Бей в кость

Леонид Влодавец

Бей в кость

Часть I. ОКО ЗА ОКО

«УЗЯЛИ ЗЛОДИЕВ»

Был Ясный и жаркий летний день. Разморенные зноем прохожие посасывали из банок и бутылок теплое пиво и нагревшуюся кока-колу. Москва расползалась по пляжам и душам, мечтая о прохладном дожде, точно так же, как всю промозглую осень, студеную зиму и слякотную весну мечтала об этой самой жаре и духоте.

На одной из не самых окраинных, но и не самых центральных улиц полуголые строители какой-то югославской национальности, вопреки жаре, усердно вкалывали, отделывая фасад небольшого ресторанчика, копошились на первом этаже.

Под первым этажом располагался полуподвал, окна которого выходили в прямоугольные кирпичные ямы, перекрытые сверху стальными решетками.

Люди проходили мимо окон полуподвала, из которого доносилась веселая песенка в исполнении Вити Рыбина:

Это коммунальная, коммунальная квартира! Это коммунальная, коммунальная страна!..

Пел он, естественно, не вживую, а со стереосистемы, врубленной на полную мощность. Врубили ее так громко вовсе не потому, что хозяева подвала были глуховаты, и не потому, что так уж почитали творчество Рыбина. Просто им не хотелось, чтобы на улице услышали кое-какие лишние звуки, раздававшиеся в подвале. Конечно, для такой цели, наверно, лучше всего подошел бы «хэви-металл», но такой кассеты под рукой не оказалось, и поэтому поставили Рыбина. Впрочем, динамики на системе были мощные, и «лишние звуки» наверх не прорывались. А потому ни прохожие, ни гастарбайтеры, вкалывававшие на первом этаже, понятия не имели о том, что происходит, можно сказать, у них под ногами.

А происходило там следующее. Трое довольно солидных мужиков, сдавленно матерясь и азартно хэкая, пинали ногами четвертого, руки которого были скованы наручниками, а ноги крепко спутаны кожаным ремнем. Ни закрыть руками лицо от ударов, ни прикрыть живот коленями этот четвертый не мог. Он мог только время от времени переворачиваться со спины на живот, чтоб истязатели не долбили все время по одним и тем же местам. Ну и еще хрипеть да охать. Но те трое, что пинали, все время норовили пнуть в живот или в морду, а потому, когда обрабатываемый подставлял спину или плечи, перекатывали его обратно.

В стороне от места экзекуции, в самом темном углу подвала, сидел в кресле еще один мужик и покуривал сигару. Параллельно с этим он регулярно прикладывался к горлышку пивной бутылочки с ободранной фольгой. Сперва пускал дым из ноздрей, а потом делал небольшие глоточки. Должно быть, пиво и сигара были необходимым дополнением к тому кайфу, который лично ему создавало созерцание мордобоя.

Впрочем, когда он наконец допил пивко, зрелище уже стало казаться ему однообразным и скучным. Сигара тоже надоела, и созерцатель пропихнул ее в горлышко опустевшей бутылки, бутылку поставил у ножек кресла и зычно, чтобы слышали мордобойцы, увлекшиеся своим тяжким трудом, гаркнул:

— Завязывай!

Избиение остановилось. Жлобы, отдуваясь, замерли в ожидании дальнейших повелений.

— Взяли его под руки — и сюда! — Любитель пива и сигар нажал кнопочку на висячем проводке и включил нечто вроде торшера, стоявшего рядом с креслом.

Только вместо создающего уют абажура на вертикальной штанге были приделаны три мощные лампы из числа тех, какими пользуются в своих ателье фотографы-профессионалы.

Два мордоворота рывком подняли избитого за локти и отволокли под свет ламп. Третий подставил под пленника табуретку.

— Ну, здравствуй, капитан! — неторопливо произнес тот, кто здесь распоряжался, рассматривая изуродованное и заплывшее от кровоподтеков лицо.

— Со мной уже поздоровались… — еле ворочая разбитыми губами и жмурясь от бьющего в лицо света, произнес пленник. — Такого «здоровья» я даже вам не пожелаю, гражданин Ворон.

— Спасибо и на этом, — иронически поблагодарил тот. — Покурить не желаешь? Ты ведь курил когда-то, Чугаев?

— Курил… Это что, последнее желание перед смертью?

— Это, дорогой мой, от тебя зависит. Скажешь то, о чем прошу — умрешь очень быстро и безболезненно. Захочешь повыпендриваться — все, что было до сего момента, покажется тебе детской забавой.

— Я бы на вашем месте, гражданин бывший полковник, не стал долго канителиться. Знаете ведь, с кем дело имеете.

— Чугаев, сколько тебе лет? По седине и морщинам под шестьдесят, а по анкетным данным — совсем немного за тридцать. Зачем же ты так рано себя состарил, а? И ради чего, что самое удивительное? Ты ведь сам на себя работаешь, насколько я знаю. За тобой нет ни крутого туза, ни могучей конторы.

Ни одно госведомство с тобой не контачит и зарплаты тебе не платит, хотя, конечно, то, что они там могут предложить — это даже не пособие по безработице.

— Считайте, что я за моральные ценности стараюсь… — на избитом лице Чугаева появилось некое подобие улыбки.

— Ну да, — хмыкнул Ворон. — Орден посмертно, фамилия на мраморной доске в зале чекистской славы… «Идут пионеры — салют Мальчишу!» Ты, вообще-то, времена не перепутал, коллега? У нас, между прочим, XXI век на дворе.

— Я помню. Только сволочей и в этом веке будут карать.

— Согласен с тобой. Только у каждого свое понимание, кто есть сволочь.

С моей точки зрения, сволочь — это ты. Потому что ты несколько раз мешал лично моим жизненным планам и планам полезных и нужных для меня людей. Очень сильно мешал, мне два раза пришлось «умереть», напрочь исчезнуть, чтоб отделаться от твоих пакостей. И не просто исчезнуть, а потерять при этом положение в обществе, связи, самые что ни на есть весомые материальные блага — квартиры, дачи, машины, деньги…

— Я тоже из-за вас пару раз исчезал и считался мертвым. Проходил мимо дома, где мать живет, и не решался заглянуть. Поэтому, на вашем месте, Владимир Евгеньевич, я бы поторопился. Все равно ни хрена из меня не вытянете. А начнете мурыжить, так я еще и уйду от вас.

— Это вряд ли. Мы тебе для начала руки-ноги пообломаем, чтоб от беготни отучить…

Наверно, Ворон уже хотел отдать какой-то приказ, вводивший в действие тот самый план медленной смерти, на которую он обрек капитана Чугаева, когда произошло нечто совершенно неожиданное.

Послышался треск и лязг, дверь, ведущая из полуподвала наверх, распахнулась настежь, и в помещение влетела некая штуковина продолговатой формы, которая лопнула с глуховатым хлопком и распространила во все стороны желтоватое облачко газа. Все те, кто находился в подвале, дружно закашлялись и схватились за глаза. На пороге возникли две темные фигуры в противогазах, с короткими автоматами в руках. Дут! Дут! Ду-дут! — и мордовороты, остервенело теревшие глаза, рухнули на пол. Шмяк! — резиновая дубинка обрушилась на голову Ворона, и он мешком скатился с кресла. Щелк! — проворные руки завернули ему запястья за спину и защелкнули на них надежные стальные браслетки. Ш-ших! Шлеп!

— те же ладони налепили Ворону на морду пластырь, а сверху набросили мешок из черной ткани. Пара бойцов в противогазах, ухватив под локти, проворно поволокла его наверх. Двое других подскочили к кашляющему Чугаеву.

— Извини, капитан, — произнес один из них, — но тебя придется выводить так же.

Пластырь они, правда, на рот ему лепить не стали, но мешок на голову надели. Третья пара бойцов тем временем, открыв канализационный люк в полу подвала, спихивала туда тех, кто еще несколько минут назад «месил» капитана.

В это время самая первая пара уже впихнула оглушенного Ворона в «уазик» — фургон, стоявший во дворе с работающим мотором. Следом вторая пара вытащила Чугаева и тоже, без лишних сантиментов, забросила в кузов. Последние двое захлопнули за собой дверь, ведущую в полуподвал, молниеносно налепили на нее какую-то бумажку с печатью и запрыгнули в заднюю дверцу фургона. Машина сорвалась с места и резко вывернула в подворотню, выводящую на улицу.

Немолодой усатый югослав, тащивший под мышками две больших банки с какой-то импортной краской, только покачал головой и вымолвил по-русски нечто нецензурное. Потом добавил нечто длинное и темпераментное на своем, сербско-хорватском, который, ежели читать с листа, отпечатанного кириллицей, вполне понятен, но на слух русскому человеку разобрать трудно. Можно только догадываться по интонациям, что там, в этой славянской душе, накипело. Небось этому усачу, который Иосипа Броз Тито помнил, очень тошно было глядеть на российскую действительность. И сильно домой захотелось, где, однако бардака и всяких катавасий было не меньше. Но куды денешься? Деньги-то нужны, а на разбомбленной родине много не заработаешь. Тем более что там еще и власть поменялась…

Паренек в дорогой рубашечке с приличным галстуком — прямо-таки «яппи» с Уолл-стрит! — который притормозил у светофора в тот момент, когда завершалось «маски-шоу», равнодушно скользнул взглядом по «буханке» и тем, кого в нее запихивали. Ему, сидевшему в «Ауди» с кондиционером, было слишком уютно, чтобы размышлять над превратностями судьбы. Тьфу-тьфу, конечно, от сумы да от тюрьмы не открестишься, но пока у него лично все в порядке.

А проходившая мимо бабка с тряпичной сумкой перекрестилась и пробормотала себе под нос с брянско-белорусским (видать, из тех краев в Москву перекочевала) акцентом:

— Узяли злодиев…

СУТКИ СПУСТЯ

Земля совершила один полный оборот вокруг своей оси. Число на календаре увеличилось на единицу. По всему миру произошли какие-то более или менее важные события, некоторые из которых даже, возможно, сохраняться в истории или в памяти того или иного народа. Но все же ничего особо серьезного или ужасного за истекшие сутки не случилось. Астероиды и кометы на Землю не падали, ядерными ударами никто не обменивался, инопланетяне десант не высаживали — небось посмотрели «День независимости» и решили, что на этой поганой планете ловить нечего.

Новый день, в общем и целом (по меньшей мере, для обитателей Первопрестольной), был очень похож на предыдущий. Та же жара, духота, пот градом, теплое пиво и кока-кола. Конечно, сходство между прошедшим и наступившим днем увидели лишь те, кто дожил до этого, — некоторые ведь за прошедшие сутки успели помереть — се ля ви! Ясно, что для каждого отдельного индивидуума день прошедший и день наступивший чем-то различались — кто-то женился, у кого-то дитя родилось, у кого-то тетка преставилась. Кто-то крутые деньги в казино выиграл, а кто-то продул сумму того же порядка. Кому-то удалось втиснуться на хлебное место и встать на путь, ведущий к большим деньгам и уважению, а кто-то с этого места вылетел и медленно покатился в сторону нищеты, алкоголизма и бомжатника.

Но для тех, кто вчера стал свидетелем «маски-шоу», отличие наступившего дня от прошедшего состояло как раз в том, что на сей раз около строящегося ресторанчика ровным счетом ничего не произошло. Югославы мирно продолжали свою работу, между делом обсуждая, полегчает ли при Коштунице или, наоборот, станет хреновей, чем при Милошевиче. Усач пессимистично утверждал последнее, а те, кто помоложе, надеялись на лучшее. Новорусский «яппи» на сей раз подкатил к перекрестку на зеленый свет и прошуршал мимо, даже не вспомнив о том, что вчера тут видел. Бабка с тряпичной сумкой тоже прошла по обычному маршруту от дома до магазина, не помянув «злодиев» — вчера весь вечер рассказывала подругам-пенсионеркам про этот инцидент, аж весь язык исчесала.

Им всем и в голову не могло прийти, что в это самое время, уже сегодня, на другом конце столицы происходят события, тесно связанные с тем, что они видели вчера.

В уютном, не по-русски ухоженном и тенисто-прохладном скверике, во дворе одного из новостроенных престижных домов, заселенных «новыми русскими» средней руки, сидела молодая мама с красивой коляской, в которой мирно посапывал, причмокивая пустышку, щекастый розовый младенчик месяцев шести от роду. Юная мамаша читала любовный романчик в мягкой обложке, время от времени поглядывая на часы. Как видно, она приучала ребятенка к режиму и точно знала, сколько должна продолжаться прогулка.

Чуть поодаль от дамы с младенцем по скверику прогуливался плечистый молодой человек в белых джинсах и легкой ветровке поверх желтой футболки. Рядом с ним крутилась рослая восточноевропейская овчарка, которой бы самое оно в погранвойсках служить или зэков охранять.

Больше в скверике никого не наблюдалось. Во-первых, потому, что день был рабочий а во-вторых, основная масса здешних обитателей по летнему времени перебралась на дачи, укатила на Канары, Антилы, Мальдивы, на худой конец, в Анталью, Мармарис или просто в Сочи или Ялту.

Молодой человек с овчаркой время от времени поглядывали в сторону мамаши и коляски. Наверно, даже не сильно ушлый в психологии человек, и тот сумел бы догадаться, что хозяин овчарки не является счастливым молодым отцом младенца и законным супругом юной дамы. Да и за донжуана, положившего глаза на чужую молодушку, гражданина с собакой было трудно принять. Вместе с тем то, что молодец для мамочки — человек явно не посторонний, пожалуй, четко просматривалось. Если б кто пригляделся повнимательней, то пришел к вполне закономерному выводу, что плечистый детинушка — наемный охранник, телохранитель, выражаясь по-нынешнему, «бодигард», то есть тот, кому, как и овчарке, поручено сию особу и младенца стеречь «от всяческих для них ненужных встреч».

Наконец мамаша, в очередной раз поглядев на часики, заложила закладкой книжку, пристроила ее в колясочку и покатила младенца из скверика к подъезду.

Телохранитель — теперь-то ни у кого бы в том сомнений не осталось! — пропустил свою подопечную вперед, а сам пошел сзади, метрах в двух от хозяйки. Овчарка потрусила рядом с коляской, приветливо виляя хвостом, но при этом то и дело скаля свеженькие вострые клыки: только троньте, мол, мою подзащитную — пойдут клочки по закоулочкам!

В подъезде имелся не только видеодомофон с кодовым замком, но еще и сидел консьерж в застекленной будке. Причем не какой-нибудь дедуля второго срока годности, а паренек, которому, возможно, уже приходилось экзамены сдавать на краповый берет. При нем «Иж-71» имелся, дубинка, наручники, УКВ-рация — все, как у людей. К тому же в будке имелся пульт, с которого он, не набирая номера, одним нажатием кнопки мог вызвать сюда ментов, пожарных и так далее. Ясно, что в такой подъезд ни шпана с улицы не сунется, ни алкашня, ни бомжи, ни домушники. Дом уже не первый год стоит, а стены чистенькие, без надписей и выбоин в штукатурке, между этажами и на лестницах окурки и бутылки не валяются, а тут, около консьержевой будки, даже полочки и кашпо с цветочками пристроено.

Культура!

— Хорошо прогулялись? — спросил консьерж.

— Прекрасно! — отозвалась мамочка. — Галя дома?

— Минут пять назад в магазин ушла. Просила передать, что будет через час.

Консьерж — его Егором звали — конечно, и даму, у которой 1ло какое-то книжное имя — Марья Кирилловна, и сопровождающего ее охранника Степу, и домработницу Галю, и ребятенка Женьку, и даже овчарку Альму отлично знал. Мужа этой молодой-красивой, Климкова Григория Васильевича, тоже видеть доводилось, хотя и нечасто. То ли он у нее совсем деловой, то ли гуляка изрядный. Хотя, вообще-то, одно другому не мешает: чтоб гулять от души, нужны деньги, а чтоб хорошие деньги зарабатывать, надо быть деловым. Вместе с тем деловому человеку надо хорошие контакты иметь, то есть где-то с кем-то выпить, на охоту сходить, в сауну, ну и так далее. Так что сидеть при законной юбке ему некогда.

При всем этом консьерж испытывал некое странное чувство зависти к Марье Кирилловне. Нет, с сексуальной ориентацией у него все было в порядке. Но с другой стороны, парню все время думалось о том, насколько проще жить и добиваться успеха красивым и ловким бабам. Ведь эта самая Кирилловна, а проще сказать, Машка, потому что ей всего двадцать три, в Москву из какой-то дрюшлой области приперлась, в университете учиться. Но время даром не теряла. Взяла и «хомутнула» богатенького Гришу. Где и как, конечно, мраком покрыто, но факт есть факт.

Причем ясно, что женился на ней этот Гриша исключительно за красивые глаза, длинные ноги, ну и прочее подобное оборудование мирового уровня. Потому что Егору довелось батяню этой удачницы пару раз поглядеть, когда тот сюда из своей Тьмутаракани выбирался. Очень, надо сказать, потертый дядька. Серый такой, как штаны пожарного. Правда, на полного алкаша не похож и вроде бы еще в силе, но ясно, что не начальник — по походке видно и в словах твердости не чуется. То ли инженер, то ли слесарь квалифицированный — не больше. Зятя все по имени-отчеству называл, хотя самому за полтинник, а Гришке двадцать пять всего.

У Гришки-то отец — ого-го! И сам деньгами ворочает, и сынка пристроил к бизнесу. Наверно, ему эта самая женитьба сынули не больно нравилась. Небось для дела нужно было получше невесту подобрать. Один раз Егор этого Василия Алексеевича видел — при четырех отбойщиках приезжал, на «шестисотом». И Машкин отец с ним рядышком — воистину, бедный родственник. Но Алексеевич с ним уважительно разговаривал, не просто Кирей или там Кириллом, а Кириллом Петровичем называл. Демократичность показывал, конечно. Ясно, что такая родня ему ни к селу ни к городу. Небось и Петрович этот все понимал — не дурак же.

И тем не менее дочка у Петровича пристроена — лучше некуда. Теперь в пятикомнатной квартирке обитает, куда обстановку на пяти грузовиках завозили, у мужа «мере», у самой — «Пассат». По дому может ни хрена не делать — служанка имеется, чтоб по магазинам ходить, прибираться, стирать и так далее. Опять же Степан при ней постоянно. Ясное дело, если Гриша надолго загуляет или в очередной раз за кордон усвищет, Степа свою госпожу утешит. Возможно, даже с санкции босса. Потому что бабы, как и техника, нуждаются в постоянном обслуживании. Уж лучше это дело доверить надежному человеку, чем ждать, пока Марья с каким-нибудь халтурщиком снюхается.

А мог бы он, Егор, так быстро и без проблем разбогатеть? Как-никак среднюю школу кончил, мог бы попытаться в институт поступить… Глядишь, нашел бы там москвичку с деньгами, ведь и на мышцы, и на морду ничего — вписался бы!

Проводив взглядом Машу, Степана и Альму, направившихся к лифту, чтоб подняться к себе в 33-ю квартиру, консьерж только усмехнулся своим мыслям.

Хрена с два у него, дурака подмосковного, что-нибудь получилось бы. Знаний у него для поступления в вуз даже сразу после школы никаких не было. А уж потом, после армии, и подавно. Морды бить, правда, научили неплохо, машину водить тоже, стрелять более-менее. Но с такими знаниями надо либо в менты, либо в бандиты, а ему ни туда, ни туда не хотелось. Вот и пристроился в частную охрану — землячок подсказал. Работа хорошая, сутки-трое, деньги как часы платят, на «шестерку» уже накопил, чтоб из-под Дмитрова на электричке не маяться. Здесь, под домом, гараж подземный, пока дежуришь, стоит в тепле, и не свинтят ничего — там тоже сторож есть. Нет уж, от добра добра не ищут.

Прошло минут двадцать. На дворе зафырчало. Сквозь стекла Егор увидел «Скорую» с надписью «Ambulance» на передке. Из нее вышли трое: молодая баба-врачиха с чемоданчиком и два крупных паренька с каталкой. Врачиха уверенно набрала код, как видно, те, кто «Скорую» вызывал, сообщили, открыла и придержала, пока парни вкатывали в подъезд каталку. Тут для удобства был специальный слип наклонный сделан, по которому детские или инвалидные коляски можно было к лифту подвозить. Ну, и каталки больничные тоже. Все удобнее, чем с носилками корячиться.

Егор, конечно, должен был кое-какие формальности соблюсти. Он вылез из будки и строго спросил у медиков:

— Вы к кому, господа?

— К Семеновой Антонине Ильиничне, в 32-ю квартиру. Сердечный приступ, — быстро протараторила врачиха, поглядев в записную книжечку.

— Извините, но по инструкции я должен подтверждение от квартиры получить, — корректно произнес Егор, которому приятно было ощущать себя хоть чуточку начальником.

— Хорошо, хорошо, только быстрее, пожалуйста… Но не успел Егор снять трубку, как двери лифта распахнулись и к будке подскочила взлохмаченная, размазанная, не шибко юная блондинка. В домашних шлепанцах и халате. Точно, из тридцать второй квартиры. Ну да, домофон у нее зазвонил, небось сразу догадалась, что «Скорая» пришла, раз вызывали.

— Это ко мне, ко мне! — взволнованно забормотала баба со слезами на глазах. — Надо скорее, маме плохо…

Понятное дело, разве Егор против? Отошел в сторону, баба из 32-й и медики с каталкой поспешили к грузовой кабине, поехали.

Эту, из тридцать второй, Егор знал похуже, чем Марью и ее семейство.

Потому что она появилась в доме месяца полтора назад, когда настоящий хозяин квартиры со своим семейством уехал в загранку вроде бы на Кипр куда-то. Судя по всему, надолго, и не просто отдыхать, а работать. Ольгу, бабу эту, он нанял, чтоб та присматривала за квартирой и порядок поддерживала. А заодно разрешил ей и мамашу свою деревенскую поселить. Ольге этой лет тридцать пять, не больше, а мамаше уже под семьдесят, здоровье никудышное, и в селе родни не осталось чтоб за ней ухаживать. Ольга молодец, что мать не забывает, и босс у нее, видать, человек с понятием.

Консьерж ждал, что вот-вот из лифта каталка появится — торопились же, медики! ан нет, уже полчаса — и ни фига. Только голос Альмы сверху долетел — чужих небось почуяла! Громко гавкает, сучара! Но лай быстро прекратился.

Наверно, Степан унял, чтоб медицине не мешала. Не иначе они пытаются на месте что-то сделать, прежде чем везти. Видать, крепко схватило бабулю. Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Может, жила бы бабка в деревне, на свежем воздухе, так и не было б ничего такого.

Тут у Егора совесть заговорила. А что, если из-за той минуты, на которую он бригаду задержал, беда стряслась? Начальника решил изобразить, инструкцию вспомнил… Может, там всего-навсего один укол требовалось сделать, но вовремя. Пришли бы на минуту раньше — успели бы.

Кое-как консьерж себя успокоил: нечего паниковать зря, покуда ничего не известно. Но с этого момента почему-то к судьбе этой чужой старухи у него уже не было равнодушия. Прямо как за мать переживал, хотя мать у него еще два года назад померла от рака. И не старая, всего сорок шесть было…

Наконец в лифте загудело. Кабина шла вниз, встала. Дверь с рокотом разошлась, и оттуда неторопливо — это сразу навело Егора на грустные мысли! — выкатили каталку, на которой лежало тело, с головой укрытое простыней. Санитары в полном молчании потянули тележку к слипу, а врачиха поддерживала под руку рыдающую Ольгу. Она успела переодеться в темное платье и даже косынку черную повязала. При этом Ольга несла с собой довольно большую, но, как видно, не тяжелую хозяйственную сумку. Не иначе, прихватила смертное, чтоб обрядить мать-покойницу в последний путь…

Егору так жутко стало, что он аж похолодел изнутри. Не успели, не отводились с бабкой — и он тому причиной! Задержал на чуть-чуть, называется!

Растерянно встав с места, он в полном молчании проводил взглядом печальную процессию. Выходить не решился, побоялся, что врачиха скажет: «Молодой человек, если б мы пришли на минуту раньше…» Посмотрел только через стекло двери, как санитары тело задвигают внутрь «Скорой», помогают Ольге влезть в машину, садятся сами и уезжают. Все! Вот и пожила бабка в городской квартире с заботливой дочкой!

Полчаса после этого никто мимо Егора не проходил, и слава богу, потому что все это время парень совестью маялся, уперев голову в ладони. Даже слезы наворачивались и злость на самого себя разыгралась. Тошно, очень тошно ему было.

Когда эти полчаса истекли, защелкали кнопки. На экранчике видеодомофона Егор увидел лицо Галины — домработницы Климковых. Крепкая такая баба, как гриб-боровик, возрастом за тридцать, чернявая и бойкая. Гыкает, правда, заметно, потому что не то хохлушка, не то казачка кубанская. Ну, и словечки изредка проскакивают: «трохи», «треба», «нехай» и прочие. Опять е пуха над верхней губой до фига. Почти что усы натуральные.

Галина втащила в подъезд две тяжеленные сумки, затаренные продуктами.

Шумно выдохнула, утерла со лба пот.

— Уф-ф! Еле доперла! — сообщила она. — Одной фрукты пять кило набрала.

Пришли мои?

— Пришли, — вяло отозвался консьерж. — Уж больше часа, как дома.

— Ну и добре. А ты чего невеселый, Егор?

— Бабка из тридцать второй померла, -Сообщил Егор. — Ольгина мать.

— Ой, лышенько! — нахмурилась Галя. — Она ж вроде не совсем старая была… И отчего?

— Сердце схватило. «Скорая» приехала, да поздно.

— Погано, — вздохнула домработница. — Не нравилась мне эта Оля, шибко много любопытничала, но зла я ей не желала. Мать есть мать, она одна…

— Это точно, — вздохнул Егор.

— Видела я эту «Скорую», — припомнила Галя. — Когда она уезжала. Только не подумала, что ее в наш подъезд вызывали. Да и не до того мне было. И без того напугалась…

— Чего?

— А я, блин, сегодня чуть в ментуру не попала! — сообщила Галина. — И знаешь где? Почти что у входа во двор. Я ведь могла бы намного быстрее прийти.

Иду себе с сумками, никого не трогаю — и тут они, родимые. Документы спрашивают. «Опять, — думаю, — за чеченку приняли!» Уж один раз попадала так, после взрывов. Теперь всю дорогу с паспортом хожу. Подаю этим паспорт, они его и так, и эдак глядят, и супорот-напупорот. Нашли регистрацию, поглядели и говорят: «Что-то ваша отметка у нас сомнения вызывает! Наверно, надо в отделение пройти, для выяснения». Чи я не знаю, что все в порядке, га? Просто им охота в отмаз стольник загрести. Ясно, что иногородняя, не москвичка — вот и придрались. Ну, да не на ту напали! Короче, отвязались…

— Помочь сумки до лифта донести? — предложил Егор, которому Галькина жизнерадостность немного поправила настроение.

— Будь ласка! — стрельнула глазами знойная южанка. Нет, если б не казачьи усищи этой девахи, Егор точно бы роман с ней закрутил, а может, и женился бы. Правда, она малость постарше и бездетная разведенка, кажется, но хозяйственная до ужаса. Конечно, она эти сумки и сама донесла бы до лифта — пять метров не расстояние. Но знак внимания есть знак внимания. Доброе слово и кошке приятно…

Галька уехала наверх, Егор вернулся в будку. Прошло еще минут десять, может, пятнадцать, и тут до ушей консьержа через несколько этажей долетел пронзительный бабий визг…

ПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ

В нескольких сотнях километров от Москвы, на улице одного из областных центров, стоял отреставрированный особнячок, до 1918 года принадлежавший известному на всю губернию купцу, потомственному почетному гражданину и поставщику Двора Его Императорского Величества. Купец маленько пережил государя, примерно на пару месяцев. Выражаясь по-современному, он «спонсировал» в городе правоэсеровский мятеж, совпавший по времени с выстрелами Каплан в товарища Ленина. Мятеж этот провалился, на белый террор ответили красным, похватав и расстреляв по ходу дела несколько сот буржуев, офицеров и контрреволюционных интеллигентов. Впрочем, расстреляли не всех, некоторых отпустили и определили на обязательные общественные работы — чистить сортиры.

Кто там был прав, а кто виноват — теперь хрен поймешь, но, как ни странно, «железная лапа Чека» до главного «спонсора» не дотянулась. Купец вовремя смылся и, прихватив пару чемоданов с ценностями, добежал аж до Украины, пытаясь спрятаться под защитой кайзеровских штыков. Однако, кроме немцев, на Украине имелись еще и махновцы, которые, отловив буржуя, порубали его шашками и реквизировали чемоданы в пользу «вильного селянства».

Чудом пережив все события бурной советской истории, в том числе Великую Отечественную, когда город сперва немцы бомбили и обстреливали, а потом наши, когда выбивали немцев, особняк использовался и как жилой дом, и как учреждение, пока, наконец, не приплыл в частную собственность акционерного общества «Кентавр», занимавшегося оптовой торговлей продовольственными товарами. Оно, конечно, среди «поставщиков Двора» покамест не числилось, но деньгами ворочало немалыми и очень неплохо отреставрировало особняк, даже лифт соорудило, которого при купце не было.

Рабочий день в офисе близился к концу, хотя по комнатам метились экраны компьютеров, жужжали принтеры и ксероксы. Покойный купчина, во времена которого даже арифмометр и пишущая машинка считались чудом XX века, поди-ка сильно порадовался бы за новое поколение российских капиталистов.

Впрочем, бывший «поставщик Двора», наверно, сильно прибалдел бы от вида внутренних помещений офиса, точнее, от того, что висело на стенах и лежало под стеклами на рабочих столах сотрудников. Конечно, его порадовали бы иконы и портреты государей, начиная с Петра Великого и кончая Николаем II. На огромный плакат, изображавший полуголую Мадонну, купеза небось посмотрел бы не без удовольствия, плотоядно шмыгнув носом, но все же повелел бы убрать от греха. А вот от алого вымпела с надписью «Победителю социалистического соревнования» или большого портрета товарища Сталина, украшавших стену в одном из отделов, он точно выпал бы в осадок.

Еще пуще напугался бы купец, угодив на третий этаж, в 38-ю комнату, в приемнувэ зам. генерального директора «Кентавра». Там в углу, позади столика секретарши, стояло в развернутом виде темно-красное бархатное знамя, на полотнище которого золотом было вышито: «Лучшему коллективу управления торговли в ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина».

А в 39-й комнате, на двери которой висела табличка «Зам. гендиректора Максимов К.П.», воскресший капиталист и вовсе опешил бы, обнаружив, что на сейфе возвышается полуметровая чугунная копия памятника Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Того самого, которого обалдевшие от восторга демократы своротили с пьедестала 23 августа 1991 года. Примерно такую же копию, только из папье-маше и размером побольше, депутат-демократ Немцов подарил полковнику госбезопасности и по совместительству депутату-аграрию Харитонову на заседании Госдумы.

Однако здесь же, в этом кабинете, на стене висел большой фотографический портрет самого убиенного купца, сделанный в 1915 году неким местным мастером, якобы учившимся в Питере у знаменитого Буллы. Причем, что особо удивительно, сидевший за письменным столом вполне живой и очень представительный господин в сером современном костюме несомненно имел с этим портретом ощутимое сходство. Впору было подумать, что какому-то медицинскому гению удалось реанимировать покойного купца и 83 года спустя после реквизиции вернуть ему его недвижимость.

Но купчину, конечно, реанимировать уже никому не удалось бы. И даже клонировать, поди, не сумели бы, потому что по-шинковавшие купца анархисты не стали хоронить то, что осталось, с воинскими почестями и воздвигать памятник с надписью «Пламенному контрреволюционеру, неутомимому борцу за денежные знаки».

Так что весь генетический материал, скорее всего, перекочевал в желудки степных волков, а потом пошел на удобрение Черноземья. Бессмертная душа российского капиталиста второго поколения — купецкое звание выслужил только папаша покойного, а дед, по слухам, разбоем промышлял! — пребывала ныне в одном из известных загробных ведомств. В каком именно — тут могут быть разные мнения.

Стоит отметить, впрочем, что столь же несомненное сходство здешний зам. генерального имел и с портретом пожилого Эрнеста Хемингуэя, висевшем в простенке между двумя окнами. Возможно, что господину Максимову просто нравились портреты похожих на него типов.

Рабочий день, как уже говорилось, подходил к неизбежному концу. В кондуите зам. гендиректора, где он записывал все неотложные дела, которые требовалось сделать сегодня, против всех позиций стояли галочки, означавшие, что сие уже выполнено, а на следующей страничке ежедневника уже выстроился список из полутора десятка пунктов, намеченых к исполнению на завтра. Максимов вывел на монитор компьютера старую добрую программу CHESS, установил 4-й уровень сложности и принялся сражаться с машиной в шахматы, рассчитывая заполнить тем остаток трудового дня. Ибо никаких звонков, срочных сообщений и иных вводных на сегодня не ожидалось. Конечно, можно было бы и просто уйти домой — понадобился бы, разыскали! — но Максимов предпочитал сидеть в офисе ровно до 18.00. Он не нарушал своих собственных, лично для себя придуманных, обычаев.

На тридцатом ходу стало ясно, что машина побеждает — у нее оказалась лишняя пешка, к тому же на шестой горизонтали. Через два хода эта ничтожная, казалось бы, фигурка должна стать ферзем. Максимов мог не допустить этого, но только потерял последнего слона. После этого неприятельский слон без проблем мог собрать с доски всю оставшуюся у зам.гендиректора «пехоту». Дальше машина неизбежно навязала бы размен ладей и уже совсем беспрепятственно провела в ферзи одну или даже две пешки. В общем, игра потеряла перспективу, пора было прекращать борьбу и начинать новую партию.

Но Максимов не успел нажать на соответствующую клавишу, потому что в приемной раздался телефонный звонок, а затем из переговорника на столе послышался голосок секретарши:

— Трубочку снимите, Кирилл Петрович! Дочка звонит. Максимов снял трубку и сказал:

— Слушаю! Маша, это ты?

— Да, папа, — голос был знакомый и принадлежал, несомненно, Марье Кирилловне. Но звучание у него было какое-то странное, непривычное.

— Что случилось? — спросил Максимов как можно беззаботней, хотя настроение дочери ему сильно не понравилось. — С Гришкой поссорилась?

— Нет, — отозвалась Маша, — но у меня большие неприятности. Очень большие, понимаешь?

— Какие именно? С Женькой что-нибудь?

— Нет, пока ничего, — промямлила Маша, заметно проакцентировав «пока».

После этого из трубки некоторое время ничего не слышалось, почти минуту, наверно. Затем Маша произнесла:

— Нужно, чтоб ты приехал в ресторан «Маргарита». Как можно скорее!

— Ты что, в городе? — нервно спросил Максимов, но в ответ из трубки пропищали короткие гудки.

Кирилл Петрович выглянул в приемную, спросил у секретарши:

— Наташа, глянь на определитель, откуда звонили?

— Там только восьмерка, а остальное прочерки… Максимов вернулся в кабинет, закурил, глубоко затянулся, чуть ли не всю сигарету зараз в пепел перевел.

Похоже, Машка звонила из Москвы, раз восьмерка обозначилась. Во всяком случае, не из этого города. Тут телефонов, начинающихся на «8», вообще нет, кажется. Почему же тогда в «Маргариту» приглашала? И голос какой-то не такой…

Неужели под контролем говорила? Но кто ж ее мог зацапать, при Степане, Гальке, Егоре и Альме? Подъезд охраняется, двор контролируется, со двора она не выходит. Ладно, в этом надо позже разбираться. Сейчас главное — понять, зачем в «Маргариту» пригласили.

Вариантов могло быть два. Первый — переговоры. Объяснят, что захватили Машку и, возможно, Женьку, а потом начнут условия ставить. Это приемлемо. За дочку и внука ему денег не жалко, если не запросят слишком много. Но может быть и второй вариант — просто-напросто решили выманить под выстрел. Одному ехать не стоит. Надо звонить Генриху. И Максимов набрал нужный номерок.

— Птицын, — прогудела трубка.

— Мне подстраховка нужна. Пару тачек обеспечишь?

— В «Кентавр»?

— Нет, в район «Маргариты». Посмотрите, как там и что. Связь на моей волне. — Понял. Через полчаса будут. Жди доклада.

Максимов вынул из стола УКВ-рацию, включил. Потом набрал три цифры на внутреннем телефоне.

— Машину и двух «антаресов». Готовность полчаса, — голос у него звучал по-военному. Здорово удивился бы консьерж Егор, если б сейчас услышал его!

Полчаса тянулись до ужаса медленно, да и когда истекли, рация ничего, кроме писков-хрюков, еще пять минут не издавала. Максимов за это время не одну сигарету выкурил. И немало чего передумал, конечно. Во-первых, над тем, кто ему такую пакость решил организовать, а во-вторых, что собираются потребовать, если речь идет все-таки о переговорах. Ведь с такого человека, как Кирилл Петрович, можно не только деньги срубить, но и кое-какие услуги. Тоже очень солидные, которые, вообще-то, стоят прилично.

Наконец из рации послышалось:

— Кент, я — Мама, ответь, — Максимов сразу узнал голос капитана Ляпунова.

— Слышу тебя, я — Кент, как дела?

— Вышли на точки. Пока все чисто.

— Снаружи и внутри?

— Внутри тоже. Наблюдаем дальше.

— Выезжаю.

Максимов проверил, хорошо ли вынимается «ПСМ» из подщечной кобуры, подцепил рацию левой рукой за петельку и вышел из кабинета.

— Так. Я уехал, — сообщил он Наташе-секретарше. — Проверишь все, обесточишь, опечатаешь — и свободна.

— Поняла, Кирилл Петрович, — кивнула девица, и босс покинул 38-ю комнату, вошел в лифт и спустился в подземный гараж. Там уже стояла под парами «Ауди» и дожидались три крупных молодца в пиджаках — шофер и два охранника из ЧОП «Антарес».

— В «Маргариту», — велел шоферу Максимов, когда все расселись по местам.

Ехать пришлось недалеко и недолго — минут десять. Тачки, присланные Птицыным, в глаза не бросались и стояли довольно далеко от входа в ресторан.

Если б Кирилл Петрович не знал их, то и не заметил бы.

— Бдите, «мамы»? — спросил Максимов в рацию.

— Бдим, — ответил Ляпунов. — Приглядитесь к «бээмвухе» справа от входа.

Как понял, Кент?

— Понял, вижу. Других нет?

— Не думаю.

— Подумай, однако! Выходим!

Кирилл Петрович сунул рацию в чехол под пиджак и вышел в сопровождении «антаресов». Бросил взгляд на зеленую «BMW» с тонированными стеклами, а затем направился в подъезд ресторана.

Швейцар в белом мундире с золотыми аксельбантами — вылитый царский генерал-адъютант, если б еще эполеты пришить! — с поклоном пропустил Максимова и сопровождающих в фойе. Здесь Кирилл Петрович увидел знакомые лица тех, что Птицын прислал для поддержки штанов. У бара Гусь стоит, у игральных автоматов Антон. В кресле с журнальчиком в руках и с плейером в ухе — Киря, тезка, так сказать. Под плейер, поди, рация замаскирована, связь держит.

Метрдотель, хорошо знавший в лицо заместителя гендиректора «Кентавра», широко улыбаясь, подошел к посетителям.

— Здравствуйте, Кирилл Петрович! Ваш друг дожидается на втором этаже.

Отдельный кабинет заказал. Позвольте вас проводить.

— Он один? — спросил Максимов. — Друг этот самый?

— Один, — кивнул метр, и, понизив голос, сообщил доверительно, когда Кирилл Петрович уже начал подниматься по лестнице:

— «Шестерь» от Моргуна.

Максимов немного удивился, но виду не показал. Ясно метр напрашивался на поощрение, — Возьми на чай, — Кирилл Петрович не глядя выну кармана пятисотенную купюру и сунул ее метру.

Метр, вообще-то, особого восторга не проявил. В прежние додефолтные времена, народ под хмелек его и «франклинами» одаривал. Да и теперь, случалось, деревянные тысчонки бывали, хотя «новые» ныне изрядно обеднели и поскупели.

Тем не менее он, почтительно согнувшись, пропустил Максимова в двухкомнатный кабинет.

Место это было, можно сказать, историческое. Эти обитые шелком стены, ампирного стиля гардины повидали практически всех авторитетов местного криминала, лиц, приближенных к губернатору и мэру облцентра, тузов легального (или полулеглегального) бизнеса и даже высокопоставленных правоохранителей.

Здесь некогда бывал ставший почти легендой «смотрящий» Дядя Вова, печально закончивший свою карьеру в гнилом колодце Вася Самолет, Жора Калмык, Федя Костыль, Ваня Седой, Трехпалый, Дядя Федор — все эти граждане почтили сей прелестный уголок своим посещением. Увы, большая часть их уже ни, вечный покой под дорогими монументами на престижных кладбищах, а некоторые пропали бесследно и на областную жизнь уже никак не влияли. Sic transit gloria mundi! — грустно говорили древние латиняне. «На тот свет добро не унесешь!» — отмечала отечественная народная мудрость.

Кирилл Петрович с сопровождающими миновал большую комнату и прошел в маленькую, где его встретил, почтительно поднявшись из-за стола, — очень неплохо накрытого, надо сказать, хотя и всего на две персоны! — мало похожий на бандита, застенчиво и даже испуганно улыбающийся человек. Максимов не знал его в лицо, но легко догадался по ухваткам, что это профессиональный сутенер.

Бригада Коли Моргуна контроля держала в городе весь «дырочный бизнес» и имела малую толи, розничной наркоты. Обороты у них были невелики, что и позволило Моргуну благополучно пережить все междоусобицы. Теперь, правда, как было известно Максимову, Коля, второй год как наслаждался благами западной цивилизации, экспортируя русских и хохляцких дур в публичные дома европейских столиц, а здесь, в губернии, делами заправлял некто Штык. Штыка Максимов хорошо знал, и ему было прекрасно известно, что в числе его приближенных такой морды не имелось. Ну что ж, посмотрим, что этот шустрик скажет. Диктофон, размером со спичечный коробок, размещенный в кармане у Максимова, был готов писать все подряд. На полтора часа рассчитан.

— Здравствуйте, Кирилл Петрович! — с явной опаской поглядывая на увесистых «антаресов», произнес сутенер. — Меня зовут Вениамин, и я очень польщен, что вы откликнулись на мое приглашение поужинать…

Охранники без долгих разговоров ощупали и охлопали Веню — ему было немного за тридцать, и вряд ли кто-нибудь, кроме ментов, называл его по отчеству. Ни оружия, ни средств связи и звукозаписи при нем не обнаружилось, что Максимову до некоторой степени понравилось.

— Вообще-то, уважаемый Вениамин, меня сюда пригласила дочь, — степенно и холодно ответил Максимов. — Я и понятия не имел, что встречу тут кого-либо, вроде вас. У меня нет привычки ужинать в обществе незнакомых или малознакомых людей. К тому же я до некоторой степени осведомлен о роде ваших занятий и не считаю их достойными уважения. Впрочем, подозреваю, что вы пришли сюда не по своей воле. Или я ошибаюсь?

— Вы правы, правы, Кирилл Петрович, — заулыбался Вениамин. — Я маленький человек, и меня послали лишь для того, чтоб сообщить вам одну важную информацию.

— Для этого необязательно было тратить деньги на оплату всего этого ужина; — заметил Максимов. — Могли бы прийти ко мне в офис и переговорить в рабочей обстановке.

— Я еще раз повторю, Кирилл Петрович, — развел руками Веня. — Не я решал вопрос о том, где назначать встречу. Меня послали — и я поехал сюда.

— Хорошо, — Максимов сел на стул. — Излагайте то, что вам велели сообщить. Присаживайтесь, в ногах правды нет.

— Вы знаете, — заискивающе произнес Вениамин, — те, кто отправлял меня сюда, выражали заинтересованность в том, чтобы о содержании нашей беседы знало как можно меньше людей. Не уверен, что в ваших интересах посвящать в детали этих двух джентльменов. По-моему, они убедились, что я не вооружен и не представляю опасности для вашего здоровья.

— Подите за дверь, — мотнул головой Максимов. «Антаресы» покинули помещение.

— Возможно, Кирилл Петрович, вы уже догадались, что ваша дочь Маша и внук Женя находятся не совсем там, где вам хотелось бы? — осторожно произнес посредник.

— Да, конечно, — кивнул Максимов, старась держаться поспокойнее. — И было бы лучше для всех, если б они вернулись на прежнее место.

— Надеюсь, вы не подозреваете, что я имею какое-то отношение к внезапному переезду ваших родственников?

— А кто имеет? — сузил глаза Максимов, и от звука его голоса Веня крепко поежился. Наверно, подумал, что будет, если сюда войдут «антаресы», зальют ему в глотку подлитру без закуси и заботливо отведут пьяненького в машину. Отвезут в тихое местечко и начнут кишки мотать… А ему и сказать нечего будет, чтоб шкуру спасти. Он ведь и впрямь ничего не знает, просто озвучивает, как попка, то, что велели!

— Я не в курсе, поверьте, Кирилл Петрович! — заторопился Веня.

— А Штык или Моргун в курсе?

Веня еще больше напугался. Насчет Моргуна он ничего не знал, тот уже два года обитал за кордоном, а вот Штык точно был в курсе дела. Между тем говорить или даже заикаться о том, что его прислал Штык, Вене строго-настрого запретили. Посланца сурово предупредили, что в этом случае он найдет успокоение в кислотном стоке местного химкомбината. Вениамина отправляли именно с тем расчетом, что Максимов его не знает и будет теряться в догадках, откуда этот хмырь взялся. Так что маленькое сообщение метрдотеля, пожалуй, стоило намного дороже 500 рублей…

— Я не знаю, о ком вы говорите… — промямлил Веня. Максимов решил сделать вид, что поверил. Ему Бенина испуганная морда уже все подтвердила. Но пугать этого «шестеря» своей осведомленностью не стоило. Пусть сперва все озвучит.

— Ладно, — Произнес Кирилл Петрович, — не знаете, так не знаете.

Докладывайте дальше то, о чем вас просили.

— Дело в том, что вчера почти так же неожиданно, как и ваша дочь, сменили место своего пребывания еще два человека. Мне их имена неизвестны, естественно, но их хорошие знакомые почему-то убеждены, что вы можете помочь этим двум людям вернуться. И тем самым, конечно/поможете возвратиться домой Маше и Жене.

— Понятия не имею, о ком идет речь, — заявил Максимов. — Я в основном занимаюсь торговыми операциями. Может, вам следовало в милицию обратиться?

— Еще раз замечу, — виновато произнес Веня, — я только передаю то, что мне сказали. Наверно, у этих людей были основания для того, чтоб обратиться к вам. Конечно, они просили, чтоб вы как можно скорее отреагировали на мое сообщение. Их очень устроило бы, если б все урегулировалось в течение этой недели. Они просили передать, что с вашей дочерью и внуком обращаются очень вежливо и корректно. Наверно, излишне напоминать, что если за упомянутую неделю соглашение не будет достигнуто, то обращение может измениться. — Скажите, Вениамин, — криво усмехнулся Максимов, хотя ему, вообще-то, было невесело, — вы случайно не Институт международных отношений заканчивали? У вас в речи некие дипломатические нотки проскальзывают.

