор видео-арт-проекта», «спонсор телевизионно-музыкальногр конкурса», «руководитель финансово-рекламной группы». Ниже черным траурным фломастером почерком Колосова была сделана приписка: «Бывший муж Ветлугиной-Авроры, с июля этого года официально с ней в разводе».

Катя поискала еще один лист с данными на погибшего Студнева Максима Кирилловича, с которого, собственно говоря, и следовало начинать весь этот сбор «компромата», но на Студнева, кроме уже известных ей от Колосова данных — возраста, адреса, номера машины и гаража в Столбах, — не было ничего. Это выглядело довольно странно, однако Катя и тут не удивилась. Значит, Никите не приходится выбирать. Наскреб пока то, что есть, и на том спасибо.

Колосов вернулся минут через двадцать, один.

— Скандалист из Столбов убрался? — спросила Катя.

— Зря ты так. Константин, он, конечно, но все же… — Колосов делал вид, что смущен и недоволен Катиным решительным натиском. Но глаза его говорили совсем обратное: черт с ним, с Костькой Лесоповаловым, он здесь уж точно был бы совершенно лишний.

— На меня злится, а сам же и виноват. Он уехал? — спросила Катя.

— Нет, я его в столовую отвел. Он еще не обедал, — ответил Колосов. — Поест — подобреет. Ну, ознакомилась?

— Как твой глаз? Болит? Покажи. — Катя доверчиво потянулась к нему. — Ой, какой же это кошмар. Никита!

— Очень некрасиво?

— Просто ужасно. Ты что же, вот так и в ресторан ездил?

— Так и ездил. Ничего — посидели, покалякали, чайку с мятой по-мароккански выпили. — Колосов отвернулся. — Ну, раз я такой ужасный на вид, не буду тебя пугать. Спиной встану вот так, невежливо.

— Никита…

— Что?

— Ничего. Я справку твою прочла. Тут неясность одна.

— Где? — Он обернулся, несмотря на обещание «стоять спиной», наклонился над Катей.

— Вот, — Катя ткнула вслепую и точнехонько попала »в подчеркнутого «Ивана Григорьевича», быстро опустила голову — у Колосова было такое лицо, что ей показалось: сейчас он ее поцелует. Наконец-то решится!

— Что же тут неясного? — спросил Никита.

— Нет, просто страшный синяк! — воскликнула Катя. — Тебе срочно надо в медпункт.

Вспыхнула искорка и погасла.

— А, ты насчет Полякова, — медленно произнес Никита, игнорируя ее последнее замечание, — будем проверять. У тебя все вопросы ко мне или есть еще?

— Есть еще, — эхом откликнулась Катя. Хотя она и сама выключила ток, но потерянного мгновения было отчего-то жаль, — у меня для тебя новость.

— Какая? — спросил Колосов и брякнул вдруг ни с того ни с сего: — Что, муж уже приезжает?

Катя усмехнулась: как, однако, причудливо мыслит мужчина. Нет, все же чем-то основным, самым главным мужская логика в корне отличается от женской. Только вот в какую сторону — влево или вправо?

— Мне кажется, в этом деле я смогу тебе немного помочь, — оптимистически бодрым голосом золотой рыбки, обещающей новое корыто, сообщила Катя.

— Ты и так мне помогаешь, вдохновляешь одним своим присутствием.

— Не надо мне грубить. Я серьезно. Я тут сейчас читала эту вашу установку и вдруг поняла, что смогу быть тебе полезна. Дело в том, что одна свидетельница из твоего списка — моя хорошая знакомая.

— Кто именно? — спросил Колосов.

— Анфисочка Берг. Она вместе с Шуркой Семеновым работает, а он большой приятель Михайловского, ну, для которого фирма Мещерского «Столичный географический клуб» организовала тур в Непал. Шура Семенов — профессиональный фотограф, он участвовал в выставке «Туризм нового тысячелетия». Он позвал Михайловского, а тот Мещерского. А Сережечка меня пригласил. Это было, кажется, позапрошлой зимой. И там, на этой выставке, я и познакомилась…

— Стоп, — взмолился Никита, — я уже все понял.

— Там я и познакомилась с Анфисой, — закончила Катя, — она милая и талантливая, профессионально занимается художественной фотографией. Мы с ней очень даже подружились. Правда, последние полгода мы не виделись, но при желании…

— Ладно, хорошо, ясно, — Колосов махнул рукой, — ты слишком подробно объясняешь,

— При желании ей можно позвонить прямо сейчас и пообщаться, — сказала Катя, — я ей сразу скажу про яд, хорошо? Анфиса-умница, с ней не стоит играть в глупые кошки-мышки. Поплатиться можно будет потом за…

— За что?

— За обидное недоверие, если, Конечно… Ладно, об этом пока не будем, — Катя вздохнула. — Ты там список составил тех, кто пищу готовил и подавал в тот вечер? И кто со Студневым за одним столом сидел? Ты всех этих людей подозреваешь?

— Я просто очертил круг возможных свидетелей и очевидцев, с кем мы будем плотно работать.

— И одного «за кадром» оставил — бывшего мужа Авроры? Гусаров не был в тот вечер в ресторане. Почему же ты взял на заметку и его?

— Интуиция подсказала, — усмехнулся Колосов. — Фамилию Гусаров мне сегодня в ресторане называли очень часто и очень многозначительно. И потому я думаю, если он не был в тот вечер в ресторане и не сидел со Студневым за одним столом, это еще не алиби. Он мог не сам убить Студнева, а заказать его.

— Для убийства нужен веский мотив.

—Ну, как раз у Гусарова мотив был. Если жена путается с любовником, невольно подумаешь о мести.

— Аврора с Гусаровым развелись, так в справке записано.

— Но они до сих пор делят имущество. Это мне тоже сегодня в «Аль-Магрибе» подчеркивали часто и многозначительно.

— Но отравили-то не Аврору, а Студнева, — заметила Катя.

Колосов пожал плечами, что означало: да брось ты цепляться — разберемся.

— А что, у остальных были причины желать Студневу смерти? — не унималась Катя. — Или пока Гусаров — единственный подозреваемый в твоем списке?

— С остальными пока ничего не ясно. Слушай, ну имей же ты совесть, я только что оттуда приехал, не обедал даже. Дай хоть вздохнуть, факты осмыслить!

— Осмысливай, кто тебе мешает. — Катя поднялась. — Значит, я звоню Анфисе и приоткрываю карты. Я давно хочу узнать — как там у нее дела?

Она вернулась к себе в кабинет. Достала электронную записную книжку, долго рыскала по ней в поисках нужных телефонов. По прошлому опыту Катя знала, что искать Анфису Берг по месту работы в издательском холдинге «Открытый мир» в три часа дня — напрасный труд. Однако Катя все же позвонила туда и нарвалась на вежливый ответ: «Анфисы Мироновны сегодня не будет». Катя позвонила на мобильный — «Абонент не отвечает». Домой в три часа дня звонить было вроде бы тоже бесполезно. Но Катя все же набрала номер, не надеясь. Длинные тоскливые гудки, потом трубку сняли.

— Анфиса, — обрадовалась Катя, — ты дома? Это я, Катя, ты уже, наверное, позабыла, Анфисочка, и голос мой. Так хотела позвонить тебе, все собиралась, да… Дела проклятые. Эй, ты что? Что с тобой такое? Что случилось? С тобой все в порядке, Анфиса?

Катя с ходу настроилась на самый обычный женский разговор ни о чем и обо всем на свете, из тех, что обычно начинаются новостью: «Знаешь, а я покрасилась — такой цвет, супер!» — и заканчиваются сообщением: «Слушай; а этот-то, ну ты его знаешь, женился, вот бедняга, и как это его угораздило?» Но услышав в трубке Голос Анфисы — изменившийся почти до неузнаваемости, срывающийся, какой-то ненормальный, загробный голос, Катя не на шутку испугалась. Она. вдруг вспомнила: Анфиса была в тот вечер там, сидела за одним столом с человеком, который умер от яда.

Если бы она могла перенестись на другой конец Москвы, в Измайлово, на 15-ю Парковую улицу, зайти в подъезд старого пятиэтажного дома из серого кирпича, подняться на третий этаж и открыть дверь в квартиру тоже под номером пятнадцать, она бы не увидела встречающей гостей Анфисы — только дикий беспорядок в прихожей: брошенную на пороге сумку, из которой вывалились кучей бумажник, телефон, пудреница, пачка сигарет, очки и недочитанный роман «Пианистка» Эльфриды Елинек.

Она бы увидела раскиданные по прихожей другие вещи — чехлы от фотокамер, зарядные устройства, тапочки, смятые летние белые брюки, свисающие с дверцы шкафа, пыльные босоножки, скомканную запачканную майку из модной в этом сезоне вышитой марлевки. Из прихожей точно змея тянулся длинный черный провод — мимо комнаты, мимо кухни-в ванную.

Это был провод старого допотопного телефона, оставшегося еще от прежних жильцов. Сам телефон стоял в ванной на кафельном полу. В ванной было туманно от горячего пара, треснувшее, а быть может, и намеренно разбитое зеркало заплыло. Ванна до краев была наполнена горячей "водой, часть ее выплеснулась на пол, грозя подмочить и законтачить телефон. На белом кафеле ярко горели какие-то красные пятна. В ванне, низко наклонив голову к коленям, сидела женщина. Голое тучное тело ее занимало почти все узкое пространство ванной, почти не оставляя места воде.

Зазвонил телефон. Он звонил долго, гулко тараня душный, пропитанный мылом и паром воздух. Звонил так громко, что мог бы поднять и мертвого.

Женщина в ванной пошевелилась. По воде сразу же пошли розовые разводы — гуще, гуще. И вот уже вся вода изменила свой цвет. Женщина точно очнулась от забытья, прислушалась к настойчивым резким звонкам, протянула руку — машинально, вяло. В руке было зажато бритвенное лезвие. Точно стальная бабочка, оно легко и бесшумно порхнуло на кафельный пол. Пальцы женщины нашарили трубку телефона.

Если бы Никита Колосов увидел Анфису Берг сейчас, он бы вряд ли узнал в ней ту, с кем разговаривал всего несколько часов назад в ресторане. Женщина подняла трубку, судорожно потянула ее к уху, откидывая Мокрые, слипшиеся как сосульки волосы.

Ее полные, уже порядком обвислые груди с коричневыми сосками колыхались на воде от каждого движения. На груди, на белой, не тронутой загаром коже низко, чтобы быть скрытым самым смелым декольте, точно пурпурные насечки, рдели раны-надрезы. Из них текла кровь, окрашивая воду. Надрезов было уже шесть. Все они были неглубокие — кожа чуть-чуть рассечена нежным касанием бритвы. Когда Катя позвонила, Анфиса делала себе седьмой надрез на груди. Он так и остался незаконченным.

А на бортике ванны в белой пластиковой мыльнице ждала своей очереди запасная бритва, заботливо продезинфицированная остатками духов «Кензо» из почти пустого старого флакона. Он валялся под раковиной в ошметках пыли и клочьях выпавших волос.

Глава 11

МЕНЮ

Когда Катя ушла, Колосова вызвали в секретариат розыска: на его имя пришел срочный факс. Факс был с логотипом ресторана «Аль-Магриб» — перечень блюд с короткими пояснениями, озаглавленными словечком «ингредиенты». Колосов забрал факс и с головой погрузился в его изучение. Повар Сайко оказался на удивлением исполнительным и расторопным! Никита рассчитывал дождаться обещанного меню того самого пятничного ужина дня этак через три-четыре, и то после барабанного боя и неоднократных звонков-напоминаний. Но факс из «Аль-Магриба» пришел через три часа после того, как он покинул ресторан. И эта ретивая поспешность вовсе не обрадовала Колосова, наоборот, укрепила его убеждение, что смерть клиента для всего «Аль-Магриба» — событие из разряда тех, о которых в глаза вам расскажут самые разные невероятные, убедительные веши, но только не правду.

С этим отравлением таллиумом сульфатом дело было нечисто. И о том, что дело нечисто, в «Аль-Магрибе», по мнению Колосова, уже успели догадаться все: и клиенты, и обслуга. Правда, каждый в меру собственной испорченности и осведомленности о произошедшем.

Никита читал меню. У него было ощущение, что он читает поваренную книгу. А если учесть, что поваренные книги он до этого держал в руках раза два в жизни, когда дарил эти шикарно иллюстрированные издания родной тетке на день рождения и любимой девушке в девятом классе, на которой до смерти мечтал жениться, но так, к счастью, и не женился, то можно было понять, как происходил сам процесс постижения кулинарных терминов. Такого словечка, как, например, «фритюр» или уж совсем загадочного названия «тапас».

Меню было разделено на небольшие главы: холодные закуски, горячие закуски, закуски-тапас, закуски-бстелла, горячее — мясное, рыбное, вегетарианский стол и соусы. Никита читал всю эту кулинарную заумь около получаса, потом малость пришел в себя, покурил и начал читать заново — как с чистого листа. Пробежал глазами список вин, подаваемых к ужину. Тогда за столом присутствовало всего шестеро, а запас спиртного был сделан человек на двадцать. Вина — красные и белые — в основном дорогих французских марок, но были и испанские, и итальянские. Кроме вин, в меню значились: виски «Джек Дэниеле», коньяк, ликеры и водка «Флагман».

Колосов усмехнулся: вот что значит наши. Собирает эстрадная рафинированная птичка тусовку в экзотическом марокканском ресторане, где сами названия блюд без пояснений звучат словно китайская грамота, приглашает разных там продвинутых типов вроде актеров и кулинарных критиков, пикантных стильных женщин, а для . того чтобы запить всю эту приготовленную на углях и открытом огне снедь, выбирает по-нашему, по-русски, водочку. Колосов представлял себе бутылку «Флагмана»! — заиндевевшее стеклышко, а за ним жидкость — слеза кристальная. Под стать «Столичной» или старому «Золотому кольцу». На душе сразу стало легче. Под рюмку слезы все эти арабские навороченные бстеллы проскочат легко.

Он вернулся к закускам, концентрируя внимание не на странных названиях, а на слове «ингредиенты». Тут все было вроде понятно: телятина, баранина, индейка, курица, зелень, помидоры, перец, баклажаны, кабачки, лук, чеснок, фрукты вроде абрикосов, ананасов, апельсинов, манго и слив. Внезапно его глаз зацепился за фразу: «Соленые лимоны». Это что еще такое? Солеными бывают огурцы или грибы, но лимоны…

Никита вздохнул и подумал: это просто здорово, что она, Катя… что она так интересуется этим делом. Это просто настоящая находка, что у нее среди этих гурманов имеется какая-то там подружка. Он вспомнил Константина Лесоповалова. Да уж, одним им это дело явно не потянуть, не потому, что они плохие сыщики, нет, а потому, что… Ну, взять хоть все эти названия в меню: сардины под чесночным соусом, рыба-соль, запеченная в соусе «Фес», морские гребешки с соком лайма, креветки королевские «Аладдин» — как тут можно понять без женского совета, что это вообще такое и из чего и как готовится? И где в этом кулинарном разнообразии мог быть преподнесен Студневу яд?

«Надо по новой допросить официантку Воробьеву и повара Сайко. И шефа их главного по кастрюлькам вызвать — Полякова, — с тоской подумал Никита, — и попытаться установить, что конкретно ел и заказывал Студнев. Возможно, яд был в блюде, которое подавали только ему одному или в его порции какого-то общего блюда. Но тогда придется открывать карты насчет яда. А это — скандал. Какой ресторан потерпит, чтобы его бездоказательно обвиняли в отравлении клиента? Хотя, почему же бездоказательно? Результаты экспертизы налицо. Но они — Потехина-хозяйка и эти повара дипломированные — все равно будут оспаривать сам факт.

Это нам ясно, что яд Студнев мог получить только за ужином в ресторане. А они как раз это и будут оспаривать с пеной у рта, потому что это вопрос их общей репутации, вопрос жизни и смерти их заведения».

Он вспомнил «Аль-Магриб». Нет, тут надо работать очень осторожно. Жаль, если этот мавританский теремок со всеми его голубями, канарейками, диванами и плошками преждевременно накроется. «Аль-Магриб», несмотря на свое непонятное экзотическое меню, Колосову нравился, и он не желал ресторану и его работникам зла. Он дочитал меню до конца, обращая теперь внимание на такие названия, как «чеснок», «перец», «душистый перец», смесь пряностей «самбаль», смесь пряностей «рас эльханнут». Эксперт Заварзина, помнится, говорила именно о специях, и с этим вопросом стоило разобраться досконально.

Отложив факс, Никита набросал для себя краткий план неотложных мероприятий по делу. Лесоповалову в нем посвящался особый раздел: Столбы должны были взять на себя изучение личности погибшего Студнева. Эта самая личность до сих пор оставалась неразъясненной, что уже начинало сильно раздражать Никиту. Для себя он записал фамилию Гусаров с пометкой «допросить обязательно». Затем подумал, вздохнул и записал: «Позвонить К. насчет информации по Берг».

План был все же каким-никаким, но официальным рабочим документом, и поэтому Никита воспользовался только инициалом. Правда, он мог ничего такого и не записывать. Мысль о том, что он позвонит Кате и это случится скоро, вот-вот, и так не давала ему покоя, наполняя сердце радостью и тревожным ожиданием.

Снова всплыли в памяти расписанные акварелью стены «Аль-Магриба». Вот бы где провести вечер. Сидеть на полосатом диване за столиком вдвоем. И чтобы кругом царила полнейшая идиллия — канарейки распевали, голубки целовались, фонтан бил-журчал, свечки горели, отражаясь огоньками в ее глазах…

Он еще не знал, как именно скажет Кате об этом, но ему очень Хотелось побыстрее воплотить свою мечту в жизнь. Это было, наверное, предчувствие. Однако Никита и представить себе не мог, какое событие заставит их с Катей очутиться в ресторане «Аль-Магриб».

Глава 12

КРЫСИНЫЙ КОРОЛЬ

Отчего так бывает — трудно сказать, но с теми, кто нам духовно близок, кто вызывает в нас самую искреннюю симпатию, мы общаемся весьма охотно, но редко. И большей частью по телефону, или по факсу, или по электронной почте. Катя знала это по себе. Анфиса Берг понравилась ей с самой первой встречи. Она была общительна, открыта, непосредственна, немножко по-женски болтлива, немножко сумбурна и рассеянна. Это было самое первое Катино о ней впечатление. Понаблюдав за новой знакомой, Катя очень быстро убедилась, что впечатление второе от Анфисы, третье, десятое будет еще лучше: Анфиса была добра и как-то по-старомодному, по-прабабушкиному романтична и восторженна. А еще она была, несомненно, талантливым художником. На той фотовыставке в Манеже, про которую Колосов так и не дослушал, четыре фотоснимка принадлежали самой Анфисе Берг.

Собственно, из-за этих фотографий они с Катей и познакомились. Катя как-то сразу выделила эти снимки и долго-долго их рассматривала. Анфиса, казалось, снимала какой-то инопланетный пейзаж на фоне заходящего неземного солнца. Но Катя сразу узнала это место. Это была Высокая Дюна на Куршской косе у поселка Рыбачий. У Кати было много причин, чтобы запомнить этот балтийский ландшафт навсегда. Под снимками она и прочла имя художника-фотографа: А; Берг, сначала подумала, что это парень — Александр, Анатолий или Андрей и, может быть, родом из Калининграда, раз так вдохновенно снимает эти места. Но приятель Сергея Мещерского, фотограф-любитель и путешественник Михайловский, сказал, что это не «бой, а сеньорита», что вместе с Анфисой Берг они когда-то в прошлом работали для Интерфакса, что Анфиса тут где-то и тусуется в компании знакомых Михайловскому журналистов и фотографов и что он ее с Катей непременно познакомит.

Так и. вышло — они познакомились, разговорились, сразу нашелся целый ворох общих тем: эти вот, так понравившиеся Кате снимки, сама Куршская коса, где Анфиса бывала часто, ища подходящую натуру, прошлогодняя ее поездка в Иерусалим и Перу с туристической группой, фотография в Целом как профессия и искусство, Катины детективы и то, что в этих романах — ложь, что намек, а что и чистая правда, выплывшая наружу при расследовании того или иного таинственного и темного преступления.

Анфиса слушала Катины детективные байки, затаив дыхание, и только восклицала: «А это как же было? А как вы догадались, что надо искать там? Что он убийца?» Катя рассматривала Анфисины фотографии с искренним восхищением и, в свою очередь, сыпала вопросами: «А как же удалось снять этот ракурс? А это освещение поймать? А настроение передать?»

Разве всего этого не было достаточно, чтобы сразу понравиться друг другу, ощутить некое родство душ, подружиться, обменяться телефонами? Они начали перезваниваться и каждый раз радовались, слыша друг друга по телефону. Но шло время, и, как это обычно бывает, звонки становились все реже и реже — от случая к случаю, от праздника к празднику, от дня рождения до дня рождения. И так продолжалось год, и другой год, пока…

Катя не знала, что ей делать. Обещая Колосову позвонить Анфисе, она думала, что все будет у них как и прежде: привет, как дела, как настроение, какие новости? А уж затем она осторожно и хитроумно наведет разговор на события в ресторане «Аль-Магриб». Но голос Анфисы по телефону — плохо узнаваемый, хриплый, безжизненный, какой-то совершенно потусторонний голос — встревожил ее до крайности. Встревожило и то, что Анфиса даже и не удивилась звонку. Она разговаривала таким тоном, что напрашивалось сразу несколько предположений — либо Анфиса серьезно больна, либо она вообще при смерти, либо сильно, безмерно страдает и ей совершенно все равно, кто ей звонит и что там болтает.

Их разговор был предельно краток, учитывая то, что прежде они с трудом укладывались в два с половиной часа. А сейчас на все Катины тревожные «Что с тобой?» и «Что случилось?» Анфиса односложно и медленно, еле-еле цедя слова, отвечала; «Ничего, все в порядке». Затем она сказала: «Катя, я…» И надолго умолкла, так что Кате пришлось снова ее окликнуть, забормотать в трубку, что ей необходимо встретиться с Анфисой, и как можно скорее, поговорить об одном важном и срочном деле.

«О деле?» — переспросила Анфиса, как просыпающийся лунатик, и покорно согласилась, не выказывая ни любопытства, ни радости: «Хорошо, завтра в двенадцать на „Парке культуры“.

Потом в трубке что-то сильно зашумело — Кате показалось, что льется вода (откуда, почему?), а затем запульсировали гудки. И они продолжались и продолжались — Катя лихорадочно перезванивала, но телефон был глухо занят.

На следующий день Катя помчалась к двенадцати на метро «Парк культуры». И опять было как-то чудно: родное метро, свой родной дом через два квартала, и все троллейбусы, магазины, кинотеатры, улочки и закоулочки — свои. Анфиса, помнится, жила далеко, в Измайлове, а встретиться назначила отчего-то именно здесь. Быть может, рассчитывала, как думала Катя, что они придут домой, сядут на диван, потрепятся за чашкой кофе? Катя с досадой вспомнила свой пустой холодильник. Что там осталось со вчерашнего дня? Йогурт, байка майонеза, два персика, яблоко, яйца и кочан увядшей от старости цветной капусты. Когда муж уезжал в командировку, Катя не готовила обеда, не варила первое. Без Кравченко, без «драгоценного В. А.» дом словно умирал, сиротел, покрываясь пылью и паутиной забвения.

Катя подумала, что неплохо бы прямо сейчас прикупить какой-нибудь тортик или на худой конец яблочный рулет — Анфиса, помнится, страшная сластена, но…

Она вдруг вспомнила ее голос по телефону: Нет, тут, пожалуй, не торт нужен, а коньяк или валерьянка, а может, и валокордин с корвалолом. Она даже засомневалась: а придет ли Анфиса на встречу? Что с ней вчера такое творилось? Может быть, она дома, ей плохо, ей необходима помощь? И вообще, они ведь даже не условились, где именно встретятся — внизу, метро, или здесь, наверху, на Садовом кольце? Катя беспомощно озиралась — родное метро, станция родная, Крымский мост, набережная, но, господи, сколько же народу! Торговцы, ларьки, газетчики, прохожие, подростки, спешащие в парк через мост, мамаши с колясками, машины, припаркованные везде в три-четыре ряда. Где же тут в этой толчее увидеть ту, с кем они не виделись больше года?

И тут внезапно она увидела Анфису. Та понуро стояла возле книжного лотка. Катя сразу узнала приятельницу, и сердце ее сжалось: с момента их последней встречи Анфиса сильно изменилась. Она чудовищно растолстела. Катя смотрела на ее расплывшуюся бесформенную фигуру, облаченную в мешковатый костюм, подозрительно похожий на тот безразмерный «кутюр», который продают в магазинах «Три толстяка». Костюм был серым, точно припорошенным пылью. Лицо Анфисы тоже было серым, пепельным, опухлым и одутловатым, не тронутым летним загаром, а густые темные волосы были кое-как сколоты на затылке, пряди выбивались. На лбу блестела обильная испарина. Анфиса вытащила из сумки бумажную салфетку и промокнула лоб.

Катя быстро подошла к ней.

— Анфиса, здравствуй, я здесь. — Она разглядывала приятельницу, чувствуя сердцем, что эта встреча уже началась не так, как надо, и бог весть чем теперь закончится, — Анфиса, ты давно меня ждешь?

— Пять минут. — Анфиса посмотрела на Катю и вздохнула: — Опять жара, и снова этот дым.

— Ну, сейчас хоть рассеялся немного, а то утром дышать нечем было, — Катя осеклась. — Анфиса, мне нужно поговорить с тобой. Пройдемся по набережной, там не так шумно. Ты не торопишься?

— Нет.

Анфиса закинула на плечо свою увесистую вместительную сумку-торбу, украшенную затейливыми мексиканскими узорами. Ремень впился ей в грудь. Катя заметила, что Анфиса вздрогнула, закусила губу, точно от внезапной боли, и быстро перевесила сумку на другое плечо. Катя не могла знать, что ремень надавил на пластырь, прикрывавший вчерашние порезы. Они всегда особенно сильно болели и саднили на второй день, хотя под легкой тканью ни их, ни пластыря не было видно.

— Анфиса, я тебе вчера звонила, — произнесла Катя, отчего-то теряясь, — я хотела… С тобой все нормально? У тебя такой голос был больной по телефону, я подумала, что…

— Ничего, все прошло, — сказала Анфиса, — ты как сама?

— У меня все в порядке.

— А Вадик твой как?

— Он отдыхает. Он в Сочи с Мещерским. Анфиса, я вот что хотела, — Катя снова запнулась. — Анфиса, как родители?

— Что им сделается? Живут.

— Папа все еще работает?

— Работает. Я с ними сейчас редко вижусь.

— Анфиса, мне нужно поговорить, посоветоваться с тобой об одном важном деле.

— А я думала, он меня к вам вызовет. Сразу на допрос, — тихо произнесла Анфиса, — твой коллега из милиции. Он вчера приезжал в ресторан. Сказал, что позже со мной побеседует, вызовет меня на Никитский. А я сказала, что у меня там подруга работает, — Анфиса пристально посмотрела Кате в глаза, — и ты сразу же мне позвонила. Только поэтому?

— Поэтому, но не только… Я давно хотела позвонить, увидеться с тобой.

Анфиса скорбно усмехнулась. Катя подумала: «Так мне и надо. Люди, особенно наши друзья, не прощают вот этого самого: хотела, собиралась, да все дела, дела… Какие, к черту, дела? А вот клюнул петух жареный, что называется, и сразу вспомнила, сразу телефон набрала».

— Это убийство вызвало страшный переполох, — выпалила Катя, более не раздумывая, — потому что это не обычный случай, это отравление, Ты понимаешь, о чем я? Максима Студнева отравили на тем самом ужине в ресторане «Аль-Магриб», на котором была и ты. Я про тебя узнала совершенно случайно, вчера.

— Как это случайно? — спросила Анфиса.

— В таких случаях всегда составляется список тех, кто… Ну, в общем, свидетелей. Кто был со Студневым в день его гибели. Анфиса, как же ты там среди них оказалась? Ты что же, знала Студнева раньше?

— Ага, знала, — Анфиса отвечала с каким-то нервным смешком, — я с ним даже спала. Но он меня бросил. Сказал мне как-то раз, что я — прорва ненасытная, что таких, как я, раскормленных, до неприличия раскормленных свиноматок, нужно…

Анфиса умолкла. Катя смотрела на нее, не зная, что говорить дальше.

— Давай-ка присядем, — сказала она наконец, кивая на скамейку на набережной. Они сели. На том берегу в парке работали аттракционы. Визжали, хохотали дети. Из плавучего ресторана «Мама Зоя» несло кухонным чадом, пригорелым салом и жареным луком. На воде дрались и кричали чайки.

— Есть хочется, — сказала Анфиса, облизывая пересохшие губы. — Ты завтракала?

— Что? Да, я завтракала, кофе пила… Анфиса, так как же это? Что ты говоришь? — Катя с усилием подбирала нужные слова. — Как же это у тебя было с ним?

— Как было? А ты не знаешь, как это бывает? Маленькая, впервые замужем? — Анфиса усмехнулась. — Ну, теперь его нет, он умер. Значит, его отравили, это точно?

— В теле обнаружен яд замедленного действия. Экспертиза установила, что Студнев получил его на том самом ужине вместе с пищей. А умер он спустя несколько часов в своей квартире в поселке Столбы.

— Он мучился? — спросила Анфиса.

— Наверное… Я не знаю точно. Ему не хватало воздуха, он добрался до балкона и упал оттуда. Упал с восьмого этажа. Нелепо, ужасно, но все так и было.

— Я хочу, чтобы он мучился, — сказала Анфиса, — значит, это был яд? О, это даже интересно! Крысиный король получил-таки свою порцию пирога. А это был случайно не стрихнин?

— Я не помню названия яда, — соврала Катя, — а при чем тут… крысиный король? Какой крысиный король?

— Ты не помнишь, как у Ахматовой написано: «Слава тебе, безысходная боль, умер вчера… крысиный король». — Анфиса усмехнулась: — Кто из великих сказал, что в каждом из нас сидит во-от такая жирная крыса? Так вот в Максе сидела не одна, а целых пять. Выводок со слипшимися хвостами.

— Анфиса, ты… у вас что, все было так серьезно? Ты его любила? — Катя тревожно смотрела в лицо подруги.

— Я хочу есть. — Анфиса быстро отвернулась, жадно втянула ноздрями запах с кухни «Мамы Зои». — Я просто умираю от голода.

— Ну, если хочешь, давай зайдем, — Катя неуверенно кивнула на поплавок, вид у заведения был подозрительный. У входа маячили похожие на собак львы из позолоченного папье-маше и картонный черкес зверовидной наружности.

— А ты разве не мечтаешь взглянуть, где отравили Макса? — спросила Анфиса.

— Ты угадала. — Лукавить с Анфисой было бесполезно. — Он тебя бросил, оскорбил?

— Да как тебе сказать, Катька… Я-то замуж за него совсем уж намылилась выйти.

— Тебе больно об этом говорить? — спросила Катя.

— Ну, все равно же вы будете меня допрашивать, — пожала плечами Анфиса, — и об этом, и о том… Так уж лучше сразу и тебе, чем… чем тому типу, что приезжал вчера. Знаешь, явился вчера от вас один — такой весь из себя накачанный. Наверное, спит и видит себя чемпионом по карате в тяжелом весе. Фингал под глазом как слива. В голове, по-моему, ни одной извилины, одно мужское достоинство упрямо выпирает.

Катя невольно усмехнулась: Анфиса нарисовала свой собственный портрет Колосова. Они поднялись со скамьи и медленно побрели По набережной к пешеходному мосту.

— У рас все было так серьезно? — вернулась к разговору Катя. — Студнев хотел на тебе жениться?

— А что? — Анфиса вдруг остановилась. — На такой бомбе нельзя даже захотеть жениться?

— Анфиса, ты что, я совсем не то имела в виду… Просто я немного познакомилась с этим делом. И мне показалось, что Студнев…

— Я так и поняла, — перебила ее Анфиса, — ты такого дела не упустишь. Как же, сенсация! Эх, жаль, меня не оказалось поблизости, когда он с балкона-то вверх ногами летел. Какие бы снимки получились — класс. Мои фото да твой комментарий профессионала с места последних событий. Денег бы заработали — жуть, — Анфиса неожиданно всхлипнула.

Катя обняла ее за плечи.

— Я и со Студневым познакомилась немного по рассказам тех, кто его знал, — приврала она, — и мне показалось, что этот парень был не из тех, кто женится даже на красотках. Он не производил впечатления жениха. А почему в нем сидело сразу пять крыс? Почему ты его их королем зовешь?

— «Щелкунчик» помнишь? Вот потому и зову. У него было сложное отношение к жизни, смешанное — наполовину королевское, наполовину крысиное, — ответила Анфиса, — все вокруг мое, везде я один, мне все можно, я король жизни. И при этом я же и сожру всех и все, до последней крошки, никому ничего не оставлю; Лопну, издохну, а сожру все один… Ты Думаешь, что он со мной-то, такой вот тушей, сошелся?

— Анфиса, ну не надо о себе так. Я просто не могу, когда ты так говоришь.

— Если не нравится, не слушай, зачем тогда позвала? Ты думаешь, отчего он со мной начал? Да все потому же. Мне вот скоро тридцать стукнет. Вроде я полностью состоявшаяся личность, независимая и свободная. Ни в чем особенно не нуждаюсь, все у меня есть. Работа приличная, деньги платят нормальные, отдыхаю за границей, по экскурсиям ношусь как кошка угорелая — пирамиды, Стена плача, мечеть в Касабланке, Монпарнас, Монмартр. Квартиру собираюсь ремонтировать, тряпки покупаю, какие хочу, точнее, какие на мою задницу налезут. Фотовыставку персональную планирую через год сделать. Мне даже из «Вог» недавно звонили, интересовались, не хочу ли я и для них поработать. Вроде бы что еще надо? — Анфиса стиснула зубы. — И что тебе, красна девица, неймется? Так нет, любви хочется, чувств-с! Поцелуев при луне хочется жабе-царевне… Только в кино и видишь эти поцелуи. Ну, кассетку с порнушкой на Горбушке купишь, вечерком дома запрешься, видак включишь, насладишься — и вроде снова себя женщиной почувствуешь, бабой нормальной, без этой поганой жирной бабьей кожи! А тут вдруг — явление природы: он выплывает из тумана. Принц.

— Вы давно с ним познакомились?

— Успела, как видишь. Полгода назад, — Анфиса отвернулась, — Меня Аврора с ним свела. Кстати, именно там, куда мы с тобой сейчас топаем.

— В этом ресторане? А Аврору ты как же узнала?

— Да они сами лезут, мне, что ли, они нужны? У них же там только об одном разговоры: кто съемку финансирует, кто оплачивает, кто тряпки в рекламных целях дает, какой бутик — этот или тот… Авроре раньше муж бабки немерено отстегивал — Димка Гусаров. Его менеджер каждый месяц нам в издательство звонил: неплохо бы рекламную съемочку провести — оплата не заржавеет. Снцмки — в журнал, на обложку, на разворот, на плакат. Я Аврору раз двести, наверное, снимала — невольно познакомишься, сойдешься. Ну, а в тот раз она меня сама сюда затащила.

— В «Аль-Магриб»? Название какое-то, — Катя поморщилась, — «Аль-Каидой» какой-то попахивает.

— Позвала меня кофе по-восточному пить с корицей и финиками; Аврорка, хитрая змея, знала, куда меня, обжору, позвать, чем подмазать.

— Значит, она пригласила тебя в ресторан и там познакомила со Студневым?

— Да не знакомила она меня! Так, кивнула небрежно: это вот Анфиса, это вот Макс… как стул дивану представляют. Я на него и глаза поднять тогда не смела, куда уж мне…

— Почему?

— Ты его видела?

— Нет. На фото из дела, где он после падения с восьмого этажа, у меня духу не хватило смотреть.

— Тогда тебе простительно не понимать меня.

— Он что, настолько был привлекателен?

— Он был неотразим. По крайней мере, таким он мне тогда в первый раз показался — господин Совершенство, воплощенная мечта в джинсах с расстегнутой ширинкой. Мощный заряд скрытого мужского эротизма, я много раз знаешь какую композицию с ним себе представляла? Стена где-нибудь в Палермо, граффити на стенах, мотоцикл, тут же у колеса стреляные гильзы, сухая ветка, надкушенный гранат и он… Король жизни, крысиный повелитель подворотен и домов терпимости… Ладно, это метафора, мечта… Ну а тогда, во время той первой встречи, грустно мне стало, Катька, так грустно. Честное слово, на диету даже немедленно захотелось сесть. Фитнесом наняться. Правда, бред все это — фитнес, диеты. Ни спорт, ни липосакция от обжорства не излечат. Есть одно лишь верное средство.

— Какое? — спросила Катя.

— Боль, — ответила Анфиса.

— Как это… боль?

— А так. Когда что-то болит, есть ведь не хочется. Аппетит пропадает. — Анфиса взглянула на Катю, и что-то в ее темных глазах изменилось, дрогнуло, словно на мгновение приоткрылась какая-то потаенная дверца и снова наглухо захлопнулась. — Правда, если болит недостаточно сильно, это тоже не поможет. Надо, чтобы адски болело, чтобы все время напоминало, забыться не давало. Разожраться чтобы снова не давало нам, толстякам…

— Анфиса… — Катя не знала, что сказать дальше. По спине вдруг снова пробежал холодок, как и тогда, когда она услышала по телефону этот странный, надорванный, исполненный отчаяния голос. — Гляди-ка, мы уже пришли.

Они стояли перед рестораном. В отличие от Колосова Катя прочла, пробежала лишь буквы вывески: «Аль-Магриб» — и совсем почти не обратила внимания на его окна, дубовую дверь, кованый, разноцветного стекла фонарь над входом. Все это чисто внешне уже было ей знакомо. Ведь это был ее квартал, она много раз бывала тут раньше, проходила мимо и почти не обращала внимания ни на эту вывеску, ни на этот псевдовосточный, так нелепо и забавно смотрящийся на фоне мрачного сталинского дома рекламный антураж. На набережной было много ресторанов, и «Аль-Магриб», по мнению Кати, был всего лишь одним из них.

— Сейчас бстеллу закажем — это такая вкуснятина — и какой-нибудь салат острый, креветки «Танжер», а потом кофе. — Анфиса нетерпеливо дернула на себя дверь, широко шагая через ступеньки, голос ее внезапно, точно по волшебству, изменился. В нем уже не было сарказма и горечи. — Если не захочешь мучного, можно тапас будет заказать — это такие закусочки испанские, легкие, — сардинки, оливки, мидии, осьминожки маринованные. Рыбу брать не будем однозначно — дорогая, и есть нечего. Дорада — порция четырнадцать баксов, а на вкус — как карп в томате. Уж лучше порцию тажина, сытнее и приятнее.

Катя с невольным изумлением смотрела на подругу. Казалось, перед ней совсем другой человек. Бледные, нетронутые загаром пухлые щеки Анфисы порозовели. В глазах появился алчный блеск. Она еле сдерживала возбуждение, подталкивая Катю через пустой прохладный вестибюль в зал. Они вошли: столики, полосатые диваны в нишах, расписные стены, чаша фонтанчика, выложенного голубой плиткой.

Катя настолько была потрясена странной метаморфозой, происходившей с Анфисой, что даже не обратила на все это внимание. Она смотрела на подругу — на ее загоревшиеся предвкушением чего-то очень и очень приятного глаза, на ее суетливые жесты, которыми она поправляла выбившиеся пряди волос, гладила, усаживаясь за столик, туго накрахмаленную белую скатерть, теребила салфетку, листала меню.

Посетителей было немного, двери во второй зал закрыты. Ресторан работал по обычному своему распорядку. Едва Катя и Анфиса уселись за столик, к ним подошла молодая официантка. Катя взглянула на нее с любопытством: высокая, тонкая, изящная блондинка — очень стильная, очень бледная, с накрашенными губами. Помаду Катя определила сразу: «Кристиан Диор», модный в этом сезоне красный, который идет только вот таким породистым длинноногим жердям, похожим на Николь Кидман в пору расцвета ее благоуханной кинематографической юности.

Анфиса приветливо, по-свойски кивнула ей. Та вежливо улыбнулась в ответ, но улыбка вышла какой-то болезненной, вымученной.

— Лена, мы тебя позовем, когда все выберем, — сказала Анфиса тоном настоящего завсегдатая, протягивая меню Кате. — А ты и сегодня тоже работаешь?

Официантка молча кивнула, что означало, наверное, «да, работаю», и отошла. Походка у нее была какая-то неровная, точно ей зверски жали модные дорогие босоножки на каблуках-шпильках.

— Вы что же, стали встречаться со Студневым после того совместного ужина? — спросила Катя, чтобы хоть как-то отвлечь Анфису, с головой ушедшую в меню.

— Что? Мы? Ах, вот ты про что… Ну да, я же начала рассказывать про наш знойный роман. — Анфиса подняла голову. — Вот тут мы и сидели тогда, за этим самым столом. А вон там, в угловой нише, где столике лампой Аладдина, сидел Серафимочка Симонов собственной персоной.

— Это кто еще такой? — спросила Катя, хотя фамилия была ей уже знакома.

— Ну проще всего про него сказать, что он и герой, и любовник в одном лице, — Анфиса криво усмехнулась. — Про него много чего можно сказать и услышать, только вот непонятно, что правда, а что же собственные его выдумки. А так, он живет с Марьяшей Потехиной, хозяйкой всего этого марокканского кулинарного чуда. Правда, он ей почти в сынки годится. Марьяша-то у нас дама в возрасте. Муж от нее сбежал, но это, в общем, к делу совсем не относится. Короче, сидели мы тут втроем тогда, а Серафим сидел вон там. Вот с этого и началось…

— Что началось? — спросила Катя.

— Понимаешь, я все в толк сначала взять не могла, — Анфиса стукнула по столу пухлой ладонью, — с чего это вдруг Макс мне через два дня позвонил? Сам позвонил вечером, плести начал что-то насчет каких-то там снимков, что Аврора, мол, просила забрать. Что, мол, давай с тобой встретимся, он ко мне подъедет и эти снимки заберет. Какие снимки, откуда? Я сразу поняла: все туфта, звонит он мне не из-за этого.

— А из-за чего же тогда? ;

— Из-за чего… Спроси что-нибудь полегче, я же говорю: голову я тогда сломала. Его тогда я отшила — мне, мол, некогда, я такая вся ужасно занятая женщина, у меня вон фотосъемка жены лидера одной партии для журнала «Финансы». А Макс взял и позвонил мне на следующий вечер. И на следующий. И все многозначительно так, глухо, интимно, вкрадчиво. Ну, ты знаешь, как мужики умеют, когда очень захотят. И все комплименты мне — и такая я талантливая, и умница, и художница, и фото-то он мои в журналах видел. Дальше больше: какая у меня улыбка, какие глаза… Алмазы…

Катя смотрела на Анфису. Теперь в ее глазах снова блестели навернувшиеся слезы. Метаморфоза продолжалась. Меню лежало на скатерти.

— Я торца решила, что со мной такой из-за денег, точно! Липнет из-за денег, вот что я тогда про него подумала: обычный альфонс, бабник, раз весь из себя такой неотразимый. Ну, и решил поживиться на мой счет. Ты, Катька, не думай, мало ли что я там про себя говорю, я себя иногда очень дорого ценю. Самомнение-то у меня выше крыши… Ну, когда зеркала поблизости нет. Но звонки эти вечерние… Было так приятно потрепаться. Я не хотела встречаться, хотя он и предлагал. Атак, по трубке, — почему бы и нет? Справки я о нем стала наводить то тут, то там, и оказалось, что… В общем, деньги свои были, так что все мои гонорары вряд ли бы ему понадобились — не та сумма, не его масштабы. И вот тут, Катя, я… Да что Ты понимаешь, что ты знаешь обо всем этом? У тебя вон Вадька, муж есть. А у меня восемь лет никого. Ну хоть бы кто по пьянке внимание обратил. И я подумала: а вдруг? Может он, Макс, как раз таких, как я, безразмерных любит? Некоторые вон пишут в объявлениях: «Меньше шестого размера бюста не звонить». Может, такие лярвочки, как Аврорка, тощие ему надоели, а может, он вообще, — Анфиса криво усмехнулась, — можетон, на мое счастье, извращенец, фанат веса?

— Анфиса, знаешь, я вот это закажу. — Катя быстро ткнула в меню. — Бстеллу, как ты советуешь, И кофе. А мороженое тут водится?

— Водится. В Магрибе все водится, Мороженое здесь фирменное от шеф-повара Полякова. Короче, все-таки уломал он меня, встретились мы. Ну и сразу пропала жаба-царевна, позабыла все на свете, влюбилась. Он меня сюда возил все время — вроде бы кофе пить, я так сначала думала, а на самом деле… на самом деле он как вещественное доказательство предъявлял. Ездили мы четыре раза, а в другие разы он тут ужинал с Авроркой. День со мной, день с ней. Я потом про это узнала, а тогда-то… Ослепленная была, на крыльях летала, дура сумасшедшая. Ну, конечно, до постели дело дошло, тут я вообще сдурела от счастья. Думала: вот оно, наконец-то случилось, дождалась наконец-то! И все дальше будет так хорошо, так хорошо, — Анфиса посмотрела на Катю, потом отвернулась и окликнула официантку: — Лена, подойди к нам, пожалуйста, мы выбрали!

«А ведь это, наверное, Воробьева, — подумала Катя, следя за торопившейся к их столику официанткой, — Елена Воробьева. Никита ее вчера допрашивал. Красивая, только малость на вампира смахивает. И идет точно по канату. На каблуках, что ли, ходить не умеет? Зачем тогда такие высоченные шпильки надела?»

— Лена, нам, пожалуйста, две бстеллы, салат шерги, креветки в соусе «Танжер», соленья ассорти, два кофе и на десерт два мороженых: шербет с клубникой. Клубника хорошая сегодня? — спросила Анфиса.

— Да, — кивнула официантка.

— Ну, тогда шербет и кофе с финиками, — Анфиса вернула ей меню. Подождала, когда официантка отойдет. — Ну, на чем я остановилась, Катя?

— На том, что дальше будет «так хорошо». А было совсем не так?

— Ну, переспали мы раз, другой, а на третий он просто не приехал. Я его всю ночь прождала, потом позвонила на мобильник, а он меня послал. Не просто вежливо отшил, делами отговорился, а послал натурально, понимаешь? — Анфиса говорила тихо. — Я, конечно, понять ничего не могла, ревела как корова, переживала. Начала за ним… Ну, не бегать, до этого не опустилась, но встречи искать с ним начала везде, где можно. Мне поговорить хотелось, узнать, что, почему? Ведь так не бывает — сам звонил, навязывался, добивался, добился. Все так чудесно было, и вдруг раз — как отрезал. Они с Авророй вид сделали, что все как и прежде, все нормально, ничего не произошло.

— А что, Аврора про вас разве знала? — удивилась Катя.

— Конечно. Макс ей сам все рассказал. И было много смеха. А мне знаешь кто потом глаза открыл? Да Серафим! Ну тот самый, что в первый же наш вечер во-он там сидел, коньяк глушил. Он тут однажды напился до потери пульса. Он каждый раз напивается, когда Марьяши Потехиной нет, когда она на стадион уезжает, на футбол, за сына старшего болеть. Ну вот, тогда Серафим как раз напился и… Он, вообще, заметь, симпатяга большая. А когда пьяный, совсем такой колоритный-колоритный. Со мной в тот вечер как раз камера была, я его такого поснимать хотела. А он мне вдруг и говорит… Катя, скажи, почему они нам правду говорят, только когда сильно пьяные?

— Они так устроены, — ответила Катя, — меня это тоже сначала удивляло, но потом я одну песенку вспомнила из нашего детства: из чего же, из чего же сделаны мальчики? Из замочков, из крючочков… Крючочки с треском отлетают, и — нате вам, шлюз открывается. И что же тебе сказал этот Серафим?

— Он сказал, чтобы я не обольщалась и не вела себя как последняя дура. И чтобы в ресторан не таскалась, не караулила Макса, не надеялась ни на что. Он сказал, что они со Студневым тогда просто поспорили. Поспорили, и все.

— Как поспорили, на что? На тебя, что ли?

— На свое мужское «я», на свою свободу, на свои потенции. Тогда, в тот самый первый наш вечер, Макс Серафима подначивать начал: мол, вконец ты, Фима, потух, погас, у мадам Потехиной своей под каблуком. Она ведь Серафима и правда полностью содержит. Тачку вон какую купила — загляденье, в театр хочет его пристроить — денег там сунуть кому-нибудь, чтобы взяли. Ну, чтобы хоть чем-то занят был, не пил так по-черному. Макс тогда над ним и посмеялся: связан, мол, спутан по рукам и ногам. А Серафим ему возьми и пари предложи: «Давай так, я прямо тут в ресторане на глазах Потехиной снимаю официантку, а ты, Макс, тоже докажешь, что ты мужик и орел, а не фаршированная орехами курица». Так он мне прямо и сказал: «Я ему предложил тебя, Анфиса, снять». Не слабо, понимаешь? Слабо, вот такую бомбу, такую жирную кадушку…

— Анфиса! — Кате до слез было ее жаль. — Анфиса, ну не надо, перестань.

— Нет, почему же? Ведь вы все равно будете меня допрашивать. Раз Макса убили — вы всех теперь будете допрашивать. Нет, я расскажу, я хочу, чтобы ты поняла, почему он король крыс и отчего мне его сейчас ни капли, ни вот на столько не жалко.

— Ты когда узнала, что Студнев умер? — спросила Катя. — Вчера или раньше, в выходные?

— Вчера, здесь, — ответила Анфиса. Посмотрела на Катю, отвернулась, — бстеллу нам везут. Есть ее надо горячей, это такое объедение…

Официантка Воробьева вкатила в зал сервировочный столик, на котором стояли фаянсовые тарелки, мисочки с соусами, салатницы и горячее для соседнего столика, прикрытое сияющим металлическим колоколом-крышкой. Она обслуживала сразу несколько столов и работала как-то вяло, словно через силу.

— Это вот ее тогда Серафим на спор-то, — тихо сказала Анфиса, — они до сих пор встречаются. Повернутая она на Нем совсем, а он на нее — как на пустое место. Я их однажды видела — они от Марьяши прячутся, как дети, ну просто цирк бесплатный!

Воробьева подкатила столик к ним. Катя была так поглощена разговором, что толком и не вникла, что они там поназаказывали. Теперь перед ней красовалось нечто пышное, аппетитное, с хрустящей румяной корочкой: слоеный пирог, обложенный оливками, дольками ананаса и лимона.

— Бстелла — настоящая марокканская пастила, — сказала Анфиса, — ты не гляди, ты пробуй.

Катя попробовала: пирог был удивительный — пышный, слоеный, тающий во рту. Сочная начинка из мяса была приправлена сыром, миндалем, фруктами, изюмом, корицей, сахаром, чувствовались какие-то сильные, жгуче-ароматные специи.