— Я областной институт культуры закончил, — признало Веня, — по специальности руководитель хорового коллектива. А нынешняя жизнь — она быстро дипломатии учит… — У вас все? — спросил Максимов.

— Практически все, — кивнул Веня, — за исключением еще двух пунктов.

Люди, которые послали меня, просили вас предупредить, чтобы вы воздерживались от всяких односторонни действий. Это может негативно сказаться на положении Маши и Жени. Ну, и последнее. Поскольку вам, наверно, нужно будет с кем-то проконсультироваться, навести справки и так далее, то ответа от вас ждут завтра, в 18.00. Позвоните 77-55-33 — запомнить легко. Телефон сотовый, нигде не зарегистрирован и вообще как бы не существует. Условитесь о месте и времени следующей встречи. Но уже не со мной, естественно, а с более компетентными людьми. На этом деловая часть нашей беседы завершена. Можем поужинать…

— Благодарю вас, — сказал Кирилл Петрович, — но, к сожалению, я не голоден. Могу возместить вам расходы и откланяться.

— Насчет расходов можете не беспокоиться. Я никак не пострадаю материально. Жалко, если все эти блюда пропадут…

— Пригласите любимую девушку! — процедил Максимов и вышел.

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

В нескольких десятках километров от Москвы, посреди невысоких лесистых холмов, прятался некий поселок, внешне очень похожий на дачный. Разумеется, не на тот, где живут шестисоточники, посвящающие весну, лето и осень трудам по выращиванию фруктов, овощей и корнеплодов, а на элитный, то есть окруженный солидным внешним забором и охраняемый не хуже, чем стратегическая база.

Когда-то, на заре российской демократии, «борцы с привилегиями» жутко шипели на коммунистов по поводу того, что они, провозглашающие с трибун «Мир, труд, свобода, равенство и братство всех народов», живут себе припеваючи за этими заборами, под охраной кагэбэшных церберов из 9-го управления. И это в то время, как народ выстаивает очереди за водкой и колбасой! Потом, когда демократия — правда, при отчаянной поддержке генсека ЦК КПСС! — одержала победу над недостроенным коммунизмом, визг по поводу привилегий мигом прекратился.

Демократы стали поспешно переселяться в элитные поселки, окруженные все теми же заборами и охраняемые все теми же церберами. Возможно, потому, что очередей за водкой и колбасой не стало, равно как и денег у трудящихся. Поскольку популярность демократов по причине многочисленных «пирамидальных» надувательств и регулярных невыплат жалованья резко упала, ездить вместе с народом на трамваях и «Жигулях» они перестали, и жить в коммуналках и «хрущобах» им тоже стало неудобно. Опять же люди большого бизнеса вовсе не хотели разделить судьбу тех своих мелких и средних коллег, которых периодически отстреливали в подъездах и на выходе из бань, взрывали в автомобилях и тем или иным образом мочили в сортирах. Так что число этих элитных поселков, удаленных не только от широких масс и нецивилизованного криминала, но и от экологически вредных городов, за годы демократии сильно выросло.

Впрочем, к данному конкретному поселку все выше сказанное относилось в меньшей степени. По своей сущности он был гораздо ближе к таким широкоизвестным ныне закрытым городам, как «Арзамас-16», «Челябинск-40», «Красноярск-70» и так далее. Никаких бомб тут, правда, не собирали, зарядов для них никто не держал и даже радиоактивных отходов не хранили. Спутники американского АНБ, регулярно пролетавшие над этой точкой, ничего такого не регистрировали. Они не фиксировали также запусков ракет, зондов, взлетов и посадок каких-либо аппаратов нового поколения, хотя при данном поселке имелась вертолетная площадка, откуда время от времени взлетали относительно старые «Ми-2» и «Ми-8».

По всем официальным и неофициальным данным здесь находился Центр трансцендентных методов обучения, сокращенно — ЦТМО, где разрабатывались методики сверхускоренного обучения различным наукам: иностранным языкам, программированию, истории, политологии и так далее. Хотя с точки зрения классической науки название сего заведения представляло полную ахинею, ибо «трансцендентное», согласно философии Иммануила Канта из города Калининграда, представляет собой нечто, не поддающееся познанию, а следовательно, то, с помощью чего никак нельзя чему-либо обучать, ЦТМО успешно функционировал и приносил, должно быть, немалые доходы своим сотрудникам. Центр не входил в систему-j РАН или какой-либо иной академии и являлся сугубо частной организацией. Здесь никогда не было проблем с недостатком финансирования, «утечкой мозгов» за рубеж, которыми нынче «славится» российская наука.

Примерно в то время, когда господин Максимов вел переговоры с Веней в ресторане «Маргарита», рабочий день в ЦТМО тоже подходил к концу. Большая часть сотрудников покидала учреждение и расходилась по домам. Однако, строго говоря, рабочий день в Центре не кончался никогда. В некоторых отделах, секторах и группах велись посменные круглосуточные исследования, и в то самое время, когда одни сотрудники, усталые, но довольные возвращались в родные дома, другие заступали на ночную смену. Кроме того, у многих, особенно у руководящего персонала ЦТМО, домашний отдых мог быть в любое время прерван внезапным звонком с работы. Увы, хорошая и обеспеченная жизнь заставляла мириться с некоторыми неудобствами.

Итак, формально рабочий день завершался. Казалось бы, уж кому-кому, а директору ЦТМО профессору Сергею Сергеевичу Баринову никто не мог запретить покинуть рабочее место. В отличие от других директоров, он мог не беспокоиться, что его вдруг потревожит какой-нибудь министр или президент академии и потребует срочно отчитаться о выполнении программы исследований. Точно так же можно было не бояться звонка из Минфина, ибо ни копеечки из госбюджета Центр не расходовал.

Министр по налогам и сборам, правда, возможно, мог побеспокоить но почему-то этого не делал. Налоговая полиция предпочитала устраивать свои «маски-шоу» подальше от стен ЦТМО. Возможно, дабы избежать неоправданных потерь в живой силе и технике ибо служба безопасности Центра была вполне способна отразить несанкционированный наезд мотострелкового и лаже воздушно-десантного батальона со штатной техникой и вооружением. Так что господин профессор мог бы преспокойно уйти домой, поужинать и наслаждаться благоуханием летнего вечера во дворе своего трехэтажного особняка. Все-таки 62 года — это возраст, когда надо избегать перегрузок.

Однако Сергей Сергеевич все еще находился на работе. В его кабинет прибыл начальник СБ Центра, бывший полковник 7-го ГУ КГБ, Владимир Николаевич Комаров. И вовсе не с тем, чтоб доложить о том, что никаких происшествий не случилось. Правда, на самой территории ЦТМО и впрямь ничего существенного не произошло, но, как ни странно, профессора очень беспокоили события, которые вроде бы не имели прямого отношения к подведомственной ему научной епархии.

— Ну, и что же ты выяснил, Николаич? — спокойно спросил Баринов, поглаживая седеющую бороду. Комаров знал, что сие свидетельствует о некоем внутреннем волнении шефа.

— Общая картина такая. Примерно в час тридцать Климкова с ребенком в сопровождении Степана Талицкого и собаки Альмы вернулась домой с прогулки.

Галина Теребенько за пять-десять минут до этого пошла за покупками. Через двадцать минут к подъезду подъехала «Скорая помощь», из которой вышли женщина-врач и два санитара. Консьерж Рысаков Егор, следуя инструкции, спросил, как говорится, «куда и к кому». Врач доложила, что прибыла по вызову из 32-й квартиры к Семеновой Антонине Ильиничне. Навстречу им из 32-й квартиры спустилась гражданка, известная Рысакову как Семенова Ольга Николаевна, дочь тонины Ильиничны. Семенова Ольга работала у владельца 32-й квартиры бизнесмена Панина Сергея Ивановича в качестве домработницы с проживанием, но, естественно, в квартире прописана не была. Панин в данный момент находится с семейством на Кипре. С его разрешения Семенова поселила в квартиру больную мать. Это произошло две недели назад, а младшая Семенова в доме за месяц до этого — прошу запомнить.

— Запомним, — кивнул профессор. — Продолжай.

— Бригада «Скорой» в сопровождении Семеновой Ольги поднялась на лифте к 32-й квартире. Консьерж Рысаков слышал лай собаки из 33-й, но не придал этому какого-то серьезного значения, потому что Альма и раньше лаяла на незнакомых людей через дверь. Спустя еще полчаса бригада и Ольга Семенова спустились вниз с каталкой, на которой находилось укрытое простыней тело. Рысаков никаких вопросов не задавал, потому что считал, будто это тело принадлежит Антонине Семеновой. Ольга Семенова плакала и несла в руках большую, но, судя по всему, не очень тяжелую сумку. Рысаков предполагал, что там могла находиться одежда, которую Ольга несла в морг, чтоб обрядить покойную мать. Это тоже следует запомнить, Сергей Сергеевич.

— Не беспокойся, у меня еще хорошая память! — осклабился Баринов.

— Еще через полчаса в подъезд вернулась Галина Теребенько. Она около двух минут поразговаривала с Рысаковым, обсуждая с ним смерть Антонины Ильиничны, и, в частности, заметила, что с неприязнью относилась к Ольге Семеновой, потому что последняя проявляла излишнее любопытство. Кроме того, Теребенько рассказала Рысакову о том, что буквально рядом с домом ее остановили два милиционера, которые взялись проверять документы и даже предлагали пройти в отделение, хотя паспорт Теребенько был в порядке. Отвязались они от нее лишь после того, как со двора выехала «Скорая»…

— Понятно, — кивнул Сергей Сергеевич.

— Галина поднялась на этаж, после чего спустя несколько минут истошно закричала. Рысаков решил, что она подверглась нападению, и, дозарядив табельный пистолет, бросился в лифт. Поднявшись на лестничную площадку, он обнаружил там Галину Теребенько в истерике. Оказывается, когда она позвонила в 33-ю квартиру, будучи уверена, что Мария Климкова и Степан Талицкий находятся дома, то ей в течение нескольких минут никто не открывал. Тогда она решила открыть дверь своими ключами и, войдя в прихожую, увидела на полу трупы Талицкого и собаки.

Марии Климко и ее сына в квартире не оказалось. Рысаков вызвал милицию, а райотдел проинформировал нас. Прибывшая с милицейской группой служебно-розыскная собака стала проявлять беспокойство и у двери 32-й квартиры, поэтому решено было в присутствии понятых взломать дверь. На полу в приихожей был обнаружен труп Семеновой Антонины Ильиничны — той самой, что якобы была увезена в морг на «Скорой». При вскрытии удалось установить, что Семенова, Талицкий и собака Пльма погибли от сильнодействующего яда, относящегося к курареподобным. Яд был введен, скорее всего, при помощи шприц-иголок, выпущенных из стреляющей авторучки. Иголки после убийства были изъяты из тел, но следы от уколов сохранились. Картина смерти почти точно совпадает с известными вам случаями убийства пенсионерки Нефедовой в селе Васильеве летом 1999 года, а также чиновника областной администрации Бориса Витальевича Евсеева осенью того же года.

— Выводы? — спросил Баринов.

— Можно еще немного деталей, Сергей Сергеевич? Выяснилось что гражданка Семенова Антонина Ильинична, 1934 года рождения, на самом деле скончалась еще 23 мая 1990 года. Паспорт ее был украден и использовался до 1995 года некой Лавровой Александрой Филипповной, 1935 года рождения, профессиональной мошенницей, трижды судимой по соответствующей статье УК. Последний срок — 6 лет — отбыла совсем недавно. Освобождена летом 2001 года, то есть примерно в то время, когда Ольга Семенова привезла в квартиру Панина свою «больную мать». В здешнем ОВД Семенова Ольга Николаевна на временное проживание не регистрировалась, по картотекам ранее судимых лиц с такими Ф.И.О. несколько, но ни одну из них ни Теребенько, ни Рысаков опознать не могли. Тогда составили фоторобот, попробовали вычислить по имеющимся фотографиям — тоже ничего не сыскалось.

— Просто девушка еще ни разу не попадалась, — заметил Баринов. — Ладно.

Раз ты с выводами не торопишься, я тебе сам сообщу то, что уловил из твоего доклада. А ты, если твое мнение в чем-то с моим не сойдется, выскажешься позже.

Согласен?

— Так точно.

— Первое. Операция по похищению Климковой и ее сына была задумана минимум полтора месяца назад, когда Панин принял на работу так называемую «Семенову Ольгу». В течение месяца, видимо, она вела наблюдение, присматривалась к соседям, пыталась завести знакомство с домработницей. Затем появилась небольшая проблема, то есть, в натуре, госпожа Лаврова, которая мест после отсидки на зоне была рада пожить в приличном том, в каком качестве ее собираются использовать, бабуля, конечно, знать не знала. Должно быть, ей сказали, что придется пожить тут, пока чистую ксиву с московской пропиской не сляпают. «Ольга» всем и каждому жужжала в уши насчет того что «мама» у нее болеет и вот-вот концы отдаст. Соответствен но, для консьержа ничего удивительно в том, что за бедной бабулей «Скорая» приехала, не было. Так же, как и в том, что ее ногами вперед вынесли. Но на самом деле вынесли не ее, а Марию Климкову. Скорее всего, усыпленную выстрелом из той же авторучки, из которой убили Степана, бабушку Антонину дробь Александру и собаку Альму. Только шприц-тюбик был не ядом снаряжен, а снотворным.

— А ребенок? — с заметным недоверием произнес Комаров. — Его ведь тоже надо было вынести… Конечно, я понимаю, что он мог в сумке находиться, которую «Ольга» унесла. Но вообще-то — это я по своим внукам знаю! — полугодовалый детеныш орет очень даже громко. И вряд ли его смогли бы незаметно мимо консьержа пронести. К тому же если на то пошло, то отличить, везут под простыней труп старухи или спящую молодую бабенку, можно уже по одному обстоятельству. Все-таки спящие люди обычно дышат, к тому же грудь у кормящей мамочки намного заметнее, чем у бабки, высохшей и отощавшей на баланде-я эту Лаврову-Семенову сам поглядел. То есть лично для меня Егор Рысаков — не свидетель, а подозреваемый в соучастии. Кстати, и Галя Теребенько — тоже, хотя и в меньшей степени. В общем, я, не дожидаясь вашей санкции, перевез их сюда и поместил на пятый режим.

— В принципе это ты правильно сделал, — задумчиво произнес Сергей Сергеевич. — Обоим там теперь делать нечего. Здесь, при помощи нашей спецтехники, мы сможем узнать намного больше… Тем более что этих ребят могут в любую минуту подчистить. Ведь консьерж и Ольгу видел, и «медиков», а Галя — Ольгу. Только вот с пятого режима ты их все же переведи на четвертый. Обратно пересадить проблемы не будет.

— Как скажете, — хмыкнул Владимир Николаевич. — По-моему, вы считаете Рысакова непричастным?

— Ну, особо убедительных аргументов в поддержку его причастности ты все-таки не привел. Насчет ребенка, который буд орать, если его положить в сумку — это несерьезно. Ребенка тоже можно усыпить надолго. Правда, есть опасность, что в закрытой сумке он задохнется, но думаю, что, забравшись в машину они его оттуда быстренько вытащили. Во-вторых, насчет того что Рысаков мог увидеть, что дама дышит. Существуют снотворные, которые резко увеличивают периодичность дыхания — это раз. Санитары своими спинами могли загородить от Егора тело, лежащее на каталке — это два. Так что пока все вполне правдоподобно, хотя и нуждается в проверке.

— Максимова будем информировать? — спросил Владимир Николаевич.

— Конечно, будем, хотя, возможно, работают не против него, а против Гриши Климкова. Но Гришу сейчас отыскать трудно, поэтому я думаю, что не позднее завтрашнего дня Кирилла проинформируют «те».

— Если уже не проинформировали, — заметил Комаров.

— Ну, тогда надо с минуты на минуту ждать связи по СППК. Занятно, конечно, кто это мог так оборзеть. Тамошние губернские, по-моему, ни за что не решились бы. А здешним, московским, Максимов нигде дорогу не переходил. Или у тебя другие сведения?

— Нет, по моим данным, он тут действовал исключительно осторожно, не отклоняясь от наших инструкций.

— На контактах с нами его засечь не могли?

— Все было аккуратно. Но кто даст стопроцентную гарантию?

— Эту гарантию должен давать ты, Николаевич. Ты профессиональный «наружник». Мало того, что тебе положено уметь стеклить так, чтоб никто этого не видел, но ты должен уметь сделать всякую слежку за нами технически и даже теоретически невозможной.

— Сергей Сергеевич, если б речь шла только об обычных средствах наблюдения, то я бы мог дать стопроцентную гарантию. Но когда речь идет об арсенале, подобном вашему, — я пас.

— И слава богу, потому что это не твоя сфера. На этот случай У меня есть специалисты. Твоя задача — защищать меня от двуколки, которую Козьма Прутков просил не забывать даже при наличии железной дороги…

Тут послышался протяжный писк.

— Ну вот, и СППК заработал, — Баринов поглядел на экран своего компьютера, — Судя по коду — Максимов. Стало быть, вы правы, товарищ полковник?

— Там увидим… — вздохнул Комаров.

НА ПЯТОМ РЕЖИМЕ

Егор Рысаков очнулся от холода. Впечатление было такое будто его в крепкий мороз положили на лавочку в парке и там забыли. Еще не разлепив век — а это почему-то очень туго получалось! — Егор вспомнил, что сейчас лето, а потому такая ситуация вроде бы невозможна.

Когда же веки, наконец, соизволили расклеиться, консьерж сильно удивился окружающей обстановке и начал лихорадочно вспоминать, как же он мог сюда попасть и за что.

Воспоминания эти, а главное — приведение их в мало-мальски стройную систему! — дались Егору нелегко. Голова работал. так, как будто под все шарики-ролики, которые там крутились, засыпали крупнозернистый песок или даже гравий. Подшипники грелись, плавились, а мысли еле-еле прокручивались.

Сначала всплыли какие-то не связанные между собой обрывки-кусочки.

Первым из них был отчаянный крик Гальки, который долетел до ушей Егора аж через несколько этажей из 33-й квартиры. Потом почему-то увиделось, как бригада «Скорой» вывозит из лифта каталку с телом, закрытым простыней. Дальше появились менты, которые, кажется, о чем-то спрашивали Рысакова, а он им сбивчиво что-то объяснял. Дальше он почему-то оказался понятым и присутствовал при взломе двери в 32-ю квартиру, где совершенно неожиданно обнаружилась мертвая Антонина Ильинична, то есть та бабка, которую увезла «Скорая». И сразу после этого он опять увидел истерически визжащую Гальку, распахнутую дверь 33-й и труп охранника Степы, лежащего навзничь рядом с собакой Альмой. Все эти видения долго не выстраивались в хронологическом порядке, и Рысаков никак не мог разобраться, что после чего было. Такое с ним не раз бывало после крепкой пьянки, но на сей раз ничего связанного с алкоголем, не припоминалось. Зато припомнилось, что около пяти часов на смену явился его коллега Мишка Матвеев и после этого вроде бы Егор в расстроенных чувствах вышел из подъезда. Потом он увидел микроавтобус с тремя «птичками» на лобовом стекле, из которого вышли три мужика, предъявившие какие-то корочки и пригласившие его сесть в машину. Вот после этого момента Егор абсолютно ничего не помнил, за исключением отрывистого обмена фразами: «Куда их?» «На пятый режим!» Вот это было точно последним по хронологии событием, которое Рысаков сумел запомнить.

Для того чтоб понять, какая именно картина предстала перед слипающимися глазами Егора, следует объяснить, что в заведении которым руководил Сергей Сергеевич Баринов, каждому человеку был установлен определенный режим поведения и содержания.

Первый режим означал, что человек имеет право самостоятельно и в необходимых случаях без охраны покидать поселок ЦТМО, то есть прогуливаться с внешней стороны забора, ездить в Москву, в другие города России и СНГ и даже в дальнее зарубежье. Им пользовались либо лица, особо проверенные и надежные либо лица, совершенно никчемные и ровным счетом ни во что не посвященные.

Второй режим резко сокращал степень свободы. Практически гражданин, попадавший на второй режим, не имел права выходить за пределы забора, окружающего поселок. В тех экстренных случаях, когда такому лицу все-таки требовалось выехать — с ним направлялась группа сопровождающих, четко следивших за тем, чтоб он ни на секунду не выпадал из поля зрения. Ясно, что при таком режиме никто уже не смог бы просаживать тыщи долларов в казино или развлекаться с подозрительными потаскухами. Основная масса работников ЦТМО, однако, жила именно на втором режиме и особо на него не жаловалась. В поселке ЦТМО было все, чего душе угодно: магазины, спортплощадки, бассейны, кинотеатры, дискотеки и т. д. Не было только хулиганов и воров (в обычном понимании этого слова).

Но были режимы и похуже. При третьем режиме гражданин терял право даже на свободное передвижение в пределах поселка. В течение всего нерабочего времени он обязан был находиться дома — допустим, в пределах участка, на котором стоял коттедж, или в пределах квартиры. Выходить из дома таким людям разрешалось лишь в сопровождении эсбэшников — допустим, в магазин за продуктами. На работу и с работы человек с третьим режимом тоже следовал не сам по себе. Каждое «здрассте», сопровождающие строго фиксировали, заводить беседу с таким подконвойным никому не рекомендовалось. Этот режим вводился либо для тех, кого в чем-то подозревают, либо в наказание за служебные проступки, либо для тех, кто на данный момент занимался чем-либо особо секретным и нуждался в особом контроле. Поскольку в том, по какой-то причине тот или иной гражданин находится на третьем режиме, никаких объявлений не делалось, то большинство окружающих «третьережимника» даже не старались догадываться, что последует в дальнейшем для этого несчастного — поощрение или наказание.

Наказанием мог быть, например, перевод на четвертый режим. Он означал, что гражданин помещался на проживание внутри здания ЦТМО и терял право выхода в поселок. При этом он продолжал выполнять ту работу, которую делал раньше, и условия его «заключения» были вполне приличными — примерно такие, как в одноместном номере стандартной провинциальной российской гостиницы: телевизор, холодильник, санузел с ванной, радиоточка, трехразовое питание в столовой и возможность приобретать дополнительные продукты и личные вещи в небольшом магазинчике. Хочешь подышать свежим воздухом — выходи на зарешеченный балкончик и дыши сколько душе угодно. Опять же на четвертый режим можно было угодить и не в порядке наказания, а исключительно по соображениям особых мер безопасности.

Настоящей тюрягой был пятый режим. Его вводили исключительно для тех, кто уже был уличен в преступлении против ЦТМО и нуждался либо в исправлении, либо в ликвидации. Естественно, что ни к какой работе такого злодея уже не допускали. Наконец, именно на пятом режиме содержали тех, кто попадал в объятия Центра, так сказать, со стороны и против своей воли. То есть как Егор Рысаков, например.

На самом нижнем подземном этаже имелся коридор с десятью камерами-одиночками без окон, дырами в полу вместо унитазов, умывальником с холодной водой и вцементированной в пол кроватью, сваренной из стальных трубок и арматурных прутьев. Поверх решетки укладывался тюфяк, выдавалась также подушка без наволочки и байковое одеяло. Утром и вечером давали чай цвета детской мочи, два ломтя черного хлеба, два куска сахара. Разница между завтраком и ужином состояла в том, что на завтрак к хлебу выдавали двадцатиграммовую таблетку масла (то ли маргарина, то ли комбижира), а на ужин — кусок жареной селедки. В обед жрали нечто среднее между первым и вторым — капуста, макароны, лапша или рис в неком подобии бульона (один кубик «Gallina blanka» на ведро воды), иногда подкрашенный томатной пастой, три ломтя хлеба и кружку чуть подслащенного иного крахмала желтоватого цвета, заменявшего кисель.

Легко догадаться, что, еще не увидев и не попробовав здешней пищи, Рысаков почувствовал себя несчастным человеком. Хотя если б он знал, что здесь имеется еще и шестой режим, то, возможно, счел бы себя везунчиком.

Шестой режим означал либо быстрое и бесследное уничтожение либо превращение в подопытного спецсубъекта — что лучше, неизвестно.

Впрочем, Егор ни о каких режимах не знал, но в общем и целом понял, что его кто-то и за что-то посадил.

Кто — Рысакова не очень волновало. А вот за что — очень и очень. Когда он наконец вспомнил, что и как происходило в последнее время, то сообразил, будто его могли заподозрить в том что он помогал этим типам со «Скорой». В том, что они убили Степана, бабку Антонину и собаку Альму, у него никаких сомнений не было. И в том, что они Машу Климкову с ребенком похитили, Егор тоже не сомневался. Правда, тогда получалось, будто Ольга спокойно позволила убить свою мать. Впрочем, Егор догадался: никакая она не мать, а просто бомжиха приблудная. Небось порадовалась, что Ольга ее в квартиру устроила, а та ее и держала только для того, чтоб можно было под ее маркой вытащить из квартиры Климкову. Ну, а потом, чтоб не болтала — пришили. Марью усыпили, ребенка небось в сумке вытащили. Ясно ведь, что до смерти убивать не стали — наверняка захотят с Гриши выкуп содрать. Как же, блин, он, Егор, не сумел заметить, что баба под простыней дышит? Ведь наверняка она дышала! Правда, эти «санитары» ее здорово загораживали — спины у них ого-го, не уже, чем у самого Рысакова. Но главное — он тогда уж очень переживал, что из-за его буквоедства бабка померла. Не об том мысли были! А вот как это ментам объяснить, чтоб поверили… Точно, будут колоть на соучастие!

Лязгнул замок стальной двери, и в камеру вошли люди в какой-то необычной, серо-голубой униформе, не похожей ни на ментовскую, ни на гуиновскою. К тому же на всех троих были маски с прорезями, как у собровцев. Ни слова не говоря, они завернули Егору руки за спину и защелкнули браслетки, а на голову надели мешок из черной ткани — ни фига не видно. Двое взяли его под локти, повели куда-то. Егору пришлось шаркать — шнурки из ботинок, вынули. И брюки тоже еле держались без ремня, а подтянуть нечем — руки скованы.

***

Егор, конечно, и упираться, и даже бормотать чего-либо даже не пытался.

Ему уже стало ясно, что он не в обычную ментовку загремел и даже не в СИЗО, а в какую-то контору покруче. Причем, очень даже возможно, что эта контора какая-нибудь бандитская, нелегальная. Например, та, которая является «крышей» для бизнесмена Климкова и, в отличие от многих других, не просто деньги от него получает, но и реальные услуги оказывает по защите его, Климкова, интересов.

Вот она и начала свое «следствие». Ясно, что этим парням никакой закон не писан, и если заподозрили всерьез, то ему, Егору, придется экзамен на великомученика сдавать. Странно, но Рысакову сейчас очень хотелось бы оказаться настоящим пособником похитителей. Сказал бы все, что знал, по-быстрому, и его после этого так же по-быстрому замочили. Но ведь ему и сказать, по сути, нечего! Но кто из бандюков в это поверит? Начнут трясти так, что мало не покажется. Это с ментами в несознанку играть можно, у них время поджимает, прокуратура на них висит, и шибко долго клиента не подержишь. Или предъявляй доказательства, или отпускай. Опять же ментам все-таки погоны и управление собственной безопасности не позволяют излишне мудохать задержанного.

Правда, конвойные вели себя довольно сдержанно. То есть не пинали Рысакова и даже не материли. Просто волокли куда-то по некоему извилистому маршруту, а потом посадили в лифт и стали куда-то поднимать. Ехали вверх довольно долго. Егору показалось, будто этажей пять, а то и семь миновали.

Потом его вывели из лифта и еще несколько минут водили по каким-то коридорам.

Не исключено, что при этом несколько раз по одному месту проходили — чтоб с толку сбить.

Наконец скрипнула какая-то дверь, и Егора втянули в некое помещение.

Наручники расстегнули, но освободили только левую руку, а правую оставили в браслетке и прищелкнули к чему-то, вроде трубы отопления. Потом левую руку уложили на некую горизонтальную поверхность. Затем Рысаков почувствовал, как ему закатывают левый рукав и фиксируют руку в двух местах эластичными ремешками. После этого к коже прикоснулась игла, и Егор понял, что ему что-то вкалывают в вену. Наркоту что ли, ширнули? Или какую-нибудь «сыворотку правды», о которой Егор где-то слышал.

Через минуту после укола или даже быстрее консьерж почувствовал что слабеет. Наверно, если б сопровождающие не усадили его на стул, он попросту свалился бы. Голова все больше затуманивалась, Рысаков уже с трудом понимал, что с ним происходит. Кажется, ему и руки освободили, и мешок с головы сняли, но ни руками пошевелить, ни разглядеть что-либо вокруг себя Егор уже не мог.

Перед глазами все плыло и сливалось в какую-то серую кашу, а в ушах стояло какое-то нудное, низкое гудение, похожее на трансформаторное. Через это гудение ни одного членораздельного звука до сознания не доходило. Потом он ощутил, что ему на голову надевают нечто похожее на мотоциклетный шлем и, кажется, прилепляют какие-то провода. Затем все в глазах окончательно померкло, и Егор ощутил себя проваливающимся в бездонную черную пропасть. Затем где-то в глубине этой пропасти возникла золотистая точка, которая стала стремительно раскручиваться, превращаясь в спираль. Гудение в ушах мгновенно прекратилось и сменилось тихим шепотом, который, кажется, даже не через уши доходил, а шел прямо из глубин подсознания:

— Ольга Семенова… Ольга Семенова… Ольга Семенова… Еще при первом произнесении этого имени и фамилии где-то в середине крутящейся спирали проступил не очень четкий портрет этой самой дамы-злодейки. После каждого повторения спираль становилась все тусклее, а портрет все четче. Затем спираль вовсе исчезла, и в этот момент перед глазами Егора или прямо в его мозгу мигнула яркая вспышка. Длилась она какие-то доли секунды, после чего Рысаков увидел себя на рабочем месте, в подъезде этого трижды клятого элитного дома. В подъезд входил хозяин 32-й квартиры бизнесмен Панин, а рядом с ним — тридцатилетняя блондинка в белом плаще и с цветастым зонтиком.

— Привет, Егор! — сверкнул фарфоровыми зубами Панин. — эта девушка поживет у нас, пока мы за кордоном будем. Прошу любить и жаловать!

— Оля — застенчиво произнесла блондинка.

Именно так все было в тот дождливый майский день, когда Егор впервые увидел Ольгу Семенову. Конечно, Рысаков еще не страдал склерозом и не забыл то, что происходило полтора месяца назад. Но так четко, во всех деталях, все-таки эту сцену не помнил. Во всяком случае, если б его кто-то спросил, имела ли в тот день Семенова при себе зонтик, он затруднился бы ответить. А тут — будто видеозапись в голове прокрутили. Даже форму пуговиц на плаще вспомнил.

Весь эпизод вспомнился точно до того момента, когда Панин и Ольга скрылись в лифте. Потом опять мигнула вспышка, и одна за другой стали появляться короткие эпизодики, в которых Егор когда-либо видел Ольгу Семенову.

Оказалось, что за прошедшие полтора месяца она проходила мимо его поста раз двадцать — учитывая, что консьерж работал по системе «сутки-трое». Само собой, что каждую из этих встреч Рысаков и не думал, как ему казалось, держать в памяти. Ольга пробежала в магазин или на базар, сказала «здрассте» и вышла из подъезда. Вернулась, прошла мимо к лифту — и все. Сказать, когда была та или иная мимолетная встреча, Егор нипочем бы не сумел.

А тут каждая из них всплывала во всех подробностях.

Потом дело дошло до событий двухнедельной давности, когда Ольга впервые привела в подъезд Антонину, то есть якобы свою больную «маму». Тут Егор вообще почувствовал, будто находится на месте событий, даже вспомнился запах, не самый приятный, скажем так, который исходил от бабки, когда заботливая «дочка» проводила ее мимо поста.

После этого промелькнуло еще несколько коротких эпизодов, в которых фигурировала Ольга Семенова, причем в двух-трех случаях вместе с Антониной, когда она сопровождала ее во двор, подышать свежим воздухом. Последний из этих эпизодов приходился на предыдущее дежурство Егора. Тогда Ольга отвела свою мать в скверик и усадила на лавочку, а сама пошла через двор с хозяйственной сумкой, по-видимому, направляясь в магазин. Егор, сидя в подъезде, краем глаза видел, что к ней откуда-то сбоку подошел рослый парень, и дальше они двинулись вместе.

Конечно, в тот раз Рысаков не обратил на этого парня никакого внимания, да и в поле его зрения парень попал только на секунду-другую. Однако сейчас Егор мог бы поклясться, что уже видел его где-то.

Это подтвердилось буквально через несколько минут, когда Рысаков просмотрел последний эпизод. То есть все, что произошло после приезда «Скорой».

Так вот, один из «санитаров» и был тем парнем, что подходил к Ольге во дворе за три дня до похищения Марьи Климковой…

После этого вновь сверкнула вспышка, перед глазами Егора появилась крутящаяся золотистая спираль, только теперь она уже не раскручивалась, а постепенно сворачивалась в точку. Точка стала тускнеть и удаляться, опять появилось ощущение падения в бездну, а еще через некоторое время Рысаков вообще перестал что-либо ощущать.

СНОВА У БАРИНОВА

На электронных часах в кабинете директора ЦТМО светилось 21.45, а Сергей Сергеевич все еще находился на рабочем месте. Позевывая, в дверь вошел Комаров и, не говоря ни слова, положил на стол конверт с пачкой фотоопечатков.

— Вот все, что выудили из памяти Рысакова, — утомленно сообщил начальник СБ. — Вы, как всегда, правы, Сергей Сергеич, парнишка ни при чем.

Перевел его на четвертый режим, пусть пока отдыхает. У Теребенько еще меньше полезного, за исключением одной или двух бесед, из которых следует, что так называемая «Семенова» интересовалась режимом дня в 33-й квартире.

— Ну что же, — рассматривая фотоотпечатки, задумчиво произнес Баринов.

— Есть с чем работать, Владимир Николаевич! Врачиха, два санитара, два мента подозрительных, номер «Скорой». Задания раздали?

— Так точно. Ребята уже работают.

— Ну вот, а теперь я тебе кое-что сообщу. Как ты помнишь, Максимов доложил по СППК о своей встрече с представителем похитителей, точнее, с посредником. Предложено обменять Ворона и Чугаева, которых вчера привезли твои, на дочь и внука Максимова.

— Не забыл, естественно.

— Сомневаюсь, дорогой, ты носом клюешь.

— Нет, это так кажется.

— Врешь, конечно, но фиг с тобой, золотая рыбка. Так вот, сам понимаешь, что ни того, ни другого отдавать нельзя.

— Ну, помню я, помню, Сергей Сергеевич…

— Про участие в этом деле Штыка я тебе тоже докладывал.

— Естественно…

— В общем, я дал санкцию Максимову применить «мамонтов» против Штыка.

Если все будет нормально, через несколько часов его сюда доставят.

— Рискованно. Не повредило бы это Маше и Жене… По-моему, этот хмырь, Веня, передавал Максимову насчет «нежелательности односторонних действий».

— А разве у Штыка нет всяких посторонних «друзей-соперников»? — прищурился Баринов. — Мы ж не будем на всю область объявлять о том, что сцапали этого гаврика.

— Все равно стремно. Догадаться могут, что одно с другим связано. Там ведь тоже не дураки.

— То, что придумал наш «Хемингуэй», мне кажется вполне убедительным. Он там, на месте, обстановку неплохо знает. Штык положил глазки на «тайваньский» рынок. А это нынешняя вотчина «атлетов» с Симеоновской улицы во главе с неким Сидо-ром. Если хорошо все обставить, то Максимов останется в стороне, а дело будет выглядеть банальной разборкой из-за рынка.

— Петровичу видней, — пробормотал Комаров.

— По-моему, ты сейчас заснешь, Николаич, — усмехнулся директор. — Кофе хочешь? Наш родной, колумбийский, Данила Щеголев прислал…

— Перальта, что ли? — устало хмыкнул Владимир Николаевич. — Нет, увольте. У меня моторчик на таких оборотах может гробануться. Тем более что вы меня еще со вчерашнего дня на работе держите.

— Правда? — с искренней озабоченностью на бородатой физии пробормотал Сергей Сергеевич. — Точно, склероз заел! Тогда спать иди. И чтоб до девяти утра я тебя здесь не видел. Даже до десяти, пожалуй!

— Разрешите нескромный вопрос, товарищ генерал?

— В смысле, когда я сам спать пойду? — усмехнулся Баринов. — Своевременно или несколько позже.

— Это не ответ. Я службу безопасности возглавляю, то есть отвечаю за вашу жизнь и здоровье…

— …Перед партией и правительством, — съехидничал директор.

— Перед Марией Николаевной и Татьяной Артемьевной, по крайней мере.

Последняя сказала, что лично застрелит меня из табельного оружия, если я не буду следить за тем, чтоб вы вовремя спать ложились. А я знаю, что невестка ваша слов на ветер не бросает.

— Это верно, — усмехнулся Сергей Сергеевич. — Но у меня сейчас два неотложных дела. Во-первых, я должен с Гришей Климковым переговорить.

— Может, пока ему не стоит ничего сообщать? Все равно он в Африке и оттуда ничем помочь не сможет.

— Лучше сообщить, чем на конфликт нарываться.

— Тогда уж лучше сразу Василия Петровича побеспокоить.

— Петрович на Хайди рыбку ловит и нервы успокаивает. Нечего ему в это дело мешаться.

— Но Гришка ему наверняка позвонит, если мы сообщим.

— Надо его подготовить морально, тогда не позвонит. И потом, надо обязательно Гришу предупредить. У нас ведь, условно говоря, «международная игра» идет. Клеточки и фигурки на многих континентах стоят. Так что ему и за собой надо следить, тем более что в ихнем «Мазутоленде» обстановка весьма сложная.

— Везде, Сергей Сергеевич, где есть алмазы, нефть и уран, — печально вздохнул Комаров, — обстановка, как правило, сложная… В России, например, тоже.

— Все! — рявкнул Баринов. — Шагом марш спать, товарищ полковник!

Команда «отбой» была!

— Понял, — кивнул Владимир Николаевич и вышел. Баринов сделал приличный глоток из кружки с немыслимо крепким кофе и, потеребив бороду, начал щелкать клавишами компьютера, настраивая СППК на связь с африканской страной, которую в ЦТМО полушутя именовали «Мазутолендом».

В это время из приоткрывшейся двери показалась физиономия секретарши.

— Сергей Сергеевич, Ларису Григорьевну примете?

— Пусть подождет малость, у меня разговор… — бросил Баринов.

— Она говорит, что у нее срочное дело. По поводу Нефедовой…

— Ладно, пусть заходит.

В кабинет на высоких каблуках процокала сорокалетняя, но очень стройная блондинка в белом халате. Лет пять назад она была шатенкой, но в последние годы упорно красилась под солому. Вероятно, потому, что так легче было спрятать раннюю дину.

— Что там у вас с Нефедовой? Опять сбежала? — хмуро произнес Сергей Сергеевич, поглядывая на монитор, где мерцала надпись «satellite offline». — Давайте быстрее и не рассусоливайте!

— Нефедова просит у вас аудиенции, — доложила заведующая 8-м сектором ЦТМО.

— На какой предмет? — ворчливо поинтересовался Баринов. — Опять же сейчас уже 22.20. Она до утра не может подождать?

— Говорит, что не может. Потому что к утру все может резко измениться.

— Что может измениться?

— Этого она не говорит. Скажет только лично вам.

— Как у нее ребенок?

— Нормально развивается, никаких аномалий и суперспособностей не проявляет. Кушает, писает, какает и спит без замечаний. Вполне приличный трехмесячный мальчик.

— Ну, и что ей еще надо?

— Спросите у нее самой. Она, между прочим, угрожает, что если вы ее не примете, то могут быть жертвы.

— Вы ее не в приемной оставили?

— Нет, в палате. Привести?

— Ведите, черт с вами. Если я буду по телефону говорить — немного подождите. Если она по ходу всех этих перемещений по ЦТМО опять удерет — я вас повешу! На Доску почета, конечно.

— Если она сбежит, надо вешать не меня, а Аню Петерсон. Это она разработала контрсуггестивную программу.

— Там разберемся, идите! — Сергей Сергеевич увидел, что появилась надпись «satellite on line», и принялся стучать по клавишам.

Вскоре связь была установлена. На мониторе возникло изображение некоего лохматого, вспотевшего, явно растерянного мужика в кремового цвета рубашке с расстегнутым воротом.

— 3-здрассте… Сергей Сергеевич… — запинаясь, пробормотал абонент.

За его спиной просматривался какой-то красочный календарь с натюрмортом из тропических плодов с надписью «BARMA FRUIT».

— Что с тобой, Чулков? — сурово спросил Баринов. — Перегрелся?

Геморрагическую лихорадку подхватил?! Гришу позови.

— А Гриши н-нет, Сергей С-Сергеевич… — пролепетал лохматый.

— Где он?

— Он с-с утра уехал в-в Редонду-Гонсалвиш, — ответил Чулков. — А час назад сообщили, что дорога перерезана азеведовцами…

— С Луишем связывался?

— Да. Он знает только одно: в Гонсалвиш Гриша не прибывал.

— Старший Климков не звонил?

— Никак нет.

— О, уже лучше, ты хоть заикаться перестал! Значит, если позвонит, докладывай ему четко и ясно: Гриша работает вне зоны обслуживания телефонной связью. Луиша тереби постоянно. Найдется — пусть немедленно звонит. Будут другие данные — информируй тут же, а не час спустя, понял?

— Сергей Сергеевич, Луиш намекал, что не худо бы прислать группу специалистов. Поторговаться.

— Уточни, сколько именно, характер работы и прочее. Больше чем на полтора десятка пусть не рассчитывает. Грузы нормально прошли?

— Без проблем.

— Тогда конец связи.

Баринов отключился от «Мазутоленда» и сразу после этого сделал еще один глоток колумбийского кофе. Тут, пожалуй, пойдешь спать! Ну и сутки выдались! А до полуночи еще целый час. Может, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, еще что-то стрястись…

Словно по заказу послышался писк СППК.

«Хайди! — Баринов увидел знакомые цифры кода. — Неужели старший Климков чего-то почуял? Родительское сердце подсказало или доброжелатели уведомили? Час от часу не легче».

Но на экране возникла физиономия Владимира Васильевича Ларева, совладельца крокодильей фермы, расположенной на этом малоантильском острове.

— Салуд, дон Владомиро! — вымученно улыбнулся Баринов. — Буэнос ночес, компаньеро! Чего хорошего скажешь?

— Докладываю, что выполнил ваше распоряжение. Девушка улетела в Лагос, завтра в Москве будет.

— Приятно слышать, — бодро сказал Сергей Сергеевич, хотя, честно сказать, уже забыл, о какой девушке идет речь, и вообще, является ли этот объект действительно девушкой, а не каким-либо спецгрузом под таким условно-кодовым названием. Стареешь, стареешь, экс-генерал! Раньше намного больше мог держать в памяти и ничего из башки не вылетало, а теперь — увы! Но Ларь не должен об этом знать. Пусть остается при убеждении, что Баринов никогда и ничего не забывает. Надо срочно перевести разговор на другую тему.

— Как там Василий Петрович отдыхает? Доволен?

— Все путем, замечаний нет. Рыбу удил, в море купался, крокодилами любовался. Механик его на своем ероплане прокатил…

Щелк! В памяти Сергея Сергеевича что-то законтачило. Механик, Еремин Олег Федорович. Дочка Еремина Лидия Олеговна. Вот она-то и есть девушка, которую Баринов требовал отправить в ЦТМО. Но вслух директор произнес совсем другое:

— Передай Меху, чтоб он свои авиационные эксперименты временно прекращал, а тем более не привлекал Василия Петровича в качестве пассажира-испытателя. Они оба мне нужны живые. Причем Механику, возможно, придется снова прокатиться кой-куда. Что же касается Петровича, то сделайте ему отдых поинтенсивнее. Свозите на Гран-Кальмаро, на Сан-Фернандо, прокатите на гидросамолете до Пуэрто-Рико. Даже на Кубу можете свозить — пусть молодость вспомнит. Но самое главное — где бы он ни был, он должен находиться на максимальном расстоянии от телефона и других средств связи. Четко меня понял?

— Вроде да, — озадаченно пробухтел Ларев. — Ну, а ежели он потребует всерьез?

— Скажешь — сломалась техника, не фурычит. Мне тебя врать учить? Ты зону топтал или я?

— Понял. Отчего и почему — не спрашиваю.

— Молодец. Конец связи.

— Счастливо отдыхать.

Когда Ларев исчез с экрана, профессор вздохнул: фиг тут отдохнешь с таким хозяйством! Кому еще он понадобиться может? Абу Рустему из Эмиратов?

Даниэлю Перальте из Барранкильи, Колумбия?! Сколько лет он еще сможет выдерживать все это сумасшествие, которое сам когда-то затеял? Может, бросить эту неподъемную тяжесть, передать кому-то? Но кому?!

От этих скорбных размышлений Баринова оторвала Лариса Григорьевна, которая явилась в сопровождении молодой, немного бледной очкастой дамы в больничной пижаме и шлепанцах. На спине розовой курточки синела крупная трафаретная надпись: «8-й сектор», а на нагрудном кармане, более мелким шрифтом, но тем же цветом и тоже по трафарету было выведено «8-07».

Внешне Полина Нефедова выглядела абсолютно безопасной и даже беззащитной молодицей, но у Сергея Сергеевича, который мало чего боялся на этом свете и абсолютно не страшился загробного воздаяния, Полина при каждой встрече вызывала неосознанный страх. Наверно, он гораздо более уверенно чувствовал себя, если б в кабинет вошли три двухметровых террориста с автоматами наперевес, чем эта юная мамочка. Потому что Сергей Сергеевич был одним из немногих на данной планете, кто знал, какая чудовищная сила спрятана под этими каштановыми кудряшками. Причем Баринов являлся наиболее информированным человеком и о природе, и о потенциале этой силы. Однако быть информированным о том, что представляет собой ураган или гроза, еще не значит уметь от них защищаться и уж тем более — управлять этими явлениями.

Благодаря каким-то неведомым аномалиям мозг Полины, которая более двадцати лет развивалась, как самая обычная жен-• щина, обрел способность индуцировать свои мысли на большие расстояния и воспринимать мысли других людей с больших дистанций. Она могла полностью подчинить человека своему влиянию и заставить его беспрекословно исполнять ее приказы, не раскрывая рта. Более того, Полина могла с расстояния в несколько сот километров остановить сердце или выключить мозг у совершенно здорового индивидуума или заставить его покончить с собой. Полине ничего не стоило заставить целую группу людей увидеть вместо себя совсем другого человека, животное, неодушевленный предмет или ничего не увидеть вовсе. Благодаря этим способностям она могла без паспортов, виз, авиабилетов и даже без денег за считанные часьгперебраться из одного полушария Земли в другое. Но самое страшное могло произойти в момент смерти этого внешне безобидного существа. Умирая, в пограничном между жизнью и смертью состоянии, Полина, как вычислили специалисты ЦТМО, могла выдать огромный выброс психической энергии. Как минимум, это должно было привести к помешательству большей части населения Земли и чудо-бищным техногенным катастрофам. Однако имелся и совершеннo фатальный вариант, рассчитанный одним из сотрудников, второго Сергей Сергеевич слишком хорошо знал, чтоб считать его просто идиотом.

Согласно этому, пока еще, слава богу, только гипотетическому варианту, кратковременный и очень мощный выброс психической энергии, заключенной в мозгу Полины, мог даже инициировать цепную реакцию, причем не только в ядрах нестабильных изотопов, как в атомной бомбе, но и в стабильных, в обычных атомах азота, кислорода, водорода. При этом должно было выделиться чудовищное количество ядерной энергии, и вся Земля за считанные секунды превратилась бы в плазменный шар. Конечно, проверять эту гипотезу экспериментально никто не решался.

В общем, Сергей Сергеевич имел все основания поежиться, увидев в своем кабинете это таинственное и опасное существо.

Правда, с тех пор, как Полину, сбежавшую из ЦТМО в июне прошлого года, сумели с немалыми усилиями отловить и вернуть в Центр, она вот уже год не делала попыток вырваться «на волю, в пампасы». Главным стабилизирующим фактором для нее являлась контрсуггестивная нейролингвистическая программа, составленная сотрудницей центра Аней Петерсон. Грубо говоря, это был 24-разрядный код, блокировавший те мозговые центры, которые управляли Полиниными суперспособностями. Правда, только те, которые удалось выявить профессору Баринову. Никто не мог дать гарантий, что в один прекрасный момент Полина не сумеет «обойти» или «взломать» эту «дверь» и не попытается еще раз уйти в бега.

Но был и еще один стабилизирующий фактор. В ходе своего прошлогоднего побега, развлекаясь, в обществе замороченных ею «мамонтов» — супругов Юрки и Надьки Таран — Полина даже Надьку смогла в себя влюбить! — госпожа Нефедова оказалась в интересном положении. Естественно, от Юрки Тарана.

Ясно, что даже экстрасенсихе в таком положении не слишком удобно бегать по свету, а Баринову и Ларисе Григорьевне было весьма интересно узнать, не передастся ли будущему младенцу что-либо из маминых суперспособностей. Ребенок благополучно родился, ему шел уже четвертый месяц. Назвали его Борисом, в честь дедушки со стороны матери. Все это время Полина вела себя смирно, заботилась о сынишке и особых хлопот не доставляла. И вот вдруг потребовала аудиенции. Что бы это значило?!

ДЕВУШКА ИЗ «ХОЛОДИЛЬНИКА»

— Здравствуйте, Полина, — как можно более спокойным тоном произнес Сергей Сергеевич. — Лариса Григорьевна сообщила, что у вас есть ко мне какие-то вопросы. Это так?

— Скорее, у меня есть к вам деловое предложение, господин Баринов, — чуть заметно улыбнулась Полина. — Я хотела бы с вами сотрудничать.

— А разве мы уже не сотрудничаем? — прищурился профессор. — Если не считать небольшого перерыва в прошлом году, вы наблюдаетесь у нас уже больше двух лет. И благодаря вам мы' получили массу весьма полезных научных данных…

— Я знаю, — проявила эрудицию Полина, — что где-то в Колтушах, там, где работал академик Павлов, поставили памятник лабораторной собаке. На этом памятнике запросто можно было выбить надпись: «За выдающийся вклад в изучение высшей нервной деятельности». Но сотрудничество на правах лабораторной собаки меня не очень устраивает. И то, что моего сына изучают, как кролика, мне тоже не нравится.

— По-моему, вы преувеличиваете… — поморщился Баринов. — Конечно, я мог бы зачислить вас в штат ЦТМО, если бы у вас имелась базовая подготовка в области нейрофизиологии, нейролингвистики, биофизики или прочих подобных науках. Но у вас философское образование, к тому же весьма неглубокое. Может быть, во времена оиы вы бы могли бы нам понадобиться, чтоб подвести методологическую базу под наши, мягко говоря, не во всем согласующиеся с догматическим марксизмом исследования. Но сейчас-то, слава богу, мы в этом не нуждаемся…

— Сергей Сергеевич, вы же неглупый человек, — усмехнулась Полина, — и, наверно, могли бы понять, что я предлагаю вам сотрудничество в той сфере, где мои способности могли бы вам пригодиться. Я прекрасно осведомлена, что вам именно этого и хочется, но вы элементарно боитесь снять с меня это ваше «цифровое заклятье». Извините, но это так.

— А я не буду делать оскорбленное лицо и утверждать, что не боюсь.

Всякий человек, который снимает оружие с предохранителя, должен отчетливо понимать, что с этого момента появляйся опасность застрелить ни в чем не повинных людей или даже самого себя. Вы, Полина, намного опаснее обычного пистолета, поэтому мне нужно весьма серьезно подумать, прежде чем принять какое-то решение.

— Сергей Сергеевич, — Полина посмотрела на профессора эдаким снисходительным взглядом, будто на малого ребенка. — Неужели вы полагаете, что я все еще «стою на предохранителе»? Лариса Григорьевна при этих словах аж побелела, несмотря на слой макияжа, а Баринов, стараясь сохранять спокойствие, произнес:

— Вы хотите сказать, что сами освободились от «заклятья»?

— Да, именно это я и хочу сказать. В принципе я могла бы уйти отсюда в любой момент, но меня держит Боренька. К тому же, после того как в прошлом году меня упаковали в «холодильник» и таскали в нем по затопленным шахтам, у меня пропала тяга к путешествиям и приключениям.

— Это надо понимать так, что вы остаетесь у нас исключительно по своей доброй воле? — с некоторым сарказмом заметил Сергей Сергеевич.

— Безусловно. И именно поэтому я предлагаю вам свое сотрудничество, как говорится, на равноправной основе. Мои возможности вам известны, а сейчас, насколько я уже знаю, у вас очень острая ситуация. И я вам, в этой самой ситуации, могла бы очень сильно пригодиться.

— Заманчиво, — усмехнулся Баринов. — Я действительно, до некоторой степени, нуждаюсь в вашей помощи. Но у меня лично при таком сотрудничестве нет ровным счетом никаких гарантий. Вы можете выдвинуть такие условия, которые будут для меня неприемлемы.

— Сергей Сергеевич, — без обиняков сказала Полина. — Наверно, вы еще не осознали, что все эти переговоры с моей стороны — исключительно жест доброй воли. Мне понадобятся сутки, может быть, двое, на то, чтоб прорвать вашу личную контрсуггестивную блокаду. После этого сами знаете, что получится. Вы будете управлять ЦТМО, а я — вами. Уже безо всяких условий и леди-джентльменских соглашений. Заметьте, я честно вас обо всем предупреждаю, хотя с моей стороны было бы намного проще держать вас в убеждении, что эта суперпрограмма, сочиненная вашей умнейшей эстоночкой, все еще держит меня в узде.

— Да, — кивнул профессор, — вы поступаете, как князь Святослав, предупреждавший врагов: «Иду на вы!» А вот гнусные половцы его о своей засаде не предупредили. В результате череп князя превратился в чашу для кумыса.

— Юмор, конечно, тонкий, — прищурилась Полина. — Но все-таки постарайтесь думать не о моем черепе, а о своем. И о том, какие максимально выгодные условия сотрудничества вы мне сможете предложить. Потому что иначе я сама их вам продиктую, и отказаться вы просто не посмеете.

— Она блефует! — воскликнула Лариса Григорьевна, будучи убеждена в своей правоте. Полина бросила на нее короткий взгляд через плечо, и заведующая 8-м сектором словно остекленела, застыв не в самой удобной позе, будто ей кто-то подал команду: «Замри!», как в известной игре, популярной в годы детства профессора Баринова.

— У вас тоже были сомнения? — усмехнулась экстрасенсиха. — По идее, если б программа Петерсон работала, то я даже такой ерунды не смогла бы сделать. Вас это убедило или мне еще что-нибудь отчебучить? Могу вызвать сюда товарища Комарова, хотя тот только-только до коттеджа добрался и жаждет поскорее подушку придавить.

— Нет, этого не надо! — Сергей Сергеевич пожалел начальника СБ ЦТМО. — И Ларису, пожалуйста, оживите. В качестве статуи она мне не нужна.

— А хотите, — ухмыльнулась Полинам-она сейчас догола разденется?!

— Нет, знаете ли, — проворчал профессор, зная, что у Нефедовой есть явный сдвиг на почве секса, — я и в молодости не любил стриптиз, хотя в отличие от большинства советских людей. имел возможность его смотреть. А в нынешнем возрасте он мне вовсе неинтересен. Я убедился, что вы восстановили контроль над своими способностями.

Полина поглядела на застывшую в кресле Ларису Григорьевну, и та выполнила команду: «Отомри!»

— Ужас! — только и выдохнула завсектором.

— Теперь нечего ужасаться! — строго сказал Баринов. — Между прочим, вы вполне могли бы загодя определить, действуют на нее программа или нет. У вас имелись средства объективного контроля!

— Не надо ее ругать, Сергей Сергеевич, — вступилась Полина. — вы же знаете, что все эти ваши средства — ГВЭПы и дешифраторы Лопухина — я научилась обманывать еще в прошлом году. Так что Лариса Григорьевна ровным счетом ни в чем не виновата… И вообще, давайте конкретнее: вы принимаете сотрудничество на моих условиях или нет? Я со своей стороны даю честное слово, что не буду использовать свои возможности против вас, а вы — что не попытаетесь сконструировать новую программу против меня. И еще, мне очень нужен Юра Таран.

Я его год не видела и хочу показать ему его ребенка.

— Замечательно… — пробормотала Лариса Григорьевна.

— А что, — вызывающе заявила Полина, — я не имею права увидется с человеком, от которого родила? Ведь вы наверняка ему ничего не сообщили!

— Не сообщили, — кивнул Баринов. — Для его же блага и для спокойствия его семейства. У них с Надей, насколько мне известно, вполне законный сынишка растет. Зачем им новые сложности?

— Ничего страшного не случится, — самоуверенно произнесла Полина. — Кстати, Надежду тоже можете прислать. В прошлом году нам было очень весело втроем…

— Понимаете ли, Полина, — нахмурился Сергей Сергеевич. — Юра и Надя — люди, которым не положено знать даже о том, что ЦТМО вообще существует. Не говоря уже о том, чтоб они появились на территории Центра и навестили вас в 8-м секторе. Наверно, вы догадываетесь, что это не самое открытое подразделение в нашей организации.

— Но вы можете поселить меня в поселке, на втором режиме. Я же знаю дам под номерами 8-05 и 8-06, которые каждый день приходят в сектор как на работу, а живут в поселке.

— Ну, мы ведь устанавливаем режим в зависимости от конкретного случая…

— Сергей Сергеевич, не забывайте, что мой случай совсем особенный. Если я захочу, то соберу всю информацию о вашем заведении в течение недели и передам ее кому угодно, хоть ЦРУ, хоть ФСБ. Заметьте, я могу это сделать прямо из палаты 8-го сектора, не бегая в Лэнгли или на Лубянку. У вас, насколько мне известно, весьма неоднозначные отношения и с тем, и с другим учреждением.

Наверняка во всемирной славе ваша контора не нуждается. Во всяком случае, большую часть научных направлений, которые у вас разрабатываются, вы хотели бы содержать в тайне. Могу вам обещать, что пока мы с вами не поругаемся, я не только не позволю себе раскрыть ваши тайны, но и окажу вам помощь против тех, кто начнет совать в них нос. По-моему, мое пожелание встретиться с Юрой — сущий мизер за такие услуги.

— Да, возможно, — кивнул Баринов, — другая бы могла и миллион долларов попросить.

— Сергей Сергеевич, — мило улыбнулась Полина, — я настолько хорошо осведомлена о вашем финансовом положении, что знаю: для вас и десять миллионов — не деньги. Другая бы стерва на моем месте попросту стала бы вас шантажировать, потому что налоговая служба и о десятой части ваших капиталов не подозревает. Но другую стерву вы бы просто убили, а меня убить — нельзя. Опять же я не нуждаюсь в деньгах. Любую вещь, которая мне понадобится, я могу получить просто так, бесплатно, в подарок…

— Ладно, — перебил эту самоуверенную бахвалку профессор. — Считайте, что условия ваши я уже принял. Но сейчас уже поздно обсуждать конкретные программы. Двенадцатый час ночи. Я уже здорово умаялся за сегодня. Думаю, что и вам не мешало бы выспаться. Сейчас возвращайтесь в сектор, отпустите домой бедную Ларису, которую, наверно, муж заждался, а завтра часиков в одиннадцать мы этот разговор продолжим. Идет?

— Идет! — кивнула Полина. — Значит, я могу надеяться на то, что скоро увижу Юрика?

— Бесспорно! — улыбнулся Баринов.

Когда Полина и Лариса удалились, Сергей Сергеевич тяжко вздохнул и погладил бородищу. Да-с, не было печали, так черти накачали! Придется еще чуть-чуть посидеть тут, подумать…

«Историю болезни» госпожи Нефедовой профессор знал прекрасно. До 1999 года никаких экстрасенсорных свойств у нее не проявлялось. Росла в интеллигентной семье умненькая, близорукая, в общем симпатичная, но слегка закомплексованная девица, которая благодаря младшему братцу угодила в бандитскую компанию, где ее быстро «раскомплексовали» и превратили, откровенно говоря, в дармовую подстилку. Впрочем, съемной проституткой она не стала, на иглу не села и даже не спилась. К блатным делам ее тоже не привлекали, в отличие от брата Кости, которого употребили как одноразового киллера, а затем травили метанолом. Для страховки хотели и Полину убрать, но этому помешали вышеупомянутый Юрка Таран и дикая девочка Лиза Матюшина. В ходе последующих скитаний судьба занесла всех троих на заброшенный лесной кордон, где бандиты-гастролеры организовали себе логовище. Трое бандитов, не поделив добычу, перестреляли друг друга, и крупные деньжищи оказались бесхозными. Но на них положили глазки две оторвы — Галька и Танька, которые взяли на мушку Тарана и его спутниц. Они заставили их ехать в некий пустующий дом отдыха или санаторий, где встретились с толстухой Дусей. Дусе тоже приглянулись денежки, и она напоила Полину, Таньку и Гальку водкой, в которой был растворен некий белый порошок.

Порошок этот назывался «препарат 331» и вообще-то был разработан в ЦТМО. Он полностью подавлял волю индивидуума и превращал его в биоробота.

Однако там, где профессор намечал организовать массовое производство препарата, произошла неувязка. Конкуренты устроили налет, взорвали цех, а часть готового порошка похитили. Какими-то неведомыми путями «331» приплыл в эту область, и здешний «смотрящий» по кличке Дядя Вова решил было запустить свое производство, благо недалеко от облцентра имелся химкомбинат, на территории которого располагались свободные помещения демонтированного цеха №14 с прилагавшейся к нему аналитической лабораторией. Но летом 1998 года Вову убили, братки его поразбежались от греха подальше, и одну из банок с порошком отдали на хранение Дуське. Хитрая ведьма испытала этот порошок на алкашах-кочегарах, работавших в котельной, и собралась было при его помощи хапнуть денежки у Гальки и Таньки.

Тарану с Лизкой удалось выкрутиться и привезти в МАМОНТ не только деньги, но и банку с порошком, а также всех трех девок, подвергшихся воздействию спиртового раствора «331-го».

Выяснилось, что действие этого препарата при внутреннем приеме заметно отличается от того, что имело место при подкожном вливании. Если от инъекции субъект отходил дня за три и после этого вновь становился нормальным человеком, то после внутреннего употребления этот процесс затягивался на целую неделю и даже дольше. Полину, Таньку, Гальку и еще несколько человек, наглотавшихся этого зелья, привезли в ЦТМО и стали изучать.

В конце концов Полину решили отпустить домой, объяснив ей и родителям, что она побывала в психиатрической больнице. Правда, СБ ЦТМО за ней приглядывала, прежде всего потому, что к Полине могли наведаться братки из прежней компании, возглавляемой неким Зубом.

До мая месяца все шло нормально. Потом братки все же наведались, решив приспособить Полину в качестве наводчицы. Ей помог все тот же Таран, и в результате всяких катавасий они попали на дачу, купленную старым кавказским «авторитетом» Магомадом. Вот тут-то у Полины и проявились ее суперспособности.

Полина внушила Магомаду, что их с Юркой надо отправить в круиз по Волге, хотя гораздо проще было отправить их на дно Клязьминского водохранилища.

Приставленных к ним на теплоходе бандитов Полина превратила в рабов, а потом заставила бригадира расстрелять своих же братков. Но в конце концов мозг Полины устал, и она погрузилась в некое полуживое-полумертвое состояние — не то кому, не то летаргический сон.

В таком состоянии ее снова привезли в ЦТМО, где поместили в 8-й сектор.

Выяснилось, что, пребывая в беспамятстве, Полина способна давать сильные и, видимо, остронаправленные импульсы психической энергии, от которых пострадало несколько человек. Один застрелился, другой утопился, третий впал в детство, еще у троих наступило сильное психическое расстройство. Именно тогда стало ясно, что Полина даже в таком состоянии представляет опасность, а ее возможная смерть вообще грозит. мировой катастрофой.

Смерть Полины, согласно данным тех самых «средств объективного контроля», о которых уже говорилось, должна была наступить примерно в сентябре 2000 года. Однако еще в июне кандидатка в покойницы ожила и беспрепятственно покинула Центр, да так, что о ее бегстве узнали лишь через сутки.

В общем, ее все-таки поймали, посадили в изолированный контейнер, действительно похожий на холодильник, вернули в ЦТМО и закодировали, но, как видно, хватило этой кодировки всего на год. Причем попытки сделать ее послушной с помощью аналогов «препарата 331» ни к чему не привели. Если все прочие клиенты после курса из семи инъекций обретали состояние стабильно-управляемое, становясь биороботами на всю оставшую-ЗД жизнь, то Полина показала полную невосприимчивость к Уколам. Почти треть сотрудников Центра были в той или иной степени задействованы на изучении феномена Полины, однако большинство загадок этой «девушки из холодильника» до сих пор оставалось не раскрытыми.

«Рискованно все это, очень рискованно!» — подумал Сергей Сергеевич, понимая, что с этой коброй очкастой и воевать опасно, и дружить тоже. Но все-таки худой мир лучше доброй ссоры. — Ладно, — пробормотал Баринов себе под нос, — попробуем выписать тебе Тарана…

ОПЕРАЦИЯ «ШТЫК»

Юрка Таран сидел в это время в «мамонтовском» «Ниссане-Патрол», прятавшемся с потушенными фарами в кустах, на обочине лесной дороги, ведущей к дачному поселку Калиновка. За рулем восседал плечистый Гусь, а остальные места были заняты капитаном Ляпуновым, Топориком и Милкой. Рация тихо шуршала — стояла на приеме. Минут десять назад оттуда, из рации, — сообщили, что «клиент», то есть Штык со своей охраной, покинул казино «Тип-топ» и отбыл в направлении своей загородной резиденции, то есть в Калиновку. Здесь, на дороге, он должен был появиться максимум через полчаса. Ребята лейтенанта Дуда-рева (он же Дудаев или просто Дудик), которые пасли тачку Штыка около казино, сумели прилепить под ее задний бампер радиомаячок. Теперь перемещения «пятисотого», на котором ехал Штык, мерцающей точкой отражались на экране «ровербука», в который была заложена подробная электронная карта области. Впрочем, для страховки, на случай, ежели охрана Штыка найдет маячок и перецепит куда-нибудь, по всем узловым точкам были расставлены наблюдатели. Кроме того, «хвостом» за «мерсом», не отпуская его слишком далеко и не «прилипая» слишком близко, шел Дударев.

Время, казалось, текло очень медленно. Мерцающая точка все еще перемещалась вдоль прямоугольников и загогулин, обозначавших городские кварталы. В любой момент эта самая точка могла свернуть в какую-нибудь боковую улицу и поехать непредсказуемым маршрутом. Тогда группе Ляпунова пришлось бы наскоро перестраиваться и гнать в город. А там, вестимо, порядок действий был бы уже совсем другой, но наверняка с худшим раскладом. К тому же точка несколько раз останавливалась. Правда, эти остановки были вполне логичны, ибо происходили у перекрестков, но черт его знает, не засекла ли охрана Штыка «хвост» Дулика и не попытается ли от него оторваться, изменив маршрут.

Наконец точка выползла за городскую черту и стала приближаться к повороту на Калиновку.

— Проверить оружие! — приказал Ляпунов. Рация прошипела голосом Дударева:

— Перед клиентом, в пятидесяти метрах, идет какой-то «жи-гуль».

Смотрите не попутайте.

— Понял. Тянись за ними, в случае чего, не поленись прибавить, — велел Ляпунов и, повернувшись к своим, скомандовал:

— К бою! Огонь с полета метров, не дальше. По мотору и шинам. Топор — «черемуху» в лобовое стекло.

Все пятеро быстро выскочили из машины. Топорик, Гусь и Милка остались на этой стороне дороги, а Ляпунов с Юркой перескочили через шоссе. Из-за дальнего поворота уже выбились лучи фар.

— Серый, — сообщил Дудик, — клиент обогнал «жигуля», но тот тянет за ним.

— Отрежь его! Не стесняйся! — прорычал капитан. Свет фар быстро приближался. Секунда, другая — «мере» оказался в пятидесяти метрах. Та-та-та!

Четыре «АКМ», заряженных бронебойными пулями, превратили в решето капот и покрышки. Мотор заглох, машину юзом пронесло еще метров двадцать. Бух! — газовая граната из помпового карабина «КС-23» прошибла лобовое стекло, и из остановившейся иномарки повалили клубы оранжевого дыма, послышался мат и кашель.

«Мамонты» без команды натянули противогазы. За пять секунд, наверно.

— Вперед! — по команде Ляпунова «мамонты» стремительно выскочили из кустов и подскочили к «пятисотому», из боковых дверей которого выползали и вываливались кашляющие и задыхающиеся люди.

Таран короткой очередью пригвоздил к земле того, кто вылез из водительской дверцы. Гусь добил второго — пассажира с переднего сиденья, и тут же помчался в кусты, обратно к машине. Ляпунов застрелил охранника, сидевшего на заднем сиденье слева, Милка — того, что справа. После этого из тачки выволокли Штыка, крепко дали ему по башке, а затем Милка вколола ему рез одежду шприц-тюбик со снотворным. Из кустов выкатил «Ниссан», Топорик с Гусем открыли заднюю дверь и выволокли и3 джипа лысого детину в спортивном костюме. Он, видимо, плохо ображал, потому что его чем-то накачали. Впрочем, прийти в себя ему так и не дали. Пока Милка и Таран волокли Штыка к «Ниссану», Ляпунов выдернул из-за пазухи убитого охранника «ТТ» и хладнокровно бабахнул детине в лоб. После этого вложил пистолет в ладонь его прежнего владельца, постаравшись покрепче прижать указательный палец мертвеца к спусковому крючку. Своя ладонь у Ляпунова, разумеется, была упрятана в перчатку.

— Не забрызгались? — заботливо спросил он у Гуся и Топорика.

— Нет, — ответил Гусь. — Все за спину улетело…

Лысого бросили на асфальт и дали ему в руки автомат, из которого стрелял Юрка. Ляпунов пошарил под бампером «пятисотого», отлепил маячок и выключил его, чтоб не засорять эфир лишним писком.

— Уходим! — Все быстро попрыгали в «Ниссан», и Гусь, газанув, погнал джип в сторону Калиновки, до которой оставалось еще пятнадцать километров. Но в саму Калиновку им, конечно, ехать не требовалось. Примерно в километре от места налета с асфальта можно было свернуть на просеку, а по ней, минуя га-ишные посты, выбраться на военную бетонку. По бетонке было совсем недалече до КПП дивизии, на территории которой находилась база МАМОНТа, а если ехать в другую сторону, то можно было добраться до аэродрома.

— Серый, это Дудик. Как дела?

— Все четко. Как «жигуль»?

— Едва стрельбу услышал, развернулся и попер в город. Мне даже прижимать его не пришлось.

— Иди на базу.

— Понял.

Добравшись до поворота, Гусь решительно свернул на просеку и погнал джип на предельно возможной для такой дороги скорости.

— Как ты думаешь, когда менты прибудут? — спросил Топорик у капитана.

— Не раньше, чем мы до бетонки доберемся, — хмыкнул Сергей.

— Уверен? Мы такого грохоту наделали — в облцентре слышно было.

— Мы же не за себя работали, а за «того парня». Даже покрышки поставили с тем же рисунком, что у них.

— Если менты дотошные, они разберутся, что покрышки не те же самые.

Это, блин, как отпечатки пальцев, — заметил Гусь. ' — Не беспокойся, наше дело — довезти клиента на аэродром и сдать на восьмую стоянку. Дальше все чужие заботы.

— Твои бы слова да богу в уши…

«Ниссан» выкатил с просеки на бетонку, и тут Гусь пошел за сто двадцать, благо, стесняться было некого.

У ворот аэродрома группу поджидал командирский «уазик» Птицына. Ворота открылись, «Ниссан» и «уазик» вкатили на слабоосвещенную территорию и повернули в сторону восьмой стоянки, где уже раскручивал винты неизменный «Ан-26».

— Все из машины! — приказал Генрих. — Оружие оставить, Штыка — вынуть.

Дышит?

— А как же! — обиженно пробормотал Ляпунов, когда пленника вытаскивали из джипа. — Здоров, как бык!

Со стороны самолета почти бесшумно появились два молодца в штатском, которые приняли Штыка с рук на руки и быстро потащили к бортовому люку «антошки». Как только люк захлопнулся, винты закрутились поживее, и воздушный труженик медленно порулил на старт.

— Всем быстро снять кроссовки! — неожиданно приказал Птицын. — Положить в джип на пол у заднего сиденья и больше не трогать. Снял, положил, сел в «уазик», нашел свои боевые ботинки. Гусь, отдай ключики вот этому юноше. Никто в машине ничего не забыл?

— Оружие разве что…

— Голыми руками никто не хватался?

— Никак нет.

— Ну и отлично. Сейчас все это уедет, а вы, когда переобуетесь, поедете на моей тачке. В тесноте, но не в обиде.

В полутьме, при свете фар уазика началась возня с переобуванием.

Кроссовки, местами замазанные глиной и травой, побросали в «Ниссан», где остались также закопченные автоматы и «КС-23». Сменив кроссовки на ботинки, все пятеро участники налета втиснулись в «уазик» полковника, благо он приехал без водителя, Птицын сел на правое переднее, Гусь — за руль, Милку посадили на колени к Топорику, в серединку, Таран с Ляпуновым — по бокам. Еще до того как «уазик» тронулся с места, паренек, которому Гусь отдал ключи от «Ниссана», угнал Джип куда-то за ангар.

— Прибудем в часть, — сообщил Птицын, — сразу же-в баню. Все белье и камуфляж сдадите Лушке в стирку, замените на новое. По паре бутылок пива уже готово.

— Генрих Михалыч, а по сто грамм как, не положено? — скромно спросила Милка.

— Завтра примете, — буркнул Птицын. — С одиннадцати утра у вас сутки отпуска. Если никаких вводных не будет…

«Уазик» без проблем доехал до КПП дивизии, а потом — до расположения «мамонтов». Птицын высадил бойцов, а сам покатил в штаб.

— Блин, когда же он спит, интересно? — покачал головой Гусь, поглядев вслед «уазику».

— А главное, с кем? — тяжко вздохнула Милка. — Жена-то в Москве…

— Когда полета с лишним, — заметил Ляпунов, — небось это уже не первостепенная необходимость.

— Ну, не скажи, — возразил Гусь. — Михалыч у нас еще орел! Полтораста кило, как нечего делать, поднимает…

— Увы, — грустно сказал капитан, — иной раз полтораста кило поднять легче, чем собственный прибор!

— Сереженька, тебе ж еле-еле сорок, — припомнила Милка, — неужели и у тебя проблемы?

— Отставить треп! — буркнул Ляпунов. — Мы в баню идем, товарищи бойцы!

А это святое.

Прапорщица Таня, по прозвищу «Лушка», которая заведовала банно-прачечным комплексом «мамонтов», все уже приготовила загодя. Даже какой-то шампунь специальный для жестких волос приволокла. Шампунь предназначался Милке.

— Вот, порадуйся, брунетка! — оскалилась Лушка.

— Нет, Лукерья, ты ко мне точно не равнодушна! — Милка состроила хищную гримасу. — Смотри, приревнует тебя твой Рябоконь!

Пока «мамонты» парились, в нескольких десятках километров от части примерно такой же процедурой занимались «атлеты» — братва из относительно скромной по областным масштабам бригады Сидора — он же Сидоров Анатолий;

Правда, если «мамонты» в своей сауне исключительно грели кости и мылись, то «атлеты» предавались более интенсивным наслаждениям, закупив на корню два десятка девок. Кроме того, банька у них стояла на берегу лесного озера, куда распаренные любители контрастов то и дело плюхались с деревянных мостков.

Спиртного привезли несколько ящиков: целую «Газель» затарили. Плюс жратвы немерено. Несмотря на второй час ночи, пикник все еще не завершился. Правда, немалая часть его участников уже вырубилась, а те, кто еще оставался на ногах, уже с трудом узнавали друг друга.

Где-то об эту веселую пору, немного поодаль от места основной пьянки, к берегу озера почти бесшумно подошла весельная «казанка» с четырьмя крепкими молодыми людьми в черных трико и шапочках-масках: ни дать ни взять — ниндзя.

Лодка причалила в небольшую, скрытую кустами бухточку, где молодые люди проворно скатили с нее на берег четыре автомобильных колеса. Метрах в тридцати от бухточки, на полянке, стоял кремовый «Ниссан-Патрол» — брат-близнец того, на котором катались «мамонты». Около машины никого не было. На сигнализацию джип тоже не ставили. Само собой, что здесь, на природе, никто не опасался угонщиков. К тому же мало какой любитель чужих тачек рискнул бы угонять ее у братков.

Впрочем, молодцы, высадившиеся с «казанки», тоже не собирались угонять джип. Они сперва поддомкратили «Ниссан» слева и с ловкостью профессиональных механиков — запросто могли бы обслуживать пит-стопы на «Формуле-1»! — свинтили с джипа два левых колеса и тут же заменили их на те, что привезли с собой.

После этого точно такая же операция была проделана с правыми колесами. Затем «механики», стараясь производить поменьше шума, укатили снятые с «Ниссана» колеса и погрузили их в «казанку». Наверно, присутствуй при этом какой-нибудь спец по «разуванию» автомобилей и будь на озере достаточно светло, этот гражданин несказанно удивился бы. Ведь резина, которую «ниндзя» свинтили с «Ниссана» была заметно старше и «лысей» той, которую они поставили вместо похищенной! «Может, это новая форма тимуровского движения начала развиваться?»

— вот что оставалось думать спецу.

Дальнейшие действия «ниндзя» заставили бы его думать в том же направлении.

Молодцы в черном вынесли из лодки четыре автомата со вежим нагаром в стволах и спрятали их под сиденья джипа. Потом дело дошло до грязных кроссовок.

Неслышно передвигаюсь между деревьями, «ниндзя» подобрались аж к самой бане.

Там стройными рядами стояло несколько десятков пар разнообразной обуви, мужской и женской. Подменить четыре пары кроссовок соответствующих размеров оказалось минутным делом. После этого «ниндзя» с трофейными кроссовками в руках незамеченными удалились к лодке и тихо покинули пикничок «атлетов».

«Казанка», прячась в тени береговых кустов, добралась до противоположного берега озера, заболоченного и заросшего камышами.

Протиснувшись как можно глубже в гущу камышей, «ниндзя» опустили за борт и колеса, и кроссовки. Потом лодка кормой вперед выбралась из камышей и на веслах вошла в узкую протоку, петляющую между двумя стенами камыша. Удалившись по этой протоке примерно на километр от озера, таинственные визитеры включили мотор, и «казанка» вынеслась на простор другого, более просторного, озера. Вскоре она остано-вилась у небольшого деревянного причала. Здесь с «казанки» сняли мотор, установили на автоприцеп и прицепили к 31-й «Волге», которая, проехав через мирно спящую деревеньку, нырнула в лес. На востоке уже занимался ранний летний рассвет…

СУТКИ НА ОТДЫХ

Когда по-настоящему наступило утро, ровно в одиннадцать Таран покинул расположение МАМОНТа, направляясь домой, дабы использовать от и до те сутки, которые Генрих-Птицелов пожаловал на отдых всем участникам ночных мероприятий.

Юрка забрался в автобус в компании с Милкой и Топориком — Гусь предпочел остаться в части и поспать всласть, а Ляпунова Птицын задержал в штабе по каким-то делам.

Надо сказать, что за прошедший год отношения между Милкой и Топориком как-то незаметно перешли из шуточно-хулиганских в весьма и весьма серьезные. Во всяком случае, уже с прошлой осени Топорище перебрался из основной казармы в Милкину каморку, ту самую, где прежде обитали Юрка с Надькой. Правда, в загс эта парочка явно не спешила, но в том, что дело медленно, но уверенно идет в этом направлении, сомнений ни у кого не было. Просто этим молодым-холостым — Топорику уже 36 стукнуло, а Милке — 31 — требовалось малость попривыкнуть к семейной жизни. Возможно даже, не просто привыкнуть, а проверить себя на пригодность к таковой после длительного! беспривязного содержания.

Так что хотя в автобус и садились втроем, пара ехала своим маршрутом, а Юрка — сам по себе. Конечно, Таран, чисто из вежливости, пригласил Милку и Топорика забежать в гости, но загодя знал, что у них своя культурная программа.

Что в нее входило, Юрке не объяснили, но судя по тому, что парочка высадилась около универмага, граждане решили заняться шопингом.. Вероятно, уже с прицелом на ведение семейного хозяйства.

Таран, естественно, пошел домой. Причем не в квартиру Веретенниковых, где он довольно долго проживал в качестве зятя-примака, а в свою родную двухкомнатную, опустевшую в прошлом году после того, как мать умерла, а отца посадили.

За истекший год Таран с Надькой провели довольно большой объем работы по приведению этой квартиры в более-менее божеский вид, разумеется, в пределах имевшихся у них денежных средств.

Для начала, правда, потребовалось провести две или даже три «зачистки», на предмет истребления тараканов. Пришлось ради этого даже полностью выкинуть всю уцелевшую мебель, ибо рыжие усачи использовали ее в качестве газоубежищ иотси-живались там во время «спецопераций». Пол тоже пришлось ободрать, потому что и там какие-то «схроны» обнаружились. Потом выяснилось, что в стенах много щелей, и там тоже кто-то обитает. После этого смыли несколько тонн грязи и копоти с потолков, зацементировали все щели и выбоины, перестелили и отциклевали паркет, побелили потолки, покрыли пол лаком, а окна и двери белой эмалью, оклеили стены обоями… Причем, как ни печально, большая часть трудов пришлась на Надькины плечи. Тарана по-прежнему отпускали только на субботу и воскресенье, да и то, если не было каких-то «вводных». Конечно, в эти два дня он тоже пахал как папа Карло, но остальные пять Дней в неделю Надька маялась в одиночку, оставив Лешку-Таранчика своим родителям.

Так или иначе, но к концу зимы Таранам удалось перебраться в отремонтированную квартиру, то есть перевезти туда все свое барахлишко, нажитое за три года семейной жизни. Выяснилось, что все это свободно втиснулось в маленькую комнату. После антитараканьей операции в кухне осталась только газовая плита, холодильник и раковина, а в большой комнате и вовсе ничего. поэтому Таранам пришлось потратиться на кухонные шкафы, Диван, два кресла, обеденный стол и шесть стульев, после чего все их накопления были исчерпаны.

Правда, в долги они не залезли и тем были счастливы. Тарану теперь платили семь тысяч в месяц, а Надька, получая свои «послед екретные», по-прежнему подрабатывала на рынке, так что у них тысяч десять набегало.

Лешка у них теперь уже не только ходил, но и пытался говорить, рос здоровеньким и — тьфу-тьфу — всерьез ни разу не заболел. Даже тогда, когда его в ясли отправили, ничего, кроме ветрянки, подцепить не сумел. Увы, без яслей никак не получалось, потому что оставить его было не с кем. Облегчение пришло после того, как началось лето, и дедушка Миша с бабушкой Тоней отвезли внука в деревню, которая официально именовалась Шишовкой, а местные называли ее Стожками. Там проживала и пребывала в добром здравии — насколько это допускал возраст! — прабабушка Наташа, помаленьку завершавшая восьмой десяток.

Вообще-то, поднимаясь по лестнице, Юрка никого дома застать не рассчитывал. Лешка в деревне, а Надька еще только-только ушла на работу.

Однако, приблизившись к дверям квартиры, Таран услыхал за дверью чьи-то шаркающие шаги.

Ясно, что Юрка не подумал, будто в квартиру пролезли воры и разгуливают по ней в его домашних тапочках. Но все-таки, когда стал отпирать дверь, был немного взволнован.

Впрочем, когда дверь открылась, его волнение быстро улеглось. В квартире обнаружилась тоже маленько взволнованная — небось была убеждена, что часов до шести вечера никто не явит-И ся! — Лизка Матюшина, приемная дочка полковника Птицына. я На плече у нее восседала упитанная рыжая кошка Муська.

— Привет! — сказал Таран с некоторым удивлением. — Картина Репина «Не ждали»…

— То же самое могу про тебя сказать, — хмыкнула Лизавета, поглаживая Муську. — Надежда сказала, будто ты только в пятницу вечером появишься.

— Твой папа Гена мне на сутки отпуск выписал, — пояснил Юрка. — За успехи в боевой и политической подготовке. Он, кстати, в курсе, что ты к нам заехала?

— Не-а, — вздохнула Лизка. — Стало скучно на подмосковной даче, взяла да и решила сюда смотаться. А поезд в шесть утра пришел. Звоню папе Гене, а там тетка какая-то, типа зам. жены по общим вопросам. Ворчит, что, блин, он еще не появлялся и, когда придет, неизвестно.

— Он небось в штабе заночевал, — пояснил Таран. — Часа в два он еще там был, точно. Не захотел сонным за руль садиться — и остался.

— Ну, мне, вообще-то, это по фигу. Я взяла и позвонила сюда. Надюха, конечно, говорит: «Приезжай!» Я и приехала с Мусенькой. Надька меня завтраком накормила, кофейком напоила, ключ оставила и на работу убежала. Сказала, что придет в шесть вечера.

— Это точно, — подтвердил Таран.

— Смотри, какая Муся солидная стала! — похвасталась Лизка, опуская кошку на пол.

— Ты тоже, между прочим, посолиднела! — заметил Таран, мысленно сравнивая нынешнюю, уже совершеннолетнюю, Ли-завету с налысо стриженной пятнадцатилетней худышкой, которую все встречные-поперечные принимали за пацаненка. Именно такой увидел ее Таран в феврале 1999 года, когда случайно нашел в подъезде посылку, адресованную Матюшиной Елизавете Дмитриевне, которую потерял ее родной непросыхающий папаша.

— Потолстела, что ли? — подозрительно спросила Лизка.

— Не, — мотнул головой Юрка, — похорошела.

— А Мурзеньку ты давно видел? — продолжая кошачью тему, поинтересовалась госпожа Матюшина. Мурзенька, или Мурзик, был Муськиным сыном, которого Лизка подарила Надькиной бабушке.

— В то воскресенье, — припомнил Юрка. — Такой котяра за два года вырос — вообще-е! Побольше Муськи теперь стал. Как с чердака в сени спрыгнет — весь дом трясется!

— А кошка у него есть? — на полном серьезе спросила Лизка. Таран был не в курсе, но на всякий случай сказал:

— Конечно, и не одна. У него сейчас самый возраст для этого дела.

— Так хочется в вашу Шишовку съездить! — вздохнула Лизавета. — В речке искупаться, на травке позагорать…

— А что, поехали? — предложил Юрка. — Отвезу тебя, чтоб ие заблудилась, а потом за Надькой вернусь. Завтра в часть прибуду, доложу Птицыну, что ты у нас. А то чего тебе в квартире преть? У тебя ведь каникулы, верно?

— Ага, — кивнула Лизка, — каникулы. В восемнадцать лет девятый класс кончила. Другие уже аттестат зрелости получили, а я все еще школьница. Тошно так — жуть.

— Иди в колледж какой-нибудь, в лицей или техникум, если в школе западно, — посоветовал Таран. — А то вообще с учебой завязывай и работать иди.

— Если я школу брошу, мне папа Гена башку отпилит, — поежилась Лизавета. — Я тут попросила, чтоб он меня взял в часть на контракт, так он мне три часа лекцию читал. Хотя я, между прочим, вполне совершеннолетняя.

— Ну это он прав, конечно, — солидно произнес Юрка. — Небось имеешь представление о том, что мы за команда. И по большому счету дамам там не фига делать.

— Но ведь Милка служит, и Надька твоя тоже, и еще у вас какие-то тетки работают.

— Лиз, Надька, если на то пошло, так, только числится. На кухне поработала, в писарихах побыла, а теперь уже третий год дома сидит. Другие бабы там тоже на всяких хоздолжностях и при родных мужиках. Милка, конечно, девка лихая, но это ж вообще не женщина, а танк с титьками. В ней — намедни взвешивалась! — девяносто два кило. Точно, как у меня. А ростом она даже повыше сантиметра на два. Опять же она такие огни-воды-медные трубы прошла — не дай бог никому!

— Ну, я тоже кое-что прошла, — прищурилась Лизка, показывая шрам на ладони. — Помнишь, откуда он взялся?

Таран, конечно, помнил, как эта дикая девочка спасла ему жизнь. Там, в заброшенном санатории, здоровенный бандюган Лях запросто свернул бы Юрке шею, если б Лизка не схватила голой ладонью осколок разбитого зеркала и не полоснула Ляха по горлу… И более ранние делишки вспомнились, когда она у себя на квартире, в Москве, долбанула верзилу топором по черепу и как в первый раз спасла Юрку, перестреляв из «глока» Форафона с Паваротти — сторожей «нехорошей дачи». И еще перестрелка на замерзшем озере, у 12-го кордона припомнилась. Тоже завалила кого-то… Летом позапрошлого года они с Муськой еще раз Юрку спасли, когда Таран, убегая от вооруженного верзилы Владика, споткнулся, ударился головой о пень и потерял сознание. Таран, правда, будучи в отрубе, ничего из самой схватки не видел и, только очухавшись, обнаружил, что Владик с исцарапанной кошкиными когтями рожей и пропоротой ножом грудью уже не шевелится, а жуткая девочка выкидуху об мох вытирает… Вообще-то, в МАМОНТе она могла бы пригодиться, и даже очень. Но Птицыну небось как человеку старых понятий вовсе не хочется, чтобы этот человеческий детеныш на всю жизнь остался хладнокровным убийцей. Не иначе, ему было бы желательно, чтоб она оторвалась от того страшного мира, в котором приходилось обитать ему, Тарану, Милке и прочим «мамонтам».

— Я все помню, — сказал Таран, осторожно погладив Лизку по плечику. — Ну, так едем в Стожки? То есть в Шишовку?

— Едем! — улыбнулась Лизка.

…До Шишовки-Стожков Таран и Лизка с Муськой в корзинке добрались примерно в час дня и безо всяких приключений.

Тесть с тещей особых волнений по поводу появления Юрки в обществе Лизаветы не выказали. А бабушка Наташа и вовсе обрадовалась ей, как родной внучке. Муська и Мурзик друг друга, похоже, не забыли и тут же куда-то ускакали. Лизка посюсюкала с Алешкой, который возился в песочнице и нагружал совком пластмассовый самосвал, Таран с гордостью продемонстрировал, что сын у него уже говорящий и многие слова можно вполне понять без переводчика.

Поскольку предобеденный этап огородных работ был уже, в основном, завершен, припахивать Тарана с Лизкой к общественно полезному труду не стали.

Дядя Миша с тетей Тоней решили все сами доделать, а Тарана с Лизкой отправили купаться на речку.

— До чего же тут клево! — вздохнула Лизка, стягивая платье. — Я бы, будь моя воля, на всю жизнь сюда переехала!

— Это тут летом хорошо, — вздохнул Юрка. — Да и то, когда тепло и солнышко. Зимой, когда «мороз и солнце», тоже ничего, если с лыжами приехать. А вот весной, осенью и даже летом, если дожди на пару недель зарядят — тоска жуткая! Особенно, когда надо в туалет по дождю шлепать…

— Но сегодня-то солнышко! — Лизка ослепительно улыбнулась. Молодец, Генрих Михалыч, не пожалел деньжат, поставил ей фарфоровые заместо тех, что тяжелое детство погубило. И во-°бще, конечно, девка классная получилась. Вся угловатость ушла, еолосы почти как на рекламе «Веллы» или там «Хэд энд шол-Дерс». Таран так и прилип взглядом к Лизкиной фигурке, когда °на пошлепала босиком по мосткам, готовясь нырнуть в речку.

Конечно, Юрка все же постарался свой взгляд от Лизки от-•'пить. Незачем на этого детеныша пялиться. Лучше считать, т0 это просто младшая сестренка. Ее беречь, охранять надо. А у ег0, Тарана, есть Надька. И Лешка, самоходный, говорящий человек. Соответственно, чтоб это семейное счастье не рассыпалось, надо на Лизку поменьше глазеть.

В общем, самое оно было плюхнуться в прохладную воду следом за Лизаветой и плыть вдоль по речке, вниз по течению. — Догоняй! — взвизгнула Лизка. — А то меня унесет! Это она, поросюшка, конечно, издевалась. Течение тут, само собой, не как в Тереке. А плавает Лизка не хуже Юрки, запросто может и против этого течения плыть. Но Таран, конечно, принял эту игру, размашистыми саженками бросился догонять кривляку. Конечно, Лизка тут же позабыла, что ее «уносило», и принялась плыть быстрее. Таран еще прибавил, и таким мака-ром они больше ста метров проплыли, очутившись за поворотом речки, в небольшой песчаной бухточке, окруженной с трех сторон густыми кустами. Лизка, отдуваясь, вышла на берег и растянулась на песочке. Как морская звездочка — ручки-ножки в разные стороны. Узкие мокрые трусики на самом главном месте чуточку сдвинулись, и Таран, хоть и не присматривался специально, увидел несколько курчавинок…

— Здорово проплыли! — жмурясь от солнышка, произнесла Лизка. — И вообще, тут так классно… — Ага, — пробормотал Юрка, с легким стыдом чуя, что его личные плавки вроде бы тесноваты становятся. Поэтому, чтоб Лизка ничего не приметила, он поспешил улечься животом на песок.

Но девочка-звереныш уже все увидела и тихонько хихикнула.

— Стесняешься, да? — прошептала Лизка таким волнующим шепотком, что у Юрки аж озноб по телу прошел. А потом ее прохладная ладошка прикоснулась к его спине и медленно прокатилась от лопаток до талии.

— Не балуйся… — произнес Таран сдавленно.

— А я не балуюсь, — бесстыдно ответила Лизка, — я хочу.

— Чего? — глупо спросил Юрка, хотя, конечно, идиотом не был.

— Энтого самого… — усмехнулась мелкая хулиганка, как видно, недавно посмотревшая по ящику старинный фильм «Тени исчезают в полдень».

— Подрасти сперва, — буркнул Таран, ощущая, что низменные инстинкты никак не хотят подавляться.

— Уже выросла! — сладко потянулась Лизка. — Мне уже пора, понимаешь?

— Может, еще подождешь малость? — почти серьезным тоном пробормотал Юрка.