— Спасибо, Лена, а десерт и кофе позже, — распорядилась Анфиса, вооружилась ножом и вилкой и…

Катя быстро отвела глаза. Анфиса ела с жадностью, точно во рту у нее много дней не было ни крошки. Щеки ее и подбородок теперь лоснились от жира, она то и дело промокала их салфеткой, жевала, не останавливаясь ни на секунду.

— Что? — спросила она, смотря на Катю в упор.

— Ничего. Очень вкусно.

— Знаешь, я читала… Когда Байрон жил с графиней Гвиччиолли, он запретил ей в своем присутствии есть. Они сидели за столом всегда вместе, он ел, а она нет. Ему было противно, понимаешь, противно видеть, как женщина ест. Набивает свое ненасытное брюхо…

— На них порой не менее противно смотреть, Анфиса, — в тон ей ответила Катя, — от одного их вида тошнит.

— Точно, — Анфиса даже повеселела, — точно, Катюша.

— Но ты со Студневым все-таки потом объяснилась?

— Нет, а для чего? Что мог мне сказать король крыс? Еще подальше меня послать? Серафим и так мне все тогда до буковки растолковал: пари-то они друг другу не проиграли, сумели.

— Он что, этот Студнев, был вот такая дрянь и больше ничего?

— Он был… Он был настоящий мужчина, Катя, — Анфиса жевала и говорила невнятно, — именно такими я теперь их и представляю себе. Они могут сделать с нами все, что угодно, понимаешь? Что угодно. И никогда не пожалеют. Знаешь, мне даже такую серию снимков захотелось сделать — ОНИ. Такие, как они есть… Их даже ненавидеть за это невозможно, потому что это сама голая натура без прикрас. Мужик а-ля натюрель.

— Они с нами могут что угодно, — сказала Катя, — А мы? А ты?

— А я? Ты что, меня, что ли, подозреваешь, что это я дала крысиному корольку яда? Ах, Катя, Катя… Еще пару месяцев назад я об этом просто мечтала — убить его. Только мне хотелось задавить его, понимаешь? Переехать машиной, размазать в лепешку. Горело это все во мне, а потом раз — и перегорело, как лампочка на кухне… Подожди, постой, это не так надо есть, это вот с этим соусом «Танжер»…

— Очень остро, мамочка, перец! — Катя задохнулась от соуса «Танжер», схватилась за бокал с соком. — Прямо до слез…

— Зато ты теперь знаешь, как едят в Марокко. Такая страна — супер. Правда, мужики всем командуют, а тетки в парандже, как мумии спеленутые. Мне с моей ярко выраженной внешностью в стиле мадам Рабинович пару раз солоно там пришлось. Антисемиты страшные, мать их… Лена, нам еще один сок… и десерт можно тоже! — крикнула Анфиса Воробьевой.

— А вот в пятницу, когда вы со Студневым снова здесь встретились, когда за одним столом сидели, ты говорила с. ним? — спросила Катя. Во рту у нее все горело.

— А мне разве следовало с ним разговаривать? Ты бы, вот ты, как бы на моем месте поступила?

— Не знаю, Анфиса, может быть, и промолчала, а может быть, бутылкой его по голове шарахнула.

— Браво, вот что значит носить погоны капитана милиции. — Анфиса грустно улыбнулась, г— Катя, ты пойми, я не хотела ехать, — она обмакнула в наперченный соус креветку, — Аврора сама мне позвонила, сама настояла. Я ей знаешь для чего понадобилась? Она ведь теперь одна осталась, без мужа, ну, а вянуть-пропадать неохота все-таки. Начала намекать — может, у меня время найдется поснимать ее. Она ведь сейчас в прессе против своего бывшего мужа Гусарова волну поднимает: мол, она ангел во плоти, брошенная жена, жертва мужского насилия и произвола. А Гусаров — чудовище косматое… Ведь знала, с чем ко мне подъехать можно, на что я куплюсь сразу — на мужское насилие и произвол… Ну, да она передо мной особо и не виновата. Мне ее иногда даже жаль было. Знала бы, какое сокровище ей досталось в лице Макса. Он наверняка и с ней какой-нибудь гадкий фокус выкинул, он ведь без этого самого с женщинами не мог, скучал-с… Короче, она меня позвала — вечер для друзей, то-се, посидели, поболтали при свечах у камина.

Мы ведь даже с ней встречались и вместе в ресторан приехали, как пай-девочки.

— А муж ее — Гусаров — в тот вечер с вами в ресторане не был? — Катя спросила это нарочно.

— Нет, он теперь тут не бывает. А прежде бывал. Он и бывшего мужа Потехиной знал преотлично. Сейчас Москва такой город, что я просто тащусь от него — все друг друга знают, у всех общие дела, все друг с другом живут, спят… Да, кстати, он ведь звонил сюда в тот вечер. Звонил Авроре на мобильник. Не знаю, что там у них произошло — она сразу встала из-за стола и удалилась, но когда вернулась после разговора с ним, у нее было такое лицо… Она была чем-то смертельно напугана. У меня какое-то предчувствие появилось нехорошее — зря, я сказала себе, зря ты, солнышко, сюда приехала. Дрянь тусовка. Видишь — как в воду глядела. Теперь затаскают, наверное, меня к вам? Ведь затаскают, а, Кать?

— Вызовут, и не один раз. И к нам, и в прокуратуру.

— Ну, вот. А ты мне, если что, поможешь?

— Я тебе помогу, Анфиса, — ответила Катя, — только я еще не очень хорошо себе представляю, что же все-таки тут у вас произошло.

— Кто Макса отравил, хочешь узнать? Кто же, как не бедная, глупая, обманутая, обесчещенная женщина Анфиса? Я же тебе сказала: я его очень-очень хотела убить. Но только одним способом — переехать лимузином. Как крысу.

— Ты машину водишь? — хмыкнула Катя.

— Нет. Все хочу научиться, да времени нет.

— Анфиса, чао! Вот ты где, я так и знал, что здесь тебя найду. Целую в сахарные губки, радость моя, ты мне срочно нужна!

Катя увидела, что к их столику через зал идет полный улыбчивый парень в круглых модных очках, затянутый, точно в панцирь, в кожаные черные брюки и кожаный, обшитый бахромой жилет в стиле хиппи. Под жилетом у него была шелковая рубашка апельсинового цвета от модного мужского модельера. На груди болтались крупные бусы — керамика ручной работы с орнаментом индейцев Перу и сотовый телефон на шнуре. В руках — щегольский кожаный портфель с монограммой.

— Анфиса, голубь сизокрылый, срочное дело, — парень так и сыпал веселой быстрой скороговоркой как горохом, — в «Маске» презентация сезонных десертов в четыре. Мне информацию надо сбросить к шести. Нужны четкие ощущения, личный опыт. Я должен раздраконить каждую их фишку… Это кто с тобой? Подружка? Очень приятно, девушка, Петя Мохов. Какие милые мохнатые глазки. Что вы обе такие сердитые? Простите, что мешаю, но, Анфиса, дело прежде всего. Едем в «Маску», я на машине. Ты не пожалеешь, там сменился шеф-повар и…

— Это Петька. Он критик у нас кулинарный, — сказала Анфиса Кате, — он живой классик, кулинарная энциклопедия ходячая, но иногда его приходится выручать. У него диабет. Ну, это я тебе позже объясню… Петя, ты что, не видишь — мы разговариваем?

— Ну, Анфиса, ну ты только скажи: ты поедешь или мне Лолке звонить?

— Отвяжись. Не поеду я никуда, я тут обедаю. — Анфиса разозлилась. — Нет, подожди… Повара там сменили? Ладно, уговорил. Посиди вон там, кофе выпей, подожди.

— Исчезаю, но не прощаюсь. — Мохов ринулся во второй зал, обдав Катю смешанным запахом отличных мужских духов, кожи и едкого мужского пота.

— У него диабет, ему сладкого совсем нельзя, — вздохнула Анфиса. — Попробуй поработать кулинарным критиком с диабетом. Ладно, спутал он меня. Помнишь, как у дедули Достоевского? Исповедь горячего сердца. Так вот, Катюша, хочу тебе сказать одно. Чтобы очень ты обо мне не воображала и не фантазировала: я Макса не убивала, но в душе я громко аплодирую тому, кто это сделал.

— Врешь ты все, — сказала Катя, — врешь, что аплодируешь.

— Ну, может быть, и так. Но это уже мое личное дело и никого не касается. — Анфиса промокнула губы салфеткой. — А где же наш шербет с клубникой?

Появилась Воробьева — снова с сервировочным столиком. Она катила его медленно, словно с трудом, хотя столик сейчас не был особенно нагружен — на нем стояли стеклянные креманки с мороженым, высокий медный мавританский кофейник, чашки, блюдо с финиками, инжиром и изюмом. Внезапно Воробьева пошатнулась, споткнулась и, чтобы не потерять равновесие, ухватилась за никелированную ручку столика, неловко толкнув его. Столик со звоном и грохотом покатился вперед, а официантка как-то нелепо взмахнула руками, судорожно выпрямилась и…

Ноги ее заплелись, и со всего размаха она рухнула грудью прямо на этот хрупкий стол — все креманки и чашки полетели на пол. Воробьева издала хриплый крик боли — кофейник с горячим кофе тоже опрокинулся, ошпарив. коричневой дымящейся жижей ее ноги.

Катя, не понимая, что происходит, вскочила. Анфиса, бледная и испуганная, продолжала сидеть. Другие посетители поднимались из-за столиков. Кто-то крикнул: «Человеку плохо, вызывайте „Скорую“!» Катя смотрела на бьющуюся в судорогах на полу официантку. Ее голые ноги лягали опрокинутый столик, голова неистово дергалась. Светлые густые волосы были перепачканы мороженым и кофейной гущей. Воробьева хрипела, пальцы ее царапали блузку на груди, словно она пыталась расстегнуть пуговицы, как если бы ей не хватало воздуха. Кто-то испуганно крикнул: «Да у нее эпилептический припадок!» Воробьева снова хрипло закричала, и крик вдруг оборвался…

— Что здесь происходит? Лена, Леночка, что с тобой? Какой-то мужчина в щегольской поварской униформе и белом колпаке, в фартуке с монограммой ресторана вдруг появился в зале и бросился к лежащей на полу официантке.

— Надо врача! — крикнул он. — Эй, кто-нибудь… Ради бога, вызывайте скорее врача! У нее, наверное, токсикоз, это бывает с беременными.

Катя смотрела на неподвижную официантку. Воробьева больше не шевелилась, не издавала ни звука. Лицо ее было синюшно-бледным. Из угла рта сочилась тоненькая струйка крови.

— Иван Григорьевич, она же… она же мертвая! — Анфиса Берг подошла к телу. — Ой, что же это… Иван Григорьевич, она ведь, кажется, уже не дышит!

Катя схватила сумку, нашарила пудреницу, открыла, протянула мужчине в поварской форме — это был не кто иной, как Иван Григорьевич Поляков — шеф-повар ресторана «Аль-Магриб». Он опустился на колени, прямо в кофейную лужу, поднял голову Воробьевой, потряс ее за плечи. Потом взял протянутое Катей зеркальце пудреницы и приложил к губам официантки.

Зеркало осталось незамутненным. Елена Воробьева была мертва.

Глава 13

ПОВТОРНОЕ ПРИМЕНЕНИЕ

Бывают в жизни моменты, которые хочется поскорее забыть. Да вот что-то никак не получается.

Колосову Катя позвонила сразу. Но в «Аль-Магриб» он попал только через сорок минут. — пробивался на машине через пробки. «Скорая помощь» и «газик» местного отделения милиции прибыли гораздо раньше. В ресторане царила паника. Кто-то кричал, чтобы врачи скорее везли официантку в больницу, потому что это клиническая смерть от сердечного приступа и ее еще можно откачать, кто-то требовал счет, а кто-то пытался улизнуть по-тихому в общей неразберихе, Не расплатившись. В результате швейцар закрыл входную дверь, и, когда прибыли милиционеры, им пришлось долго стучать.

Как только они вошли в зал, Катя тут же подошла к старшему патрульного наряда, представилась, предъявила удостоверение. Сообщила, что хоть на первый взгляд все это и похоже на скоропостижную смерть от приступа, на самом деле все гораздо сложнее и серьезнее: областной уголовный розыск занимается раскрытием убийства, связанного с этим рестораном, и потерпевшая Воробьева проходит по этому убийству в качестве одного из свидетелей. Катя с жаром убеждала милиционеров не пороть горячку, а разобраться по существу и, самое главное, подождать с отправкой тела в морг до приезда на место начальника областного отдела убийств Колосова и оперативной группы.

Увы, милиционеры не очень-то верили ей. Один — самый молодой — снисходительно улыбнулся: да что вы, девушка, бросьте, какое убийство, это же натуральная «очевидка»! Ведь ни ран, ни повреждений на трупе нет. Второй — постарше, в звании сержанта, — придирчиво изучал Катино удостоверение, словно подозревая, что оно липовое. Третий милиционер старательно опрашивал свидетелей, записывая данные и адреса. Катя слышала его разговор с поваром Поляковым. Тот был сильно взволнован и все повторял: «Как же так, как же это произошло… Неужели от этого умирают? Она же такая молодая была, здоровая, крепкая девочка… Она же даже больничный ни разу не брала… Неужели от токсикоза из-за беременности можно вот так нелепо…» Милиционер с невозмутимым видом записывал его фамилию, имя, отчество: Иван Григорьевич Поляков, шеф-повар ресторана. И вот так, над уже «стывшим бездыханным трупом официантки, Катя косвенно и познакомилась с главным после хозяйки человеком в „Аль-Магрибе“. Победитель конкурса „Высокая кухня“ показался ей с виду ничем не примечательной личностью: лет пятидесяти, худощавый, смуглый, с лицом, иссеченным глубокими морщинами, усталым и скорбным. На этом печальном лице выделялись только темные, как ночь, цыганские глаза. Но и в них сейчас читались только тревога и растерянность. Руки у Полякова были длинные, несоразмерные его невысокому росту. Когда он жестикулировал, объясняя что-то милиционеру, на его левой руке поблескивала золотая печатка с агатом, обрамленная бриллиантами.

В другое время Катя непременно понаблюдала бы за Поляковым, чтобы попытаться решить загадку — тот или не тот это человек, про которого рассказывала свидетельница Маслова, но сейчас ей было не до того.

Она оглядывалась по сторонам, ища среди посетителей ресторана Анфису. Та, ссутулившись, сидела на своем месте, за столиком. Напротив нее сидел Мохов и что-то тихо и быстро говорил ей. Круглое жизнерадостное лицо его сейчас было тоже бледно, на лбу блестела испарина — в ресторане отчего-то разом перестали работать все кондиционеры. Было нестерпимо душно, и пахло гарью, как и на улице.

— В конце концов, я старше вас по званию, сержант, — Катя отняла у недоверчивого муниципала свое удостоверение, которое он все еще продолжал вертеть в руках, — и я прошу вас… Я прошу, чтобы вы отнеслись моим словам со всей серьезностью. Речь идет о подозрении на умышленное убийство. Врачам здесь делать уже нечего, отошлите «Скорую» назад, тут сейчас будет работать наш судмедэксперт. Очистите зал от посторонних и пошлите прямо сейчас одного из своих людей на кухню проследить, чтобы там ничего не трогали и не выбрасывали никакого мусора.

— А вы, может быть, пока сами начнете осматривать труп, товарищ капитан? — ехидно спросил сержант.

— Я посмотрю. Сейчас, — ответила Катя, — я и сама хотела… А вы, пожалуйста, сделайте так, как я прошу. Это чрезвычайно важно — сохранить все, как есть, до приезда экспертов.

Она подошла к телу официантки. Нагнулась. Пощупала пульс. Нет его. Наклонилась ниже, потом осторожно опустилась на колени — так удобнее осматривать. Только вот эти осколки стекла мешают, скользкая кофейная жижа, раздавленные ягоды клубники. А это что? На сок не похоже. Кровь? Воробьева в агонии схватилась за разбитый бокал — осколки глубоко поранили ей ладони.

Катя почувствовала приступ дурноты; на плитке пола между раскинутых голых ног мертвой — бело-розовая лужица.

Катя отвернулась, глубоко вздохнула: так, спокойно, ничего страшного. Это всего-навсего растаявшее мороженое. Тот самый клубничный шербет, что заказала Анфиса.

Она дотронулась до тела Воробьевой. Мышцы сильно напряжены, до сих пор не расслаблены. Никита говорил, что и у Студнева было то же самое. Но ведь, как выяснилось, таллиум сульфат начинает действовать только через несколько часов — в случае со Студиевым через шесть, или если Воробьеву тоже отравили, то… Катя посмотрела на часы: четверть второго. Отнимаем шесть и получаем… семь часов пятнадцать минут.

— Извините, во сколько открывается ресторан? — громко спросила она у Полякова. И почувствовала, как в зале сразу стала тихо.

— Вы меня спрашиваете? — Поляков нахмурился.

— Да, вас.

— А вы кто, собственно, такая, простите?

— Я сотрудница ГУВД области, мы расследуем дело об убийстве клиента вашего ресторана гражданина Студнева, произошедшее пять дней назад, — Катя старалась, чтобы голос не подвел ее в этот момент и звучал достойно и официально, — сейчас сюда прибудет наша оперативная группа, я их уже вызвала. Так, во сколько вы открываетесь?

— В десять ноль-ноль, — ответил Поляков.

— А Воробьева во сколько пришла сегодня на работу?

Катя поймала его взгляд — отчужденный, настороженный, тревожный. «Я ведь даже фамилию у него не спросила, просто озвучила; Воробьева, словно я все давно знаю, — подумала Катя. — Он что же, из-за этого так забеспокоился?»

— Воробьева… Лена, она пришла, как обычно для дневной смены, к половине десятого, — сказал Поляков, — она неважно выглядела с утра. Я даже спросил, хорошо ли она себя чувствует. Она ответила, что ей нездоровится, но что это бывает в ее положении.

Катя не успела уточнить, про какое положение говорит шеф-повар, — с улицы донесся вой милицейской сирены. Приехал Колосов, а с ним — опергруппа: сыщики, эксперты из главка и коллеги с Петровки. На Петровку в отдел убийств Колосов звонил сам — фактически «Аль-Магриб» был столичной территорией, и действовать без участия московских товарищей было неэтично и противозаконно.

Катя сразу же скромненько стушевалась, отошла на второй план. Колосову сейчас не стоило мешать. Он должен был сам оценить ситуацию и разобраться в произошедшем. Он умел действовать в таких передрягах, быстро напускал на себя вид самого главного начальника и обожал все и всех брать под свой личный контроль. Ну и флаг ему в руки.

Осмотр шел четыре часа. Затем труп Воробьевой увезли в морг, куда срочно выехала эксперт-криминалист Заварзина. На кухне, в официантской, в подвале, где стояли контейнеры с мусором, на заднем дворе ресторана продолжался обыск. Клиентов опросили, записали адреса и фамилии и выпроводили вон, персонал оставили. Анфиса и Мохов уехали одними из первых. Катя сама проводила подругу до дверей, коротко попрощалась: «Я тебе позвоню». «Я сама тебе позвоню», — сказала Анфиса. В глазах ее застыло странное выражение: страх, ожидание и любопытство. И еще что-то, Катя затруднилась прочесть это, а может быть, и не хотела пока читать, догадываться, что там было в открытой книге Анфисиной души.

Кате было бы проще, если бы Анфиса была просто посторонней. А вот эксперту Заварзиной Катя позвонила сама, уже из родного кабинета на Никитском, куда дот бралась наконец измученная и усталая до крайности. Вопрос к эксперту был один: какой результат?

— Таллиум сульфат, — коротко сообщила Заварзина, —, на этот раз большая доза. Время попадания яда в желудок и пищевод — 7 — 7.30 утра. Я, если признаться, и ждала, и боялась вот этого самого — повторного применения. Почему я, Катерина, тогда тебе и позвонила, чтобы ты подключилась. Дела об отравлениях у нас, к нашему большому счастью, редки. Но они имеют одну очень нехорошую особенность.

— Какую, Валентина Тихоновна? — спросила Катя, хотя догадывалась.

— Одной смертью обычно никто не ограничивается. Бывает несколько применений, несколько смертей. Яд — ведь это не нож и не пистолет. Его очень легко пустить в ход, если он у вас под рукой. Дать яд жертве — полдела, гораздо сложнее бывает достать его. Ты меня слушаешь, Катерина, что примолкла?

— Я слушаю, — вздохнула Катя.

— Я тут справки наводила по поводу таллиума сульфата. Это промышленный препарат, область его применения не так уж и широка. Применяют его в основном на предприятиях, связанных с приборостроением и точной оптикой.

— В астрономии, что ли? — упавшим голосом спросила Катя. — Телескопы промывают?

— Ну, возможно, а также в оптике и фотоделе.

— Вы хотите сказать, что такой яд мог достать фотограф? — Катя почувствовала, что сердце ее тревожно екнуло.

— Его мог достать тот, кто профессионально занимается фотографией. Но все дело в том, что таллиум — это не цианид и морфий, про которые слышали все, кто читал романы Агаты Кристи. Это высокотехнический препарат. А в нашем случае вряд ли обошлось без химика-специалиста или, по крайней мере, без человека, который непосредственно работает с этим веществом на производстве и хорошо осведомлен о его составе, действии и, главное, дозах, являющихся смертельными.

— А как, по-вашему, можно достать такой яд?

— А как сейчас достают пластит, тол, обогащенный уран? — невесело усмехнулась Заварзина. — Что угодно сейчас можно достать и украсть за деньги и за большие деньги.

— А с каким продуктом Воробьева могла получить яд?

— Мы проведем повторное гистологическое исследование, результаты будут только завтра.

— А что сказал патологоанатом — она была беременна, ведь так?

— Да, это установлено. Срок примерно шесть с половиной недель. Она вообще кто такая, где работала?

— Она работала официанткой в том же ресторане, где отравили Студнева, — сказала Катя.

— Колосов, надеюсь, уже приостановил работу этого ресторана? — тревожно спросила Заварзина.

— Не знаю, он еще не вернулся. Наверное.

— О чем он, интересно, думает? У нас уже два случая применения опаснейшего яда на предприятии общественного питания! А если мы имеем дело с каким-нибудь маньяком, что тогда? Кого он завтра отравит? Я, конечно, не знаю деталей дела… Катерина, ну-ка давай, не темни, ты всегда все знаешь. Ответь, Колосов установил мотив убийства Студнева?

— Еще нет, там несколько версий, — замялась Катя, — и все очень смутные, ничего конкретного. Скажите, Валентина Тихоновна, а это могла сделать женщина?

— Что сделать? Отравить? Да легко. При условии, что она имела доступ к этому препарату. И еще, я об этом уже говорила в прошлый раз — таллиум имеет привкус, его можно дать жертве только в такой пище, где этот привкус будет чем-то заглушён. Этот-ресторан, он какой? Какая там кухня?

— Марокканская, — ответила Катя, — сложные специи. Я сегодня как раз имела возможность убедиться, какое там все необычное на вкус, экзотическое и острое.

— Ты там что-то ела?

— Да, — ответила Катя. — А что? Что вы хотите этим сказать, Валентина Тихоновна?

— Ничего. Но все же… нет, ничего, не волнуйся!

— Да я не волнуюсь, я понимаю, что надо ждать шесть часов, — невесело пошутила Катя, — я справлялась у персонала — ресторан открывается в десять, Воробьева приехала на работу как обычно, к половине десятого. Если ее отравили в начале восьмого утра, как вы говорите, это не могло произойти в ресторане. Мы будем устанавливать, где она была утром — дома или еще где-то. Колосов, я думаю, как раз этим сейчас и занят.

— Я все понимаю, — Заварзина вздохнула, — но все равно передай Никите Михайловичу, что я настоятельно требую, чтобы он принял меры к временному приостановлению работы ресторана до выяснения всех обстоятельств. Если надо будет, я сама в санэпиднадзор позвоню.

— Да, конечно, — согласилась Катя, — кто теперь туда обедать пойдет? Только не я.

Глава 14

ЗАВСЕГДАТАЙ

Во время осмотра Колосову не давала покоя одна-единственная мысль: что же именно искать, что изымать? Труп Воробьевой он осматривал лично. Гнал от себя все скоропалительные выводы, но признаки были все те же: сведенные судорогой мышцы, прикушенный в агонии язык, кровоизлияние в области глазных яблок и век. Трудно было поверить, что это обезображенное агонией тело принадлежит женщине, с которой он, Колосов, беседовал здесь же, в ресторане, какие-нибудь сутки назад. Никита вглядывался в мертвое лицо, ища в нем знакомые черты, и не находил их — лицо, казалось, принадлежало совсем другому, незнакомому человеку. Только светлые волосы были все те же, но и они выглядели теперь, как фальшивый чужой парик, да черные босоножки были знакомы — изящная кожаная плетенка на высокой шпильке. Вчера эти самые босоножки тоже были на Воробьевой. Они ей очень шли, и Колосов во время допроса официантки нет-нет да и косился на ее стройные, длинные, загорелые ноги.

А сейчас… Никита отвел глаза от трупа. Сейчас ноги в знакомых босоножках были ужасны, и тело было тоже ужасно на вид, как и любая мертвая плоть, в одночасье превратившаяся в пустую, застывшую в трупном окоченении оболочку, уже охваченную разложением и тленом.

Трупом после Никиты занялись патологоанатомы. А сам он должен был наконец решить для себя, что именно вот сейчас, в данную минуту, в первую очередь надлежит искать в этом ресторане. Какие образцы надо изъять для Заварзиной и как их выбрать правильно.

Сопровождаемый по пятам шеф-поваром Поляковым, Никита тщательно осмотрел оба обеденных зала, официантскую, подсобные помещения, кухню. В зале остались разоренными накрытые столы: клиенты схлынули, как вода после потопа. В официантской вскрыли запертый шкафчик Воробьевой, но там была только ее одежда: летние бриджи из цветной ткани, топ, бюстгальтер, еще одни уличные босоножки — без каблуков, красного цвета и сумка — тоже красная, им в тон. В сумке были кошелек с деньгами, телефон, косметичка, сигареты и ключи. Все, как и у тысячи остальных женщин, если заглянуть к ним в сумку.

На кухне ресторана Колосова просто сразило обилие продуктов, образцы которых предстояло изъять. «Если будет доказано, что Воробьеву отравили, необходимо точно установить, в чем именно ей дали яд. Пусть со Студневым у нас ни черта не вышло, — упрямо думал Никита, — но здесь, мы все же попытаемся, сможем».

Шеф-повар Поляков повиновался беспрекословно: открывал по просьбе Колосова и экспертов шкафы, холодильники, морозильники, духовки. Он рассказывал и показывал все, все, все. И только на один, самый главный вопрос: «Пробовала ли Воробьева что-нибудь из приготовленного в этот день?» — он ответить затруднялся. А может, и просто не хотел отвечать. У Никиты к шеф-повару накопилось множество вопросов, и они так и рвались с языка, но, увы, для самых интересных из них тут было не место и не время.

— Ну, что же делать, возьмем образцы всего, что тут есть, — бодро предложил молодой эксперт-криминалист, ученик и коллега Заварзиной. — Начнем, пожалуй. Никита оглядел ломившиеся от снеди столы: все эти «горячие», «холодные», «закусочные», «кондитерские» цеха. Яд мог скрываться в чем угодно. Воробьева могла выпить стакан сливок, съесть апельсиновое желе, попробовать вон тот соус на плите, и тот, и этот тоже, и мясо могла попробовать, и какую-то кашу с изюмом и орехами, выложенную трогательным куличиком на фаянсовую тарелочку с мавританским узором.

— Это что такое? — спросил Колосов Полякова.

— Наш фирменный кус-кус с фруктами, — ответил шеф-повар, — я как раз занимался оформлением этого блюда, когда услышал шум и крики в зале. Сразу все бросил, побежал туда. А вы мне можете сказать, что все-таки случилось с Леночкой? Почему сюда сразу нагнали столько милиции? Почему вас так интересует наша кухня, все эти продукты?

— А вы сами не догадываетесь, Иван Григорьевич, что могло произойти с Воробьевой? — хмуро спросил Никита.

— Я? Нет. Я подумал, у нее приступ… Ну это иногда бывает с женщинами в ее положении. Когда моя двоюродная сестра была беременна, у нее развился страшный токсикоз. Слава богу, ей вовремя сделали почечный диализ…

— Воробьева была беременна? — спросил Колосов. — А откуда вы об этом знаете?

— Она сама мне сегодня утром сказала. Она приехала бледная вся, измученная какая-то. Я спросил, что с ней, не заболела ли? Она говорит: нет, это не грипп, а гораздо хуже. Сказала, что у нее будет ребенок и что ее жутко тошнит:

— Гораздо хуже, чем грипп? Это ребенок-то?

— Ну да, она именно так и сказала, раздраженно так, и пошла в туалет, видимо, ее действительно тошнило. Я предлагал ей уехать домой, отлежаться, все равно у нас сегодня еще двое официантов работают, а она и так всю неделю смена за сменой без выходных. Но она ответила, что ей лучше… А что вы на меня так смотрите?

— Как? — спросил Колосов.

— Ну так, словно… Словно это я виноват.

— В чем?

— В ее состоянии.

— Интересно, какой ответ; — Колосов невесело усмехнулся. — Ну, а как же, Иван Григорьевич? О таких вещах, как дети, кого в первую очередь женщины ставят в известность? Отца, разве нет?

— Нет, — отрезал Поляков, — если вы так рассуждаете, молодой человек, значит, вы плохо знаете жизнь и совершенно не знаете женщин.

Колосову хотелось врезать ему в лоб: «Ну а вы, Иван Григорьевич, женщин, конечно, досконально успели изучить вдоль и поперек. А вот некая Сашенька Маслова вам случайно не знакома?» Но это, к сожалению, была совсем другая песня, и она не подходила к этой кухонно-ресторанной опере.

Шеф-повар так и просился на протокол допроса, как рождественский гусь на сковородку, но .его час еще не пробил.

В конце изматывающей работы на месте происшествия, после всей этой нудной свистопляски, связанной с изъятием и сводящей с ума своей аккуратностью упаковкой образцов для экспертизы, у Колосова разламывалась поясница, болели руки, а в глазах рябило. Дышать на кухне было нечем, потому что из-за работы спецтехники все кондиционеры пришлось отключить.

В бухгалтерии ресторана установили подмосковный адрес Воробьевой. К ней сразу же выехали сотрудники отдела убийств. Весь персонал ресторана тщательно опрашивали: не заметил ли кто-нибудь что-нибудь подозрительного? Никто, как водится, ничего не заметил. Но все хором — от шеф-повара до грузчика — уверяли: никогда ничего подобного в «Аль-Магрибе» не случалось. И высказывали сомнения — зачем вообще милиция поднимает такой шум? Разве не ясно, что Воробьева умерла из-за сердечного приступа, или, может, тромб у нее оторвался. Сейчас от здоровья всего что угодно можно ждать на такой жаре, с таким задымлением в городе.

Колосов попросил работников ресторана срочно связаться с Потехиной. Присутствие хозяйки было необходимо для решения целого ряда формальностей. Поляков начал звонить ей домой и на мобильный, но телефоны не отвечали.

— Сегодня же среда, — сказал он с досадой, — она по средам и пятницам тут не бывает, ездит в Новогорск — у ее старший сын там на спортивной базе на сборах. Он играет в футбольной команде юниоров. Очень способный паренек. Наверное, она там с ним.

Колосов попросил, чтобы в течение дня Потехину разыскали, а пока ресторан временно решено было закрыть до получения результатов химико-криминалистической экспертизы. Персонал при этом известии заволновался: как, почему? Ну, среда-четверг, как вынужденные простой, — это еще ничего, ладно, но пятница, выходные, когда самая клиентура! «Да по какому праву они нас закрывают? — митинговали в официантской и на кухне. — Да мы жаловаться будем!»

Колосову этот митинг скоро наскучил, он вышел в зал к голубям и фонтану и увидел там Петра Мохова. Поначалу он его и не узнал даже, просто удивился: кто это так нагло и одиноко сидит? А потом вспомнил — ба, знакомое лицо.

Катя в самом начале осмотра видела, как Мохов и Анфиса ушли, после того как сотрудники милиции записали их данные. Как Мохов вернулся в «Аль-Магриб», Катя этого не видела — она уехала в управление на Никитский. Не видел момента возвращения в ресторан Мохова и Колосов. Он вообще подумал, что парень вот так и сидит, точно приклеенный, все четыре часа на диване у фонтана, пьет давно остывший кофе и наблюдает за всем с тревожным и настойчивым любопытством соглядатая. Это было весьма необычное для рядового свидетеля подведение. Никита за все годы работы в розыске не помнил случая, чтобы свидетель сидел и ждал, когда правоохранительные органы соизволят обратить на него свое бдительное внимание.

— Я вас внимательно слушаю, Петр, здравствуйте, — сказал Никита, подходя и усаживаясь напротив, — вот при каких обстоятельствах снова пришлось встретиться. Вы ждете так долго, чтобы что-то нам сообщить? Что-то важное, да?

— Я? Мохов как-то сразу стушевался. — Я ждал, когда вы наконец освободитесь. Я ведь сразу вас узнал, как только вы приехали сюда. Я еще тогда, в кабинете вашего шефа на Никитском, понял, ну когда мы к вам с Авророй приезжали, что это именно вы делом Макса Студнева занимаетесь. Хотя вы там в кабинете вашего начальника и молчали почти все время. И я вас, кажется… видел по телевизору. Ну конечно, вы начальник отдела убийств. В «Криминале», кажется, или в «Дежурной части»… Я вот только фамилию вашу запамятовал.

— Колосов Никита.

— Мохов Петр, ну да это вы знаете. — Мохов вздохнул. — Скажите, вы уже установили, отчего умерла Лена?

— Пока точных данных о причинах ее смерти у нас нет.

— Но вы ведь точно знаете, что это никакой не сердечный приступ! — Мохов взволнованно заглянул глаза Колобову. — Вы же убийствами занимаетесь, иначе вас бы тут не было. Вы что же, подозреваете, что это убийство?

— Я подозреваю, что Воробьеву отравили, как и вашего знакомого Студнева, — сказал Колосов, — по Студневу отравление — факт уже доказанный, но по этой несчастной девушке данных у нас пока нет ни за, ни против. Все покажет экспертиза.

— Вы думаете, их обоих отравили? — Мохов испуганно привстал. — И его, и ее? Кто? Где? В этом ресторане?

— Вас это пугает или просто профессионально интересует?

— Меня? Знаете, кто я по профессии?

—Знаю, вы кулинарный критик, пишете под псевдонимом Завсегдатай. Сегодня же вечером куплю этот ваш журнал «Отдыхай с нами», ознакомлюсь с творчеством.

— Вы правда не шутите насчет отравления? — Голос Мохова дрогнул.

— Я не шучу, И хочу предупредить вас, если что-то из того, что я вам сказал, попадет на страницы вашего журнала, я очень надолго перестану с вами шутить.

— Да что вы, как вы могли такое подумать. Марьяша… Марья Захаровна Потехина — моя старая приятельница, я ничего не сделаю ей во вред. Но это ваше известие — это как палкой по башке — шарах! — Мохов перевел дух. — Это же конец… Конец всему, что здесь есть, что с таким трудом сделано, организовано… А вы Потехиной об этом ужасе сказали?

— Ее нет нигде, найти не могут, в ресторан она сегодня не приезжала. Вы вообще знаете ее привычки? Она здесь каждый день бывает?

— Почти каждый, кроме дней, когда к сыну на спорт-базу ездит. Сегодня среда, ну, значит, она там. У нее двое сыновей. Младший, Бориска, во Франции учится в колледже, а сейчас в молодежном лагере отдыхает, а старший, Глеб, — он футболом серьезно занимается, его в сборную юниоров включили. Марьяша… Марья Захаровна им страшно гордится, но и скучает, конечно. Нет, ну надо же, все мысли у меня от вашего известия прямо теряются, — Мохов взъерошил волосы, — но когда мы к вам в управление приезжали, вы ведь тогда говорили, что Макс… Что Студнев упал с балкона своей квартиры.

— Он упал, будучи уже мертвым. А умер он от яда. А яд получил здесь, за ужином в пятницу. За тем самым ужином, на котором и вы были, Петр, и ваши друзья.

— А Лена? А Воробьева сейчас, сегодня, — как же она? Колосов взглянул на Мохова. Журналисты— это такие свидетели по делу, что и злейшему врагу не пожелаешь. С журналистами, пусть они даже кулинарные, критики, всегда надо помнить о том, что любое твое неосторожное слово завтра же будет со смаком растиражировано всей бульварной желтухой Москвы.

— Петр, скажите прямо, почему вы меня так долго ждали? Что вы хотели мне сказать?

— Я хотел узнать у вас, что тут творится. Отчего Лена умерла.

— На этот вопрос я вам уже ответил. Сюда, в ресторан, вы ее на работу устраивали?

— Да, я.

— А вы ее давно знали?

— Я всю их семью знаю. Дело в том, что у меня есть сводный брат по отцу. Он учился в духовной семинарии в Сергиевом Посаде вместе с родным, старшим братом Лены, а потом оба они постриглись в монахи и сейчас служат в Оптиной Пустыни. Через брата я узнал всю их семью. Мне было очень интересно. Я никогда прежде не сталкивался с семьями священников.

— Воробьева была из семьи священника? — Никита решил, что Мохов его разыгрывает.

— Ее отец был настоятель храма в селе Пироговском на Клязьме. Это недалеко от Лобни.

— Знаю этот поселок и храм знаю.

— Ее отец умер три года назад, там сейчас служит другой священник. Лениному брату прихода после окончания семинарии не дали. Он и постригся. У них очень большая семья — у Лены два брата и две младшие сестры, мама, бабушка, еще тетка с ними живет — она тоже попадья. После отца только пенсия осталась. Сестры у Лены еще студентки, младший брат мало зарабатывает, старший постригся, мать больная, старухи на шее. В общем, трудно жить было. Вот она однажды меня и попросила помочь ей устроиться куда-нибудь работать с хорошей зарплатой. На любое место. Марье Захаровне как раз нужна была симпатичная, сообразительная, честная официантка. Я и предложил ей взять Воробьеву.

— Ну, никогда бы не подумал, что она из семьи священника, — признался Колосов, — она такая видная была, модная. Мне всегда казалось, что они там, в церкви, все, как старушки — в платочках, со свечками. А она что же, курсы какие-нибудь кончала для официантов или как?

— Она дипломированный филолог, — сказал Мохов, — закончила Институт культуры, работала в каком-то православном издательстве, но потом ушла — там зарплата грошовая.

— А сколько же ей здесь платили?

— Ну, я думаю, долларов четыреста. Когда я ее сюда устраивал, Потехина ей, правда, триста положила, как стажерке. Но потом Лена стала полноправным членом команды.

— Вы большой спец, я вижу, по ресторанам, вот скажите, что это вообще за место — «Аль-Магриб»? — Колосов обвел зал глазами.

— Очень перспективный ресторан. Ну, если не трех звезд по шкале Мишлена, то уж двух-то достоин наверняка.

— Ну, две звезды для гостиницы — это мало, непрестижно.

— Ресторан не гостиница, здесь иные понятия о престиже. Для многих одна звезда — это такой профессиональный градусник мастерства, понимаете? — недостижимый идеал. «Аль-Магриб» резво взял старт и развивался очень стабильно. Поверьте, я говорю это не только потому, что Потехина — моя старая знакомая. Это объясняют факты. Лицо любого ресторана — повар. А в «Аль-Магрибе» удалось подобрать двух совершенно неповторимых мастеров, две яркие индивидуальности, одна из которых просто гениальна.

— Это вы о ком?

— О Полякове. Он в Кремле мог бы работать, правительственный стол обслуживать. Но он пришел сюда.

— Почему? Потехина так щедро платит?

— Она платит ему очень прилично, поверьте мне. Но дело не в деньгах. Они с Поляковым — старые друзья, вместе когда-то начинали работать в ресторане на улице Горького. Он поваром, она технологом производства. Мне кажется, в те годы у них даже роман был. Но, это между нами, конечно. — Мохов усмехнулся. — Они пуд соли вместе съели, и когда Марьяша… Марья Захаровна оказалась в трудном положении после развода с мужем, один на один с собственным бизнесом, Поляков великодушно протянул ей руку помощи, возглавив ресторан. Сейчас мало донкихотов, знаете ли, но он из той вымирающей породы. Возможно, через какое-то время он перейдет в другой ресторан, но им заложена основа, уровень качества, планка поднята. Правда, в последнее время, насколько я слышал, он переживает некоторые трудности. Но это чисто личное, на работе это никак не отражается. И потом, у него всегда на подхвате Лева Сайко. Я Леву знаю еще по работе в «Порт-Саиде». В общем-то, это было казино на Покровке, но и ресторан при нем был неплохой. К сожалению, там у руля потом встали не те ребята, что надо. Старую команду вытеснили, владельца застрелили. Казино разорилось, и Сайко оттуда ушел. Потехина предложила ему место второго повара: линия традиционной неадаптированной кухни. Ну, он сразу и согласился — он на традициях просто помешан. К вашему сведению, он полтора года стажировался у самого Фаюма Ахмада. Вам это имя, конечно, мало что говорит, но, — Мохов вздохнул, — в мире высокой кухни это такой же авторитет, как Ив Сен-Лоран в моде. Ахмад в свое время работал личным поваром короля Марокко. Не у того, что царствует ныне, а у старого, который умер.

— От чего? — спросил Колосов. — Умер-то от чего?

— Ну, не знаю, от старости, наверное, — Мохов нервно усмехнулся. — А при чем тут вообще… Ну да… В общем, Сайко стажировался в ориентальной школе поваров Фаюма Ахмада в Танжере. И говорят… В общем, слухи такие ходили, что ему пришлось кое-чем пожертвовать, чтобы Ахмад согласился поделиться с ним всеми своими секретами.

— Как это понять? Чем пожертвовать?

— Поговаривали, что Сайко принял ислам. Я, конечно, не знаю, может, это сплетни, возможно, он сам их распускает, чтобы свою ауру мастера укрепить. Я как-то однажды пытался его расспросить. Поинтересовался, бывал ли он, когда жил в Марокко — а он ведь там несколько лет провел, в мечетях? Туда же иноверцев не допускают. Он сказал, что часто ездил в мечеть Хасана Второго в Касабланке. Ну, это на весь мир известное сооружение, оно открыто для западных туристов, поэтому такой ответ мне ни о чем не сказал.

— А давно он вернулся из Марокко? — спросил Колосов, вспоминая румяное, простецкое лицо Сайко. С внешностью второго повара «Аль-Магриба» рассказ Мохова про его арабские приключения абсолютно не вязался.

. — Ну, года два назад, наверное. До этого он работал тоже в Марокко — один сезон в курортном отеле, в ресторане. Но там у него что-то не вышло. Его оттуда чуть ли не уволили. Он сам об этом никогда не рассказывает, но слухи такие ходили.

— Я вижу, Петр, вы действительно очень осведомлены в этих вопросах, — заметил Никита.

— Ну, это моя работа. Быть осведомленным всегда полезно. Наших клиентов сейчас чаще интересуют не выдержки из меню — бумага-то все стерпит, —а квалификация повара. Сайко в этом ресторане, помимо неадаптированной кухни, ведет еще и кондитерский цех. В «Аль-Магриб» Часто приезжают дипломаты из посольств арабских стран. Так каждый такой обед непременно заканчивается национальными десертами от Сайко. Он готовит все, кроме шербетов. Шербеты, мороженое и фланы — это прерогатива шеф-повара.

— А как они вообще с Поляковым — ладят? — спросил Колосов, припоминая вчерашний подслушанный разговор Потехиной и Сайко.

— Ну внешне все гладко, Марья Захаровна об этом вслух не говорит, кому охота сор выносить из дома? Но, насколько я в курсе, хотя до открытых конфликтов не доходило, война ведется.

— Под ковром?

— А скажите, где сейчас этого подковерного варварства нет? В какой фирме, в каком учреждении? А тут люди творческой профессии, художники — тут и зависть, и соперничество и… ну, и разница поколений тоже. А у вас разве такого не встречается?

— Я на госслужбе. Но и у нас бывает. Иногда.

— Иногда? —Мохов насмешливо усмехнулся. — Скажите лучше, почти постоянно.

— А к Студневу как они оба относились? — спросил Никита.

— Он был клиентом ресторана. Этим все сказано. Как относятся к клиенту? Правда, он был знакомым знакомой хозяйки — он был в весьма близких отношениях с Авророй, вы же знаете. Но это если и играло какую-то роль, то очень незначительную.

— А с Воробьевой они были в каких отношениях?

— Поляков и Сайко? В рабочих. Они работали бок о бок, часто в одну смену. Лене, я знаю, тут нравилось, она меня не раз благодарила за то, что ее сюда устроил. Поляков был с ней всегда вежлив, корректен. А Лева Сайко… Мне иногда казалось, что она ему нравилась. Он на нее так глядел… Но что теперь об этом говорить? После такого ужасного несчастья? Неужели это действительно правда, насчет яда?

Колосов молчал.

— А что же будет с Марьяшей, когда она про это узнает? — воскликнул Мохов. — Это же почти крушение… А сколько ей сил, нервов стоило все это поднять. Конечно, никто не спорит, муж ей оставил дело. Но ресторан-то был убыточный. Европейская кухня не первого разбора, в меню, кроме заливной осетрины и мяса провансаль, никаких идей. Шеф-повара толком не было даже, какая-то кухарка.

— А кто же ей подал идею сменить имидж ресторана? Вы?

— Нет, что вы, я ведь говорил: на восемьдесят процентов того, каким стал «Аль-Магриб» сейчас, — заслуга Полякова. Он разработал новую концепцию, ценовую политику — сейчас ведь это самое главное в ресторанном бизнесе — цены. Как привлечь клиентов, как соотнести высокое качество, вкус и доступность? Всем хочется экзотики, но никто не выложит за обычный обед или романтический ужин слишком много. И все это надо просчитывать. Да, Поляков Потехиной очень помог. Но сама идея была подана не им, а Авророй. Она просто бредит Марокко, бывала там, вот и предложила оригинальный ход. А Потехина к мнению подруги прислушалась. И не ошиблась — марокканские мотивы везде сейчас в моде.

— Петр, а вы сами-то сегодня зачем приехали? — спросил Никита. — Пообедать или по делу?

— Я искал одну свою знакомую, — Мохов неожиданно покраснел.

— Вынужден попросить назвать ее имя.

— А я его и не скрываю — это Анфиса Берг: Она как раз тут обедала с какой-то подругой. Я хотел видеть Анфису, мне необходима была ее помощь.

— В чем?

— Только это строго между нами, я на вас полагаюсь, — Мохов покраснел еще гуще, — видите ли, у меня с детства диабет. Дрянная штука, а при моей работе вообще невозможная. Сегодня в «Маске» была презентация сезонных десертов, я должен был дать об этом информацию — проверенную и достоверную — о качестве и вкусе предоставленных блюд. А для этого я должен был все их попробовать.

— Ну, и в чем же дело?

— Так мне же нельзя ничего этого! Какие там десерты, торты, мне ни грамма сахара нельзя. А информация нужна точная. Они нам рекламу свою толкают. Вот я в таких случаях и приглашаю Анфису. Она любит поесть. Ей все равно, что — лишь бы побольше, а вкусу ее я доверяю.

— Хорошо, когда есть такие верные друзья, выручат, — усмехнулся Никита. — А на винные дегустации приглашают?

— На конкурсы сомелье? Бывает. Только там я обхожусь без помощников, сам, — Мохов тоже усмехнулся в ответ.

— А Воробьеву вы на такие праздники не приглашали?

— Нет, никогда.

— Ну конечно, ей далековато было добираться из области до таких тусовок.

— Из области? Нет, она в Москве жила, квартиру снимала. Сюда ведь не наездишься из Пироговского каждый день на электричке, — ответил Мохов.

— А вы не знаете ее московского адреса? — быстро спросил Никита.

— Адреса не знаю, но она давала мне свой телефон и сотовый, и кажется… — Мохов взял болтающийся на шнурке мобильный, пощелкал кнопкой справочника. — Это не то… не то… вот ее номер: 139-014-90.

Никита благодарно кивнул, записывая телефон в блокнот.

Глава 15

ЗАПАСЫ В ХОЛОДИЛЬНИКЕ

В управление Колосов вернулся под вечер, когда Катя совсем уж было собралась домой.

— Ты куда? — это было первое, что он спросил с порога.

— Ухожу от вас далеко-далеко, — ответила Катя, выкладывая из сумки постылый зонтик, который она для чего-то взяла из дома, возможно, в качестве фетиша для вызова дождя; — хватит с меня на сегодня трагедий и ужасов.

— А я хотел предложить, тебе проехать со мной по одному адресу. И по дороге ты бы мне рассказала, как очутилась в этом ресторане. Я что-то не врубился.

— По какому адресу? — спросила Катя.

Никита живо пояснил: только что по месту жительства Воробьевой из Лобни звонили его сотрудники — по показаниям родных, Воробьева дома не жила, действительно снимала квартиру в Москве, последний раз приезжала домой две недели назад, в свой выходной.

— А Мохов мне сейчас дал ее московский телефон, — сказал Никита, — не знаю уж, с чего он так разоткровенничался, но факт. Мы по ЦАБу сразу прокрутили номер — телефон квартиры. Адрес — Университетский проспект, 27, корпус 2, квартира 116. У меня есть санкция на обыск. Поедем вместе, Катя, а? Поможешь мне там, посмотришь свежим глазом.

— Я? — Катя ушам своим не верила. Гениальный сыщик звал помочь ему — на чем бы это записать, на каких скрижалях? — А что, Мохова ты сам, значит, допрашивал? Он же вроде отпущен был, они вместе с Анфисой ушли.

— А потом он вернулся, один, без твоей приятельницы. Представляешь, сидел и ждал, пока я к нему сам не подошел.

— Что же он хотел?

— Показания мне дать. Так занятно… Такой образцово-показательный свидетель.

— Он же куда-то собирался, на какую-то презентацию, — Катя покачала головой. — Надо же. Значит, все по боку. То, что случилось в «Аль-Магрибе», для него важнее.

— Ну, не каждый же день на твоих глазах знакомых отправляют на тот свет. И что ты, Катя, удивляешься? Он такой же, как ты. Одно слово — репортер.

— Он кулинарный критик.

— Да знаю я, — хмыкнул Колосов, — все равно газетчик.

В машине Катя вкратце рассказала то, что видела собственными глазами в ресторане.

— Значит, эта твоя подружка сама тебя туда позвала? — сказал Никита. — А зачем? Только пообедать? О чем вы там говорили-то?

— Естественно, о нашем деле, — ответила Катя, — но это был чисто личный, очень женский разговор, Никита.

— То есть как это личный, женский? — Колосов раздраженно посигналил — они снова вклинились в пробку. Было половина восьмого вечера — час пик.

— Мне не хотелось бы, чтобы ты вызывал Анфису, — сказала Катя. — По крайней мере, сейчас. Она сильно переживает. Студнев обошелся с ней просто по-скотски. Но она все равно… Она переживает.

— У нее что-то с ним было? — Колосов усмехнулся. — У нее? У этой плюшки?