— Зачем ждать, когда сейчас — самое оно?'— злодейским тоном прошептало маленькое чудовище. — И потом, я всегда мечтала, чтоб ты был самым-самым первым…

— А папа Гена мне потом башку свернет? — сказал Юрка. — Если вдруг у тебя чего-то как-то…

— Мы ему не скажем… — промурлыкала кошкина дочка и осторожно наползла прохладным животиком на Таранову спину.

— Уй, лягушатина! — воскликнул Юрка, пытаясь перевести дело в безобидную шуточку, но у Лизки явно мозга за мозгу зашла. Чик! — и расстегнула верх купальника, после чего к Тарановым лопатками ласково прижались оба липких «яблочка». Потом эта микроба бесстыжая и от низа избавилась, перекинула через Юрку ножку и уселась верхом ему на спину, щекоча позвоночник мокрой метелочкой.

И пошла елозить по парню всем своим нежным и гибким телом, жадно посапывая и даже чуть-чуть постанывая.

Конечно, Тарану ничего не стоило спихнуть с себя эту непрошеную массажистку, но… уж больно приятно было. Правда, насчет того, чтоб доводить мероприятие до логического конца, Юрка все еще сомневался. В принципе если по прямой, то до дома бабушки Наташи, где у Тарана и тесть, и теща в данный момент находятся, было метров двести, не больше. Кому-то из них запросто могла прийти мысль пойти на берег и позвать купальщиков к обеду. Не обнаружив их у мостков, тетя Тоня, допустим, могла заволноваться и пройтись вдоль речки… Нет, пора завязывать с этой бешеной!

— Лизка, — сказал Таран суровым'тоном. — Отвали, а то поссоримся!

— Сейчас… — прохрипела Лизка. — Еще чуточку… И еще жаднее стала тереться о Юрку, с каждой секундой ускоряя движения.

— Ы-ых… — вырвалось у нее наконец, Лизка вцепилась Тарану в плечи, еще несколько раз судорожно дернулась, обмякла и замерла на пару минут, тяжело дыша в Юркино ухо. Тем не менее Таран нашел в себе силы мягка отодвинуть от себя эту непорочную нахалку. Лизка, все еще пребывая в расслабухе, отвалилась на спинку и, сладко зажмурив глазки, нежно гладила себя по титечкам. И ножки раскинула весьма недвусмысленно. Еще пара секунд — и Юрка нипочем не удержался бы. Но тут послышался зычный голос тети Тони:

— Молодежь! Обедать пора!

И Таран, и Лизка мигом стряхнули с себя всякие посторонние мысли, дружно бросились в речку и поплыли против течения…

ЛИДА ЕРЕМИНА

В это самое время по одному из самых оживленных и шумных московских проспектов шлепала кроссовками высокая, темноволосая и смуглая девица, одетая в облегающие черные шорты, футболку в красно-синюю полоску с надписью «Stoichkov» навыпуск и темные очки.

Наверняка многие граждане мужского пола, имевшие счастье проходить по одному тротуару с этой особой, задерживали взгляд на ее фигуре, а иные даже с трудом подавляли вздохи. У одних вертелась на языке фраза: «Где мои семнадцать лет?», у других: «Когда же мне, блин, восемнадцать исполнится?»

Странно, но при известном свойстве мужиков слегка преувеличивать собственные достоинства и неотразимость, бблыпая часть их, хотя и посматривала на девицу, как кот на свежую рыбку, скромно проходила мимо, даже не пытаясь предпринять какой-либо практический шаг к знакомству. И дело было даже не в том, что все они являлись морально устойчивыми семьянинами, противниками уличных знакомств или просто жутко занятыми людьми. Просто-напросто в этой дамочке просматривались какие-то черты, действовавшие на потомков Адама как хороший репеллент на комаров. Слишком уж независимой и уверенной в себе выглядела смуглянка. Она, конечно, видела, что привлекает мужское внимание, и возможно, что сие внимание ей нравилось, но на внешности красавицы это никак не отражалось. Ни какого-либо смущения, ни излишней самовлюбленности брюнетка не показывала. А потому даже та продвинутая часть молодежи, которая не считала особым нарушением этикета отпускать незнакомым девушкам пошлые комплименты, воздерживалась от дежурного остроумия. Потому что каким-то шестым чувством эти плейбои догадывались, что, произнеся нечто плоское и относительно безобидное, они рискуют заполучить в ответ нечто, изобличающее их в умственной отсталости и дебильности, а если, упаси бог, дама почует некое оскорбление в их словах, то можно и на более серьезные трудности нарваться. Пропустит вроде бы мимо ушей, а потом вынет из сумочки сотовый, наберет номерок, и через несколько минут сюда на взмыленном «Мерседесе» примчится ее влюбленный джигит с кунаками. Минимум месяц травматологии обеспечат, да еще и на бабки за моральный ущерб поставить могут. Дело даже не в том, что при желании можно было обнаружить в лице дамы кавказские или просто восточные черты, а просто в том, что она, в отличие от большинства россиянок, держалась совершенно спокойно, будто ее защищенность от каких-либо посягательств гарантировалась указом самого президента.

Кстати, некоторые из мужиков принимали гордую брюнетку за иностранку — именно ее независимый и даже слегка презрительный по отношению к окружающей обстановке вид давал тому повод. А для громадного большинства русских мужчин среднего возраста, при среднем уровне доходов и образовательном уровне иностранка из «цивилизованной страны» — даже какая-нибудь чешка или полька! — нынче лишь повод задуматься о комплексе собственной неполноценности.

Обладательница футболки с надписью «Стоичков» и впрямь всего несколько часов, как прибыла в Россию из-за кордона. Ее приятная смуглявость объяснялась тем, что она несколько месяцев провела в очень теплых краях, в непосредственной близости от экватора. Но тем не менее иностранкой в государстве Российском брюнетка не являлась. И футболку «Барсы» носила не из испанского или каталонского патриотизма, и «семерку» Стоич-кова выбрала не потому, что была болгаркой. Просто ей понравился фасон и сочетание оттенков — ничего более.

Вообще-то, молодица носила достаточно интернациональное имя Лидия. Во всех христианских странах — католических, православных или протестантских — проживают женщины с такими именами. Причем почти на всех языках, романских, германских или славянских, оно произносится примерно одинаково. Не то что, допустим, Елена, которая может быть и Хеленой, и Геленой, и Элен, и даже Аленой.

Между прочим, если гордо вышагивающая по столице Лидия и побаивалась чего-либо, так это услышать в свой адрес обращение «Лена». Дело в том, что еще в феврале сего года Лидия имела , в кармане неплохо подделанный паспорт на имя Елены Павленко. И хотя ей нигде не случалось его предъявлять, на совести виртуальной гражданки осталось немало весьма серьезных деяний, которые могли бы обойтись ей в солидный срок заключения.

Как ни странно, но нынешнее имя, фамилия и отчество являлись для молодой леди доподлинными, полученными при рождении. И загранпаспорт российской гражданки, покоившийся у Лидии в сумочке, был опять-таки самый что ни на есть истинный. Так что представителям правоохранительных органов потребовалось бы приложить немалые старания, чтобы до-\ казать идентичность госпожи Ереминой Лидии Олеговны с нехорошей девушкой Еленой, которая минувшей зимой несколько раз стреляла — и попадала! — из пистолета в живые цели, а один раз даже бросила гранату в подъезде жилого дома. Правда, не в Москве, а в одном северном городе, но шуму-грому от этого, разумеется, было не меньше.

Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что «Лена», вновь ставшая Лидой, вовсе не была хладнокровной женщиной-киллером или маньячкой, одержимой страстью к убийству. Просто так складывались обстоятельства — и тут ни убавить, ни прибавить. Наверно, самый гуманный суд в мире — в том, что российский суд после реформы будет именно таким, никто уже не сомневается! — при вынесении приговора кое-что из этих обстоятельств и смог бы принять во внимание, но Лида-Лена тем не менее очень не хотела отдавать себя в руки правосудия. И кстати, не только потому, что лично сама того не желала. В силу того, что два последних года своей жизни гражданка Павленко занималась не самым легальным видом деятельности, сведущие люди популярно объяснили ей, что, угодив в ментовку, она проживет очень недолго. К сожалению, в ее чернявой головушке волей-неволей могли отложиться многие адреса и телефоны, которые посторонним людям, а тем более — ментам, знать не следовало. Ибо Лена-Лида в последние два года работала эдакой курьершей, развозившей куда-то и кому-то неизвестно что.

Именно потому, что она и по сей день не знала толком, что и кому . возила, Лида благополучно дожила до нынешнего лета, хотя, вообще-то, имела все шансы умереть минувшей зимой. Нет, состояние здоровья госпожи Ереминой было вполне адекватно ее 22-летнему возрасту. Даже более того. Несмотря на не самые л щие условия для физического развития, которые создал ей советский детдом, Лида вышла оттуда очень даже крепкой и жизнеспособной. «…Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат!» — лучше не скажешь. Тем не менее этому совершенно здоровому организму, при определенных условиях, грозила скоропостижная смерть, которая могла бы стать даже не следствием каких-то реальных ошибок или предательств курьерши, а лишь следствием подозрений ее хозяев в том, что ошибки или предательство могут произойти в будущем.

Зимой, однако, Лида все же не умерла, и ее прежним боссам, понятия не имевшим, куда она подевалась, по сей день спалось не совсем спокойно. Возможно, что и сейчас их спокойный сон напрямую зависел от того, считал ли данный товарищ «Лену» покойницей или нет. И если б какой-то сильно сомневающийся гражданин получил сведения о том, что «Лена» под именем Лиды разгуливает по столице, то не пожалел бы денежек, чтоб успокоить эту весьма опасную для себя даму. Просто так, страховки ради.

Учитывая все вышесказанное, в том числе и то, что в данный момент Лида как ни в чем не бывало рассекала по Москве, многие могут подумать, будто ей жутко надоело жить и она вернулась в Россию искать смерти.

На самом деле все обстояло несколько сложнее. Если бы Лиде не сказали:

«Надо!», она бы черта с два сюда поехала. Возможно, если б ей в случае отказа пообещали совершенно неизбежную смерть за кордоном, она тоже еще подумала бы, что выбирать. Потому что уж лучше сразу отмучиться, чем маяться постоянными страхами и в конце концов угодить в западню.

Но в случае отказа Лиде смерти не обещали. Ей просто объяснили, что если она откажется, то сюда, в «эту» страну, придется ехать ее отцу, Еремину Олегу Федоровичу. Причем с гораздо меньшими шансами на успех и с гораздо большими — на гибель.

Строго говоря, далеко не каждая современная дочь в возрасте 22 лет испытывает к отцу хотя бы чувство привязанности. Даже в х, слава богу, еще многочисленных случаях, когда родитель нормально жил-поживал с семьей, не пил, не гулял и не разводился. Потому что одним не по сердцу тиран-папаша, который запрещает встречаться с теми мальчиками, которые нравятся, и Устойчиво знакомит с теми, которые на хрен не нужны. Другим, наоборот, ненавистны отцы-либералы, которые предоставляют полную свободу выбора, вместо того чтоб конкретно подыскать в женихи богатенького Буратино. Одни жаждут, чтоб родитель вел свою дочурку, вымахавшую до размеров стоеросовой дубины, по жизни за ручку, обеспечивая не только счастливое детство, но и счастливую молодость, и счастливую зрелость, а по возможности — даже счастливую старость. Другие, наоборот, жаждут полной независимости, не желают быть никому и ни в чем обязанными и рвутся «на волю в пампасы», едва изба-; вившись от памперсов. При этом те, кому родители эту свободу ! дали, спустя какое-то время начинают верещать: «А что же вы меня вовремя не остановили?!» Другие же, которых и обеспечили материально, и женихов нужных подобрали, и образование дали престижное, впоследствии попрекают отцов тем, что те вырастили их неприспособленными к жизни. В общем, на вкус и на цвет товарищей нет.

***

Еще раз стоит повторить, что все это касается совершенно нормальных, не отягощенных всякими крупными конфликтами семей. А что уж говорить о тех печальных случаях, когда отцы уходят из дому, пьют, дебоширят и садятся в тюрьму? Ну, и тем более когда они создают себе новое, более удачное семейство.

Уж им-то нет никакого резона надеяться на то, что дочки от первого брака с каких-то рыжиков их полюбят.

Так вот, Еремин Олег Федорович к числу особо удачливых в семейной жизни отнюдь не относился. И совсем уж примерным семьянином тоже не был. Опять же обеспечить семейству (жена и две дочки) приличные условия жизни на зарплату старшего прапорщика, пусть и с афганской выслугой, — дело нелегкое. К тому же тяготы и лишения военной службы даже в мирной обстановке шепчут на ухо: «Займи и выпей!» И хотя такого, чтоб упиваться до свинского состояния, за Ереминым не водилось, его благоверную доводил до исступления сам факт того, что старший прапорщик тратит часть своего скудного рублевого довольствия на разного рода «боевые сто грамм», тогда как дома детишкам на молочишко не хватает. Вообще-то в других семьях отцы-командиры быстро прекращали подобные дискуссии, грохнув кулаком по столу и заорав: «Кто в доме хозяин?!», а если супруга и после этого не понимала — тем же кулаком ставили ей фонарь под глазом. У Ереминых ситуация была обратная. Чем больше осознавал свою вину товарищ старший прапорщик, чем больше он давал заверений, что, мол, все, последний раз в жизни, больше ни грамма, тем больше зверела его мадам. И, пользуясь тем, что Олег Федорович имел нехорошую привычку не отвечать женскому полу ударом на удар — хотя, вообще-то, несмотря на малый рост и вес, мог бы так ответить, что мало бы не показалось! — молотила его чем ни попадя. Иногда Еремину приходилось идти на службу с синяками, наскоро забеленными зубной пастой, а там придумывать всякие сказки, типа «упал, очнулся — гипс…» и так далее.

Народная молва не раз злословила по адресу славного корпуса прапорщиков и мичманов Советской Армии и Военно-Морского Флота. Одним из наиболее расхожих в 80-е годы прошлого века был анекдот по поводу нашего ответа на американскую нейтронную бомбу. Дескать, если сбросить нейтронную бомбу на советскую военную базу, то все люди погибнут, а материальные ценности останутся в целости. СССР якобы решил сбрасывать на американские базы прапорщиков. Люди останутся в целости, а вот материальные ценности бесследно исчезнут.

Как ни странно, Еремин, хоть и носил свои «беспросветные» погоны, долгое время жил исключительно на зарплату. Нарушить это правило, а заодно и закон, его подтолкнула все та же благоверная. Она же и нашла покупателя на списанный движок от боевой машины разминирования, который вообще-то должен был пойти в переплавку, а до того какое-то время валяться и ржаветь безо всякого толку. Еремин сумел этот движок восстановить и продал его колхозникам. Деньги, которые он наварил на этом, по нынешним временам были просто смешные, однако для того, чтоб посадить Еремина на два года, их вполне хватило. Всю вину товарищ старший прапорщик взял на себя, жену приплетать не стал — не хотел, чтоб дети даже два года оставались круглыми сиротами. С тех пор Лидочка и Галочка Еремины своего родного отца не видели и, где он находится, знать не знали.

Мамаша, однако, хотя два года — срок совсем небольшой, дожидаться Еремина не стала, а поспешила развестись, уехать из городка, не оставив бывшему мужу нового адреса, и устроить свою Личную жизнь. Вот тут-то она — а заодно и дочери! — узнала, что такое по-настоящему пьющий мужик. Все синяки, которыми она одаривала Еремина, вернулись к ней сторицей. А кончилось все весьма печально. Пришли девчонки домой из школы и Увидели, что квартира полыхает. А когда пожарные потушили огонь, то обнаружили в выгоревших комнатах трупы матери и отчима. Что там произошло и как, рассказывать было некому. В общем, обе девочки очутились в детском доме. Младшую, Галочку, в конце концов удочерили некие богатые, но бездетные янки, специально прибывшие в дикую Россию, дабы облагодетельствовать какую-нибудь сиротинушку. А вот Лиду, которая в те времена была злым, задиристым и нескладным подростком, { которая к тому же в ходе «смотрин» спела американцам любимую папину песню «Гремя огнем, сверкая блеском стали…», так и оставили в детдоме до совершеннолетия.

***

Неизвестно, какие впечатления о папе остались у младшей, но у Лиды, как это ни удивительно, они были самыми светлыми из воспоминаний детства, несмотря на то, что мать за весь остаток своей жизни ни разу не помянула его добрым словом. И на вопросы типа: «А когда наш папа приедет?», отвечала руганью. Не раз доводилось слышать: «Чтоб он сдох там, в тюряге, алкаш чертов!»

Ну и, конечно, мать уверяла, что, мол, нужны вы уголовнику этому, как собаке пятая нога.

Действительно, когда Еремин отсидел свои два года, то искать встречи с дочерьми не стал. Потому что ему толково объяснили: жена устроена, у детей отчим появился, вроде неплохо живут… На фига ты им, ни кола, ни двора, со службы уволили без пенсии, на работу никто не берет?! А потом затянула его полубомжовая-полублатная жизнь, и ему, Еремину по кличке «Механик», стало вовсе не до детей. Ни про смерть жены, ни про то, что девочки в детдом попали, он знать не знал. Надеялся, правда, что жена подыскала для девчонок хорошего нового папу, который доведет их до ума. И лучше им ничего не знать про отца родного, который из относительно честного служаки превратился в бандита и убийцу, годами мотающегося по градам и весям, спасая шкуру то от законного, то от бандитского возмездия.

Но вот однажды Механику пофартило, «пошла карта», как говорится.

Случилось ему вместе с другом по кличке Есаул, тоже бывшим «афганцем», досрочно уволенным, отсидевшим капитаном, сорвать чудовищно огромный банк, о каком ни тот, ни другой даже не мечтали. В тот год им случайно удалось увезти безумно дорогой клад, зарытый аж во времена Стеньки Разина. 350 кило золотых и серебряных вещей, монет, драгоценных камней, жемчуга. Они с Есаулом уперли все это из-под носа сразу у нескольких бандитских группировок, которые в разборках между собой загубили почти два десятка душ.

Конечно, в покое их не оставили. Хотя клад долго вылеживался на заминированном еще немцами острове посреди лесного озера, все же братва и туда добралась, а Есаула с Механиком отследили в Москве. Есаулу это стоило жизни, но Механик сумел удрать, выпрыгнув в снег аж с третьего этажа и угнав чужую машину.

В этой машине оказалась насмерть перепуганная девка по имени Юлька, которая, вообще-то, помогала той банде, что наехала на Механика и Есаула.

Казалось бы, участь невезучей девки была предрешена, но, на свое счастье, она оказалась похожа на Лиду Еремину. Вообще-то, сходство было невелико, разве что волосы у обеих имели темный цвет. Но Механик тем не менее вопреки элементарной бандитской логике Юльку помиловал и стал возить за собой в качестве бесплатного приложения. Причем некоторое время он ее пальцем не трогал, рассматривая как некий заменитель дочери. Потом Юлька, у которой, сказать откровенно, комплексов не было, все-таки сумела сделать Механика своим любовником. Это свершилось вопреки чаяниям Олега Федоровича, который в сорок два года считал себя безнадежным импотентом.

Борьба за 350 кило «рыжевья» между тем продолжалась, в нее втягивались все новые «соискатели», количество жертв тоже прирастало, но Механик со своей подружкой-подушкой каким-то образом оставались целыми. Более того, в их ряды неожиданно влилась еще одна дама. Механик выручил ее от бандитов, познакомил с Юлькой… и они стали жить втроем. Раиса, которой тогда уже стукнуло 36, гораздо больше Юльки подходила Еремину в жены, но устраивать разборки, кто из них жена, а кто домработница, дамы не стали. Конечно, без трений не обходилось, но все же за несколько месяцев эта семейка стерпелась-слюбилась. Им удалось заполучить в свое распоряжение хутор в лесной глухомани, и там они благополучно устроились на жительство под патронатом аж самого замглавы администрации района, господина Ларева, известного в некоторых кругах как Вова Ларь. В этот период семейство Еремина пополнилось еще двумя приемышами, на сей раз мужского пола.

Два пацаненка шестнадцати годов, Епиха и Шпиндель, решили было грабануть тетку, шедшую с сумкой из магазина «Электроника». Шпанята рассчитывали унести что-нибудь типа плейера рублей за пятьсот, однако их куш оказался куда круче: в коробке из-под материнской платы компьютера обнаружилось шестьсот тысяч долларов. Пацанов довольно быстро вычислили крутые, которым принадлежали деньги, и им грозила жуткая участь, но в результате череды трагикомических событий Епиха со Шпинделем, крепко выпоротые, простуженные и искусанные комарами, угодили на хутор к Механику. Это привело к тому, что Юлька закрутила с Епихой нечто вроде романа, насколько такое возможно между шестнадцатилетним парнишкой и 23-летней телкой.

Тогда же решился вопрос о сокровищах, которые Еремин не один месяц прятал в навозоотстойнике заброшенного коровника. Вова Ларь нашел на них покупателей и избавил Механика от тяжкой доли «графа Монте-Кристо». То, что при этом он сохранил жизнь и самому Олегу, и его домочадцам, было актом милосердия, а вот то, что он впоследствии перевез Еремина и его семейство на один из Малых Антильских островов — актом благотворительности.

Впрочем, несмотря на то, что в этих тропиках Еремин приобрел репутацию богатого чудака, бесплатно ремонтирующего автомобили всем желающим, а его официальная супруга — ею стала Раиса — суровой доньи-хозяйки, на самом деле ничем они толком не владели. Все решали Вова Ларь и его супруга-компаньонка Соня, которая, вообще-то, в досье колумбийской полиции числилась как Соледад Родригес. А над Ларевым в небесной выси скрывались еще какие-то фигуры, от мановения рук которых зависело, будет ли Механик играть свою нынешнюю роль или получит новую.

Права качать Механик не собирался. От добра добра не ищут.

Тем более что от него ничего такого особенного и не требовали. Ну, полазал в прошлом году по затопленным и заминированным штольням, которые нарыли когда-то по приказу здешнего диктатора, боявшегося ядерной войны со времен Карибского кризиса 1962 года. Ну, слетал несколько раз в качестве сопровождающего разные нелегально-стремные грузы. Зато во время одного из таких полетов повстречался, наконец-то, со старшей дочерью.

Лиду на этот самолет привезли против ее воли. Первостатейная стерва по имени Валерия и ее знакомый офицер, нелегально возивший в одну из африканских стран оружие, поначалу собирались попросту выкинуть Лиду за борт, едва самолет наберет хорошую высоту. Однако майор, узнав, что у Валерии имеются при себе хорошие деньги, решил, будто сможет их прибрать — подумаешь, двух баб вместо одной выкинуть! В результате бывшие врагини оказались временными союзницами и не дали с собой разделаться. А потом и Механик подоспел…

Впрочем, строго говоря, ни Лиде, ни тем более Валерии ничего хорошего эта встреча не сулила. Потому что по неписаной инструкции обе дамы, пробравшиеся на борт, и майор-предатель, который их туда протащил, должны были полететь с девятикилометровой высоты в Черное море, над которым пролегала трасса этого рейса. Без парашютов, разумеется. Однако Механик согласился бы скорее сам сигануть, чем позволить кому-нибудь обидеть свое дитя. А поскольку все знали, что Олег Федорович отнюдь не толстовец-непротивленец и может попросту взорвать самолет, чтоб никому обидно не было, ради успешного завершения рейса решили никого за борт не кидать, а отвезти к Лареву и уж там досконально разобраться, «кто есть who».

Как именно Ларев разобрался с Валерией и авиатором, Лида до сих пор понятия не имела. Но с ней, когда ее привезли на уютную тропическую виллу, беседовал вполне культурно, вежливо и неназойливо. А потом разрешил Механику поселить свою новообретенную доченьку в тех апартаментах, где обитали Раиса Юлька, Епиха и Шпиндель.

Надо сказать, что поначалу Лида почувствовала себя очень неловко.

Во-первых, оттого, что посреди здешнего великолепия к которому все «местные» уже привыкли, она ощущала себя в буквальном смысле бедной родственницей. Она ведь попала сюда даже смены белья не имеючи. Опять же взгляды членов отцовского семейства ее тоже не сильно порадовали.

Раиса, например, сразу заподозрила, что Еремочка нашел себе очередную пассию. То же самое и Юлька — к Райке она уже капитально привыкла, опять же понимала, что Механик в Райке Ценит опыт и зрелость, а в ней, Юльке, — юность и свежесть. И вот еще одна молоденькая появилась, «доченька», видишь ли…

Конкурентка!

Впрочем, если Райка особо не переживала и в принципе готова была терпеть новую молодуху, если та не станет шибко воображать о себе, то Юлька, даже после того, как Механик убедил ее в том, что действительно родную дочку отыскал, особо не успокоилась. Потому что сразу оба пацана, и сильно поматеревший Епиха, и оставшийся худосочным маломерком Шпиндель, так и ели глазами свою «сестру во Христе». Шпиндель Юльке был по фигу, а вот Епиху, как и Механика, она за просто так отдавать не собиралась.

Впрочем, именно с Юлькой Лида подружилась в первую очередь, а уж потом смогла и с остальными найти общий язык, как-никак четыре месяца с лишним — срок приличный. Но все же, постепенно привыкая к новой жизни, Лида не спешила открывать душу нараспашку. Ей еще надо было пуд соли съесть с этими сеньорами де Харама — под такой фамилией в здешних краях значились все господа «Еремины», хотя в натуре Юлька была Громова, Епиха — Лешкой Епифановым, Шпиндель — Колькой Дремовым. Только Раиса, будучи натуральной, так сказать, «паспортной женой», имела полное моральное право называться сеньорой де Харама.

Какое-то время Лиде казалось, будто она спит или, по меньшей мере, смотрит какой-то латиноамериканский сериал. Богатые интерьеры, прислуга, никаких забот о хлебе насущном, пляж, катера, крокодилья ферма, тропический парк с фонтанами и попугаями. А главное — почти абсолютное ничегонеделанье.

Конечно, Лиде такая халявная жизнь не могла не прийтись по сердцу. И, по правде сказать, она была изрядно удивлена, когда ей вдруг сообщили, что для нее есть работа, так сказать, «по специальности»… Не прошло и полгода!

ПРИНЕСИ ТО, НЕ ЗНАЮ ЧТО

Не стоит думать, будто Лиду куда-нибудь вызвали, строго посмотрели ей в глаза, а потом объявили что-нибудь суровым тоном российского военного приказа:

«Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Об исполнении доложить не позже энного числа энного месяца. А не то мой меч — твоя голова с плеч!»

На самом деле все происходило в самой что ни на есть неофициальной обстановке. Примерно неделю назад, под вечер, Лида загорала на частном пляжике виллы «Соледад» в компании с Юлькой и Епихой. Вот тут-то и появился господин Ларев, который тоже был одет по-пляжному: в цветастую рубаху, завязанную узлом на пузе, шорты той же расцветки, а также соломенную шляпу неизвестной конструкции — нечто среднее между мексиканским сомбреро и украинским брылем, — Алеша, — обратился Ларь к Епихе, — вас с Юлей папа разыскивал, сказал, что будет ждать в павильоне «Лида и Лебедь»!

Павильон, вестимо, назывался «Леда и Лебедь», но с тех пор как в здешних краях появилась Лида, народ подверг его переименованию. Механик даже утверждал, что у живой Лиды и мраморной Леды есть какое-то сходство.

— А чего ему надо, не говорил? — лениво спросила Юлька.

— Нет, — мотнул головой Владимир Васильевич, — наверно, на месте скажет.

Юлька и Епиха встали, Лида тоже поднялась с лежака, полагая, что и ей надо идти, но Ларев ее остановил.

— А ты куда? Отдыхай… Составь компанию старичку! Владимир Васильевич опустился в кресло, стоявшее у столика под большим зонтом, и указал перстнятым пальцем на соседнее. Лида послушно уселась, пытаясь прикинуть, чего дедушке надо. В смысле, то ли ему просто приятно поболтать с девушкой, которая без малого на сорок лет моложе, то ли тут что-то более серьезное…

— Мороженого хочешь? — спросил Ларь и, не дожидаясь Лидиного ответа, подозвал слугу, похожего на Антонио Бандераса.

Пока слуга ходил за мороженым, Владимир Васильевич поинтересовался:

— Ну, как тебе у нас, не соскучилась? В Россию не тянет?

— Не очень, — честно призналась Лида.

— Что ж, приятно слышать, — ухмыльнулся Ларев. — Халява — она всегда душу радует. Так что, ежели я тебе предложу ненадолго прокатиться на родину, ты от восторга рыдать не станешь?

— Почему? — стрельнула глазками Лида. — Может, и зарыдаю, но не от восторга.

— Рыдать вообще не надо. Я ведь тебя не экстрадировать собираюсь.

Стариной тряхнешь немножко — свезешь кое-кому кое-что. Причем по знакомому адресу. Бывала ты там уже, примерно д назад, наверно, и мордашку твою еще не забыли. Наверно, и ты сама, если память девичью напряжешь, кое-кого вспомнишь.

— Не уверена, Владимир Васильевич, — откровенно сказала Лида. — Вообще-то, когда я в такие командировки каталась, то старалась побыстрее забыть, где бывала и кого видела. Так оно спокойнее. — Но ведь тебе иногда и по два-три раза приходилось в какие-то точки ездить?

— Приходилось.

— Надо думать, что эти места ты получше прочих запомнила?

— Естественно.

— А теперь вспомни то место, где ты аж четыре раза побывала. Адрес можешь не называть. Не хочешь еще разик туда прокатиться?

Да, такая точка была, и находилась она в Подмосковье, на относительно старой бревенчатой даче. Последний раз Лида (тогда еще Лена) побывала там прошлой осенью. А до этого приезжала туда еще три раза: в апреле и сентябре 1999-го, а также в январе 2000 года. Хозяйничала на этой даче толстая, фиксатая и наглая баба по имени Фроська. Все четыре раза Лида-Лена привозила туда посылочки: в первый раз тюбик с зубной пастой «Бленда-мед», в другой — тоже тюбик с каким-то кремом для рук, в третий — цилиндрик с губной помадой и, наконец, в последний раз — целый косметический набор. В первый раз Лида, отдав тюбик, сразу же уехала. Во второй раз Фроська сказала, что ей придется тут переночевать, пока там все уточнят. Утром Лиде вернули тюбик с кремом и велели передать тем, кто ее посылал. В третий раз Фроська вообще отказалась брать губную помаду и велела подождать. Приехала какая-то пышная блондинка — Лиде показалось, что в парике, — забрала помаду и велела пока никуда не уезжать.

Через час Фроська, которой, очевидно, кто-то позвонил, объявила курьерше:

«Свободна!» Наконец, прошлой осенью Лиде пришлось почти двое суток дожидаться, пока адресаты разберутся с косметическим набором. К тому же уезжала она опять не с пустыми руками. Фроська передала ей баллончик с дезодорантом, и Лида отвезла его тем, кто ее посылал. Точнее, она просто передала баллончик глухонемому пареньку, через которого получала все задания. Она и сейчас понятия не имела, на кого работала и как эти люди выглядят.

В общем, конечно, Лида никаких особых антипатий к Фроськиной даче не питала. Правда, Фроська сама по себе производила отталкивающее впечатление, а кроме того, время от времени одаривала курьершу всякими маслеными взглядами, заставлявшими подумать, что у этой бабенции шибко разносторонняя сексуальная ориентация. Но поскольку Фроська только этими взглядами и ограничивалась, Лида не имела формального повода ей накостылять, а потому все четыре экспедиции обошлись без «международных» осложнений. Дорогу туда Еремина помнила отлично, Фроськину рожу тоже и не боялась ничего перепутать.

Но уж больно тошно было из здешних райских кущ тащиться в нервную, даже малость сумасшедшую российскую столицу.

Наверно, на Лидиной физиономии отразилось некое недовольство, потому что Ларев, бросив на нее взгляд с прищуром, произнес:

— Вообще-то, конечно, если совсем влом ехать, можешь отказаться…

— И что, мне за это ничего не будет? — скромно поинтересовалась Лида, тоже прищурившись.

— Нет, — помотал головой Ларев. Как раз в это время слуга, похожий на Бандераса, принес две вазочки с мороженым, украшенным ломтиками банана, ананаса и киви, а потому Владимир Васильевич продолжил свою речь не сразу.

— Видишь ли, — произнес он, отправив в рот обвалянный мороженым ананасовый ломтик. — Твой папаня категорически против того, чтоб ты ехала.

Дескать, я еще не насмотрелся на свое дитятко, а вы мою малышку уже к рисковому делу припахать решили. Давай, дескать, лучше я сам поеду! Мне, конечно, его отправлять в эту поездку очень не хочется. Это все равно, что карманным компьютером гвозди забивать, понимаешь? Твой батя в таких делах не спец, зато в других — умелец великий. Конечно, могу сказать, что риск в этом деле можно сказать, минимальный, но в Москве есть кое-кто, кому Олег уже не первый год мертвецом снится. И у ментов московских кое-что на граждани-иа Еремина подсобрано. В общем, риск для него — на порядок выше, чем для тебя. Тем более что он на этой дачке ни разу не бывал. Конечно, можем ему фотографию хозяйки для запоминания выдать, но тебе-то она не потребуется, верно? К тому же с тобой эта мадам дело уже имела, значит, доверия больше испытывает. Опять же за тобой никаких трупов по Москве и области не числится, дорогу ты лично никому не переходила, даже если и узнает кто-нибудь посторонний, вряд ли это негативно скажется…

— А что, за батей там, в столице, много всякого? — осторож-н0 спросила Лида.

— Много, — кивнул Ларь. — Правда, для суда там доказательств не хватит, но для тех, кому расквитаться захочется, вполне достаточно его физиономию увидать. Кстати, не поручусь, что его еще в аэропорту срисовать не сумеют. А могут после этого и на хвост ему сесть. Сама догадайся, нужно нам такое счастье или нет.

— Да уж, догадаться нетрудно, — проворчала Лида.

— Наверно, можно было послать и кого-то из остальных, — произнес Владимир Васильевич, — но пацанята, на мой взгляд, слишком уж несолидные покамест. А в Москве соблазнов много, особенно для тех, кто при деньгах. Не могу дать гарантии, что эти гаврики не нажрутся где-нибудь, не возьмутся девочек снимать и так далее. Шпиндель к тому же болтунишка порядочный, за ним глаз да глаз нужен. Юлька, конечно, более серьезная дама, но и за ней в столице кое-какие хвостики остались. Не хотелось бы, чтоб за них кто-нибудь случайно ухватился. С этой точки зрения Раиса получше выглядит, но она в общем и целом баба домашняя, осторожная до ужаса, может, по нечаянности, сама себя перехитрить. Да и вообще, зачем мудрить, когда у нас есть человек, лучше всего к такой поездке подготовленный, верно?

— Верно, — вздохнула Лида. — Когда ехать надо?

— В ближайшие дни, — криво усмехнулся Ларев. — Уведомим своевременно, не переживай. Главное, поговори с папочкой и постарайся его убедить в том, что ты сама ехать согласилась, безо всякого давления и принуждения.

— А какое это имеет значение? — спросила Еремина.

— Чисто психологическое, — ответил Ларев, выскребывая остатки мороженого из вазочки. — Просто мне не хочется с Олегом ссориться. Я его очень ценю и уважаю, многим ему обязан по гроб жизни. Был случай, когда он мне, попросту говоря, жизнь спас. Но, с другой стороны, мужик он сложный, во многом себе на уме. И если ему в голову какая-нибудь ерунда втемяшится — не приведи господь. Если уж совсем откровенно, побаиваюсь я его, Лидуся. Например, если с тобой в этой московской поездке что-нибудь стрясется, то лично мне он этого не простит. Хотя ты, наверно, догадываешься, что я не самый верхний и, даже если б очень хотел, отменить поездку не могу. Кого послать, конечно, мое дело, но только этим мой выбор и ограничивается. — И когда я должна с ним побеседовать?

— Сегодня вечером в моем кабинете, на третьем этаже. Вы с папочкой будете дискуссию вести, а я слушать и определять, кому ехать, а кому оставаться…

ПРОВЕРКА?

Вечером того же дня, часов около восьми, Ларев вызвал отца и дочь в свой кабинет. Сам уселся за начальственный стол, а Механика и Лиду усадил на стулья напротив друг друга.

— Значит, так, — пробасил Владимир Васильевич, — я пригласил вас, чтобы определиться с тем, кто поедет в Москву, Есть две кандидатуры. Как я понял, и у папы, и у дочки есть свои аргументы в пользу того или иного решения?

— Вова, — произнес Механик очень суровым тоном, — кончай ломать комедию и изображать из себя арбитражный суд. Ты уже определил, что поедет Лидусик, заполоскал девчонке мозги, а теперь пытаешься показать, будто, и сейчас еще в чем-то сомневаешься. Я лично в этой комедии не участник. Конечно, запретить тебе посылать ее в столицу я не могу — мордой не вышел. Но если с ней, упаси бог, что-нибудь — ответишь по полной форме.

— Папа, — разумным голосом взрослой дамы вымолвила Лида. — Владимир Васильевич мне четко сказал, что я могу отказаться, и тогда поедешь ты. Могу сразу сказать, что мне ехать очень неохота. Я зимой чудом из всего этого болота выскочила, и нырять по новой очень противно. Если б я знала, что ты имеешь больше шансов — с радостью бы уступила тебе это путешествие. Но ведь ты даже ни разу не был там, где я четыре раза побывала. Ты тамошних людей в глаза не видел, понимаешь? Опять же у тебя в Москве, как я догадываюсь, полно знакомых, притом не самых лучших. А меня там никто не знает и даже не догадывается, что я твоя дочка. В России, может быть, Лену Павленко ищут, но отнюдь не Лиду Еремину. Фоторобот на Лену сделали такой, что по нему можно каждую вторую чеченку хватать, а мимо Меня пройти и не заметить. При том, кстати, что конкретно перед МУРом я чиста, как Белоснежка. Я в столице ни одного дома не Порвала, никого не застрелила и даже не отметелила как следует. Неужели до тебя вся эта логика не доходит, а?

— До меня доходит, — проворчал Механик, — что гражданин Ларев с тобой солидную партполитработу провел. Но ты все же учти, что я не для того тебя через столько лет нашел, чтоб тут же обратно отдать.

— Между прочим, папочка, — заметила Лида, — я тебя не видела ровно столько же, сколько и ты меня. При том, кстати, что ты себе какую-никакую семью собрал, а у меня все эти годы ни одного родного человека так и не появилось. Ты что, полагаешь, что мне будет легче перетерпеть твою гибель, чем тебе — мою?!

Фиг ты угадал, гражданин начальник! У тебя так, в случае чего, Юлька останется — и жена, и дочка в одном флаконе. А мне, между прочим, ни она, ни Райка папу не заменят!

Вот эта речуга, которая явно не могла была быть домашней заготовкой от Ларева, на Еремина произвела нужное впечатление. Конечно, Лидуська без него выросла и, что называется, «возмужала», насколько такое слово применимо к женскому полу. Просто-напросто Олегу Федоровичу при упоминании имени старшей дочери все время показывалась давно уже не существующая лупоглазая девчушка лет восьми. И потом личико этой малышки все время просвечивало через реальный образ вполне взрослой молодушки, умной, сильной и отнюдь не беззащитной.

В общем, Механик понял все-таки, что в Москву отправится не девочка-малолетка восьми годов, а кое-что повидавшая в этой жизни дама. И что шансов погореть у нее будет намного меньше, чем у него. А раз так, то и шансов вновь потерять друг друга у отца и дочки будет существенно меньше. И хотя какие-то противоречивые мысли еще будоражили Еремину голову, а в сердце бродили разные буйные эмоции, разум Механика в общем и в целом согласился с тем, что лучше его Лидуськи никто не справится с этим ответственным поручением.

***

Итак, Лида отправилась в Москву. Правда, немного кружным путем. Должно быть, чтоб сбить со следа супостатскую агентуру.

В одну прекрасную ночь Ларев разбудил Еремину часа в два, когда в тропиках темным-темно, и вместе с двумя головорезами отвез на джипе к вертолетному кругу. Оттуда Лиду и сопровождающих ее жлобов перебросили на большой танкер, плававший под панамским флагом, но с российской командой на борту.

На танкере Лида пропутешествовала трое суток, пока ее вновь не посадили в вертолет и привезли, как ни странно, в столицу того самого африканского государства, куда Лида, сама того не желая, прилетела прошлой зимой на «Ил-76».

На сей раз, однако, ей достался вполне законный билет аж до самого Парижа на «А-300» компании «Эр Франс». Именно при выгрузке из этого самолета ее покинул первый сопровождающий, вручив сумочку с лейблом «Живанши», но, скорее всего, поддельную. Поцеловав Лиду на прощанье, молодой человек произнес всего одно слово: «Аквафреш», из чего следовало, что Лидин груз содержится в этом тюбике.

Конечно, поглядеть Эйфелеву башню и все прочие достопримечательности французской столицы Лида не успела, потому что ее тут же пересадили в российский самолет. После этого тихо испарился и последний сопровождающий.

Возможно, как предполагала курьерша, был и еще какой-то, негласный, который должен был контролировать уже не безопасность Ереминой, а, так сказать, ее искренность. Ведь Ларев вполне мог предполагать, что девушка как минимум захочет поинтересоваться тем, что она перевозит, а как максимум — вообще сдать «это» ментам или эфэсбэшникам.

То, что вся эта эпопея может быть всего лишь проверкой на вшивость, Лида вполне допускала. Более того, она почти не сомневалась в том, что Ларев затеял все это ради того, чтоб убедиться в лояльности госпожи Ереминой. И возможно, весь этот «конфликт».по поводу того, кому лететь в Москву, был специально разыгран Ларем и Механиком ради той же цели. В конц

Но, как ни старалась Лида, вычислить своего «контролера» среди пассажиров рейса Париж-Москва, она не смогла. И когда вылезла в Шереметьево-2, тоже не сумела определить, кто же за чей стеклит.

В принципе она могла бы сесть в такси, которые в аэропорту тучами сшивались, и минут за пятнадцать доехать до Фроськиной дачи. Ну максимум за полчаса. Однако на инструктаже ей было ведено ни в коем случае такси не брать, а садиться в автобус и ехать до аэровокзала на Ленинградском проспекте. Это очень хорошо укладывалось в «проверочную» версию. Такси отследить труднее, опять же разглядеть, что госпожа Еремина будет делать в легковухе — почти невозможно. А в автобусе, если там будет «контролер» или даже два, никакие отступления от инструкций незамеченными не останутся.

Лиде казалось, что уж в автобусе-то она наверняка вычислит своего «сопровождающего», и хотя две или три кандидатуры на эту роль взяла на заметку, окончательно убедиться в этом не смогла.

От аэровокзала она, согласно инструкциям, должна была пешком дойти до метро «Аэропорт», а затем, пройдя чуть дальше, остановиться у памятника Тельману («дядька в фуражке с поднятым кулаком», как характеризовал эту статую Ларев).

Здесь ей предстояло подождать микроавтобус, на ветровом стекле которого будет условный значок — «три белых птички». Надо было просто подойти и, ничего не говоря, сесть в эту машину. Если ей какой-нибудь вопрос зададут, типа: «Вам куда, девушка?», надо тут же сказать: «Извините, я ошиблась!» и поскорее вылезти из микроавтобуса.

Пока Лида шла от аэровокзала к метро «Аэропорт», то ни один из тех, кого она примечала в автобусе, за ней не следовал. И у памятника Тельману никто из них не появился. Впрочем, само по себе это ничего не значило. Просто эти самые «наружники» могли «передать» ее своим сменщикам как раз для того, чтоб не примелькаться.

Микроавтобус с «птичками» появился у тротуара почти точно в тот момент, когда Лида добралась до памятника. Ей даже показалось, будто он стоял где-то в сторонке, а потом выехал на условное место.

Еремина без каких-либо колебаний отодвинула боковую дверцу и влезла в машину. Шофер — больше в микроавтобусе никого не было — поглядел на нее, как на пустое место, и, ничего не сказав, тронул своего «Соболя» с места. Лида, конечно, тоже заговаривать с ним не пыталась.

«Соболь», как и ожидалось, покатил по Ленинградке к выезду из города, то есть в ту сторону, откуда Лида только что приехала на аэрофлотовском автобусе. Теперь-то она на все сто была убеждена, что все эти петляния придуманы специально для того, чтоб проверить, насколько точно Лида будет следовать инструкциям.

По идее, микроавтобус с «птичками» должен был довезти Лиду до окраины того самого дачного поселка, где размещалась фроськина хата. Дальше ей следовало идти самостоятельно.

Дорога до поселка ознаменовалась лишь несколькими задержками в автомобильных пробках, пока ехали по туго забитому транспортом проспекту и шоссе, да еще тем, что Лиду сильно заинтересовала кирпичного цвета «девятка», в номере которой присутствовали буквы Ч, М и О. Это самое «чмо» тянулось за «Соболем» от самого «Аэропорта» и на развилке у Гидропроекта даже малость рискнуло, чтобы наскоро перескочить в более правый ряд и последовать за микроавтобусом на Ленинградское шоссе.

Возможно, при других обстоятельствах Лида обратила бы внимание водителя на поведение «девятки». Но, поскольку говорить о чем-либо с водителем ей не полагалось, а кроме того, у него свои глаза были, Еремина ограничилась тем, что лишь несколько раз поворачивала голову в сторону подозрительной тачки. Как ей показалось, водитель принял это к сведению, но каких-либо попыток оторваться от «чмо» делать не стал. Лида после этого совсем успокоилась, предположив, что «девятка» все из той же компании, а потому бояться ее не стоит.

Когда выбрались за город, «девятка» чуть-чуть отстала, но продолжала идти следом. И, когда свернули с главной дороги на шоссе, ведущее в нужный поселок, продолжала держаться сзади.

Лида в это время почти не обращала на нее внимания. Едет и Вдет, есть не просит…

Это «дачное» шоссе особо интенсивным движением не страдало. Тем более что был будний день. Все, кому надо было в город, Уже с утра проехали, а те, кто собирался вечер провести за городом, еще вкалывали. Поэтому через какое-то время «Соболь» и «девятка» остались на шоссе одни, если не считать фургончика «Газель», не спеша катившего чуть впереди. До поселка оставалосьехать километров пять, а с обеих сторон шоссе тянулись густые кусты.

Вот тут-то и стряслось то, чего Лида, в общем, уже не ожидала.

«Девятка», до этого момента державшаяся где-то в ста метрах позади, резко прибавила скорость. А «Газель», до которой было чуть подальше, притормозила и дала задний ход, встав наискосок поперек шоссе. Водитель «Соболя» тоже притормозил и по инерции доехал почти до самого грузовичка.

Вот тут-то слева и очутилась «девятка» — «чмо», которая прижала микроавтобус к правой обочине. Из дверей «чмо» разом выпрыгнули четыре крепких хлопца. Двое с пистолетами в руках одним рывком выдернули из кабины водителя, оглушили его ударом по голове и, подтащив к заднему борту «Газели», забросили в грузовичок. Там, в кузове, какие-то люди приняли с рук на руки обмякшее тело и затянули под тент. А еще двое, условно говоря, «чмошников», вломились в салон «Соболя» и вытащили оттуда ничего не успевшую сообразить Лиду. Один из них придавил к ее лицу тряпку с хлороформом, и через несколько секунд Еремина потеряла сознание…

КАПИТАН ЧУГАЕВ

Рослая тетка в голубой униформе с нашивкой «СБ ЦТМО» отперла дверь палаты четвертого режима и посторонилась, пропустив Сергея Сергеевича, одетого в белый халат и докторскую шапочку. Профессор вошел и посмотрел сочувственным взглядом на человека с забинтованной головой и многочисленными ссадинами и синяками на распухшем лице.

— Н-да, — заметил Баринов, — туго вам пришлось, товарищ Чугаев! Если б мы чуть-чуть опоздали… — Вряд ли было бы хуже, чем сейчас, — вяло ответил тот.

— Почему? — нахмурился профессор.

— Потому что к этому времени меня бы убили и я уже ничего не чуял бы. А сейчас, прямо скажем, припекает крепко… К том же я еще не очень в курсе, где нахожусь. И кто вы, тоже не знаю. Сейчас вроде лечите, а потом, может, калечить будете?!

Баринов громко расхохотался и сказал:

— Приятно, Олег Сергеевич, что вам не изменяет чувство юмора. Хотя могу догадываться, что вам сейчас очень и очень не сладко. Закрытые переломы четырех ребер, ключицы, ушибы позвоночника, множественные травмы головы, сотрясение мозг средней тяжести — все это, конечно, к веселью не располагает! Вместе с тем, как утверждают специалисты, повреждений, не совместимых с жизнью, вы не получили. Конечно, организм у вас и в прошлом многое перенес, травмы, ожоги были, но умирать вам еще рановато. Постараемся поставить вас на ноги!

— Извините, вы не подскажете, как к вам обращаться? Неудобно все-таки, вы меня по имени-отчеству зовете, а я даже фамилии вашей не знаю.

— С фамилией можно не торопиться, а имя-отчество могу сообщить. Меня зовут Сергей Сергеевич.

— Вы врач?

— До некоторой степени. Правда, не хирург и не травматолог, но в медицине смыслю достаточно, чтоб носить звание профессора.

— Вы бы, профессор, все-таки объяснили мне популярно, где я? А то ваши сестры ужас какие молчаливые…

— Конечно, им за это деньги платят, — улыбнулся Баринов. — Вы же профессионал, товарищ капитан, наверно, уже догадались, что вас не в ЦКБ привезли.

— Да, но, что такое «ЦТМО», еще не знаю. «Центр технико-медицинского обслуживания»? «СБ» — это более понятно…

— Может, с этими пояснениями и расшифровками аббревиатур, Олег Сергеевич, все же следует подождать? — прищурился профессор. — Удовлетворитесь пока тем, что вам тут несколько лучше, чем у господина Воронкова.

— Он тоже в таких комфортных условиях содержится? — Чугаев попытался улыбнуться.

— Думаю, что у вас нет оснований ему завидовать, — дипломатично ответил Баринов. — А вообще, насчет Воронкова, пожалуйста, не переживайте. Он из тех, которых в дни моей юности именовали «шкурниками». То есть тех, кто пуще всего заботится о своей шкуре и ее благополучии. Все, что необходимо, он будет сообщать с превеликой охотой, если будет иметь хоть малейший шанс выжить. В частности, он сообщил мне, что охотился за вами, желая получить доступ к материалам, которые вы собирали в период с 1991 года, после того как для управления кадров КГБ стали числиться без вести пропавшим.

— А вас они, конечно, тоже интересуют? — криво усмехнулся Чугаев.

— Не буду этого скрывать — интересуют. И я надеюсь, что мы с вами найдем общий язык по этой теме.

— Вы знаете, Сергей Сергеевич, я, конечно, догадываюсь, что мы с вами коллеги, но и Воронков тоже по этому ведомству числился. А сотрудничать по схеме «враг моего врага — мой друг» не очень серьезно. Тем более что я еще не уверен, насколько серьезно все то, что я там, в подвале, увидел…

— По-моему, ваши травмы доказывают обратное, — заметил Баринов с легкой усмешкой.

— Да, лупили меня, конечно, вполне серьезно, — хмыкнул Чугаев. — Но то, что ваши ребята повязали Воронкова и завалили двух его костоломов, еще не доказывает, что вы с ним не из одной конторы. Старый прием, известный даже раньше, чем с тридцать седьмого года — контраст доброго и злого следователя.

— Это хорошо, Олег Сергеевич, что вы такой недоверчивый, — похвалил профессор. — Действительно, возможность такой разработки стоило учитывать.

Значит, вам нужны какие-то доказательства того, что мы с Воронковым — реальные враги?

— В общем, да, — согласился Чугаев, — но даже если вы мне сюда его голову на блюде принесете — не поверю. И если пристрелите тут, в палате, у меня на глазах — тоже.

— А когда сможете поверить?

— Сложный вопрос, Сергей Сергеевич. Пока я не готов на него ответить.

Уж очень башка плохо соображает.

— Что ж, время пока терпит, — сказал Баринов, — мне не хотелось бы негативно влиять на процесс вашего выздоровления. Но рекомендую все же подумать вот над каким нюансом. Вы, товарищ Чугаев, на данный момент — герой-одиночка.

Своего рода Дон Кихот, в меру своих личных сил и возможностей сражающийся против зла. Но, к несчастью, не против безобидных ветряных мельниц, которые только кажутся злыми духами, а против вполне конкретных и могучих людей, которые ничего на этом свете не прощают. Ценность человеческой жизни они определяют по ее кошельку, а также по числу активных стволов, которые этот кошелек охраняют. Основная масса людей на этой планете для них — скоты и быдло, которых надо доить и стричь с максимальной выгодой и с минимальными затратами на кормежку. Уважают они только себе подобных: со связями, с деньгами и стволами. А одиночек-идеалистов они давят, как вшей, — одним ногтем. Впрочем, что я вам это объясняю? Вы все лучше меня знаете…

— Это надо так понимать, наверно: не упирайся рогом, Чугаев, не мучайся в одиночку. Иди ко мне под крышу, будем большие дела делать… Примерно так, как нашу разведгруппу в Афгане агитировали: «Эй, шурави! Ходи на наш сторона — в каждом кишлаке жениться будем!»

— Ну, я пока еще не делал подобных заявлений, — усмехнулся профессор. — Однако течение моих мыслей вы уловили верно. В том смысле, что вам, Олег Сергеевич, пора осознать полную бесперспективность вашей самостоятельной деятельности. Тем более что у вас больше не осталось соратников. Во всяком случае, у вас их нет в том количестве, которое помогло бы вам хоть как-то реализовать накопленные вами материалы. Ну, продержались бы вы у Воронкова неделю, может быть, месяц. Потом загнулись бы смертью героя — и что дальше?

Ваши компроматы пролежали бы без пользы годы и даже десятилетия. Возможно, к тому моменту, когда они угодили бы в хорошие руки, все основные фигуранты уже почили бы в бозе и документы стали бы представлять лишь историческую, а отнюдь не юридическую ценность.

— Ну, насчет того, чтоб они просто так пролежали бы, я не уверен… — сердито сказал Чугаев.

— Но и в том, что вашим гипотетическим коллегам удастся привести компроматы в действие, вы, по-моему, сильно сомневаетесь… Если они, эти самые коллеги, все же имеются. Должен заметить, я лично имею основания думать, что их просто нет.

— Они есть, господин профессор, — упрямо произнес Чугаев.

— Не буду спорить — вам виднее. Но смею вас заверить, куда бы они ни сунулись с вашим, так сказать, «наследством», дать делу ход им вряд ли удастся.

Даже при том, что сейчас практикуется нечто похожее на свободу прессы и существует масса изданий, не говоря уже о «независимых» журналистах, именуемых в народе «сливными бачками», готовых публиковать любые скандальные материалы ради повышения тиражей своих газеток или рейтинга телепередач. Однако пик интереса к разоблачительст-зу, мягко говоря, уже прошел. Народ перекормили, понимаете ли?! Тем более что никаких серьезных последствий все эти горы компромата для тех, на кого он собран, увы, не влекут. Может, каких-нибудь мелких «шестерок» или «валетов» где-то и посадили, пару-тройку «тузов» и «королей» заставили смыться за кордон, где они живут припеваючи и не опасаются, что их экстрадируют в Россию.

— И все-таки Воронков готов был из меня жилы тянуть, лишь бы добраться до этих документов, — заметил капитан. — Значит, не такие уж они и безобидные…

— Естественно, — кивнул Сергей Сергеевич, — потому что среди того, что вы накопали, было достаточно много пакостей про самого Владимира Евгеньевича. А заодно — про губернатора одной из областей господина Пантюхова, которого он доблестно охранял несколько лет назад. Пантюхов, правда, уже не губернатор, но зато возглавляет солидную коммерческую структуру. С выходами на мировой рынок, между прочим. Воронкова Пантюхов числит в погибших и вряд ли сильно обрадуется, если узнает, что человек, организовавший убийство его сестры, живет и здравствует.

— Тем более что заказчиком убийства был сам Пантюхов… — заметил Чугаев.

— Это не меняет сути дела, — невозмутимо заявил Баринов. — Воронкова, вне всякого сомнения, достанут и уберут. Он лишний на этом празднике жизни.

— А вы, конкретно вы, его уберете? — неожиданно спросил Чугаев.

— Я не занимаюсь подобными мерзостями, — осклабился Сергей Сергеевич, — к тому же лично для меня Воронков более полезен в живом виде. То, что он поведал нам за истекшие сутки — это целая «Сага о Форсайтах». Конечно, на суде это только «слова, слова, слова», выражаясь языком Шекспира, но если бы это подкрепилось бумагами, аудио-и видеозаписями, которые у вас имеются, — можно было хорошую игру организовать.

— Вы же только что говорили, будто этим никого не удивишь.

— И еще раз повторю. Но одно дело, если вся эта компра исходит от героя-одиночки, за которым не стоят никакие реальные силы и деньги — тогда все загаснет, даже не разгоревшись. А вот если масс-медиа вместе с компроматом получат некоторую подпитку — в баксах с шестью-семью нулями! — тогда все завертится. По крайней мере, на тот период, за который уплачено.

— Значит, вы хотите как бы «спонсором справедливости» выступить? — ехидно произнес Чугаев.

— Возможно, — улыбнулся Баринов.

— Что-то не верится…

— Вполне допустимая позиция. Верить надо либо в бога — тогда есть надежда на высшую справедливость в потустороннем мире, либо в то, что бога нет — тогда можно со спокойной совестью делать все, что угодно. А мне и всем прочим смертным лучше не верить, особенно на слово. Насчет спонсорства в деле справедливости — это вы сами придумали, я таких ненаучных словосочетаний не конструирую. Просто мои, если угодно, финансово-экономические интересы на довольно большой срок совпадают с вашими идеалистически-донкихотскими. Уверяю вас, если подкрепить собранную вами информацию моими финансовыми возможностями — она будет использована с максимальной эффективностью.

— Я устал малость, Сергей Сергеевич… — произнес Чугаев. — Вроде бы вы хотели мне дать отдохнуть. Или передумали?

— Ни в коем случае. Отдыхайте, размышляйте, мы вас не торопим. Честь имею кланяться!

Баринов действительно поклонился, вышел из палаты, и массивная дама в голубой униформе — «ЦТМОтя», как именовали этих сиделок-тюремщиц — заперла за ним дверь. В коридоре толпилось несколько человек в халатах — ожидали профессора со своими делами и проблемами. Как правило, Баринов решал их на ходу.

Однако, только профессор вознамерился двинуться дальше по коридору, запищал радиотелефон внутренней связи, прицепленный к подтяжке под пиджаком.

— Сергей Сергеевич! — взволнованный голос секретарши самим своим звучанием настраивал на то, что сообщение будет неприятным. — Вас Комаров ждет со срочным «минус-три»!

— Прошу прощения, — сказал Баринов. — Мне надо срочно вернуться в кабинет, так что подпишу все, что успеете подать до подхода лифта…

Минут через десять профессор появился в приемной, где его ожидал явно изнервничавшийся Комаров.

— Заходи! — резко произнес Баринов, и начальник СБ ЦТМО, тяжко вздохнув, будто ему предстояло восхождение на Голгофу, последовал за шефом в кабинет.

— Присаживайся, — выдерживая спокойный тон, пригласил Сергей Сергеевич.

— Что там у тебя за «минус-три»?

По существовавшей в СБ ЦТМО терминологии гриф «минус-три» присваивался сообщениям весьма негативного характера. Правда, был гриф и похуже — «минус-четыре», например, если в Зданиях ЦТМО произошел сильный взрыв или пожар, ну или если директора похитили прямо из кабинета.

— Час назад наш «Соболь» стремя «птичками», — мрачно сообщил Владимир Николаевич, — был обнаружен в трех километрах от поселка, где расположена Фроськина дача. Пустой и чистый — ни крови, ни битых стекол, ни отпечатков.

Само собой, и груза, который Ларев отправил с девушкой, — тоже…

— Занятно, занятно… — произнес Баринов, погладив бородищу.

— Есть еще одна информашка к размышлению, — сказал Комаров, — Лариса Григорьевна доложила, что Полина поставила ультиматум: или ей завтра к десяти утра привозят Тарана, или она начинает действовать по своему плану. Это было еще до того, как мы получили доклад с аэровокзала о прибытии Ереминой… Я велел Ларисе передать Нефедовой, что вопрос рассматривается.

— Ну и что? Думаешь, будто Полина решила зубы показать?

— Я обязан и такой вариант предполагать.

— Ладно. Свяжись с Максимовым, пусть Птицын отправит сюда своего хлопца. И Полине сообщите — парень в десять утра будет у нее. Заодно можете добавить, что она в самое ближайшее время должна быть готова к сотрудничеству с нами.

БАЛОВСТВО

Таран, само собой, ни о чем таком не подозревал. Он в это время уже поднимался по лестнице в свою законную двухкомнатную.

***

Отобедав в обществе дяди Миши, тети Тони, бабушки Наташи и Лизки, Юрка заспешил к автобусу. Хотя, вообще-то, времени J было только три часа, и в город Таран попадал за целых два чaca до Надькиного прихода с работы. Однако следующий автобус до города из Васильеве уходил в пять, прибывал в город ровно в шесть, а обратно в Васильеве отправлялся в семь. Поэтому был шанс разминуться с Надькой, если она, допустим, в шесть тридцать отправится на автовокзал, а Юрка в это самое время будет топать с автовокзала домой.

Конечно, для тестя и тещи это прозвучало вполне убедительно, но главную причину своего поспешного отъезда Таран, конечно, называть не стал. Провести еще два часа в обществе госпожи Матюшиной — это уж больно тяжкое испытание. В конце концов, если она еще разок изобразит что-нибудь подобное тому, что происходило на речке, Юрка мог с собой не совладать. Правда, в течение всего обеда Лизка вела себя с отменной скромностью и ни словом, ни взглядом о своих хулиганствах не напоминала. Однако кто мог дать гарантию, что эта кошкина дочь будет так же скромничать, если опять окажется с Юркой тет-а-тет в той же самой бухточке?

Так или иначе, но Таран благополучно добрался до города и отпер дверь квартиры. Хозяйки, как и следовало ожидать, еще не было в наличии. Юрка окатился прохладным душем, что после поездки в автобусе и прогулки по раскаленному городу казалось вовсе не лишним, и собрался было поваляться на диване в большой комнате.

Однако едва он успел усесться на этот самый диван и собрался было скинуть шлепанцы, как зазвонил телефон.

Таран подошел, снял трубку:

— Але!

— Юра, — загудел в ухе голос Птицына, — моя Лизавета к вам сюда не заглядывала случайно?

— Заглядывала, — ответил Таран, — она даже звонить вам пыталась, но отыскать не сумела. Я ее. отвез в Стожки, сейчас вот сижу, жду Надьку, поедем туда на ночь. Утречком скупнусь еще раз — и на службу. К одиннадцати успею…

— Вынужден тебя разочаровать, — сказал Птицелов. — Придется тебе в городе ночь ночевать. Завтра в восемь ноль-ноль ты должен быть в части.

Извиняюсь, конечно, что три часа отпуска у тебя украл, но служба есть служба.

Надьку, конечно, можешь отправить — не возражаю. А вообще-то, я через пару часов заскочу туда ненадолго, Лизку повидаю и сообщу вашим старикам, чтоб не дожидались… Идет?

— Идет, конечно, — покорно вздохнул Таран, хотя был не в восторге от перспективы проспать ночь в душном городе, а потом вскакивать ни свет ни заря, чтоб успеть к восьми утра в МАМОНТ. Но куда денешься? «Мы отличаемся от банды чем? Высокой воинской дисциплиной, товарищи бойцы!» — эту фразу полковника Птицына, произнесенную еще задолго до Юркиного поступления в отряд, «мамонты» старшего поколения не раз Цитировали по поводу и без повода. Так что, увы, боец Таран, ни вечернего, ни утреннего купанья в речке у вас не будет. Обойдетесь душем, благо смеситель поменяли и можно отрегулировать водичку до умеренной прохлады.

В общем, с горя Таран все же улегся на диван и решил вздремнуть. Солдат спит, а служба идет, даже если ты контрактник.

Пару часов без малого Юрка и впрямь сумел поспать. Все-таки ночь накануне получилась с явным недосыпом, и требовалась компенсация. Наверно, можно было и побольше, но не дали.

Тарана разбудили голоса в прихожей и лязг захлопнувшейся двери. Особой тревоги этот шум не вызвал, базланили люди знакомые, то есть Надька, которую Юрка и ждал, а также бывший их с Надькой одноклассник Витька Полянин и его подруга Майка, на визит которых Таран, откровенно говоря, не рассчитывал.

Пока мадам Таран раздавала гостям тапочки — будто на улице слякоть и грязь стояла! — Юрка продирал глаза и потягивался. Потом в большую комнату заглянула Надька и громко обрадовалась:

— Надо же, Юрка объявился!

— Не ждали? — грозно выпятив челюсть, произнес хозяин.

— А Лизка где? — спохватилась Надька, с беспокойством озирая свою территорию.

— Отвез в Стожки дробь Шишовку, — доложил Таран. — Вообще-то собирался и ваше превосходительство туда доставить, но вышел облом. Генрих велел в восемь явиться на работу.

— Вечера? — нахмурилась Надька.

— Нет, завтра утром. Сама знаешь, что мне из Васильеве никак не успеть.

Первый автобус до города в шесть тридцать идет. Пти-цыну я про Лизку сообщил, он, наверное, уже там. Заодно предупредил, чтоб нас не ждали. Или, может, у тебя другие планы?

— Нет! — поспешно сказала Надька. — Что я там без тебя делать буду? И Лизку я туда везти не собиралась. Думала, что она до папы Гены как-нибудь дозвонится. Ну, а тебя, извини, до пятницы не ждала. Решила вот с ребятами поскучать… Ты вообще-то кушал чего-нибудь?

— А как же! — сказал Таран. — Твоя маманя меня классным обедом накормила. Правда, еще в два часа дня.

— Ну, значит, от ужина не откажешься. Идем на кухню, там Майка уже копошится. У нее Витек и вовсе голодный, как волк.

Кухня в нынешней квартире Таранов имела наиболее уютный и приличный жилой вид. И плитка голубенькая хорошо смотрелась, и новенькие шкафы, и клеенка на столе была без единого пореза, потому что Надька запаслась целым набором деревянных досок с картинками: на одной окорок был изображен — сразу видно, доска, чтоб мясо резать, на другой — целый натюрморт из капусты, свеклы и морковки, на третьей — каравай и булка. На хлебницу, шкафы и даже на старый, доставшийся от Юркиных родителей холодильник, который Надька отмыла-оттерла от трех слоев копоти, были налеплены яркие переводные картинки. Ну и лампа под стеклянным абажуром с цветоч-• ками уютно гляделась.

Витек Полянин сидел и чистил картошку, а Майка мясо резала. Как раз на той доске с окороком. Тут же пара сумок стояла, из которых всякой вкусной всячиной пахло. Надька, конечно, стала все это в холодильник перекладывать, и Юрка сразу узрел колбаску типа салями, шейку, карбонат, селедку маринованную, горбушу и еще какие-то деликатесы. А в холодильнике высветилась бутылка «Гжелки» и некое импортное вино — поди, дорогое. Еще соки какие-то были, виноградный, яблочный и грейпфрутовый. Капитально затарились, скажем так.

Юрка о своем семейном бюджете имел довольно туманные представления, но все же считал, что для простого визита старых приятелей угощение уж больно роскошное. Конечно, задавать разные нескромные вопросы в присутствии гостей он не собирался, но все-таки посмотрел на супругу с вопросительным выражением лица.

— Ой, я же тебе забыла сказать! — воскликнула Надежда. -У нашей Маечки сегодня юбилей — двадцать лет исполнилось. Вот она и расщедрилась…

Таран припомнил: да, Майка ведь на год моложе их всех. Они все: и Юрка, и Витька, и Надька с 1980-го, а она с 1981-го. Когда в школе учились, то Витька по Надьке вздыхал, Надька — по Тарану, а сам Юрка от Дашки-стервы с ума сходил.

Потом Надька с Юркой друг друга нашли и поженились, а Полянин вроде это дело пережил. Тем более что он осенью 1998-го срочно из города уехал — чтоб от армии откосить. Потом ему справку сделали, болезнь придумали. Во сколько это обошлось, Юрка не интересовался. В общем, до лета 1999-го Витек перекантовался, а потом рванул в Москву, поступать. Там он вместе с Майкой очутился, которая к этому времени окончила школу. Поступили они в какой-то платный университет, к тому же на заочное отделение. Два раза в год на сессию ездили, а остальное время только контрольные в Москву отправляли. Ну, и работали, конечно, на see том же «Тайваньском» рынке. Причем Полянин настолько оперился, что даже собственный ларек заимел и, похоже, в бизнесе стал крепко соображать. Майка тоже при своем деле оказалась, хотя и с Витькиной помощью. Одолжилась у Полянина на энную сумму и киоск открыла: «Кофе — хот-доги». Какой она оттуда навар имела — фиг знает, но поскольку долг Витьку Майка известным местом отдавала, стало быть, наверняка оставалась в плюсе.

Короче, у этой пары дело шло к свадьбе, и, по прикидкам общественности, это мероприятие должно было состояться к осени. Правда, насчет потомства, в отличие от Юрки и Надьки, Витька с Майкой решили не спешить. Сперва предполагали дипломы . получить, деньжат накопить на собственную квартиру, а уж потом влезать во все эти дела с киндерами, пеленками и так далее.

Юрке тоже на кухне дело отыскалось — лук чистить заставили. Некоторое время все обменивались репликами только по поводу кулинарии. Потом труженики базарно-рыночной торговли принялись обсуждать свой сегодняшний рабочий день, как выяснилось, далеко не рядовой и не обычный. Тарану сначала весь этот треп, далекий от его повседневной жизни, был глубоко по фигу, но затем он услышал несколько фраз, которые привлекли его внимание.

— …Я поначалу ни хрена не понял, — очищая очередную картофелину, рассказывал Витек. — Прихожу с утра — тачки около дирекции рынка нет! Ни ночной, ни дневной — ну блин, думаю, дела! Куда же «крыша» подевалась?

— «Крыша едет не спеша, тихо шифером шурша…» — процитировал Таран народное творчество, правда, ни к селу ни к городу.

— Ну! — хмыкнул Полянин. — Захожу к директору рынка: «Палыч, а где ж наши „атлеты“?» А он, блин, весь бледный, даже, вернее, пятнами: «Витя, как друга прошу — наведи у себя полный абгемахт! Возможно, сегодня большой казенный наезд будет! И другим хозяевам передай, кто поблизости!»

— Ты вроде про «атлетов» упоминал? — спросил Таран. — Это с Симеоновской, что ли?

— Ну, примерно оттуда, — осторожно ответил Витек. — Хотя я туда не вхож, вообще-то.

— Между прочим, — заметила Надька, хотя ее никто за язык не тянул, — Юрик когда-то с ними общался.

— Мало ли с кем я общался, — проворчал Таран, посмотрев на болтуху, как мышь на крупу.

— Ну, вы же с Толей Сидоровым в одной секции занимались! — напомнила Надежда. — Ты ж не виноват, что он бандитом стал?!

— Правда? — восхитилась Майка. — Ты с самим Сидором знаком?

— Блин, — сказал Таран, свирепо сверкнув глазами, — если мы пять лет назад у одного тренера занимались — конечно, это знакомство. Но корешами не были, это точно.

О том, что осенью позапрошлого года они с Милкой замочили трех «атлетов» на складе автомобильного утиля в заброшенном карьере, он, вестимо, докладывать не собирался.

— Чего вы пристали к нему? — заступился за Юрку Витек. — Я сам помню, как два года назад ко мне жлобы цеплялись из того же «Атлета»: «Помоги нам Юрика найти, он в большой опасности!» Так я им и помог — откуси и пососи!

Майка захихикала, а затем сказала:

— Короче, господа, мясо нарезано. Дюшенька, какие еще ингредиенты нужны? — По-моему, все в наличии. Юрик, ты пошинкуешь лучок?

— Если не помру, — Таран поморгал слезящимися глазами.

— Нет уж миленький, не вздумай. Ты мне нужен живой и здоровенький!

— «Дюшенька» чмокнула благоверного в щеку. — А насчет Сидора — не переживай.

Вчера ночью, между прочим, всю их контору в пучки повязали. Прямо в бане, представляешь?

— Откуда ты знаешь? — удивился Юрка. — В бане с ними парилась, что ли?

Конечно, последняя фраза была произнесена шутейно, и. Надька только захихикала:

— У нас же телик в ларьке стоит, «сонька» маленькая. Часа в четыре была передача про криминал, по облТВ. Там ночью разборка была какая-то на шоссе, которое ведет в Калиновку. Не то трех, не то четырех бандитов застрелили. Но менты, представь себе, их по горячим следам вычислили и взяли прямо в бане.

Юрка, конечно, промолчал еще раз, хотя прекрасно знал, что Толя Сидор к разборке на Калиновском шоссе не имеет никакого отношения. Правда, теперь ему стало понятно, почему группа Ляпунова оставила автоматы и кроссовки в «Ниссане»…

— Да, — хмыкнул Полянин, — весь день, блин, думали и гадали, чего стряслось. Палыч весь соплями изошел, а оказалось, блин, что все проще пареной репы.

— Теперь, между прочим, разборка из-за «Тайваня» может пойти, — посерьезнела Майка. — Тех-то мы знали более-менее, ребята не самые плохие. А кто вместо них придет?

— Свято место пусто не бывает, — беспечно отмахнулся Полянин. — Договоримся и с этими…

Вскоре сооруженное Надькой и Майкой блюдо из мяса, картошки, лука, перца и помидоров отправилось тушиться в духовку, а на кухонном столе, накрытом на четыре персоны, появилась выпивка и холодные закуски. Как ни странно, Юрка, который во время готовки ощущал настроение только пожрать, вдруг подумал, что не худо бы и выпить нормально. Притом что прекрасно помнил: завтра в шесть ему надо вставать. Да и вообще, Таран к капитальным пьянкам отрицательно относился — не хотел идти по пути отца и матери. Но тут что-то нашло. Может, от того, что чуял свою вину перед Толей Сидоровым. Конечно, лично Юрка — человек подневольный, как и Топорик, Милка, Гусь, капитан Ляпунов и даже Птицын.

Кому-то надо было подставить «атлетов» — и ребята сработали. Хотя Сидор и его братва вовсе не сахарные мальчики, но сидеть они пойдут за то, в чем вовсе не виноваты. Они пойдут на зону за то, что изобразили Юрка и его товарищи — вот от этого и появилось питейное настроение у почти непьющего Тарана.

Впрочем, уже после первых двух рюмок под хорошую закуску самочувствие поправилось, и Юрка если не позабыл вовсе о своей моральной вине и других сложностях жизни, то задвинул все это в глубь своей памяти и перестал обо всем этом думать. Тем более что за столом становилось все веселее и веселее.

Анекдоты рассказывали, вспоминали всякие смешные случаи из школьной жизни, которых за одиннадцать лет совместной учебы сверх головы набралось, среди «тайваньских» историй тоже попадалось немало прикольных, над которыми даже Юрка мог по-смеятся.

После того как с аппетитом сожрали горячее — оно и впрямь удалось! — Надька решила, что пора объявить перерыв и устроить танцы. Врубили музцентр, зарядив его каким-то диском — Юрка во всех этих группах ни хрена не петрил, особенно в самоновейших, но потанцевать не отказался. Сперва всей кучей дрыгались, потом пошло что-то медленное, и разбились на пары — Юрка с Надькой, Витька с Майкой.

— Тебе хорошо, Юрик? — обвив торс законного супруга мягкими лапками, спросила Надюха.

— Нормально… — благодушно отозвался Таран. — Пока все в кайф.

И ласково провел ладонями по горячей и влажной талии женушки, а потом просунул пальцы под резинку шортов и осторожно погладил прохладные, тоже припотевшие половинки. При этом Юрка как-то невзначай глянул на Витька с Майкой и обнаружил, что именинница танцует в одном купальнике, а юбка и блузка с нее куда-то испарились. Полянин тоже стянул футболку и танцевал по пояс голый.

С этого момента Юрка стал намного чаще глядеть в сторону гостей, что, конечно, не укрылось от Надьки. Правда, реакция на этот перехваченный взгляд была не совсем такая, как можно было ожидать.

— А она красивая, верно? — проворковала Надька Юрке в ухо. — Правда?

— Да ничего… — с деланным равнодушием произнес Юрка.

— Ну-ну, — хитренько улыбнулась Надька, — то-то ты ее глазками по попе гладишь…

— А что делать, если она показывает? Тебя-то я руками глажу, верно?

— Между прочим, тебе не кажется, что она на Полинку похожа?

Чего-чего, а этого Таран не ожидал. Надька Полину давным-давно не поминала, с прошлого года, наверно.

— Нашла сходство, однако! — возразил Юрка. — Полина кучерявая шатенка, а Майка блондинка, к тому же стриженая, даже уши открыты.

— Я про фигуры, а не про прически. У нее и спинка такая же, и плечики, и попочка, и ножки…

— Похоже, это не я, а ты ее разглядываешь! — хмыкнул Таран. Однако именно после этого Надькиного сообщения и сам стал находить в облике Майки схожие с Полиной черты. Сразу после этого промелькнули воспоминания годичной давности, и Надька, прижавшись животиком к Юркиному переду, невинным голоском спросила:

— Это у тебя на меня поднялось или на нее?

Таран, конечно, мог бы этот поклеп опровергнуть, тем более что, строго говоря, у него прибор без конкретного адреса возбух, просто от воспоминаний. Но вместо этого он, как ни странно, произнес нечто неопределенное:

— Что возбудило, то возбудило…

— А хочешь, разрешу тебе ее трахнуть? — прошептала Надька голосом змеи-соблазнительницы.

— Интересное предложение, — голосом солидного бизнесмена произнес Таран, несколько опешив. — А у Витька ты этот вопрос проясняла или хотя бы у самой Майки? Возражений не будет?

Вообще-то Юрка сначала хотел просто покрутить пальцем у виска и спросить: «Надюша, ты не перегрелась?»

— Майка, между прочим, давно на тебя глаза пялит, — сообщила законная супруга. — А Витька — на меня…

— Понятно, — пробормотал Юрка, — значит, типа по бартеру, услуга за услугу?

— А. что? — горячо прошептала Надька. — Неужели я не имею права на какое-то разнообразие?

— По-моему, — нахмурился Таран, — ты уже разнообразилась в том году, с Зыней…

— А ты — нет?! — ехидно заметила Надька.

Тут медленный танец кончился, пары распались и пошли вихляться в общем кругу. Надька по ходу дела сдернула с себя футболку и отшвырнула куда подальше.

Юрка тоже рубаху снял — и впрямь жарко стало. Но Майка дальше того пошла, фьють! — и верх купальника скинула. Любуйтесь, мол, граждане, что у меня спереди подвешено! Надька захихикала, но стесняться не стала и следом за подружкой принялась голыми титьками трясти. Полянин, конечно, на них так и выпучился, а Таран, как ни странно, возмущаться не стал. Единственное, что у него на секунду в голове промелькнуло, так это мысль о том, будто ими всеми опять управляет Полина. Но только на секунду и как бы не всерьез. Потому что опять началась медленная музыка, и Надька сразу двинулась к Полянину, а Майка, повиливая бедрами, на которых окромя двух узких треугольничков ничего не было, направилась к Юрке. Ну и, само собой прильнула к нему голенькими грудками, положив ладошки на его лопатки.

— Юрочка, — знойным шепотком спросила Майка, — тебе приятно меня ощущать?

— Есть такое дело… — пробормотал Таран.

— А хотел бы чуть-чуть дальше зайти?

— Не отказался бы! — ответил Юрка, потому что увидел, как Полянин мягко стягивает с Надьки шорты, а она в это время ему ремень на брюках расстегивает… Ш-шух! — оба предмета одежды соскользнули на пол почти одновременно, а Надька с Вить-ком переступили через них и стали танцевать в одних плавках.

Соответственно, и Юркины штаны на нем недолго задержались — упали на ковер. А плавки у Тарана были очень даже узкие.' Майка, учащенно задышав, прижалась к ним животом и жарко пропыхтела Юрке в ухо:

— По-моему, без групповушки нам сегодня не обойтись… Но лучше, если все постепенно, понимаешь? Уведи меня в ту комнатку…

ВСЕ ПОСТЕПЕННО

Под истомно-медленные ритмы Юрка с Майкой пританцевали в маленькую комнату, в бывшую Юркину, а ныне супружескую спальню. Странно, но Таран после возвращения домой сюда так и не удосужился заглянуть. Именно поэтому он очень удивился, обнаружив, что постель раздвинута и застелена. Обычно Надька-аккуратистка по утрам убирала белье в шкаф, а кровать сдвигала. Может, она, уже придя с работы, так сказать, площадь приготовила? Да нет, она в кухне крутилась, вряд ли. Странно, странно… Впрочем, долго задумываться Юрка не стал. Его сейчас сильно волновало ласковое и нежное — и впрямь, точь-в-точь, как у Полины! — Майкино тело. А еще — разные таинственные звуки, долетавшие из большой комнаты, где остались Надька с Витьком. Впрочем, покамест играла музыка, понять, До каких пределов дошли эти граждане, было трудно.

Майка откинула с кровати одеяло и нарочито медленно улеглась, откинув белобрысую голову на подушки. За окном еще и не начинало смеркаться, а потому через тюлевые занавески поступало достаточно света, чтоб Таран мог как следует рассмотреть новую и, по правде сказать, непрошеную партнершу. Да, тут много чего вкусненького было!

— Покажешь, чем богат? — прошептала Майка, задирая ножки и стаскивая с себя плавочки. Когда трусишки упали на пол, эта стриженая стерва развела бедра в стороны и продемонстрировала Юрке щелочку в раскрытом виде. Даже белесые волосики по краям любовно расчесала на две стороны. Таран показал, что просили и услышал:

— Ах вот мы какие большие… Ну идите, идите. Я готова!

Таран неожиданно фыркнул. Он вспомнил, как в прошлом году вместе с Ляпуновым, Милкой, Топориком и проводником Ольгердом лазал по кавказским пещерам. И там Милка, когда ее собрались протаскивать через шкуродер, произнесла примерно ту же фразу, только с другими интонациями: «Я го-о-това-а!»

Тогда все, кроме Юрки, заржали, потому что он никогда не видел «Необыкновенный концерт» театра кукол С.В. Образцова. А в этом году, совсем недавно, по случаю столетия со дня рождения великого кукольника, телеспектакль показали вновь. На сей раз Юрка сподобился посмотреть его и номер с Шахерезадой Степановной тоже.

Впрочем, это не помешало ему забраться к Майке и улечься между раскинутыми коленками. Он немного удивился, обнаружив, что партнерша прикрыла свое рабочее место ладошкой.

— Юричек, — проворковала Майка, лизнув Тарана в ухо. — Мне хочется, чтоб ты не сразу начал, ладно? Засунь — и полежи спокойно. Минутку или две, не больше.

— Как скажешь, — сказал Юрка. Ладошка убралась с дороги, и Таранов головастик плавно вкатился в нежную норку. В это время за стеной вырубили музыку.

— Лежи тихо, — прошуршала Майка, — и слушай…

Послышались мягкие и быстрые шаги двух пар босых ног по ковру, а затем скрипнул диван. — Это Надька легла, — прокомментировала блондинка. — А вот Витенька на нее улегся… Сейчас он ей засадит!

К Тарану на некоторое время вернулось то стыдное и похабное, но вместе с тем противоестественно-приятное чувство, которое он испытал прошлым летом, когда подсматривал из шкафа, как Зыня трахал Надьку. Сейчас стыда и ревности было меньше, а вот некой волнующей приятности — больше. Может быть, потому, что на сей раз он ничего не видел, а только слышал.

Впрочем, получилась некая заминка, судя по шорохам, Надька заставила Полянина надевать презерватив. Юрка, между делом, подумал, что и ему не худо бы средства защиты использовать, но тут, наконец, послышался резкий скрип дивана, и Надькин сладкий стон:

— О-о-о, Витенька…

В ответ Полянин довольно громко прорычал:

— Я с седьмого класса этого ждал… И сразу после этого:

«Скрип-скрип-скрип-скрип!» — пошла работа.

— Е…! Он ее е…! — с каким-то придурочным восторгом простонала Майка, прижимаясь к Тарану, а затем бесстыдно-жарко прошептала:

— А ты — меня!

Наперегонки с ними!

Таран, конечно, был по природе спортсменом, и не только родной бокс уважал, но и другие виды, в частности, гонки тоже. Однако превращать такое интимное и вдумчивое занятие, как секс, в «Формулу-1» или ралли Париж-Дакар, он не собирался. Полянин — это понятно. Если он с седьмого класса мечтал трахнуть Веретенникову, то теперь шибко торопится реализовать мечту детства. Возможно, потому, что опасается, будто в Юрке Отелло проснется и он пришибет старого приятеля на почве ревности. А Тарану спешить некуда, вряд ли Надька спохватится и после собственной измены придет со сковородкой его убивать. Тем более что она этот Витьков темп явно не одобрила и пробормотала тихонько (но Таран с Майкой услышали):

— Витя, не спеши, миленький… Куда ты, как на пожар-то?

Но Полянин, конечно, ни фига не унимался — не иначе рекорд решил поставить в скоростном спуске. Диван так и скрипел вовсю, без остановки.

А Юрка в это время мощно, но плавно катался по незнакомому, но вполне приятному месту, заставляя партнершу сладко вздыхать и охать. Майка вовсе не протестовала против того, что он ее идеей — гонки устроить — не воспользовался.

Тем более что Таран очень ловко сочетал все эти натягушечки-оттягушечки со знаками внимания ко всяким Майкиным приятным местам. Сосочки ей лизал и целовал, сисечки с боку на бок перекатывал, попочку поглаживал. И только потом, когда Майка начала беспокойно посапывать, врубил полные обороты.

Девка аж вцепилась ему в спину, задрав ноги, скрестила их У Тарана на ляжках и только зубами скрипела, пока Юрка ее Дрючил. А кончила аж со взревом, которого Таран, помнится, Даже у Милки не слыхал.

Майка кончила и отпала — почти как Лизка после своего бесконтактного на речке. Лежала раскинувшись, с полным безучастием ко всему происходящему. Но Таран-то свое личное дело не завершил. Наверно, он мог бы еще минуту попыхтеть, попытаться Майку еще разок раскочегарить. Однако в это время из соседней комнаты послышалось недовольное ворчание Надьки:

— Все, хватит, Витек! Порвется еще…

Из этих слов Тарану стало ясно, что Полянин свой скоростной спуск осуществил, а Надька, судя по всему, восторга не испытала. Вот он и тычет из последних сил, пытаясь довести ее до кондиции, а Тараниху беспокоит только одно: чтоб средства защиты не порвались и начинка внутрь не попала.

Полянин что-то обиженно забормотал, но Надька уже совсем сердито буркнула:

— Ну отвяжись ты, а? Поссориться хочешь?! Сейчас Юрку позову!

Последняя фраза давала Тарану некое моральное право вмешаться. В конце концов, его законная жена проявляла недовольство.

Юрка слез с кровати и как был, в голом виде и с прибором, не потерявшим устойчивости, выглянул в большую комнату. Надька, не очень усердно, впрочем, пыталась отпихнуть виновато бормочущего Полянина, а тот, в общем и целом, тоже насилия не применял.

— Так, — грозно сказал Таран. — Кто Юру звал, какие проблемы?

— Еще один дурак! — проворчала Надька, а Полянин сразу отодвинулся со своим «полшестым» в резиновой упаковке.

— Я помочь пришел, — самым хохмическим тоном произнес Юрка. — Не хочу, чтоб ты была злюкой до самого утра. Витек, иди помойся и малость подзадержись на кухне…

Полянин был малый понятливый и удалился, а Надька заворчала свирепо:

— Думаешь, я тебя пущу? Сразу после Майки?

— Пустишь, — уверенно сказал Таран. — Сама же все это придумала!

— Ну хоть резинку надень! — Надька выудила из-под подушки целую обойму.

— Это можно, — согласился Таран, накатил «секретное» изделие № 2 и нежно подмял под себя коварную изменщицу. Ни ревности, ни даже простой брезгливости Юрка почему-то не испытывал. Защищенный инструмент с легким скрипом нырнул в Надькину писюшку и стал подвергать ее суровому наказанию…

— Юрик, ox! Ой, мамочки! — заохала Надька. Из маленькой комнаты выглянула голая Майка и, не привлекая внимания, стала глядеть, как Юрка ерзает на своей благоверной. Впрочем, долгого шоу ей увидеть не удалось. Через пару минут все завершилось. Юрка и сам закончил, и за Полянина работу доделал.

— Ты у меня самый хороший, — сообщила Надька, очень обрадовав Тарана тем, что он «самый» из всех хороших.

Полянин немного понуро вышел из душа, а повеселевшая Надька подцепила под ручку Майку, и они ушлепали в ванную.

Витька и Юрка остались тет-а-тет. Полянин посматривал на приятеля с некоторой робостью, хотя Таран вполне искренне и даже сочувственно улыбался.

— Ты, это… не сердишься? — произнес Витек виновато.

— Сержусь, конечно, — ухмыльнулся Юрка. — Из-за тебя Надюха чуть голодной не осталась. На фига ты с ней частить взялся?! Тем более что она тебе четко сказала: «Не спеши!» Я, конечно, все понимаю: мечтал с седьмого класса — и вот в кои-то веки добрался. Даже ради этого мне свою невесту в аренду сдал.

Но неужели по этому случаю надо траханье в спринтерский забег превращать? Можно подумать, будто ты боялся, что я у тебя ее заберу в последний момент.

— Я не про то… — вздохнул Витек. — Вообще-то, мы, когда все это дело намечали, на тебя не очень рассчитывали. Надька сказала, что ты до пятницы домой не явишься. Короче, вчера у нас было тут кое-что. Втроем. Здорово получилось, таиться не буду. Вот за это и каюсь…

— Понятно, — сказал Таран, — то-то я приметил, что Надька постель не собрала. Не иначе, влом было, тем более что решили сегодня повторить на том же бельишке.

— Понимаешь, Юр, — волнуясь, произнес Полянин, — ты, конечно, можешь подумать, будто я хочу с больной головы на здоровую перевалить, но вот, как на духу, вчера Надюха всю кашу заварила. Она сперва каким-то макаром Майку уговорила. Представляешь, до вчерашнего дня Майка меня только что к фонарному столбу не ревновала. И сама вроде тоже ни о каких вывертах, типа этого, не мечтала.

— А я думал, она у тебя совсем отвязанная, — заметил Таран, Уже начиная о чем-то догадываться.

— Не, она очень даже тихая девочка, — мотнул головой Полянин. — Да и от Надьки я, если честно, не ожидал…

— Зыню знаешь? — поинтересовался Таран.

— Конечно. Он охранником работал у Надьки в палатке. А в том году, летом, наширялся чего-то и в дурку попал, кажется…

— С этим Зыней, между прочим, все очень похоже получилось, — произнес Таран, размышляя попутно, стоит ли посвящать Полянина в эту историю. Но в том, что вчерашнее баловство Полянина с Надькой и Майкой имеет ту же природу, уже не сомневался. Не иначе, Полина привет передает! Как это может быть?! Ведь Птицын убеждал их с Надькой, что Полину доставили в Москву, туда, откуда она в прошлом году удрала, и каким-то образом заблокировали. Может, снова в «холодильник» заперли, а может, еще как-то. Факт тот, что в течение года никаких экстрасенсорных и паранормальных фокусов в семействе Таранов не наблюдалось.

Полянин, очевидно, ожидал продолжения рассказа про Зыню, заодно прикидывая, не грозит ли и ему участь попавшего в дурку охранника. Но тут из ванной с хихиканьем вышли мокренькие подружки, замотанные в одно большое махровое полотенце, и бегом прошлепали мимо мужиков в маленькую комнатку.

— Я тоже пойду окатиться, — объявил Таран и отправился в душ. Пробыл он там недолго, а когда вернулся, то увидел, что Полянин стоит перед закрытой дверью в маленькую комнату и ведет какие-то переговоры с девками, прячущимися за дверью.

— В чем дело? — поинтересовался Юрка.

— Хрен его знает, — пожал плечами Витек, — заперлись и не пускают.

— Лесбосом, что ли, решили заняться? — нарочито громко спросил Таран, отметив про себя, что с удовольствием посмотрел бы на то, как Надька с Майкой этим самым развлекаются.

— Нет, — отозвались из-за двери. — У нас для вас сюрприз. Только обещайте, что будете нас слушаться и не войдете раньше, чем мы разрешим.

— Нет проблем, — ответил Таран. — Выражаясь по-тайваньски, «моя согласный»!

— Я тоже, — присоединился Полянин. Замок щелкнул и открылся, но сразу после этого Майка сказала торопливо:

— Еще нельзя! Чуть-чуть позже!

Терпеливые мужчины, шибко заинтриговавшись приготовленным сюрпризом, еще несколько минут подождали, прислушиваясь к тому, как шушукаются и шебаршатся за дверью партнерши.

Наконец из-за двери пискнули:

— Заходите!

Когда Юрка и Витька открыли дверь и вошли, то прямо на них уставились две примерно одинаковые розовые попы, выставленные из-под одеяла, которым Майка и Надька, улегшись животами поперек постели, укрылись с головами. Коленки обеих располагались на коврике перед кроватью, голени и пятки были прикрыты широким пледом, так что, кроме поп и ляжек, ничего не просматривалось. На попах и ляжках никаких родинок и других опознавательных знаков не имелось, к тому же в полутьме — девки закрыли окно плотной шторой — даже хорошо известные приметы трудно различить. Хихиканье обеих красавиц, с головой спрятавшихся под одеяло, воспринималось одинаково глухо, и разобрать, которая в данный момент ржет, Тарану с Витькой не удавалось.

— Это что за выставка? — сурово спросил Юрка.

— Это поп-шоу, — прогундосили из-под одеяла.

— Точнее, шоу поп, — заметил Полянин.

— Вы там не задохнетесь? — побеспокоился Таран.

— Нет, мы дырочки оставили! — хихикнули в два голоска.

— Это вот эти имеются в виду? — Полянин осторожно прикоснулся к левой попе.

— Ага! — бабы у себя под одеялом дружно покатились от хохота.

— Ну, и что нам со всем этим делать? — задумчиво спросил Таран, ощущая, что на него наползает безумно-веселое бесстыдство, в аккурат такое же, как в прошлом году, когда Полина их с Надькой совращала.