— А что такое? — вспылила Катя. — И что ты все хмыкаешь? Если хочешь знать — да она в сто раз лучше этого вашего отравленного придурка! Это она ему одолжение сделала, что внимание на него обратила, а не он ей, урод несчастный.

— О мертвых — либо ничего, либо… Сама сколько раз меня оговаривала.

— Он ее заставил страдать, — с жаром сказала Катя, — он ее оскорбил. Он вел себя с ней, как подлец. Он заставил ее думать, что вы все такие же… Я вот сама думаю, — она посмотрела на Колосова, — вы правда можете сделать с нами все что угодно и не пожалеете даже?

— Это вопрос лично ко мне?

— И к тебе тоже, — Катя отвернулась, — и не прикидывайся, что ничего не понимаешь.

— А я правда не понимаю, — Никита сокрушенно покачал головой. — Катя, какая муха тебя укусила? Ты что, выяснила, что у твоей подружки имелся мотив убить этого парня?

Катя молчала. Потом сказала:

— У тебя фото Студнева есть? Дай хоть взгляну на него, а то ведь я так его и не видела никогда.

На светофоре Никита протянул ей небольшую фотографию. Вместе с другими личными вещами она была изъята на квартире в Столбах.

Катя долго придирчиво изучала снимок. Потом вернула его Никите. Тяжело вздохнула, представив Анфису и этого… Крысиный королек был действительно недурен.

— Я с Петровкой договорился, участкового и понятых они обеспечат, — Колосов крутил руль, лихо перестраиваясь с первого ряда на третий, идя на обгон громоздкого «сейфа» с мигалкой.

— Черт, сдохнуть можно в этом пекле… И куда-то все вечером едут. Куда едут?

Дом, где находилась квартира, стоял не на самом Университетском проспекте, а в глубине обширного, заросшего пыльными тополями двора. Участковый, дежурный опер из местного отделения милиции, и двое понятых томились в ожидании на лавочке под детским грибком, укрывавшим песочницу. Таких грибков в Москве, наверное, осталось раз два и обчелся.. У Кати как-то сразу потеплело на сердце. Ее бы воля — она так бы и осталась сидеть в накатывавших на Москву сумерках под этим грибком из детства.

— Дверь-то вскрывать придется, а потом опечатывать. А хозяйки квартиры — фактической хозяйки нет. Она площадь-то сдавала, а сама канула неизвестно куда, — ворчал участковый, — и ключей от двери тоже нет! Высаживать, что ли, будем дверь-то?

— Ключи как раз есть, — Колосов показал связку ключей, — у Воробьевой в сумке были. Если подойдут, значит, точно ее квартира.

— А. если не подойдут? — усомнилась Катя. — Может, она Мохову телефон свой московской подруги дала?

— Шансов поровну, рискнем. — Колосов бодро двинулся в подъезд, увлекая за собой всю компанию. — Меня в этой квартире в первую очередь интересует кухня и холодильник.

Обшарпанная дверь открылась подозрительно легко. И сразу стало ясно: в квартире проживала Воробьева. На вешалке в прихожей небрежно за крючок была прицеплена, точно мятый флаг, красная шифоновая женская блузка. Никита сразу узнал ее — вчера она была на официантке.

Катю квартира окончательно убила своей грязью и затхлостью. Катя вообще терпеть не могла чужих, сдаваемых внаем квартир — в них гнездились микробы и привидения. А в этой, сто шестнадцатой, жить было совершенно невозможно: заляпанные жирными пятнами, оборванные обои, пятнистый потолок, обвалившаяся плитка, похожие на тусклый рыбий пузырь немытые оконные стекла.

Мебели было мало: в одной из комнат какая-то старая рухлядь, сдвинутая, сложенная, опрокинутая, увязанная веревками. Во второй комнате мебели было еще меньше, но она была не сдвинута и связана, а поставлена — платяной шкаф, широкая двуспальная софа и туалетный столик. На полу сиротливо дежурил палас — фальшивая овечья шкура, выкрашенная в нежно-голубой цвет. Катя огляделась: шкаф был старый. Софа и коврик — новые, явно из ИКЕИ. Постельное белье тоже оттуда же — модного серо-стального цвета, но давно не стиранное. Покрывало было шелковое, с лайкрой, голубое, стильное, но грязное и залитое какими-то бурыми пятнами. Катя вопросительно посмотрела на Колосова: неужели кровь?!

— Вино, — сказал он, колупнув пятно, — точно, вино, красное. — Он нагнулся и достал из-под кровати пыльную бутылку «Божоле Вилаж», тут же стояли чистенькие новенькие женские махровые тапки для душа в виде розового зайчика.

Катя открыла шкаф — на рассохшихся вешалках висели женские вещи. Катя придирчиво осмотрела их: все сорок шестого размера, в основном летние и для ненастной погоды: брюки, блузка от «Макс Мара», ветровка «Рибок», спортивные штаны, летний сарафан и два костюмчика от «Наф-Наф», вечернее платье с блестками от «Макс и К°», футболки, белье от «СисЛи». Сочетание дрянного шкафа и вполне приличных, хоть и ношеных вещей свидетельствовало в пользу того, что Воробьева жила в этой квартире, но в качестве домашнего гнезда ее вряд ли воспринимала. Катя присела на софу, в этой странной комнате не делали ничего — не работали, не убирались, только спали. Постель здесь явно доминировала. И она была двуспальная.

— Я на кухню, — сказал Никита, прихватив бутылку из-под «Божоле» с собой.

Катя кивнула: я сейчас. Взглянула на туалетный столик — допотопный, с ящичком, а вот зеркало новенькое. В стильной рамочке из блестящей мишуры, из тех, что покупают в магазине «Бельгийские штучки». Катя выдвинула ящик столика: ба, сколько косметики! И тоже все очень приличное, хороших марок. Между салфетками виднелась пачка презервативов. Наполовину .использованная. Катя задвинула ящичек. У зеркала в плоском металлическом подсвечнике — модная свеча, смахивающая на зеленый кирпич. Оплывший воск ее издавал тонкий приятный аромат. Катя вдохнула — фиалка и иланг-иланг. На полу между столиком и софой что-то тускло мерцало. Катя нагнулась и подняла золотую цепочку с брелоком.

Цепочка лежала так, словно… Катя потянулась к столику. Да, кто-то снял цепочку и хотел положить на столик, но она соскользнула. Катя осмотрела брелок. На женский медальон-фишку мало похоже. А это еще что такое?

Брелок был действительно необычный: в золотую оправу с одной стороны была вделана… стреляная пистолетная гильза. С другой стороны на брелоке было выгравировано изображение святого Георгия — крохотный воин на крохотном коне поражает копьем микроскопического змея.

— Катя, подойди сюда, пожалуйста! — крикнул с кухни Колосов.

Катя осторожно взяла медальон, стараясь не дотрагиваться до самого брелока, понесла показать находку. Колосов осматривал кухню. Лицо его выражало крайнюю степень досады и разочарования.

— Оторвись на секунду, взгляни на это, — Катя отдала ему медальон, — на женский не похож. Скорее это какой-то талисман. У постели лежал на полу. Кто же забывает золотые талисманы на полу в такой жуткой квартире?

— Ну, Воробьева же была от кого-то беременна, — сказал Никита, рассматривая цепочку, — повар Поляков говорил мне об этом так, что я подумал, не он ли, часом…

— А Анфиса мне сказала, что Воробьева встречалась с Симоновым — любовником хозяйки ресторана Потехиной. Они тайно встречались. А он, этот Симонов, кажется, пьяница.

— А мне Мохов сказал, что Воробьева нравилась повару Сайко, — Никита вздохнул. — Вот и разберись тут… Надо же, гильза… От «Макарова» гильза, точно..; А Георгий этот святой, он кому покровительствует, ну, кроме москвичей?

— Солдатам, путешественникам, еще Англии и потом ещё всем…

— Поварам на кухне особо не с кем воевать, а вот насчет путешественников… Занятная штучка. К делу приобщим, — Колосов презрительно оглянулся. — Тоже мне кухня! Я тут остатки пищи хотел хоть какие-нибудь найти, изъять, а тут хоть шаром покати.

Катя осмотрелась: на кухне тоже все было старое, обшарпанное; Из новых вещей лишь электрический чайник и тостер на столе. Правда, на старой, заляпанной жиром, веками не чищенной плите — новенькая сковородка и сотейник от «Тефаль». Катя заглянула под крышки — пусто, на мойке — пачка мюсли «орех с медом» и банка растворимого кофе. В раковине немытые тарелки и две чашки.

— Посуду всю немытую изымаем. — Колосов начал осторожно все упаковывать в мешки.

Катя открыла холодильник. Он натужно гудел и дребезжал от пустоты — пять яиц в мисочке, упаковка йогурта, два банана, зеленое яблоко, пакет майонеза, упаковка сока. Кати вздохнула — до боли знакомая картина.

— Никита, — сказала она, — ты по утрам, когда встаешь, что пьешь?

— Воду, — Колосов грохотал сковородками в духовке плиты, отчаянно чертыхался — оттуда выскакивали быстрые, резвые тараканы, — чай, кофе. Иногда это еще… ну, знаешь… в банке из-под маринованных огурцов маринад остается. Кисленький такой.

— Это утром-то? — ужаснулась Катя.

— Ну, бывают в жизни моменты, когда мужчине хочется рассола.

— Понятно. А вот сок грейпфрут-апельсин ты любишь? — спросила Катя, извлекая из холодильника упаковку сока.

— Нет, грейпфрутовый? Бр-р-р, гадость, у него привкус, как хина, горький.

— Привкус? — Катя осторожно поставила упаковку на стол. — Уголок срезан. Сок пили, выпили примерно стакан. Посмотри в мусорном ведре — отрезанный уголок от пакета там?

— Тут, — Колосов заглянул в мусорное ведро под раковиной.

— Значит, сок открыли здесь. Я, например, тоже часто по утрам сок пью. Особенно в такую жару.

— Что ты мне этим хочешь сказать?

— Я звонила Заварзиной. Она назвала время: 7 — 7.30 утра, когда яд попал в желудок Воробьевой. Остальные продукты в холодильнике не тронуты. И потом, кроме сока, тут больше нет ничего открытого.

— Значит, изымаем сок, бутылку из-под вина и немытую посуду, особенно чашки. — Колосов внимательно осмотрел коробку сока, затем нагнулся и начал ощупывать пальцами глянцевую картонную поверхность. — Вроде что-то шершавое, но без экспертизы… Я сейчас это упакую. Сегодня же отвезу все это Заварзиной, она допоздна в лаборатории сидит. Слушай, Катя, а правда про нее говорят, что она старая дева?

— Это тебе лучше знать, вы такими делами все особенно интересуетесь, — ядовито сказала Катя, — я Заварзиной утром позвоню.

Утром она первым делом позвонила в экспертно-криминалистическое управление.

— Следы таллиума сульфата в соке, — сухо сказала Заварзина, — а на коробке обнаружен след от укола шприца. Место укола затем смазано клеем «Момент».

— А отпечатки пальцев на коробке? — быстро спросила Катя.

— Ваши с Колосовым и самой Воробьевой. И еще следы мыла.

— Мыла?

— Думаю, что после того как была проделана операция со шприцем — только так концентрат таллиума мог попасть в запечатанный пакет, коробку тщательно вымыли с мылом. Кто-то пытался уничтожить все следы. А уж потом до нее дотрагивалась Воробьева. Катя, — Заварзина явно нервничала, что бывало с ней очень редко, — как же поступили с этим рестораном? Его закрыли или нет?

— Колосов сказал: временно закрыли до выяснения. Там будет опергруппа работать. Опрашивать персонал — поступал ли в ресторан грейпфрутовый сок и какой марки. Принесла ли его Воробьева домой из ресторана или в магазине где-то купила. Если окажется, что она приобрела его в магазине и в ресторан такой сок не поступал, не останется оснований держать это заведение закрытым, потому что…

— Я бы у них вообще лицензию отобрала, — жестко сказала Заварзина. — Ну а мотив? Мотивы всех этих убийств Колосов прояснил?

Глава 16

ПРОШЛОГОДНИЙ ЖУРНАЛ МОД НА ФУТБОЛЬНОМ ПОЛЕ

Была суббота. Солнечный тихий день.

— Я должна бороться. Мне ничего не останется — только бороться, — сказала Марья Захаровна Потехина.

Они с Иваном Григорьевичем Поляковым сидели на пустой трибуне стадиона на спортивно-тренировочной базе в подмосковном Новогорске. Перед ними расстилалось футбольное поле. Трава на нем была желтой, сожженной солнцем. На поле бегали футболисты. Кто-то гонял мяч, кто-то отжимался лежа, кто-то отдыхал, вытирая пот махровым полотенцем. Потехина напряженно и нежно следила только за одной фигурой на поле — за своим старшим сыном Глебом. В паре с Другим игроком он отрабатывал пас мячом.

— Вот ради него и ради Борьки должна бороться, — сказала Потехина, — только начались все, а сил словно уж и нет.

— Тебе это так кажется, Маша, — мягко сказал Поляков. Он был одет по-спортивному — в белые джинсы и черную футболку «Пума», но молодежная эта одежда — кроссовки, бейсболка — только подчеркивала его морщины и возраст, — мы все будем бороться, это наше общее дело. И мы, Маша, все на твоей стороне — ты это знай. Будем вместе ходить по инстанциям, будем добиваться. Сейчас не то время, чтобы вот так просто, безнаказанно можно было порушить чужой бизнес из-за каких-то сомнительных подозрений.

— Но они вчера привезли и показали мне оба заключения экспертизы, — тревожно сказала Потехина, — и по Студневу, и по Лене. Иван, они ведь были действительно отравлены! Милиция в этом нисколько не сомневается.

— Но у них нет и не было никаких доказательств, чтобы утверждать, что это произошло именно у нас в ресторане, — возразил Поляков. — Как у них язык повернулся такое заявить, как они выдумать такое могли? Маша, дорогая, это, конечно, ужасная трагедия, и мы все скорбим, особенно о Лене Воробьевой, но ведь это… это могло произойти с ними где угодно. Почему же они взялись за нас? За что же они хотят уничтожить ресторан?

— А что насчет этого проклятого сока? — спросила Потехина.

— Ну что? Милиция снова приезжала, допрашивала нас. Что мы им могли ответить, кроме правды? Все ведь в ресторане знали — Воробьева действительно предпочитала всем другим грейпфрутовый сок. Сколько раз Льва Львовича просила выжать ей на соковыжималке свежий. Иногда брала упаковки из нашего холодильника на кухне, уносила домой. Особенно когда в ночную работала.

— Ты видел, что она у меня ворует, и молчал?

— Маша, милая, это же такая мелочь! О чем ты говоришь? — Поляков сунул в рот сухую травинку. — И потом, девочка была в том возрасте, когда всегда что-то хочется — есть, пить, покупать. Это время желаний, Маша. Я, когда молодой был, еще когда до училища грузчиком работал, — я ведь вечно голодный был как троглодит, А потом, насчет этого сока — они, милиция, при мне ходили в соседний с нашим рестораном продуктовый магазин. Ну, который «24 часа» называется, круглосуточный. Так там тот же самый сок, в такой же точно упаковке на полке стоит. Воробьева могла его и там купить, и в каком-нибудь еще магазине у своего дома. Поэтому вот так безапелляционно говорить, что ее отравили этим злосчастным соком именно в нашем ресторане, они не могут. Не вправе. Это же немыслимо, наконец! При чем тут мы? Это просто какое-то роковое стечение обстоятельств.

— Иван, она… Воробьева ждала ребенка? Она тебе сказала,.чей он, от кого, кто отец?

— Про отца она ничего не сказала.

— Как это все ужасно, нелепо. Иван, за что же нам все это? Чем мы провинились?

— Ну, не надо, успокойся… перестань, Маша, не плачь, ну что ты… Мы все сейчас в одной лодке. Мы все будем бороться, отстаивать свои права. Я тебе всем, чем могу, помогу, можешь на меня рассчитывать, — Поляков обнял Потехину за полные плечи. — Ну, не переживай. Знаешь, мне кажется, нет, ты меня послушай: мне кажется, что все не так уж безнадежно для нас. Ну потеряем мы эти выходные, ну, пусть еще несколько дней потеряем. Но потом они все равно вынуждены будут дать нам разрешение работать.

— Ты правда так думаешь? — спросила Потехина.

— Я уверен. Они ведь все проверили у нас — и врачи, и эксперты — и ничего не нашли. И найти не могли, потому что и не было ничего такого у нас. А тогда, простите, на каком же оснований закрывать ресторан, отбирать лицензию?

Потехина вздохнула, прижалась щекой к плечу Полякова.

— Вот поговорила с тобой минутку, и мне сразу легче стало, — сказала она тихо, — палочка ты моя выручалочка, Ванечка… Я вот иногда думаю: зачем я тогда за Федора вышла, а не за тебя? Дура была, ох, дура набитая…

— Федор ухаживал за тобой шикарно. Умел он это — цветы, «Волга» к подъезду, театр, ипподром. Куда мне до него тогда было? Я тогда на тебя и глаз-то поднять не смел, боялся, — Поляков печально усмехнулся.

— Но все же глядел?

— Конечно, глядел. А как же? Я до сих пор, все эти годы, на тебя гляжу, любуюсь. Ты красавица, Маша.

— А, брось заливать, — Потехина шлепнула его по руке и одновременно еще теснее прижалась к его плечу, — старая я, Иван, кляча… Дни рождения свои уже начала тихо ненавидеть. Не справляю их, даже здесь, когда кто-то вспоминает, поздравляет. А раньше-то, раньше, помнишь? Как танцевали-то у меня до утра, в Прохоровку-то как на дачу на шашлыки ездили, помнишь? А сейчас утром как проснусь, и сразу — шмыг к зеркалу. И начинаю сама себя изводить ревизией. А что сделаешь? Ботокс вон колоть в клинике начала. Докатилась, называется…

— Для меня ты навсегда красавицей останешься, Маша, — сказал Поляков. — Я ведь до сих пор тот день помню, когда мы с тобой познакомились. Когда я в холодный цех работать перешел. Как ты мне сказала-то: «Молодой человек, вам так идет сей головной убор». Это про колпак-то мой поварской… На тебе, помню, сарафанчик такой замшевый был мини и водолазка черная.

— Ой, ой, вспомнил, старый, что на мне двадцать пять лет назад было!

— А что? Я все помню, Ты и сейчас как картинка из

модного журнала. Всегда на тебе что-нибудь этакое, со вкусом надето — браслет, шарфик, кольцо, туфли-лодочки.

— А, брось. Одно мне теперь и осталось в жизни удовольствие — шмотье покупать. По магазинам проедешься, наберешь всего — одни пакеты фирменные, потом нацепишь на себя, нарядишься по журналу и сидишь… сидишь на футбольном поле. Чужой юности завидуешь. — Потехина откинула со лба челку. — Эх, Ванечка, что ты… Вон они, смотри, какие мальчики-то подросли. Им жить, а мы с тобой уже в тираж выходим. Сидишь и чувствуешь себя каким-то манекеном. Эх, Иван, журнал мод ты вспомнил. Да, может, он и стильный, и дорогой. Только вот беда — уже прошлогодний. А кому он нужен-то — прошлогодний журнал мод?

— Где Серафим? — тихо, многозначительно спросил Поляков. — Почему не поехал сюда с тобой?

— Не поехал, как видишь. — Потехина достала из сумки сигареты, зажигалку, закурила. — А где он — не знаю. Утром куда-то сорвался, слова не сказал.

— Это на твоей-то машине уехал?

— Ага, на моей машине. Ну что ты так на меня смотришь, Ваня? '

— А ты как же сюда? На чем добралась?

— На такси.

— Так я тебя домой отвезу.

— Спасибо. Так ты хорошо сделал, что сюда ко мне приехал. Я Глебу-то не говорю ничего — зачем ему знать? У них тут режим, тренировки. На первенство скоро будут играть мальчики…

— Глеб у тебя молодец. Во-он как раз сюда, на нас смотрит. Помаши ему. — Поляков сам приветливо помахал сыну Потехиной. — С отцом-то он хоть видится?

— Да, отец его не забывает. И с Борькой они тоже часто перезваниваются.

— А может, он еще вернется к тебе, Федор-то? — сказал Поляков. — Знаешь, бывает это, потом проходит. Покрутится, покрутится там, устанет. Может, бросит эту свою, и домой его сердце позовет, к вам?

— Нет, — Потехина покачала головой, — не будет этого. Не вернется он. И ту не бросит. Молодая она. Все у нее впереди. Дети еще будут, наверное. А у меня… И ты сам, Ваня, это знаешь. Ты вот разве бросишь свою Сашеньку ненаглядную? А? То-то, не сумеешь.

— Я бросил, — глухо ответил Поляков, — между нами все кончено.

Потехина смотрела на него нежно и печально. Пухлое, напудренное лицо ее в этот момент преобразилось — смягчилось, похорошело.

— Эх ты, рыцарь ты мой, — она погладила Полякова по смуглой, гладко выбритой щеке, — не смей, слышишь? Нельзя так. Надо бороться.

— Бороться можно, когда есть цель. Вот ты говоришь — у тебя дети, Борька с Глебом — цель. Ты им дело хочешь оставить, жизнь их устроить, обеспечить. А я… Мне, Маша, не за что беспокоиться и не с кем теперь уж.

—. Не с кем? — тихо спросила Потехина. Поляков сумрачно молчал.

— Хорошо, что ты сегодня сюда ко мне приехал, — повторила Потехина, — рада я тебя видеть, Ванечка.

Она медленно поднялась со скамьи и начала спускаться вниз, на поле. Поляков последовал за ней. Две фигуры — мужская и женская — одиноко и странно смотрелись на пустых тихих трибунах, окружавших стадион.

Глеб Потехин через все футбольное поле спешил к матери. Он был высоким, долговязым подростком. Темные от природы волосы его сейчас были выкрашены в желто-соломенный цвет. Но когда он подбежал к Потехиной, стало видно, что, несмотря на весь этот блондинистый прикид, он очень похож на мать — те же широкие скулы, тот же монгольский разрез глаз.

— Что, загонял вас тренер-то сегодня? — засмеялся Поляков, здороваясь с ним за руку. — Ничего, терпите. Красиво вратарь-то ваш мяч принимает. Это всегда так или только от своих?

— Всегда, — ответил Глеб Потехин юношеским глуховатым баском.

— Вспотел весь, совсем мокрый, майку хоть выжми! Ну, не стой так, продует, накройся полотенцем. — Потехина (она была ниже сына на целую голову) заботливо укутала его плечи в широкое махровое полотенце. — И давай-ка в душ. Мы тебя с Иваном Григорьевичем у ворот подождем.

— Я быстро, — Глеб широко улыбнулся. — Мама?

— Что?

— Ничего, так просто. Люблю тебя, соскучился, — он нагнулся и поцеловал Потехину в щеку. — Ну, я полетел в душ.

Потехина смотрела, как он «летит» к реабилитационному корпусу, где находились душевые и сауна. Потом взяла Полякова под руку, и они чинно, как супружеская пара, направились по широкой тенистой липовой аллее, ведущей от стадиона к воротам.

Глава 17

ПЕЙЗАЖ С ПОХОРОНАМИ В СЕМЬЕ СВЯЩЕННИКА

Была суббота. Солнечный тихий день. Катя даже представить себе не могла, сколько народа с утра отправляется в выходные за город. Подальше от задушенного гарью и дымом города.

Они с Никитой тоже ехали. Впрочем, куда несла их нелегкая утром в субботу, для Кати сначала было загадкой.

В пятницу под вечер, Колосов зашел к ней в кабинет и спросил самым равнодушным и деловым тоном:

— А что, кстати, ты делаешь завтра?

— А, кстати, твой синяк как? Ого, почти прошел, надо же, — чутко среагировала Катя, — все рассасывается когда-нибудь…

— Вот что. Есть одно дело; Хочу, чтобы завтра ты поехала со мной.

— Куда же это?

— На природу, — ответил Колосов, — мне необходимы твои личные впечатления.

— От чего? — Катя удивлялась такой потрясающей решительностй. — От шашлыков?

— Нет, на шашлыки времени не хватит. Да и не то будет настроение, — невразумительно изрек Колосов, чем привел Катю в окончательное замешательство. — Так я заеду за тобой завтра ровно в десять, договорились?

Он покинул кабинет так стремительно, что Катя не успела даже сказать: «Нет, что ты, в субботу я никак не могу!»

В пятницу совсем уж поздно вечером (точнее, в половине первого ночи) объявился наконец по телефону загулявший на черноморском курорте муж — «драгоценный B.A.». Так в домашнем лексиконе именовался Вадим Андреевич Кравченко. Он тоже был с Катей по-мужски лаконичен, но нежен: «Здоров, да здоров я! Все нормально. Купаюсь, загораю, все тик-так у нас с Серегой… Нет, это не простуда, это голос просто немного осип. От ветра, от чего же еще — тут море второй день штормит, бушует… Да нормально все, говорю! Нет, далеко не заплываю. Все хорошо, мой зайчик. И я тоже очень, очень скучаю. Моя куколка… Нет, обратный билет еще не брали. Да успеется! Звездочка моя, Катенька… Нет, ну почему же… почему это мы только водку тут глушим? Мы и сухое тоже пьем с Серегой, и белое столовое…»

Мещерский на том конце света трубку не брал, но Катя слышала его тревожные возгласы: «Поласковей! Что ты все рычишь, как медведь! Про тренажерный зал ей скажи, про спартанский образ жизни…»

Что было делать с «драгоценным» и его закадычным дружком детства? Послать им телеграммой громы и молнии? Пригрозить разводом и девичьей фамилией? Но Катя сама настояла, чтобы они с мужем ехали отдыхать в Сочи. И не его вина была в том, что его отпуск оказался гораздо длиннее Катаного. Катя смирилась, махнула на гуляк рукой. Пожелала мужу всего-всего. Сказала, что безумно скучает. Безумно ждет, орошая слезами их свадебную фотографию.

В субботу она проснулась чуть свет, лежала в постели, разглядывала косые лучи солнца, сочившиеся в щель задернутых штор, и размышляла, теряясь в догадках насчет начальника отдела убийств. У этого человека явно вырастали, оперялись орлиные крылья. И с этим невольно приходилось считаться.

Колосов пожаловал ровнехонько в десять ноль-ноль. Чинно, как жених, поднялся в квартиру, чинно позвонил, чинно поздоровался.

— Привет, завтракать будешь? — спросила Катя. — Я еще не успела собраться.

Он посмотрел на часы. Командирским или того хуже — инспекторским взглядом.

— Времени достаточно. А что у тебя на завтрак?

— Овсянка, сэр, — ответила Катя ядовито. Колосов ненавидел овсянку. Но стоически ел. Катя, в конце концов, сжалилась и сделала яичницу-глазунью.

В машине на заднем сиденье Катя обнаружила большой букет красных георгинов. Гордость не позволила сразу протянуть к ним хищную руку с возгласом: «Какие миленькие! Это мне?» Машина тронулась, а Колосов так ничего и не сказал ей насчет цветов. Катя разозлилась.

— Куда же это мы все-таки едем? — спросила она.

— На похороны, — ответил Никита, — сегодня в Пироговском хоронят Елену Воробьеву.

— И ты пригласил меня в субботу, в выходной день, на похороны?

— Катя, я не хотел тебя вчера раньше времени беспокоить. Мероприятие грустное, малоприятное, понимаю. Но мне нужно на нем побывать, самому посмотреть.

— Можно было, как всегда, послать кого-то из твоих сделать оперативную съемку.

— Да сделаем, не волнуйся… Она, эта самая Воробьева из семьи попа, понимаешь? А работала в ресторане. И сам хочу посмотреть на… Ну, в общем, кто будет на этих похоронах, что за люди, что за семья?

— А георгины, значит, на могилу? — спросила Катя, отодвигаясь от букета в хрустящем целлофане. — А я для чего тебе потребовалась?

— Я хочу, чтобы и ты составила свое мнение об этой семье.

— Не понимаю, отчего тебя так интересует эта семья. Ну и что с того, что Воробьева — дочь священника? Сама-то она не монашка!

— Зато у нее старший брат в монахи постригся — ответил Никита, — но я не только об их семье с тобой хотел посоветоваться. Я хочу твои соображения послушать по поводу фактов, которыми мы располагаем.

— Мы располагаем пока только двумя убийствами, — ответила Катя. — И следи, ради бога, за дорогой, а то ты так едешь, что нам уже дважды гаишники свистели… За эти дни что мы установили по убийству Воробьевой? Только то, что она получила тот же самый яд, что и Студнев. Получила его в соке, который мог быть как куплен ею в ближайшем магазине, так и принесен из ресторана. Фактически это мало что проясняет. Если она принесла коробку сока из ресторана, то это означает, что операция со шприцем была проделана убийцей непосредственно в «Аль-Магрибе». Если же она купила сок в магазине, то впрыснуть раствор таллиума сульфата в коробку мог тот, кто приходил к ней на квартиру. Сок она пила на завтрак в начале восьмого утра — это установлено экспертизой. Значит, эта коробка .с соком попала к ней в холодильник гораздо раньше.

— Мне покоя не дает, что убили именно ее. Официантку, — сказал Никита. — Ну, положим, для убийства Студнева у кого-то и были причины. Но официантка! С точки зрения простой логики, а ты знаешь, что я больше всего ей доверяю, кому из тех, кого мы проверяем по убийству Студнева, могла помешать Воробьева? Почему ее убили? Причем обставили все такими сложностями, предосторожностями — шприц с ядом, клей, смытые мылом отпечатки?

— С точки зрения простой логики на все твое «почему» есть ответы, — сказала Катя. — Почему такой способ отравления выбрали — так он же удобен, Никита. В этой операции ничего сложного как раз и нет, управиться за две минуты можно — проколол коробку, мазнул «Моментом», смыл под краном — все. А насчет самого убийства… Ты когда допрашивав Воробьеву? Утром в среду. Сказала она тебе что-нибудь существенное?

— Нет, пустая была беседа, малополезная.

— Пустая… Это ты один знал. А кое-кто мог предположить, что… Яд в сок впрыснули фактически через несколько часов после вашей с ней «пустой» беседы. Возможно, кто-то очень боялся ее показаний, Никита.

— Каких показания?

— Ну, мало ли каких? Официантки народ умный, наблюдательный. Она же работала в тот вечер, когда отравили Студнева.

— А в среду она как раз утром и не должна была работать. Но зачем-то в приехала в ресторан, — сказал Колосов, — мне сказала — якобы мобильник забыла, но это была явная ложь, я еще тогда почувствовал. А Потехина — хозяйка, — кажется, недовольна была ее появлением. Мне так показалось, возможно, она не хотела, чтобы я допрашивала Воробьеву?

— Возможно, — сказала Катя, — все у нас возможно. А скажи… Симонов Серафим в то утро был в ресторане?

— Был. Причем хороший уже, теплый. Потом он, правда, куда-то делся, я толком даже и не понял — куда, я ведь и с ним тоже хотел поговорить.

— А Воробьева после вашей с ней беседы из ресторана тоже уехала?

— Да, уехала. Она мне сказала, что в среду работает вечером. С шести.

— С шести и до каких? — уточнила Катя.

— До половины второго ночи, ресторан в два закрывается.

— Так поздно? А как же она домой потом добралась, вы установили?

— У них в ресторане договор на аренду частного такси. Таксист развозит персонал вечерней смены по домам. Он отвез домой и Воробьеву. А на следующее утро она приехала к половине десятого, потому что работала в дневную. А потом в пятницу и в субботу у нее должны были быть выходные.

— Только она ими уже не воспользовалась, — сказала Катя, — не успела. Смотри, что же у нас получается? В два ночи она приезжает домой, в семь уже встает, выпивает стакан сока на завтрак, едет снова на работу и начале второго умирает. По крайней мере мы хоть знаем теперь, где она находилась утром в среду, вечером в среду и . утром в четверг. А вот что она делала днем в среду после вашей с ней беседы, когда уехала из ресторана, где была, с кем встречалась? Кто к ней приходил? Кому принадлежит тот странный медальон с гильзой от «Макарова»? Ты во сколько точно в тот день ресторан покинул?

— Где-то в районе часа дня, — сказал Никита, — тебе, значит, кажется, что ее могли убрать потому, что она что-то знала или видела и могла рассказать нам?

— Очень уж быстро произошло новое убийство в этом «Аль-Магрибе». А у тебя есть другая версия?

— Ну, пожалуй, что и нет. Меня знаешь что сейчас больше всего интересует? — Колосов помолчал. — Механизм убийства официантки мы хоть и с трудом, но выяснили. А вот как дали яд Студневу? То, что оба эти отравления связаны, — факт. Но что мы знаем по первой жертве? Отравление произошло во время ужина. Что конкретно ел Студнев, мы не знаем. Знаем лишь в общих чертах, что происходило в зале ресторана: Потехина, Аврора, Симонов, Студнев, Мохов и подружка твоя Берг сидели за одним общим столом. Мне тут схему маленькую набросали, кто где сидел…

— Студнев, конечно, сидел рядом с Авророй,-сказала Катя, — я это и без твоей схемы знаю.

— Да, точно. Они все сидели за одним столом. Примерно шагах в десяти от них…

— Ты как в лесу прямо расстояние меряешь — компасом не пользовался?

— Перестань насмешничать… В общем, тут же в зале печь-гриль, там работали оба повара — Сайко и Поляков. Готовили мясо на углях, на открытом огне на глазах клиентов. Стол обслуживали в свободные минуты в основном. Каждый подавал то блюдо, которое готовил. Из зала за все время ужина не отлучались. А вот Воробьева отлучалась. Она же официантка: то принести надо, это подать. Мне, правда, она сказала, что тоже из зала не выходила. Но это профессиональное заблуждение. Ты же сама видела, как она работает.

— Да, когда она нас с Анфисой обслуживала, она не все время была в зале, — сказала Катя, — уходила, потом появлялась € сервировочным столом, с заказом.

— Вот именно! Так было и на том ужине. А теперь давай пофантазируем. Это нас пока ни к чему не обязывает — просто сочинение на вольную тему. Шестеро гостей сидят за столом, два повара работают в зале у них на глазах. Официантка курсирует между залом и кухней. Кому из этих девяти фигурантов легче и незаметнее с точки зрения простейшей логики положить в порционное блюдо, предназначенное для Студнева, яд? Конечно, той, кто не всегда маячит на глазах. Официантке.

— Ну, это только исходя из простейшей, одноклеточной логики, — заметила Катя, — и это совершенно вольная, ничем пока не подкрепленная гипотеза. Скажи, ну зачем Воробьевой убивать Студнева? Какие могут быть между ними счеты? И потом, где она могла достать таллиум сульфат? А ты что же… вот из-за этого так и семьей ее заинтересовался?

— Возможно, и поэтому. В рамки логики то, что я тебе изложил, вписывается. Не вписывается лишь то, что дочь священника могла стать хладнокровной отравительницей.

— Но яд в тарелку Студнева легко мог положить любой из сидящих с ним за столом! — возразила Катя. — Ну ты же бывал на вечеринках, банкетах — там такой шум-гам всегда, тосты произносят, пьют, кто-то говорит, его перебивают… В такой неразберихе кто-то мог просто сделать вид, что посолил блюдо, и все. И никто ничего не заметил бы. А если бы и увидел, не запомнил. Ты что, следишь в нашей столовой, кто и как себе отбивную перчит? И повара это могли сделать. Не забывай — были использованы какие-то специи, чтобы привкус отбить. Так что с Воробьевой не надо спешить, голословно обвиняя ее в том, чего она, возможно, и не делала. Это грех, Никита, особенно в отношении дочки священника и сестры монаха. Значит, ты хочешь, чтобы я наблюдала эту семью… ; А ты думаешь, такие краткие наблюдения на кладбище нам что-то дадут?

— Я хочу посмотреть, кто придет на ее похороны.

— Думаешь, придет тот, от кого Воробьева ждала ребенка?

— Я хочу посмотреть, кто придет из «Аль-Магриба».

— Думаю, что Мохов приедет, раз он был дружен с ее семьей, — предположила Катя.

— Мохов? — Колосов вдруг словно что-то вспомнил. —Заварзина, помнишь, говорила, что для того, чтобы правильно использовать таллиум сульфат в качестве яда, нужны специальные познания в химии.

— И пока никто из тех, кто попал в поле нашего зрения, такими познаниями не располагает.

— Ты в этом уверена? Лесоповалов Костя для меня кое-какие данные собрал. Справки навел. Например, насчет Мохова Петра. Он с родителями живет, маменькин ынок. Дом академии наук, профессорская квартира. Его мать и отец работают в Институте имени Штернберга. Отец возглавляет техническую лабораторию службы времени.

— Я в этом совсем не разбираюсь, Никита, объясни.

— Это астрономическая обсерватория, — сказал Никита, — она непосредственно связана с использованием и эксплуатацией высокоточных оптических и фотоэлектрических приборов.

— Насчет телескопов я как сердцем чувствую, — сказала Катя со вздохом, — когда Заварзина про оптику упомянула. Не очки же в этом таллиуме сульфате промывают! Это какой-то ужас, Никита. Что мы смыслим во всем этом?

— Достаточно смыслим, чтобы установить, был ли вхож профессорский сынок Петюня Мохов к отцу в лабораторию и располагает ли эта лаборатория препаратом таллиум. Но это не все сведения Лесоповалова. Он получил предварительную информацию по Гусарову Дмитрию — бывшему мужу Авроры. Я ему поручил начать по нему проверку.

— Он же продюсер, эстрадник!

— Между прочим, как выяснилось, он закончил химико-технологический институт. Менделеевский… Он химик по образованию, Катя, инженер-химик. А на эстраду попал через КВН. Он был капитаном институтской команды в середине восьмидесятых. Так потом и пошел по этой линии и в шоу-бизнес затесался. Но в химии он все же сечет, его этому пять лет в Менделеевском учили.

— Ты планируешь его допросить?

— Да, — сказал Колосов, — нам давно пора познакомиться с человеком за кадром. Особенно после устранения официантки…

— Так тебе Гусаров и прибежит по повестке. Жди-дожидайся, — усмехнулась Катя.

— По повестке не явится, Костика Лесоповалова за ним отправим. Милое дело. Он сразу группу захвата подключит, он это любит. Для него, знаешь, авторитетов нет. Он однажды на допрос знаешь кого выдернул?

— Ну, кого?

— Нет, не буду говорить, это информация не для женских ушей. Но крутая шишка была! Лесоповалова едва не разжаловали за инициативу. Он в Чечню махнул. Только этим и спасся — Кавказом, как разжалованный Долохов.

— А он сам-то по Студневу и по Воробьевой что-нибудь делает? Это ведь его работа.

— Он не большой спец по отравлениям, — заметил Колосов великодушно, — потом, надо войти в его положение, у него на плечах — отдел, район, проверка министерская. Информацию он нам по любому отдельному поручению из-под земли добудет, такой уж у него характер. Ну, а большего я от него не требую. Бесполезно, Катя.

— Скажи лучше, тебя самого это дело интересует, — улыбнулась Катя, — все сам хочешь сделать. Славы вы ищете, сыщики. Я тоже сначала заинтересовалась, но… Честно признаюсь, с тех пор как мы с Анфисой тогда пообедали в этом «Аль-Магрибе» и как у нас на глазах Воробьева бухнулась на пол в конвульсиях, я что-то… аппетит потеряла. Ты не заметил за завтраком?

— Нет, — Никита тоже улыбнулся, — по-моему, у тебя с аппетитом все в порядке. Ажур, как Костик Лесоповалов выражается. Слушай, я спросить хотел… Ты голубей в ресторане видела?

— Каких голубей?

— Ну в клетке под потолком. Белые, почтовые. Такие забавные — глазки красные, клювики тоже, а лапки в перьях. Я когда в школе учился, у нас пацан был — у него голубятня была на Соколе, так вот мы…

Катя посмотрела на Колосова, на траурные георгины, на пейзаж за окном машины. Вздохнула.

Поселок Пироговское был старым дачным местом, а до революции богатым торговым селом на берегу Клязьмы. Церковь стояла на холме, над рекой. Такие церкви строились в подмосковных селах богатыми купцами-старообрядцами перед Первой мировой войной — приземистые, крепкие. Зеленые купола-луковки, беленые стены пушкой не прошибешь. Кладбище было поодаль — за поселком в березовой роще.

У чугунной церковной ограды, когда они подъехали, Катя увидела два пустых похоронных автобуса, старенькие, потрепанные «жигульки» и «Москвичи». Среди этих невзрачных машин по-королевски великолепно смотрелся новый черный «БМВ» с тонированными стеклами. Из его салона сквозь темное стекло пялился на белый свет пегий бульдог в широком ошейнике.

Похоронная служба уже закончилась. Из церкви выходили люди. Появился, поплыл над головами провожающих в последний путь уже закрытый гроб. Его несли четверо мужчин. Катя увидела Мохова, В паре с ним гроб поддерживал плотный круглолицый крепыш-блондин, облаченный в дорогой черный костюм, сидевший на его квадратной фигуре несколько нелепо и мешковато. Колосов наклонился к Кате (они стояли у ограды), шепнул:

— Это Лев Сайко, второй повар «Аль-Магриба».

Двух других мужчин, несших гроб, ни Катя, ни Колосов не знали. Один был пожилой, видимо родственник Воробьевой, второй совсем молодой — паренек лет двадцати — высокий, худенький, с длинными темно-русыми волосами, собранными сзади в хвост. Одет в черные джинсы, синюю футболку и серый пиджак, который был ему явно велик. Лицо парня было бледно и заплаканно. Поддерживая гроб, он то и дело спотыкался, словно не видел, куда наступает.

За гробом шел молодой бородатый священник-щеголь в торжественном траурном облачении, дьякон — тоже молодой и громогласный. Две старушки в черном несли большую икону в полотенцах и бумажных цветах. Катя увидела родных Воробьевой: полная бледная женщина в черном костюме и черной кружевной шали медленно брела, поддерживаемая двумя молодыми девушками. Они тоже были в темных траурных костюмах, обе покрыты платочками, похожие лицом друг на друга и на женщину, которую вели под руки. Это была мать Воробьевой и две ее младших сестры. За ними шли еще какие-то мужчины и женщины, в основном пожилые, родственники, соседи, знакомые. Вели какую-то скрюченную старушку в черном, она суетливо тыкала перед собой палочкой, семенила и голосила: «Да горе-то, горе какое… Да как же теперь нам быть без тебя, деточка… Леночка, внученька, на кого ж ты нас оставила…»

Молодой священник размеренно кадил и пел молитву. Процессия направлялась к кладбищу пешком. Катя и Колосов пристроились в хвост, Катя чувствовала себя скверно. День был такой ясный, праздничный, летний. И здесь за городом, на Клязьме, не чувствовалось ни га-риг ни смога. Березки вдоль дороги к кладбищу выглядели карнавально-пестрыми, радуя глаз. С водохранилища долетал гул скутеров и моторок, обрывки музыки — там веселились, купались, отдыхали люди. А тут в роще люди шли скорбно и молчаливо, шаркая подошвами, всхлипывая, сморкаясь в носовые платки.

Колосов тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Глухо кашлял, теребил букет георгинов. Потом взял Катю под руку, точно обрел в ней некую опору.

— Не вздумай сейчас приставать с расспросами к ее матери и сестрам, — шепнула ему Катя, — потом приедешь, через несколько дней.

— Да знаю я: А старшего брата-монаха что-то не видно. Наверное, не очень-то и уедешь из монастыря.

— Мне кажется — вон ее брат, младший, — сказала Катя, — тот, что рядом с Моховым идет, гроб несет. И плачет. Он на мать с девочками лицом очень похож. С ним можно будет познакомиться, соболезнования выразить.

Венков и цветов несли много. Дело было в августе, и цветы — первые астры, георгины, яркие гладиолусы, левкои, настурции и турецкие гвоздики — были в избытке. Среди пестрого вороха выделялся огромный роскошный венок из пурпурных роз и можжевельника, перевитый траурной лентой с надписью: «Дорогой Елене от друзей и коллег». Венок этот уже на кладбище вместе с большой фотографией Воробьевой поставил на могилу Лев Сайко.

Похороны шли своим чередом. Священник прочел молитвы, гроб опустили в могилу, родные и близкие начали бросать горсти земли и цветы на дубовую крышку. Могильщики резво взялись за лопаты. И вот вырос песчаный невысокий холмик, покрытый цветами и венками.

В кронах берез прошумел ветерок с реки. Где-то в лесу за кладбищем стрекотали сороки. Со стороны дороги послышался шум мощного мотора. Катя присела на деревянную скамейку у ограды какой-то могилы. Вот и все. Как быстро… Жила-была Лена Воробьева — дочь священника, официантка и красавица, и вот уже ее похоронили. Зарыли в песок.

Колосов подошел к Мохову. Тот тихо разговаривал с пареньком, которого Катя посчитала братом Воробьевой. Катя видела, как с ним поздоровался и заговорил Никита. Молодой священник бережно подвел к могиле мать Воробьевой. Уговаривал ее, утешал, призывал крепиться, мужаться, терпеть, молиться за упокой.

Со стороны дороги послышались шаги. Катя оглянулась. Среди березовых стволов мелькнула высокая фигура. Молодой мужчина в джинсах, джинсовой куртке, темных очках с букетом роз. Катя привстала — незнакомец явно колебался: подойти к могиле или остаться незамеченным. Он сдернул темные очки. Жест выдавал сильное волнение. Прислонился спиной к березе. Катя никогда не видела этого человека. Но внешность его была яркая, запоминающаяся — мощная фигура, широкие плечи, мужественные черты лица.

«Кто такой? — подумала Катя, испытывая отчего-то сильную тревогу и жгучий интерес. — Что ему надо? И почему он не подходит, прячется?»

По двое, по трое народ потянулся с кладбища к автобусам. Катя видела, что Колосов идет вместе с Моховым и высоким пареньком. Она не стала— подходить — не нужно мешать их чисто мужской беседе. Она оглянулась, ища незнакомца с букетом. Но его не было, он исчез.

У могилы прощались, отдавая покойнице последний долг. Катя видела, как Лев Сайко подошел к матери Воробьевой, что-то тихо говорил ей, потом наклонился и поцеловал ей руку. На кладбище он единственный представлял коллег Воробьевой по ресторану. Катя так и не поняла, что это — случайность или же не случайность, что приехал именно он.

У церкви все начали снова рассаживаться в похоронные автобусы, чтобы ехать на поминки. Колосов ждал Катю у машины.

— Вот и все, — сказал он, — да, дела… А это действительно ее брат оказался, младший. Юрием зовут, ничего пацан. Переживает, сестру жалеет, плачет. Я уж успокаивал его, как мог.

— Он не семинарист случайно? — спросила Катя.

— Нет, я тоже его спросил. Он сказал, что учился в институте геодезии, а сейчас работает.

— Где?

— На каком-то предприятии. Катя, ты же сама говорила: тут не место следствие проводить!

— Значит, ее отец служил в этой самой церкви? — Катя смотрела на купола-луковки. — Почему же все-таки приход не отдали ее брату?

— А разве приходы передаются по наследству?

— Я не знаю, Никита. Я думала, что все дело в его возрасте. Но этот батюшка здешний, новый, тоже совсем молодой и дьякон тоже. Значит, дело не в возрасте священника. Церковь часто поступает мудро, — Катя смотрела на открытые настежь церковные двери, — и в этом случае они посчитали необходимым передать приход другому настоятелю. И какие-то причины, видимо, для этого были.

— Я не понимаю, куда ты клонишь, — сказал Колосов, — я в церковных вопросах не разбираюсь. Ты Сайко видела? Ну и как он тебе показался?

— Ничего, симпатичный. Как яблочко наливное. Он матери Воробьевой руку поцеловал… Да вон он, кстати, идет. Надо же, какая у него машина крутая.

Сайко медленно подошел к стоявшему у ограды «БМВ». Пискнула сигнализация. Соскучившийся по хозяину бульдог выпрыгнул из машины. Сайко потрепал его по голове. Он не торопился уезжать, видимо, собираясь остаться и на поминках.

— Значит, он приехал проститься с ней, — тихо сказал Никита, — не проигнорировал, как остальные, Печальное событие… Надо снова потолковать с этим поваром. Ты не заметила — он крестился, нет?

— Крестился?

— Ну на церковь, на купола?

— Нет, я не видела, — удивленно сказала Катя. — А что?

— Да так. Интересно просто. Ходят слухи, что он мусульманин.

— Сайко? — Катя смотрела на повара «Аль-Магриба». К нему подошел Мохов, сел на заднее сиденье «БМВ», отпихнул ластящегося бульдога. Видимо, с Сайко они были давние знакомые и приехали вместе.

— Тихие похороны, скромные, надо же, — сказал Колосов, — совсем обычные. Я думал, дочерей священников как-то по-особенному хоронят.

— Скажешь тоже. Там все равны, — Катя кивнула в сторону кладбища. — Тут приезжал какой-то тип странный, он….

Она не договорила — мимо церкви проехал серебристый внедорожник.

— Классная тачка, — Колосов проводил машину взглядом, — «Рейндж-Ровер». Браток, наверное, какой-нибудь местный разжился. Шикует.

Автобусы тронулись в путь. За ними последовали «БМВ», «Жигули» и «Москвич». Колосов ехал последним. Они с Катей проводили печальный кортеж до поворота на Дмитровку. Похоронные автобусы проехали мимо «Ровера», припаркованного на обочине. Катя, когда они поравнялись, увидела за его рулем того самого незнакомца в джинсовой куртке. Он сидел, устало откинувшись на подголовник, смотрел вслед похоронной процессии, словно ждал, когда же она наконец уедет.

— Надо же, кто явился! — удивленно воскликнул Колосов! — Катя, ты знаешь, кто это?

— Я его видела на кладбище, я тебе говорила. Он как-то странно себя вел, — Катя обернулась — они уже проехали «Ровер».

— Серафим Симонов собственной персоной, — сказал Никита, — и он приехал. Интересно, по поручению Потехиной или по личной инициативе?

— Анфиса про него говорила, у него с Воробьевой было… Они со Студневым поспорили каждый на… В общем, это неважно, это все такая дрянь… А кто он все-таки такой? — Катя смотрела на удаляющийся «Ровер».

— Вроде какой-то актер из погорелого театра. Но надо это проверить, — Колосов посмотрел в зеркало: «Рейндж-Ровер» по-прежнему не трогался с места — нездешняя роскошная машина на тихой сельской дороге.

Глава 18

ТЕЛЕФОННЫЕ ЗВОНКИ

В субботу у Авроры случилась беда — заболел младший сын Кирюша. У него подскочила температура до тридцати девяти, и приехавший частный врач поставил диагноз — ангина.

Когда дети болели, Аврора не находила себе места. Это была самая настоящая пытка.

— Ну, что ты все мечешься, Наташка? — спрашивала Аврору мать. Она одна из немногих продолжала звать дочь этим именем, и Аврора ей это прощала. Мать тоже не отходила от больного внука, но была гораздо спокойнее. — Ну ангина у него, ну холодного попил, когда вы в зоопарк ходили. Ничего, пройдет. У тебя, маленькой, тоже часто ангины бывали. И тоже все летом, в самую жару. И отитом ты болела, и ветрянкой. Они у тебя еще не болели? Нет? Ну, значит, все впереди.