— Если есть, что сунуть — суйте, а если нет, то целуйте! — срифмовали бесстыдницы из-под одеяла.

— А нашлепать нельзя? — поинтересовался Полянин, поглаживая все ту же левую попу.

— Не-ет! — дружно запротестовали пододеяльницы.

— А пощекотать? — спросил Юрка, притронувшись средним пальцем, отогнутым в положение «фак», к промежутку между половинками правой попы.

— Руками не трогать! — дружно прогудели из-под одеяла. — А то отстреливаться начнем!

— Юрик, ты противогаз одел? — спросил Витек.

— Не поможет, — отозвался Таран. — Такие газы коробка не держит — по опыту знаю.

— А вы наденьте те противогазы, что без коробок, — посоветовали из-под одеяла. — Если есть на что одевать, конечно!

— А на что их одевать надо? — невинно спросил Полянин. — Объясните белобилетнику необученному…

— Это уж кто до чего додумается, — хихикнуло одеяло, — кто совсем умный — на голову, а кто попроще — на головку!

Таран в это время сходил за обоймой, оставшейся на диване в большой комнате, выдал один «противогаз» Полянину, а другой себе пристроил. После обмена такими репликами с обитательницами Пододеялья и у него, и у Витька инструменты пришли в готовность.

— Между прочим, — скромно заметили из-под одеяла, — если вы что-нибудь перепутаете, мы возражать не будем…

Это следовало понимать так, что от парней как раз и ждут, чтоб они «перепутали». Причем, как показалось Тарану, речь шла не о том, чтоб партнерш перепутать, а… хм!.. стыковочные узлы, так сказать. Поэтому Юрка из двух возможных целей выбрал ту, которая на данный момент являлась «верхней».

Приставил, нажал, и неожиданно легко, как по маслу, вкатился на полный штык.

Юрка сразу догадался, что девки смазались чем-то, чтоб легче запихнулось.

— У-ух! — сладко передернулось все, что пряталось под одеялом.

По левую руку от Тарана Полянин тоже все понял аналогично:

— А вот и госпожа Попеску…

Витек толкнулся, под одеялом послышался сладкий стон.

— Одеяло уберите! — заорали партнерши.

Полянин и Таран сдернули одеяло с девок, и все стало ясно:

Надька опять досталась Витьку, а Майка — Юрке.

Таран уложил на ладони приятные Майкины сиськи, азартно накачивая сладко охающую блондинку, а глаза при этом скосил налево, посматривая на Надьку, которая точно в такой позиции постанывала под Поляниным. И тоже изредка приоткрывала глазки, чтоб посмотреть на своего законного. А один раз даже подмигнула ему, кажется!

Юрка понял, что, в отличие от первого раза, ей сейчас очень хорошо. И как ни странно, никакой ревности или злобы не испытал. Напротив, ему самому стало намного приятнее. И то самое безумно-веселое бесстыдство буквально с головой затопило его…

Разумеется, ни о прошлом лете, ни о Полине и ее возможностях он совершенно не вспоминал. Исчезли даже те вполне здравые догадки, которые зашевелились у него в мозгу во время беседы с Витьком…

КУДА ЧЕРТ ЗАНЕС?

Лида Еремина очнулась с тяжелой головой и почти полным непониманием того, как она попала туда, где находилась в данный момент. Нет, насчет того, что на микроавтобус с «птичками» было совершено нападение, она помнила. И про то, что ее вроде бы хлороформом усыпили, тоже. Но вот как она очутилась в плохо освещенном глинобитном подвале, на жестком тюфяке и подушке, сделанной из джутового мешка, набитого какой-то сухой травой с непривычным запахом — память ничего подсказать не могла. Куда делась сумочка с тюбиком «Аквафреш» — тоже.

Воздух в подвале был густой, влажный и даже горячий, почти как в бане.

А стены, сложенные из камней и глины — холодные. Влага конденсировалась на них и сбегала на пол. С потолка тоже капало, и цементный пол был весь сырой, будто его из шланга окатили. Выйти из подвала можно было только по каменной лесенке без перил. Там, наверху, располагалась прочная, обитая ржавой жестью дверь.

Свет в подвал поступал через маленькое зарешеченное окошко под самым потолком — метрах в трех от пола. И в подвале не имелось ни стула, ни стола, чтоб дотянуться и посмотреть в это самое окошко. Впрочем, голь на выдумки хитра: Лида сняла свою футболку с надписью «Стоичков» и скрутила в жгут. Потом скатала в рулон тюфяк и связала его жгутом, чтоб не размотался. После этого приставила рулон к стене и встала ногами на его торец. Чтоб просто выглянуть в окно, этого все равно не хватило, но зато Лида сумела, вытянув руки вверх, ухватиться за прутья решетки, прочно вцементированной в оконный проем. Силушки, чтоб подтянуться на уровень окна и повисеть так пару минут, рассматривая все, что смогло попасть в поле зрения, у Лиды хватило.

То, что она увидела за окном, оказалось настолько неожиданным, что Лида, даже спрыгнув на пол, все еще не верила глазам.

Там, за окном подвала, она узрела несколько бараков, построенных из каких-то корявых кольев, обвязанных лианами и покрытых не то пальмовыми, не то банановыми листьями. А между этими бараками на глаза ей попалась некая бронемашина, вроде бы советская по месту выпуска, но покрашенная в какой-то нерусский, голубовато-зелено-желто-коричневый камуфляж и с эмблемой в виде оскаленной головы какого-то хищного зверя, не то льва, не то леопарда, изображенной на овальном щите, наложенном на скрещенные копья. Кроме машины, Лиде довелось увидеть несколько абсолютно чернокожих бойцов с автоматами Калашникова, пулеметами и гранатометами, расхаживавших в распахнутых куртках, из-под которых просматривались грязнющие пропотелые майки. Поскольку стекла в окошке не было, Лида даже духан от этих бойцов почуяла. Если б не две, а три минуты нюхала — могло бы с души своротить…

Спит она, что ли, до сих пор? Или, может, ей наркоту какую-нибудь вкололи, от которой глюки поплыли?

Ведь Лида точно помнила, что сцапали ее под Москвой, совсем недалеко от города, и к тому же парни, выскочившие из «девятки» — «чмо», были хоть и загорелые, но явно белые. В этом Еремина была на сто процентов убеждена, потому что никаких масок на лицах похитителей не было. Перчатки имелись, это точно, а на лицах только темные очки помнились, да и то не на всех.

В Африке Лида побывала, как известно, два раза: в первый раз, когда ее папочка вез на остров, где обитала его новая семья и господин Ларев, а во второй, когда позавчера (или третьего дня, может быть?) летела в Москву.

Впрочем, когда что было, Еремина уже здорово сомневалась. Если она действительно в Африке, а не в Чечне, где тоже, говорят, всякие негритосы воюют, то все-таки потребовалось немало времени, чтоб ее туда доставить.

Интересно только, кому это могло понадобиться?

Конечно, больше всего Лиду радовало то, что ее сразу не убили — это же, однако, было и самым тревожным моментом во всей этой истории. В принципе она ведь просто связная. Она даже не знает, что везла в тюбике «Аквафреш», который у нее, судя по всему, уже отобрали. Граждане, которые устроили налет на микроавтобус, должно быть, хорошо готовились и знали, когда она прилетает, а также, по меньшей мере, то, что она должна появиться у памятника-Тельману.

Именно оттуда хвостом потянулась эта самая «чмо». Несомненно, эти граждане знали, от кого и к кому летит гостья, а также то, что сама она не представляет никакой ценности, в отличие от тюбика. Самое оно было., придушив такую по-тихому, оттащить в ближайшие кусты, представив очередной жертвой какого-нибудь маньяка, которые в подмосковных лесах не переводятся. На фига же этим гражданам устраивать весьма дорогостоящую и рискованную со всех точек зрения операцию по переброске такой малоценной дамы на другой континент? Может, думают, что поймали шибко важную птицу? Или решили, допустим, через Лиду повлиять на Олега Федоровича? Он ведь в конторе Ларева не последний человек…

Потом Еремину вновь посетила расслабляющая мысль: «А может, это все-таки продолжение проверки на вшивость?» Разыграли налет, похищение, дали шоферу «Соболя» по башке, но явно не собираясь убивать. А теперь перевезли Лиду в Африку — у Ларева на этой линии свои борты летают! — и продолжают проверку.

Негры, вон, рассекают с русскими автоматами — может, с теми, которые им Ларев поставил? Да и машина с пулеметом явно советская, только Лида забыла, как называется.

Еремина развязала футболку, вновь напялила ее на себя, а тюфяк раскатала. Уселась на него по-турецки — сырой пол и через тюфяк холодил, и стала ждать. Чего именно — хрен поймешь, наверно, того, когда кто-нибудь явится. Конечно, идея насчет того, что все это только проверка, Лиду утешала, но не сильно. Во-первых, еще неизвестно, что ей там для проверки придумают — может, бить начнут! А во-вторых, сложно понять, как Ларев будет ее поведение оценивать. Может, она должна была начать кусаться и царапаться, лишь бы не отдать супостатам этот чертов тюбик. А она варежку разинула, оторопела и дала себя скрутить. Вполне возможно, что Владимир Васильевич, скажет: «Нет, Мех, никудышная у тебя девка!. Пристрели ее сам, пожалуйста, чтоб мне перед тобой греха на душу не брать!» Конечно, Лида сильно сомневалась в таком исходе, но, в общем и целом, допускала этот вариант.

Прошло около часа, и сверху, от двери, долетели голоса. Говорили на совершенно незнакомом языке, не иначе, на африканском каком-нибудь. Потом залязгал отпираемый замок, заскрежетал отодвигаемый засов — прямо как наждаком по коже!

Лида сжалась, сердце застучало. Тем более что там, на площадке у двери, появились сперва два бородатых негра-боевика, которые как-то очень по-деловому стали спускаться в подвал. Зубы скалят, хохотунчики отпускают и глазищами зыркают. Здоровенные кабаны! К тому же небось белую бабу видят в первый раз.

Жуткое желание проверить, так ли у нее все устроено, как у черной. Во всяком случае, Лида ихнее сверкание белками поняла исключительно так. Конечно, двое — не взвод, но уж больно вонючие, и СПИДа в Африке, говорят, до фига. Нет, Лида и прежде никогда не понимала тех русских баб, которые жаждали африканской страсти попробовать, а теперь-то и вовсе…

Впрочем, как выяснилось, за свою честь она зря переживала. Бойцы ее не насиловать пришли, а конвоировать. Взяли черными лапами за локти — хрен вырвешься! — и повели наверх, обмениваясь какими-то репликами на своем диалекте.

Когда вывели из подвала, то Лиде стало окончательно ясно: это точно натуральная Африка! И не какая-нибудь там Северная или Южная, а самая что ни на есть тропическая. Правда, Еремина уже с самой зимы в тропиках обитала, попривыкла малость, но все-таки на ихнем острове и цивилизации побольше было, и климат поприятней, и море рядом, и морды не такие черные. Там все кофейные или шоколадные, некоторые даже на Бандерасов похожи, а тут — гуталин, да и только!

Лида со своим приличным загаром выглядела здесь Белоснежкой напудренной.

Вроде бы время было к вечеру, но пекло еще прилично, а потому и ароматы здешней жизни так и плыли Лиде в нос. Иногда дымком пахло, иногда какими-то плодами и приправами, иногда жареным мясом, но по большей части — дерьмом, гнилью и тухлятиной. Голоса гомонили, не то молотки стучали, не то бабы в ступах что-то толкли, не то в тамтамы кто-то барабанил.

Правда, вся эта жизнь протекала где-то внизу, под невысоким, пологим холмом, где располагалась довольно большая деревня, состоявшая из круглых мазанок с коническими крышами из листьев, а также нескольких одно-двухэтажных домишек, более-менее похожих на европейские, над некоторыми из которых даже спутниковые тарелки маячили. Церквушка с колоколенкой просматривалась, явно католическая, это даже Лида с ее небогатым запасом знаний легко догадалась.

Народец рассекал, кто в чем. Одни в шортах и грязных майках, другие — в каких-то тряпках, обмотанных вокруг бедер, и соломенных шляпах, третьи — в камуфляжках и кепи. Бабы тоже — кто в ситцевых платьях и платочках на голове, кто в блузках и юбках, а некоторые вообще с голыми сиськами до пупа. Пацанята и девки лет до десяти носились вообще в чем мама родила.

Но Лида находилась не в деревне, а в некоем укрепленном военном лагере, располагавшемся на этом самом невысоком и пологом, поросшем джунглями холме.

Его обнесли, где смогли, колючей проволокой и спиралями Бруно, где не хватило — завалами из деревьев и кольев, оплетенных колючими лианами. Со стороны деревни было что-то вроде блокпоста выставлено, потому что проехать на каком-либо транспорте в лагерь можно было только с этого направления. Обложенные мешками с песком, под маскировочными сетками стояли два тяжелых пулемета. Вообще-то, Лида опять же знала, что они советского образца, но названия — «ДШК» — не помнила.

Кроме бараков, которые Лида рассмотрела через окошко, здесь располагалось несколько приземистых глинобитных строений, похожих на то, из которого ее вывели. Скорее всего, это были какие-то склады, потому что около одного из них стоял обшарпанный грузовичок неизвестной нацпринадлежности, из которого бойцы выгружали зеленые патронные ящики с русской маркировкой — Лида успела заметить «7,62 обр. 1943 г.» — и заносили их в здание. Надо думать, там было посуше, чем у нее в «камере».

Но конвоиры повели Лиду к самому приличному зданию, похоже, даже кирпичному, оштукатуренному и побеленному, с крылечком и даже маленькими колоннами у входа. Здание было обнесено забором из металлической сетки на рамах из стальных уголков, а поверху забора, по всему периметру, была растянута спираль Бруно. Над крышей дома натянули маскировочную сетку, привязав ее за четыре угла к высоченным деревьям, а внутри ограды расхаживало несколько автоматчиков. У калитки тоже стоял часовой, а при входе на крыльцо — еще один.

Впрочем, конвоиров и Лиду они пропустили без особых формальностей.

Не иначе, в здании этом располагался какой-то штаб. Во всяком случае, на первом этаже. Где-то в подвале работал дизель-генератор, от которого питалось освещение, компьютер, принтер и ксерокс, при помощи которых начальство издавало и размножало приказы по войскам, а может быть, воззвания к местному населению с призывом записываться добровольцами. Во всяком случае, жужжание и скрипение всей этой оргтехники Лидины уши расслышали. Кроме того, тут имелся такой элемент цивилизации, как кондиционер — в штабе духоты не ощущалось.

Миновав несколько дверей, за которыми трудились штабные работники, повернули налево. Там оказался еще один часовой и лестница на второй этаж. Вот по этой лестнице и обнаружившемуся за ней коридору Лиду привели в небольшой кабинет, где находился загорелый, но, несомненно, белый человек, одетый в выгоревшую, но чистенькую камуфляжку, умытый-побритый и даже пахнущий каким-то одеколоном. Нюхать Лидиных конвойных ему тоже не доставляло удовольствия, и поэтому он отдал бойцам некую команду на местном языке, после чего они удалились за дверь.

— Здравствуйте! — это было первое русское слово, которое Лида услышала с момента пробуждения. Правда, произнесено оно было с легким акцентом, который прослушивается у всех иностранцев, долго живущих в России, или, наоборот, у русских, которые долго живут за рубежом.

— Здрассьте, — ответила Лида, не желая показаться невежливой.

— Присаживайтесь, милая дама, — произнес надушенный, заглянув в Лидин паспорт, лежащий перед ним на письменном столе. — Лидия Олеговна.

Лида села на вполне приличный стульчик — в ногах, как известно, правды, нет.

— Вы меня можете называть Робертом, — сообщил незнакомец. — Не буду вас уверять в том, что это мое подлинное имя, но думаю, что для общения этого будет достаточно. У вас, конечно, есть ко мне много вопросов? Давайте начнем разговор с того, что я попытаюсь объяснить вам, отчего и почему вы здесь очутились, а потом вы, если у вас и после этого останутся вопросы, сможете их задать.

Соответственно, если я найду возможным, то постараюсь на них ответить.

«Вежливый какой! — подивилась Лида. — Ну-ну, послушаем, что ты мне расскажешь…»

— Наверно, вы уже догадались, — произнес Роберт, — что вас привезли в одну из африканских стран, где идет гражданская, а точнее, межплеменнная война, в которой сражаются четыре крупные группировки, борющиеся за контроль над богатствами этого государства. Богатства немалые и, прямо скажем, весьма аппетитные: уран, никель, золото, алмазы и, наконец, нефть. Запасы всего этого, по прогнозам специалистов, весьма велики, хотя и слабо разведаны, не говоря уже о том, что промышленная добыча практически не ведется. Нужны иностранные инвестиции, а кто будет вкладывать деньги в страну, где нет более менее стабильной власти? Приходится для начала вкладывать деньги в установление этой самой стабильности. То есть помогать победе какой-то группировки, рассчитывая на то, что она уничтожит все остальные или, по меньшей мере, заставит их признать свое лидерство. Вам понятно, о чем я говорю? Или для вас это слишком сложно?

— Нет, почему же? — с серьезным лицом произнесла Лида. — Я все понимаю.

Правда, я лично никакую из этих группировок не поддерживаю. И вообще, ни политикой, ни бизнесом не занимаюсь.

— Приятно это слышать. Тем не менее вы являетесь служащей одной из теневых корпораций, которая имеет здесь серьезные финансовые интересы. Хотя, я могу это допустить, даже не подозреваете об этом.

— Уж это точно, — заметила Еремина.

— Не буду утверждать, что я принял ваше заявление на веру, но об этом позже. Будем считать, что о своей работе на теневую корпорацию вы узнали от меня. Будем ее называть условно «Икс-корпорейшн». Она поддерживает в этой стране группировку, возглавляемую генералом Алмейдой. В данный момент он контролирует столицу и провозглашает себя законным правительством. Но фактически, минимум две трети страны его власть не признают и не собираются признавать. Потому что есть еще три подобных корпорации, которые уже вложили довольно большие средства в поддержку противников Алмейды. К тому же некоторые из них уже сейчас контролируют месторождения, из-за которых идет побоище, что, естественно, намного важнее контроля над столицей. Наверно, вполне логичным было бы разделить страну на три-четыре государства, но как проделать это на взаимоприемлемых условиях, пока неизвестно. Если бы здесь сталкивались интересы сверхдержав, все было бы проще. Сейчас речь идет о столкновении негосударственных интересов. Причем все четыре корпорации, соперничающие в здешних местах, транснациональны, и нельзя точно сказать, какой капитал преобладает в каждой из них… Впрочем, вас, наверно, больше интересует собственная судьба, поэтому я заканчиваю эту затянувшуюся лекцию. Собственно, суть ее состояла в том, чтобы показать вам, что вы оказались втянуты в очень серьезную и сложную схватку, где не делают скидок на пол или возраст. Жизнь отдельного человека, подобного вам, стоит очень мало, поверьте мне на слово.

— Это точно, — вздохнула Лида. — Я и то удивляюсь, что до сих пор жива.

Я ведь ровным счетом ничего не знаю. Мне просто сказали: съездишь туда-то, отвезешь то-то. И все! А про Африку и все дела мне ничего не говорили.

— Правильно. К сожалению, вам фатально не повезло. Ваши боссы из, условно говоря, «Икс-корпорации» провели несколько недружественных шагов против, условно говоря, «Игрек-корпорации», с которой сотрудничаю я.

Естественно, что в ответ были предприняты аналогичные шаги, в результате одного из которых вы попали к нам. Сами по себе вы и впрямь ничего не стоите. Мы могли бы уничтожить вас на месте, там, в России, как только тюбик «Аквафреш» со своим содержимым перекочевал к нам. Этот тюбик ценнее вас в десятки тысяч раз. Однако мы решили, что полезней будет привезти вас сюда, хотя, согласитесь, вывезти из России живого человека, тем более на другой континент, — дело достаточно сложное и дорогостоящее.

— И зачем же вы на такие расходы пошли? — захлопала глазками Лида.

— Кое-кому, в том числе и вашему покорному слуге, показалось, будто есть возможность установить с вами сотрудничество. Не скрою, что и сейчас в возможность этого сотрудничества верят не все, но я позволяю себе проявлять оптимизм. Вы из нового, прагматичного, поколения русских людей, которое уже десять лет живет в условиях свободы от коммунистических догм и преобладания западных ценностей. И я почти уверен, что вы не захотите отдать свою жизнь за интересы «Икс-корпорейшн», если «Игрек-корпорейшн» предложит вам весьма неплохие условия…

И ОПЯТЬ ПОЛИНА

Таран сидел в хорошо знакомом по прежним командировкам пассажирском отсеке грузового «Ан-26», неторопливо крутившего винтами в сторону Москвы. На сей раз он летел один, в гражданке и без оружия, потому что, согласно уверениям Пти-цына, никакой силовой работы не предвиделось. Но что конкретно предвидится — Птицын не сказал. Весьма возможно, что и ему просто приказали прислать рядового Тарана, а зачем — не объяснили.

Несмотря на то что минувшей бурной ночью Юрке удалось поспать всего пару часов — с четырех до шести, самочувствие у него было приличное, настроение в целом бодрое, и даже какого-либо морального похмелья не наблюдалось. Не говоря уже о том, что Таран совсем не переживал каких-либо мук ревности. Хотя не исключалось, что Полянин, после ухода Юрки, еще разок захочет трахнуть Надюху. Может, совместно с Майкой, а может, просто так. Тем более что вечером Тарана, скорее всего, дома не будет. Вполне могут провернуть свое па-де-труа, в которое вчера вмешался Таран и превратил в па-де-катр.

Самолет благополучно приземлился через полтора часа после взлета. Сразу после посадки, едва открылся бортовой люк и на поле выставили лесенку, Юрку встретили два крупных дяденьки и вежливо усадили в джип «Гранд-Чероки». Там обнаружились еще два таких же, один за рулем, другой на переднем сиденье.

Тот, что сидел на переднем сиденье, подал Тарану что-то типа мешочка из плотной черной ткани и пробасил:

— Надень на голову, боец. Лучше, если ты слегка побудешь незрячим.

Таран, как дисциплинированный солдат, отказываться не стал. Опять же понимал, что если эти дяди захотят, то наденут на него этот мешок, а если будет выступать, то и наручники.

В общем, с мешком на голове Таран поехал неведомо куда. Везли его, однако, совсем недолго, похоже, что с одного края аэродрома на другой. Судя по звуку, здесь крутила винтами грузовая «восьмуха» — аппарат для Юрки хорошо знакомый. Таран Думал, что сейчас его выведут и пересадят, однако послышался скрип задней аппарели, и джип попросту въехал в вертолет, где его застроповали, не высаживая никого из кабины.

Потом «восьмуха» заурчала интенсивнее и вскорости поднялась в воздух.

Полет продолжался всего минут двадцать, вертолет благополучно приземлился, задний люк открыли, и джип выкатился на волю. Мешок с Юрки по-прежнему не снимали, и он воспринимал окружающий мир, по большей части, на слух.

Покатили дальше и где-то через четверть часа остановились. Юрка услышал жужжание электромоторов и лязг открываемых створок. Потом джип въехал в некие ворота, повернул налево и . по небольшому уклону съехал вниз, по-видимому, в подземный гараж. Тут Тарана вывели из джипа, но мешок все еще не сняли. Мужики взяли его под локти и довели до лифта, на котором подняли на один, максимум на два этажа вверх. Потом прошли несколько метров по коридору, перешагнули через высокий и широкий порог. Конвоиры отпустили Юркины локти, отошли куда-то назад, и там гулко лязгнула, закрывшись, тяжелая, судя по всему, броневая дверь.

Вот тут-то с головы Тарана сдернули мешок, и обнаружилось, что он находится в помещении, напоминающем приемный покой больницы. Здесь же выяснилось, что верзилы-сопровождающие куда-то удалились, должно быть, за броневую дверь, а вместо них рядом с Тараном находятся два не менее плечистых дяди в голубой униформе с нашивками «СБ ЦТМО». Кроме них, за письменным столиком в углу комнаты сидел мужичок более интеллигентного вида, в медицинском халате и при фонендоскопе.

— Здравствуйте, строго произнес врач. — Жалоб на здоровье не имеете?

— Не-ет, — Таран, как всякий здоровый парень, лекарей побаивался — вдруг найдут что-нибудь этакое?

— Раздевайтесь, — повелел медик. — Снимайте все и вешайте вот в этот шкафчик.

Юрка повиновался, посматривая на дядек в униформе. Эти запросто могли раздеть кого угодно, даже если товарищ не хотел этого делать. Когда Таран задумался, надо ли и трусы снимать, один из этих верзил строго пробасил:

— Это тоже надо в шкафчик.

— Давайте я вас послушаю… — не иначе чуткий нос доктора унюхал легкий запах перегара, потому что, еще не приложив фонендоскопа к груди Юрки, задал вопрос:

— Алкоголь давно принимали?

— Вчера вечером… — сознался Таран.

— В каком объеме?

— Граммов 250, — Юрка решил, что лучше назвать близкую к истине дозу.

Врач послушал, сказал обычное в таких случаях «дышите, — не дышите», велел Тарану сесть на стул, потюкал его молоточком по коленкам, пощупал пульс, заставил на молоточек смотреть и велел:

— Идите в ванную, когда помоетесь, оденете чистое и сюда уже не заходите.

Юрка прошел в ванную и обнаружил, что напротив той двери, через которую он прошел, там имеется еще одна. Рядом с этой дверью на тумбочке лежала некая больничного образца одежда, пахнущая хлоркой, а на полу — шлепанцы.

Пока Таран мылся, то, естественно, размышлял над тем, что все это значит. Создавалось впечатление, будто его собираются в какую-то спецбольницу упрятать. Вроде бы сам он ни на что не жаловался, месяц назад вместе с другими «мамонтами» благополучно прошел диспансеризацию в госпитале дивизии. Может, Птицын его решил отправить на какое-то обследование? Допустим, на предмет пригодности Юрки к какому-либо новому виду работы. Вообще-то, это было бы клево, если б его, к примеру, научили вертолетом управлять. Похуже, если Птицын решит из него боевого пловца сделать. После того, что Таран пережил в прошлом году, когда орудовал в затопленных штольнях и только чудом остался жив, его эта карьера мало привлекала.

Помывшись и переодевшись, Юрка глянулся в зеркало. Там отразился коротко стриженный гражданин в розовой пижамке и больничных шлепанцах. Таран скорчил рожу и высунул язык: типичный пациент дурдома!

Тем не менее надо было идти дальше. Юрка открыл дверь, располагавшуюся на другом конце ванной комнаты, и попал в помещение, где заседала некая могучая тетя, малость постарше возрастом, чем «мамонтиха» Милка, но вполне способная посоперничать с ней в рукопашном бою.

— Так, — критически оглядев Тарана с ног до головы, произнесла тетя. — Сейчас открою тебе вон ту стальную дверь. Зайдешь в шлюзовую, я за тобой дверь закрою. Потом зажжется зеленая лампочка, раздвинется пневматическая дверь, пройдешь дальше, дверь за тобой задвинется. Дальше тебе объяснят, куда и что.

Тетя покрутила штурвальчик толстенной герметической двери — такие в противоатомных бункерах можно устанавливать! — и Юрка, перешагнув через порожек высотой в двадцать с лишним сантиметров, очутился перед еще одной, тоже бронированной дверью, но на ней уже никаких штурвальчиков не было. Зато над этой дверью имелись две лампочки, красная и зеленая. Покамест горела красная.

Она продолжала гореть и после того, как могучая тетка закрыла первую дверь со своей стороны и начала закручивать штурвальчик. Лишь когда первая дверь стала полностью герметичной, загорелась зеленая лампочка, послышалось шипение пневматики, и вторая дверь отъехала в сторону. Едва Таран переступил порог и сделал первый шаг от двери, как пневматическая дверь снова закрылась. Толщиной она была не менее полуметра — ого-го! У Юрки создалось нехорошее впечатление, что его направляют в какое-то спецпомещение, где ведутся работы с 0В высокой токсичности или с особо опасными вирусами, типа лихорадки Эбола, сибирской язвы или еще чего-то в этом духе. Чем он, интересно, может помочь в этих исследованиях? Разве что лабораторной крысой поработать… На несколько секунд минимум Тарану эта перспектива показалась весьма реальной. Вполне возможно, что за прошедшие три года он узнал несколько больше, чем следует знать рядовому «мамонту». Одна Полина чего стоит… Так что начальству, которое заведует всей этой системой, наверно, могло прийти в голову, будто дальнейшая жизнь и относительно беспривязное содержание Тарана создает угрозу для безопасности заведения и уж для обеспечения секретности — несомненно. Почему бы не поместить его куда-нибудь в «стационар», заразить его какой-нибудь гадостью и попробовать вылечить? Возможно, что и Генриху ничего об этом не доложили. Ему, поди-ка, и не положено интересоваться, отчего и почему погибают бойцы, направленные в распоряжение вышестоящего командования… Единственное, что заставило Тарана прекратить размышления в подобном направлении — это воспоминание о том, что его сюда притащили с завязанными глазами. Все-таки если загодя известно, что какого-то гражданина предполагается отправить на тот свет, то такие меры предосторожности не принимаются. Впрочем, никакой гарантии это все-таки не давало.

Пока впереди находилась еще одна герметическая дверь. Без штурвальчика.

Повыше ее располагалась маленькая телекамера, объектив которой был нацелен на Тарана. Тот, кто находился за дверью, некоторое время разглядывал Юрку на своем мониторе, а потом счел возможным открыть дверь.

Таран очутился в помещении, очень похожем на то, куда он угодил после помывки и переодевания. Даже могучая тетя была почти такая же. Посмотрев на Юрку взглядом профессиональной контролерши ИТК, тетя сказала:

— Войдете вон в ту дверь, — она указала Юрке на вполне обычную деревянную дверь, покрытую белой эмалью, — я ее за вами запру. Дальше ваше дело — бежать оттуда сразу или позже.

— А вообще не входить можно? — рискнул спросить Таран.

— Нет, — категорически заявила тетя, и Юрка понял, что если он упрется и не захочет входить, то баба возьмет его за шкирку и затолкает туда силой. — У меня приказ, чтоб вы зашли обязательно. А выйти можете когда угодно, даже завтра или послезавтра.

— А может получиться так, что я оттуда совсем не выйду? — скромно поинтересовался Таран. — Например, по причине смерти?

— Все может быть, — безжалостно сказала тетя. — Помрешь — вынесем и похороним с честью!

Как ни странно, но после этого более чем пессимистического заявления Таран понял, что ничего страшного с ним, скорее всего, не произойдет. Баба отперла дверь, Таран вошел в короткий больничный коридорчик — даже, скорее, тамбур какой-то. Пощекотал нос медицинским запахом, услышал, как дверь за ним запирается. Почти одновременно та дверь, что была впереди, открылась. На пороге появилась уже вполне нормальных габаритов медсестра, которая поглядела на Юрку почти человеческим взглядом и, повернув голову куда-то в глубь помещения, позвала:

— Он пришел, встречайте!

Медсестра заперла за Тараном дверь и сказала:

— Идите прямо по коридору, там встретитесь… Юрка хотел было задать нескромный вопрос, с кем он должен встретиться, но из коридора уже доносилось ускоренное шарканье шлепанцев, постепенно перешедшее в топот босых пяток по линолеуму.

— Юрик! Юричек! — услышал Таран знакомый голосок, а еще через пару секунд из полутьмы коридора выскочила Полина и буквально повисла у Юрки на шее.

***

Честно сказать, на секунду у Тарана промелькнуло желание отпихнуть ее, рвануть назад, мимо медсестры, забарабанить в дверь и заорать, как персонаж из «Джентльменов удачи»: «Помогите! Хулиганы зрения лишают!»

Но ничего этого Юрка делать не стал. Потому что слишком уж горячо и жадно обняла его эта самая страшная женщина в мире. И вообще, у него в голове быстро-быстро закрутились картинки воспоминаний о тех недавних временах, когда ему было очень хорошо и приятно с Полиной.

— Идем со мной! — прошептала она. — Я ведь тебя целый год не видела. И потом — у меня для тебя есть большой сюрприз…

Юрка обнял ее за талию и пошел, куда она повела его.

Коридор привел их к двери, которая, судя по всему, не запиралась.

Медсестра скромно отстала и, должно быть, вернулась на свое место. А Полина с Юркой вошли в довольно уютную комнату — ее даже палатой было неловко назвать! — где имелось, пожалуй, все необходимое для нормального существования на уровне российских стандартов, и даже немного выше. По . сути, это была целая однокомнатная квартира, только без кухни. Вместо нее тут имелся лифт, с помощью которого готовые завтраки, обеды и ужины поднимались прямо в комнату. Другой особенностью было широкое окно — такие, как делают при лоджиях и балконах.

Однако это окно выходило не на балкон, а в небольшой дворик, окруженный высокими стенами, в котором, однако, росли кусты и цветочки, имелись дорожки и лавочки, на которых можно было посидеть в тенечке. Даже фонтанчик небольшой работал, распространяя приятную прохладу.

Но Полина не повела Юрку в этот садик, а первым делом, буквально светясь от счастья, показала ему детскую кроватку, в которой, похлюпывая пустышкой, спал малюсенький карапузик в чепчике, прикрытый легким одеяльцем.

— Вот это и есть мой сюрприз! — торжественно объявила госпожа Нефедова.

— Борис Юрьевич, прошу любить и жаловать!

Таран, конечно, вспомнил Алешку, который по сравнению с этим младенцем выглядел настоящим амбалом. Два года — это вам не хухры-мухры, самоходный и говорящий человек! И главное — некие черты сходства с настоящим, большим Тараном уже просматриваются. А тут очень трудно понять, откуда это все приплыло. С мамочкой этого дитяти у Юрки, конечно, кое-что было, но он ее все-таки без малого год не видел. Вполне могли и другие граждане приложить… хм!.. руку!

— Это… наш? — Таран задал глупый вопрос, поскольку уже прекрасно понимал, что именно поэтому его сюда и пригласили.

— Да, представь себе! Правда, хорошенький?!

— Конечно, — бодро произнес Юрка, — очень симпатичный!

— А ты и не знал, что у твоего Лешеньки есть младший братик, — усмехнулась Полина. — Уже четвертый месяц ему!

— Понятия не имел, честно! — сказал Таран. — Мы бы тебе с Надькой хоть вещички бы прислали, из которых Алеха вырос. У нас еще такая куча пеленок осталась — у-у!

— Не беда, — отмахнулась Полина. — У нас тут всего в избытке. Сестру патронажную предоставили, детское питание от лучших фирм мира. А уж пеленок-распашонок — полный шкаф. Потому что это не просто ребенок, а потенциальный вундеркинд в полном смысле слова.

— Ждут, что в маму пойдет?! — Таран понял ее с полуслова.

— Во всяком случае, надеются на это, — хмыкнула Полина. — И я, конечно, тоже на это надеюсь. Но пока я хочу быть просто мамочкой-самочкой, которая счастлива от того, что у нее есть детеныш. Который пищит, писает, сосет молочко и иногда улыбается. Ну, и ради того, чтоб Боренька узнал, что у него еще и папочка имеется, попросила пригласить тебя сюда…

— А я вообще-то думал, будто это ты по мне соскучилась! — заметил Таран.

— Это само собой… — улыбнулась Полина. И с этими словами она, ухватив Юрку за руку, потянула его к своей постели…

ПО УСЛОВИЯМ ДОГОВОРА…

— Я думаю, нам не следует проявлять нескромность, — заметил профессор Баринов и выключил монитор, показывающий интерьер Полининой комнаты. — Вряд ли они сейчас будут разговаривать о чем-то серьезном. В конце концов, ведется контрольная видеозапись. Если появятся сомнения, что они все-таки договорятся о чем-то нехорошем, можно будет просмотреть задним числом.

— А я бы на вашем месте, — произнесла Лариса Григорьевна с полуулыбкой, — все же просмотрела бы это в прямом эфире. Я не удивлюсь, если эта девушка убьет своего партнера сразу после спаривания.

— Вы что, пересадили ей гены самки каракурта? — пошутил Сергей Сергеевич.

— Нет, конечно, но то, что мы имеем дело с непредсказуемым чудовищем — для меня несомненно.

— Все женщины, — вздохнул Баринов, — в какой-то мере непредсказуемые чудовища. Вся Библия переполнена свидетельствами безобразий слабого пола, начиная, естественно с Евы. Одно коварство за другим. Юдифь режет голову Олоферну, дочки старца Лота соблазняют своего папашу… Да и в реальной истории от баб было полно пакостей. Взять нашу княгиню Ольгу, например, которая с бедными древлянами расправилась с помощью воробьев и голубей. Подпалила Искоростень вместе с жителями — и заслужила восхищение летописцев! А Екатерина Медичи! Это ж исчадие ада! А Екатерина II, которая венчанного мужа свергла с престола и, по сути дела, убила руками фаворитов? Нет, бога, определенно, не существует. Потому что если б он имелся, то наверняка бы ликвидировал половое размножение и оставил одно вегетативное. Помните, как у Высоцкого, мадам: «Что, если и там, как на Тау Кита, ужасно повысилось знанье, что, если и там почкованье?»

— Смею напомнить, что, по Высоцкому, на Тау Кита были истреблены мужские организмы, — ухмыльнулась Лариса Григорьевна.

— И это еще одно подтверждение чудовищной сущности женщин! — хохотнул Сергей Сергеевич. — Но, пожалуй, пора заканчивать эту околовсяческую болтовню.

Идите и занимайтесь текущими делами. У вас в секторе и без Нефедовой полно работы.

— Слушаюсь и повинуюсь! — заведующая 8-м сектором покинула директорский кабинет, а из приемной появился Комаров.

— Докладывай все по порядку, Владимир Николаевич.

— Тема первая. Семейство Климковых. Штыка доставили и допросили. Он знает чуть больше, чем «шестерь», ходивший на встречу с Максимовым. Главное, что удалось узнать, — московский контакт Штыка. Дальше — дело техники. Уже точно известно, что Гриша, Маша и Женечка находятся в одном и том же месте. В «Мазутоленде». Так что жду вашей санкции на отправку группы. Согласно запросу команданте Луиша у алмейдовцев критические дни настают.

— Допустим… Воронков?

— Тут вообще все отлично. Вывалил практически все о деятельности их конторы. Честно сказать, сильно сомневаюсь, что нам теперь понадобится архив Чугаева. Там наверняка нет таких подробных данных. А сам Чугаев продолжает отнекиваться.

— Ладно. Теперь о девушке от Ларева. Есть сведения?

— Есть. Она в «Мазутоленде», на базе азеведовцев. Там же, где и Климковы. Вероятно, ее попытаются использовать в качестве подсадной. Тюбик у Роберта.

— Приятно слышать.

— Сергей Сергеевич, нескромный вопрос можно?

— Задай.

— Когда заработают ГВЭПы? По старинке что-то туго работается…

— Это, к сожалению, не от меня зависит, — вздохнул Баринов.

— А от кого? От Лопухина, что ли?

— Нет. Вот от кого… — и Сергей Сергеевич включил монитор. Комаров с большим удивлением посмотрел на страстно обнимающуюся парочку.

— Не понял…

— Нефедова потребовала выключить все ГВЭПы на время ее свидания с этим пареньком. Таково условие нашего договора. Это, так сказать, мера доверия. А вообще-то мы время тянем, если откровенно. Аня Петерсон третьи сутки подряд мается над программой, чтоб можно было хоть чуточку унять Полину. К сожалению-, пока безрезультатно. Судя по Аниным выводам, Нефедова может расколоть любую программу, построенную на уже известных принципах контрсуггестии. То есть Ане надо соорудить нечто принципиально новое, совершить, так сказать, научный подвиг.

— А Нефедова не может сотворить что-нибудь против Петерсон?

— В принципе может даже убить. Вообще-то, наш договор предусматривает, что никаких новых контрсуггестивных программ, блокирующих или ограничивающих Полинины суперспособности, мы создавать не будем. Но программа может быть заведена только с помощью ГВЭПа. Поэтому если Нефедова засечет работу генератора, то тут же резко отреагирует и нам всем мало не покажется. Сейчас, пока она занята с этим «мамонтенком», ее способности ограничены. Она имеет возможность обнаруживать работу ГВЭПа в некой сферической зоне, о максимальном диаметре которой мы имеем очень приблизительное представление — от нескольких сот до нескольких тысяч километров. Но для того чтоб наблюдать за Аней, ей надо сконцентрироваться на точечный объект. А у нее сейчас вся концентрация — вон, на этого молодца. Так что есть шанс перехитрить эту супермадам. Хотя, конечно, ходим мы с вами, ребята, по лезвию ножа или даже бритвы. Ошибемся — она такого наворочать может!

— Да уж… — Комаров бросил опасливый взгляд на монитор, будто боялся, что Полина может его подслушать.

— Ладно, не переживай. Займись по-серьезному подготовкой группы для работы в «Мазутолепде». Костяк, естественно, возьмешь отсюда. Часть прикомандируем от Ларева — они лучше адаптированы для тропиков. Ну, и подумай, кого можем прихватить из МАМОНТа.

— А вон, — хмыкнул Комаров, указав на монитор, — один кадр уже есть.

— Между прочим, — заметил Баринов, осененный внезапно возникшей идеей, — это не так уж несерьезно, как ты думаешь… К тому же это может вполне соответствовать условиям нашего договора с Полиной… Об этом надо, конечно, еще не один раз подумать и передумать, а пока ты пересмотри как следует все досье, составь списочек вчерне и представь мне нынче к вечеру вместе с копиями личных дел. Ну, а потом будь готов защищать каждого кандидата.

— Операторов ГВЭПов брать будем?

— Включи трех-четырех. Возможно, что так далеко отсюда Полина их не почует. Тем более если сконцентрирует свое внимание вот на этом хлопце, — и Баринов щелкнул ногтем по экрану монитора.

— И у Ани Петерсон больше времени появится… — продолжил мысль шефа Комаров.

— Вот именно, Николаич! — улыбнулся директор. — Больше ничего нет ко мне? Тогда иди трудись… Комаров вышел. Секретарша доложила:

— К вам Ветров, примете?

— Давай.

Вошел паренек лет двадцати пяти или чуть постарше, в белой рубашке и кремовых брюках. Под мышкой он держал увесистую папку с бумагами.

— Здравствуйте, Никита Сергеевич! Присаживайтесь. Каково идут дела?

— Ну, пожалуй, я почти все выяснил по той теме, — ответил Никита. — Могу оставить вам папку с докладом.

— Это обязательно, — кивнул Баринов, — но для начала все же попробуйте сделать устное сообщение. Самое основное изложите.

— Сколько у меня времени? — деловито спросил Ветров.

— Десять минут.

— Не уложусь никак. Даже если просто перечислю выводы. Лучше оставлю вам папку, а потом дам какие-то пояснения, если что-то будет неясно.

— Нет, так не пойдет, молодой человек! — нахмурился Баринов, — Чтобы прочесть ваш талмуд, мне придется затратить минимум полтора часа. Это кошмарно много. И я должен четко знать, что не потрачу эти полтора часа зря. Поэтому вы должны мне дать по меньшей мере один конкретный ответ на конкретный вопрос, а именно: что привлекает «джикеев» и фон Воронцоффа в «Мазутоленде»?

— Сверхчистые алмазы, — уверенно произнес Ветров. — Они жаждут заполучить их месторождение.

— Вот это четкий ответ, достойный не мальчика, но мужа, — похвалил Баринов. — Теперь я чувствую, что не потеряю даром эти полтора часа. Правда, если вы коротенько мотивируете, отчего и почему пришли к этому выводу.

— Вот это-то как раз и займет больше часа! — воскликнул Ветров. — Там столько всего намешано, что коротенько никак не получится.

— А вы все же попробуйте.

— Хорошо. Вы уже в курсе, что Рудольф фон Воронцофф и полковник Владимир Воронков — не просто компаньоны, а родственники. Они происходят от общего предка, царского генерал-майора Воронцова, у которого имелись два предмета, изготовленные из особо чистых или даже сверхчистых алмазов: оклад Для иконы Пресвятой Богородицы XIV века и бриллиантовое ожерелье. Оклад вместе с иконой генерал пожертвовал Ново-Никольскому монастырю в своей родной губернии еще в 1912 году, по выходе в отставку. А ожерелье он пожертвовал три года спустя, в 1915 году, на нужды Всероссийского Союза Городов помощи больным и раненым воинам…

— Щедрый был дед, однако! — заметил профессор.

— Возможно, — согласился Никита Ветров. — Он пожертвовал, а некий купец Коровин выкупил по дешевке. Чуял, что грядет инфляция и царские ассигнации обесценятся. Наварил на нем процентов 800, не меньше. Но это так, к слову.

Важнее другое. Оба изделия — оклад иконы и ожерелье — изготовлены одним и тем же мастером в конце XVIII века, и на их изготовление пошли алмазы из одного и того же месторождения. Это месторождение находилось в одной из португальских колоний, которую мы привыкли условно называть «Мазутолендом». Их поставлял в Европу некий работорговец, бравший эти алмазы у одного из племенных вождей в северо-восточной части страны. Вождь таким образом откупался от налетов охотников за рабами. Алмазы отличались необычайной прозрачностью и сверхтвердостью — ими можно было оставлять царапины на алмазах из других месторождений. При этом вождь приносил работорговцу уже ограненные бриллианты, хотя во всей Европе не было ни одного ювелира, способного сточить с них хотя бы один уголок. Число граней на этих бриллиантах было всегда кратно шести — 6, 12,18, 24, 36 и так далее. Число карат — тоже. Наконец, вождь всегда приносил по шесть камней…

— Число Зверя, — усмехнулся Баринов, — 666!

— Там тоже были люди, знакомые с Писанием, — иронически заметил Ветров, — особенно один падре, который начал уличать работорговца в сношениях с нечистой силой, а вождя признал за воплощение дьявола. Вокруг работорговца создалась атмосфера нетерпимости, некоторые особо набожные сограждане требовали судить его трибуналом инквизиции. Короче говоря, пришлось ему срочно драпать, бросив все хозяйство и рабов некормленых. Сел на коня, прихватив мешочек бриллиантов, и ускакал в сторону моря. Но, должно быть, где-то в пути сгинул.

Ни шиша о нем больше не известно. Что же касается вождя и его доблестного племени, то падре убедил командира ближайшей войсковой части провести небольшую зачистку территории. Кроме того, плантаторы выставили добровольческий отряд.

Вестимо, хотелось отыскать месторождение и выпытать у вождя, как они такие алмазы обрабатывают. Три деревни сожгли, человек триста перестреляли, а все остальное население увели в рабство, кого по здешним фазендам разобрали, прочих в Бразилию отправили, на экспорт. Но ни вождя, ни месторождения, ни гранильных мастерских и мастеров обнаружить не сумели. А в более поздние времена там почти все исползали геологи и сделали вывод, что нет тут никаких алмазоносных пород и район на алмазы бесперспективный. Даже наши напоследок прошлись, но, увы, с теми же результатами…

— Что ж, — произнес Баринов, перебив Ветрова, — вы меня заинтриговали, Никита Сергеевич, и, похоже, над вашим докладом мне придется посидеть часа полтора. А вы пока задумайтесь, нет ли у вас лично желания съездить в Африку.

— В «Мазутоленд»? — уточнил Ветров.

— По-моему, о какой-либо другой стране ваш доклад не упоминает.