Спокойствие матери тревожило Аврору еще больше. Эти суматошные дни в душной квартирке в Текстильщиках, захламленной старой мебелью, неразобранными чемоданами, детскими игрушками, обувью в прихожей, лекарствами и микстурами на всех столах и подоконниках, были бестолковы и мучительны. Аврора уверяла себя: все это только из-за болезни сына, младшего Кирюшки. Но дело было не только в его ангине. В воскресенье температура у мальчика снизилась, он даже с аппетитом позавтракал. Бабушка вслух почитала ему сказку Андерсена «Стойкий оловянный солдатик». А страх и тревога Авроры не прошли.

Она не желала признаваться самой себе, что страх гнездится в ее душе с того самого дня, когда ей сказали по телефону, что Максим Студнев мертв. Не прошло и недели, и она узнала, что умерла и та самая официантка Лена Воробьева, которая, наверное, десятки раз обслуживала ее, Аврору, в «Аль-Магрибе». О том, что официантка убита, Авроре сообщила Потехина. Позвонила в четверг вечером — встревоженная, расстроенная и, кажется, не совсем трезвая. Закричала в трубку, что стряслось страшное несчастье: убили Воробьеву, официантку. Она умерла прямо в ресторане на глазах у посетителей.

— Ее застрелили? — спросила Аврора, ничего толком не понимая.

— Какой там застрелили! — кричала Потехина. — Ей дали какой-то отравы, как и Максиму! У нас тут до сих пор полно милиции, ресторан закрыт. Мы все просто в ступоре. Аврора, детка, ты слышишь меня? Ее отравили так же, как и твоего Макса, беднягу! Он, оказывается, не просто грохнулся с балкона. Мне дали прочесть заключение экспертизы. Это какой-то кошмар, Аврора, что происходит, ты понимаешь? Аврора, я в ужасе — что же, будет дальше?

— Дальше? — Аврора чувствовала, что от возгласов Потехиной страх, липкий и холодный, комом поднимается из груди к горлу. — Почему ты говоришь это мне?

— Авророчка, я не знаю, я совершенно растерялась… Что делать, что нам делать? Ресторан закрыт. Официантку отравили, Макса тоже — прямо тогда, за ужином, понимаешь? Милиция сказала: оба раза был использован один и тот же яд. Значит, эти убийства связаны!

— Как связаны? — прошептала Аврора. — Что ты говоришь, Марьяша?

— Ну, я не знаю, я, наверное, с ума просто схожу… Скажи, только правду — он тебе больше не звонил? Твой муж?

Этот разговор произошел в четверг. А в пятницу после бессонной ночи Аврора в каком-то странном душевном порыве позвонила своему адвокату и попросила немедленно связаться с адвокатом Гусарова. Передать ему, что лично она ни на что уже больше не претендует, ни на какое совместно нажитое имущество, а на детей пусть Гусаров выплачивает столько, сколько сможет и захочет. Или если не захочет, пусть не дает вообще ничего.

— Да вы с ума сошли, милочка! — опешил адвокат. — Это же полная капитуляция, отзыв иска. Что на вас такое нашло вдруг? Это глупость, ребячество. Закон полностью на нашей стороне, если договориться не удастся по-хорошему и дело дойдет до суда, мы выиграем процесс. Я в этом не сомневаюсь.

Адвокат был настырный и деловой. Он взялся за это склочное дело в надежде на приличные проценты. Он умел убеждать клиентов. И Аврора быстро сдалась: да, все это глупость. Конечно, конечно, глупость…

Утром ее разбудил ранний телефонный звонок. Она с ужасом поняла, что снова боится… поднять трубку и услышать тот голос — голос Гусарова. И этот необъяснимый с точки зрения здравого смысла страх разговора с человеком, с которым она прожила под одной крышей восемь лет, все нарастал и нарастал. Наконец она решилась. Звонили, как оказалось, с телевидения, из рекламной фирмы «Восток-Запад». Голос был мужской, вкрадчивый, въедливый. Аврора никак не могла понять, что от нее хотят, какие пробы? Выяснилось, что дело касается проб на видеоролик рекламы нового дезодоранта. «Мы сделаем съемки на концертной площадке. Очень живенько так, реалистично, — вещал звонивший, — вы, наверное, видели ролик фигуристов? Ну вот и у нас такой же будет. Крупные планы, ваше лицо. Потом, наша компания прилично платит за каждый съемочный час».

Аврора согласилась. Деньги на дороге не валяются. Предлагают рекламировать средства от нота, что ж… По крайней мере она знает, что это такое — пот. На концерте, бывало, между номерами она заскакивала в свою гримерку. Все было хоть выжми — джинсы, майка, белье. Приходилось всюду возить с собой несколько совершенно одинаковых сценических костюмов, чтобы переодеваться в сухое. В концертных залах — мощные кондиционеры, на стадионах и провинциальных открытых площадках — такой ветродуй всегда, что мигом просквозит. Заболеешь, охрипнешь, потеряешь голос, и все. Но случалось, что пауз между песнями не было, программа шла сплошняком. Пот заливал глаза — как только грим выдерживал…

Этот едкий кислый запах — его не вытравишь, не уничтожишь никакими дезодорантами. Аврора вспомнила, как однажды репетировала в зале, где только-только закончилась репетиция кордебалета одного мюзикла. Было совершенно нечем дышать, точно она попала в годами не чищенное конское стойло. Аврора не смогла тогда петь — першило, в горле, щипало глаза от едкой вони мастики, талька, нагретых софитов и самое ужасное — от густого, бьющего прямо в нос запаха человеческого пота.

Господи, подумала Аврора с тоской, что они знают обо всем этом? Эти, которые звонят? Или они точно все знают и поэтому предлагают эту рекламу именно ей? Или они просто прослышали, что ей позарез нужны деньги и она ни от чего не откажется, даже от кадров с голыми подмышками, испытывающими новую «Рексону»?

Позвонила Потехина. Под вечер и уже не такая задерганная и несчастная. Сказала, что, возможно, все еще наладится, что они напишут бумаги, пойдут по инстанциям, что «Аль-Магриб» отстоят и он будет работать по-старому.

— Я тебя до смерти напугала вчера. Ты уж прости меня, — сказала Потехина, — я какая-то ненормальная вчера была, на всех бросалась. А сегодня мы тут с Ваней Поляковым поговорили. Ты же знаешь, он умеет успокаивать лучше валерьянки. Я что тебе звоню: тут Сичкин объявился, Марк Наумыч, ну ты его знаешь… Нет? Не знаешь? Как не знаешь? Я разве тебе про него не говорила? Он же агент по недвижимости, очень известный… У него есть на примете одна квартира. Тебе ведь нужна квартира именно в центре? Так вот, он мне позвонил и сказан: квартира очень приличная. И владельцы особенно цену не заламывают. Им надо поскорее развязаться, они в Канаду уезжают, на ПМЖ, так что можно будет сторговаться. Мы могли бы завтра к Сичкину подъехать — он на даче в Малаховке от жары спасается. Все обговорим, потом куда-нибудь съездим пообедать вместе. Как видишь, «Аль-Магриб» наш пока для гостей дверей не открывает, зато…

— Спасибо тебе, Марьяша, — сказала Аврора.

— Ну, согласна? Да или нет?

— Нет, ты извини, но я не могу ехать. Кирюшка сильно болен. Ангина.

— Но Сичкин — он такой деловой. Понимаешь, он ждать не будет…

— Я понимаю. Пусть. Я сейчас не могу с квартирой… Я просто не знаю, не могу. — Аврора сама себя не узнавала. Раньше она никогда бы не упустила такое предложение. Потехина ей плохих советов никогда не давала. — Я просто сейчас не в силах решать что-то с квартирой. Кирюшка болеет, высокая температура…

— А врача вызывали? — Потехина поняла, и сразу же ее голос смягчился: — Ангина, сказал? Надо и насчет воспаления легких обязательно проверить. Ладно, попытаюсь уговорить Сичкина, чтобы подождал немного, попридержал продавцов. Дело, конечно, делом, но я и так просто видеть тебя очень хотела, детка. Хоть одно родное лицо в этих передрягах…

— Я тоже хочу тебя видеть, Марьяша. Приезжай ко мне, как только Кирюшке легче станет.

— Ладно, там увидим. Спасибо. Да… а лекарства-то какие-нибудь нужны?

— Нет, я все купила, спасибо, — ответила Аврора и неожиданно всхлипнула.

— Ну, ну, перестань. Ничего, все обойдется! Мои тоже болели, хилые маленькие были. А сейчас вон какие вымахали. — Потехина говорила грубовато и нежно. — Такая наша доли, детка. Ничего не попишешь.

Этот разговор немного подбодрил Аврору. И хотя она отказалась ехать смотреть квартиру, в душе она была благодарна Потехиной за заботу. Даже в самые трудные минуты жизни Марьяша была верна себе: больше думала о других. Аврора решила сразу же позвонить ей, как только поправится сын, пригласить к себе домой, познакомить с матерью. Ничего, что обстановка в квартире бедная и облезлая. Это временные неудобства. Аврора подумала: скоро у детей и у мамы будет новый дом.

Зазвонил телефон, и Аврора уже без колебаний подняла трубку. Кто бы это ни был — ничего. Ничего страшного.

— Ало, это вы, Аврора? Нам нужна госпожа Аврора Ветлугина! — затрещал в трубке бойкий писклявый голосишко.

— Я слушаю, добрый вечер.

— Это из редакции «Столичного сплетника», отдел светской хроники. Как вы можете прокомментировать обстоятельства смерти некоего Максима Студнева? По нашим данным, он был вашим бойфрендом. В последнее время вас часто видели вместе. Не связано ли это убийство с обстоятельствами скандального развода с вашим мужем, Дмитрием Гусаровым?

— Откуда у вас такие сведения? — спросила Аврора. — Вообще, кто вы такой? С кем я говорю?

— Корреспондент Ангелина Лягушкина. Скажите, а вы были на похоронах вашего друга?

— Нет! Не была и я не знаю никакого друга! Не смейте мне больше звонить, слышите? Я ничего не знаю и не желаю отвечать на разные идиотские вопросы!

Аврора швырнула трубку на диван. Сердце бешено колотилось. Откуда они все знают? Уже разнюхали… Нет, так нельзя, что она себе, позволяет? С прессой так нельзя обращаться, они этого не прощают. Съедят!

— Мамочка, иди сюда, мне страшно! — послышался из другой комнаты голос сына.

Аврора пошла к нему. Кирюша сидел на постели. . Горло его было обвязано шарфом. Сам он прятался за яркой диванной подушкой, выглядывал из-за нее, как перепуганный мышонок.

— Ну, что еще такое? — Аврора почувствовала, как при взгляде на бледное испуганное личико сына в сердце ее снова ржавой иглой впилась острая тревога. Чувство опасности…

— Скажи ему… скажи, чтобы ушел, — прошептал Кирюша, указывая в сторону шкафа.

Аврора посмотрела туда — заходящее солнце, бившее прямо в незашторенное окно, слепило, и сначала она ничего не увидела. А потом, когда глаза привыкли и она поняла, что это, ахнула, подбежала, вытащила из-за шкафа старшего сына — Димку. На нем была резиновая маска вампира: фиолетово-черная, жутковатая, привезенная давным-давно кем-то из знакомых Гусарова. Аврора не помнила, чтобы брала ее вместе со своими вещами и вещами детей из дома мужа в Немчиновке. Скорее всего, маску прихватил с собой вездесущий Димка.

— Никогда больше такого не делай! — Аврора отняла у сына маску. — Не пугай братика, он же болеет!

— Да, болеет… Все вы только с ним, с ним. — Димка снизу вверх хмуро смотрел на мать. — Бабушка его чуть ли не с ложки кормит…

— Да ведь, когда ты болел, я все время с тобой была. Помнишь?'

— Ничего я не помню, и вообще, чего мы сюда приехали? — Димка капризничал. — Тут мрак какой-то, в туалете из толчка воняет. И где папа? Почему он к нам так давно не приезжает? Когда мы домой поедем, к папе?

— Мы не поедем к папе, — отрезала Аврора, но тут же смягчилась: — Мы переедем отсюда на новую квартиру. Очень скоро. Все вчетвером — вы, я и бабушка. У вас с Кирюшей будет большая солнечная комната, детская. Такая же, как дома, даже еще лучше. И много-много новых игрушек.

Маленький Кирюшка завороженно слушал, забыв про испуг. Затем потянулся к маске, которую Аврора все еще держала в руках.

— Мама, дай, дай мне!

— Нет, эту гадость я сейчас же выброшу, — Аврора решительно двинулась на кухню. Вслед захныкали оба — и старший, и младший. С кухни прибежала мать Авроры.

— Ну, что тут у вас еще такое?

Дети наперебой кричали: «Хочу, дай, дай мне!» Аврора выпустила маску из рук. Ее тут же подхватил младший, Кирюшка, нацепил на себя, начал прыгать на подушках, лая, блея, кукарекая, пугая бабушку.

В это время снова зазвонил телефон.

— Мама, уйми их, ради бога, сказку какую-нибудь им почитай! — стараясь перекричать детей и телефон, крикнула Аврора.

— Хочу оловянного солдатика! — кричал Кирюшка. У него от восторга получились не все буквы и выходило «ловянного».

— Нет, про Гарри Поттера! — протестовал более просвещенный старший. — Про школу колдунов!

Телефон надрывался. Аврора решила, что это снова из «Столичного сплетника» — госпожа Лягушкина.

— Алло! Это что, опять вы? Я же сказала, чтобы вы не смели мне сюда звонить!

— Это из ГУВД области, начальник отдела убийств майор милиции Колосов, — ответил в трубку несколько озадаченный мужской баритон. — Здравствуйте, Аврора, мы с вами однажды уже разговаривали, но я ничего такого от вас не слышал.

— Извините, я просто ошиблась, обозналась, — Аврора смутилась, — еще раз простите. Я вас, конечно, помню. Что-то случилось?

— Мне необходимо снова побеседовать с вами. Это довольно срочное дело. Вам удобно в десять в понедельник? Только у меня к вам большая просьба. Вы ведь знали адрес Студнева. Ну, где он живет за городом, в поселке Столбы? Так вот, давайте встретимся в Столбах. Я вам сейчас адрес продиктую местного отдела милиции. Вы человек известный в столице, заметный, пресса вами сильно интересуется. Я думаю, не стоит вам больше в ГУВД приезжать.

— Не стоит, — согласилась Аврора. — А что все-таки случилось? Ладно, диктуйте адрес. Я приеду в эти ваши Столбы.

Никита Колосов позвонил певице по мобильному телефону из машины, как только отвез Катю домой. Вообще-то сначала он собирался вызвать на допрос ее мужа — Гусарова. Но того еще надо было достать.

По дороге в Москву из Пироговского Катя то и дело в разговоре возвращалась к Симонову: зачем приехал, как необычно вел себя, почему не подошел к могиле, отчего не хотел прилюдно встречаться с Моховым, Сайко, которых хорошо знал. Она говорила о Симонове не умолкая. А Никита философски размышлял о том, что вот он и выполнил свое желание — побывал в Пироговском, увидел семью священника и ничего, ровно ничего не понял. Потому что увидеть мельком, со стороны, — это еще не означает понять. И вообще, как все странно: похороны Воробьевой он для себя отследил. А вот похороны главного фигуранта Студнева прошли как-то мимо. Все дело, наверное, было в том, что Студнева хоронили в четверг, а все они по горло были заняты убийством Воробьевой, произошедшим в среду.

.Имелась, правда, оперативная видеосъемка, сделанная на кладбище, и Колосов ее бегло просмотрел, с удивлением отметив, что среди пришедших на похороны Студнева не было никого из тех, кто сидел с ним за одним столом в «Аль-Магрибе». Не было даже Авроры…

А Катя все говорила и говорила о Симонове. Колосов начал потихоньку прислушиваться и вдруг ревниво отметил, что чаще всего у нее проскальзывают такое словечки, как «симпатичный», «занятный», «внешне очень даже ничего».

— Ему солдат удачи надо играть в сериалах, — заметила Катя, — он неплохо бы смотрелся в камуфляже с «Калашниковым» на броне танка. Ты не заметил, Никита, что-то в нем от молодого Шварца есть в «Хищнике» — тот же грубоватый шарм… А младший брат Воробьевой — Юрий — тоже ничего. Только совсем еще мальчишка. Ты говоришь, он геодезический кончил?

— Да, — машинально откликнулся Колосов, — институт геодезии и картографии.

— У Сережки Мещерского там приятель когда-то учился. А потом, бедняжка, все летал в Якутию на какие-то исследования.

— Летал? — Никита думал о своем. — Почему летал?

— Ну, в экспедицию. Там есть еще какое-то слово в названии: институт геодезии, картографии и еще чего-то там, я забыла, — легкомысленно болтала Катя. Она очень оживилась, как только они уехали с кладбища. Все-таки день был солнечный, летний. — Вот как раз тот самый факультет, название которого я забыла, приятель Мещерского и кончил;..

— У Сереги везде приятели, — заметил Колосов и… Что-то вдруг промелькнуло в его мозгу, как молния, но… Он не смог понять, что это — образ, мысль, воспоминания. Он почти сразу забыл об этом, а вспомнил гораздо позже, когда уже расстался с Катей у ее дома. В памяти всплыло вдруг полное название института, который закончил брат Воробьевой Юрий: Институт геодезии, аэрофотосъемки и картографии. И именно эта «аэрофотосъемка» и заставила Колосова немедленно звонить в Столбы Лесоповалову. А затем уже, после некоего размышленияи колебаний, он нашел в справочнике сотового телефона домашний номер Авроры. Она сама продиктовала его им в генеральском кабинете главка, когда настоящего разговора с нею так и не вышло.

Глава 19

ИЗБЫТОК ЛЮБВИ

Никита вызвал Аврору в Столбы не случайно. В Столбах было тихо и мирно. Само название поселка говорило, что Столбы, они и есть Столбы — сплошной наив, дрова неотесанные, и поэтому здесь дяде милиционеру можно такое сказать по простоте и правде, о чем в Москве и не заикнешься. В Столбах даже ажиотаж от приезда «ее светлости поп-звезды» легко можно было свести к минимуму: встретиться с этой звездой не в кабинете начальника при всем официозе, а опять же по-простому, по-сельски — в паспортно-визовом отделе, расположенном в одноэтажном закутке на самых задворках за гаражом.

Лесоповалова Колосов о приезде Авроры, естественно, известил, того требовал этикет. Но главе Столбовой милиции, как Лесоповалов ни рвался, познакомиться в этот раз с певицей не пришлось. С утра понедельника Лесоповалов, озадаченный множеством срочных отдельных поручений, был в разъездах. Посещал по совету Колосова РУБОП, УБОП, МУР, ГУУР и еще более серьезные и солидные организации, в том числе и такие, которые имели свои офисы на Лубянке. От этих визитов и консультаций зависело многое. Никита жадно ждал от Лесоповалова информации, которая, как ему в то время казалось, могла повлиять на ход всего дела и пролить хоть какой-то свет на все события. Но сама собой такая информация, естественно, в руки не падала. Приходилось пахать.

Доверив разъезды по Москве и области другу, Колосов, как ему казалось, взял на себя самый ответственный участок работы — беседу с женщиной, свидетельницей по делу. Певицу Аврору Никиту тянуло понаблюдать и послушать и в качестве любовницы убитого Студнева, и в качестве бывшей жены пока еще здравствовавшего, но, увы, пока еще недосягаемого и непроясненного для следствия Дмитрия Гусарова. Вопросов об этих двух фигурантах — здравствующем и мертвеце — у Колосова к Авроре было, пожалуй, поровну: пятьдесят на пятьдесят. Но Студнев в силу своего «положения» все же имел некоторое преимущество.

Никита часто размышлял об этом парне, который в такую чудную летнюю ночь так некстати свалился им с Лесоповаловым чуть ли не на голову. Больше всего Никиту раздражало то, что Студнев и при жизни, и даже после своей смерти варился к некоем густом, непрозрачном бульоне интимных отношений, каких-то страстей, ревности… Эти чувства и страсти не нравились Колосову: вокруг мертвеца витали какие-то сплошные любовные драмы.

Малышка Саша Маслова, временно позабытая предварительным следствием, чуть ли не с ходу призналась в любви к Студневу. Анфиса Берг, судя по Катиным таинственным умолчаниям и одновременно намекам, тоже была к. нему неравнодушна. Наконец, повар «Аль-Магриба» Поляков (если все же это был именно тот самый Иван Григорьевич Сашеньки Масловой) адски ревновал его к своей юной любовнице. И вся эта мутная канитель, всплывшая, словно сор после потопа, весь этот причудливый избыток любви заставлял Колосова нервничать и терять душевное равновесие. Любовь-штука хорошая. Даже очень. В постели там или, например, на палубе теплохода на фоне Воробьевых гор. Но в уголовном преступлении от нее только разброд, шатание, нервы и вред.

И уж если совсем разобраться, никакая это не любовь, а так, сплошной мираж. А миражей в делах об умышленных убийствах Колосов совершенно не выносил. От миражей на его памяти не было никогда никакого прока — ни улик, ни фактов, ни доказательств для суда, только женские слезы, фантазии, переживания и одна или две неудавшиеся попытки самоубийства.

В ожидании певицы он скрепя сердце снова приготовился к тому, что вот-вот на него снова, точно ушат холодной воды, выльется этот самый избыток и переизбыток любви — как-никак, Аврора и Студнев были любовниками.

Однако все случилось совсем по-иному. И беседу с Авророй Колосов, наверное, именно поэтому и запомнил так надолго.

Она прибыла в Столобы совершенно одна, без свиты, на стареньком, но очень еще приличном «частнике», который терпеливо дожидался ее, точно зафрахтованное на день такси.

Она опять была в потертых джинсах и майке, но на этот раз очень скромненько, по-мышиному— ни стразов, ни нарочитых потертостей, ни бахромы, ни вышитых цветочков на ляжках. Браслетиков, колечек, брошек, брелоков и цепочек тоже не наблюдалось. Обычный спортивно-молодежный прикид плюс легкие сабо без каблуков, джинсовый рюкзачок за плечами и скромненькие и зверски дорогие часики «Омега» на нежно-загорелом хрупком запястье.

Такой Аврора показалась Колосову гораздо моложе, свежее и привлекательнее, чем при первом знакомстве.

Трудно было даже поверить, что у нее за плечами не только рюкзак, но и двое детей, вторая строка хит-парада шестилетней давности, выступления на концерте в клубе МВД ко Дню милиции вместе с «Любэ» и «Арией», провал номинации «Овация», гастроли по всей стране. А еще — распавшийся брак и мертвый любовник, отравленный таллиумом сульфатом.

— Хорошо, что вы меня в такую дыру вызвали, — без обиняков заявила Аврора после первых чисто ритуальных приветствий и протокольных вопросов, чем окончательно подкупила Колосова, — а то прошлый раз у вашего начальника в кабинете я себя чувствовала просто ужасно. Словно у меня в кармане косяк марихуаны и меня в аэропорту на таможне застукали. Я все хотела объяснить, но…

— Что вы хотели объяснить? — Никита для начала самый трезвый и официальный тон, хотя так и хотелось разглядеть ее получше — вот так близко, через стол, а не на экране телевизора.

— Ну, я еще тогда все порывалась вам объяснить, что я не вдова Макса, понимаете? Не жена, не вдова, и не нужно из меня делать эту вдову, не нужно задавать мне какие-то нелепые вопросы о нем, потому что я все равно не знаю, как и что мне на них отвечать.

— Да вы не волнуйтесь. — Никита решил, что пора делать радушную мину, строгости — они с урками хороши, а тут все же женщина, и очень симпатичная. — В тот раз мы все немного не в своей тарелка были. Вы, потому что с близким вам человеком несчастье случилось. Мы, потому что вы нас посетили. Не каждый день нас такие люди посещают. Меня, после того как вы уехали, ребята из отдела прямо истерзали всего — почему да почему не взял у вас автограф? И действительно, почему я не взял у вас автограф, а?

— Потому что я давно уже не раздаю автографы, — сказала Аврора, — но у вас, наверное, времени нет болтать тут со мной, спрашивайте, что вас интересует.

— Ну, что меня интересует? Многое… Еще одного человека на тот свет отправили в этом вашем «Аль-Магрибе». Официантку Воробьеву, ту самую, что стол ваш обслуживала в тот вечер. Слышали об этом — нет?

— Слышала. Мне Потехина Марьяша звонила. Все рассказала, — Аврора говорила очень тихо.

— Мы установили, что был использован один и тот же яд. Эти убийства связаны между собой.

— И Потехина мне то же самое сказала. Она тоже так думает.

— А как вы, Аврора, думаете?

— Я не знаю. Макса… Студнева убили, эту девушку тоже… Это ужасно. Я не знаю, при чем тут я, причем тут мы все?

— Вот вы не были на похоронах Студнева. Почему? — спросил Колосов.

— У меня ребенок заболел.

— Только по этой причине?

— Я просто не могла, не хотела. У меня не было сил!

Колосов смотрел на нее: Аврора отвечала отрывисто, резко, даже, пожалуй, зло. Но вот что удивительно, сейчас в словах ее о Студневе не было не только «избытка любви», так раздражавшего Никиту, но даже и просто печали, чисто женской жалости и сочувствия. И в то же время — Никита это чувствовал — Аврора сейчас казалась гораздо более искренней или, быть может, менее фальшивой, чем тогда, в первый свой визит в управление розыска.

— Я читал ваше последнее интервью, — заметил Колосов после небольшой паузы, — о вашем браке с Гусаровым. Вы его совсем не щадите, своего мужа.

— Я правду рассказала. Репортер меня спрашивал, вот как вы сейчас, а я ему говорила то, что было.

— Все говорили?

— Нет, не все, конечно.

— Значит, было в той вашей жизни что-то еще похуже, чем побои, оскорбления, о которых вы твердите.

— А с чего бы я тогда была вынуждена развестись? — Аврора нервно щелкнула зажигалкой, закурила. — Он меня довел, понимаете? Репортеру этого тогда не сказала. Хорошо, скажу вам, если вас это так интересует. У меня минуты были там, в доме моего мужа, когда мне только два пути оставалось — или в петлю, или в пруд с камнем на шее.

— Неужели Гусаров такой негодяй? Я его как-то видел по телевизору в шоу каком-то. Ничего, нормальный мужик, даже приятное впечатление производит: умный.

— Вы не жили с ним под одной крышей. Вы вот все меня спрашиваете… Да я сама себя спрашивала сотни раз: что с нами произошло, почему у нас с мужем получился такой ад, а не жизнь? Ответа либо совсем не существует, либо он очень простой.

— Какой же?

— Он меня возненавидел. Разлюбил и возненавидел. ему стала мешать, — Аврора курила, — и поэтому он меня выживал всеми возможными способами. Сначала из своего дома. А теперь, мне кажется, что и вообще… — Она вдруг умолкла, закашлялась от дыма.

Никита терпеливо ждал, потом спросил:

— Гусаров знал о вашем романе со Студневым?

— Да не было никакого романа! Слово-то какое-то бредовое… Вы поймите, между нами не было ничего серьезного, точнее, это не стало серьезным, потому что… Знаете, как все начиналось? Я одна осталась, все кувырком катится: жизнь, гастроли, поездки — все срывается. А тут дети, квартиру надо искать, покупать, развод, дрязги с имуществом, алименты — короче, полный финиш и жизнь с чистого листа. Вдруг появляется он. Милый, молодой, стильный, обходительный Макс. Вроде бы со средствами, вроде бы даже любит. Язык здорово подвешен, образование приличное. Ну что тут любая женщина, в том числе и я, могла подумать? Ура, улыбка фортуны — вот то плечо, мужское, крепкое, надежное, на которое можно опереться, перевести дух. Мы ведь и раньше со Студневым были знакомы. И он мне всегда казался таким. Одним словом, другим, непохожим на моего мужа, на Дмитрия. А оказалось, что… В общем, я в Максе сильно ошиблась. И как только это поняла, я с ним рассталась.

— И когда это случилось, — спросил Колосов, — прозрение и разрыв?

— Да вы не иронизируйте.

— Извините. Сорвалось… Глупость. Вы расстались со Студневым почему? Что, была замешана другая женщина?

— Женщина? — Аврора презрительно подняла брови. — Нет, конечно. У Макса вечно было полно каких-то девиц. Он с кем-то постоянно сходился, расходился, выяснял отношения, спал. Меня это не касалось. Я никогда, понимаете, никогда не строила на его счет никаких планов. И замуж за него я не собиралась. Мне и одного брака вот так хватило. Макс был Для меня просто как якорь, понимаете? Плечо, опора — вот что я от него хотела получить. А оказалось…

— Опору ищут как раз в браке. Но я, наверное, ошибаюсь. Значит, Студнев не оправдал даже таких надежд?

— Он ничего не оправдал и оправдывать не собирался.

— А вот я слышал, что он, напротив, был в вас очень сильно влюблен.

— От кого вы слышали? Ну признайтесь, — от Марьяши Потехиной, — Аврора грустно усмехнулась, — она такая. Добрая, сердечная, простая. И о других так же думает. И потом, она читает огромное количество любовных романов.

— Все-таки почему вы расстались со Студневым? — настаивал Колосов. — Поверьте, я интересуюсь не из любопытства.

— Верю. Вы же его убийство расследуете. — Аврора посмотрела на него пристально, оценивающе. — Мы расстались, как только я поняла, что опорой для меня он не будет, другом тоже. У него на мой счет были свои планы. И это меня не устраивало.

— Какие планы?

— Меркантильные, какие же еще могут сейчас быть планы?

— Ну, например?

— Например, он стал настаивать, чтобы, кроме бракоразводного процесса, я затеяла и гражданский процесс раздела прав на компанию «Видео-арт-группа». Студнев настаивал, что это наше с Гусаровым общее, совместно нажитое имущество и у меня там доля.

— А разве это не так? Студнев заблуждался?

— Он никогда не заблуждался ни в чем, что пахло деньгами, — отрезала Аврора, — он был абсолютно прав. Но это был совет не друга, а… Да злейший враг мне не посоветовал бы такого! А Макс не только советовал, он настаивал, злился, закатывал скандалы. Мне! Я от одного-то скандалиста еле спаслась. Студнев хотел, чтобы я письменно переуступила эту часть своих прав на компанию ему и чтобы он от моего лица судился с Гусаровым как доверенный представитель и… В общем, полный бред!

— Но он же пекся о ваших интересах.

— Он просто хотел меня использовать. Эта компания… Несколько лет назад Гусаров брал у него кредит под нее. Потом вернул деньги, расплатился. Но какое-то время они со Студневым были компаньонами. Хотя Макс всерьез шоу-бизнесом никогда не занимался.

— А чем он вообще занимался?

— Да всем, что приносило прибыль. Давал ссуды под проценты, под залог имущества, держал фирму уличной и транспортной рекламы, потом вложил деньги в импорт вина. Его фирма получила какие-то сногсшибательные ;льготы в Молдавии и, кажется, в Абхазии. Я точно не . знаю. Молдавские вина, конечно, не ахти какие, но деньги это ему приносило немалые. И я должна была приносить ему прибыль, раз уж он со мной сошелся. А я устала, понимаете, устала приносить прибыль, быть дойной коровой…

— Значит, вы отказались передать ему права на компанию, я правильно понял? — спросил Колосов.

— Да, я его вежливо послала подальше. Сказала, что это не его дело. А он… Он всегда вежливый такой был, галантный, И тут заявил мне тихо так, с улыбочкой — зря, мол, я так с ним себя веду. Что, наверное, за эту вот мою строптивость Гусаров и учил меня кулаками. Но что он не мой муж и хулиганских выходок не терпит, но строптивости женщинам тоже не прощает. У него, мол, принцип такой — всегда наказывать строптивость в женщинах. А способы для наказания есть разные.

— Вы хотите сказать, что он чем-то пытался вас шантажировать?

— Он мне сказал, что он так сильно, так страстно меня любит и всегда любил, что не может просто стерпеть, что оба мои сына — дети Гусарова. Он сказал — младший мой так ему нравится, что он когда-нибудь не справится с собой, с чувствами нахлынувшими не справится и возьмет и намекнет какому-нибудь репортеришке в припадке откровенности, что ребенок этот у меня от него.

— Да он просто дурак был, Студнев-то, — хмыкнул Колосов, — вот болван-то. Он вас к вашему мужу ревновал, только и всего. Нашел чем шантажировать! Смешно даже.

— Вам смешно? — Глаза Авроры вспыхнули и зло сузились. — Ну конечно, вам смешно!

— Да что тут такого? Я не понимаю! Ну, сморозил парень глупость. Подумаешь — это он из ревности хотел вас уязвить.

— А мне вот кажется, что он эту свою глупость где-то кому-то все-таки ляпнул, — многозначительно сказала Аврора, — иначе по какой причине его убили?

Колосов с удивлением взглянул на нее. Помолчал.

— Ах, вот что, — сказал он, — я вот вас все спросить хотел, что вы о его смерти думаете? А вы вон что, оказывается, думаете…

— Я ничего не думаю. Я ничего не знаю. Но мне… мне страшно с некоторых пор. И неуютно. Вот что.

— А зачем вы все-таки его пригласили в тот вечер на ужин в ресторан, если вы уже расстались?

— Ну я не могла Макса вот так сразу отшить, — протянула Аврора, — и потом, он все время мне названивал, просил о встрече, говорил, что нам надо объясниться, я, мол, его неправильно поняла, ему от меня ничего не надо. Когда хотел, он умел уговаривать. У него был такой дар — убеждать женщин, очаровывать, если хотите. И в тот вечер, точнее, накануне он мне тоже позвонил, предложил встретиться. Я не хотела, сказала, что занята. Он сразу: чем занята? Я сказала — у Марьяши друзей собираю. А он: «Можно и я приду?» Ну что мне было делать — сказать: нет, не приходи?

— Я бы на вашем месте так и сказал.

Аврора усмехнулась:

— Вы мужчина. Вам это проще. И вообще, что вы во всем этом понимаете?

— Да, мало что я во веем этом понимаю. Запутано очень. Встречались, потом расстались, потом вместе за столом посидели в теплой компании. Бац — он мертвый, и она даже на его похороны не пришла. Нелогично, — сказал Колосов. — И ко всему еще выясняется, что обиделась она на него, беднягу, именно потому, что он ее ребенка хотел назвать своим, то есть почти усыновить.

— Да это мой ребенок, мой сын! Жизнь моя! — воскликнула Аврора. — Я только сейчас поняла, случись что со мной — мои дети, они же никому не нужны будут. Даже отцу родному. А Студнев, с этой его трепотней, этими улыбочками… Разве можно было такое говорить? Он же такими словами, этой ложью приговор подписал, идиот, и себе, и мне!

— Гусаров, ваш муж, таких откровенных заявлений вашему приятелю не простил бы? — быстро спросил Никита.

— Да что вы о моей жизни с Гусаровым знаете? Я в его доме иногда дышать боялась, не то что…

— Скажите, Гусаров звонил вам в тот вечер, в пятницу?

— Да. По мобильному. Мы все сидели за столом. И вдруг он позвонил.

— А чего он от вас хотел?

— Он разговаривал со мной очень грубо, оскорблял всячески.

— Но ему что-то было от вас нужно? В связи с чем он звонил вам? — допытывался Колосов.

— Наши адвокаты в тот день встречались. Они должны были договориться о выплатах на детей. Он… Гусаров всегда раньше говорил, что будет помогать детям. И я думала, что… что он понимает свои обязанности отца. Но в ту пятницу он вдруг позвонил и… Это было ужасно. Он оскорблял меня по-всякому, угрожал.

— Он отказывался обеспечивать детей? — спросил Колосов. — Что конкретно он вам говорил?

— Ничего, просто… Я же вам объясняю — он словно с цепи сорвался, полный рот ругательств и угроз в мой адрес. — Аврора взглянула Колосову в глаза. — Я смертельно испугалась, понимаете? Да, в последнее время он ко мне относился плохо, очень плохо, но детей никогда не задевал, и тут вдруг… И я подумала, что…

— Что те неосторожные слова Студнева каким-то образом дошли до ушей вашего бывшего мужа? — спросил Никита.

— Да, — кивнула Аврора, — я так сразу и подумала: доигрались мы.

— Но напрямую в той телефонной беседе Гусаров вас в измене не обвинял?

— Нет, он просто орал на меня. Угрожал. Кричал, что я достала его…

— А зачем вы все-таки звонили Студневу в понедельник? — спросил Никита. — Когда я вам по его телефону ответил?

— Я не знала, что мне делать, что думать. Звонок Гусарова меня выбил из колеи. Я тревожилась. И решила позвонить Максу, выяснить однозначно…

— Что выяснить однозначно?

— Говорил ли он что-нибудь о моем сыне кому-нибудь. Мог ли Гусаров как-то услышать эту ложь?

— Аврора, простите, что я задаю вам такой вопрос, — сказал Колосов, — но если уж совсем честно, между нами, вы и Студнев раньше, до вашего развода, никогда… нет?

— Я была верна Гусарову, — ответила Аврора, — смешно звучит, но… И думать не смела о чем-то таком, не то что… Все восемь лет нашей совместной жизни по струнке ходила, как пионерка. Потому, наверное, и живу до сих пор, воздухом дышу.

— Вы о муже прямо как о какой-то Синей Бороде говорите, — усмехнулся недоверчиво Никита. — Ну ладно, хоть что-то выяснил. Извините за дерзости невольные. Мне самому не очень приятно о такой дряни с вами говорить, как убийство. Я о другом бы с вами хотел беседовать: о ваших песнях. Одна мне очень нравится, про любовь… «Любовь, моя любовь, как рассказать мне о ней тебе…» Это кто вам такую музыку классную написал?

— Один парень из Челябинска. Я даже фамилии его не знаю, — тихо сказала Аврора, — они группу свою хотели в Челябе организовать, спонсоров искали. Ну, и в одном клубе попались на глаза Гусарову. Он их послушал, наобещал с три короба и купил сразу несколько песен. Оптом. Я спела «Любовь». Ну и удачно все вышло, хит родился. А тот парень, автор, потом погиб. Вроде пьяный на мотоцикле разбился, а там уж не знаю… Что вы на меня так смотрите? Вы же о песнях моих хотели говорить со мной. А я правду вам о них рассказываю.

— Вы еще будете петь, Аврора? — спросил Никита.

— Понятия не имею. Сложно все как-то стало. Одной очень сложно. Пока у меня планы самые скромные. В сентябре старший мой, Дима, в школу пойдет. Школу надо искать приличную — лицей, гимназию. Потом с квартирой надо как-то вопрос решить. Мы ведь до сих пор у мамы моей на чемоданах ютимся.

— Хотите купить квартиру?

— Да, побольше, попросторнее, чем мамина. Сейчас как раз варианты подыскиваем.

— А Студнев вам не помогал квартирный вопрос решать?

— Его мой быт совершенно не интересовал. Он думал, что я на Луне живу, наверное. А встречались мы… Вас ведь это, конечно, интересует… всегда у него, здесь, в этих богоспасаемых Столбах. Или уезжали за город, на природу.

— Что вы все-таки отмечали в пятницу в «Аль-Магрибе», а? — спросил Никита. — Не пойму я что-то.

— Да ничего я конкретно не отмечала, — Аврора тяжело вздохнула, — так просто решила встряхнуться, не закисать. А то все одна да одна — с детьми, с мамой. А до этого в доме мужа в Немчиновке вообще как в тюрьме была. Все время охранник маячит, куда ни пойдешь. Ничего нельзя. Ко мне из моих знакомых никто не смел приезжать, только гусаровские приятели. Ну и захотелось мне с людьми нормальными, хорошими пообщаться. Марьяша Потехина — я ее нежно люблю. У нее отличный ресторан. Ой, у меня же совсем из головы вылетело… Скажите, а что же теперь будет с «Аль-Магрибом»? — Аврора тревожно заглянула Колосову в глаза. — Потехина боится, что ресторан теперь закроют.

— Не закроют, — ответил Колосов.

— Это правда?

— Правда. Мы не можем, не имеем права закрывать его. Я справку получил из санэпиднадзора — они провели проверку. В самом ресторане ничего такого не обнаружено. Ну, в смысле подозрительного… Я думаю, через пару дней снова начнет принимать клиентов.

— Сегодня же Марьяше позвоню, успокою ее, — сказала Аврора, — хоть одна хорошая новость за эти дни. Но как же тогда с убийствами?

— Ресторан будет работать, — сказал Никита, — но опасность по-прежнему существует.

— Опасность чего? — Голос Авроры дрогнул. Никита помолчал.

— Вы хорошо помните тот вечер? — спросил он.

— Не знаю, — Аврора пожала плечами, — часто думаю о нем, вроде все ясно помню, и вместе с тем какой-то туман в голове. Вот мы сидим, смеемся, разговариваем. Сима Симонов как всегда анекдоты травит, он их уйму знает и рассказывает так смешно, не то что я — ни одного толком не могу рассказать. Поляков Иван Григорьевич, он тут же в зале работает, объявляет, что фирменное блюдо — ягненок на вертеле — почти готово. Просит официантку Лену соус к нему подать и соленые закуски. «Тапас» они называются. Петя Мохов как всегда беспокоится — он диабетик страшный, у него всегда отдельные заказы, особые. И я тоже заказываю Леве Сайко для себя тажин с рыбой и моллюсками.

Я просто без ума от марокканской кухни и обожаю баранину. Но есть ее, увы, почти никогда не могу. Это очень жирное, тяжелое мясо, особенно на ночь, а я вечно на диете. Мы сидим, Максим наливает мне вина в бокал, говорит, что… что нам надо многое друг другу сказать, объясниться, он не понимает, что произошло между нами. Он не понимает, надо же, какой непонятливый стал! — Аврора горько усмехнулась, покачала головой. — Я его помню — так ясно… Говорю, что мы все давно уже проехали, что все закончилось. А в голову мне отчего-то лезет: «Я вас люблю любовью брата, а может быть, еще нежней». Я в девятом классе в театральной школьной студии Онегина играла. У нас там одни девки были, ни одного парня. Максим мне что-то говорит, возражает, просит, и тут вдруг у меня в сумке звонит телефон. Я слышу голос Гусарова и… и все. Точно дежа-вю какое-то, словно я снова вернулась в тот ужас, в тот дом в Немчиновке и должна слушать, должна терпеть, как он издевается надо мной, как втаптывает меня в грязь, оскорбляет… — Аврора закрыла лицо руками.

Колосов подвинул ей бутылку минеральной воды, подождал немного, потом спросил: — А вы не помните, что ел Студнев?

— Что? — Аврора отняла руки от лица.

— Ну, что он ел в тот вечер, какие блюда пробовал, не заметили? Он же рядом с вами сидел.

Она недоуменно пожала плечами:

— Ел как все. Там стол ломился от всего. Повара Потехиной великие кулинары. Очень вкусно готовят. Я бывала в Марокко, могу сравнить. А Максим… он много пил в тот вечер, вот это я помню. И мне тоже в бокал все время вина подливал, видно, напоить меня хотел, мальчик… Не вышло вот.

— А он не жаловался вам, что плохо себя чувствует? — спросил Колосов.

— Нет, — ответила Аврора. Взглянула на него и быстро отвела взгляд. И что-то странное было в этом взгляде. Точно искорка вдруг вспыхнула и погасла.

— И проводить вас домой он тоже не захотел?

— Это я не захотела. Сказала, что это лишнее, что и так все было хорошо, славно… Мы уехали с Анфисой Берг, можете спросить у нее, проверить. Вызвали такси по телефону. Я довезла ее домой в Измайлово — нам надо было еще кое-какие дела обсудить по дороге, потом поехала домой. Точнее, к маме в Текстильщики.

— А в субботу утром, где-то около двенадцати, вы Студневу на мобильный не звонили?

— Нет, я позвонила ему только в понедельник. А что? Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Да так, — ответил Колосов, — просто интересно. Ну, вот, пожалуй, и все… Что ж, беседа была и полезной, и приятной. Самый последний вопрос, чуть не забыл… Вы этот ресторан в ближайшее время намерены посещать?

— Ну, не знаю. Возможно, заеду повидаться с Потехиной.

— Ясно. Все понял. — Колосов смотрел на певицу. — А мужа вашего бывшего я вызову на допрос. Как вы считаете, это надо сделать?

Аврора молчала. Потом сказала:

— Да. Пожалуйста… И как можно скорее. Пусть хотя бы знает, что…

— Что милиция им уже интересуется? — Никита секунду подумал. — А может, так нам стоит поступить? Оборудовать ваш домашний телефон, у мамы который в квартире, прослушкой, записью? Если Гусаров снова вам позвонит, начнет угрожать, мы по крайней мере будем располагать прямыми уликами — пленкой. Хотите?

— Нет, — Аврора даже отмахнулась. — Нет, что вы, я у матери живу, я не знаю даже, как я ей все это объясню. И потом, это все равно… это ведь не защитит меня от него; Я Гусарова знаю. Он всегда говорил: для него преград не существует. И это правда. Он не только так говорит, он и думает именно так.

— Вот мой телефон на всякий случай и телефон нашей дежурной части, — Колосов подал Авроре листок, — если что — звоните.

Она молча, без особого энтузиазма спрятала листок в сумку.

Никита проводил ее до машины. Пожилой водитель-«частник» сладко кемарил, откинувшись на подголовник. Аврора села на заднее сиденье его старенького «Вольво».

Колосова в Столбах ждали дела. Аврору дома ждали дети. Она ехала и думала, перебирала в памяти вопросы, свои ответы. И вот неожиданно перед ее глазами всплыла яркая картина — та самая, которую она все последние дни так тщательно гнала от себя. Ослепительно белый кафель, мраморная раковина в туалете ресторана. Она, Аврора, стоит над этой раковиной, смотрит на воду, льющуюся из крана. Смотрит тупо и отрешенно, словно не понимает, где находится, не узнает места. А ее телефон валяется тут же на мраморной столешнице умывальника.

Ах да, она же разговаривала с Гусаровым в туалете. Вышла, выбежала из-за стола, из зала, ловя на себе их недоуменные, косые, насмешливые взгляды. А потом… А потом она никак не могла унять дрожь, заставить себя вернуться туда, к ним за стол. Старалась, собиралась с духом и… Никак не получалось. Страх леденил сердце. А потом… Что же было потом? Что ей так больно, так щемяще больно и противно вспоминать?

Вот она стоит возле умывальника и смотрит на льющуюся из крана воду. Дверь открывается, и в туалет сначала заглядывает, а затем и заходит Студнев. Приближается к ней. Вот его руки уже на ее плечах. Он обнимает ее, она чувствует его дыхание, слышит его шепот: «Вот ты где прячешься… Какая ты сегодня… Я все смотрел на тебя, весь вечер только на тебя, не мог наглядеться… Не могу без тебя, не могу жить, Наташенька…»

Его руки сжимают, гладят, ласкают ее тело, расстегивают «молнию» платья на спине, его губы впиваются в ее обнаженные плечи. Он пытается спустить тоненькие бретельки ее вечернего платья, обнажить ей грудь. Она чувствует, как он расстегивает «молнию» и на своих брюках, прижимается к ней, что-то глухо бормоча, приподнимает ее, пытаясь усадить на холодный мраморный умывальник. Шепчет что-то невнятное, но она слышит лишь свое полузабытое имя — «Наташка, Наташенька»… Она молча отталкивает от себя его руки, но он сжимает ее все крепче. Его голос… Она словно слышит его впервые, не узнает, так же, как и минуту назад голос мужа: «Ну что ты, что? Ну не вырывайся ты, не отталкивай меня, нам будет хорошо, как всегда было раньше… Да не отталкивай ты меня, ты, сука!»

Ей не хватает воздуха, рука нашаривает в луже на умывальнике телефон. И она бьет Студнева им по голове. Не сильно. Не больно. Но он тут же отпускает ее. Он тяжело дышит. Она видит, она понимает — ему плохо. Недаром сейчас только что на допросе ее спрашивали об этом — было ли ему плохо? Не жаловался ли он ей? Нет, Студнев ей не жаловался. Но она видела это своими глазами.

Аврора смотрит в окно машины, отворачивается от шофера, чтобы не показать ему свои слезы. Вроде бы и причины нет — а они все текут и текут.

Глава 20

И КАЖДЫЙ НА СВОЕМ РАБОЧЕМ МЕСТЕ

После кладбища, как никогда в жизни, Кате хотелось хлеба и зрелищ. Однако ничего не получилось. С Никитой они расстались у подъезда, и все было как р чеховской пьесе: до свиданья, до свиданья… Быть может? Ах, нет… Наверное? Нет, лучше не стоит…

Все это даже не заслуживало того, чтобы помнить. Но Катя помнила целых десять минут. Было чертовски досадно, что слова «я тебе позвоню» пришлось произносить ей самой. Колосов молчал как рыба. О чем-то думал, весь такой из себя сосредоточенный и углубленный. В другой раз Катя не обратила бы на это внимания, но в эту субботу было обидно: как так? Почему?

Когда она в гордом одиночестве ужинала, а телевизор гремел (показывали «Войну и мир»), нежданно-негаданно позвонила Анфиса Берг.

— Где ты была? — спросила она. — Я тебя весь день сегодня разыскиваю.

— Я была на кладбище, — ответила Катя, следя с замиранием сердца, как раненый князь Болконский созерцает в туманной дымке Наполеона, объезжающего поле сражения, — вашу Воробьеву сегодня хоронили.

— А я тоже о ней все время думаю, — призналась Анфиса, — ты повидаться снова со мной не хочешь?

— Хочу, — сказала Катя.

— Я как раз завтра на натуре работаю. Добрынинскую пощадь знаешь?

— Конечно.

— Давай тогда завтра там и встретимся, напротив «Макдоналдса», — в голосе Анфисы послышался смех. — Помнишь, ты говорила, что хочешь посмотреть, как я снимаю?

— Во сколько встретимся? — бодро спросила Катя, следя за тем, как на экране дуэлянт и бретер Долохов чувственно и нагло разглядывает дам в ложах театра.

— Ну, я уже насчет машины договорилась, и освещение мне надо нужное поймать. Встретимся в пять. Утра. Что, слабо?

—Н-нет, отчего же слабо, — Катя, хотя голос ее звучал не совсем уверенно, как раз в этот самый миг представляла себя тоже кем-то в гусарском ментике, лихо стреляющимся на дуэли с обидчиком, — ради вас, прелесть моя, все, что угодно.

— Анфиса, что молчишь? Хочешь что-то спросить еще, нет?

— Ты меня все еще подозреваешь в убийстве Студнева?

— Я о тебе часто думаю, Анфиса.

— Ладно, — Берг вздохнула, — тогда до завтра. Смотри не проспи.

И Катя решила больше ни о чем не думать. Пусть все идет как идет. Самое лучшее в этот летний субботний одинокий вечер смотреть киноклассику до самого конца: кони, знамена, кивера, эполеты, ядра, пули, лафеты орудий, свечи, карты на зеленом сукне, собольи шубы, персидский ковер, дуэльный пистолет на мавританском столике на волчьей шкуре у русской печки…

Звонок будильника. Сон кончился. Это был только сон…

Кате крупно повезло: прямо у дома на сонной набережной в пятом часу утра в воскресенье ей попалась патрульная милицейская машина. Катя остановила коллег, показала свое служебное удостоверение, наврала с три короба, и патрульные, поверив, великодушно подвезли ее. Они как раз объезжали свой участок Садового кольца.

Анфису Катя увидела… Нет, глазам своим даже не поверила сначала — в кабине грузовой «аварийки»: желтого рыдвана с выдвижной корзиной-лестницей и надписью на борту «Мосгорэнерго».

— И ты с мигалкой, и я с мигалкой, — объяснила Анфиса. — Блеск! Умничка, что не опоздала. Вон, гляди, уже почти все готово, смотри, какие декорации.

Катя задрала голову: прямо над ними высился серый дом. Такие дома, похожие на вздыбленные огромные утюги, строились в Москве в начале тридцатых. Глухую стену дома, обращенную к Добрынинской площади, закрывал гигантский рекламный плакат мюзикла «42-я улица».

Анфиса схватила Катю за руку и потащила к «аварийке». На груди ее на ремнях болтались две фотокамеры с длинными объективами, из карманов жилета торчали зарядные устройства, дополнительные кассеты, лампы, какие-то коробки, провода.

— Сейчас солнце взойдет, — воскликнула Анфиса, — и начнем! Смотри, эти уже начали!

К дому со стороны Полянки подъехала еще одна грузовая машина: бело-желтая и тоже с выдвижной корзиной-лестницей. Двое рабочих запрыгнули в корзину и точно на лифте медленно поехали вверх. Где-то на уровне шестого этажа корзина остановилась, и они неторопливо и осторожно начали разбирать рекламное панно фрагменту фрагментом.

Анфиса жадно следила за ними, одновременно лихорадочно проверяя и настраивая свою аппаратуру. И вот из-за «42-й улицы» показался кусок бурой облезлой стены, затем что-то белое — чья-то гигантская рука, буквы.

— Вот уже лучше, — Анфиса нырнула в кабину, что-то с жаром начала объяснять шоферу. Рыдван-«аварийка» тронулся с места и вырулил на пустое Садовое кольцо, остановился в самом центре площади.

Катя видела, как Анфиса выскочила из кабины, вскарабкалась при помощи шофера сначала в кузов, затем перелезла через железный бортик корзины. Несмотря на всю свою полноту, двигалась она быстро. Что-то заскрипело, засвистело, и вот допотопная корзина с Анфисой, на борту поплыла вверх, навстречу лучам восходящего воскресными крышами солнца.

Катя прислонилась к фонарному столбу — у нее не было слов!

Старый дом-утюг тем временем словно нехотя менялся прямо на глазах: золотисто-черные фрагменты плаката «42-й улицы» спускались рабочими на канатах вниз, в кузов машины, открывая под собой темно-бордовую, местами сильно облупившуюся краску девственной стены. Из-под бродвейской рекламы, точно вековая наскальная роспись, вылезла, проявилась пролетарская агитка: «Мы… строим… коммуни…»

Катя увидела магниевые вспышки: Анфиса со своей верхотуры лихорадочно фотографировала. Через пустынную площадь (ни одной машины — только зеленые светофоры) Катя побежала к «аварийке». Анфиса совсем перевесилась через бортик, ловя нужный ракурс, снимая освещенный пурпурной зарей вновь возникший на старой стене причудливый плакат: вскинутые в итнернациональном приветствии мускулистые рабочие длани над взвихренными в бешеном танце стройными ножками бродвейского канкана и новый, слитный слоган, в котором слова «коммунизм» и «42-я улица» трогательно стояли рядом.

— Анфиса, осторожнее, не упади, держись за что-нибудь! — смеясь кричала Катя.

— Да я держу-у-усь! — кричала в ответ Анфиса. — Ну что, Катя, круто?

— Огонь-девка, — сказал Кате шофер «аварийки» — пожилой мужик в комбинезоне «Мосгорэнерго», — я с ней третий раз вот так уж по Москве катаюсь. Ловка… Высоты совсем не боится, ничего не боится. Моему бы сыну такую бойкую жену! А то нашел себе — а она только знай аборты, курва, делает. Да по телефону трепется по три часа.

— А сын-то у вас кто? — полюбопытствовала Катя.

— Да военный он у меня. Моряк, — шофер вздохнул. — Ну девка, такая девка… За такой на край свете можно. И фигура ничего — богатая, литая.

Корзина с Анфисой поехала вниз.

— Ну ты даешь, — сказала Катя, когда приятельница оказалась снова на земле.

— Я давно этот момент стерегла, когда они плакат начнут на доме менять. Забавно получилось, правда? — Анфиса тяжело дышала. Глаза ее блестели. — Ну, Николай Фомич, — сказала она шоферу, — спасибо, что и на этот раз не уронили меня.

Шофер улыбнулся и показал ей большой палец.

— Прямо влюбился в тебя дед-то, — шепотом сказала ей Катя, — на край свете, говорит, пойду. И сына своего чуть ли не сватал. А сын — моряк военный. Может, даже адмирал.

Анфиса мурлыкала что-то себе под нос, собирая, укладывая камеры в чехлы. У нее, видно, было отличное настроение. «Аварийка» укатила прочь, оставив их на пустой тихой Добрынинской площади.

— Есть хочу — умираю, — пожаловалась Анфиса, — я сегодня всю ночь не спала, снимки проявляла. Пошли перекусим, — она кивнула на «Макдоналдс», — он круглосуточный. А что ты улыбаешься?

— Ничего, так, — Катя мечтательно вздохнула. — Какое утро, а? Молодец, что вытащила меня. Как тихо. Все спят. Вот дураки! А давай крикнем и всех перебудим, а?

— Я часто по утрам снимаю, особенно летом. В сущности, ведь, Катя, обе мы с тобой занимаемся не своим, а чисто мужским делом. Я с камерой болтаюсь, ты убийц разыскиваешь. Не женская это работа, нет, не женская. Тебе муж-то ничего такого не говорит насчет этого?

— А что?

— Так. Вообще. Тут поесть толком некогда, не то чтобы что-то другое… Ой, как же я есть хочу! Возьмем кофе, чизбургеры, соус и картошки…

— Я никогда не ем картошку с утра.

— Не будь занудой, — Анфиса обняла Катю за плечи, увлекая в сторону никогда не спящего «Макдоналдса». — Ну, а что же вчера было на похоронах?

— Да ничего особенного. Грусть, печаль, — ответила Катя, — Мохов твой был, между прочим, и повар Сайко тоже. И этот, про которого ты рассказывала — Симонов , Серафим, Такой странный тип. Вел себя как-то чудно. Слушай, а это действительно правда, что он и Воробьева… Ну, что он тогда на нее спорил?

— Ну что я тебе врать, что ли, буду? — Анфиса надула губы. — Я же тебе все рассказала, как было. Надо же, Симочка… Приехал проститься, видно, совесть все же есть. Она, Воробьева, ведь ребенка ждала. Наверняка это его ребенок. Точно его.

— Ты думаешь? — спросила Катя. — А я вот слышала, что она и Сайко нравилась.

— Не знаю, никогда не замечала, — хмыкнула Анфиса, — вряд ли… Говоришь, и Петька Мохов вчера тоже там был?

— Да. А почему это тебя удивляет? Он же знал ее брата, их семью.

— Меня он сам что-то в последнее время сильно удивляет, — сказала Анфиса. — Он очень изменился. Странный тоже стал какой-то. Вчера вечером, между прочим, звонил мне. На себя не похож — пьяный. А он редко напивается, здоровье бережет. А тут вдруг. Я ничего и не поняла из того, что он молол. А это он, оказывается, на похоронах так напился.

— Он что-то хотел от тебя?

— Да нет, ничего не хотел. Просто плакал в жилетку, жаловался: как жестока, подла и несправедлива жизнь.

— К кому несправедлива? К нему? — спросила Катя.

— Да я не поняла. Вроде ко всем, вообще. Петька всегда в глобальных масштабах мыслит.

— Удивительно, что он стал кулинарным критиком. У него ведь родители ученые. Отец профессор.

— Вижу, навели вы уже о Петюнечке справки, — хмыкнула Анфиса.

— Навели, — подтвердила Катя.

— А обо мне?

— Ты сама все о себе говоришь.

— А если я не все говорю? Если вру?

— Ну, это дело твое, — Катя вздохнула, — каждый сам выбирает, Анфиса.

— Мерзко, когда убивают знакомых тебе людей.

— Мерзко, — согласилась Катя.

— А помнишь, я тебя все спрашивала: и как вы там ищете этих убийц? Вот дура-то была, — Анфиса рассмеялась, — что называется, не буди лихо… — Они с Катей входили в стеклянные двери «Макдоналдса». — Ну что, возьмешь картошку?

— Не буду занудой, заказывай, — ответила Катя. — А скажи… Мохов бывает у своего отца в лаборатории, ты не в курсе?

— Бывает, и очень часто. И я была пару раз. Обсерватория помещения сдает. Там как раз часть офисов редакции «Отдыхай с нами» размешается и других изданий. Потом, еще фотостудия.

— И что же, там в этой обсерватории все перемещаются свободно, нет никакой охраны, пропускного режима?

— Пропуска есть. А что? А почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно.

Анфиса усмехнулась и повлекла ее к стойке, где сияла всеми цветами радуги реклама комплексного обеда.

* * *

К половине десятого вся дневная смена ресторана «Алъ-Магриб» вышла на работу. Все были на своих рабочих местах, от судомойки до шеф-повара. Однако двери свои для посетителей ресторан в это воскресенье так и не открыл. Снаружи по-прежнему висела аккуратная белая табличка «Простите, у нас закрыто».

На кухне царило торжественное безмолвие. Но оба повара — Иван Григорьевич Поляков и Лев Сайко — занимались каждый своим делом. Поляков открыл стенной шкаф —г— хранилище пряностей, извлек несколько герметично закупоренных стеклянных емкостей: шафран, кумин, паприка, молотый имбирь, душистый перец.

На разделочном столе стояла бутылка оливкового масла высшей категории. Поляков посмотрел масло на свет, понюхал, затем взял в руки нож и начал мелко рубить чеснок. Налил столовую ложку масла в фаянсовую мисочку, добавил чеснок, затем включил мощный кухонный комбайн, сложив в емкость для смесей нарезанный и замаринованный со вчерашнего дня перец.

Сайко в это же самое время, повернувшись к Полякову спиной и насвистывая мелодию «Битлз», энергично сбивал что-то мешалкой в поставленном на слабый огонь сотейнике.

Шеф-повар Поляков был занят приготовлением ариссы — знаменитой приправы Востока. Повар Сайко готовил кунжутно-медовый сироп для фирменного блюда ресторана — блинчиков ргаиф.

— Интересно, — Сайко первый прервал тягостное молчание, — и долго все это продлится?

— На той неделе ресторан откроется, — коротко обронил Поляков. Он теперь тоже энергично и быстро взбивал перечную смесь в миксере, затем добавил еще две столовые ложки оливкового масла с чесноком и снова включил комбайн.

— Надо будет мастера вызывать, — заметил Сайко, — у вашего агрегата, Иван Григорьевич, мотор ревет. А у меня с утра голова от шума раскалывается.

— С мотором все в порядке, — бросил Поляков, — на кухонных комбайнах, милейший мой, шумоизоляторов не ставят. А если у вас так болит голова, Лева, вы могли бы сегодня просто не приходить.

— Благодарю за заботу о моем здоровье, — откликнулся Сайко.

Обмен фразами был чопорный и вежливый. Но интонация их была просто непередаваемой. В тихой просторной кухне ресторана, где пахло чесноком, оливковым маслом и медом, сгущались грозовые тучи.

— Между прочим, откуда такие сведения, что нам разрешат работать? — снова Сайко первый нарушил паузу. — От Марьи Захаровны?

Поляков молчал. Он аккуратно вылил взбитую смесь в фаянсовую миску, добавил соли, паприки, кориандра. Затем открыл емкость с тмином. Приправа арисса всегда готовилась им впрок. Как старое вино, она должна была быть выдержанной и крепкой.

— Так это Марья Захаровна сказала насчет открытия? — повторил Сайко. Он все колдовал над своим сиропом, упорно не поворачиваясь к шеф-повару лицом. — Что, уже уладили проблему? Взятку сунула, чтобы отстали?

— Лева, вы хоть изредка думаете, прежде чем говорите? — спросил Поляков.

— А что я такого крамольного сказал? У нас проблемы. А без денег сейчас проблем не решишь. Отсюда вывод — раз проблема улажена, то, значит… — Сайко элегантным жестом снял сотейник с огня; — М-да, попали мы в переплет… А, Иван Григорьевич?

— Что? — Поляков осторожно добавлял в свою смесь тмин.

— Попали мы в переплет. Никак я такого не ожидал. Два убийства! — Сайко медленно повернулся. Голубые глаза его пристально, не мигая, смотрели на Полякова. — Надолго нам всем запомнится тот пятничный банкет… Ягненок на углях тогда вам особенно удался, Иван Григорьевич. Да… А этого Студнева, приятеля Авроры… Вы ведь, кажется, его тоже знали?

— А вас это не касается, Лева. Ни с какой стороны не касается. Вы лучше занимайтесь своим делом, — сухо откликнулся Поляков.

— Делом? Как раз насчет нашего дела… История одна у меня вышла — просто смех, — Сайко продолжал пристально смотреть на Полякова, — с девицей я тут познакомился в клубе. Где конкретно? Да в «Чемпионе». Такая ,красотка. Работает там. Ну, то-се, потанцевали мы, расплатился я и повез ее в «Бега» — там в гостинице, если на ночь номер брать — скидки. По пути она меня спрашивает: чем занимаешься, где работаешь, в банке? А я ей от чистого сердца: повар я, в ресторане блины пеку. Так она… Представляете, Иван Григорич, она сначала не поверила, а потом разозлилась. Я, говорит, думала — ты крутой. С тобой перспектива есть, а ты повар. Бабьим Уделом занимаешься, на кухне. А ты случайно не педик? Так мне и брякнул, представляете? А я вот когда-то одного повара знал — так от него жена сбежала, — Сайко усмехнулея, смотря прямо в глаза Полякову, — не вынесла высокой кулинарной атмосферы в доме.

Поляков, низко склонившись к разделочной доске, молча шинковал зелень.

— А этого Студнева я как-то тоже с одной девицей видел, — продолжил Сайко вроде бы без всякой связи со своей предыдущей историей, — рыженькая такая, как лисичка. Но красотка! Любые бабки можно отдать, чтобы с такой на выходные куда-нибудь в «Бор» или в «Гелио-парк» прокатиться… Губа не дура у этого Студнева была. Умел с девчонками красивыми ладить. Может, за это и поплатился? А, Иван Григорьевич?

— Вы меня спрашиваете? За сиропом лучше следите. Загустеет. Сахар пережжете, кунжут к стенкам прилипнет, — тихо откликнулся Поляков.

— Не прилипнет. Я работу свою знаю. И готовлю не хуже вас. Я вот только одного не понимаю, — Сайко выпрямился. Голубые глаза его недобро блеснули, — ну ладно, он, может, и поплатился за то, что в постели с чужими содержанками прыгать любил. Но Ленку-то за что? Ленку? Она-то кому дорогу перешла? Какой такой суке мстительной?

— .Вы у меня это спрашиваете, Лева?. — Поляков отложил в сторону нож.

— У вас.

— А почему же у меня?

— А вы же весь такой у нас осведомленный.

— Я не знаю, что вам ответить, Лева. — Поляков снова открыл шкаф с пряностями и достал мавританский перец — кумбу. Он всегда добавлял щепотку кумбы в ариссу. Это был его кулинарный секрет. Ведь недаром говорят, что у каждого настоящего повара в Марокко свой фирменный рецепт этой приправы, — но если хотите, я вам тоже расскажу одну историю. Я тоже знал одного повара, Лева. Он стажировался на Ближнем Востоке у одного очень известного мастера. А затем работал сезон в отеле на побережье. Так вот, в ресторане отеля произошел один неприятный инцидент, как я слышал. И повара этого с большим скандалом уволили оттуда. Он едва не лишился диплома «ориентальной школы кулинарии» и лицензии на профессиональную деятельность. А все поэму, что после одного торжественного обеда в том ресторане скоропостижно скончался клиент. И причиной его смерти стало отравление. У местной полиции имелись подозрения, что тот повар…

— Вы все лжете! — бешено рявкнул Сайко. — Я знаю, какие сплетни тут обо мне гуляют! Только все это бред сивой кобылы…

— А однажды я слышал случайно, как вы рассказывали вот здесь, на кухне, Лене Воробьевой, смерть которой так сильно вроде бы огорчает, историю о двадцати девяти принцах Мараккеша, отравленных каким-то негодяем. Вы ведь привезли из Марокко немало историй, Лева, — Поляков усмехнулся, — и рассказчик вы отменный. А тогда у вас было такое лицо. Такая экспрессия в пазах. Воробьева, девочка, даже смутилась. Или не по себе стало. Вы рассказывали ей про отравленные миндальные пирожные с таким вдохновением… А потом заметили невзначай, что лучше всего, безопаснее… Я это слово, Лева, запомнил… безопаснее добавить яд не в миндальное тесто, а в острый пряный соус. И тогда уж точно сдохнут не только бедные принцы, но и…

— Да пошел ты! — Сайко с грохотом отшвырнул мешалку и сотейник. И вышел из кухни.

Горячий кунжутно-медовый сироп лужицей растекал по столу. Поляков обмакнул палец, попробовал. Сироп был хорош. Но все же в нем чего-то не хватало, возможно, самого главного.

Глава 21

ПРЯНОСТИ

В «Аль-Магриб» Никита Колосов заехал по пути из Столбов в главк.

Фрунзенская набережная была раскалена как печка, та и безлюдна. Двери «Аль-Магриба» были закрыты. Колосову долго пришлось стучать и звонить, пока дверь не открыл старичок-швейцар. Вежливо укоризненно забормотал: извините, мол, мы сегодня закрыты, санитарный день.

— Я знаю, что вы закрыты. Я из милиции. Мне нужна Марья Захаровна Потехина, — сказал Никита.

Тут только швейцар узнал его и в явном замешательстве пропустил внутрь.

— Марья Захаровна? Так, пожалуйста… Во дворе она сейчас, там машина пришла с продуктами… Проходите — через зал, потом по коридору направо и опять направо, там у нас дверь во двор… Найдете? Или проводить вас?

— Спасибо, найду. — Никита вошел в знакомый зал: лампы все до единой погашены, зато ставни на окнах открыты. Солнечный свет так и льется, точно поток, будит сонных голубей в клетке: але, глаза протрите! Никита вздохнул: нет, все же славное местечко. На улице сорок градусов в тени, а тут прохлада и благодать. Работает мощный кондиционер. Посетителей нет, а ресторан живет себе поживает, в ус не дует — скатерти на столах тугие, белоснежные, крахмальные, канарейки поют, жизни радуются, фонтан свою лепту вносит — журчит…

Потехина отыскалась действительно во дворе. Как и большинство столичных ресторанов, «Аль-Магриб», кроме парадного входа, имел также и черный. Сюда приезжали машины с продуктами, разгружались на солнцепеке. Потехина стояла возле потрепанной «Газели» с брезентовым верхом. Одета хозяйка «Аль-Магриба» была на этот раз одновременно просто и по-молодежному: юбочка джинсовая потертая стрейч круто обрисовывает ее пышные зрелые формы и джинсовая жилеточка-корсет на шнуровке. Корсет был явно тесен для потехинской груди — шнуровка расползалась, так что в соблазнительные дыррчки кокетливо просвечивал черный кружевной бюстгальтер. Но Потехина этой маленькой детальке значения не придавала — она яростно спорила с водителем «Газели», разгружавшим ящики с помидорами, баклажанами и зеленью.

— Ты что мне привез? — донеслось до Никиты — Потехина не жалела свои голосовые связки. — Это что, товар? Это товар, я тебя спрашиваю?

— Да, Марь Захарна, да что я говорю-то… в пробке, проклятой на Хорошевке час торчал, чуть не спекся… Там авария была. Ну запарилось все маленько на солнцепеке-то, — оправдывался шофер.

— Это что — салат? — Потехина, негодуя, выхватила из ящика пакет с зеленым кочешком. — Это тряпка половая, вот что! У тебя, Паш, глаза, что ли, ослепли?

— Ну повяло… все повяло… Ну что ж, водичкой надо холодной побрызгать, — бурчал водитель.

— Я такой товар не возьму! — Потехина выхватила у него из рук картонный ящик и запихала обратно в кузов. — Помидоры, так и быть — сгружай, а зелень отвеешь назад!

— Как назад? Да вы нас, Марь Захарна, без ножа режете!

— Я вас режу? Это вы меня режете, бессовестные!

—Да вы на меня голос-то не повышайте! — вспылил шофер. — А то ж я тоже могу вот так, глоткой.

— Потише, потише, дорогой. Вы все же не с кем-нибудь, с женщиной разговариваете, — осадил его Колосов. — Здравствуйте, Марья Захаровна, а я снова к вам.

Потехина обернулась — стремительно, как юла. На Колосова пахнуло французскими духами «Гуччи раш» и потом.

— Здравствуйте. А… это вы… неужели опять что-то случилось?

— Да вроде нет, — Никита пожал плечами, — новости для вас совсем неплохие. Потехина откинула со лба смоляную челку.

— А я увидела вас — так сердце и екнуло: ну, думаю, снова-здорово, — она покачала головой, — давление, наверное, прыгает. Наорешься вот так на жаре — перед глазами точно мухи роятся… Ну что же мы стоим-то? Идем, присядем, хорошие новости, говорите, а какие же?

— Акт мы сегодня получили из санэпиднадзора с результатами вашей проверки. С их стороны к вашему ресторану претензий нет. Ну и мы свою работу по осмотру места тут у вас закончили. Так что и у нас пока формальных претензий нет. — Колосов невольно вздохнул. — Так что с завтрашнего дня можете начинать снова работать в. своем обычном режиме.

— Вы это так говорите, словно у вас зубы болят, — усмехнулась Потехина, — ну, а, кроме формальных, у вас еще какие-то к нам претензии есть?

— Я хотел с вами поговорить, Марья Захаровна, — скромно ответил Колосов, — для этого и ехал по такой жаре.

— Ну тогда идемте, я вас кофе напою, чай марокканский с мятой вам, по-моему, в прошлый раз был не очень по вкусу. — Потехина улыбнулась. — Я, если честно, эту мяту тоже не люблю, это для клиентов мы экзотику держим, а так, для себя — нет. Знаете, а я и сама с вами все собиралась поговорить серьезно, — она резво обернулась к шоферу. «Газели»: — Паша, ты подожди, посиди, ладно? Поляков освободится, он к тебе сам выйдет. Помидоры, Капусту, кабачки, брокколи, фрукты эти и эти я возьму, а зелень вези назад. От меня Арсену скажешь — если еще раз такую дрянь пришлет, я с ним договор разорву. Буду лучше салат и траву у китайцев в Яхроме брать!

— Хлопотно быть хозяйкой модного ресторана, — заметил Никита, когда они с Потехиной вернулись в прохладный обеденный зал. Это был зал не «фонтана», а «очага» — тот самый, как отметил Никита, где неделю назад веселилась певица Аврора со своими приятелями.

— А вы как думали? Все должна лично, сама проверить, во все дырки сунуться. А теперь особенно — после таких-то событий. Продукты, качество, все сама проверяю, Гляжу. Видели, что поставщики-то норовят подсунуть? Сплошное жульё кругом. — Потехина вздохнула, потом зычно крикнула кому-то в сторону кухни, игнорируя громкоговорящую связь: — Нам кофе сюда и это… Лева, ргаиф подошли?

— Тесто готово! — глухо, как из бочки, откликнулся кто-то в висевшем на стене динамике.

— Тогда горяченьких напеки живо! — скомандовала Потехина. — В такую жару надо есть горячую сладкую пищу. Это еще академик Амосов завещал. Или не Амосов, а еще кто-то… Блинчиков наших фирменных сейчас попробуете. Или, может, вы того, — она остро глянула на Колосова, — поостережетесь, не захотите?

— Марья Захаровна, я хочу быть с вами предельно откровенным, — Колосов уселся на полосатый диванчик в нише, — ситуация, в которой находится ваш ресторан, — сложная. И очень неприятная.

— Куда уж неприятней, — Потехина хмыкнула, — мы уж все тут прямо голову сломали с этой ситуацией — гадаем все, предположения строим — что, кто, зачем, почему? Лену Воробьеву жаль. Словами не передать как. Где я теперь такую официантку найду в разгар-то сезона?

— Ситуация непростая, — важно, тоном большого начальника повторил Колосов, — необходимо соблюдать строжайшие меры предосторожности во избежание новых… Ну, одним словом, кем бы он ни был, этот отравитель, он почему-то проявился именно в вашем заведении.

— Вы кого-то подозреваете? — тревожно спросила Потехина. — Неужели кого-то из моих? Из персонала?

— Ни к кому из ваших сотрудников у нас пока претензий нет.

— Ну, а что же я должна тогда делать? Что вы мне посоветуете?

— Никаких советов, кроме того, что надо быть осторожнее, у меня нет.

— Ну вот! Если уж у милиции советов нет, тогда… Но вы хоть причину установили, почему их отравили — Студнева и Лену? — нетерпеливо спросила Потехина. — У нас тут уже бог знает какие сплетни по ресторану гуляют-и что она любовницей его была, и что… Одним словом, просто мрак какой-то! Все гадают, языками мелют, бояться чего-то стали… А мне что в ассоциации рестораторов тут рассказали… Два года назад в Питере вроде был такой же точно случай. В одном баре на Невском двух посетителей отравили. Крысиным ядом! Сначала подозрение было, что это дело рук конкурентов — ну, бар закрыть с концами. А потом оказалось, что это маньяк какой-то орудовал, шизик.

— Не слыхал про такой случай в Питере. Но исключать версию, что мы имеем дело с психически больным преступником, тоже не стал бы, — ответил Никита.

— Боже, кого я боюсь — так это психов, — Потехина нервно поежилась, но тут же без всякого перехода снова крикнула на кухню: — Кофе готов? А блины?

На кухню за угощением она после ответного вопля по динамику «готово-во-о!» отправилась лично. Никита мысленно отметил это: его в прохладном сумрачном зальчике ресторана держали, точно в изоляции, — кроме старика-швейцара и приезжего шофера, он пока еще сегодня здесь не встретил ни единой живой души.

Кофе был очень горячим, свежим и крепким, сваренным на молоке. Пухлые блинчики-ргаиф плавали в густом приторном сиропе, ароматном от специй. Были поданы также финики, плавленый сыр и свежий инжир, который Никита по простоте душевной и по кулинарному невежеству поначалу принял за молодой чеснок.

— Прошу вас, — Потехина налила кофе Колосову и себе.

— Спасибо, — Никита угостился из вежливости, однако все же не без некоторого сердечного трепета: черт его знает. Неспокойно на душе становится при одном воспоминании об этом чертовом таллиуме сульфате.

— Марья Захаровна, я, собственно, о Воробьевой с вами приехал беседовать.

— Только ради бога не пытайте меня, от кого у нее был ребенок, — быстро сказала Потехина.

— Нет, я не об этом. Хотя это тоже вопрос. Вы вот ее брали на работу, знали ее больше года. Что все-таки она была за человек такой, а?

— Хороший человек. Честная, от работы не бегала, аккуратная была, исполнительная, воспитана хорошо. Никогда никаких нареканий от клиентов, — Потехина покачала головой, — мне ее Петя Мохов нашел, так я ему только всегда спасибо за нее говорила.

— А к деньгам Воробьева как относилась?

— К деньгам? Положительно. А как к ним еще можно относиться?

— Сколько вы ей платили? — спросил Никита.

— Четыреста долларов; плюс иногда премии бывали.

— Премии за что?

— За отличную работу, — Потехина улыбнулась, — потом еще, конечно, чаевые, как и везде.

— Воробьева никогда не просила увеличить ей жалованье?

— Нет.

— Может быть, она жаловалась, что ей денег не хватает?

— Послушайте, я ей платила приличную зарплату, — Потехина подвинула к Колосову тарелку с блинчиками, — для женщины такую зарплату в Москве поискать. А что насчет жалоб… Так кому сейчас, скажите, денег хватает? Олигарха вон спросите, и тот плакать начнет — мало. А у Лены была большая семья, все на ее шее сидели.

— Значит, все-таки деньги ей были нужны?

— С просьбами увеличить ей зарплату она ко мне не обращалась, — отрезала Потехина, — тут у нас это не принято.

— А вот в тот день, когда я сюда к вам приехал, она ведь не должна была утром выходить на работу, — сказал Никита.

— Не должна была, точно. Я сама удивилась, — Потехина кивнула, — но Лена сказала, что приехала за… что-то тут забыла…

— Да это вранье было. — Никита смотрел на Потехину.

— Вранье?

— Ну да. Но не это меня тревожит и смущает, Марья Захаровна, а кое-что другое.

— Что же вас смущает? — Потехина не донесла до губ чашку кофе. Поставила обратно на стол.

— Никак не могу я отделаться от мысли, что… Ну, буду уж совсем, до конца откровенным. Не успел я вашу официантку допросить, как ее вдруг убили. Словно нарочно.

— Что вы хотите этим сказать? — Потехина напряженно смотрела на Колосова.

— Воробьева в тот день не должна была появляться в ресторане. А приехала. По логике вещей, она и со мне не должна была встретиться и говорить, а встретилась говорила. И спустя несколько часов была кем-то отравлена. А вам, насколько я еще тогда успел заметить, появление Воробьевой здесь, в ресторане, и ее контакт мной явно пришелся не по душе.

Потехина изумленно смотрела на него.

— Вы что же, обвиняете меня в том, что я отравила Лену? — спросила она. — Да вы с ума, что ли, сошли?

— Я вас ни в чем не обвиняю. И никого вообще пока не обвиняю. Я просто анализирую ситуацию. И говорю с вами предельно откровенно, все свои карты выкладываваю на стол. Я заметил, что вам появление официантки в не урочное время в ресторане и ее контакт со мной были не приятны.

— Да не с вами контакт, вы-то тут при чем? — пылко воскликнула Потехина. — О вас, поверьте, я тогда меньше всего думала!

— А о ком же вы думали? Потехина отвернулась.

— У вас сигареты есть? Я свои, как всегда, в машине оставила, — сказала она глухо.

Никита достал сигареты, зажигалку.

— Черт знает что… И наговорите же такого, — Потехина закурила, — надо же, какой наблюдательный попался… Да, я правда в тот день не ожидала увидеть Воробьеву тут. И видеть ее мне было неприятно, но…

— Почему? — спросил Никита.

— На это есть чисто личная причина. И к вашему де она никакого отношения не имеет.

— К убийству многое имеет отношение, даже пор самые невероятные вещи.

— Но это не имеет, — Потехина рассердилась, — тогда были совершенно ни при чем, Какое мне дело было до вас, когда…

— Когда что?

— Ну, у меня есть друг близкий, я его всем сердцем люблю, — быстро сказала Потехина, — это счастье мое и несчастье… Да нет, вы этого все равно не поймете, смеяться будете!

— Марья Захаровна, вы меня вгоняете в краску, — сказал Колосов.

— Да не с вами, чтобы Ленка встречалась, я не хотела, а с ним, — устало сказала Потехина, — видели вы его, сокола моего?

— Симонова? — спросил Никита. — Видел.

— Ведь муж он мой, и люблю я его. А он… ни одной давалки чертовой пропустить не может. Паразит такой! — Потехина смяла сигарету в пепельнице. — И Ленку он домогался, знаю. Говорили мне люди, предупреждали… Вы ж его видели, какой он. Любую возьмет, если пожелает. Пьяница, паразит… Сколько раз зарекалась — брошу его, выгоню к чертовой матери. И не могу. Сердце пополам рвется. Был он в то утро тут. Вы его сами видели. Ну и Ленку вдруг принесло. Это в выходной-то, после ночной смены! Зачем? Один у меня ответ был — к нему примчалась. А вы говорите… Да при чем тогда вы-то были, молодой человек! — Потехина снова тяжело вздохнула. — Ну, все, раскололась как орех перед вами. Смеяться теперь будете.

— Не над чем тут смеяться, Марья Захаровна. Дело-то житейское, — сказал Никита. — Между прочим, Симонов ваш в субботу на похоронах был. А я думал, это вы его послали долг скорби отдать.

— Он мне даже ничего не сказал, — мрачно ответила Потехина, — от нас Лева Сайко ездил. Цветы, венок отвез от ресторана. Я не смогла, скверно что-то было, сердце болело. Ну что же вы так ничего и не едите? Обижаете, пейте кофе.

— Спасибо, все очень вкусно, — сказал Никита, — а знаете, Марья Захаровна, иногда лучше прямо говорить, вот как мы сейчас с вами, чем вокруг до около петлять, недомолвки плодить, правда? Вот побеседовали мы и все, кажется, прояснили, что нужно. И к шеф-повару вашему Полякову у меня тоже пара-тройка вопросов есть. Мы уже кратко с ним успели познакомиться, но самого главного, как оказалось, не договорили. Он сейчас здесь?

— А где же ему быть? Здесь. На кухне. Пригласить его сюда?

— Если вас не затруднит. А вы не покидайте нас, посидите еще. — Колосов дружески улыбнулся Потехиной. — Хорошо тут у вас. Уютно. Прямо домашняя какая-то обстановка.

— Вам правда здесь нравится? Тогда приходите почаще, и не только по служебным делам, — Потехина улыбнулась в ответ, — всегда будем рады.

Поляков вышел как был — в рабочей одежде — в белоснежном накрахмаленном поварском облачении. Оно было сшито явно у отличного портного и ладно пригнано к его суховатой фигуре, однако совершенно ему не шло. Колосов подумал про себя: нет, все же на мужике эта белая роба с галуном и особенно этот поварской колпак, пусть даже и из самого дорогого и тонкого итальянского льна, смотрятся довольно глупо. Не наше это занятие, не мужское, кашеварить на кухне. То ли дело ловля убийц и бандитов! И в какой уже раз Никита мысленно поздравил себя с верным выбором профессии. Поляков протянул ему руку для рукопожатия: на его пальце сверкнул перстень с крупным бриллиантом. Запястье украшали золотые швейцарские часы «Шомэ».

— Здравствуйте, вы хотели меня видеть? — спросил он спокойно. Сел, переглянулся с Потехиной.

— Да вот разговор есть один, Иван Григорьевич, в связи с некоторыми обстоятельствами, — Никита разыгрывал простодушную озабоченность, — не очень приятными, я бы сказал.

— Какими же? — Поляков скрестил руки на груди.

— Скажите, вам знакома некая Александра Маслова? — Никита наконец-то задал Полякову вопрос, который собирался задать сто лет.

— Я ее знаю, — коротко ответил Поляков, и… смуглые щеки его залились, как волной, коричневым румянцем. Колосова это даже позабавило: ах ты черт… Не часто увидишь, как мужик в летах вот так вспыхивает, как цветок алый, из-за какой-то там свистушки.

— Простите, в таком случае вынужден спросить вас: какие у вас с Масловой отношения?

— А какое это имеет значение? — Поляков нахмурил темные брови и еще гуще покраснел.

— Важное, к сожалению. Так какие отношения-то у вас?

— Близкие. Точнее, раньше были. Сейчас нет. — Поляков отвечал отрывисто и точно с трудом. Потехина пошевелилась, решая, уйти ей или остаться. Никита удержал ее взглядом.

— Близкие… Это хорошо, — сказал он, — и странно в то же время, Иван Григорьевич. Почему странно? Да потому, что заявление тут устное к нам поступило от этой самой гражданки Масловой. Точнее, даже и не заявление, а настоящее обвинение в ваш адрес.

Поляков мрачно уставился на него. Молчал. Не выдержала Потехина:

— И в чем же она обвиняет Ивана Григорьевича?

— В убийстве гражданина Студнева Максима Кирилловича, — Колосов вздохнул. — Пришла тут к нам в розыск и твердит: из ревности, мол, убил. Из-за нее.

Глаза Потехиной расширились от гнева и изумления. Она привстала и вдруг с размаху пухлым кулачком стукнула по столу:

— Да что же это такое, а? Ваня, да что же…

— Подожди, Маша, — Поляков повернулся к Колосову: — Это правда? Маслова… Сашенька так обо мне сказала?

— Хотите запись диктофонную допроса послушать? — Никита печально сблефовал. — Заявление ее мы приняли. Не могли не принять — служба такая. Не знаю теперь, что мне с этим заявлением делать.

— Но она же бесстыдно врет, эта мерзавка! Неблагодарная! — взорвалась Потехина. — Сколько всего Ваня для нее сделал. Да как у нее только язык повернулся оклеветать его?!

— Подожди, Маша, не надо, — Поляков как-то странно смотрел на Колосова. — Значит, она так вам сказала? Я убил Студнева из ревности к ней?

Колосов кивнул.

— А вы? — Поляков через силу улыбнулся. — Вы же… ей поверили?

— Лично я ей не поверил, Иван Григорьевич. Потому и к вам сюда приехал, — сказал Никита. — Молодая еще Маслова-то. Фантазий девичьих в голове много. Ну кто, скажите, сейчас убийства из ревности-то совершает?, никто. Может, найдется один какой-нибудь сопляк-допризывник, но чтобы человек солидный, в летах…

— Так что же вы тогда от меня хотите, раз в это не верите? — перебил его Поляков. Сравнение Никиты ему явно не понравилось. Шеф-повар «Аль-Магриба» не скрыть своего волнения. И это Колосова сразу насторожило и заинтересовало: надо же… А может, сам того желая, он попал своим вопросом прямо в яблочко?

— Мне объяснение от вас нужно. И только, — ответил он, — ваше объяснение.

— Значит, она сказала, что, я… Она думает, что я способен из-за нее на… это? — Поляков покачал головой, словно не веря.

Потехина посмотрела на него и цепко впилась в рукав, тряхнула:

— Ваня… я тебя прошу, я тебя умоляю… Послушайте, — она обернулась к Колосову: — Только не подумайте, что я вмешиваюсь. Ваня, прекрати это, слышишь? — она тряхнула Полякова сильнее. — Прекрати, не смей! Да вы что, не видите, что он в чем угодно сознаться готов, только чтобы перед ней, этой мерзавкой неблагодарной, себя героем выставить?

— В убийстве геройства мало, — сказал Колосов назидательно. — Даже если это сделано из-за чьих-то прекрасных глаз. Так как же, Иван Григорьевич? Что мне в протокол-то записать?

Поляков покачал головой, точно бодался — нет.

— Да вы на него только взгляните! — Потехина всплеснула руками. — Ну мужики! Ну мы бабы-дуры, ладно, но эти, эти… До седых волос дожил, а все туда же. Хорошо, что вы меня здесь оставили, молодой человек, есть хоть кому здравомыслие проявить. А вы тоже гу-усь, — протянула она, меряя Никиту взглядом, — что вы в этом понимаете, молодежь? «В каких вы с ней отношениях?» — передразнила она Колосова. — Влюбился он без памяти в эту мерзавку, вот в каких. А она… ну, неблагодарная! Ваня, ты что? Тебе плохо, да? Что, сердце прихватило?

Поляков растирал ладонью грудь, расстегнул свой тугой крахмальный воротник-стойку.

— Со мной все в порядке, Маша. Все в полном порядке! — сказал он. Но Потехина, не слушая, крича что-то про таблетки, сорвалась из-за стола.

— А еще она, эта ваша Маслова, о вас сказала, — голосом вкрадчивой ябеды продолжил Колосов, — тоже уж и не знаю, как к этим ее словам относиться… Ну, одним словом, я ее спросил: кто вы такой? А она мне в ответ: мафия он. То есть, вы — мафия, Иван Григорьевич. Мол, сами так ей при знакомстве представились — чистая мафия.

— Вас удивляет, что я не сказал ей, что я повар по профессии? — криво усмехнулся Поляков.

— А что, мафией назваться романтичней?

— Ну, она… Сашенька в таком возрасте, когда просто необходимо нечто такое, выходящее за рамки. Она сериалы пачками смотрит. «Крестным отцом» вон зачитывается. Они сейчас вообще такое поколение, что… Они не понимают! Профессия, призвание, ремесло — это все им непонятно. Мафия — вот с этим все сразу ясно без слов. Сразу все вопросы отпадают, почему я деньгами располагаю, почему у меня дом за городом, машина… Вы поймите, эта девушка для меня очень многое значит, но разговариваем мы, словно на разных языках. Я стремился говорить с ней на языке, который ей… их поколению. И понятен. Быть поваром в ресторане — такая проза, такая лажа. Это они так говорят сейчас. Ну как я еще мог обратить на себя ее внимание? У нас разница почти в четверть века.

— Самого себя вы перехитрили, Иван Григорьевич, — сказал Никита, — сболтнули девчонке про мафию. Крутым быть захотелось, да? А девочка-то с перепугу к нам и прибежала и вас же обвинила в убийстве парня.

— Я Студнева не убивал, — покачал головой Поляков, — хотя, не скрою… у нас были острые, даже трагические моменты. И он причинил мне зло, но… Я его и пальцем не тронул.

— Вы уладьте с ней это дело-то как-нибудь миром. А то она еще в прокуратуре про это ляпнет. Вас ведь всех в прокуратуре будут вызывать как свидетелей. А там люди скучные сидят, серьезные, в разную эту хренотень любовную они слабо верят.

— Спасибо за совет, — поблагодарил Поляков, — у вас еще есть ко мне вопросы?

Тут вернулась Потехина со стаканом минералки и таблетками. Поляков еле отбился от нее, говоря, что с ним полная норма.

— Я меню привез ваше, что вы нам составили, — екая зал Колосов, извлекая из папки факс, пришедший из ресторана, — того самого ужина рокового, будь он трижды неладен. Снова требуются ваши профессиональный консультации.

— Тогда пойдемте лучше на кухню, — сказал Поляков поднялся и повел Никиту в недра «Аль-Магриба», в «горячий цех».

На кухне, залитой светом электрических ламп, не были ни души. Только мерно гудела кем-то включенная nocyдомоечная машина. Однако, едва они вошли, из соседнего за перегородкой кондитерского цеха выглянуло румяное круглое лицо Льва Сайко. Он кивком поздоровался с Колосовым, а Полякова наградил таким взглядом, что Никите невольно пришел на ум забытый детский стишок: «Повар пеночку слизал, а на кисоньку сказал».

— Иван Григорьевич, консультация нужна такого порядка: среди блюд, что подавались на том ужине, в каких было наибольшее количество пряностей? — спросил Колосов.

— А какие конкретно пряности вас интересуют? — спросил в ответ Поляков.

— Острые — перец там, чеснок, а что, у вас еще какие-то есть, да?

Поляков подошел к большому стенному шкафу, открыл его. Никита аж присвистнул: полки, полки, а на них баночки, скляночки. Десятки, сотни! И во всех какой-то разноцветный порошок, черные горошинки, какие-то странные высушенные стручки, зерна, орехи, загогулины самого причудливого вида и формы.

— Кошмар, — он покачал головой, — жуть какая-то. Сколько всего. Ничего в этом, не смыслю и поэтому опять буду говорить с вами прямо. Яд, которым отравили Студнева в тот вечер и потом Воробьеву, имеет специфический привкус. Мы предполагаем, что для того, чтобы отбить вкус, яд подмешивают в какое-то острое, сильно сдобренное специями блюдо.

— Ясно, — сказал Поляков, взял факс с меню, внимательно проверил и быстро наставил галочек. Никита взглянул: больше половины меню. Ну что ты будешь делать, а? Как в таких кошмарных условиях работать?

— А кто у вас тут главный спец по специям? — неуклюже скаламбурил он. — Вы или Сайко?

— Мы оба пользуемся этим шкафом. Это коллекция пряностей нашего ресторана. Магрибская кухня немыслима без специй. Но если учесть, что в убийстве обвиняют только меня… — Поляков посмотрел на Колосова, не договорил.

— А кто собирает эту коллекцию? — Никита разглядывал полки. — Чье это хобби?

— Мое, — Поляков выпрямился, — я почти двадцать лет этим увлекаюсь по чисто профессиональной причине.

— Это перец, да? — Никита указал на красную баночку паприки, радуясь, что узнал хоть что-то знакомое. — А это что — горох?

— Тоже перец, только душистый.

— А это?

— Шуш эль уард. Высушенные особым способом бутоны роз. А это киннамон — имеет специфический привкус и пряный вкус. Иногда добавляется в рыбные блюда, в блюда из морепродуктов. В частности, в рыбный тажин. Это что-то вроде рагу в остром соусе, — пояснил Поляков.

Колосов посмотрел список меню и не нашел такого блюда. В меню того ужина его не было. Но отчего-то странное название «тажин» ему было знакомо. Он его явно где-то слышал. Однако, как назло, припомнить не мог.

— Ладно, и за консультацию тоже спасибо, — он вздохнул. — Честное слово, порой просто жалею, что все эти трагедии случаются именно в вашем заведении, где такая еда экзотическая, что и названия не выговорить. С нашей родной русской кухней насколько бы нам проще работать…

— Я тоже многое бы отдал, чтобы беды обошли наш ресторан стороной, — откликнулся Поляков.

Глава 22

ВКЛАД ЛЕСОПОВАЛОВА

— И как идут дела? — спросила Катя. — Что виде что слышал?

Разговор происходил в кабинете розыска. После долгих странствий Колосов вернулся в родные пенаты.

— Слова, слова, слова, — Никита поднялся, церемонно придвинул Кате стул, — как и у нас с тобой, там лишь одни разговоры на вечные темы.

— Там, это в ресторане? — Катя окинула Колосова взглядом. — А отчего ты такой кислый?

— Да оттого… Эх, вот как оно бывает: вот так побеседуешь по душам с людьми, а потом бац — веру потеряешь.

— Во что веру? — Катя лучилась любопытством.

— Да в это самое. Только и слышно со всех сторон: любовь, любовь… Этот — ту любит, та — того обожает. Просто уши вянут.

— Ну-ка, рассказывай все подробно, — приказала Катя.

И Колосов передал ей суть ресторанных откровений последней давности.

— Ну, и чем же ты недоволен? — спросила Катя.

— Да чушь все это. — Никита чиркнул спичкой о крышку стола и закурил (Имея зажигалку, он проделывал этот фокус всякий раз в Катином присутствии, потому что однажды она восхитилась, как это у него ловко получается). — Чушь это, Катя, ложь, мура.

— Любовь? Интересное замечаньице, запомним. — Голос Кати не обещал ничего хорошего. — Ах, вот как оно, значит… Значит, ты и мысли не допускаешь, что люди могут совершать некоторые вещи, исходя из чувства привязанности, симпатии и…

— Да не верю я в чувства в деле об отравлении, — простонал Колосов, — ну вот режьте меня на части. Не верю. Болтают они слишком много лишнего, вот что. И кажется, все дружным хором вешают нам на уши кудрявую лапшу. И чем больше я всех их слушаю, тем больше проникаюсь мыслью, что плывем мы куда-то не туда в своем расследовании. И в это «не туда» нас вся эта ресторанная компания ненавязчиво, но очень настойчиво подталкивает своими россказнями про чувства к противоположному полу. А нам пора со всей этой чушью покончить. Отбросить сентиментальный вздор и заняться прямым своим делом — поисками настоящей, истинной причины двух умышленных убийств.

— И какой же, по-твоему, может быть эта причина? — спросила Катя.

— Этого я пока не знаю. Но в одном уверен, голову даю на отсечение — чувства в нашем деле ни при чем. Есть только жесткий, холодный расчет. Или я ни черта не смыслю в умышленных отравлениях.

— Просто ты вбил себе в голову, что это не кто иной, как Гусаров заказал убийство Студнева, и действовал он через официантку Воробьеву, — сказала Катя. — Ведь в этом твоя личная версия о холодном расчете заключается? А теперь ты стремишься подогнать под нее факты.

— Настоящие факты у нас, Катя, будут только тогда, когда мы будем точно знать, кто и каким образом достал яд — таллиум сульфат.

— Ну, кто языком треплет, а кто и себя не жалеет — узнает, —раздался от двери сиплый возглас.

Катя обернулась, на пороге кабинета маячил Константин Лесоповалов. Пахло от него бензином, пылью, пивом.

— Бонжур, — он бухнулся в сломанное вертлявое кресло. Кресло угрожающе затрещало под его девяносто семью килограммами. — Ну и жарища на улице. А вы тут хорошо устроились: кондишн пашет, шторки от солнца завели, блин, интим.

— Ну, я, пожалуй, пойду, — сказала Катя. Лесоповалов как никогда действовал ей на нервы.

— Как, вы нас уже покидаете? — Лесоповалов всплеснул руками. — А я так спешил, старался… А может, лично вас поразить хотел достижениями в профессиональном плане? Чтоб вы потом где-нибудь черкнул» газетке небрежно — есть, мол, такой Константин, бог обидел его талантом…

— Костя, не испытывай моего терпения, — 6роcил Никита.

Лесоповалов покосился на него, посмотрел на Катю и потянулся через стол за бутылкой минеральной воды, выпил из горла чуть ли не литр, затем остаток плеснул себе в лицо — освежился, что называется, с дороги.

— Можно прямо сейчас ехать. У них рабочий день в шесть кончается. Но они, как правило, еще на месте торчат, с Интернетом шалят, интимничают, — сказал он небрежно, — в этой своей, ешкин кот, лаборатории. Вот данные, — он достал из папки бумаги, — ознакомься. Вот еще. Я проверил — практически все сходится. Если тебя интересует мое мнение, выдергивать его на допрос надо прямо сейчас, пока у нас свежая информация. Чуть что — задержанием припугнуть. У меня как раз в изоляторе камер полно свободных.

Колосов погрузился в документы.

— Кого вы имеете в виду, Костя? — спросила Катя. Она не только не «покинула их», но и даже в забывчивости назвала грубияна Лесоповалова по имени, то есть чуть ли не как близкого друга.

— Кого? Да Юрку Воробьева, брата нашей официантки. — Лесоповалов неожиданно и вполне дружески подмигнул ей: а? Знай наших! — Между прочим, с меня семь потов сегодня сошло, и это не мои обязанности — такую информацию проверять, а Москвы! Слышь, Никита? Я сейчас позвоню на Петровку и так и скажу им: «За вас работу делаем, хвосты подчищаем».

— Катя, знаешь, где, оказывается, работает брат Воробьевой? — сказал Колосов. — В НПО «Сатурн». Попал туда после окончания оптико-механического факультета Института инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии. Трудится в лаборатории высокоточной фотоэлектрической техники, предназначенной для аэрономических навигационных систем летальных аппаратов. Не хило, да?.. Что тут дальше написано у нас? Лабораторию возглавляет член-корреспондент Академии наук профессор Марусин. А Воробьев всего только пока лаборант у него. А это что? Костя, ты справку о его зарплате получил? Да, негусто, на такие деньги и лаборанту не прокормиться. А самое-то главное, Костя, как? Прояснил?

— Обижаешь, Никита, вот, — Лесоповалов извлек из своей бездонной папки еще какую-то бумагу. — Между прочим, визу пришлось получать в соответствующем отделе у коллег с Лубянки. Они этим делом тоже теперь сильно заинтересовались.