— Там стреляют, Сергей Сергеевич, а я еще от Чечни за пять лет не отошел.

— Но вы все-таки как следует подумайте. И я тоже подумаю, прочитав ваш доклад, можно ли считать вас серьезным специалистом по этой стране…

Часть II. «АФРИКА УЖАСНАЯ, АФРИКА ОПАСНАЯ…»

«НЕ ХОДИТЕ, ДЕТИ, В АФРИКУ ГУЛЯТЬ!»

Очень справедливое замечание сделал Корней Иванович. Можно сказать, на многие годы вперед для последующих поколений. Причем с течением времени и наступлением цивилизации опасность и ужасность Черного континента связывается уже не столько с наличием акул, горилл и больших злых крокодилов, сколько с «разбойниками-бармалеями». Впрочем, в переносном .смыле, «акул черного бизнеса», «генералов-горилл» и прочей подобной живности там еще до фига и больше.

Но дети все равно ходят гулять в Африку. И Ванечки с Танечками тоже.

Иногда потому, что газет не читают, иногда потому, что их туда посылают вышестоящие инстанции. Конечно, громадное большинство из них, полюбовавшись экзотикой, благополучно сваливает обратно. Но бывают такие неприятные случаи, когда им приходится оттуда сматываться очень быстро, ибо между местными «бармалеями», «акулами», «гориллами» или «крокодилами» зачастую начинаются разборки со стрельбой.

Как раз тот случай произошел в одной из африканских республик, довольно давно «сбросившей оковы колониализма», а потом даже сгоряча выбравшей «социалистическую ориентацию». В чем она у здешних граждан проявлялась, неизвестно, но вот советского оружия, начиная чуть ли не с «ППШ» и кончая вертолетами, тут было до фига и больше. А оружие — оно без дела висеть не любит, тем более что каждый, кто научился приводить его в действие, так и жаждет во что-нибудь популять… Опять же если на армию в десять тысяч стволов приходится десять генералов — это вообще стремно.

Конечно, при советской власти такого бардага нипочем не допустили бы.

Но нынешнему государству Российскому стало глубоко плевать на все эти африканские дела, благо своей Чечни хватает и разных других мест, где стреляют.

Только профессору Баринову было вовсе не наплевать. У него в этой небольшой черной стране, которую он шутя именовал «Мазутолендом», имелись свои очень большие интересы. И поэтому, в то время как все нормальные «ванечки» и «танечки» (последние вместе с прижитыми от здешних мужей негритятами и негритюшками) бодро грузились в заднюю аппарель «Ил-76» с опознавательными знаками МЧС, готовясь свалить из этой каши куда подальше, всего в сотне метров от него небольшая группа белых людей выгружалась из некоего зачуханного летательного аппарата. Трудно было определить, как называлась эта фиговина:

«ДС-3» или «Ли-2», что, впрочем, однохренственно. Важно, что аппарат благополучно довез эту группу белых из столицы соседнего государства и не развалился в воздухе от старости.

Да, эти самые ненормальные белые люди, в число которых имел счастье входить и Юрка Таран, прилетели сюда по своей воле. Кроме Тарана, в число этих «веселых туристов» входило еще пятнадцать подобных «счастливчиков».

Семнадцатым в этой компании был сопровождающий, чернокожий и стриженный не то под Роналдо, не то под Котовско-го гражданин здешнего государства в затертой и линялой, когда-то красной майке не менее чем с пятью рваными дырами.

Кроме дыр, на майке имелись остатки надписи черными буквами: «…luta continua… Victoria a'…erta!» Короче, «Борьба продолжается — Победа неизбежна!» Звали этого мужика Васку Луиш, а все остальное россияне для краткости опускали. К тому же камараду Луиш вполне прилично шпарил по-русски и даже откликался на «Ваську», хотя был не шибко молод и даже имел черную с проседью бороду.

«Туристы» встретились с Васькой у трапа своего воздушного рыдвана еще в соседнем, вполне милом и тихом, государстве. Туда-то все прилетали чин-чинарем, в уютных «Боингах-757» и вполне приемлемых «Ил-62» вместе с кучей туристов и любителей всяких там сафари. Прилетали порознь, разными рейсами и из разных мест, но собрались воедино в международной зоне здешнего аэропорта. Конечно, Таран очень тоскливо глянул вслед разноязыкой толпе, которая повалила мимо лениво зевающих таможенников и полицейских навстречу шикарным отелям, барам, казино, океанским пляжам, сафари и прочим крокодилам-бегемотам. «Ай да Африка, чудо-Африка!» — как говорилось у того же Чуковского.

А вот Таран и его спутники остались в опустевшей международной зоне аэропорта. Им в этой приличной стране было нечего делать, виз не имелось, и выползать в город они не имели права. К тому же надо было ждать, покуда все туристы соберутся.

Впрочем, после того как хорошо знакомый Юрке седой и невысокий Олег Федорович, игравший роль старшего, сообщил, что все в сборе, ждать вылета пришлось всего пятнадцать минут. Когда здешняя баба по трансляции объявила рейс на «Мазуто-ленд», молодой негритенок-полицейский, дежуривший у выхода на летное поле, аж глаза вытаращил. Должно быть, давненько не видел, чтоб такая большая компания белых людей собиралась лететь на этом рейсе, которым даже черные летать боятся. Да еще в такое время, когда у соседей хрен знает что творится.

Для пассажиров этого рейса подавали малюсенький микроавтобус, куда со скрипом влезало человек восемь. Водила его со страхом глядел, как в его несчастную машину втискивается ровно вдвое больше. Но она не лопнула, и шины с рессорами тоже выдержали. Микроавтобус с божьей помощью довез всех до какой-то очень дальней стоянки, где готовился к вылету сверхзадрипанный «аэробус», после чего по-быстрому слинял. Должно быть, опасался, что, увидев это чудо авиационной техники времен Второй мировой войны, пассажиры дружно сдадут билеты и потребуют отвезти их обратно. Но они, к сожалению, такого права не имели.

Вот тут-то у трапа — то есть короткой и шаткой дюралевой лесенки — туристов и встретил Васька Луиш в своей драной революционной майке.

— Ждорову, бла! — сказал он, радушно оскалив зубищи. — Гружиш, камарадуш!

Грузить, слава богу, окромя самих себя, было нечего. У каждого при себе было по небольшой сумке с бельишком да бритвенными принадлежностями. Основной багаж был уже на месте.

В общем, «камарадуш» уселись на драные кресла, уцепились за них покрепче, поскольку пристегиваться было нечем, и аппарат, звонко прочихав оба двигателя, вырулил на старт. Потом разогнался и, как ни странно, полетел. Вели его два довольно флегматичных пилота, которым было по фигу, кто у них там в салоне. Судя по долетавшим из кабины обрывкам переговоров, которые сидевший рядом с Тараном Олег Федорович, кажется, понимал, эти ребята торопились добраться до конечного пункта, вывалить там пассажиров, а потом шпарить обратно, пока не кончится сиеста. Дело в том, оказывается, что у одного из здешних «мятежников», генерала Азеведу, имелись два подержанных, но вполне летающих и стреляющих «МиГ-17» с прибамбасами, которые утром и вечером летают на вольную охоту. Вообще-то, кто здесь «мятежник», а кто законная власть — определялось просто. Взял столицу — значит, легитимный, вылетел из нее — значит, повстанец. Но поскольку тут дралось сразу четыре группировки, каждая из которых уже один раз брала власть в столице «Мазутоленда», то все считали себя законными, а остальных мятежниками.

Строго говоря, истребители должны были охотиться за боевой авиацией противных ей сторон, а также наносить удары по военным объектам. Но у генерала Карвалью четыре таких же «МиГа» сидели без горючего, у полковника Мартинеша было аж шесть, но не было ни одного механика, который мог бы собрать из них хотя бы один способный летать, а у генерала Алмейду, который, кстати, на данный момент занимал столицу, истребителей вообще не было, а только четыре боевых и два транспортных вертолета. Само собой, что, пока не заканчивалась сиеста, все это в воздух не поднималось. Соответственно, скучающие пилоты Азеведу время от времени бомбили столицу, главным образом, аэропорт. Могли в принципе обстрелять и гражданский самолет.

В том, что пилоты летучего -«рыдвана» успеют долететь до столицы, никто не сомневался, а как они обратный рейс выполнять будут, всем было по фигу. Но вот то, что «туристам» еще предстояло около часа тарахтеть на «Ми-8», добираясь в штаб 2-й армии правительственных войск (читай — алмейдовских) на северо-восток здешнего государства, здорово беспокоило. Потому что там «гости» должны были оказаться не позже, чем к вечеру. То есть лететь туда надо было именно днем. И по времени выходило, что если даже вертолет успеет взлететь еще во время сиесты, то, когда она закончится, проведет еще полчаса в воздухе, дожидаясь азеведовских «МиГов».

Васька Луиш выполнял во время полета обязанности не то стюардессы, не то массовика-затейника. За стюардессу он поработал всего один раз, когда раздал всем банки с каким-то хорошо прогревшимся пойлом, напоминавшим «Джин энд тоник» усть-пиндюринского разлива. Но зато массовик-затейник из него вышел классный.

Поначалу все пришли к единому мнению, будто Васька, как и его тезка Чапаев, явно военных академий нигде не кончал, но, поди-ка, не один месяц состоял вестовым или денщиком при наших военных советниках в те времена, когда они здесь сшивались. Именно благодаря этому в его лексиконе прямо-таки цвели и пахли такие редкие для португальского языка словеса и выражения, как «хуна», «бла», «писдейш», «жаибиш», а слова «пошел на хрен» он выговаривал абсолютно без акцента. Поскольку Васька Луиш сыпал эти перлы как из дырявого мешка и совершенно как русский — то есть для связи слов в предложении, — вся мужская компания ржала так, что самолет начинал вибрировать. А камараду Луиш по этом случаю выдал:

— Ржашку коншай, на хрен, ибаньемша!

В общем, долетели. На столицу заходили со стороны моря. Таран сидел у правого борта и мог лицезреть приличное облако дыма над южной частью города.

Там алмейдовцы, судя по краткому докладу Васьки Луиша, держали оборону против азеведов-цев, ближе всех подобравшихся к столице. В восточном секторе карвальевцы были недавно отбиты на 30 км и сидели смирно. «Тут всо жаибиш!» — констатировал Васька с удовлетворением. На севере, однако, была «хуна» — алмейдовцы сдали какие-то деревни в 8 километрах от аэропорта, а бойцы полковника Мартинеша соорудили там позиции для 120-миллиметровых минометов и регулярно бросали мины на летное поле. В самолеты, правда, еще не попадали, но один топливозаправщик сожгли.

Когда все уже вылезли из аэроплана, Таран обратил внимание на ровную строчку свежих дырок калибра 7,62 мм, провернутых поблизости от правой консоли крыла. Несвежих дырок, с заплатками, на обшивке аппарата было немерено, но эти пять штучек самолету впаяли с земли уже во время этого рейса.

— Хуна! — махнул рукой Васька Луиш. — Долетят, бла, на хрен… Пошли, бла, жа мноу, бла!

Пилоты вылезли тоже, пописали на потертые покрышки своего кормильца и стали рассуждать о том, что сегодня им тут ни хрена не заправиться. И дело было вовсе не в том, что минометчики Мартинеша спалили топливозаправщик.

Едва бледнолицые отошли от «ероплана» подальше, как к нему пешкодралом и, по-видимому, безо всяких билетов, не говоря уже о паспортном и таможенном контроле, рванула толпа. Те, кто успел опередить других, просто-напросто совали пилотам какие-то купюры, и они пропускали их в салон. Когда набилось с полсотни, самолет завертел винтами, так и не заправившись, и снова покатил на рулежку. Разрешал ему кто-то взлет, или пилоты сами инициативу проявили — фиг поймешь.

Эмчээсовский «Ил-76» в это время все еще уминал в свое толстое брюхо российских граждан с приданными им негритятами. Несколько взрослых граждан местных национальностей тоже под шумок затесались. Оказывается, есть еще на земном шаре территории, откуда Россия может показаться страной, пригодной для эмиграции!

Но «гостям» на этот самолет путь был заказан. Щедро поливаемые местным солнышком — градусов тридцать, поди, набиралось! — они следом за Васькой прошли пешочком с километр по растрескавшейся асфальтовой дорожке через какой бурьян и оказались у ворот военной авиабазы, обнесенной забором из сетки-рабицы с приваренной поверх спиралью Бруно. У ворот сидела под матерчатым зонтом баба-негритянка, что называется, в три обхвата по талии и продавала бутылочки с кока-колой местного розлива. Был еще и солдатик — часовой или дневальный, по КПП, хрен поймешь, который подремывал в теньке на лавочке, положив на коленки автомат. Похоже, «гостей» он даже не заметил. Миновав настежь открытые створки, «туристы» прошли еще метров двести мимо каких-то капитально строенных ангаров, скорее всего, сооруженных некогда еще португальским авиагарнизоном. Тень от ангаров была очень кстати.

Наконец дошли до ангара с открытыми воротами. Как раз в это время некий мятый-ломаный тягач «Урал» вытаскивал оттуда очень потертый и латаный «Ми-8» камуфляжной расцветки, с блоками НУРС на выносных штангах. Распоряжался этой операцией некий белобрысый европеоид в застиранной майке-тельняшке вэдэвэшного образца и бейсболке козырьком назад. На бейсболке имелась гордая надпись:

«Unaited States Military Academy. WEST POINT. Duty honor country». Хотя на бейсболке просматривалась какая-то эмблема с американским орлом-стервятником, что-то в облике этого товарища заставляло думать, что он лично «вест-пойнтов» не кончал и даже в ВВА им. Ю. А. Гагарина (бывшую Краснознаменную), скорее всего, поступить не успел. Должно быть, на это намекала майка-тельняшка, а может — замасленные штаны от афганской «песчанки», умело состыкованные с кубинскими ботинками-«сапатамй». Когда гражданин Убедился, что местный солдатик, сидевший за рулем «Урала», едет в правильном направлении и не сможет опрокинуть вертолет при всем желании, он повернулся к «гостям», и они увидели шикарные запорожские усы ячменной расцветки.

— Хлопцы, — спросил их обладатель, — у кого е закурыть?

— Иностранцам не даем! — сурово сказал один из Юркиных спутников, которого, как ни странно, звали Богданом.

— Ось москали погани! — обиделся «вест-пойнтовец», демонстративно переходя на ридну мову, хотя, должно быть, многих слов «щирого украинского» явно не знал и заменял их русскими.

— Шучу, — широко улыбнулся Богдан, вытаскивая «Золотую Яву». — Кури, земеля, не обижайся.

— Ты сам откуда? — спросил усач уже совсем по-русски.

— Та звидкиля и ты, хлопче, з ридной Неньки, самостийной та незалежной, тильки що громадянин России, — Юрке показалось, что Богдану доставило удовольствие козырнуть своим более правильным, чем у «иностранца», хохляцким прононсом. — Черниговский я…

Дальше последовало нечто похожее на сцену из фильма «Свадьба в Малиновке», где дед Ничипор после длительной нервной беседы («Скидай сапоги!») обнимается с Яшкой-Артиллеристом: «Земляки-и!»

Правда, долго лобызаться уроженцам Черниговской области не пришлось. Из недр ангара вышел суровый седоголовый мужик по кличке Болт. В добротной камуфляжке, в кепи с двумя козырьками, при кобуре. Вот он-то и оказался командиром сводной группы, прилетевшим на сутки раньше всех, транспортным бортом, который вместе с кучей всякой гуманитарной помощи прихватил и довольно увесистые вещички белокожих «туристов».

— Товарищ Лапа, — негромким голосом произнес Болт, явно обращаясь к усачу. — Время готовности к вылету — пятнадцать минут. Не тороплю, но напоминаю. А вы, господа «туристы», — в ангар, бегом марш!

Лапа, хотя ему вроде бы команды «бегом марш» не отдавали, с неожиданной прытью помчался за тягачом, вывозящим вертолет на рулежку. «Туристы» же быстренько забежали в ангар, где никаких летательных аппаратов не было, но: стоял «ГАЗ-66» с тентом. На бетонном полу ангара, у заднего борта грузовичка, ровными линиями лежали комплекты обмундирования, снаряжения и волоужения, а перед каждым комплектом мелом были написаны номера строевого расчета от 1 до 16.

— Внимание! — объявил Болт. — Каждый знает свой номер? Кто забыл, напоминаю — на застежке-молнии ваших гражданских сумок — бляшка с номерком.

Шестой от девятого отличается так же, как в лото, по точке. Всем ясно? По своим номерам — становись! К переодеванию — приступить!

Бойцы быстренько встали как надо и споро принялись скидывать штатское.

— Обмундирование специально подгоняли под каждого из вас, — напомнил Болт. — Если что не так — пеняйте на себя. У кого будут непорядки в экипировке, которые нельзя устранить по-быстрому, — говорите сразу. Оставлю здесь, и завтра он отсюда улетит тем же маршрутом в Москву. Лучше взять с собой на одного меньше, чем потом на одного меньше привезти. Репрессий дома не будет, но и гонорара тоже. Кстати, если у кого моральная готовность хреновая — не стесняйтесь. Я лучше десять человек поведу, но с гарантией, что никто выть не начнет. Опыт у всех есть, все понимают, на что идут. Не чувствуете, что сдюжите — на хрен отсюда, без проблем. Там — стесняться не буду. Призовой фонд делится на оставшихся.

Все, попритихнув, одевались. Возвращаться пустым никто не хотел. К тому же мало кто верил в то, что дома не будет репрессий. Угодить на третий или четвертый режим желающих не было. На пятый или шестой — тем более.

— Гражданское, деньги и документы, удостоверяющие личность, уложить в сумки с номерами, — раздавал ЦУ Болт. — Получите по возвращении в целости и сохранности.

— Вопрос можно? — интеллигентно спросил боец по прозвищу Налим.

— Можно.

— Если завтра сюда азеведовцы доберутся, они нам паспорта вернут?

— Отвечаю, — явно подражая одному генерал-губернатору, пробасил Болт. — Эти самые сумочки через полчаса будут на борту красивого танкера, стоящего в нейтральных водах под панамским флагом, но исключительно с русской командой.

Туда же вернутся те, кто… вернутся. Еще вопросы?

Больше вопросов не было. Болт глядел на часы, пятнадцать минут, отведенные вертолетчику Лапе на подготовку к вылету истекали. Сколько он дал на экипировку — неизвестно, но бойцы были в полной боевой уже через десять минут.

Еще пару минут Болт затратил на проверку снаряжения.

— Сойдет, — заявил он веско. В это самое время по шеренге пронесся легкий шепоток — неподалеку от Болта появился старый знакомый Васька Луиш. Как и куда он исчез, когда бойцов построил Болт, никто не заметил. Должно быть, тоже переодеваться ходил, потому что появился он уже не в драной майке, а в приличной камуфляжке с майорскими звездами на погонах. И на башке у него был камуфляжный берет с ленточками на затылке.

— Взво-од… — напружинился Болт. — Смир-рна! Равнение налево! Товарищ майор…

— Вольно, — сказал товарищ майор уже почти без акцента. — Представляюсь: команданте Васку Луиш, начальник разведки 2-й армии правительственных войск. Комедий больше ломать не буду. Интерес взаимный.

Мир-дружба, Ленин-партия-комсомол — все это прошлое и будущее. Настоящее — выгода. Вош комприендеш? Облигаду!

— К машине! — рявкнул Болт, и бойцы дружно попрыгали в «газон». Сам Болт уселся в кузов последним, а рядом с водителем в кабину забрался команданте Луиш.

Вертолет был уже готов к взлету, все быстренько, не мешая друг другу, забрались в него сразу через две двери. Турбины набрали обороты, и доблестный «Ми-8» — самая массовая «вертушка» в мире, говорят! — потянула «тургруппу» в здешнее небо. Предстоял час полета, а следовательно, в некотором роде бездействия. Тарану как-то невольно захотелось припомнить, с чего же все начиналось на этот раз…

ВОСПОМИНАНИЕ

Начиналось все, естественно, с Полины и ее уютной постели, где Юрка провел три дня и три ночи, с небольшими перекурами на еду и на кормление Борьки, который, как выяснилось, был приучен есть только по часам. Причем в одни часы он исключительно сиську сосал, а в другие — доппаек в виде кефира и молочных смесей из бутылочек. Пока Полина всем этим занималась, Тарану дозволялось подремать, но потом, как только ребенок насосавшись, мирно засыпал, Полина тут же вновь заползала к Юрке.

Честно сказать, Таран никогда не подозревал, что способен девять раз в сутки трахать одну и ту же, причем уже неплохо знакомую бабу. Конечно, он догадывался, что это Полина ему я кую потенцию организовала — и только для себя лично. Наверно при желании госпожа Нефедова могла бы внушить ему безумную любовь к своей персоне, но, видимо, считала, что будет лучше, если в их отношениях окажется поменьше искусственного. Наверно, она просто хотела приучить Юрку к мысли, что у него есть вторая семья, и усердно называла его «папочкой», общаясь с ребенком. Юрка несколько раз брал этого детеныша на ручки, катал его в коляске по открытому дворику, но все же он ему нравился гораздо меньше, чем Лешка. Правда, Таран чуял, что если он тут еще пару недель проживет, то привыкнет к этому микропузику. Уж очень симпатично он лыбился и цапал Юрку за нос пухлыми ручонками.

И Полина к концу третьих суток стала очень даже привычная. Вначале Юрка ее, чего греха таить, побаивался. Ему все на ум приходила мысль, будто Полина его в конце концов уморит, чтоб не отдавать обратно. Или по меньшей мере, мужской силы начисто лишит — что ей это стоит? Наконец, Юрка очень беспокоился насчет того, что экстрасенсиха задержит его тут на год или больше, а Надька тем временем возьмет да и разведется с ним и выйдет замуж. Например, за Витьку Полянина, отбив его у Майки.

Поэтому, переночевав третью ночь в объятиях Полины, Таран был немало удивлен, когда поутру она сказала строгим и серьезным тоном:

— Большое тебе спасибо, Юрик, но нам пора прощаться. Тебя начальство отправляет в очень дальнюю командировку. обещала, что отдам тебя целого и невредимого через трое суток. Таковы условия договора — а я человек честный.

Конечно, мне то не мог бы помешать его нарушить, но мне хочется мира, а не воины. И чтоб Бореньке было спокойно. Понимаешь?

— Ага, — ответил Таран удивленно, посмотрел в Полинины глазки, а потом приподнял ей очки на лоб и очень нежно поцеловал сперва в левый глаз, потом в правый, ощутив соленый привкус слезинок. Вряд ли он сделал это по мысленному приказу Полины. Нет, ему самому хотелось попрощаться с ней как можно нежнее.

— Тебе пора, — Полина прикоснулась губами к Юркиному рту и сразу же слегка отпихнула его от себя.

Таран прошел в обратном порядке весь тот путь, по которому добирался до обиталища Полины, поменял свое стерильное одеяние на одежду, в которой прилетел из МАМОНТа, и вновь попал в лапы тех крутых мужичков, которые сопровождали его с аэродрома. Конечно, на Юркину голову снова водрузили мешок, и в незрячем состоянии усадили сперва в джип, а потом в вертолет.

Однако вертолет привез Тарана не на скромный военный аэродром, к знакомому «Ан-26», а ни больше ни меньше, как в Шереметьево-2. Там его поджидали два знакомых лица — Гусь и Топорик, с которыми ему пришлось лететь дальше…

«СЛАВЯНСКИЙ БАЗАР»

От воспоминаний Тарана отвлек легкий толчок в плечо.

— Не спи! — рявкнул сидевший рядом с ним боец по прозвищу Гребешок. Он прилетел в одной компании с Олегом Федоровичем (он же дон Харама, Механик и просто Мех), Налимом, Агафоном и Лузой с того самого тропического острова, где Таран побывал в прошлом году. Великана Лузу и коротышку Механика Таран лучше всех запомнил, потому что вместе с ними лазил по затопленным штольням, а Гребешка и Налима видел только мельком. Но за время полета на «рыдване» узнал, что Гребешка зовут Мишка.

— Прилетели, что ли? — удивился Таран, похлопав глазами.

— Не прилетели, а приплыли… — нервно буркнул Гребешок. — «МиГи» азеведовские вокруг нас вертятся. Второй заход делают, а почему-то не долбят…

Не иначе посадить хотят где-нибудь, суки! Неужели не слышал, когда первый раз проходили?! Здоров спать!

Точно, откуда-то сзади накатывал хорошо знакомый свист реактивных турбин. Спать Таран, конечно, не спал, но уж больно крепко погрузился в воспоминания. Этакий рев не услышал — ну и ну!

Верхнюю полусферу в Юркин иллюминатор было видно очень хреново, то есть вообще не видно. Зато было видно нижнюю, где под ними проплывали обросшие джунглями покатые горки. На их мохнато-зеленом фоне темным пятном рисовалась расплывчатая тень вертолета, казавшаяся неподвижной, ибо двигалась с той же скоростью, что и они. Однако, когда рев турбин дошел до грохота, Юрка увидел, как в том же направлении, что и вертолет, пронеслись две небольшие тени, показавшиеся бесформенными темными пятнышками.

— Опять не стреляли… — подивился Гребешок. — Может, без снарядов, на пушку берут?

— Земляк, — зычно спросил Богдан довольно спокойным голосом, — может, ты припаркуешься где-нибудь? А то загонят они тебя в горку, помяни слово!

— Погоди ты! — Лапа досадливо крякнул. — Негде тут парковаться…

Пилот был прав на все сто. Ни одной мало-мальски просторной площадочки, где «Ми-8» смог бы сесть, ничего не зацепив лопастями, не было. Ни прямо по курсу, ни по сторонам. Вертолет летел над узкой долиной извилистой горной речки, правда, мелкой, но каменистой, с обрывистыми берегами и очень быстрым течением.

— Может, зависнешь где-нибудь, попрыгаем метров с пяти? — не унимался Богдан, но тут уже Болт его осадил:

— Завязывай! Он сам разберется… Истребители опять засвистели громче, но ка сей раз прошли не над вертолетом, а в стороне.

— Володя! — неожиданно радостно завопил Лапа в гарнитуру. — Это ж я, Хведор! Ты не узнал, чи шо?

— Узнал, узнал, — сквозь треск разрядов и гул турбин донеслось из динамика. — Кого везешь, Лапуля?

— Турыстов, хиба ж не видно?

— Куда? — настырно спросил истребитель.

— До молодшого братана…

— С тебя пятый ящик, понял?! И радуйся, что не на поляков нарвался.

«МиГи» круто отвалили и ушли на юго-запад, а Лапа, придерживая пилотажную ручку левой рукой, правой трижды переместился.

— Договорились? — спросил Болт с нервной усмешкой. — Ой, бля-а! — выдохнул Лапа. — И правда ж, як же клево, що не ляхи! Наверно, отгул взяли, сегодня ж их день був! Этих же «мигарей» четверо на две машины. Одна пара наша — Володя с Толиком, а друга польская — Яцек с Гжесем. Ну ж те скаженны паны!

Ось люты, ось люты!

— Сбили бы? — скромно поинтересовался Болт.

— Ни, сбить бы не сбилы, — вздохнул Лапа, — тильки воны за кажный перехват по тры ящика мацапуры беруть.

— А с чего ты ее тут гонишь, куме? — спросил Богдан. — З бурякив?

— Та де чего свистну, з того и гоню… — ухмыльнулся авиатор. Народ, кажется, еще поржал немного, отходя от напряжения, по-моему, поинтересовался, как «Хведя» отдает свои долги через фронт, порассуждал насчет сложности отношений между тремя самыми крупными славянскими народами, но Таран уже не слушал этот треп. Он заснул по-настоящему и проспал до самой посадки.

В ШТАБЕ «МОЛОДШОГО БРАТАНА»

Когда Тарана разбудили, оказалось, что вооруженные «туристы» прилетели в местечко Редонду-Гонсалвиш, где располагался штаб 2-й армии алмейдовцев.

Строго говоря, это только называлось «армией», ибо общая численность группировки не доходила до трех тысяч солдат. Наверно, можно было назвать еие заведение бригадой, дивизией, на худой конец корпусом. Но поскольку командовал тут не кто иной, как генерал Жоау Алмейда, «молодшой братан» генерала Роберту Алмейды — тот был не только командармом 1-й армии, но еще и президентом-главкомом, — то, само собой, решили не скромничать. Могли бы и округом назвать, и фронтом — своя рука владыка.

Редонду-Гонсалвиш располагался на одном из пологих холмов, в долине той самой речки, над которой уже пролетели, только гораздо выше по течению.

Городишко разросся вокруг старого португальского форта, точнее, редута или реданта («редонду»), который построили не то в XVII, не то в XVIII веке для защиты коммуникационной линии, ведущей от столицы на северо-восток. Таких фортов на этой линии было около десятка. По этой .самой коммуникационной линии в древние времена гоняли рабов в колодках, волокли возы со слоновой костью и хрен знает еще с каким колониальным барахлом. Потом, уже во времена Салазара, наверное, соорудили более-менее приличное шоссе с мостами и туннелями. Вокруг этой дороги колонисты налепили всяких фазенд (тут они именно так и назывались) с плантациями и гоняли по ней трейлеры с сельхозпродукцией в столицу, где ее и реализовывали, а потом отправляли потребителям. Само собой, затраты были минимальные, поскольку местный селъхозпролетариат вкалывал за кормежку. Чуток подальше от дороги, в джунглях, жила публика, которая цивилизации не знала, знать не хотела, предпочитала охоту и собирательство, мотыжное земледелие, натуральное хозяйство и патриархально-родовой строй, стараясь не влезать во всякие рыночные отношения, при которых их регулярно объегоривали. Поскольку цивилизация все одно наступала, этот народ борзел и хватался за оружие.

Некоторые, после соответствующей порки бараматолой — фигулиной вроде нашей хлопалки для выбивания ковров, — приходили в чувство; а у других все это, наоборот, поднимало революционный дух. Само собой, что тут, вдалеке от крупных сил колониальной армии, начали зарождаться партизанские отряды.

Когда в метрополии отдал концы Салазар, а потом началась «революция гвоздик», португальцы послали на хрен всю эту дрюшлую колонию и помахали ей ручкой. Народ, конечно, ликовал, плясал под тамтамы и пел всем своим вождям «ойе-ойе». Некоторое время сюда исправно поступал советский хлеб, нефтепродукты и техника, а революционное правительство пело «ойе-ойе» дедушке Брежневу. Потом дедушки не стало, нефтепродукты пошли туда, где за них платят, технику перестали производить, а хлеб решили кушать сами. Правда, импортный. Вот тут и началось… Каждый племенной вождь захотел стать президентом, каждый генерал — главкомом, а жрать было все равно нечего, потому что гумпомощь приходила на единственный крупный аэродром и в единственный порт — в столицу. Кто ее Держал — тот был сыт, пьян и нос в табаке. Алмейда-старший, как и его конкуренты, это хорошо понимал.

Но северо-восток был зоной обитания родного племени братьев-генералов, в котором они, естественно, числились вождям. Именно поэтому, пока старший отражал натиск на столицу, младший сторожил родные вотчины, хотя на них особо никто не покушался.

Дорожку на северо-восток перерезали сразу в двух местах азеведовцы и карвальевцы. А столица вообще оказалась в полуокружении. Казалось бы, старшому Алмейде надо было приказать братишке всеми силами давануть в юго-западном направлении, освободить дорогу и, соединившись с 1-й армией, дружно накостылять Азеведе, который уже стоял на южных окраинах столицы. Однако все понимали, что родной колхоз братаны ни за что не оставят и, ежели что, так это 1-я армия, бросив столицу, драпанет на северо-восток, чтобы потом, зализав раны и накопив сил, вновь включиться в драку за столицу, благо остальные три «президента» уже ослабят друг друга в общем мордобитии. Так уже один раз было.

Всю эту историко-политическую справку для совсем малограмотной публики — типа Тарана или Лузы! — дал очень умный парнишка, на вид немногим старше Юрки, которого Болт уважительно обзывал Никитой Сергеичем. Атлетом Никита явно не был, и Таран тихо поинтересовался у Гребешка: на фига такого взяли? Гребешок сказал, что этот пацан не только знает очень много про здешние места, но вообще-то полгода отвоевал в Чечне, на первой кампании, брал Грозный и вообще вояка хоть куда.

Вертолетная площадка, куда Федя Лапа всех благополучно доставил, находилась на территории бывшего форта, прямо во внутреннем дворике штаба.

Здание штаба, должно быть, в древности представляло собой крепостной редьюит — центральное укрепление — замкнутое квадратное здание с въездной аркой, перекрытой коваными воротами, и стрельчатыми окнами-амбразурами на обоих этажах и выносными башенками с бойницами на всех четырех углах. Похоже, что там же была и тюрьма, куда сажали особо злостных борцов с колониализмом. А сам форт был тоже квадратной формы, с четырьмя небольшими бастионами на углах, с пушечными казематами в пятиметровой стене, выложенной из больших блоков дикого камня. Две бронзовые, почернелые от времени пушки, которые некогда грозж торчали из амбразур казематов, и сейчас стояли у входа в штаб на каменных лафетах. Еще на территории форта имелась облупленная католическая церковь, тоже, поди-ка, XVIII века, не сколько приземистых зданий — то ли бараков для солдат, то ли складов для амуниции, нечто под флагом Красного Креста — госпиталь или санчасть, что-то вроде пищеблока под навесом из пальмовых листьев, бетонные гаражи или боксы для техники.

О войне мало что напоминало. Разве что старые «зэсэушки», развернутые на площадках бастионов и обложенные для верности мешками с песком, а сверху прикрытые маскировочными сетями. Около них иногда появлялись часовые, должно быть, солнце, двигаясь по небу, заставляло их менять позиции — в теньке спать приятнее. БРДМ, стоявшая у штаба с расчехленным пулеметом, тоже пристроилась в тени, чтоб не греть броню. Если там и был экипаж, то скорее всего он пребывал в дремоте.

Бойцов встречал седой дед с подполковничьими звездами — начальник штаба 2-й армии тененте-коронел Барбозу с парой солдат. Последние, после того как прибывшие вылезли сами и выгрузили свое имущество, вытянули из вертолета еще несколько мешков и ящиков, которые летели в довесок.

Васку Луищ, Барбозу и Болт перекинулись несколькими словами, после чего Болт скомандовал: «В колонну по одному, за мной, бегом — марш!», и все дружненько пробежались по двору, нырнув в какую-то малоприметную дверь вдалеке от парадного входа.

Там оказалось что-то вроде пустой казармы, где стояло два десятка коек советского образца, без белья, но с тюфяками и подушками. Помещение было прохладное, без окон, но с вентиляцией. Сырости и плесени не чуялось, комары не пищали.

— Так, — объявил Болт. — Пока посидите здесь. Снаряжение неснимать, оружие держать при себе. Можно поваляться, но лучше не засыпая. Агафон — дежурный по взводу, Луза — дневальный. Туалет и умывальник — вон там. Воду из умывальника не пить! Амебная дизентерия — как минимум. На толчок задницей не садиться — сифон почти наверняка. Сухпаи не жрать! Вскроете — испортятся на жаре в момент. А они на двое суток, между прочим. Там пригодятся. На деле.

Насчет того, чтоб отсюда не гулять, предупреждать не буду. Небось видели, как здесь орлы службу несут? Сюда полк можно ввести — они не увидят. Не расслабляйтесь, нам не с такими, как они, воевать, а кое с кем покруче. Все, пошли, Вася!

Они с Луишем и Барбозу удалились, Агафон с Лузой принялись службу править, а остальные прилегли на коечки. Почти сразу же после ухода начальства со двора долетел гул взлетевшего вертолета.

— Да-а, — вздохнул Богдан. — Улетел зема! У Тарана, как, наверно, и у всех прочих, возникло одно, и довольно паршивое, чувство; Чувство черной зависти к Лапе, который, ежели его не собьют, благополучно дотарахтит до столичной авиабазы, насобирает гнилых бананов с ананасами, заправит все это в перегонный куб и будет на досуге гнать мацапуру, разливая ее в бутылки, присланные братьями-славянами из-за линии фронта. А после отправит ее с каким-нибудь контрабандистом. Или даже сам свезет куда-нибудь на нейтральную территорию… Кроме того, этот самый Лапа может в один прекрасный день, когда, допустим, алмейдовцы начнут драпать из столицы или когда ему попросту здешняя служба надоест, заправить свою керосинку до отказа и, отмахав пару часов лопастями, перелететь в тот самый приличный аэропорт мирной соседней страны. А там потребовать хохляцкого консула или, если такового нет, то российского.

Глядишь, и выпишут литер на Родину.

У Тарана, увы, своей вертушки нет. Если и линять, то только ногами.

Карта только у Болта, места незнакомые до жути. Здешняя змея, черная мамба, как объяснил Никита Ветров, не хуже очковой кобры кусается. «Коля любит „Мамбу“, Оля любит „Мамбу“, Толя любит „Мамбу“! И Сережа тоже!» — яйца бы оторвать за эту рекламку! Небось «джикей» какой-нибудь сочинял.

Нет, сделанного не воротишь, надо топать дальше, куда поведут. Таран растянулся на койке и опять подремал маленько.

БОЕВАЯ ЗАДАЧА

От сна пришлось оторваться примерно через час. Потому что появился Болт, должно быть, утрясавший с местными кое-какие оргвопросы. Один вопрос он точно утряс: принесли пожрать. Вместе с Болтом пришли два местных кашевара в белых беретах и передниках, которые по контрасту с мордами цвета гуталина смотрелись прямо-таки белоснежными. Они притащили два термоса. Один был с кашей, подозрительно напоминавшей мамалыгу, в которую повара прямо на глазах публики вывалили четыре здоровенных банки китайской тушенки — приснопамятной «Великой стены». Банки Болт лично проконтролировал на предмет вздутия, лично вскрыл, а потом для верности еще и понюхал. Вместо хлеба принесли по пачке несладкого печенья — типа крекеров. Во втором термосе оказался черный кофе с сахаром — поди-ка, все дары здешних сельхозугодий! — и очень даже неплохой.

Конечно, сердца малость постукивали, но народ был крепкий, инфаркт не грозил.

Все, что не выпили сразу, разлили во фляжки — про запас. Потом дверь отворилась, и всем показалось, будто вошла сама по себе здоровенная гроздь бананов. Оказалось, что эту самую гроздь, пыхтя, притащил некий маломерный негритенок-солдатик, должно быть, никогда не видевший такого количества белых людей сразу. Положив гроздь на стол, он еще некоторое время таращился на белых.

Дескать, неужели вы все это сожрете? У нас такую раскладку на роту дают…

Потом один из рослых поваров дал ему подзатыльник, и недомерок со свистом покинул помещение, а кашевары следом за ним степенно унесли термосы.

Поскольку основная масса завтракала еще в «Боингах» и «Илах», то слопала все, что дали. Бананов, при ближайшем рассмотрении, оказалось всего по три штуки на рыло. Так что не так уж и обожрались. Повара вернулись с кипятком, и народ в индивидуальном порядке ополоснул свои кружки-ложки-плошки. Болт, конечно, не преминул заметить, что оттого, насколько чисто будет вымыта посуда, будет зависеть успех работы.

Непосредственно после этого он, дождавшись, когда повара унесут кипяток, вновь усадил всех за стол и объявил, разостлав на столе карту:

— Каждый солдат должен знать свой маневр. Довожу порядок работы. В 17.30 по местному нам подадут транспорт. Машина не очень новая, но надежная — БТР-50ПК. Ежели кто еще не родился, когда ее выпускали, — Болт выразительно поглядел на Тарана, — то могу сказать — она очень похожа на плавающий танк «ПТ-76» с ампутированной башней. По суше ездит на гусеницах, по воде плавает на пузе. Вмещает наш советский взвод или одно китайское отделение. Крыши нет, если подобьют, можно сигать прямо через борт. Правда, когда солнце — печет головы, а когда ливень — мочит, но на этот случай есть тент. Вооружен механизм штатным пулеметом «СГМБ» (станковым Горюнова модернизированным бронетранспортерным) — я его сам, если честно, в глаза не видел! — и, как ни странно, автоматическим гранатометом «АГС-17» «Пламя», который еще и в проекте не числился, когда эти БТР стояли на вооружении доблестной Советской Армии. Но наш конструкторский гений границ не знает: бели б надо было на слона «АГС» поставить — поставили бы. u транспорте все. Вопросы? Нет вопросов. Довожу маршрут движения…

Все уставились на карту.

— Вот это форт. Отсюда на вышеупомянутой технике совершаем марш по шоссе в направлении на юго-запад до блокпоста алмейдовцев у деревни Маконду.

Это около 40 км — час езды. На этой вот высотке 335, примерно в трех километрах от Маконду, наблюдательный пункт карвальевцев. Стрелять им с высотки, как утверждают здешние товарищи, нечем, но деревню и блокпост они оттуда просматривают, а потому наше прибытие заметят обязательно. У здания местной школы сгружаемся с БТРа, он уходит обратно, а мы делаем вид, будто устраиваемся на ночлег. При наступлении полной темноты тихо покидаем школу через окна первого этажа со стороны, которую противник не может просматривать с помощью «ПНВ». Далее совершаем марш-бросок по тропе, которой на этой карте нет, но за проходимость которой товарищ Луиш поручился головой. Марш-бросок небольшой, километра четыре. Переваливаем холм и выходим на грунтовку, ведущую в северном направлении. Там у выхода с тропы нас будет ждать все тот же БТР. По той грунтовке прикидочная скорость движения — 20 км в час. Стало быть, через полтора часа выходим к озеру Санту-Круш, форсируем его на БТР и движемся дальше вверх, по руслу пересохшей речки с необозначенным названием. До упора, в смысле до тех пор, пока машина сможет пройти. После этого спешиваемся, снимаем с машины «АГС» с боекомплектом, оставляем у машины группу прикрытия в составе двух человек и поднимаемся по очередной тропе, за которую опять же отвечает товарищ майор Луиш. По тропе выходим на высоту 347 и приступаем к непосредственному выполнению боевой задачи. Вопросы по маршу?

— Озеро глубокое? — спросил Богдан.

— До пяти метров. Ширина — полкилометра. Крокодилов нет.

— Так что, если этот ваш реликт бронетехники потонет, нас сразу не сожрут?

— Нет. Еще вопросы? Нет вопросов. Докладываю основную боевую задачу. Из района высоты 347 выдвинуться в направлении поселка Лубангу и уничтожить нефтеперегонный завод конторы Карвалью. Они уже десять тонн авиационного керосина нагнали, завтра собираются везти на аэродром. Довезут — значит, с Феди не только азеведовские оглоеды будут мацапуру брать, но и карвальевские. Еще и сшибут с похмелюги. А у Карвалью четыре исправных самолета, не хухры-мухры.

Подробно, что и как делать, разберемся на месте. Там же будет поставлена специальная задача. У меня все. Вопросы?

Как раз в это время в помещение вошел Васку Луиш в полной боевой с автоматом и спросил:

— Все растолковал, капитан? — Слово «капитан» он произнес по-португальски «в нос», то есть нечто среднее между «капитау» и «капитан».

— Так точно.

— Время! — Васька потюкал розовым ногтем своей мощной темно-шоколадной лапы по циферблату наручных часов. — Машина во дворе.

БТР-50ПК действительно урчал двигателем во внутреннем дворе штаба, добавляя густую солярную вонь в здешнюю духоту. Возможно, даже штабная БРДМ морщилась: «У-у, пердун старый!», хотя сама была тоже дамой далеко не первой свежести.

Таран такие аппараты видел только на линялых плакатах наглядной агитации в школьном кабинете НВП. Они и 20 лет назад были устаревшими.

Наверняка все представители рабочего класса, которые ковали этот «броневой щит Родины» где-то в 60-х годах, давно уже ушли на пенсию и нянчили внуков. А их творение, волею судеб залетевшее или приплывшее в эти жаркие края, шибко далекие от некоего «завода плавающих гусеничных тракторов», все еще дрыгало гусеницами, каталось по всяким военным дорогам, принимало в броню пули разных калибров, меняло в движке все, что можно было сменять, но так или иначе продолжало вести активный образ жизни.

Насчет того, что это все еще и плавает, у Юрки, конечно, были самые серьезные сомнения. Потому что уж больно тяжеловесно выглядел корпус этого кастрированного танка. Правда, сзади были какие-то дырки, за которыми должны были находиться водометные движители, но все же не очень верилось в то, что если в этот агрегат влезут все, то он останется на плаву. Не верилось также, что в корпусе данного плавсредства нет каких-либо незарегистрированных дыр, через которые его не зальет, едва люди пустятся в путь по озеру. К тому же здешние (а может быть, что более вероятно, еще советские) изобретатели-рационализаторы оборудовали БТР некими усовершенствованиями, которые несколько утяжелили эту и без того увесистую конструкцию.

Усовершенствования эти были продиктованы долгим опытом применения против этой машины различных видов метательного оружия, начиная с булыжников и копий-дротиков типа «ассагай» и кончая выстрелами «РПГ» разных модификаций.

Поскольку любой козел, имевший на вооружении хотя бы ручную гранату «Ф-1», легко мог забросить ее из ближайших кустов в не прикрытое сверху боевое отделение, неизвестные конструкторы первым делом позаботились о крыше. Ее соорудили из нескольких… коек с панцирной сеткой, естественно, отодрав от них спинки и сварив рамы боками. Эти рамы с сетками были установлены на шарнирах и при желании вылезти их нетрудно было откинуть к бортам БТР. В походном положении они стояли «домиком» и при попадании гранаты пружинили, отбрасывая ее в сторону. Конечно, если б граната рванула на самой сетке, порядочное число осколков досталось бы десанту. Но обычно товарищ, который гранатами кидается, выдернув чеку и отпустив рычаг, заботится о своем здоровье. Поэтому он старается поскорее швырнуть гранату в неприятеля, а не ждать, пока истекут 4 секунды. А для того, чтоб граната лопнула именно на сетке, надо либо бросать гранату с очень дальнего далека, чтоб она эти секунды провела в полете, либо иметь хорошие нервы и чувство времени, чтоб отсчитать: «Раз, два, .три…» и метать гранату в самую последнюю секунду.

Вдоль бортов из того же материала, то есть панцирной сетки и стальных уголков, было сооружено ограждение какой-то замысловатой наклонно-угловатой формы. Конечно, выстрел из тяжелого гранатомета «СПГ-9» — строго говоря, безоткатной пушки — эта фигня не выдержала бы. Нечего и говорить, что противотанковая пушка 76 мм образца 1943 года провернула бы эти сетки и заодно броню насквозь, от борта до борта. «Т-62» со своей 100-миллиметровкой вообще вывернул бы все наизнанку. Все эти средства у здешних противоборствующих сторон были, но из них — поскольку они уж очень громко бухали! — многие здешние граждане стреляли, крепко закрыв глаза, открыв рот и зажав уши. По площадям беглым огнем — с постоянным прицелом — это еще ничего, получалось. Но ежели дело касалось прямой наводки на конкретную цель — тут таких профессионалов было мало. Зато любителей пострелять из «РПГ-7» или «РПГ-9» — русских или китайских, однохренственно — здесь было до фига и больше. От них эти средства пассивной защиты до определенной степени помогали. Кумулятивные гранаты, выпущенные с большого расстояния и порядком потерявшие скорость, тыкались в сетку, пружинили и, кувыркаясь, отлетали, либо пшикая своим смертоносным факелом в небеса, либо вскользь по сетке и броне, оставляя нетронутым экипаж и десант. Другие гранаты, сохранившие скорость, скользили по сетке и улетали в аут. Тем не менее и сетка и броня хранили на себе следы воздействия разных видов оружия, но заботливая рука хозяина наваривала стяжки на перебитые уголки, затягивала заплатами из сетки дыры, прожженные гранатами.