Катя молча следила, как Колосов внимательно, жадно, азартно читает справку — просто глотает информацию!

— Ну что? — не выдержала она. — Что там написано?

— Брат Воробьевой имеет непосредственный доступ к препарату таллиум сульфат, — за Колосова ответил Лесоповалов, — вот что там написано. А еще то, что эта дрянь хранится у них в лаборатории. Меры по хранению на бумаге вроде бы соблюдаются, но никакого учета по расходу практически не ведется. Ну, все, кранты. Я свой вклад в это Дело внес. За Столбы отчитался. Теперь за тобой, Никита, дело, за отделом убийств. Когда за Воробьенком поедем, сейчас или завтра?

— Сейчас, — Колосов стукнул по столу кулаком.

У него было такое вдохновенное, решительное лицо, что Катя подумала — останавливать и удерживать его сейчас бесполезно. Рубикон перейден.

Глава 23

ДЕТИ СВЯЩЕННИКА

От научно-производственного объединения «Сатурн»; у Никиты Колосова не осталось никаких ярких воспоминаний, кроме глухого бетонного забора и кирпичных восьмиэтажных заводских корпусов. Несмотря на то, что рабочий день уже закончился, корпуса эти продолжал жить своей размеренной производственной жизнью. Koлосова и Лесоповалова на проходной уже поджидали двое молодых, спортивного вида мужчин. Это были coтрудники ФСБ, «заинтересовавшиеся», по словам Лесоповалова, фактами, имеющими отношение к случаям отравления таллиумом сульфатом и всплывшей в связи с этим фамилией Юрия Воробьева. После краткого обмена информацией решено было пригласить Воробьева в административный корпус для неформальной пока еще беседы. Проще говоря, для прощупывания фигуранта.

С присутствием на этой беседе коллег из спецслужбы Колосову пришлось смириться. Впрочем, возможно, это было и к лучшему. Появлялся лишний и весьма действенный инструмент психологического давления на подозреваемого.

Но когда Колосов увидел лаборанта Воробьева, его сразу же посетило предчувствие, что особенно давить мозгами на этого фигуранта не придется, потому что…

— Мне сказали, со мной хотят говорить… Кто-то из милиции? — это были первые слова Воробьева-младшего, переступившего порог кабинета в отделе технологии менеджмента и маркетинга, где его уже ждали Колосов, Лесоповалов и работники ФСБ.

— У нас к вам есть разговор, Юрий, — сказал Колосов и представился.

Лицо Воробьева-младшего вытянулось и застыло в тревожном ожидании. Он был и правда очень похож на свою сестру. Но то, Что было в облике Елены Воробьевой привлекательным и даже красивым, во внешности ее брата трансформировалось в некую расплывчатую дисгармонию черт: слишком хрупкое, если не сказать хлипкое, телосложение, слишком длинная, если не сказать цыплячья, шея, слишком белая, нежная кожа для мужчины — видно, как на висках проступают голубые жилки. Бьется, пульсирует кровь. Глаза у Воробьева были серые, большие и тусклые, как слюда, подбородок женский, безвольный. В разговоре он часто нервно облизывал свои пересохшие губы, и, это так сильно раздражало Колосова, что порой ему было трудно и неприятно смотреть на этого парня.

С первого взгляда было ясно — фигурант уже здорово струхнул и его волнение и страх только усиливались.

— Мы к вам в связи с делом об убийстве вашей сестры, — с места в карьер начал допрос Константин Лесоповалов. — Вы уже были у следователя в прокуратуре?

— Я? Нет, — ответил Воробьев-младший. — Я не был.

— Да вы присядьте, Юра, — Колосов указал нa стул, — разговор у нас с вами будет долгий.

Еще по пути в «Сатурн» Колосов и Лесоповалов договорились не изобретать велосипед, а допросить братца по старой, как мир, и весьма действенной методике следователь «добрый», следователь «злой». Присутствие в кабинете людей в сером планы эти, в общем-то, не нарушало. Коллеги из ФСБ пока были молчаливы, как тени.

— Значит, не вызывали вас еще в прокуратуру. Ничего, вызовут, — зловеще пообещал Воробьеву Лесоповалов. — Вы в курсе обстоятельств смерти вашей сестры?

Воробьев кивнул, однако нервно и неуверенно.

— Елена Воробьева была умышленно отравлена. Вас знакомили с материалами судмедэкспертизы?

Воробьев помотал головой — нет.

— Значит, ознакомят. Пока еще как законного представителя потерпевшей, — еще более грозно пообещал Лесоповалов. Однако Колосову показалось: Воробьев не понял, в чем именно состояла вся соль этой туманной угрозы.

— Юра, вы любили свою сестру? — спросил он у Воробьева.

Тот судорожно закивал: да, да!

— И вам ведь не всё равно, правда, будет ли найден и наказан ее убийца? Не так ли? — Голос Колосова был вполне дружеским.

Новый кивок — Воробьеву это было не все равно.

— Вы знаете, каким ядом была отравлена ваша сестра? Стоп. А это уже интересно. Воробьев впился в них испуганным взглядом. Губы задрожали.

— Вам знакомо название препарата «таллиум сульфат»? — спросил Лесоповалов.

Судорожный утвердительный кивок.

— Не слышу ответа, — грозно повысил тон Лесоповалов.

— Да, знакомо.

— Вот, прочтите выводы химико-биологической экспертизы. Четвертый пункт особенно внимательно — о причине смерти вашей сестры, — Лесоповалов вручил Воробьеву заключение.

Пока парень читал, они все молча терпеливо ждали. В кабинете менеджмента и маркетинга было тихо, как в склепе: темные слепые экраны мониторов, молчащие телефоны, отключенный факс. Опущенные жалюзи на окнах как сплошные решетки. Воробьев вернул заключение. Головы он так и не поднял. Никита видел перёд собой его русый мальчишеский затылок. Парню было всего двадцать три года, такого надолго не хватит. Он кивнул Лесоповалову — давай, жми.

— Ваша сестра была отравлена таллиумом сульфатом. А тремя днями раньше в ресторане, где она работала, этим же ядом был отравлен некий гражданин Студнев. Вы лично, Юрий, — Лесоповалов первый раз назвал Воробьева по имени, — имеете, что сказать нам по этому поводу в качестве свидетеля?

— Я? Я… нет, почему вы меня спрашиваете? — Голос Воробьева сразу сорвался. — Я не знаю никакого Студнева.

— Вы имеете здесь, на работе, доступ к препарату таллиум? — впервые подал голос один из молчаливых фээсбэшников.

— Д-да, мы работаем с ним… С этим препаратом и с другими. Не я один, и другие тоже. — Воробьев умоляюще посмотрел на Колосова и тот сразу внял ему.

— Вот что, Юра, — сказал он, — вы взрослый человек и должны отдавать себе отчет, в рамках какого дела проходит наша беседа — дела об убийстве двух человек.

— Но я же ничего не…

— Лучше признайся во всем сам и сразу, парень, — веско сказал Лесоповалов. Точно гвоздь вогнал в доску, — иначе хуже будет. Ведь это только начало еще, а конец в камере ждет.

— Я не знаю никакого Студнева, — простонал Воробьев, — я ничего плохого не хотел, я не думал…

— Ничего плохого?! — порохом взорвался Лесоповалов. — Два человека ядом отравлены, к которому ты, парень, имеешь открытый доступ. — Лесоповалов погрозил пальцем. — Думаешь, учета не проведем в этом вашем ящике оборонном? Ошибаешься. Тут дело не только убийствами попахивает. А еще кое-чем похуже. Гриф «секретно» с вашего предприятия до сих пор не снят.

— Я ничего плохого не хотел, — Воробьев обращался теперь исключительно к Колосову, потому что Лесоповалов и молчаливые люди в сером пугали его, — я не знал, не думал даже… Просто так вышло. Она попросила меня, сама попросила…

— Кто? О чем? Говори яснее, — словно барбос, рявкнул Лесоповалов.

— Лена. Она попросила достать…

— Расскажите по порядку, Юра, как все было. Уверен, вместе мы во всем сразу разберемся, — задушевно уговаривал его Колосов, — а если разберемся, то и до камеры, до ареста дело не дойдет.

— Хорошо, я все расскажу, всю правду. Я ничего не, знал, то есть… Меня Лена попросила достать ей таллиум.

— Откуда же ваша сестра могла про него знать?

— Я сам ей рассказывал. Когда только сюда в лабораторию устроился после института… мне сначала здесь не нравилось. И мама была против, и Лена тоже, особенно, когда я рассказал, что работать приходится порой с опасными ядовитыми препаратами.

— Когда точно вы рассказали сестре про таллиум? — спросил Лесоповалов.

— Давно, наверное, больше полугода назад. Я хотел« отсюда уйти, через Интернет место искал.

— А когда Елена попросила достать ей этот препарат?

— Недели три назад, еще в середине июля.

— А она как-то объяснила, зачем ей вдруг понадобился яд? Только, мальчик, не заливай нам тут, что она сказала тебе, будто крыс им хочет травить в своем ресторане, — хмыкнул Лесоповалов.

По растерянному виду Воробьева Никита понял: если парень и собирается им врать, то именно так бездарно.

— Я не знаю, зачем он ей понадобился, выдавил Воробьев, — она мне не сказала.

— Юра, посмотрите на меня, вы до сих пор ничего не поняли. В ваших же интересах сказать нам правду, — Колосов сочувственно вздохнул, — во избежание многих неприятностей.

— Лена мне сказала, что я могу, и она тоже… мы можем неплохо заработать, — голос Воробьева-младшего дрожал, — она сказала: есть один человек, и он обещает хорошие деньги за дозу препарата.

— Вы с действием таллиума на человека знакомы? — спросил Колосов.

Воробьев кивнул.

— И о дозах смертельных тоже представление имеете?

— Конечно, я же работаю с этим препаратом, и с раствором на его основе, и с напылителями. У нас инструкция по технике безопасности подробная, — промямлил Воробьев.

— Ваша сестра просила достать смертельную дозу? — спросил Лесоповалов. — Какое количество таллиума вы ей передали?

Воробьев назвал, и по вмиг посуровевшим лицам коллег из ФСБ Никита сразу понял — этого количества с лихвой хватит на десяток смертельных доз.

— А сколько ты за это получил денег? — спрашивал, не отступая, Лесоповалов.

— Триста долларов.

— А сколько получила сестра?

— Она сказала, что и она столько же — поровну, — Воробьев всхлипнул, — Откуда же я мог знать, что все так ужасно случится? Я думал, это просто…

— Просто воровство, да? — Лесоповалов хмыкнул. — Ах, какой наив, надо же, стянул склянку яда на работе и думал, это для крыс? Ну и жук ты, Юра. Молодой, да ранний.

— А для кого предназначался препарат? Кто его заказывал вашей сестре? Кто с ней и с вами рассчитывался? — спросил Колосов.

— Я этого не знаю! Честное слово, не знаю!

— Расскажите, где вы передали яд сестре? Где деньги получили? — Колосову было и жалко, и противно. Воробьев уже совершенно поплыл, как и большинство нервных маменькиных сынков.

— Я принес препарат домой в контейнере, маленькая такая коробочка, — Воробьев всхлипнул, — отдал Лене. Потом она приехала в выходные, отдала мне триста бакссов. Мне тогда деньги очень нужны были. У нас ребята в Крым собирались поехать, в Коктебель, ну и я хотел.

— Чего же не поехал-то? — спросил Лесоповалов.

— На работе отпуск оформить отказались. У нас срочный заказ пришел, все отпуска до сентября отменили, — Воробьев снова страдальчески всхлипнул. — И Лена умерла… Я чуть с ума не сошел. Если бы я только знал, что это для убийства, я бы никогда, честное слово. Я просто не думал ничего такого.

— Интересно, а о чем ты вообще думал? Чему тебя в институте пять лет учили? — Лесоповалов злился. — Хороши братец с сестричкой…

— Не смейте о Лене так, она же умерла! — истерически воскликнул Воробьев.

— Умерла. А по чьей вине? Кто виновен в ее смерти? Ты себя и не винишь ни в чем, как я вижу. — Лесоповалов был в бешенстве. — Ничего такого он не думал, ах ты…

— Когда вы видели сестру в последний раз? — спросил Колосов.

— Когда она деньги привезла мне — в воскресенье две недели назад, — глухо ответил Воробьев.

— А в среду разве вы не были у нее на квартире здесь в Москве?

— Нет, я вообще на квартире, что она снимала, был только однажды, когда Лена переезжала. Вещи ей помогал таскать.

— А разве это не ваша вещь, Юра? — Колосов показал ему золотой медальон с гильзой.

— Нет. Это не мое. — Воробьев испуганно смотрел на золотой кулон.

— Между прочим, тут святой Георгий изображен! Тезка ваш.

— Это не моя вещь, с чего вы взяли? Я не женщина, чтобы разные побрякушки носить.

— Но крест-то, наверное, носишь. У тебя же папа был священник. Эх ты, чадо, святоша, — Лесоповалов скривил губы, — хорошо ж тебя папаня воспитал, как людей травить ядом ворованным!

— Я не ворую… то есть, я не святоша. У нас с отцом взгляды на религию всегда расходились, поэтому я и в семинарию не пошел, как Сашка, брат! — выкрикнул Воробьев. — И вообще, это не ваше дело! И это не мой медальон!

— Ладно, пусть это не ваш медальон, — согласился Колосов. — И пусть ваша сестра общалась с вами не так уже и часто. Но то, что она ждала ребенка, это, надеюсь, вы знали?

Изумленный, тревожный, недоверчивый взгляд — нет, Воробьев и этого не знал или же…

— Что вы такое говорите? — сказал он. — От кого она ждала ребенка? Как же так? Лена ведь была не замужем.

Никита и Лесоповалов переглянулись: правда, наивный, молодой или притворяется дурачком юродивым?

— Может быть, у нее кто-то был? Мужчина знакомый? Может, вы ее с кем-то видели? — спросил Никита. — Может, она домой с кем-нибудь приезжала, с мужчиной?

Воробьев лишь молча покачал головой — нет, но затем вдруг весьма непоследовательно кивнул — да.

— Однажды я видел, как она ехала с кем-то на иномарке, — сказал он быстро, — большая такая машина, дорогая, вроде джипа. Это еще до истории с таллиумом было. Давно. Я Лену ждал вечером у их ресторана, мне деньги были нужны, занять у нее хотел. А она с кем-то приехала, и было как-то странно — Лена не у самого ресторана вышла из той машины, а у моста, и дальше пешком шла. А машина потом тоже к ресторану подъехала. Я еще подумал, что они — Лена и тот, кто в машине — не хотят, чтобы их вместе в ресторане видели. Да и мне тогда Лена не особо обрадовалась.

— А кто был с ней? Кто машину вел? — спросил Лесоповалов.

— Мужчина какой-то, но я его не разглядел.

— А марка какая машины была?

— Я не разбираюсь в марках. Помню только, что это был внедорожник. Здоровый такой. У нас никогда не было знакомых с такими машинами. — Воробьев вздохнул, затем испуганно посмотрел на Колосова. — А что же, что теперь будет со мной?

— Сейчас поедем с нами в управление розыска, — сказал Никита, — сядете в кабинете, напишете чистосердечное признание на имя прокурора. Изложите все, как было. Надеюсь, что пока дело одной подпиской обойдется, без задержания. Но это только в том случае, Юра,, если то, что вы нам рассказали, — действительно правда, вы меня поняли?

Воробьев снова кивнул, как китайский болванчик.

После эпопеи с чистосердечным признанием, которой он долго и мучительно рожал на бумаге, Колосов вместе с Лесоповаловым на машине отвезли его домой в Пироговское. Стемнело.

— Запомни, парень, — внушал Воробьеву всю дорогу несколько подобревший Лесоповалов. — Судьба твоя теперь только от тебя самого зависит. И от нас тоже. Моли бога, чтобы мы того типа нашли, что вам деньги за яд заплатил. Если не отыщем его — плохо твое дело. Может так случиться, что повесят на суде все на тебя одного. Ceстра твоя из могилы уже никаких показаний не даст.

— Но я же никого не убивал! — хмыкнул Воробьев. — Я же все написал, что знаю.

— Мы тебе, может, и верим. Поэтому ты сейчас и домой едешь к мамочке чай пить. — Лесоповалов похлопав Воробьева по плечу. — Но учти: уют свой домашний легко можешь поменять на камерный суровый быт, так что советую тебе умным впредь быть и от слов своих не отказываться в дальнейшем.

— Да, вот еще что, Юра, если вам вдруг кто-то позвонит из ресторана, где ваша сестра работала, или еще откуда-нибудь и предложит встретиться по какому-нибудь делу, то вы сразу же об этом сообщите нам, — сказал Колосов, — вы должны запомнить, Юра: вашу сестру убили. Может так статься, что следующим окажетесь вы, если не будете делать все так, как мы вам говорим.

Короче, парня они с Лесоповаловым вроде бы дожали. Уходил он от них в родную калитку в Пироговском на ватных ногах. Окна в доме Воробьевых в глубине сада в этот поздний час ярко светились. На маленькой терраске лаял щенок.

— Юрочка, это ты пришел? — услышал Колосов голос матери Воробьева. — Что так поздно? Мы с бабушкой волнуемся. Опять с электричками перебои, да?

Воробьев что-то невнятно промямлил в ответ. Хлопнула дверь. Щенок залился радостным лаем. А Колосову вдруг вспомнились слова Кати о том, почему это после смерти настоятеля Пироговского храма приход не перешел к его старшему сыну, окончившему семинарию, а был передан, другому молодому священнику. «Значит, дело не в возрасте, — сказала Катя, — а в чем-то другом. Церковь поступает мудро».

А может, в этом самом и скрывалась главная причина-в детях священника? В младшем сыне, готовом за триста баксов кому угодно сбыть дозу смертельного яда, в старшей дочери, которая взяла этот яд, да и…

Смешанные чувства обуревали Никиту после этого допроса. Версия, которую он, Колосов, вынашивал почти с самого начала, вроде бы полностью подтверждалась. Но чувства удовлетворения и особой радости от этого Никита не испытывал.

— Что, можно первые итоги подвести? — спросил Лесоповалов. — Ясно как день: Воробьева через брата достала этот таллиум, и не кто иной, как она пустила его в ход на том ужине. Ты прав был, Никита, — ей, как официантке, сделать это было проще всего. Возможно, Студнев был ей действительно кем-то заказан. Ведь у самой у нее убедительных мотивов для его убийства не было. А потом, когда она выполнила заказ, кто-то и ее устранил, чтобы разом обрубить все концы. Никита, это классический расклад оплаченного заказа! Все отличие здесь только в том, что киллеру, точнее, киллерше наемной не пушку в руки сунули, а ядовитое снадобье. Что ж, теперь, остается сущий пустяк, — Лесоповалов невесело усмехнулся. — Установить заказчика. Ну, этим пусть Петровка занимается. Это их прямая обязанность. По крайней мере, второе убийство целиком их. А они нас запрягли, умники. А мы ведь этого Юрку Воробьева им прямо на блюдечке поднесли. Между прочим, я его наблюдал все время: размазня он полная. Но не хитрит — это точно, не оборзел еще, не научился. Да, как подумаешь… вот деток воспитал пастырь духовный: сын — вор, дочь — отравительница…

— Ну, это пока только наши предположения, — сказал Никита, хотя в душе в этом тоже почти не сомневался, — слушай, Костя, надо Гусарова вызывать на допрос. Кажется, время самое подходящее.

— Сам знаю, что подходящее, но, увы, подождать придется. Я как раз справки наводил сегодня: бывший муж нашей Авроры в настоящее время в Финляндии находится, вернется только через несколько дней. А в день убийства Студнева его, кстати, тоже в Москве не было. С Петровки установка пришла: Гусаров в Сочи летал, там вроде какие-то торжества были по случаю закрытия «Кинотавра».

— А в день убийства Воробьевой он тоже находился в Сочи?

— Как раз накануне вернулся. Если быть точным до конца, вечером в понедельник уже был в Москве. В пятницу же снова улетел рейсом Москва-Хельсинки. — Лесоповалов усмехнулся. — Что-то до боли знакомое, правда, Никита? Со всеми этими полетами туда-сюда… Как у нас заказуха натуральная бывает, так кому-то самому главному ну прямо на месте не сидится. И еще одна деталь, Никита, интересная вырисовывается.

— Какая?

— Воробьенок про внедорожник нам плел, на которой его сестра к ресторану приезжала, а выходить у ресторана не захотела? Так вот. У господина Гусарова как раз подходящее авто — «Мерседес» 320-й, цвета металлик. Никита кивнул — принято к сведению.

— Между прочим, и у Симонова тоже серебристый «Ровер». Он на нем на похороны приезжал, я его сам видел. И вроде сведения есть, что у него с Воробьевой любовь была.

— «Ровер» не его, — ответил Лесоповалов, — я уже проверил. Он его по доверенности водит, а владелица Потехина Мария Захаровна. Приобрела машину через салон «Автолюкс» семь месяцев назад. Ну что ж, ладно, мысль твоя ясна. Пока Гусарова в Москве нет, можно и Симоновым заняться. Тем более мне на него установочные данные прийти должны, что-то задерживаются, надо подтолкнуть. Но лично мне кажется, это не та фигура, Никита. Не тот масштаб. Если у него с Воробьевой что-то и было, то… На кой черт Студнева-то ему было ей заказывать? Логики нет.

— Надо все же проверить, — сказал Колосов, — получи на него данные, какие сможешь, а там поглядим.

Глава 24

НА ЧУЖОМ ПИРУ

«Аль-Магриб» открылся в среду с великой помпой: ресторан арендовала свадьба. Причем не простая свадьба, а дипломатическая: четвертый секретарь алжирского посольства женился на балерине из кордебалета Большого театра. Уже с самого раннего утра ресторан гудел, как растревоженный пчелиный улей. Дни вынужденного безделья сменились лихорадочными приготовлениями. Когда на набережную Москвы-реки, точно черные лебеди, приплыли вороные «Мерседесы» с дипломатическими номерами, из дверей «Аль-Магриба» навстречу им грянули музыканты. Ансамбль национальной восточной музыки пришлось спешно приглашать из загородного казино «Али-бей».

Оба зала были заняты свадебными столами. Среди гостей было великое множество жгучих стройных брюнетов, облаченных в черные смокинги и строгие костюмы от «Гуччи», и целый выводок московских балетных красавиц. Невеста пригласила на свою свадьбу добрую половину кордебалета театра, ту самую половину, которая из-за интриг соперниц не попала на выгодные гастроли за океан.

За этим веселым, шумным, в меру раскованным полувосточным-полуевропейским праздником, щедро оплаченным из кармана жениха — выходца из очень богатой алжирской семьи, наблюдали со стороны Петр Мохов и Серафим Симонов — единственные «не гости» ресторана.

Сидели они не в зале — там для них места не нашлось, а в маленьком уютном кабинете Потехиной. Наблюдали, что происходит за свадебным столом через систему наблюдения — обычную видеокамеру и монитор. В кабине-тике было сильно накурено, на столе Потехиной и на журнальном столике у дивана выстроилась целая батарея бутылок из закрытого в этот вечер по настоятельному требованию восточных дипломатов бара.

Мохов приехал в «Аль-Магриб» По просьбе Потехиной: по ее словам, небольшая статейка в журнале о национальной алжирской свадьбе, Сыгранной в стенах московского ресторана, не только не помешала бы, но и значительно подняла несколько потускневший имидж заведения. А Симонова вообще никто не приглашал. В «Аль-Магриб» он приезжал в любое время суток по велению сердца и зову желудка: в баре у него был открытый счет. Потехина, хотя и бешено ругала его за пьянство, однако счета этого не закрывала.

— «Девочки любили иностранцев», — изрек Симонов, косясь на экран монитора, где была невеста в белом платье от «Живанши», на котором весьма хиппово смотрелся замшевый пояс «Роберто Кавальи», отделанный персидской бирюзой. — Помнишь, Высоцкий писал: «Девочки всегда любили только иностранцев»… А мы, русские, как всегда, в круглой ж… Нет, ты только глянь, — он толкнул Мохова, — как этот бедуин на нее смотрит. Вместо свадебного торта готов съесть невесту. Глаза как угли горят, достанется балерине в первую брачную ночь. Слушай, Петя, ты все у нас знаешь — а эти магрибцы жену-европейку продать в чужой гарем могут? Обычай им это запрещает?

Мохов и ухом не повел. Смотрел на монитор. И подлил себе коньяку. Обычно он не злоупотреблял алкоголем, но с некоторых пор, как начали примечать в «Аль-Магрибе», дня не проходило, чтобы он не вливал в себя за барной стойкой несколько рюмок.

— Развязал, что ли, Петя, в натуре? Что-то не пойму хмыкнул Симонов, — развязал, да? Так-то лучше, братишка. Скоро меня догонишь. Так оно лучше, проще, а?

Мохов и на это смолчал. Камера теперь показывала панораму зала — накрытые столы, улыбающихся гостей, румяного приветливого повара Сайко, готовящего прямо на глазах клиентов свадебный тажин в огромном глиняном блюде с конусообразной крышкой. Мохов отметил, что свадьба хоть и справлялась дипломатом в Москве, не лишена была обычаев, вполне традиционных для Востока; сестра жениха поднесла невесте в начале застолья ритуальное кушанье — пресные мучные шарики на топленом масле смен. И худенькая невеста-балерина глотала это жирное тесто стоически, не моргнув глазом.

— Левка Сайко рассказывал, что в Марокко невест перед свадьбой, как индюшек, откармливают, — сказал Симонов, — чтобы жир толще наращивали. Больше веса больше кайфа жениху ночью. Да, хлебнет наша баба там… Неужели туда с ним уедет? Нет, вряд ли, сейчас таких дур нет, уговорит мужа в Париж перебраться в Америку… Петя, Петруха… ты ведь у нас был в Америке? Хорошо там — только честно? Жить хорошо?

—Хорошо, — ответил Мохов, чтобы отвязаться. — Чего ж ты там не остался?

Мохов посмотрел на Симонова.

— А чего ты не женишься, Сима? — спросил он. — Было бы это все твое.

— Это? — Симонов оглядел кабинет Потехиной, монитор, пепельницу, полную окурков, бутылки. — На хрен мне все это, Петя? Я сам с Ростова, я вообще подкидыш, — продекламировал он Высоцкого, — нет, как ни женись, свадьбы такой у меня уже не будет. Ускакали мои вороные… Да и вообще с некоторых пор я такие праздники веселые не уважаю. Дуба еще дашь по ошибке за столом. — Он посмотрел на Мохова и вдруг с вызовом спросил: — Ну? Что?

— Ну что? Что тебе надо? Что ты от меня-то хочешь? — Мохов отвел глаза.

— Тебя менты допрашивали? — грубо спросил Симонов. — Ну?

— Со мной говорили. И ты это отлично знаешь.

— О Ленке им трепался? Только честно? Смотри, узнаю, что ты на нее грязь лил… — Симонов неожиданно сгреб Мохова за куртку, чуть не порвал стильные мексиканские бусы, с которыми критик не расставался;

— Обалдел, что ли, пусти! —Мохов покраснел от гнева. — Про Ленку вспомнил, надо же! Поздно, Сима, вспомнил. Отпусти меня, — он наконец вырвался, — киборг чертов… руки еще распускает, зараза…

— Об ужине том тебя менты спрашивали?

— Да пошел ты… Отчет я ему должен давать, — Мохов зло посмотрел на монитор: свадьба пела и плясала, — тебя тоже спросят — не волнуйся. Очередь дойдет.

Симонов откинулся на спинку дивана, потом потянулся к бутылке и налил себе и Мохову коньяка — полные рюмки.

— Левка Сайко наш как старается, — сказал он, словно без всякой связи с предыдущей темой, кивая на монитор, где Сайко нервно и вдохновенно командовал стаей официантов, — прямо наизнанку выворачивается от усердия. Спит и видит парнишка, как бы Полякова из шефов выпереть и самому на кухне главным по горшкам сесть. Марьяша все время жалуется — замучил кляузами. Первым очень хочется быть, лидировать. Пусть на кухне… А по виду не скажешь, правда? А вот интересно — в мечеть-то он ходит, нет?

— Понятия не имею, — огрызнулся Мохов.

— Врет он все, по-моему. Какой из него мусульманин? — Симонов вздохнул. — А вот повар он недурной. С фантазией. Особенно национальная неадаптированная кухня ему удается — магрибская, кондовая. Например, рыбный тажин.

Мохов быстро посмотрел на Симонова.

— Ты о чём? — спросил он. — О чем ты, черт тебя побери?!

— О чем? Да я все об одном и том же, — Симонов налил себе еще и одним духом осушил рюмку. — Значит, Петруха, менты тебя про тот ужин спрашивали?

— Спрашивали, — эхом откликнулся Мохов, — но… про ЭТО я им пока ничего не сказал.

— Правда? — Симонов словно бы удивился чему-то. — А ты это зря, братишка. Надо было сказать, надо…

Он потрепал Мохова по плечу, поднялся с дивана, пошатываясь, вышел к коридор. В дверях зала его остановили официанты. Не пропустили дальше.

— Нельзя, Серафим Николаевич, в таком виде туда никак нельзя, — умоляюще шептали они хором, — дипломатический скандал может выйти. В таком виде, а? Ну что это такое? Марья Захаровна снова сердиться будет, шли бы вы лучше домой.

В зале гремела восточная музыка. Мигали фотовспышки. Шеф-повар Поляков через весь зал торжественно вез на сервировочном столе еще одно ритуальное свадебное магрибское блюдо — томленную на углях баранью голову. Муж-дипломат принял ее из рук Полякова с церемонным поклоном, передал жене-балерине. Капли бараньего жира упали на платье от «Живанши». Музыканты грянули во всю силу, приглашая молодых и гостей к свадебному танцу. Перед тем как вывести жену из-за стола, дипломат передал ей свой подарок — черный сафьяновый футляр, а в нем бриллиантовое колье.

Юная балерина проглотила жирный кусочек отрезанной бараньей губы, получила колье, подала мужу-иностранцу руку. Гости зааплодировали. А тут Серафим Симонов, еле сдерживаемый в дверях тремя официантами, хриплым от коньяка голосом рявкнул на весь зал? «Горько!» так, что зазвенели жалобно хрустальные бокалы на свадебных столах, а одна из канареек в клетке над фонтаном скончалась, бедняжка, от разрыва сердца,

Глава 25

НА СОЛНЦЕ И ПРИ СВЕЧАХ

О том, что таллиум сульфат достал Юрий Воробьев и затем передал его своей сестре, Катя узнала наследующее утро. Колосов сам сообщил ей об этом. Однако позже, когда Кате неожиданно снова позвонила Анфиса Берг и спросила, есть ли новости, Катя слукавила: новостей нет.

— Я тут в центре сегодня, — сказала Анфиса, помолчав, — если хочешь, давай встретимся в обеденный перерыв?

— Хорошо, давай, — согласилась Катя. Повесила трубку, погрузилась в работу: в последнее время для «Криминального вестника Подмосковья» все шло прямо с колес — от банальных бытовых убийств на почве пьянства до изъятия микроскопических доз героина во время облавы на сельской дискотеке. О новостях Колосова и неожиданном, если не сказать подозрительном, звонке Анфисы Катя пока запретила себе строить какие-то догадки. Над делом об отравлении, которое представлялось Колосову, судя по его бодрому тону, почти решенным, точно над затхлым болотом — Катя отчего-то представляла себе именно болото, затянутое жирной тиной, — сгущался невидимый ядовитый туман. Катя почти физически ощущала его. И суть была даже не в том, что теперь они точно знали, кто достал яд и по какой причине могла быть отравлена официантка Воробьева, а в том, что, несмотря на все факты и версии, догадки и предположения, в этом темном деле до сих пор напрочь отсутствовали какие-либо ориентиры.

Лично для Кати в этом ядовитом тумане не горело пока ни единого маяка. И это ее особенно тревожило и угнетало, потому что чувствам своим Катя привыкла доверять. Нет, дело было даже не в Анфисе, не в ее столь участившихся, настойчивых звонках. А может, и в ней. Только Катя не желала самой себе признаваться в этом. Признаваться было как-то страшновато.

И самое печальное — поделиться своими сомнениями, посоветоваться тоже было не с кем! Муж — «драгоценный В.А.» — был далеко и опять не звонил. И закадычный друг детства Мещерский тоже словно забыл про существование Кати. Они отдыхали на море, загорали на пляжах, ходили под парусом, знакомились с девицами в аре. Катя просто пропадала в своем одиночестве, сомнениях и тревогах.

С Анфисой они встретились возле здания телеграфа на Тверской ровно в час дня. Было душно, немилосердно пекло солнце. Катя подумала: не дай бог Анфиса снова потянет ее в какую-нибудь пиццерию — это в такую-то жарищу!

— Вот, хотела тебе показать. Тебе первой похвастать, — Анфиса (она была в розовой майке, необъятной, как римская туника, в летних бриджах клюквенного цвета и соломенной шляпке с кокетливо опущенными полями) вручила удивленной Кате какой-то журнал — не слишком толстый, зато очень красочный и стильный, с отменными фотоснимками, посвященными новинкам высокой моды, светским новостям и рекламе крема для бритья. Катя посмотрела на снимок, открытый Анфисой: парень на фоне кирпичной стены, исчерченной граффити — загорелый обнаженный торс культуриста, потертые джинсы явно из дорогого мужского бутика. На твердом красивом лице — то ли улыбка, то ли издевка. А рядом у ног — смешная и нелепая лохматая дворняжка. В собачьих глазах — преданность и обожание.

Катя посмотрела на фото, на Анфису…

— Вот, — сказала та, — хоть что-то осталось от него этому свету…

Только тут Катя узнала Максима Студнева. Он все еще продолжал улыбаться с глянцевого разворота. Катя молча вернула журнал Анфисе. Что надо было сказать? «Отличный снимок!», или, «Выброси его из головы, забудь!», или: «Ты все-таки фотографировала его?»

— Постой, — Анфиса удержала ее, — ты спешишь, да? А сейчас Мохов подойдет. Он опять вчера вечером звонил мне. Снова никакой. Сказал — ресторан открылся… Я ему раньше говорила, что ты в милиции работаешь. Делом этим занимаешься. И что ты моя подруга, наш, в общем, человек… Он просил устроить ему встречу с тобой, поэтому я тебе и позвонила. Где же его только носит? Ведь сам вчера с ножом к горлу приставал!

Они прождали Мохова полчаса на уголке у телеграфа. Обеденный перерыв Кати кончался. Анфиса несколько раз пыталась дозвониться до Мохова, но «абонент был недоступен».

— Он репортёр, — сказала Катя, — ему наверняка нужна какая-то информация по этому делу для статьи. Вот он и закинул тебе удочку.

Анфиса покачала головой:

— Нет, вряд ли. Я Петьку знаю, он, конечно, за сенсацией, как гриф, охотится. Но… он все же кулинарный критик, а это специфика. И потом, мне показалось вчера, что он тебе что-то хотел сказать. Что-то важное.

— Ну так где же он тогда?

Анфиса снова начала звонить, но безрезультатно.

— Никогда с ним такого не было, — ворчала она, — сам настаивал, сам напрашивался… Странно. Он вообще какой-то чудной стал. Я же говорила тебе. Ладно, я ему покажу. Мы с ним все равно завтра днем пересечемся, я его научу хорошим манерам.

— А где вы пересечетесь? — спросила Катя.

— Японский ресторан «Расемон» открывается, будет презентация для прессы. Ты же знаешь, Петька меня на такие тусовки берет. Ему статью готовить надо, » от суши тошнит. — Анфиса фыркнула насмешливо. — А еще там будут представлять рыбу фугу, настоящую. Ну уж ее-то пусть он сам пробует, я боюсь. Ладно, не буду больше тебя задерживать. Мохова завтра увижу — позвоню.

— Хороший снимок, Анфиса, — сказала Катя на прощание. Из всех пришедших на ум по поводу фото Студнева фраз она выбрала самую нейтральную.

* * *

К вечеру наконец-то за много дней и недель на горизонте синими горами заклубились тучи. А ночью разразилась гроза, первая за это дымное лето. Марья Захаровна Потехина приехала домой поздно, но все же до грозы успела. На улице полыхали молнии, громыхал гром, порывы ветра срывали с иссушенных жарой тополей ветки и мертвую листву, а в спальне в большом девятиэтажном доме в начале Ленинского проспекта было спокойно, как в надежной крепости. Спальня была очень просторной, переделанной из двух обычных комнат, с разобранной перегородкой. Всё перепланировки были сделаны давно, более десяти лет назад. Квартиру на Ленинском в то время приобретал и отделывал бывший муж Потехиной. Купил две смежные коммуналки на этаже, расселил жильцов в спальные районы, за свой счет устроил собственное родовое гнездо по своему вкусу. И после развода, не став мелочиться, великодушно оставил его Марье Захаровне и подрастающим сыновьям. В спальне стоял белый итальянский гарнитур: двуспальная кровать разобрана, кремовые шторы плотно задернуты. Горел лишь напольный хрустальный светильник и ароматические свечи на столике. Потехина в белом шелковом коротеньком халатике, поджав под себя ноги, цела на постели. Рядом стоял включенный ноутбук, а на коленях Потехиной покоилась пухлая папка — финансовый отчет ресторана. Потехина проверяла его лично, как и всегда, прежде чем подавать сведения в налоговую инспекцию.

На белом китайском ковре у кровати, прислонившись спиной к бархатному креслу, сидел Серафим Симонов — хмельной и полураздетый по случаю духоты. На его коленях лежала старая, местами поцарапанная гитара. Он лениво перебирал струны, словно аккомпанируя дождю за окном. Взял аккорд погромче, хрипло завел под Высоцкого: «Ты уймись, уймись, грусть тоска моя, тоска…»

— Уймись, не мучай инструмент, — раздраженно сказала Потехина.

— «Мне зажигают свечи каждый вечер»… — Симонов словно и не слышал.

— Прекрати, Высоцкого из тебя все равно не вышло, — Потехина что-то сосредоточенно набирала на ноутбуке, — и не получится уже… ничего из тебя не получится, детка…

— Зато у тебя все получилось, — Симонов усмехнулся. — Ресторатор ты мой черноглазый… «Ах эти очи. Очи огневые…»

— Замолчи. Ты мне мешаешь. — Потехина сосредоточенно считала. — Опять пил сегодня весь вечер? В ресторане чуть скандал не устроил — это при иностранцах-то, клиентах! До сих пор на ногах вон не стоишь.

— Спорим, стою? — Симонов вскинул голову. — Очень даже стою. Хочешь, докажу?

Потехина оторвалась от финансового отчета.

— И что мне с тобой делать? — спросила она. — Ну что?

— Да брось меня, и все, — Симонов усмехнулся, — вот проблема-то великая. Брось.

— Ведь пропадешь, если брошу. Под забором жизнь кончишь, — Потехина покачала головой, — и в кого ты только уродился такой беспутный?

— «Я при жизни был рослым и стройным. Не боялся ни слова, ни пули», — снова под Высоцкого спел Симонов.

— Помощи мне от тебя никакой, — Потехина вздохнула, — сам видишь, я одна. Об лед как рыба бьюсь. Все сама, сама. Думала: дети вырастут, передохну хоть немного. Куда там… только хуже. Денег прорва куда-то уходит, в ресторане не пойми что творится. Не финансовый чет, а бардак какой-то. От милиции не знаешь куда деться с этими убийствами. И все на мои плечи, все я а. Никто ведь, Сима, не помогает мне. А ты… Понимать ничего ты не желаешь. И не жалеешь меня совсем. Ведь даже помощи у тебя не прошу. Только сердце мое не рви, такие вещи на людях творишь, клиентов распугиваешь…

— Вещи творю? — Симонов хмыкнул. — И буду творить. Скучно мне, Марьяша, жить. Сам я уже вещь давным-давно. Поиграете вы мной, изломаете и бросите…

— Не паясничай ты, ради бога! Не в театре ведь. Актера из тебя — и того не вышло, а ты все шута горохового роишь! Я о серьезных вещах с тобой говорю.

— И я о серьезных, — Симонов отложил гитару. Потянулся к постели, взял Потехину за руку: — Ну же, Марьяшa… Я хоть и вещь, но цену себе знаю. Вон сколько бабок твоих транжирю. Такими дорогими вещами не бросаются в сорок-то пять лет…

— Наглец ты, — тихо сказала Потехина, — наглец и мерзавец.

— Наверное, — согласился Симонов, нежно целуя ее у, — я такой.

— Пусти!

Но он не отпустил. Крепко сжал кисть — поцеловал начала пальцы, затем ладонь, потом запястье. Приподнялся, пружинистым броском перекинул свое сильное тело на постель, обнял Потехину. Она пыталась его стукнуть от себя, но трепыхалась все слабее, слабее… Потом папка с финансовым отчетом с трагическим грогом шлепнулась на ковер, одна из свечей погасла, испуская сладкий аромат жасмина и нильской лилии… За окном на улице барабанил по крышам ливень, тугие струи смывали пыль, гарь, сажу, грязь, сухую листву, душный гнилой мусор. Марья Захаровна Потехина уже без шелкового халатика лежала на смятой постели. Голова ее покоилась на груди Симонова: Он обнимал ее, словно боялся отпустить после всего…

— Вот всегда у нас так, — прошептала Потехина, — какой же ты все-таки мерзавец, детка… Не жалеешь ты меня, ох, не жалеешь…

Симонов перебирал ее волосы, гладил черные густые жесткие пряди.

— Не жалею… не зову, не плачу, — он чуть отодвинулся и заглянул ей в глаза, — так у нас всегда было и так у нас всегда будет, Марьяша. Потому что одного поля мы с тобой ягодки. А насчет трудов и одиночества ты мне в жилетку не плачь. Вранье все это. А если посильнее прижмут — выкрутишься. Ты же у меня баба умная.

Потехина только вздохнула, прижалась горячей щекой к его груди.

— А где твой медальон, — спросила она вдруг, — тот, с пулей вделанной?

— Нет медальона, — ответил Симонов, — потерял.

— Так и все растеряешь. — Потехина приподнялась на локтях. — Он же золотой! Как же так? Ты его хранил, говорил, это боевой талисман. И пуля там та самая, твоя.

— Там гильза. Нету там никакой пули. Нету пули — шрам остался…

Потехина провела ладонью по его коже: на левом боку под ребрами — глубокий шрам.

— Как подумаю, что они ее из твоего тела вырезали, так мне страшно становится, — прошептала она, — как ты живым-то остался после такого ранения? Какие врачи там в этой Абхазии-Лимонии? И зачем ты туда ездил?

— Дурак был.

— А сейчас поумнел? За десять лет ума много прибавилось, да? Все-таки не годится это, слышишь ты, не годится такие обереги терять. К большому несчастью это, — Потехина заглянула в лицо Симонова, — и так у меня на сердце тяжело, страшно, неспокойно, а тут еще…

— А чего ты боишься? — спросил Симонов. — Ресторан открыли.

Потехина снова легла. Немного отодвинулась к краю кровати. Натянула на себя шелковое кремовое покрывало.

— Давай спать, что ли, поздно уже, — сказала она, — завтра рано вставать.

Глава 26

ПОДВОХ

От допроса Симонова Никита Колосов не ждал никакого подвоха. Беседа грезилась ему в самых мирных, традиционных протокольных рамках: видел? Не видел. Знаю? Не знаю. Катись. К тому же мысли Колосова были заняты совсем другой новостью: с утра стало известно, что Юрий Воробьев задержан прокуратурой, возбудившей совместно с ФСБ уголовное дело по факту хищения таллиума сульфата из НПО «Сатурн». Оставалось лишь ждать, какими будут последствия этого шага. Колосов, как всегда, ничего хорошего не ждал. А Лесоповалов, взвешивая все шансы за и против задержания главного свидетеля, делал следующий вывод: «Мы, Никита, свои обещания перед парнем сдержали? Сдержали. На воле доставили погулять. За нары пусть на чекистов обижается. А они, в свою очередь, тоже правы. Вор должен где сидеть? В тюрьме».

Насчет методики допроса свидетеля Симонова Серафима Николаевича и беспроигрышного способа быстрейшего знакомства с ним в неформальной обстановке у Лесоповалова тоже уже имелось готовое решение:

— А что с ним резину тянуть, Никита? Он у нас под дружкой второй день. Ночевал сегодня у Потехина на квартире. Сейчас отчалит куда-нибудь на «Ровере» своем — передадим сигнал по трассе. На первом же посту его тормознут, проверят документы. К тачке придерутся — мол, в розыске у нас она. И пожалуйста, наш он, беседуй тут с ним хоть до утра. Эх, первый раз, что ли?

Для Лесоповалова подобные комбинации были действительно весьма привычны. Колосов был в курсе и поэтому поручил всю организационную сторону этой авантюры другу. Самому же ему пришлось терпеливо ждать, пока Симонова проведет по трассе наружка, пока его остановят гаишники и затем уже с поста ДПС доставят для допроса в управление розыска.

Короче, времени было потрачено впустую достаточно, а тут, как на грех, после обеденного перерыва к нему заглянула Катя. Рассказала o вчерашней так и не состоявшейся встрече с Моховым — интересно, чего все-таки он хотел? Отчего не приехал и не надо ли его в связи с этим допросить повторно?

— Ладно, Мохова я на днях вызываю, — пообещал Никита и потом, словно кто за язык его тянул, признался: — Сейчас Симонова привезут. На него данные любопытные Лесоповалов получил. Если хочешь — можешь поприсутствовать. Он, кажется, на кладбище произвел на тебя сильное впечатление.

— Обязательно поприсутствую, — сразу оживилась Катя. — Только вот переоденусь. А насчет сильного впечатления ты прав, Никита. А что, там, на кладбище, это так заметно было?

Она ушла и долго где-то пропадала. Вернулась, когда уже Симонов сидел в кабинете розыска. Вид Кати заставил всех присутствующих в кабинете мужчин (Лесоповалов, естественно, тоже был тут) на время прервать беседу. Дело в том, что Катя появилась в форме. Мундирчик свой она примеряла редко — не то что по великим общенациональным праздникам, а еще гораздо реже. Колосов сразу заподозрил, что сделала она это намеренно, причем исключительно ради Симонова. Милицейский мундир Кате шел.

— Извините, я на совещании в министерстве задержалась, — с ходу бодренько соврала Катя. — Никита Михайлович, я не помешала?

Колосов буркнул: «Нет». Лесоповалов уставился на Катю с интересом, точно видел ее впервые в жизни, а Симонов…

Он тоже оценивающе оглядел Катю с ног до головы и небрежно бросил:

— Я что-то не врубился, господа, вы меня все трое хором будете допрашивать? Девушка — капитан, а вы что — ГАИ? Так возьмите меня под свою защиту — мне тут что-то лапшу на уши вешают, что машина моя — краденая.

— Никто не утверждает, что ваша машина краденая, — возразил Колосов. — У вас просто в документах путаница. А номер вашей машины вроде по нашему банку данных «автопоиск» проходит.

— Да не может такого быть, — сказал Симонов.

— Мы все проверим — и доверенность, и техпаспорт, не волнуйтесь, — заверил его Колосов, — а пока проверка идет, у нас к вам, Серафим Николаевич, со своей стороны есть вопросы.

— С чьей стороны-то? — уточнил Симонов у Кати. Со стороны уголовного розыска, — ответила она.

Она не могла удержаться, чтобы украдкой не рассматривать его, изучать, мысленно сравнивая и с Колосовым, и с Лесоповаловым, и даже — что греха таить — с мужем, драгоценным В.А.». Всем им было ой как далеко до Симонова, и не только в плане внешности, но и в умении владеть собой. Симонов вел себя спокойно. Даже насчет машины препирался как-то лениво, словно ему абсолютно все равно было, где он, кто с ним и о чем его будут спрашивать. Катя наблюдала за ним, и ей действительно лось узнать — правда ли ему все равно или это только его поза, маска?

— С уголовным розыском еще дел не имел ни разу, — сказал Симонов, с вялым любопытством оглядывая тесный душный кабинет с решетками на окнах: — Судьба миновала.

—А с другими службами общались? — внезапно спросил молчавший доселе Лесоповалов. — Со спецслужбами, например?

Симонов перевел на него спокойный ленивый взор: о чем ты, дорогой?

— Вы ведь ранее не судимы, Серафим Николаевич, — продолжил Лесоповалов. — Очень мне это даже удивительно. Как вы при вашей-то бурной жизни сумели уклониться от зоркого ока закона? Мы тут с некоторыми фактами вашей биографии ознакомились. Я прямо не знаю, что и сказать вам…

Катя посмотрела на Колосова: о чем это Костик Лесоповалов так грозно и так многозначительно? Какие такие данные пришли на Симонова? Откуда? О чем?

— Серафим Николаевич, вы ведь актер по профессии? — спросил Никита. — А в каком театре вы играли до переезда в Москву?

— В Ростовском драматическом. А до этого в Симферополе два сезона.

— Но ведь это не основная ваша профессия, правда? Симонов посмотрел на Катю и улыбнулся ей. И Катя неожиданно почувствовала, что щеки ее предательски заливаются румянцем, а жесткий воротничок форменной рубашки душит, как петля.

— Скажите, вы участвовали в боевых действиях в Абхазии в начале девяностых? — самым зловещим голосом осведомился Лесоповалов. — Вы были ранены во время этих боевых действий?

— У вас же наверняка полное досье на меня. Чего же меня-то спрашивать? — усмехнулся Симонов.

— А за кого вы там воевали? — с искренним любопытством спросила Катя. — На чьей стороне?

Симонов улыбнулся ей еще приветливее. Покачал головой: ну, братцы, вы и даете. Вспомнили, называется.

— А в девяносто втором вы приезжали в Тирасполь, в Приднестровье? — не унимался Лесоповалов. — Вы ведь там, кажется, непосредственно со Смирновым встречи имели. В Приднестровье ваши симпатии были более явно обозначены, чем на Кавказе?

— Я не понимаю. О чем вы? — сказал Симонов.

— О том, что слухи о вас разные ходят, Серафим Николаевич, в столице в связи с событиями десятилетней давности. Я вот что, например, слышал из весьма компетентного источника— воевали вы в Абхазии в начале девяностых сначала на стороне Сухуми против Гомсахурдиа. Затем в национально-освободительной идее вроде разочаровались, и даже больше. Слыхал я — был бой в ущелье, где попал в засаду абхазский штурмовой отряд. Почти весь он был уничтожен, и только вы — командира штурмовиков — остались живы. И более того, через какое-то время снова возглавили штурмовой ряд горных стрелков, только уже с грузинской стороны. Потом и этот отряд полег в неравном бою. Поговаривали, что кто-то выдал неприятелю — пардон, абхазской национальной гвардии — карту проходов через минное поле. Отряд был уничтожен. А вы снова остались целы-невредимы, даже потом снова в Сухуми приезжали.

— Что-то вы путаете. — Симонов усмехался, но усмешка его уже не была ни снисходительной, ни ленивой, ни лукавой. Катя заметила, что он начинает злиться.

— Возможно. Как не запутаться, когда вы воевали какими-то зигзагами, Серафим Николаевич. То за тех, то за других. Это, Екатерина Сергеевна, кстати, ответ на вопрос, — сказал Лесоповалов притихшей Кате, — за кого сейчас воюют? Кто заплатит больше, разве не так, Серафим Николаевич? Да и про засаду ту в ущелье, и про «иное поле тоже слухи ходили, ваше имя то там, то тут лова всплывало. Кто больше заплатит, а?

— Нашли кого жалеть и что вспоминать, — хмыкнул Симонов. Он слегка побледнел, но держался по-прежнему уверенно, — вы там были, в тех отрядах? А знаете, кто был? Мне, может, орден надо дать за то, что я… Эх, да что с вами говорить. Вы вон с одним Закаевым и Басаевым справиться до сих пор не можете. А я… Там таких знаете сколько было среди тех штурмовичков-покойничков? А деньгами меня попрекать не надо. Я тогда деньги своей кровью зарабатывал. Себя не жалел. Ни за чьими спинами не прятался.

— При разгроме абхазского отряда, по имеющейся у нас информации, погиб ваш друг, с которым вы и уехали воевать в Абхазию, — сказал Лесоповалов, — он ведь, кажется, поэт был — молодой, известный. Бард, да? Пулю схлопотал парень, когда отряд, кем-то преданный, в горах попал в засаду.

Симонов выпрямился.

— По поводу этого происшествия я уже не раз давал объяснения в той конторе, откуда, как я догадываюсь, вы получили компромат на меня, — произнес он медленно, — со всем этим давно покончено. Ясно вам? Я больше к таким делам отношения не имею. Ни на чьей стороне не воюю. Тихо живу, перековал, так сказать, меч на орало. Штык в землю воткнул. И давайте больше не будем, а? Давайте эту гнусную прелюдию кончать. Я вам не пацан, чтобы меня вот так прилюдно мордой об стол… И прошу крепко запомнить: Симонов Серафим товарищей не продавал и не продаст. Ас Сашкой Бардашевым тогда в Абхазии так вышло. Случайно вышло. Я перед ним не виноват. Точнее, виноват, что предупредить его не успел. Меня ранили тогда. Так что кончим ломать эту комедию, — Симонов постепенно распалялся. — Что я, совсем тупой, не понимаю? То к тачке моей прицепились. Теперь про Абхазию вспомнили. Что я, дефективный, чтобы ко мне с такими ключами подбираться? Ну? Вам что от меня нужно?

— Нам от вас, как и от всех свидетелей по делу об убийствах гражданина Студнева и гражданки Воробьевой, нужна правда, — невозмутимо ответил Колосов.

— Ну уголовка, ну прямо достала меня, — интимно пожаловался Симонов Кате. — И как вы с ними тут только работаете?

— Терплю изо всех сил, — в тон ему ответила Катя, — со свидетелями порой еще сложнее работать.

— Правда? — Симонов усмехнулся, сразу остыл. — Только не со мной. Мы бы с вами быстро поладили. Хотите — признаюсь? Еще ни разу не был знаком с таким милым милиционером. Но все другие мои знакомые женщины на отсутствие взаимопонимания с моей стороны не жаловались.

— И Елена Воробьева тоже? — спросила Катя.

— Что — Елена Воробьева?

— Ну, у вас было с ней взаимопонимание? Вы ведь пи с ней знакомы.

— Знаком был. А вот взаимопонимание что-то не очень. Не замечал.

— Вы сами себе противоречите. У вас ведь были с Воробьевой близкие отношения.

— Для девушки вашего нежного возраста, хоть и с погонами, хоть и в форме, такие вопросы мужчине моего почтенного возраста задавать просто неприлично, — сказал Симонов.

— А это не вопрос. — Катя мстила ему за то, что он заставил ее краснеть. — Мы знаем, что у вас с Воробьевой был роман. Более того, нам известно, где вы с ней встречались. В квартире на Университетском проспекте, интересно, кровать двуспальную кто из вас покупал — она или вы?

— Ну молодежь пошла, — Симонов отвернулся от Кати и обращался теперь к Колосову, — вот так взглянешь нее — чистый ангелочек. Впору жениться, гнездо свить. А заговорит — полный рот ядовитых булавок.

— В среду двенадцатого августа вы были на квартире Воробьевой? — спросил Колосов.

Симонов не отвечал.

— По-моему, вы совсем не о том меня спрашиваете, — сказал он наконец.

— Я знаю, о чем я спрашиваю. Учтите, мы сейчас вас дактилоскопируем, сличим ваши отпечатки с отпечатками, найденными в квартире Воробьевой. — Колосов блефовал. Весь дактилоскопический материал из квартиры для идентификации непригоден.

— Ну, заезжал я к ней, — сказал Симонов, —и что с того?

— Во сколько заезжали? Точное время?

— Ну, днем. Как она из ресторана ушла, так мы сразу и…

— То есть, вы из ресторана уехали вместе?

— Ну да. Я довез ее до дома.

— А зачем Воробьева в то утро после ночной смены заезжала в ресторан? Разве не для того, чтобы там встретиться с вами? — Коросов бросал вопрос за вопросом.

— Вы ж все знаете. Чего меня тогда мурыжите? Успели, видно, все сплетни в ресторане собрать, — Симонов поморщился. — Что за люди! Языки, как у гадюк, отрубать прямо надо языки… Ну, точно. Ко мне в тот день Ленка приехала.

— Значит, вы заранее договорились с ней о встрече?

— Нет, спонтанно все вышло. Она знала, что я там утром в баре торчу. Ну, темперамент взыграл — приревновала. Видеть меня захотела, соскучилась, примчалась. Мы и поехали домой к ней.

— И что дальше?

— Сам догадайся, — нехотя буркнул Симонов. — Умный.

— Во сколько вы уехали от Воробьевой? — спросила Катя.

— Не помню. Часа в два, может, в три. У меня дела были в городе.

— А сок вы с Воробьевой не пили грейпфрутовый? — тихо спросила Катя.

— Нет, сок мы не пили, — Симонов посмотрел на нее и спросил в свою очередь: — Что, кончились булавки ядовитые или есть еще в запасе?

— Скажите, это ваша безделушки? — спросил Никита, выкладывая на стол золотой медальон с гильзой. — Святой Георгий — покровитель воинов, в том числе и бывших наемников? Так?

— Нашелся мой дружочек! — Симонов, казалось, искренне обрадовался. — А я все голову ломал — где я его потерял? Можно забрать?

— Нет. Это вешдок по делу. Изъят нами на квартире Воробьевой после ее убийства. Значит, вы признаете — ваша вещь?

— Вы мне только убийство не шейте, не надо, — сказал Симонов, — эти вот приемчики с вещдоками, отпечатками, соками грейпфрутовыми мы уже проходили.

— Где? — поинтересовался Колосов.

— В театральном училище. А еще раньше в драмкружке. — Симонов начинал огрызаться. — Я вам повторяю: не о том меня спрашиваете. Совсем не о том. Я все жду главного вопроса, и, знаете, мне скоро надоест ждать.

— Но-но, потише, — сказал Лесоповалов, — идет официальное расследование.

— Только расследуете вы не с того конца, — презрительно бросил Симонов, — нашли, на чем подловить — медальон потерянный, Абхазия… Это знаете как называется? Дурдом, вот как.

— А что, у вас есть для нас какая-то полезная информация? — спросил Никита.

— Может, и есть. Смотря по тому, каким будет ваш целующий вопрос — дельным или снова дурацким. — Симонов посмотрел на Колосова, закурил сигарету. — Ну?

Однако следующий вопрос задала Катя:

— Вы присутствовали на ужине в ресторане, устроенном певицей Авророй? — спросила она. — Вас сама Аврора пригласила лично?

— Конечно, лично. Она ко мне неравнодушна, проказница. — Симонов живо обернулся к Кате. — Я вам секрет открою — обычно я нравлюсь женщинам с первого взгляда. Вам тоже — нет?

— Я еще не разобралась, — ответила Катя, — кажется, вы не совсем мой тип. Меня, будь он жив, больше привлек бы ваш приятель Максим Студнев.

— Фотомоделями, значит, увлекаемся. Журнальчик XXL случайно не читаем на сон грядущий? Ну, вы меня вконец разочаровали, девушка, со Студневым-то. Впрочем, вкусах женских не спорят. Если по правде, Студня девки любили, прямо на шею вешались. Многое ему прощали. А он жаден был до удовольствий плотских, как говаривал один старый маститый мхатовскнй трагик. Он вообще жадный был по натуре — Студень-то покойный. За жадность свою и погиб бедняга.

— То есть как? — сказал Колосов. — О чем вы, Серафим Николаевич?

— А, наконец-то, снова вспомнили мое имя отчество. А то все — наемник, продажная шкура… — Симонов печально покачал головой.

Чем больше Катя за ним наблюдала, тем яснее убеждалась, что перед ними — пусть и очень привлекательный внешне, даже обаятельный и неординарный, но все равно — типичнейший хронический алкоголик. Манера речи Симонова, его жесты, мгновенная смена настроений, риторические вопросы, актерские паузы, гримасы — все говорило об этом. Увы, с таким невеселым выводом приходилось считаться. Хотя было отчего-то безумно жаль…

— Серафим Симонов и правда имеет что сказать нашим правоохранительным органам в вашем лице, — изрек Симонов. — И вежливое обращение он ценит. И не дурак он, и не шкура продажная, как некоторые тут думают.

— Да никто не думает, — пылко возразила Катя, решив, что с алкоголиком надо придерживаться в разговоре совершенно иной тактики, — если я вас чем-то обидела невольно — извините. Вы про главный вопрос тут упоминали. Что-то я никак суть не уловлю — женский ум, что поделаешь? Просветите, подскажите — в чем этот главный вопрос заключается?

— В том, очаровательный капитан милиции, что с самого начала вы спросить меня должны были, что я — Симонов Серафим — видел, сидя за одним столом со своим знакомым Максимом Студневым?

— И что же вы такое видели? — недоверчиво хмыкнул Лесоповалов.

— Все. Видел, как дело было.

— Вы видели, что конкретно Студнев ел за тем ужином? — быстро спросил Никита.

— Ели мы с ним одно и то же — жареную баранину. Пили… ну, много чего пили — врать не стану. И за столом, и потом в баре. Но я, как видите, жив. — Симонов выжидательно смотрел на них. — Ну? Не слышу встречного вашего вопроса — почему я жив, а Студнев нет?

— Почему? — эхом откликнулась Катя, решившая во всем пока потакать фигуранту. Колосов раздраженно переглянулся с Лесоповаловым. Они уже начинали терять терпение.

— Потому что к жизни отношусь легко и жадность презираю. А еще потому, что не приучен по чужим тарелкам за столом шарить. Воспитание дворянское, знаете ли, закваска белогвардейская…

— Пожалуйста, объясните толком! — взмолилась Катя.

— Объясняю. Сидели мы в тот вечер за столом долго, Макс Студнев напротив меня сидел — за жизнь мы потрепались, ели одно и то же, кроме… Ведь как на самом-то деле все было? Аврора то, что в меню было, есть не стала, заказала для себя рыбный тажин. Она ведь продвинутая у нас — мяса не ест, сладкого не ест, мучного не г, калории на ноутбуке считает. У самой ноги, как у козы, а все диету выдерживает, пилюли глотает, стерва капризная… Но суть не в этом. Мы все ели фирменное блюдо — барашка, которого Поляков Иван Григорич тут же в зале и готовил для нас. Объедение, доложу я вам, а Аврорка потребовала для себя «чего-нибудь легенького», — Симонов презрительно передразнил певицу. — Ну, спустя какое-то время и принесли ей этот тажин из морепродуктов.

— Кто принес? Кто конкретно подал? — спросил Никита.

— Ну, Ленка Воробьева подала. Она наш стол в тот вечер обслуживала, — нехотя ответил Симонов. — Она и принесла. Только попробовать этот морской наворот кулинарный Аврорке не пришлось. Ей кто-то позвонил по мобильному. Она занервничала сразу, покраснела, побежала и из-за стола с телефоном куда-то сорвалась. Ушла из зала. А звонил ей муж ее бывший — Димон Гусаров. Скандал очередной закатывал.

— И долго Аврора тогда отсутствовала? — спросила Катя.

— Минут двадцать не показывалась.

— А что за столом происходило? Симонов посмотрел на Катю.

— Что происходило? Еще один своевременный вопрос. Ждал я его, надо признаться, долго. Наконец-то вы его родили. Все, учтите, происходило на моих глазах, сидели, Аврорки не было. Студень все за ней идти порвался, а я его удерживал. Не сделай я этого тогда, может, по-другому сейчас бы все ваше следствие шло. Я ему сказал: «Брось, Макс, не дергайся. Женщина вернется. А давай лучше выпьем». Мы выпили, и он закусил рыбным тажином, начал его есть, короче. Сказал, что ничего, вино и даже очень. Пошутил еще, что кальмары и гребешки морские — пища для мужиков, потому что это дело ставят активно, потенцию повышают. Мохов Петька рядом с ним сидел — так он засмеялся, что, мол, кому-кому, а уж присутствующим в зале насчет этого поздно волноваться. Он уже хорош был. Там уже все хороши были.

— Студнев много съел? — спросил Колосов.

— Достаточно, — Симонов криво усмехнулся. — Это было единственное блюдо за столом, которое, кроме него, никто не ел.

— И что же произошло дальше? — спросила Катя, теперь она слушала Симонова с напряженным вниманием. Только вот не знала, как относиться к его словам — верить? Не верить? Если верить — так что же тогда получается?!

— Ну, дальше мы со Студневым в бар перешли, приняли там еще по коктейлю, и… я его не удержал. Рванул он за Авророй. Однако что-то быстро вернулся и с рожей такой, что близко не подходи — убьет. Петьку Мохова послал, когда тот что-то там вякнул насчет перепада секс-давления… Ну, а потом и Аврора вернулась к столу. И тоже с таким личиком, с таким настроением, что аховый что весь наш тесный междусобойчик начал сам со угасать. Аврорка разревелась, истерика у нее началась, все ее начали успокаивать, затем разбегаться стали домам.

— И Аврора не притрагивалась больше к еде? — спросила Катя.

— Нет. Я же сказал — тусовка наша сразу распалась Марьяша… Потехина Марья Захаровна как-то еще пыталась наладить все, поправить, но праздник был бесповоротно испорчен.

— А что делал Студнев?

— В баре коньяком накачивался. Потом поехал домой. Когда в машину садился, я к нему вышел. Вижу, он уже того — глаза стеклянные. Я тогда подумал: перебрал Студень здорово. Даже предложил «ангела» из автосервиса вызвать, чтобы его домой доставили. Но он меня послал куда подальше. Злой был, бешеный просто. А потом его вырвало прямо на асфальт. Потом он уехал. И больше я его живым не видел.

Симонов умолк, закурил новую сигарету. Колосов, Катя и Лесоповалов тоже молчали. Наконец Никита сказал:

— Вы нам рассказали действительно любопытную историю. Даже более чем любопытную… Сразу и не переваришь, да… Ну, а как вы сами оцениваете, объясняете то, что вы видели в тот вечер?

— Я так объясняю: не пожадничай Студень, не позарься на кальмаров и креветок в чужой тарелке, был бы он сейчас живехонек. А вы бы сейчас, другое дело расследовали — тоже отравление, но с другой потерпевшей.

— Значит, вы убеждены, что на том ужине кто-то хотел отравить не Студнева, а именно Аврору? — осторожно спросила Катя.

— Я рассказал, как было дело, что я видел, — ответил Симонов. — Это ваша, капитан, работа — выводы делать.

— А вы сами… много выпили в тот вечер? — поинтересовалась Катя.

— Бочку, устраивает? Но был способен отличать сокола от цапли, — Симонов покачал головой, — и этот номер со мной — дохлый, милая девушка. Не показалось мне все это по пьянке, ясно? Не показалось. Можете у Мохова спросить — он тоже все видел, подтвердит. Если захочет, конечно.

— Значит, может и не захотеть? — не отставала Катя. — А почему?

— Потому что чужая душа — потемки. Вы это знаете лучше меня.

— Но вы, по крайней мере, подтвердите эти свои показания в прокуратуре? — спросил Колосов.

Симонов пожал плечами:

— Что именно?

— То, что тажин принесла Авроре — то есть гражданке Ветлугиной — именно официантка Елена Воробьева?

— Вот что, парень, кто ты там по званию — капитан, майор, — Симонов погасил сигарету, раздавил ее в пепельнице, — вот что я тебе еще скажу, а ты крепко запомни, в протоколе запиши, в компьютер внеси персональный. Воробьева Ленка обслуживала нас всех. Всем всем подавала, в рюмки наливала. Мне соус к баранине подала, Мохову, Потехиной Марьяшке, Анфиске — всем. И мы все живы-здоровы. А тот тажин рыбный готовили повара. А среди них есть один умелец, знаток магрибской кухни — некий Лева Сайко. Вы с ним, простите за нескромный вопрос, уже беседовали?

— Беседовали. Коротко. — ответил Колосов.

— Коротко? Ясно. Значит, самое интересное Лева, всегда, оставил за кадром. — Симонов вздохнул. — Вы вот обо мне все слухи разные собирали, а я тоже, знаете ли, слышал тут на днях одну занимательную историю из «тысячи и одной ночи» о том, как один русский повар работал сезон в ресторане пятизвездочного отеля в Марокко. И был оттуда с позором выгнан, потому что оказался замешанным в весьма темную историю со смертью клиента. — Тут Симонов наклонился к Кате и закончил, понизив голос до театрального шепота: — Которого опять же по слухам, отравили.

Глава 27

РЫБА-ФУГУ

К ресторану «Расёмон» Мохов опоздал. Правда, Анфиса Берг опоздала тоже. Презентация была назначен на два, но до половины третьего журналисты и гости вежливо мариновались в маленьком японском саду, разбитом во внутреннем дворе хоть и на скорую руку, зато по всем правилам императорского паркового искусства. Ресторан «Расёмон» располагался в здании спортивно-развлекательного комплекса в Серебряном Бору. С веранды ресторана, отделанной мореной сосной, открывался довольно живописный вид на Москву-реку и пляж в сосновом лесу. Сам ресторан представлял собой длинное одноэтажное строение под черепичной крышей, пристроенное прямо к крытому бассейну спортивного комплекса.

В саду, как пошутил один из приглашенных журналистов, было «все, как в маленьком Токио» — камни и песок, горбатые мостики через ручей, пузатые фонарики, маленькие деревца-бонсай в глиняных кадках. Правда, песок был местный, серебряноборский, мостики — пластиковые, разборные, фонари — фальшивые, с лампочками вместо фитилей, а сосенки-бонсай искусственными.

Все это Анфиса заметила мимоходом — она опоздала. С утра настроение у нее было не ахти какое. Все о чем-то думалось, чего-то смутно хотелось, о чем-то горько сожалелось. Анфиса наполнила ванну горячей водой, разделась и долго разглядывала себя в зеркале. На полке рядом с шампунями стерегла свой час новенькая бритва. Тут же красовался и новый лак для ногтей, Анфиса купила его в «Эсте Лаудер» на гонорар за снимки для мужского модного журнала. Того самого, который она показывала Кате.

Негативы тех снимков Анфиса уничтожила. Журнал швырнула в урну у метро «Охотный Ряд», как только, они с Катей расстались. Но одно-единственное фото — проявленное, отпечатанное и аккуратно вставленное в рамку — Анфиса все же сохранила. Максим Студнев был с ней. И теперь — в полной ее власти. Фотографию его можно было бросить на пол, наступить на нее ногой, рискуя раздавить хрупкое стекло, поднять, принести в ванную, приблизить к затуманенному паром стеклу рядом со своим лицом. Можно было сравнить, можно было даже поцеловать эти мертвые фотографические улыбающиеся губы, не рискуя получить пощечину или толчок в грудь. Не рискуя услышать: «Отстань, что пристала, дура. Посмотри, на кого ты похожа…»

Нет-нет, Студнев никогда ей такого вслух не говорил.

Он слишком хорошо был воспитан, слишком избалован женщинами, чтобы опускаться до пошлой грубости и оскорблений. Он умел вести себя, как с принцессой, с самой некрасивой из них, когда хотел этого. Или когда спорил на это с приятелем на бутылку коньяка. Или когда…

Анфиса бросила фотографию в рамке в горячую ванну, забралась туда сама. Выплеснула воду на пол. Бритва на этот раз так и осталась скучать на полке. Вслед за фотографией Анфиса бросила в ванну ароматическую бомбочку. Банный набор из английского магазина натуральной косметики подарил ей не кто иной, как Максим Студнев. Там было массажное лавандовое масло, цитрусовая пена и ароматные бомбочки с забавными названиям типа «Камасутра отдыхает» и «Солнечное счастье».

«Счастье» Анфиса как раз и растворила в воде, бултыхаясь в ванне вместе с фотографией бесконечно любимого и смертельно ненавистного (неправду говорят, что смерть примиряет) человека. «Счастье» растаяло быстрой оставив расслабляющий аромат корицы и флердоранжа. Анфиса дремала в воде, пока та совсем не остыла. А когда очнулась и спохватилась — поняла, что зверски опаздывает на встречу с Моховым, которая, как ей отчего-то казалось еще со вчерашнего дня, должна быть очень важной.

Но Мохов сам опоздал к ресторану «Расёмон», хотя и добирался на собственной машине, а не общественным транспортом.

— Неважно выглядишь, Петя, — сказала Анфиса. Они стояли в толпе журналистов и гостей — топ-менеджер ресторана как раз зачитывал приветствие приглашенным.

— Душно, — ответил Мохов. Лицо его было покрыто коричневым нездоровым румянцем. На висках выступили бисеринки пота, — в пробке застрял, Анфиса, на Кольцевой.

— Ты откуда? Прямо из дома? — Анфиса взяла его под руку. — Чего такой потный? Не мог в порядок себя привести? Тут же вроде приличная забегаловка.

— Что ты меня все допытываешь? — Мохов раздраженно выдернул руку.

— Как это что? — Анфиса рассердилась. — Я, как дура, подругу позвала, а ты…

— Какую подругу? А, ты про это… Совсем забыл, — Фраза прозвучала фальшиво. Мохов достал из кармана пиджака платок и промокнул лоб. — Прости, я не смог приехать, у меня было срочное дело.

— Но ты бы мог позвонить, чтобы мы тебя не ждали. Ты же сам хотел, чтобы я свела тебя с Катей, когда узнал, что она занимается этим делом. Ты же ей вроде сказать что-то хотел?

— Ничего я не хотел, что вы все ко мне привязались? — Мохов зло посмотрел на Анфису. — И вообще, хватит об этом, довольно! Черт, как же душно…

— Сегодня гораздо прохладнее, чем вчера. Гроза ведь ночью была. Однако, кажется, опять парит. — Анфиса покосилась на Мохова. Хотела что-то еще сказать, но тут топ-менеджер «Расёмона» закончил свой приветственный спич, и гостей и прессу пригласили внутрь; Анфисе пришлось заняться прямым своим делом — фотосъемкой. Мохова она на какое-то время потеряла из виду.

«Расёмон» оказался рестораном с большим сюрпризом. Японской экзотикой — бумажными ширмами, лаковыми перегородками, циновками-татами, гейшами-официантками в цветных кимоно — в Москве уже мало кого можно было удивить. Но в «Расёмоне» решили быть самыми оригинальными.

— Наш ресторан назван не столько в честь всемирно известного фильма Куросавы, — вещал менеджер ресторана, широким жестом приглашая гостей внутрь, — сколько в честь подлинных древних ворот Расёмон, которые, надо признаться, имели в старой Японии несколько, я бы сказал, темную славу. Именно в башне Расёмон складывали тела казненных разбойников и повешенных мятежников. Так что, господа, чтобы ходить к нам, нужны… ха-ха… — менеджер рассмеялся, — крепкие нервы.

Гости и журналисты ввалились шумной толпой в обеденный зал, и… раздались возгласы удивления и ужаса, затем смех, хлопки. Анфиса с камерой протолкнулась в первые ряды. Двери зала были сделаны в виде уменьшенной точной копии ворот Расёмон. А на дубовой перекладине в центре в петле болтался… повешенный. Анфис как и все остальные, даже не сразу поняла, что это просто кукла — муляж самурая с пластмассовой раскрашенной головой.

— Ой, ну и шутки у вас, — растерянно заметил кто-то из журналистов, — не боитесь сразу отпугнуть клиентов?

Но все уже оправились от неожиданности — переговаривались, трогали куклу-самурая. Засверкали фотовспышки. Анфиса подумала, как не похож этот ресторан на ее любимый «Аль-Магриб». И тут увидела Льва Сайко — в щегольском белом костюме, в темных дорогих очках, он стоял в толпе гостей, оглядывая низкий уютный зал, разделенный на отдельные кабинки. Заметил Анфису, кивнул, усмехнулся. И отчего-то — может быть от этой холодной чужой усмешки или, может, от этой болтающейся в петле размалеванной куклы, так похожей на человека, — Анфисе вдруг стало тревожно на душе. Она поискала глазами Мохова — видел ли он Сайко? Гостей и журналистов пригласили на кухню — настал час главного шоу презентации: демонстрация и дегустация блюд из рыбы-фугу, Анфиса, как и все, получила меню в качестве пресс-релиза. Список был длинным: суши а-ля карт, ручные роллы, сашими, сябу-сябу, блюда тепан-яки. В огромной, похожей на бальный зал, кухне журналистов встретила целая армия поваров в черных строгих кимоно и банданах. За длинным сосновым столом, точно на заводском конвейере, лепились суши. Топ менеджер оживленно комментировал процесс их приготовления, сообщая, что в «Расёмоне» для суши и сашими используются только самые лучшие сорта тунца и лосося — блю фиш и свежайший угорь-умаки.

Приглашенные пробовали рисовые колобки с сырой рыбой. Анфиса убрала камеру в чехол. Повар в черном кимоно протянул ей суши-«желтохвостика».

— Приятного аппетита, — шепнул кто-то Анфисе на ухо. Рядом с ней оказался Сайко. Энергичным жестом отверг «желтохвостика» и выбрал суши-японский омлет, — Анфиса, съешьте это.

— Как вы тут оказались, Лева? — спросила Анфиса, прожевывая рис с совершенно сырой рыбой, остро сдобренной хреном.

— Так же, как и вы, по приглашению.

— Я здесь с Моховым.

— Я знаю, — Сайко обратился к повару в кимоно: — Павлик, угости девушку деликатесом.

Павлик-повар подал Анфисе многослойный ролл на плетеной тарелочке.

— Вы тут многих, наверное, знаете? — спросила Анфиса.

— Кое с кем из ребят раньше работал, — ответил Сайко и снял темные очки, — вот, пришел посмотреть, что тут есть, — новое место всегда заманчиво.

— Вы хотите уйти из «Аль-Магриба»?

— Я? — Сайко смотрел, как она ест. — Нет. Разве я так сказал?

— Мне показалось. — Анфиса опустила глаза. Она редко смущалась, точнее, не позволяла себе такого удовольствия на людях, но этот взгляд — настойчивый, немигающий, фарфоровый — приводил ее в странное замешательство. — Что вы на меня так уставились? Кошмарное зрелище — толстая жующая женщина?

— А я часто на вас смотрю, Анфиса, когда вы у нас бываете. О такой клиентке, как вы, может только мечтать такой повар, как я.

Анфиса не успела понять — он сказал ей комплимент или дерзость. Сайко уже отошел. Зато появился Мохов. Анфиса увидела его в толпе журналистов, окружавших разделочный стол, где пожилой повар — настоящий японец — огромным ножом чистил рыбу-фугу. Рыба была похожа на раздутый черно-желтый шар. Толстобрюхая, короткохвостая, пучеглазая, жуткая на вид. Топ-менеджер, присутствовавший тут же, со смаком расписывал, насколько она божественна на вкус и как смертельно ядовита. Повар-японец ловким движением вспорол фугу брюхо, вырвал внутренности, обрубил хвост, плавники, отрезал голову, удалил кожу. Все это он сложил в специальный мешочек с надписью «Яд» на этикетке. По объявлению топ-менеджера такие отходы не выбрасывались в мусоропровод, а непременно сжигались. Рыба-фугу, точнее, то немногое, что от нее осталось, была раскромсана на мелкие аккуратные кусочки. Из нее должны были теперь сварить острый императорский суп.

Пока блюдо готовилось, гостей снова пригласили обеденный зал, рассадили за столики. Гейши в цветных кимоно разносили саке и сливовое вино. Топ-менеджер рассказывал по пресс-релизу о сезонной кухне, ценовой политике ресторана — самой демократичной, о новинках-деликатесах и фирменных блюдах «Расёмона».

— Только все же висельника своего снимите, — заметил кто-то из репортеров. А сидевшая за соседним лом от Анфисы корреспондентка ВВС рассказывала подруге хохму о том, как в японских ресторанах Гонконга клиентов привлекают соревнованиями по женскому сумо.

Анфиса с удовольствием выпила сливового вина, метила, что сидевший рядом с ней Мохов уже третий раз подзывает официантку, заказывая чашечку саке. Анфиса заглянула Мохову в лицо. Вид у него был действительно неважный.

— Тебе все еще жарко? — спросила она. — Можешь снять пиджак, я подержу.

— Сейчас тут все кончится, и поедем домой, — сказал Мохов, — я что-то действительно не в форме сегодня наверное, давление…

— И все-таки почему ты вчера не приехал к нам с Катей? — спросила Анфиса. — Вообще я давно хочу тебя спросить, Петя…

Он отрешенно посмотрел на нее, слегка расстегнул ворот рубашки. По его лбу обильно тек пот. Тут внесли в зал императорский фугу-суп.

— Нашим гостям нужны крепкие нервы, истинная самурайскя выдержка, — весело сказал менеджер ресторана, — но прошу помнить старую японскую пословицу: кто хоть раз отведал мясо рыбы-фугу, тот обрел бессмертие.

— Это как понимать? — выкрикнул кто-то из журналистов.

— Мудрость Востока в том и состоит, что каждый трактует ее в меру собственной догадливости, — пошутил менеджер. — Ну, господа, кто самый смелый? Я знаю, среди вас есть поклонники экстрима. Ну, кто рискнет? Кто станет первым и почетным посетителем нашего ресторана — о скидках и золотой дисконтной карте договоримся.

Послышался смех, гомон, но желающие нашлись не сразу. Потом все же поднялись несколько рук. Поднял руку и Мохов. Анфиса знала — исключительно из-за профессионального долга.

— Порция стоит почти сто сорок долларов, — услышала Она чье-то ревнивое замечание.

— Прошу вас. — Топ-менеджер указал гейщам-официанткам, кому разносить мисочки с супом. — А, господин Мохов, очень рады вас видеть. Прошу, прошу, вам первому снимать пробу как первому кулинарному критику столицы, — он благодушно посмеялся своему каламбуру.

Мохов взял фарфоровую ложку (в «Расёмоне» даже такие мелочи были совсем как в маленьком Токио). Бульон был прозрачный, Пах, как уха. Плавали в нем ростки спаржи, сельдерей, лук-порей, арахис, грибы и белые, похожие на резину, куски рыбы-фугу.

— Ничего особенного, — сказал Мохов Анфисе, попробовав, — и о чем тут писать в статье? О каких вкусовых нюансах? Можешь взять. Правда, привкус все какой-то странный…

Анфиса поискала глазами официантку — в самом деле, взять, что ли? А то ведь до смерти не простишь себе, что не попробовала супа за сто сорок долларов.

— Господа, рад сообщить, что с сегодняшнего дня фугу у нас постоянно в меню. А также только у нас «Расёмоне» вы можете заказать…

Что-то упало. Все головы повернулись — на полу рядом со столиком Анфисы и Мохова валялись осколки разбитой чашечки для саке.

— Извините, он нечаянно локтем столкнул. Это счастью, — Анфиса дернула Мохова за рукав. — Петя…

Но Мохов не ответил ей. Тело его внезапно выгнулось на стуле, откинулось назад, а затем, словно его рванула за галстук чья-то невидимая рука, он упал грудью стол. Ударившись лицом прямо о мисочку с недоеденным супом из рыбы-фугу.

Глава 28

В ПРИЕМНОМ ПОКОЕ

Катя не знала, что делать, что думать, за что хвататься Звонок Анфисы застал ее и Колосова совершенно врасплох. Дверь кабинета розыска только-только закрылась за Симоновым. Пока что отпущенный с миром, он правился вызволять свою машину. Никита Колосов начал перематывать плёнку диктофона, чтобы они смогли прослушать запись допроса снова и наконец-то дать с полный отчет в том, что им рассказал этот свидетель, вдруг…

— Катя, приезжай скорей! — кричала не своим голосом в трубку Анфиса. — Я в «Расёмоне» в Серебряном Бору, мы были с Меховым… Катя, я не знаю, как это случилось… Но он умирает! Его только что отвезла «Скорая» в Склиф. А здесь просто кошмар какой-то в ресторане творится — все туда собираются ехать, в больницу, все считают, что он отравился рыбой-фугу. Только мне кажется… Катя, это не рыба, а снова… Приезжай, ради бога, я боюсь!

И так вышло, что вместо того чтобы думать, взвешивать и оценивать факты и осмысливать новый неожиданный поворот в деле об отравлении, Кате, Колосову и Лесоповалову пришлось бросить все и сломя голову мчаться в приемный покой Института Склифосовского, где находился в реанимации Мохов, и куда уже бросилась свора журналистов.

А потом наступили совсем темные, беспросветные времена — в мрачном, похожем на ангар приемном покое Катя увидела целую толпу каких-то незнакомцев. Это была пресса, присутствовавшая на злополучной презентации, и почти весь персонал «Расёмона» во главе со срочно вызванным» владельцем ресторана господином Мухиным и шеф-поваром Такеши Сагамори.

Журналисты жадно караулили сенсацию. О рыбе-футу говорили все — и громко, и шепотом, и недоверчиво, и с благоговейным ужасом. Появление Колосова, Лесоповалова и Кати наделало еще больше переполоха.

— Милиция? Вы из милиции? Зачем милиция? Кто вызывал? — трагически восклицал, заламывая руки, несчастный топ-менеджер ресторана. — Господа, я прошу вас успокоиться… Я уверяю, вызывать милицию нет необходимости. С господином Моховым случился припадок по состоянию здоровья, многие из вас знают, что он страдает диабетом. Это просто инсулиновый голод… Сейчас выйдет врач и подтвердит вам это.

Шеф-повар «Расёмона» Такеши Сагаморй — тот самый, который разделывал и готовил коварную рыбу, — внезапно издал хриплый возглас на никому, кроме топ-менеджера, не понятном японском языке.

Катя в этой тревожной сутолоке еле отыскала Анфису. Та сидела на банкетке — бледная, испуганная и потерянная. Шепотом она тут же рассказала о том, что произошло в ресторане.

— Они все думают, что это от фугу, — сказала она тихо, — но я, Катя, уверена, у меня предчувствие… Все как в тот раз случилось, с Воробьевой. Тоже все кричали, не знали, что делать. Это никакой не рыбий яд. Это… Неужели это опять то самое? Скажи, Петька ведь не умрет?!

Что могла ответить Катя? Лесоповалов и Колосов отправились искать дежурного врача. Кое-кто из пронырливых репортеров попытался увязаться следом, но в peaнимацию согласились пропустить только сотрудников милиции. И тут Катя, оставшаяся по молчаливой договоренности с Колосовым наблюдать обстановку вне стен реанимации, увидела Сайко. Она сразу же узнала его. Он стоял в толпе возбужденных журналистов рядом с ресторатором Мухиным, а затем, увидев Анфису и Катю в милицейской форме, подошел к ним.

— Не знал, что ваша подруга, Анфиса, работает в милиции, — сказал он, окидывая Катю с головы до ног цепким изучающим взглядом. — А мы, кажется, встречались уже на похоронах?

— Встречались, но не познакомились, — сухо ответила Катя.

Присутствие Сайко здесь, в больнице, и в нее вселило тревогу и беспокойство. То, что рассказал о Сайко Симонов, могло быть и правдой, и вымыслом, но и то и другое неожиданно получило подтверждение. Кате даже вспомнилось старое поверье о том, что убийцу тянет на место преступления. Особенно, когда кажется, что жертва еще не совсем мертва.

— А Вы что тут делаете? — спросила Катя у Сайко.

— Как и все — тешу собственное любопытство.

Сайко усмехнулся. — Был на презентации, и вдруг такой пассаж — главный кулинарный критик столицы отравился фирменным блюдом. Жалко ребят из этого ресторана. Им теперь придется пережить все то же, что и нам, бедным.

— Да, если, конечно, во всем виновата рыба-фугу, сказала Анфиса, — но мне кажется… Катя, ведь Петька приехал уже совсем больной! Ему все душно было, воздуха не хватало, и он сильно потел… А рыбы этой чертовой он еще не ел…

— Анфиса, мы потом это обсудим, позже, — оборвала ее Катя.

— Я вам мешаю? — Сайко смотрел на них с холодной усмешкой. — Понял. Считайте, меня тут уже нет, если, конечно, вам снова не потребуется допрашивать меня как свидетеля… А вам идет форма. В следующий раз, когда придете к нам в «Аль-Магриб», приходите так, в погонах, и закажите мне наш фирменный…

Сайко не закончил. И Катя так и не узнала, чем же он собирался ее попотчевать. В приемный покой вышел дежурный врач в сопровождении Колосова и Лесоповалова и сообщил, что все усилия спасти Мохова ничего не дали и он только что скончался, не приходя в сознание. «Все признаки указывают на отравление, — сказал врач, — милиция уже тут, будем ждать патологоанатома».

Бешено замигали фотовспышки, журналисты гурьбой бросились к врачу и Колосову с вопросами. Лесоповалов захлебнулся гневным криком: «Без комментариев!» Осаждаемый со всех сторон несчастный ресторатор Мухин, надсаживая голос, убеждал:

— Но это не может быть отравление фугу! Я уверяю вас, отравиться фугу невозможно — это все россказни про ее яд, миф! Фугу так же безопасна, как осетрина! И потом, у нас первоклассный опытный повар, господин Такеши Сагамори, награжденный почетным дипломом Императорской, академии кулинарного искусства Киото!

И в этот миг все крики, вопросы и возгласы перекрыл хриплый отчаянный вопль, изданный японской глоткой шеф-повара «Расёмона». Японец бешено растолкал журналистов и как раненый вепрь, сметая все на своем пути, устремился по больничному коридору к мужской уборной. Все на мгновение снова остолбенели, не зная, что и думать.

— Ловите его! — крикнул топ-менеджер «Расёмона» — единственный понимавший японский язык. — Такеши-сан, умоляю, успокойтесь! Держите его, я слышал — он поклялся сделать себе прямо здесь харакири, если клиент умрет. Не давайте ему запереться в туалете! Отнимите у него Нож! Бог мой, что же вы стоите — спасайте его, мы ему по двенадцать тысяч евро в месяц платим. Мы не: можем его потерять!

Настал полный хаос в приемном покое. Такеши-сан заперся, в туалете, туда начали ломать дверь, сломали. Вытащили драгоценного повара, уже готового перешагнуть жизненный рубеж для спасения самурайской чести. Отняли у него кухонный нож, перевязали порезанные пальцы. Медсестра сделала ему сразу два успокоительных укола.

— Я говорил с врачами, — шепнул Кате Колосов, не принимавший участия в ловле японца, — описал ему те два отравления. Описал признаки. У Мохова та же клиническая картина, что у Студнева и Воробьевой. В peaнимации ему сразу же сделали анализ крови. Никаких биотоксинов не обнаружено, зато на таллиум похоже. Я звонил в ЭКУ, бригада уже выехала. Петровка тоже своих специалистов-химиков пришлет.

— Ты видел — Сайко здесь, — сообщила Катя, — что будем с ним делать? Задерживать?

— Нет. Задерживать мы пока никого не можем без прямых улик. — Лицо Колосова было мрачно. — Мы теряем контроль… перестаем понимать, что происходит. Будем разбираться, обязаны разобраться.

— Опять с нуля или не совсем? — спросила Катя.

— Дождемся точного вывода экспертов. Допросим твою дражайшую приятельницу, которая, по странному стечению обстоятельств, присутствует в эпицентре уже третьего преступления. Потом проведем осмотр и обыски дома у Мохова и в офисе редакции его журнала.

— Что ты хочешь у него найти? — спросила Катя, давая себе слово присутствовать на допросе Анфисы, чтобы не оставить ее на съедение взбешенному неудачами Никите и грубияну Лесоповалову.

— Пока еще не знаю, что. Может быть, причину, по которой убили его, — отрезал Колосов, и по его лицу Катя прочла, как по книге, что, кем бы ни был неуловимый и грозный отравитель — такой наглости, как третье убийство, Никита ему никогда не простит. Катя вздохнула и больше вопросов не задавала.

На соседней банкетке топ-менеджер и два сердобольных журналиста утешали как могли вконец обессиленного от лошадиной дозы успокоительного повара Сагамори. Такеши-сан рыдал, как ребенок, и что-то бессвязно бормотал по-японски. Тут же стоял угрюмый, расстроенный ресторатор Мухин. А рядом молча наблюдавший за всем происходящим Лев Сайко, которого, как показалось настороженной Кате, страдания чужеземного повара нисколько не трогали, а скорее даже забавляли.

Глава 29

С НУЛЯ, НО НЕ СОВСЕМ

Лесоповалов вызвался допросить Анфису Берг лично. Катя присутствовала на допросе, готовясь в случае чего грудью встать на защиту приятельницы. Возможно, это было и не совсем этично, с профессиональной точки зрения. Но Катя была убеждена, что в некоторые моменты женщины должны встречать невзгоды единым сплоченным строем. Даже если не совсем уверены в собственной правоте и безгрешности.

Однако, как ни странно, Лесоповалов вел себя с Анфисой сдержанно и даже искренне сочувствовал: вот, мол, невезуха какая у вас, девушка, три убийства на ваших глазах совершено, да таких, от которых не только аппетита, рассудка со страха можно лишиться. Сначала Катя удивлялась такому обороту дела, ожидая очередного подвоха, но Лесоповалов не давал повода для придирок. Напротив, Кате даже показалось, что разговор с Анфисой стал для бравого начальника Столбового отдела милиции психологической разрядкой в тревожной сумятице последних суток.

Лесоповалов сварил в кофеварке Колосова крепкий кофе, щедро плеснул Анфисе в кружку коньяка из колосовских же запасов — для бодрости духа и успокоения расшатанной нервной системы. И потом между чисто протокольными вопросами: «Жаловался ли Мохов на плохое самочувствие перед посещением японского ресторана?» и «Не упоминал ли он, что утром встречался с кем-то?», забросил Анфисе как бы между прочим: «А вы не замужем, нет?».

И Анфиса в компании Лесоповалова постепенно успокоилась, оттаяла. На вопросы отвечала сосредоточенно, явно стараясь хоть как-то помочь. Увы, рассказ ее был короток. Да, Петр Мохов говорил, что приглашен на презентацию в «Расёмон», да, он не раз упоминал, что там будут предлагать на пробу блюда из фугу. Могло быть известно о презентации в ресторане «Аль-Магриб»? Конечно, могло, Мохов этого не скрывал. Они и сами могли узнать без него через Интернет, Сайко вон тоже явился на презентацию. Прямо на плохое самочувствие Мохов, по словам Анфисы, не жаловался, но выглядел очень неважно. О каких-либо встречах перед презентацией не упоминал.

— Он вообще ничего мне не говорил, только огрызался — отстань да отстань, — печально рассказывала Анфиса, — я тогда даже рассердилась на него, а теперь казню себя — если он уже был отравлен, конечно, ему было не до чего.

Не успела она произнести эту фразу, как из ЭКУ позвонил Колосов (он спешно выехал на вскрытие) и сообщил, что экспертиза установила в останках Мохова наличие большой дозы таллиума сульфата.

— Патологоанатом говорит, что пропорционально увеличению дозы почти вдвое сокращается период общей интоксикации организма, — сказал он, — а это значит, что Мохов был отравлен не за шесть часов до гибели, а всего за час-два. Яд он мог получить непосредственно перед поездкой в ресторан на презентацию. Возможно, на этом и строился расчет убийцы — причиной смерти всё сочтут ядовитую рыбу.

Еще Колосов сказал, чтобы они его в этот вечер не ждали — он вместе с московскими оперативниками и следователем прокуратуры прямо из ЭКУ поедет к Мохову домой и в офис редакции его журнала. Уже получена санкция на осмотр помещений и изъятие всего, что покажется важным для следствия.

— Да, дела плохи, — подытожил Лесоповалов, когда с допросом Анфисы было покончено, и она уехала домой. Катя обещала позвонить ей, как только сможет, и хотела было вернуться к себе в пресс-центр и тоже собираться (все-таки поздний вечер был уже на дворе), но замечание Лесоповалова ее задержало.

— Только-только я этого критика кулинарного хотел пощупать — подтвердит или нет показания Симонова, как бац — он коньки откинул. Словно нарочно, — Лесоповалов сокрушенно вздохнул.

— Значит, Костя, вы все же поверили показаниям Симонова? — спросила Катя.

— Честно? Когда слушал, его сидя здесь, — не верил, а вот когда в Склифе на трупешник любовался, третий по счету, мелькнуло у меня: черт, а вдруг на самом деле… Я вот все прикидывал: ну хорошо, если главный паровоз у нас все же богатый ревнивый муж Гусаров — на кой черт ему, пусть даже из мести, такой нелепый огород городить? Нанимать Воробьеву, чтобы она через брата достала яд, и все для чего? Для убийства какого-то сопляка, любовника своей бывшей жены. Слишком сложно все это и нелогично. — Лесоповалов придвинул и Кате кружку с кофе, сдобренным колосовским коньяком. — Пейте, пока горячий. А вот если поверить на одну секунду показаниям нашего абхазского боевичка о том, что то блюдо на ужине, как там оно называлось, дьявол…

— Тажин, — подсказала Катя,

— Правильно, тажин, отравленный таллиумом, Воробьева подала не Студневу, а именно Авроре, то… Лично, на мой взгляд, нанять киллершу для убийства любовника своей жены — глупо и расточительно. А вот сделать заказ на устранение самой дражайшей супружницы, претендующей при разводе на какой-то там раздел имущества, гораздо тоньше и логичнее.

— А если заказчик убийства не Гусаров? Как тогда быть? Вы сами, Костя, совершенно уверены, что лишь его одного надо подозревать?

— Ну, подозревать-то нас сразу всех учили в славной школе милиции, но… это так, в теории. А на практике-то, Катя, вы сами знаете — всех подозревать и в равной степени отрабатывать ни сил, ни мозгов не хватит. Гусарова я потому больше остальных подозреваю, что вижу в нем наиболее подходящую для такого дела, как заказуха, фигуру. Тем более, если принять во внимание тот совершенно новый расклад, о котором Симонов говорил, что яд на той тусовке в ресторане предназначался не Студневу, а самой певичке. Симонову в его рассказе сейчас я верю. Я этих типов, Катя, видел-перевидел. Наемник, он и есть наемник — горилла. Ну стрелять он метко может, ножи метать, рукопашному бою неплохо обучен, с парашютом сигает, водку по-черному глушит, бабы ни одной не пропустит, тем более богатой мадам из ресторана. Чем плохо в альфонсах год-другой перекантоваться? Но чтобы такой терминатор на какие-то выдумки был горазд — этого, за ними не замечено, нет. Да и для чего Симонову выдумывать, врать, что тажин тот не Студневу, а Авроре предназначался?

— Симонов пытался выгородить Воробьеву, привлекая наше внимание к Авроре и Сайко. Кажется, ему неизвестно, что мы знаем, что это именно Елена Воробьева достала яд через брата. А может, ему все известно, и это просто какой-то ход с его стороны. Он все время пытался навести наши подозрения на Сайко, — сказала Катя. — И когда я там в больнице Сайко увидела, я… Одним словом, я эти показания Симонова вспомнила.

— Сайко тоже жук хороший. Ишь ты — повар… Доберусь я до этого повара — пух и перья только полетят, —пообещал Лесоповалов мрачно, — вообще Никита что-то уж очень миндальничает с этой бражкой ресторанной! И Петровка тоже миндальничает. Все комбинации комбинируют, трупы коллекционируют. А по-моему, надо знаете как, Катя?

— Как?

— Всех в предвариловку для начала на десять суток. Живо все разговорятся и все сразу вспомнят.

— И все же, Константин, мне кажется не слишком правдоподобным тот факт, что в тот самый первый раз яд на самом деле предназначался именно Авроре, а Студнев попробовал этот отравленный тажин чисто случайно, — сказала Катя. — Когда затевают такое преступление, как отравление, таких промахов не совершают.

— Совершают, спорим? — усмехнулся Лесоповалов. — Хотите, пример приведу?

— Если сможете.

— В прошлом году на «Гамлета» с женой ходили, — со скромной многозначительностью изрек Лесоповалов, — там в конце спектакля король яд в кубок — плюх, ну, чтобы Гамлет-принц во время спарринга с противником горло промочил и коньки отбросил. А королева-мать сама кубок взяла. Король ей: не пей вина, дура — ласково так, подлец. А она ему — а я пить хочу. И выпила.

— И откинула коньки? — спросила Катя невино.

— А то нет. Не сразу, правда, через пару фраз. Вот как бывает. Там тоже яд был замедленного действия, как и наша тошниловка.

— Да, вы правы, классика иногда дает верные подсказки. Особенно Шекспир. — Серьезно, стараясь не показать вида, заметила Катя. — А вы, Константин, часто по театрам с женой ходите?

— Редко. Когда ходить-то? Вкалываешь, как каторжный. Приедешь домой с происшествия — потный весь, грязный, пожрать охота, а тебе теща и жена дудеть начинают в оба уха — где был, почему дома не ночевал… Эх, жизнь наша, — Лесоповалов вздохнул, — а подруга у вас — интеллигентная девушка, образованная. Фоторепортер, художница. Из творческой семьи, наверное?

— У нее родители тоже журналисты.

— Ну, сразу видно — воспитание хорошее, правильное, — Лесоповалов помолчал секунду. — Я вот что тут подумал… Когда вся эта бодяга с отравлениями кончится — ведь кончится же она когда-нибудь, правда? Что если мне Анфису Мироновну как-нибудь в театр пригласить, — ну, чисто по-дружески… Как по-вашему — не обидится она? Я все же женат, скажет еще — клеюсь…

— Обязательно пригласите ее куда-нибудь, хоть «Гамлета», ей будет полезно отвлечься, — сказала Катя, сама сокрушенно подумала, что они с премудрой царевной-лягушкой Анфисой, видимо, ничего, ну совсем ничего не смыслят в мужских симпатиях и вкусах.

* * *

Родителей Мохова допрашивал следователь прокуратуры, и Никита Колосов был этому бесконечно рад: тяжкая участь сообщать матери и отцу о смерти единственного любимого сына выпала на этот раз не ему. В ходе осмотра в квартире Моховых и в офисе редакции журнала были изъяты два персональных компьютера Мохова и гора дискет, диктофон, пейджер, мобильный телефон, блокноты и записные книжки — в общем, все мыслимые и немыслимые носители информации. Чтобы проверить их все досконально, потребовался бы целый месяц. Ничего особого не дали и допросы. Родители Мохова были совершенно убиты горем — с ними было очень трудно беседовать. Коллеги по редакции терялись в догадках. Большинство их склонялось к мысли, что во всем виновата злосчастная рыба-фугу. Надо признаться, что журналистов в этом никто и не разубеждал. Колосов помалкивал, а следователь прокуратуры был слишком занят текущими процессуальными действиями.

Колосов видел, что «москвичи» — Петровка и прокуратура — все больше и больше забирают инициативу свои руки, и с этим тоже приходилось мириться. С обысков Никита несколько раз звонил Лесоповалову — после допроса Берг тот поехал в ресторан «Аль-Магриб», где из беседы с персоналом ему удалось узнать, что свой последний вечер Мохов провел именно там, в компании… Серафима Симонова.

— Тут свадьба была какая-то иностранная. Весь ресторан был закрыт на корпоративное обслуживание, — докладывал с места Лесоповалов, — а они вдвоем в отдельном кабинете гудели. Выпили порядочно, затем Мохов уехал, а Симонов остался и чуть бузу в зале не затеял.

— А на чем Мохов оттуда уехал? На такси? — спросил Никита.

— Узнаю, перезвоню.

Лесоповалов вскоре перезвонил, сообщив, что Мохов уехал из «Аль-Магриба» на своей машине «Фольксваген Гольф» серо-стального цвета.

— Я и не знал, что у него машина есть, — сказал он, — хотя кто сейчас у нас без колес? Ты с его отцом будешь говорить — узнай, что за машина и где он ее держал. Так, для порядка.

В принципе, наведение справок о машине было сейчас не первоочередной задачей, но Никита все же справки эти навел. По словам отца Мохова, сын его и утром уехал из дома тоже на машине — примерно около девяти часов. «Интересно, — подумал Никита, — а где сейчас „Гольф“? У дома его нет, у редакции тоже не было, быть может, он до сих пор стоит у…»

Однако в Серебряный Бор к ресторану «Расёмон» Никита добрался только к ночи, когда с обысками и допросами было наконец-то покончено. Серо-стальной «Фольксваген» Мохова действительно был припаркован на стоянке у ресторана. Никита обошел его. Подергал двери — заперто, сигнализация включена. В салоне — пусто, никаких вещей. Впрочем, что конкретно дает эта брошенная машина расследованию дела о уже трех умышленных отравлениях?

Кажется, ничего не дает. Можно осмотреть ее и завтра при свете дня. А сейчас просто вызвать патруль, чтобы они отогнали ее на стоянку ГИБДД. Он достал телефон и связался с ближайшим постом. Патруль обещал прибыть через четверть часа. Серебряный Бор был тих и темен, река катила свои спокойные прохладные волны. Пусто, тихо — ни прохожих, ни машин. Стеклянные в стиле хайтек витрины «Расёмона» тоже темны. Ресторан закрылся, не успев толком открыться.

Никита подумал — два ресторана в разных концах Москвы, два совершенно разных по стилю и духу места, а какая похожая судьба. Только «Аль-Магриб» с его восточной живучестью выкарабкался, восстановился, а вот этой японской шкатулочке уже не подняться…

Он снова через лобовое стекло заглянул в салон машины Мохова. Собственно, связи нет… Между этой машиной и делом, между ресторанами, происшествиями, противоречивыми показаниями свидетелей, фактами — даже между смертями. Три человека отравлены одним и тем же ядом — вот в чем вся связь, а еще в том, что они все трое знали друг друга и посещали одно и то же место — «Аль-Магриб». А теперь еще имеется свидетель, всерьез уверяющий, что он видел, что отравленное блюдо предназначалось вовсе не первой жертве, а совсем другому человеку. Другому… Другому.

Почему Симонов рассказал им все это? Почему именно сегодня, а не раньше? Не потому ли, что знал, что они уже не смогут проверить его показания через Мохова, который тоже будет отравлен? Ведь весь вечер накануне убийства они провели вдвоем. Однако экспертиза категорически утверждает, что яд Мохов получил гораздо позже — не накануне вечером, а днем. Снова путаница, нестыковка…

Между убийством Воробьевой и Мохова тоже видимой связи нет. Кроме факта, что Мохов давно знал всю семью Воробьевых — знал и Елену, и Юрия: Быть может, кто-то таким образом обрубает все концы, связанные именно с ними? Тогда надо только радоваться тому, что арестованный вроде бы так некстати прокуратурой и ФСБ Воробьев-младший сейчас недосягаем для… Для чего? Для очередного убийства? Никита смотрел на темные силуэты деревьев. Это дело… Это чертово дело. Он ведь словно предчувствовал — просто так все это не закончится. Так всегда бывает с отравлениями, убийства не прекратятся до тех пор, пока либо не кончится этот самый яд, либо… либо не будет достигнута главная цель, ради которой этот самый яд и был пущен в ход. Только вот какова она — главная цель убийцы-отравителя?

Подъехал патрульный «газик». Расторопные гаишники привезли с собой и двух внешгатников-понятых. И Никита решил осмотреть и обыскать «Гольф» прямо на месте — что резину-то тянуть с этой пустышкой? Вскрыли машину. Убедились при понятых, что в салоне действительно шаром покати — ни забытого портфеля, ни барсетки. Колосов проверил «бардачок» — там лишь ворох дорожных карт, ментоловая резинка для диабетиков, пара старых кожаных перчаток. Он порылся в глубине, извлек наружу все эти ненужные предметы. Под перчатками лежала дискета.

«Гольф» забрали на стоянку к посту ДПС у «Сокола». И там же на посту Никита проверил найденную дискету на стареньком раздолбанном компьютере гаишников. На дискете была какая-то бухгалтерия — накладные на поставку продуктов: мяса, птицы, рыбы, овощей, оплата счетов за ремонт помещения и бытовой техники, морозильной установки и гриля, тут же единым файлом шли счета по коммунальным платежам, налоговая ведомость и оплаченный счет за годовую аренду помещения, расположенного по адресу: Фрунзенская набережная, дом…

Это был адрес «Аль-Магриба». Файлы на дискете были не чем иным, как годовым финансовым отчетом деятельности ресторана. Колосов, досадуя, что снова, кажется, потратил время впустую, дискету все же забрал. В ней не было ничего необычного — ведь кулинарного критика мог интересовать сам процесс финансовой организации ресторанного дела. Это могли быть сведения для какой-нибудь статьи. Однако все же проверить стоило, и Никита решил утром созвониться с Потехиной или шеф-поваром Поляковым, чтобы получить нужную информацию. Но все консультации пришлось срочно отложить на потом, потому что дело вновь обернулось совершенно неожиданной стороной.

Глава 30

ФАНТОМ

Утром пришло известие о возвращении из Финляндии Дмитрия Гусарова, Колосову позвонили из третьего отдела МУРа, который с некоторых пор подключился к делу об отравлениях. Информация «москвичей» была краткой, но стоила дороги: Гусаров прилетел из Хельсинки вечером накануне убийства Мохова. По данным проверки, сейчас находился у себя дома в поселке Немчиновка, являющейся территорией области, а следовательно…

Здесь желания и цели коллег из МУРа полностью совпадали с желаниями и целями Колосова. Никита чувствовал: мужу певицы Авроры, о котором столько уже было, сказано и который так долго держался в тени, пора выходить на большую сцену. Гусаров в этом деле так долго являлся для них с Лесоповаловым чистой абстракцией, просто голой фамилией в протоколах допросов самых разных свидетелей, что пора было начинать тесно общаться с ним, даже если он сам к такому общению и не слишком стремился.

Перед поездкой в Немчиновку Никита все же успел заглянуть в пресс-центр главка. Катя уже пришла на работу — трудолюбиво, точно археолог, копалась в шкафу в подшивках газет, разыскивая свою старую статью. Колосов сказал, куда направляется, и затем отдал Кате дискету, найденную в машине Мохова:

— Вот, просмотри на досуге, ладно? Это счета «Аль-Магриба». Вроде обычная бухгалтерия, но ты все же просмотри внимательно. Мохов в тот день перед убийством для чего-то возил ее с собой. Не оставил где-то дома или в редакции, а возил в машине.

— И это все, что вы обнаружили во время обысков? — вздохнула Катя.

Никита ответил, что изъяли массу разных носителей, но… В общем, сама должна понимать.

— Ладно, я посмотрю, — она взяла дискету. — А что же вы с Лесоповаловым предъявите Гусарову?

Вопрос был, конечно, интересный. И всю дорогу до Немчиновки Колосов только его и обдумывал. Что предъявим… В принципе у него нашлось бы немного слов для мужа певицы Авроры. Но даже не вопросы гнали Колосова в Немчиновку, а самое натуральное и банальное любопытство. Прежде чем спрашивать Гусарова о чем-то и анализировать его ответы, Никите просто хотелось увидеть этого человека своими собственными глазами — не на обложке журнала, не в шоу по телевизору, а въяве, вживую. В глубине души примерно на восемьдесят пять процентов Никита в то утро был уверен, что именно Гусаров — вдохновитель дела об отравлении таллиумом сульфатом, то есть по законам простейшей логики — самый натуральный и самый отъявленный злодей вроде легендарной Синей Бороды, А как известно, именно такие личности не лишены своеобразного, пусть и зловещего, обаяния. Однако и в этом Колосову пришлось сильно разочароваться.

Немчиновка была благоустроенным и. престижным коттеджным поселком в двадцати километрах от Москвы. И было в ней все как и в других подобных поселках — строго охраняемая территория, шлагбаум, глухие высокие ограды, крепкие ворота с домофонами, сосны с порыжелой от зноя хвоей, газоны, на которых, несмотря на полив, траве не хватало дождей, новенькие особняки под новенькими крышами, украшенные балкончиками, башенками, фестончиками, верандами, мансардами. В поселке царила чинная благопристойная тишина — ни криков играющей детворы из-за заборов, ни обрывков музыки из окон, ни болтовни соседей, ни собачьего лая, ни велосипедистов, ни пешеходов, ни автомобильных гудков.

У шлагбаума охрана проверила их документы молча и равнодушно и так же равнодушно указала особняк Гусарова — трехэтажный, кирпичный, за трехметровым забором в конце третьей аллеи. Спустя пять минут они с Лесоповаловым уже звонили в домофон у калитки. Дюжий сонный охранник впустил их сразу, без пререканий, едва они показали в окошко свои удостоверения.

Участок был обширным, но пока еще голым, необжитым: фруктовые деревца — тоненькими и чахлыми, канадские елочки у веранды — щупленькими, клумбы, хоть и оформленные хорошим дизайнером-флористом, успели полинять от зноя, покрывшись в самых видных местах некрасивыми проплешинами. Деревья и цветы в эту засушливую пору были не хозяевами участка, хозяевами были строения. А их — добротных, монолитных — было возведено немало: дом с тренажерным залом и небольшим крытым бассейном, сарай, сауна, теплица-оранжерея, крытая застекленная беседка и приземистая домовая часовня из красного кирпича.

Охранник попросил подождать, и они ждали минут десять, стоя посреди двора на солнцепеке. А затем к ним вышел Гусаров — только что после купания в бассейне освеженный, загорелый, с мокрыми, приглаженными щеткой волосами, в черном японском кимоно с белыми иероглифами удачи, вышитыми шелком на животе и спине.

И Никита сразу же почувствовал, что… В общем — жгучее разочарование. Чисто с внешней стороны Гусаров на инфернального злодея явно не тянул. В жизни, а не в телевизоре, оказался он до смешного маленького роста, этакий дядя с пальчик — плотненький, кругленький, с заметным уже даже через мешковатое кимоно пивным брюшком и поредевшей шевелюрой. Никита на миг представил этого пингвина и Аврору вместе. Странно, но никакой дисгармонии в этой парочке не было. Гусаров и Аврора с ее молодежными джинсами, топами, колечками, цепочками и браслетиками скорее подходили друг другу, чем не подходили. Это был парадокс, однако смириться с ним было легко.

— Вы ко мне? Из уголовного розыска? А мне только что звонили из прокуратуры. Какой-то следователь Красновский приглашает на беседу. — Голос Гусарова, несмотря на малый рост, был низким и мужественным. — Что за петрушка, господа, а? Я сроду с милицией, кроме ГАИ, дела не имел. Да и иметь не хочу, честное слово. Ну что еще там стряслось? Прошу. — Он энергичным жестом пригласил их в застекленную беседку, где не было ничего, кроме бильярдного стола и плетеной мебели из ротанга. — В чем проблемы, а? Я сам только что из-за границы вернулся, поэтому ни в какие продюсерские дела еще не въехал…

— Мы к вам в связи с расследованием уголовного дела об убийствах, По которому одним из главных свидетелей проходит ваша жена, — сказал Колосов.

— Моя бывшая жена, — быстро поправил его Гусаров. — Мы разведены. Да вам это отлично известно. Все дрянные газетенки только об этом и пишут из месяца в месяц. — Он хотел сказать что-то еще, но неожиданно умолк, потому что на пороге беседки появилось юное создание лет семнадцати от роду — гибкое, загорелое, темноволосое, коротко стриженное под мальчика, но полуодетое так изящно и так продуманно-небрежно, что все сразу становилось ясно-понятно.

— Полина, я занят. Не видишь — у меня люди, — раздраженно бросил Гусаров.

Создание — Полина — пожало плечиками и спешно ретировалось.

— Это Аврора хочет впутать меня в убийство своего хахаля? — осведомился Гусаров, закуривая. Курил он трубку. И выглядел при этом весьма комично.

— Значит, вы знаете о смерти Студнева, — сказал Колосов, — хорошо, это экономит нам массу времени. Не надо спрашивать вас, кто такой Студнев и в каких вы с ним были отношениях. Вообще не надо начинать танец от печки… Однако, кроме друга вашей жены, убиты еще двое — официантка ресторана «Аль-Магриб» и некий Петр Мохов. Эта фамилия вам знакома?

— Знакома, слыхал.

— И в ресторане «Аль-Магриб» бывали? — вмешался Лесоповалов.

— Бывал. — Лицо Гусарова тонуло в клубах табачного дыма. И от этого у Колосова снова возникло странное ощущение нереальности — вот он, фигурант, напротив сидит, рукой дотронуться можно. А все равно — чистейшая абстракция. Вот что значит отсутствие реальных доказательств вины в деле о трех отравлениях. Есть подозреваемый, а он все равно что фантом…

— Вы мне так и не ответили, — повторил Гусаров нервно, — это с подачи моей супруги бывшей вы именно ко мне пришли?

Можно было сказать — нет, мы сами решили вас допросить, что было бы полуправдой. Но Никита решил не отрицать очевидного.

— Убийство Максима Студнева очень сильно напугало вашу жену, — сказал он. — Я разговаривал с ней неоднократно, и у меня сложилось впечатление, что… ее страх отчасти связан с вами.

— Авроре надо полечиться у психиатра, нервы надо поправить, — зло бросил Гусаров, — это все, что я вам могу на это ответить.

— Женщинам, конечно, свойственно ошибаться, — задумчиво произнес Никита. — Я сам не склонен слишком доверять им в некоторых вопросах, но в последние месяцы, как вы сами только что упомянули, в прессе о вас и вашей жене пишут много и разное; И не всегда в вашу пользу.

— В курсе, читал, — Гусаров хмыкнул. — Чушь собачья.

— По-вашему, то, что о вас рассказывает журналистам ваша жена, — чушь? Я сам читал ее интервью — как она говорит о том, что вы часто бывали с ней грубы, даже жестоки, что у вас были ссоры, скандалы, что вы не раз поднимали на нее руку.

— У нас с ней разница в десять лет, — отрезал Гусаров, — и мы по-разному воспитаны. Мать Авроры — мс бывшая теща — слишком много ей позволяла. А меня воспитывал отец. Он на «Серпе и молоте» по две смены вкалывал. Ударником производства был. Нас в доме четверо детей было и мать. Вот так нас всех отец держал.

Гусаров продемонстрировал свой маленький жилистый кулак. — Всем порой доставалось. В основном за дело, а если и не за дело — мы знали — так надо, батя знает, за что. Мать от него тоже получала. Что ж… Но я ни разу не слышал до самой ее смерти, чтобы она про отца кому-нибудь что-нибудь плохое сказала. Вот так.

— Вы бывали на НПО «Сатурн»? — прервал его воспоминания Лесоповалов.

— Нет, никогда не бывал. Вообще, что это такое?

— Ящик один, а в нем лаборатория. Значит, не бывали, не слыхали… — Лесоповалов смотрел на Гусарова. — А в Пироговском бывали когда-нибудь?

— Это на Клязьме, что ли? Ну бывал, еще в молодости, в студенческие годы.

— А учились вы на кого в вузе? На инженера-химика? — не унимался Лесоповалов.

— Да. Но, как видите, избрал себе другое занятие, — Гусаров усмехнулся.

— А вы знали таких — Юрия и Елену Воробьевых?

— Нет. Странные вопросы вы задаете. Непонятные.

— Ну, для нас-то они понятные, просто чисто формальные, — сказал Колосов. — А на ваш вопрос я не до конца ответил. Дело в том, что приехать сюда к вам нас заставили не столько смутные страхи вашей жены, сколько реальные факты.

— Какие еще факты? — спросил Гусаров резко, вынимая изо рта трубку.

Колосов медлил с ответом. Этот допрос… Идешь как по тонкому льду…

— Следствием установлено, что гибель Студнева была случайной. — Колосов старался говорить уверенно, однако нужные слова, нужная интонация рождались медленно, — в тот вечер на ужине, устроенном вашей женой в ресторане «Аль-Магриб», куда, кстати, вы звонили ей, убить должны были вовсе не беднягу Студнева, а вашу жену.

Это был пробный шар, пущенный наугад. Но…

Гусаров встал. С грохотом оттолкнул плетенное из ротанга кресло. Полы его кимоно распахнулись.

— Вы о чем? — спросил он, стараясь говорить пока еще спокойно и тихо.

— Если желаете продолжать нашу беседу при адвокате, мы его подождем, — предложил как ни в чем не бывало Колосов.

— Мне не нужен никакой адвокат. Они и так меня заживо съели из-за этого развода. — Лицо Гусарова покраснело. Он был разгневан и одновременно забавен — сердитый дядя с пальчик. Никита подумал: каким образом маленький мужчина может ежедневно, ежечасно; самоутверждаться, доказывая свое превосходство собственной жене, не рискуя вызвать у нее презрительную усмешку? Только пуская в ход кулаки. Побоями и страхом, непредсказуемыми и жестокими поступками, которые, по его убеждению, словно добавляют ему силы, значимости и самое главное — роста. Кто-то сказал: все маленькие — деспоты по натуре. — Мне не нужен адвокат, — повторил Гусаров. — Я ни в чем не виновен. Что, Авроре уже стало мерещиться, что ее хотят убить?

— Что это вы ее хотите убить, — сказал Колосов, — и, учитывая факты из вашей совместной жизни, просочившиеся в прессу, я не могу отмахнуться от таких ее заявлений.

— Вот сука-то, — Гусаров швырнул трубку об пол, ну, сука… Мало жизнь мою искалечила, так еще и…

Колосов смотрел на Гусарова: лицо того исказилось от бешенства. Ничего забавного в облике коротышки уже не было, напротив, было что-то отталкивающее и неприятное. «Как она с таким могла жить столько лет!» — промелькнуло у Колосова.

— Вы звонили вашей бывшей жене в ресторан в вечер? — спросил он сухо.

— Ну, звонил, звонил! И что с того?

— А зачем? У вас было какое-то дело?

— Не было у меня дела. Не было! Наши дела с ней давно кончены. Точнее, это я так думал, наивный, что кончены, что после развода она освободила меня от своего идиотизма, но нет, оказывается… — Гусаров вскочил и заходит по беседке. — Нет, она же никогда не поступала по-человечески со мной, по-женски… Достойно и честно, как поступала моя мать с моим отцом… Она даже расстаться не могла по-нормальному! Затеяла свару в суде, настроила против меня детей, втянула стаю адвокатов, газетчиков, начала ведрами на меня грязь лить, позорить мое имя, выносить сор из нашего дома на всеобщее обозрение, разыгрывая из себя овечку. Невинную жертву — ха! Хороша жертва, сама кого угодно в гроб загонит, стерва…

— Так зачем вы ей все-таки звонили в ресторан? — снова оборвал его Лесоповалов. — У нас есть свидетели, они показывают, что она была напугана вашим звонком. Вы ей угрожали. …

— Я ей угрожал! Да бросьте вы, в самом деле. — Гусаров снова сел в кресло. — Факты какие-то набрали… Да, я звонил ей. Звонил сказать, чтобы она… чтобы она прекратила меня доставать своими чертовыми выходками!

— Какими выходками? — не выдержал Лесоповалов. — Она свое по закону у вас требовала — деньги на детей и то, что заработала своими песнями.

— Что заработала? — Глаза Гусарова сверкнули. — Здесь, — он кивнул на окно беседки, — нет ничего ее. Все, что она, как вы говорите, заработала, она тратила на себя, на свой гардероб, на свою мамашу, на свои глупые несбыточные проекты. Я пытался ее ограничивать как муж и как продюсер, но она ничего не хотела понимать. Она никогда не умела обращаться с деньгами и не желала этому даже учиться! Она либо транжирила их на себя, либо отдавала каким-то проходимцам из числа своих знакомых; чтобы они на них устраивали свои собственные дела! Она требует у меня свое по закону — надо же, какая законница! Шлюха! Вы думаете, ей нужны деньги на детей? Как бы не так! Ей потребовалась новая квартира, чтобы принимать там очередного любовника. У матери она, видите ли, жить не может — не те условия. Она же у нас неповторимая и единственная, звезда, она Аврора, а вы тут все хоть сдохните, разоритесь! Она привыкла ни с чем не считаться, жить на моей шее, как пиявка, на всем готовом, мотая мои деньги, содержа на них свои» хахалей! — Гусаров расходился все больше и больше. Бешенство душило его. — Так вот, пусть теперь содержи их на свои!

— Разве у вашей жены есть собственные средства? — спросил Колосов.

— А она вам наплела, что она бедная, мной до нити обобранная? — Гусаров покачал головой. — Эх вы, кому поверили? Шлюхе. Конечно, у нее есть деньги. И если бы она вопреки моей воле, назло мне не вложила их бездарно в этот чертов ресторан, они бы приносили сейчас ей доход.

— В какой ресторан она вложила свои деньги? — спросил Никита.

— А о котором вы меня все время спрашиваете? Конечно, в этот сучий «Аль-Магриб», куда же еще, — огрызнулся Гусаров, — причем ни о выгодности, ни о перспективах она даже не задумалась. Я уже тогда чувствовал, что наш брак летит к черту, поэтому и дал ей в этом вопросе полную волю — делай что хочешь. Но уже тогда сказал, чтобы она на остальное не рассчитывала. У не нет прав на то, что заработал я своим трудом, своим потом, своим умом, нервами и кровью. А ей, значит, подавай и все остальное? Ну нет, не на того напала. Говори она меня боится? Так и должно быть — жена должна бояться мужа, иначе… Она боится меня, хорошо! И правильно, сука, делает! Потому что, если она и дальше будет меня вот так доставать, подсылая ко мне то свои сучьих адвокатов, то милицию, она сто раз пожалеет, что вообще родилась на белый свет!

Он выкрикнул это яростно и… осекся. Он осознал внезапно, что совсем ускользнуло в запальчивости спор из его памяти — на этот раз перед ним не просители и не адвокаты его бывшей жены, а представители совершенно иной организации.

— Да, — веско сказал после паузы Лесоповалов, — да уж… Между прочим, мы забыли вас предупредить — наш разговор записывается, — он отогнул полу пиджака и продемонстрировал Гусарову диктофон во внутреннем кармане. — Тогда еще один вопрос в прямой связи с только что услышанной нами новой угрозой в адрес вашей бывшей жены: вам, как химику по образованию, такой препарат, как таллиум сульфат, знаком?

— Вот что, я передумал, — хрипло сказал Гусаров после довольно продолжительного молчания. — Насчет адвоката. Я хочу, чтобы он все же был. От моей жены можно ждать чего угодно, любой подлости. Я ни в чем не виноват, но чувствую, что так будет для меня лучше.

— Возможно, — сказал Колосов. — Вас сегодня вызывает следователь. Не беспокойтесь, мы сами вас к нему доставим. Позаботьтесь, чтобы ваш адвокат прибыл туда следом за вами. И мой вам совет — не стоит в ближайшие дни снова неожиданно уезжать за границу. Это уже не выход для вас. Мы подождем в машине, пока вы оденетесь.

Глава 31

КОЛЬЦО, ЗВОНОК И БЕЛОСНЕЖКА

В разгар обеденного часа, когда в ресторане «Аль-Магриб» действовали постоянные скидки на все меню, на кухню по громкоговорящей связи поступило сразу десять заказов на хариру — знаменитый марокканский суп. В «Аль-Магриб» прибыл автобус с немецкими туристами. Они осматривали достопримечательности Москвы от Кремля до ближней дачи Сталина в Кунцеве, затем закатились на Воробьевы горы, а оттуда, нагуляв аппетит, отправились обедать. Гид группы — старый знакомый Потехиной — предложил немцам посетить «уникальный и неповторимый оазис Востока в сердце русской столицы» и доставил всю группу прямехонько в ресторан. Он делал это постоянно, получая от Потехиной за каждого; потенциального клиента хорошие комиссионные. Немцы, как давно уже успел заметить шеф-повар Поляков, всегда заказывали первое. А харира была среди первых блюд истинной жемчужиной.

На кухне в огромной никелированной кастрюле на плите варился бульон из бараньих костей, в сотейнике в оливковом масле томился помидорно-чесночный соус, тут же на сковороде на топленом масле обжаривались нежнейшие фрикадельки из свежего бараньего фарша.

Поляков готовил сосредоточенно и быстро. Заказ в десять порций был выгоден. В соседнем, кондитерском, цехе тоже кипела работа — немецкие туристы были большими любителями восточных сладостей на десерт. В кондитерском цехе орудовал повар Сайко. Он успевал повсюду — раскатывал на доске тончайшие пласты теста для бстеллы, следил за уваривавшимся на плитке ананасовым джемом, взбивал в миксере фисташковую пасту для начинки.

Поляков мелко рубил на разделочной доске зелень сельдерея и мяты для хариры, прислушиваясь к тому, что творится за перегородкой, — Сайко уже занялся приготовлением миндально-масляной основы для пирожных, и Поляков слышал, как он, наверное, в сотый рассказывает заходившим на кухню официантам о том, какое, древнее и знаменитое по всему Маргибу блюдо — эти миндальные пирожные и что зовут их в Марокко испокон веков «Двадцать девять принцев», на что есть веем странная и вместе с тем достоверная с исторической точки зрения причина. Официанты слушали Сайко молча и внимательно, и выражение их лиц, особенно в свете последних событий, потрясших «Аль-Магриб», очень нравилось Полякову. На столе Потехиной, как ему б известно, и так уже лежало целых три заявления с требованиями расчета и выдачи трудовых книжек.

А Сайко что-то слишком часто возвращался к истории об отравленных миндальными пирожными принцах, это смахивало на какую-то навязчивую идею и силы давило на психику всем. Потому что с некоторых пор в «Аль-Магрибе» все стали очень нервно реагировать на слово «отравление».

Поляков уже заправил почти готовую хариру специями, когда услышал, как за перегородкой кто-то резко и грубо приказал Сайко прекратить отвлекать разной чепухой персонал в разгар работы. Приказывала Потехина. Потом она заглянула и во владения Полякова. За эти печальные дни Потехина переменилась. Известие о смерти Мохова, обрушившееся на «Аль-Магриб», точно горная лавина, оставило на ее лице следы — веки припухли от слез, и под глазами легли темные тени. Поляков видел, что Потехина страдает и, как и все они, терзается подозрениями и страхом. Он готов был на все, чтобы успокоить и утешить ее, но Потехина с просьбами пожалеть к нему, своему старому другу, не обращалась. В эти дни они с Поляковым виделись лишь мельком, а разговаривали, пожалуй, впервые.

— Здравствуй, Ваня, — сказала Потехина. И по тому, как она произнесла его имя, Поляков решил, что его старая подруга все же не выдержала своего одиночества и пришла чем-то с ним поделиться. — Ваня, ты очень сейчас занят?

— Десять заказов на первое. Через пять минут будет готово, можно подавать, — ответил Поляков.

Потехина с тоской оглядела кухню.

— Тебе нужно тут поставить новый кондиционер, — сказала она, — как ты работаешь в таком аду… В следующем месяце можно будет купить и установить… У меня просьба к тебе, Ваня.

— Я слушаю. — Поляков начал разливать горячую хариру в порционные супницы, бросая в каждую щепотку рубленой мяты.

— Завтра у сына игра, матч товарищеский. Он мне звонил — это в.Раменском на стадионе… Игру почему-то перенесли на завтра. Сын просил меня приехать. Поболеть. А я никакие могу, столько дел навалилось. Я, боюсь, не успею… Ты не мог бы завтра хотя бы к концу второго тайма подъехать туда? Посмотреть, как и что? Я сыну небольшой подарок приготовила, он просил купить разную ерунду для мотоцикла… Ты не передашь?

— Конечно, съезжу, передам, поболею за него, у меня завтра все равно выходной, — сказал Поляков, — о чем разговор, Маша?

Он ждал, что она уйдет. Но Потехина медлила. На ее лице было какое-то странное выражение — смесь беспокойства и смущения, точно она хотела еще что-то сказать, но не отваживалась. Внезапно она шагнула к Полякову и отняла у него половник, которым он разливал ха-риру в супницы.

— Я сама разолью, а ты иди… там у ресторана тебя ждут, — сказала она, — догадайся, кто. Я уже полчаса за ней в окно наблюдаю. Иди, ну же… А то опоздаешь, увезут…

Поляков вышел из кухни. Сердце его, о существовании которого он в эти дни старался даже не вспоминать, глухо и сильно било в грудь. Поляков не ожидал, что это случится с ним снова и вот так — оглушительно и внезапно. Точно удар. Он пересек заполненный клиентами обеденный зал. Не слыша ничего, кроме сердца, — ни громкой гортанной немецкой речи, ни журчания фонтана, ни воркования голубей в клетке под потолком.

На улице его ослепило солнце. Оно стояло в самом зените, отражаясь в мутной, теплой Москве-реке. На асфальте лежал толстый слой пыли и валялись конфетные обертки из разоренной воробьями урны. А среди этой пыли и конфетного мусора на самом солнцепеке стояла Сашенька Маслова.

Поляков увидел ее и почувствовал, что сердце его вот-вот вырвется из груди на свободу — оборвет все вены и аорты и либо улетит в небо, либо ударится о мостовую. Все повторялось, черт возьми, все повторялось в этой жизни — времена года, лето, зима, весна, мартовский ветер на набережной, августовская пыль…

Девочка с рыжими волосами снова ждала кого-то на том самом месте. И снова к ней подъехала машина. И сидящий в ней водитель что-то спросил. Поляков понял, почему Потехина послала его сюда. Она была, как всегда, верна себе, она ничего, не делала просто так.

Сашенька Маслова стояла у «Аль-Магриба», рядом с ней стоял серебристый «Ровер» Потехиной. Серафим Симонов, сидевший за рулем, опустив боковое стекло, что-то говорил девушке, лениво и приветливо улыбаясь. Указал на укрытые знойным маревом лесистые Воробьевы горы, сделал такой жест: мол, там лучше, чем здесь, крошка. Что зря ждать того, кто все равно не идет. Едем лучше со мной, айда. Сашенька старалась не слушать его, даже не смотреть в его сторону, глаза ее были устремлены на слепые, закрытые ставнями окна «Аль-Магриба», но Симонов открыл дверь машины, приглашая ее сесть к нему. Поляков ринулся к ним, как был в поварской крахмальной униформе и в белом колпаке, так похожем на шутовской. Маслова увидела его, отпрянула и зачем-то вдруг сразу суетливо полезла в сумку, что-то искала там, не поднимая на Полякова глаз. Но Поляков сначала подошел не к ней. Он подошел к сидевшему в машине Симонову. Ведь именно для этого послала его сюда его старая подруга, которая ничего не делала просто так.

— Уезжай отсюда сейчас же, — задыхаясь от быстрой ходьбы, сказал он.

Руки Симонова лениво покоились на руле. Поляков помнил, как однажды этими самыми руками Симонов на спор с покойным Максом Студневым, который вообще обожал разные пари, в присутствии Потехиной и Авроры скатал в трубку медный алжирский поднос.

— Уезжай, — повторил Поляков.

Симонов смотрел на рыженькую Сашеньку Маслову, продолжавшую искать что-то в сумке.

— Ну я тебя как человека прошу, — прошипел Поляков, — уезжай, пожалуйста. И она тебя просит. Маша…

Симонов криво усмехнулся, потом включил зажигание и газанул. Серебристый «Ровер» умчался в сторону Крымского моста на поиски новых развлечений. А они остались вдвоем.

— Вот, я принесла, я хочу вернуть, — она наконец нашла, что искала, выдернула из сумки сафьяновую коробочку, — я тебе все время звонила, искала тебя везде, ждала… Тебя нигде не было, я решила, что, если буду ждать здесь, может, снова встречу тебя, как тогда… Вот, на, возьми свое кольцо, мне его не надо… Раз ты ничего больше не хочешь, раз ты меня бросил, мне не надо никаких подарков… и с квартиры твоей я съеду, ты не думай… Как комнату подыщу, так и уеду. — Сашенька крепилась, чтобы не расплакаться. — И я хочу тебе сказать… Ты был не прав, слышишь? Ничего не было. А я так боялась, что ты его убил из-за меня, что тебя посадят… А ведь у меня с ним ничего не было! Мне вообще никто не нужен, кроме… Но раз ты так, раз ты сам меня бросил, то… Вот, забирай. — Она сунула в руку Полякова сафьяновую коробочку.

— Я тебя не бросал, — сказал Поляков.

Он огляделся вокруг, словно не узнавал места — ага, вот оно, значит, что… Шагнул к девушке, поднял ее на руки и понес к своей машине, припаркованной на углу. «Аль-Магриб», пик обеденного часа, скидка на все меню, десять порций хариры, дело всей его жизни — все осталось позади. Кануло и испарилось.

Поляков посадил Сашеньку в машину. Вот так. Только так. Как подсказывает бедное раненое сердце уже очень немолодого человека. Может, кто-то решит — это очередная глупость. Ничего. На глупости держится мир.

Уже в машине Сашенька вдруг удивленно спросила:

— А почему на тебе такая смешная одежда?

— Потому что я повар, — ответил Поляков, прибавляя скорость и отчего-то вспоминая себя молодым, — я работаю в этом ресторане. Прости, но я как-то все время забывал тебе это сказать.

* * *

За Гусаровым было установлено наблюдение, едва он покинул здание прокуратуры после долгого, однако не слишком успешного для обвинения допроса. Колосов и Лесоповалов присутствовали на этом допросе от и до. И у обоих сложилось впечатление, что в прокуратуре прокручивают ту же самую пластинку, которую они только что слушали. И еще раз, и еще раз, и еще…

Утром на стол Колосова легли рапорты о результатах наблюдения за Гусаровым — из прокуратуры вместе с адвокатом он ненадолго заехал к себе в офис на проспекте Мира, затем ужинал в ресторане «Белое солнце пустыни», затем вернулся домой в Немчиновку — опять же вместе с адвокатом, который остался в Немчиновке ночевать. Расшифровка записи телефонных разговоров Гусарова за вечер и утро тоже была Готова. Среди звонивших ему числились пресс-секретарь шоу-группы «Гоблины», которую Гусаров успешно продюсировал, одна известная эстрадная певица, один очень известный писатель-сатирик и знакомая Гусарова по имени Полина. Из рапортов было ясно, что фигурант не пытался связываться со своей бывшей женой и не звонил после допроса в прокуратуре ее адвокатам. Не звонил он ни в Пироговское семье Воробьевых, ни в лабораторию, где работал Юрий Воробьев.

— А ты хочешь, чтобы он сразу бросился к телефону, — сказала Катя, когда Колосов показал ей рапорты и прокрутил запись вчерашнего допроса Гусарова. — Держался он с вами хоть и крикливо, но крепко. Против него у нас улик нет, Никита. Если это действительно он убийца, у нас до сих пор нет против него доказательств, пригодных для суда. И если это не он убийца, у нас тоже нет доказательств против кого-то другого.

— Против какого другого? — спросил Колосов, Катя не ответила. Перед ней на столе лежала пухлая папка со справками о состоянии уличной преступности в Подмосковье. Катя в то памятное утро была поглощена статьей о борьбе с уличными хулиганами, и Никите казалось, что он ей мешает своими неудачами, сомнениями и планами. Ему уже мерещилось: Катя остыла к делу об отравлении. Конечно, статью сочинять пока не из чего, а значит; как думал Колосов, она скоро вообще перестанет вникать в детали расследования. Что ж, может быть, она и права. Ловить убийц — его дело. Ее дело — сочинять криминальные опусы для газет о героических буднях милиции. А он на героя не тянет. И с раскрытием должен справиться сам, один. Только вот сможет ли?

— Ты дискету смотрела? — спросил он хмуро. Эх, всегда так — думаешь о Кате одно, говоришь ей совсем другое.

— Да, — Катя оторвалась от статистики в справке. — Обычная бухгалтерия, ты прав. У «Аль-Магриба» много расходов за эти полгода. Но все счета аккуратно оплачены. В срок. Нет ни задолженностей, ни просрочек. Они там в плане расчетов на редкость пунктуальны.

— Ничего пока не остается другого, как ждать, — Колосов забрал дискету, — наблюдение за Гусаровым будем продолжать, за рестораном присмотрим, за Авророй, если санкцию на это получим. Я с Авророй говорил, и она, как мне казалось, была со мной довольно откровенна, И она боялась, понимаешь? Это было видно невооруженным глазом — она боялась за себя. Ощущала угрозу именно своей безопасности — пусть чисто интуитивно, по-женски… А ведь мы тогда еще не имели показаний Симонова и были убеждены, что первое преступление совершено именно против Максима Студнева. Положим, у нас и сейчас нет абсолютной уверенности, что Симонов сказал нам правду, однако…

— Однако Гусарову ты объявил, что убить хотели именно Аврору, — заметила Катя.

— Просто хотелось увидеть его реакцию. Но он себя ничем не выдал. И все же ты не права, у нас есть против него улики. Например, его вчерашняя угроза в адрес Авроры, записанная нами на пленку. А потом, тот его звонок в ресторан. Что бы он там о нем ни говорил вчера — все свидетели подтвердят, что звонок тоже был фактически угрозой Гусарова жене.

— Знаешь, я об этом звонке думала, — сказала Катя, — очень уж все как-то по-театральному с ним получилось. Звонок словно рассек то застолье пополам на до и после. Звонок Гусарова запомнили все, кто в тот вечер был в ресторане. Тут все показания сходятся. А вот что происходило за столом до звонка и после — тут все рассказывают разное. Я не знаю — случайно так вышло или не случайно, но звонок этот явился событием, отвлекающим всеобщее внимание, понимаешь? Отвлекающим внимание от того, что происходило в это время за столом… А потом ведь еще были телефонные звонки, — Катя задумчиво смотрела на Колосова. — Помнишь, ты говорил — вы изъяли мобильник Студнева, и ты оставил его включенным?

— И мне позвонила Аврора утром в понедельник.

— Да, а еще раньше, помнишь? Ты говорил мне — был еще звонок, когда с тобой не пожелали общаться и отключились?

— Да, в субботу утром, я даже время на всякий случай тогда зафиксировал, — Колосов достал свой блокнот, — в 11.20.

— Мог, конечно, кто-то номер перепутать… Но я тут вот о чем подумала, — Катя рисовала рожицы на листе бумаги, — Студнев получил яд замедленногб действия, так? А что, если утром в субботу кто-то проверял, жив он или нет?

— Плохой способ проверять, ненадежный, — по мобильнику. Хотя, у него не было городского телефона…

— А предположим, у того, кто звонил, не было иного способа проверить? Я подумала еще вот о чем: если Симонов сказал нам правду и отравить пытались именно Аврору — что тогда? Как складывались события? Нежданный звонок Гусарова всколыхнул застолье. То все сидели, пили, трепались, ели, а то вдруг звонок, и Аврора пугается, убегает из-за стола, полный переполох. В это время официантка Воробьева приносит ей заказанный рыбный тажин, но в суматохе никто, кроме Симонова и, предположительно, Мохова, не замечает, что тажин вместо Авроры пробует Студнев. Всем не до того — атмосфера напряженная, у вернувшейся Авроры — истерика. Ее все успокаивают…

— Что тыдочешь сказать?

— А то, что за столом была неразбериха. И в этой неразберихе сам убийца-отравитель мог отвлечься и не уследить, кто же попробовал отравленное блюдо. Мы с тобой предполагаем, что в роли отравительницы на том ужине выступила Воробьева… Возможно, она и не уследила. И на следующее утро решила проверить и убедиться.

— То есть позвонила утром в субботу Студневу?

— Не только ему, — Катя смотрела на Колосова. — Ты не интересовался у Авроры — звонил ли ей кто-нибудь утром в субботу?

Колосов молчал. Потом хмыкнул.

— Звонить мог и заказчик, тот, кто потом убрал Воробьеву и Мохова, — сказал он.

— Ты спрашивал Аврору? — не отступала Катя.

— Нет. Об этом не спрашивал. Узнавал — звонила ли она Студневу в выходные, она сказала, что нет. — Колосов поднялся. — Вообще-то я с ней сегодня снова встретиться планировал. Я ей обещал, что свяжусь с ней, как только мы допросим ее бывшего мужа.

— О показаниях Симонова она не знает? — спросила Катя.

— Нет. Ты считаешь, ей надо сказать? И о Мохове тоже? Напугаем ее еще больше.

Катя молчала. Потом вздохнула. Колосов тоже вздохнул: это дело, это чертово дело… Как по тонкому льду… Не знаешь, что лучше, что хуже?

— А я решил, что тебя сейчас гораздо больше уличная шпана интересует, — усмехнулся он, кивая на справки. — Эх, Катя-Катюша…

Она посмотрела на него, погрозила пальцем и указала на дверь:

— Отправляйся-ка ты лучше к Авроре…

— Ты до вечера тут сегодня? — спросил Никита уже с порога.

— Господи, куда же я денусь?

— Тогда не прощаюсь. Вечером увидимся.

Катя кивнула: да, да, аривидерчи! И снова с головой ушла в свою статью. Оба они и представить себе не могли, после каких событий увидятся вновь.

* * *

Дом, где жила Аврора, Колосов отыскал довольно быстро, Хотя прежде в этом районе никогда не бывал. Дверь ему открыла мать певицы.

— А Наташа с детьми во дворе гуляет, — сообщила она, пристально разглядывая колосовское удостоверение.

Слышать такое было чудно. Вообще, представить Аврору в роли мамаши, прогуливающей отпрысков возле песочницы, особенно после беседы с ее бывшим мужем Гусаровым в особняке с бассейном и домовой часовней, было трудновато. Однако он послушно спустился на лифте во двор. Детская площадка находилась за домом. Аврору он увидел сидящей на низкой лавочке, но не возле песочницы, а возле скрипучей полинялой карусели, на которой с упоением катались двое малышей в одинаковых бейсболках козырьками назад.

Аврора, наклоняясь вперед всем корпусом, с силой подталкивала карусель, чтобы та не останавливала своего веселого кружения, и одновременно разговаривала с кем-то по мобильному телефону. Закончив разговор, она поднялась со скамьи.

— Все, хватит, покрутились, пора домой, — громко объявила она детям.

— Еще, ну еще, мамочка! — закричали те.

— Я сказала — все, пора обедать, бабушка Лида дома заждалась, а мне собираться пора, — Аврора потянула за руку младшего сына с карусели и тут увидела Колосова.

— Здравствуйте, — сказал он, — а я снова к вам.

— Что случилось? — Лицо Авроры изменилось, побледнело. Колосову показалось — перед ним совсем другая женщина. Та, что только что возилась с детьми, вдруг пропала. А появилась иная, в глазах которой лишь ожидание и страх.

— Ничего плохого, — ответил Колосов, — просто снова необходимо с вами поговорить, Аврора.

— Это надолго? А то я спешу. Мне надо скоро ехать, я насчет квартиры договорилась. — Аврора подталкивала упиравшихся детей к подъезду. — Постойте, а вы в машинах что-нибудь понимаете?

— Это смотря в каких.

— Вон, вон машина, — сыновья Авроры наперебой начали показывать в сторону охраняемой стоянки у соседнего дома. — Ма, ты нас покатаешь?

— Покатаю, но не сегодня. И прекратите тыкать пальцами во все стороны. Это неприлично. И потом, надо было сначала с дядей поздороваться. У меня «Тойота Королла», — сказала Аврора Колбсову, — там какая-то дрянь с колесом.

Они пошли к стоянке, Аврора показала охраннику карточку и подвела детей и Никиту к фиолетовой запыленной «Королле» — не новой, но очень приличной на вид.

— Вы хорошо водите? — поинтересовался Колосов, осматривая правое переднее колесо.

— Не очень, сама езжу редко. — Аврора наклонилась, уперев руки в колени. — Ну что там?

— Колесо спустило. Возможно, прокол, надо в шиномонтаж отдать. А запаска есть? Давайте поменяем.

Она открыла багажник, Колосов достал домкрат и запаску.

— Неудобно обременять вас, — Аврора смутилась.

— Пустяки. Сейчас все сделаем. А я вчера с вашим бывшим мужем общался. Поэтому и приехал — как обещал.

— Ну-ка, быстро давайте за руль, — Аврора сразу подтолкнула детей в салон, — кто будет главный пилот, а кто штурман?

— Я, я буду главный пилот, — старший оттолкнул младшего.

— Нет, я хочу рулить! — Малыш, сопя и хныкая, начал' втискиваться вслед за братом на водительское сиденье. — Мама, ну скажи ему, я хочу тоже…

— Я буду тут пилотом. А за это ты дома по видику будешь свою «Белоснежку» смотреть, — старший тоже сопел и не сдавался.

— Не хочу я «Белоснежку», — хныкал маленький, — она умерла. Ей яблочко отравленное дали…

— Ну-ка тихо! А ты уступи брату. Ты же старший, — велела Аврора сыну. Тот нехотя переполз на соседнее сиденье, уступая младшему руль, показал ему язык и пропел: «Белоснежку отравили… свет мой, зеркальце, скажи…»

Младший, чтобы заглушить его ехидство, начал оглушительно бибикать.

Колосов приподнял машину домкратом и начал снимать спущенное колесо.

— Ваш муж — крепкий орешек, — сказал он Авроре. Она молча смотрела на детей.

— Честно говоря, — продолжал Никита, — я бы советовал вам куда-нибудь на время уехать. Может, отдохнете где за рубежом. Попутешествуете…

— Я не могу никуда уехать, — Аврора наклонилась, помогая откатить спущенное колесо в сторону, — с квартирой надо устраиваться, а потом, у меня сын болел — только выздоровел, вот первый раз за эти дни гуляем. До сих пор на прогревание в поликлинику его возим… Я не могу уехать — мама со всем этим одна не справится. А почему вы это мне говорите? Именно сейчас? — Она тревожно смотрела на Колосова. — Вы что-то узнали от моего мужа?

— Нет. Но, видите ли… Я не хочу вас пугать. — Никита колебался: говорить или не говорить ей? И потом решил — была не была! — У нас появился свидетель, который утверждает, что на том ужине в «Аль-Магрибе» отравить хотели не Максима Студнева, а вас.

— Кто это говорит?

Колосов смотрел на нее — снова разительная перемена в этом так хорошо знакомом по фотографиям и экрану лице, в чертах его только страх и… и еще что-то гораздо сильнее простого страха.

— Я не могу назвать вам имя свидетеля, — ответил он, — мы тщательно проверяем его показания. Эту версию.

— Что там проверять? Я чувствовала… Я это знала, — Аврора стиснула кулаки, — я с самого начала чувствовала, что… Мне страшно. А как же… Макс? А Петя как же — Петя Мохов? Он-то при чем? Почему убили его?!

— Мы это выясняем.

— Вы слишком долго выясняете. — Голос ее звучал враждебно и глухо. — А почему… почему вы его не арестовали?

— Кого? — спросил Никита.

— Моего мужа! — Ее глаза сверкали. — Вы что же, просто поговорили с ним вчера и оставили его в покое?

— Мы его не оставили в покое, — ответил Колосов, — арестовать его мы не можем. Пока… А вам надо тоже успокоиться. Во-первых, потому что здесь ваши дети смотрят на вас. А во-вторых, в таком состоянии за руль садиться нельзя.

— У вас сигареты есть? — спросила Аврора.

— Возьмите у меня в кармане, там и зажигалка. У меня руки в смазке. — Колосов завинчивал гайки на поставленной запаске.

Аврора «обыскала» его, закурила.

— У меня к вам есть один вопрос. Пожалуйста, вспомните, утром в субботу после того ужина в ресторане вам кто-нибудь звонил? — спросил Никита.

— Что? — Она курила, явно думая о чем-то своем. — Я не знаю, не помню.

— Вспомните. Это важно.

— Мне многие звонят.

— И все же, утром в ту субботу? Может быть, вас кто-то разбудил по телефону?

— Кажется, мне звонили… с телевидения насчет рекламы, нет, это было в другой день, не помню. — Аврора говорила нервно. — Звонили из какой-то газеты. Господи, мне все время телефон обривают какие-то кретины!

Никита ждал, но она больше не добавила ничего.

— Ну вот вам и новое колесо — он поднялся, вытирая руки. — Без запаски ездить рискованно. Вы далеко собрались?

— Недалеко, насчет квартиры, — Аврора тяжело вздохнула, — надо что-то решать в конце концов. Лето проходит.

— Вчера во время допроса мы касались разных тем, — сказал Колосов. — Я заметил, что ваш муж особенно болезненно и агрессивно реагирует на ваши денежные и имущественные притязания к нему.

— Мне ничего от него не надо. Я прекращаю все, отзываю иск.

—Ваш муж утверждает, что у вас есть свои средства, вложенные в ресторан «Аль-Магриб», — продолжал Никита, наблюдая за ее реакцией.

— Это не его дело, — отрезала Аврора, — я бога благодарю, что в свое время послушала своих друзей, а не его. Не то вообще сейчас оказалась бы с детьми на улице.

— У вашего мужа в доме проживает какая-то гражданка по имени Полина. Вы такой не знаете?

— У него и раньше каждую неделю была новая «Полина». — Аврора открыла дверь машины и начала вытаскивать расшалившихся детей из салона. — Все. Довольно, наигрались, нарулились, обед давно на столе… Давайте быстренько ноги в руки… Кирюша, прекрати корчить рожи. Зеркало все запомнит… Вы извините, — обернулась она к Колосову, — но мне действительно пора. Спасибо вам за колесо.

— Но это не все, наш разговор не закончен.

— Мне пора ехать, меня ждут. — Аврора явно его отшивала, настойчиво и враждебно. — Вы и так наговорили мне достаточно — век не забуду. Советовали в этот раз уехать, в тот раз быть осторожной… Ладно, буду осторожной… Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. — Она посмотрела на Колосова и гневно воскликнула: — Я надеял