Спереди у этого драндулета виднелось нечто вроде боевой рубки. Внизу, у рычагов, восседал механик-водитель, который казался даже светлее обычных негров, потому что на его потную s бородатую рожу налипла здешняя красноземная пыль. Он вел машину, глядя на дорогу через передний люк, гордо опустив на глаза очки-консервы, а советский танковый шлемофон, мало чем изменившийся со времен взятия Берлина, смотрелся на нем прямо как родной. Вторым членом экипажа был командир, сидевший малость повыше, около рации, которая, возможно, была лет на 20 моложе БТР, но марки ее Таран все равно не знал. Тем не менее командир подключил разъем шлемофона к этому чуду советской электроники, которое, как утверждал Болт, оставаясь в рабочем состоянии, выдерживает десять ударов головы прапорщика, и что-то залопотал на местном наречии, должно бытьТ проверяя связь.

Над ним, на крыше рубки, грозно торчал тот самый пулемет «СГМБ», которого даже многоопытный Болт в глаза не видел. Сперва Таран подумал, будто Болт чего-то перепутал, потому что .с затыльной стороны этот прибор жутко напоминал дедушку-«максима», стоявшего на буденновских тачанках, только без колесного станка. Те же деревянные ручки сзади, держась за которые надо большими пальцами давить на гашетку, почти такая же ствольная коробка с вертикальным прицелом, да еще и щиток с прорезью. Лента, правда, была металлическая, а не брезентовая, ну и ствол, конечно, совсем не такой, без водяного кожуха, с ребрышками воздушного охлаждения и воронкой на конце, как у «ПКТ». Над двумя вертикальными «максимовскими» ручками была третья, горизонтальная, — рукоятка перезаряжания.

Конечно, кое-кто похихикал насчет того, что пулемет-де «модернизированный».

Налим скромно предположил, что последняя модернизация прошла году эдак в 1945-м.

Сзади, почти на моторном отсеке, стоял кронштейн с «АТС-17». Штатный станок и пять сменных барабанов с гранатами ехали отдельно, вместе со сменным стволом «СГМБ» в брезентовом чехле и двумя здоровенными коробками с лентами по 500 патронов.

В общем, как ни странно, все сумели втиснуться в боевое отделение со всеми своими грузами. Вместе со всеми, как это ни странно, поперся и сам Васку Луиш.

Таран все же уже три года отслужил и понимал, что обычно начальники разведки армии сами в такие дела не суются. Более того, им запрещается лазать в тыл врага. Даже начальники разведки бригад — ибо соединение генерала Алмейду-младшего, в натуре, на большее не тянуло! — по идее, должны сидеть в штабе и под строгой охраной, чтоб их самихсупостаты не сперли. Но то ли в здешнем заведении не имелось никого сведущего одновременно и в русском, и в португальском языках, и в местных племенных наречиях, то ли просто Васька понимал всю ответственность за успех затеи и не решился никому ее передоверить.

А вообще-то задача группы состояла не только и не столько в том, чтоб взорвать нефтеперегонный завод и спалить авиационный керосин для истребителей генерала Карвалью. Куда важнее была та самая «специальная задача», о которой Болт не стал ничего говорить. Не стал, потому что пока и сам о ней ни шиша не знал.

Когда все уселись, командир БТР потянул за какую-то веревочку, и над бойцами, будто горизонтальная гардина, распустился брезентовый тент. Многие заворчали: дескать, сдохнем под ним от духоты, но, когда машина тронулась, оказалось, что вполне терпимо. Встречный поток воздуха через люк механика-водителя хоть и пылил немилосердно, но кое-какую освежающую струю вносил, а вот солнце, которое было еще высоко, припекать перестало.

Механик-водитель опустил рычаги вперед, газанул — и грозная таратайка, залязгав гусеницами, покатила вперед. Таран оказался около одной из бойниц и, приподняв бляшку-заглушку, чуток поглядел, что творится снаружи. Выехали через арку, потом через КПП у ворот форта, выбрались на улочку, выводящую к окраине Редонду-Гонсалвиш, миновали блокпост у выезда на шоссе и попилили вперед, на юго-запад. Дальше Юркины глаза увидели лишь длинную монотонную полосу придорожных кустов, припорошенных пылью. Справедливо решив, что солдат спит, а служба идет, он закрыл глаза, рассчитывая вовремя проснуться, если вдруг начнут стрелять.

БЛОКПОСТ МАКОНДУ — ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ

— Приехали, — сообщил Тарану Налим, оказавшийся его соседом по скамеечке. — Остановка «Блокпост Маконду» — далее везде!

Командир БТР дернул за веревочку, сдвинул тент, и всем на головы осело облако красной пыли. Потом бойцы с лязгом откинули защитные сетки и стали помаленьку выбираться на волю.

Могучая бронетачка стояла около когда-то беленького и аккуратного двухэтажного здания католической школы, находившейся в двух шагах от церкви, тоже в прошлом выглядевшей очень прилично. Сейчас и церковь, и школа стояли с выбитыми окнами, подкопченные не очень давним пожаром, исклеванные пулями.

Колокольня, на которой одна из сторон, должно быть, устраивала пулеметную точку, была укорочена примерно на две трети после попадания в нее одного-двух снарядов. Судя по надписям на стенах этих учреждений культуры, деревня Маконду несколько раз переходила из рук в руки. Каждый, кто приходил сюда победителем, зачеркивал лозунги предшественников. Тарану попалось на глаза минимум три перечеркнутых или полустертых лозунга: «Вива Алмейду!» Не меньшее число перечеркнутых лозунгов гласило: «Вива Карвалью!» Один раз сюда добрались даже азеведовцы. Имелся один такой, почти совсем счищенный саперной лопаткой, призыв: «Вив… зеведу!» На то, что в данный момент населенный пункт находится в руках алмейдовцев, указывал незачеркнутый «Вива Алмейду!», написанный аршинными буквами алой краской по фасаду школы.

Кроме лозунгов, на школе и церкви имелось несколько надписей на португальском языке и рисунков чисто хулиганского содержания, а также очень тронувшие душу «стенограммы» (от слова «стена») на русском: «Шарафутдинов Ахмет. ДМБ-87. Казань» и «Проверено. Мин нет. Л-т Чупиков. 12.07.87.». Чуть ниже «Мин нет» другой рукой было приписано: «Но будут!»

Хотя дорога вроде бы была асфальтированной, пыли на ней хватало, потому что ремонтировали шоссе в последний раз еще при проклятом колониализме. Асфальт за прошедшие с той поры Долгие годы то плавился от жары, то поливался тропическими ливнями, то выветривался, но самое главное — безжалостно утчожился всякой колесно-гусеничной техникой, которую гоняли по нему все воюющие стороны.

К тому же шоссе частенько обстреливали, иногда бомбили с воздуха, закладывали в него мины и фугасы. Воронки, оставшиеся после этих мероприятий, заравнивали песком и щебнем, поскольку асфальтобетонный завод был только в столице, до которой по этому шоссе можно было добраться, лишь сбив с него блокпосты карвальевцев и азеведовцев. В такие воронки очень удобно закладывать мины по второму разу — асфальт колоть не надо, и не заметишь. Но, должно быть, мины на этот раз никто поставить не успел, и БТР доехал благополучно.

— Так, — сказал Болт, подходя к Луишу, вытянувшему из нагрудного кармана окурок самокрутной сигары и чиркавшего китайской зажигалкой. — Когда солнце сядет, камараду команданте?

— Часа два ждать, — пустил дым Васька, поглядывая на высотку, про которую говорил Болт на инструктаже. — БТР отпускаю через пять минут. Экипажу надо пи-пи делать. А Карвалью надо заметить, что он ушел, а мы остались.

Экипаж сделал свое «пи-пи» на угол школы, неподалеку от зачеркнутой надписи: «Вива Карвалью!» Россияне тоже прицелились и смыли немало побелки вместе с мазней. Бэтээрщики забрались в свой механизм, развернулись, размяв гусеницами остатки школьной клумбочки, и покатили через деревню обратно на шоссе.

— Построй народ, — скорее попросил, чем приказал, Луиш. Болт лениво дал команду: «В одну шеренгу — становись!», а бойцы это изобразили на школьном дворе фронтом на деревню.

— Это есть деревня Маконду, — Васька обвел рукой сотни полторы конусообразных крыш из пальмовых или банановых листьев, проглядывавших через кусты и заросли местных сельхозкультур, из которых самой знакомой была кукуруза. Вдоль шоссе, рассекавшего деревню на две неравные части — верхняя, где находилась группа, была заметно поменьше нижней, — просматривалась и пара-другая зданий прямоугольных форм с какими-то верандами и драными тентами.

Не то магазины, не то пивные, но явно давно не действующие. Вряд ли нынче по этой дороге катались платежеспособные граждане. Скорее всего, окромя военных да здешних жителей, рисковавших съездить в Редонду-Гонсалвиш на базар, тут никто не путешествовал.

— Там, — Луиш махнул лапой вправо от себя, — пятьсот метров на юго-запад — сам блокпост. Дальше наших нет. За той сопкой, — так и сказал, «сопкой»! — после поворота триста метров — ихние, Карвалью. Вон та — высота 335, там их НП. Иногда труба блики делает, видно. Они нас тоже видят. Должны думать, что мы тут спать будем. Поэтому надо постели готовить. А сейчас десять человек будут маты таскать, а остальные — вещи. В школу.

«Маты» оказались матрасами, за которыми бойцам пришлось бегать в какую-то глинобитную каптерку поблизости от домишки падре. Заведовал ей некий пожилой, толстый и важный солдат, в черных очках и вязаной шапочке с коричнево-белым узорчиком, увенчанной помпоном. При взгляде на шапочку вспоминалось о снеге, морозе и лыжных прогулках. Васька объяснил, что этот дед — ветеран национально-освободительного движения, и шапочку такого фасона, кроме граждан, воевавших еще с португальцами, никому носить не положено.

Примерно через часок вся эта возня, направленная на дезинформацию карвальевцев, была закончена. Бойцы забрались в пустой класс на первом этаже, уселись на матрасы и стали ждать, когда сядет солнце.

НОЧНОЙ МАРШ

Солнце наконец-то закатилось. В бывшем классе стало прохладно и сыровато. В здешних горах, хоть и не шибко высоких, разница дневных и ночных температур была вполне приличная.

— Время! — услышали бойцы голос команданте.

— Расчехлить имущество! — скомандовал Болт. — Надеть бронежилеты и каски. Произвести вечерний намаз!

«Вечерним намазом» у Болта именовалось покрытие рож темной маскировочной краской. Был еще и «утренний намаз», когда на этот коричневый цвет наносилось несколько зеленых, желтоватых и голубоватых линий и пятен.

Такую рожу даже с пяти метров почти невозможно было разглядеть, если товарищ прятался в кустах или иных зарослях. Поэтому, разбившись на пары, бойцы при свете «летучей мыши» занялись приведением друг друга в негритянский вид.

Васька, который в «вечернем намазе» не нуждался, конечно, поехидничал:

— Писдейш, бла! Совсем как родные! Смотреть, бла, приятно!

Когда на голову Тарана водрузилась тяжеленькая каска, на плечи уселся броник четвертого класса защиты, а к навьючке добавились противогаз, одноразовый гранатомет «муха» и патронташи с подствольными гранатами, он подумал было, что с места встать не сможет. Это несмотря на всю «мамонтовскую» подготовку! Но увидел, что Ветров — по габаритам куда более хлипкий, чем Юрка! — берет ровно столько же. И нормально встал, не рассыпался.

Но то, что взвалили на себя еще два пацана того же возраста, что и Ветров, а габаритами, как Таран, удивило даже таких верзил, как Гусь и Топорик, истинных «мамонтов».

Пацаны — их называли Валет и Ваня — тащили по пулемету «ПК» с двумя коробками и по гранатомету «РПГ-9» с шестью выстрелами в двух мешках, притороченных сбоку от рюкзака.

Как ни странно, на самого здорового, то есть на Лузу, одели ровно столько, сколько и на Ветрова, то есть самого малорослого, не считая Механика, естественно.

Детинушку заела совесть, и он спросил у Болта:

— А мне что?

— Не беспокойся, юноша, — Болт похлопал двухметрового бойца по плечу. — Береги силы. Ты у нас «АГС» понесешь, когда с БТР спешимся.

Когда все, что нужно, было развешано по людям, Болт всех построил, проверил, чтоб ничего не брякало, и предоставил слово команданте.

— Внимание! — объявил Васку Луиш вполголоса. — Я выхожу в окно первым и встаю у начала тропы. За мной — ваш капитан. Дальше по его порядку.

— Борис и Глеб с ГВЭПами — сразу за мной, — определил Болт. — Следом — Валет, Агафон, Луза, Гребешок, Налим, Никита, Механик, Топорик, Таран, Гусь, Ваня, Вася и Богдан. Дистанция — два шага, не сопеть, не пердеть, не кашлять, слонов за яйца не хватать, материться тихо, внутренним голосом. Фонарей, вплоть до особого распоряжения, не зажигать!

— Пока за гору не перевалим, — пояснил Васька, — с высоты 335 самый маленький фонарь видно. А если заметят несколько — сразу поймут, что мы ушли из школы. И догадаются, куда Идем. Тогда, бла, хуна может быть.

— А змеи тут есть? — в явном волнении спросил Луза.

— Есть, — ответил команданте. — Но они не дуры и на тропу не ползают. В сторону сойдешь — можешь наступить. На ветках бывают, но на голову падают редко.

Лузу — да и остальных тоже! — это сообщение мало утешило.

Все в кино видели, как сетчатые питоны на голову падают и душат… А уж насчет мамбы и ее укуса, пожалуй, даже Болт волновался, хоть и виду не подавал.

Васку Луиш ловко и мягко, как кот, выскочил в окно, лишь чуть-чуть зашуршав травой, затем туда же выпрыгнул Болт, а следом за ним, в порядке, определенном командиром, последовали и все остальные. Колонна получилась довольно длинная, а Таран оказался где-то в середине. Так идти было приятнее, впереди топал Топорик, сзади Гусь, ребятки рослые и не хилые, а главное — свои, «мамонты». Наверняка не очень здорово чувствовал себя Богдан, .которому никто в спину не дышал, окромя страха, идущего аж из всех пор этого темного-претемного леса, в котором и ночью кто-то шевелился, бегал, ворочался, пищал и шуршал.

Тропа шла наискосок по склону горы, постепенно огибая ее и поднимаясь вверх. Уклон был небольшой, но при том, что шли с грузом, силы вытягивал только так. К тому же тропа была вовсе не гладенькая. То каменюки на ней попадались, то сучья, а пару раз через целые стволы деревьев перелезали. И это все, как говорится, при естественном освещении — то есть при свете луны и звезд, правда, довольно ярких, но все же из-за густоты крон здешней растительности явно не способных заменить самого хилого фонарика. И так протопали целых два километра, пока Васку Луиш не велел передать по колонне, что войско уже вышло из поля зрения карвальевского НП и можно зажигать фонари. Однако сразу после этого он дал команду «бегом марш!», должно быть, потому, что бойцы малость отставали по времени. Все джун-глевое сообщество поспешно зашуршало и запрыгало прочь от дороги. Эта стая людей, увешанных неприятно пахнущими железяками, явно доверия не внушала. К тому же где-то в стороне от тропы с треском рухнуло сгнившее на корню дерево и внесло переплох в стаю каких-то мартышек или макак — Таран ни фига в обезьянах не понимал! — которые спросонья дунули наутек не в ту сторону, промчались где-то над головами, после чего почуяли человечий дух и, еще пуще напугавшись, с визгом понеслись обратно, да еще и обосрались сдуру. Никого вроде не задело, но аромату на тропе прибыло. Сразу почуялось, что это меньшие братья человека…

Тем не менее, когда, пробежав еще пару километров вниз до обещанной грунтовки, бойцы выскочили к скромно стоящему без огней и с неработающим мотором БТР-50ПК, Васку Луиш сказал, что шума наделали не больше, чем бывает при ночной охоте леопарда. — Начальник, — нескромно заметил Механик, насчет леопардов предупреждать надо было! Проверь, может уже не хватает кого?

— Проверим, проверим! — ворчливо отозвался Болт, наспех подсчитывая по головам тех, кто грузился в драндулет. — Все? Перекличку делать не надо?

— Поехали, — сказал Богдан. — Раз я пришел, значит — все на месте.

— Луза не потерялся? — озабоченно спросил Гребешок.

— Здесь я… — пробасил детинушка.

— Ну и как лоб? — участливо спросил его землячок.

— Нормально… — Луза, конечно, на всякий случай потер указанное место.

— А чего лоб-то?

— Но ведь это ж ты лобешником впаялся и дерево с мартышками повалил? — невинно спросил Гребешок.

— Не, дерево это не я… — вполне серьезно ответил Луза, правда, после некоторого раздумья. Народ, конечно, так гоготнул, что даже заглушил рокот заурчавшего двигателя.

— Хватит ржать! — рявкнул Болт. — Больно весело едем — не к добру!

Тихо! Команданте, рассказывай.

— На этой грунтовке должно быть все нормально, — перекрикивая мотор, проорал Луиш. — Исключение — мост через Риу-Тамборуш. 20 кэмэ отсюда. Через него лучше пешком перейти, а БТР отдельно пустить. Очень слабый!

— Та-ак… — мрачно сказал Болт. — А ежели он и под пустым бэтээром хлопнется? На чем через озеро поедем?

— Под пустым — не хлопнется! — твердо заявил Васку. После этого все равно стало не до ржачки. Перспектива форсировать озеро на подручных средствах — 500 метров все-таки! — мало кого устраивала. Даже при том, что крокодилов в нем не имелось. Опять же очень клево воевать, когда в тылу разрушенный мост на горной дорожке…

Впрочем, сама дорожка тоже «порадовала». Сначала, пока она шла по невысокой насыпи вдоль какого-то ручейка, было еще ничего. Этот ручеек, вытекавший откуда-то справа, из-за высотки, с которой они спустились к дороге, напоминал о себе только легким журчанием, которое сквозь гул мотора никто и не слышал. Однако через какое-то время, после того, как прошло минут двадцать езды, глянув в бойницу на правом борту, Таран увидел, что грунтовка идет по откосу хоть и узкого, но довольно глубокого и извилистого речного каньона.

Через сетчатый «шалаш», стоявший над боевым отделением БТРа, при свете луны было видно, что слева, выше по склону, стоит лес, буквально нависая над дорогой, а справа через бойницу наблюдался довольно крутой обрыв, точнее, оползневая осыпь. Не меньше, чем тридцать метров высоты. Под этим обрывом плескался уже не ручеек, а вполне заметная речка. Правда, сейчас, пока стояла сушь, она была довольно дохлая, но, судя по нагромождениям щебня, камней диаметром с арбуз и валунов размером с автомобиль «Ока», бывали у нее и более веселые дни. Наверно, этим же и объяснялось то, на обрыве даже травы не росло.

Во время ливня эта речка небось поднималась почти вровень с дорогой и , превращалась в натуральный селевой поток, который, сметая все, что попадалось на пути, несся вниз по каньону вместе со всеми этими булыжниками и валунами. А заодно и подмывал всю эту осыпь-насыпь, по которой они сейчас ехали, мягко говоря, сильно меняя ее конфигурацию. В иные дни, наверно, ее и вовсе сносило к чертовой бабушке, а на ее место с горы съезжали новые тонны грунта… Нет, не хотел бы Таран ехать по этой дорожке, когда пойдет тропический ливень!

Но ливень — это еще когда будет. Покамест вроде бы сухой сезон. Хотя хрен его знает при нынешних делах с погодой: сегодня сухой, а завтра мокрый…

Но так или иначе, дождя пока нет. А вот загреметь с обрыва можно и в сухую погоду. Уж очень извилистая эта дорога. Конечно, водила включил что-то вроде фары, которая освещала дорогу метров на двадцать вперед. Но при этом у Тарана было постоянное ощущение, что шеф вот-вот задремлет, позабыв убрать ногу с педали газа, навалится на нее и позабудет вовремя потянуть за левый или правый рычаг. Или перепутает их спросонок. Если он не успеет вовремя прижать левую гусеницу, то БТР, проскочив ничем не огражденный по-. ворот, скатится в реку вместе со всем содержимым, и народ, как минимум, все кости переломает. Ежели он, там где не надо, прижмет правую, произойдет то же самое. По-видимому, единственное, что уберегало от подобной печальной кончины, так это скоба, приваренная изнутри к лобовой броне, о которую механик-водитель регулярно тюкался своим ребристым шлемофоном.

Была и еще одна опасность, которую все как-то не сразу осознали. Она, правда, к совсем фатальному исходу навряд ли привела бы, но затормозить группу могла надолго. Деревья, которые, как уже говорилось, нависали над дорогой и порой цеплялись ветками за сетчатую «крышу», держались, в общем-то, на честном слове. Стоило «крыше» зацепиться за ствол или более-менее толстый, негибкий сук — и те сотни «лошадей» производства Ярославского моторного завода, которые тянули «броню», с легкостью необыкновенной своротили бы это дерево, а заодно и пару других, рядом стоящих. Все это могло бы вызвать «цепную реакцию», результатом которой мог стать грандиозный завал на дороге. Разобрать то нагромождение стволов и веток, которое преградило бы им путь, было бы очень нелегко, даже если б БТР удалось обучить профессии трелевочного трактора. Так или иначе, но из этого завала он выбрался бы только к рассвету, что могло полностью провалить всю операцию — по крайней мере, в части лишения карвальевских истребителей 10 тонн авиационного керосина. Каждый из четырех «МиГов» мог бы сделать по несколько боевых вылетов, а БТРу, если б он взялся форсировать озеро при свете дня, вполне хватило бы одного попадания из авиационной пушки.

Так или иначе, но всех этих опасностей они благополучно избежали и почти точно по графику подкатили к тому самому мосту через Риу-Тамборуш, насчет которого предупреждал команданте Луиш.

Риу-Тамборуш, или река Барабанов, началась после слияния той речки, вдоль которой они только что ехали, еще с двумя примерно такими же, по игре природы сошедшимися в одну географическую точку. Которая из трех имела право считаться главной, а какие притоками — фиг поймешь. Факт тот, что последние три километра перед мостом БТР ехал уже вдоль этой самой объединенной реки, выглядевшей — по крайней мере, в темноте! — не намного полноводнее, чем до слияния. Правда, каньон стал заметно пошире, а берега пониже.

Метров в пятидесяти от моста дорога стала шире. Свет фар уперся в некое подобие стенки из валунов и мешков с песком, в середине которой была поставлена какая-то хреновина, сколоченная из жердей и досок, опутанная колючей проволокой. Heсколько солдат с автоматами и «РПГ», безусловно, опознали БТР, но все же показали, что службу несут бдительно. Окликнули, наставили оружие. Васку Луиш пошел договариваться, и через пару минут два бойца легко оттащили свою «рогатку» с пути. Таран подумал, что ежели б они позабыли это сделать, БТР раздавил бы ее и не почесался. Правда, Луиш потом объяснил, что «рогатка» только символизирует, что дорога перекрыта, а ежели надо ее, в натуре, перекрыть, то у здешних солдатиков есть в запасе камушек весом в несколько тонн, лежащий на наклонной плоскости и подпертый кольями. Чуть что: пара ударов топором — и хрен проедешь.

Как и обещалось, через мост прошли в пешем порядке. — К машине! — скомандовал Болт, когда БТР, заехав внутрь предмостного укрепления, остановился. Откинули сетки и слезли, построились в колонну по одному.

Солдатики сдвинули еще одну «рогатку» и все в том же порядке, Васька — впереди, двинулись через мост.

Сей стратегический объект и впрямь вызывал серьезные сомнения в своей устойчивости. Проложен он был между двумя утесами, далеко выдававшимися в речной каньон и сужавшими реку до ширины в полсотни метров. До воды от настила моста было метров двадцать — вполне прилично, если падать. Неведомые зодчие сколотили и свинтили его из деревянных деталей, всяких там раскосов и подкосов, вытесанных топорами, при по-. мощи кованых болтов и скоб, положили сверху продольные и поперечные брусья, а по ним пустили настил из доски-сороковки.

Нечто похожее Таран видел когда-то в учебнике истории под названием «мост Кулибина». Кулибин свой одноарочный мост через Неву так и не соорудил, а вот здешние — сумели. Одно приятно — на кулибинскую арку даже БТР, пожалуй, не взобрался бы, а тут брусья и настил лежали все-таки горизонтально. Но зато шатались — ого-го-го! Васку Луиш и тот небось нервничал, когда где-то на середине моста отчетливо почуял, как пролет ведет в сторону. А впереди Тарана, там, где топал Луза, что-то вообще зловеще похрустывало и поскрипывало.

В общем, когда все оказались на той стороне, где было такое же предмостное укрепление, как и на левом берегу, то испытали легкое облегчение.

— Заворачивай БТР, — сказал Болт Луишу. — Не пройдет он здесь ни хрена.

— Пройдет! — уверенно возразил Васька, снял с башки каску и протер беретом вспотевшую лысину. — Где олень не пройдет, там русский солдат пройдет, а где русский солдат пройдет, там и наш БТР проедет. Так меня в Академии Фрунзе учили.

— Ты отвечаешь! — скорее констатировал, чем предупредил Болт.

— Отвечаю, отвечаю… — отмахнулся команданте и, вытащив рацию, произнес пару фраз для проверки связи с БТРом. Оттуда отхрюкались, после чего БТР малость сдал назад. Васку Луиш отсчитал в рацию:

— Уну, дош, треш… Аванте!

Дизель взревел, БТР, лязгая гусеницами и бренча панцирными сетками, рванул вперед, влетел на мост и благополучно оказался на правом берегу — «жив-здоров назло врагу», как выражался Твардовский. Мост тоже не пострадал, хотя Тарану показалось, будто его качало аж на метр из стороны в сторону.

Последние десять километров проехали относительно спокойно. Дорожка тянулась через лес по довольно ровному месту, и возможности загреметь куда-нибудь под откос у них не было. Правда, Васку Луиш сказал, что сюда иногда пробирались кар-вальевские коммандос и закладывали мины, но тут же успокоил, заявив, что сегодня их на этом участке фронта нет: перебросили на столичное направление. Болт, правда, на всякий пожарный, разглядывал местность в инфракрасный бинокль — не включил ли какой супостат ночной прицел. Но Луиш свое дело, видать, знал — ни коммандос, ни другой шушеры по джунглям не было.

Озеро Санту-Круш, или озеро Святого Креста, к которому добрались, преодолев эти десять верст, было как бы «нейтральной полосой» между алмейдовцами и карвальевцами. Но обе конторы держали тут по одному наблюдательному посту на самом перспективном для активных действий участке — на дороге, проходившей по узкой полоске между крутым каменистым горным склоном и заболоченным южным берегом озера.

Вообще-то, озеро располагалось в затопленной котловине, имевшей форму полумесяца или, скорее, банана. В этих местах некогда здорово тряхануло, баллов так на 9 по шкале Рихтера. Или даже больше. В результате одни пласты провалились, другие сдвинулись, третьи поднялись и заперли несколько речек в перекрытой горной долине. Правда, через какое-то время, может, всего через тыщу лет, вода пробила себе сток через трещину в горе, и получился водопад Санту-Круш метров сорок высотой и. с полсотни шириной. На карте он выглядел как «хвостик банана», развернутый почти строго на восток. А сам «банан» десятикилометровой дугой изгибался с востока на юг. С южной стороны горы были более пологие, и «банан» получился пошире, затопив и заболотив все низменные участки, но оставив над водой довольно много плоского лесистого берега. А на северо-востоке, ближе к «хвостику», горы примыкали к озеру почти вплотную и стояли, как отвесная стена.

На юг озера, туда, где находился последний пост алмейдовцев, не поехали. Водила по команде Васьки свернул с дороги на некую просеку, которой на карте не значилось. БТР, по-стариковски кряхтя, сполз с насыпи, а затем, ломая кусты и наматывая на гусеницы гадюк, попер вперед в северном направлении. Минут через пять въехали в русло пересохшей речки с довольно ровным щебенчатым дном и покатили по нему к озеру.

— На том берегу будет почти такая же, — пообещал команданте, — только там будем ехать вверх и дольше.

Вниз БТР ехал довольно быстро. Правда, Тарану казалось, что он просто скользит на гусеницах, как на салазках, и ежели впереди откуда-нибудь возьмется камушек размером с автобус, притормозить никто не успеет…

Но все опять кончилось хорошо. БТР благополучно съехал по пятнадцатиградусному уклону на каменистый мысок, намытый этой временно не существующей речкой и метров на десять продолжающийся под водой.

— Ну, камараду, — пошутил Болт, когда водила начал вкатывать БТР в озеро, — ежели оно потонет, все похороны — за ваш счет!

— Не потонет, — сказал Васку с прежней уверенностью. — Советское — значит, отличное!

— Нам бы твою убежденность, братан… — вздохнул Болт. А Тарану и вовсе жутко стало. Килограммов тридцать навьючки — это не поплавок. Один броник четвертого класса чего стоит! И почему эти козлы-конструторы не могут выдумать такой жилет, чтоб был и пуленепробиваемым, и спасательным одновременно?!

Бэтээрщики, однако, не спешили пускаться в плавание. Подняли водоотбойный щиток на носу, отвинтили заглушки с отверстий водометов, еще покрутились вокруг машины, чего-то проверяя и примеряя, и лишь потом малым ходом съехали в водичку. Лязгнул редуктор, переключая двигатель с фрикционов на водометы, за кормой забурлило, и броненосец благополучно поплыл по глади озера.

— Это вам не Лимпопо, где гуляет Гиппопо! заметил Болт.

— Эх, надо было с тобой на бутылку спорить! — хмыкнул Луиш. — Сперва — за мост, теперь — за плавание. Уже два пузыря имел бы, жаибиш!

— Если обратно придем, — пообещал Болт. — Возьму с Феди четыре. По штуке за нелетающий «МиГ» Карвалью. И все — тебе отдам.

— Дешево, — встрял Богдан. — Надо хоть по бутылке за одну тонну горючего…

— Там увидим, — помрачнел Болт. — Еще дойти надо.

— Это точно, — кивнул команданте, с явным беспокойством поглядывая на небо.

— Не налетят, — сказал Болт, подумав, будто Васку озабочен воздушной обстановкой. — Мне говорили, что азеведовцы ночью не летают. Оборудование для ночных полетов испортилось, а на новое денег нет.

— Правильно говорили. Я не Володи боюсь. По-моему, дождь будет.

— «Кажется, дождь собирается…» — голосом поросенка Пятачка пропищал Гребешок.

— Не смешно, — строго сказал Луиш. — Если польет, когда мы в той речке будем — плакать придется. Полный писдейш может быть!

Неизвестно, до всех ли его заявление дошло сразу, но до Тарана — с ходу. Если ливанет в горах по-здешнему, по-тропически, то все эти высохшие речки, по которым так удобно ездить, пока они сухие, разом превратятся в клокочущий ад, плюющийся во все стороны булыжниками и щебенкой, несущий в себе валунчики вроде тех, что с автомобиль «Ока», и вывороченные с корнем деревья.

Бронетранспортер точно корыто потащит в этой стремнине, корежа и сминая в лепешку его легкую броню, превращая экипаж и десант в мясо костный фарш…

— А с чего ты взял, что дождь будет? — спросил Болт, поглядывая на небо. — Луна чистая, облаков не видать…

— Рана в ноге ноет. Ангольская, я туда добровольцем ездил. Под Бенгелой снайпер достал. Осенью семьдесят пятого.

— Ни хрена себе! — подивился Болт. — Это ж сколько тебе дет было?

— Двадцать было. А сейчас сорок шесть Но рана как барометр.

— Ну, рана — это еще неизвестно… — неопределенно заметил Болт. — Облака должны быть… Так просто, из ничего, дождь не польет.

— Часа через четыре, — команданте, морщась, помассировал себе бедро, — будут тебе облака. С океана нанесет. Для циклона 250 километров — фигня.

— Ну и что делать? — задумчиво спросил Болт. — Вертаться?

— Ехать будем быстрее, вот что, — ответил команданте. — Точнее, идти…

Между тем бронеплавсредство тихо и мирно пересекло озеро, вновь переключилось на гусеничный ход и, скрежеща гусеницами по гальке, выкатило в устье той самой пересохшей речки без названия, по которой должны были ехать «до упора».

— Едем два часа, отпускаем БТР и идем пехом, — объявил Болт решение командования.

— А обратно? — скромно спросил Агафон.

— Там видно будет. Если площадка подвернется, то Федю вызовем. Придется ему два ящика мацапуры простить, — хмыкнул Болт.

Тарану это обещание показалось очень сомнительным. УКВ-рациями в здешних горушках и за 5 км ни с кем не свяжешься. Даже рация БТР отсюда, из ущелья, вряд ли достала бы хотя бы до штаба 2-й алмейдовской армии. А уж до столицы, где паркуется Федя со своей «летающей телегой», за 250 верст и вовсе не докричаться.

Тем не менее народ или поверил, или сделал вид, что поверил. Хотя Таран сомневался, чтоб такие матерые ребята, как Богдан или Агафон, ни фига в таких делах не соображали…

Пока Таран ломал над этим голову, поездка кончилась. Не проехав и километра вверх по сухой речке, БТР встал. Ущелье было загромождено высоченной грудой валунов.

— Е-мое! — озабоченно пробормотал Васку Луиш.

— Ну вот и уперлись, — хмыкнул Болт. — Сгружаемся! — Хреново, — заметил команданте. — Позавчера мои бойцы говорили, что она на десять километров проходима. А дождя в эти два дня не было.

— Может, твои бойцы от балды сбрехнули?

— Я таких не держу, — обиженно буркнул Васька.

— Ладно. Отпускаем БТР?

— А что еще сделать можно?

— Много чего можно… — хмыкнул Болт. — Богдан! Как на счет того, чтоб это разобрать?

Богдан вылез из машины, глянул, оценил размеры груды ц сказал:

— Четырьмя ГВЭПами при чередовании режимов «Д-о» снесем за десять минут. Но машинки крепко помотаем, процентов сорок ресурса здесь оставим…

— Они тебе очень нужны, эти сорок процентов?

— Командир, вы в шахматы играете?

— Бывает от скуки, а что?

— А то, что в дебюте ферзями лучше не ходить.

— Понял. Взвод — к машине! Луза, дорогой! «АГС» — твой, дождался, братан, своей нагрузки.

Лишившийся «АТС» БТР стал задом пятиться обратно к озеру. Васку Луиш дал командиру машины какие-то ЦУ на родном языке, а потом вернулся к Болту.

— Надо выходить вон туда, — посоветовал он, — на карниз. Дальше будет плато, а потом маленький перевал. Срежем десять поворотов реки сразу. И почти точно выходим к началу тропы на высоту 347. Часа полтора сэкономим.

— Понимаешь, камараду, — пробухтел Болт с некоторым смущением. — У меня, конечно, ребята подготовленные, но все же в корпусе «Эдельвейс» не служили. Так что об экономии времени мы с тобой будем говорить тогда, когда влезем на карниз. А это метров 70-75 все-таки… Тем более в ночное время.

— Правильно, — согласился Васька, — лучше сказать «гоп», когда уже перепрыгнул… Тем более что, кроме завала, нам могли еще и растяжек понаставить.

— Вот это уже совсем херово будет, — покачал головой Болт, если так, то этот завал не просто подстраховка. Тогда получается, что нас ждут с этой стороны. И, скорее всего, на том перевале чике, что за плато. Если толково укрепят — все там останемся — Может, вернем БТР — и обратно за озеро? — предложил Луиш. — Пока нас отсюда дождем не смыло?

— Нет, — проворчал Болт и пропел:

— «Возвращаться дурная примета!»

Аванте, камараду, аванте!

ПОДСАДНАЯ

Лида Еремина находилась примерно в 70 километрах по прямо от этого места. Она проводила эту ночь в гораздо более комфортных условиях, чем товарищи бойцы и командиры, забравшиеся в каньон пересохшей речки и собиравшиеся среди ночи через завал и взбираться на карниз высотой 75 метров. л Нет, у Лиды все было куда культурней и уютней. Из сырого полвала ее еще трое суток назад перевели в домик, оборудованный по-европейски. Как ни смешно, но это заведение называлось вполне по-русски: фазендой. Правда, русским слово «фазенда» стало только после просмотра населением страны бразильского сериала «Рабыня Изаура», когда «фазендами» стали называть шестисоточные участки. В здешней стране «фазендами» именовали землевладения размером с небольшой колхоз. Само собой, что после того, как португальские фазендейро отсюда слиняли, а советские люди» приехали сюда делиться передовым опытом — например, как кофе или какао выращивать! — фазенды и превратились в колхозы. Их тут по-разному называли: и «фазенда популар», и «фазенда коммунал», и «фазенда нашионал» — но суть особо не менялась.

Как ни странно, после того как началась гражданская война, никто особо не стремился разогнать эти самые «колхозы» и учредить фермерские хозяйства, а уж тем более — вернуть имения беглым португальцам. Последние прекрасно понимали, что у них есть все шансы остаться без штанов по второму разу, и возвращаться не собирались, а местные ребята предпочитали с таким опасным делом, как фермерство, не связываться. Тем более что общинное землевладение всем было понятно и привычно. посеял, собрал, отдал начальству сколько положено, на прокорм защитников родного племени — и живи спокойно.

Весь этот оазис цивилизации принадлежал генералу Азеведу, и сторожила его примерно рота отборных бойцов, вместе с которыми несли службу здоровенные псины, предки которых в свое время специально дрессировались для поиска беглых рабов и жалости к чужим людям не знали абсолютно.

Сам генерал сейчас находился на подступах к столице, где бои шли, как говорят, уже на самой окраине. А фазенда служила для временного размещения весьма солидных заложников. Конечно, Лида к числу этих заложников не принадлежала. Просто Роберт подсадил ее к семейству Климковых в качестве осведомительницы. Точнее сказать, Климковых привезли туда» где Лида уже находилась.

Когда Роберт третьего дня говорил с Лидой о сотрудничестве, то имел в виду не только то, что она будет подслушивать все, о чем будут беседовать Климковы. В конце концов, для этого у Роберта имелись «жучки», которые контролировали не только содержание разговоров пленников, но и искренность осведомительницы. Правда, на то, чтоб расставить видеокамеры во всех помещениях, где содержались заложники, Роберт поскупился Поэтому вполне возможно было найти укромный уголок и обменяться записками. Лиде, которая, согласно легенде, уже не' сколько дней содержалась на фазенде, было приказано показав новоприбывшим такое место, которое якобы не просматривается, где можно было писать эти самые записки. На самом деле именно там стояла замаскированная камера, с помощью которой можно было читать записки, написанные самым мелким почерком.

Но самым главным, пожалуй, заданием для Лиды было оказывать психологическое воздействие на семейство Климковых. То есть подводить их к мысли, что здесь, фиг знает как далеко от России, им никто не поможет, кроме доброго русскоговорящего дяди Роберта. Ну, и конечно, нагонять страху россказнями о том. что может произойти, если за дело возьмутся палачи из спецслужбы генерала Азеведу.

Естественно, что Лида, после того как Роберт рассказал ей о том, какое именно сотрудничество собирается с ней установить, попросила разрешения подумать. Роберт заметил, что лучше не тянуть время, ибо это ровным счетом ничего не даст. Никакой «волшебник в голубом вертолете» здесь не появится, а вот дождаться того, что «эксперимент» Роберта сочтут несостоятельным — можно.

При этом Роберт заявил, что если Лида думает, будто ее нежно пристрелят одним выстрелом в затылок, то жестоко ошибается. Азеведовская контрразведка состоит из закоренелых садистов, которые рассматривают пытки как форму проведения досуга. То есть, заранее зная, что объекту ровным счетом нечего сказать, они все равно будут его мучить самыми адскими способами, до тех пор пока ему не повезет умереть. А чтобы у Лиды не было никаких сомнений в его искренности, Роберт показал ей видеокассету с документальными съемками пыток. Конечно, все мученицы на экране — там одни женщины фигурировали в роли жертв! — одними криками до мороза по коже доводили. А орали они от того, что их лупцевали чем ни попадя, начиная с обычных плеток и кончая металлическими цепями, окунали головой в жидкое дерьмо, где шевелились опарыши, жгли каленым железом, прикладывали электроды к соскам, запихивали им во влагалища крыс, подвешивали на цепи вниз головой над ямой, полной гадюк, и так далее.

К тому же Роберт очень популярно объяснил Лиде, что после того как тюбик «Аквафреш» угодил к нему, ей надо всерьез бояться своих прежних боссов из, условно говоря, «Икс-корпорейшн». Потому что, дескать, если ей каким-то чудом удастся сбежать, то они ей не поверят и убьют, но тоже, скорее всего, не сразу, а после не менее приятных пыток.

В сущности, примерно такими же ужасами Лида должна была пугать Климковых. По легенде, она являлась дочерью одного из солидных российских бизнесменов, которая ездила отдыхать на Малые Антильские острова и была похищена прямо в аэропорту Лагоса, где ей предстояла пересадка. Ее-де заставили записать на видео обращение к отцу с просьбой прислать выкуп в три миллиона долларов и прекратить свое участие в поддержке генерала Карвалью. Когда она якобы отказалась, заметив, что эта Песета может быть использована против ее отца, как доказательство того, что он ведет нелегальную торговлю оружием, ей показали видеозапись пыток, и она сразу согласилась. Теперь дожидается, когда папа ее выкупит. От Гриши Климкова, как вскоре выяснилось, требовали точно того же. То есть обратиться к своему папаше, Василию Петровичу, с подобным же видеописьмом.

Причем Гришу просили упомянуть, что, мол, компания «Барма фрут», которая работает в столице, удерживаемой войсками Алмейды, в действительности не столько фрукты закупает, сколько ввозит боеприпасы. Ясно, что Гриша на это дело не очень соглашался. Кроме того, Роберта очень интересовало, зачем это Григорий Васильевич, с риском для жизни и здоровья, поперся на автомобиле в Редонду-Гонсалвиш, к тому же один и без охраны, хотя знал, что дорогу вот-вот перережут азеведовцы. Гриша явно врал, утверждая, что ему там пообещали партию бананов по баснословно низким ценам.

От Гришиной жены, Маши Климковой, в девичестве Максимовой, Роберт просил, во-первых, повлиять на мужа в правильном направлении — ведь он не только собой рискует, но и жизнями жены и ребенка! А во-вторых, Машеньку просили записать: отдельное письмо своему папе, Кириллу Петровичу Максимову, чтоб он помог вызволить из лап бандитской группировки, прячущейся за фасадом Центра трансцендентных методов обучения, честного немецкого бизнесмена Вальдемара фон Воронцоффа, похищенного несколько дней назад в Москве. Ну, а заодно дать в прокуратуре все нужные показания, чтоб изобличить бывшего генерал-майора КГБ Баринова Сергея Сергеевича в создании незаконных вооруженных формирований, нелегальном производстве экспериментов над людьми, создании приборов и препаратов, способных управлять психикой отдельных личностей и больших групп, а также в организации терактов, убийств, похищений, незаконных арестов и обысков и т. д. и т. п.

Само собой, что и Маша особо не рвалась записывать такое обращение.

Потому как, попади копия этой видеозаписи в соответствующие органы, и у Кирилла Петровича начался бы период больших неприятностей. Конечно, вряд ли эта видеозапись могла бы с ходу стать основанием для возбуждения уголовного дела против Максимова или Баринова, но проверка этого сигнала, скорее всего, дала бы возможность такие основания найти.

Лида особой юридической грамотностью не отличалась, но хорошо понимала, что Роберт и те, кто за ним стоит, желают, что называется, убить двух зайцев: с одной стороны, шантажировать своих конкурентов из «Икс-корпорейшн», заставив их очистить здешнее поле боя, а с другой — набрать на них компромат, который, возможно, сейчас, а возможно, позже будет употреблен уже во внутрироссийских разборках. Наверно, им очень хотелось бы вытащить из лап бывшего генерал-майора КГБ этого самого немца с русской фамилией. Ну и, кроме того, им очень интересно знать, что заставило Гришу ехать в Редонду-Гонсалвиш.

Именно эту тайну Роберт желал бы узнать при помощи госпожи Ереминой. Он даже порекомендовал ей попробовать совратить Гришу, во всяком случае, внести в эту семью разлад.

Условия для этого были созданы соответствующие. В течение этих трех дней всех троих — младенца, естественно, не привлекали! — вызывали на допросы.

Лида, естественно, должна была подробно отчитываться о том, что делали ее «подопечные» и о чем говорили, комментировать те звукозаписи, где что-то слышалось нечетко или понималось двояко. В это время Маша под конвоем азеведовцев катала ребенка по парку на колясочке, а Гриша сидел в комнатах.

Потом Лиду приводили, а Машу уводили, и Гриша часа три пребывал в обществе крепкой и рослой брюнетки, которая убеждала его особо не волноваться и ласково поглядывала в глаза. Затем уводили Гришу, а Машу оставляли в обществе Лиды. В общем и целом, ничего страшного на этих допросах ни с Гришей, ни с Машей не происходило. Конечно, и Маше, и Грише показали те же кассеты с записями садистских пыток, что уже видела Лида, и они со дня на день ожидали, что эти пытки вот-вот начнутся в натуре. Однако каждый раз с супругами происходило одно и то же: Роберт в течение нескольких часов убеждал их записать видеописьма, намекая, что вот-вот его терпение кончится… При этом он, как бы вскользь, бросал:

«А вот Марья Кирилловна (или Григорий Васильевич), похоже, начинает мыслить в правильном направлении!» То есть, возможно, дескать, что твой супруг (или супруга) уже взяли, да и записали на видео все, что мы просили. А ты, дура (или дурень), продолжаешь упорствовать и, глядишь, познакомишься с ямой, где змеи ползают…

Согласно диспозиции Роберта, Лида должна была периодически намекать Грише, что-де женщина ради жизни своего ребенка готова пойти на все, а Маше — наоборот, что все мужики — эгоисты и сволочи, которые ради собственной шкуры жену и ребенка не пожалеют. Все эти пассажи Роберт и его «слухачи» регулярно слышали через микрофоны и убеждались, что подсадная дама честно отрабатывает свой хлеб.

Однако Роберт знал не все. Например, о том, что Лида уже догадалась: никто пальцем не тронет ни Гришу, ни Машу до тех пор, пока они, целенькие и невредимые, не запишут свои письма к родителям. И о том, что маленького Женьку fie станут мучить до тех пор, пока он не покажется на пленке веселенький-здоровенький. С другой стороны, Лида прекрасно понимала, что после того как она выполнит здесь свою миссию, то и дня не проживет. Потому что станет лишним свидетелем, которых убирают быстро и, по возможности, бесследно.

Возможно, что и Гриша с Машей и Женькой тоже бесследно пропадут, записав свои видеописьма. Потом их исчезновение можно будет списать на противную сторону, то есть на того же Баринова.

Единственной возможностью избежать всего этого Лида считала побег. В течение всех трех дней, пока ее водили на «допросы», она старательно изучала систему охраны дома и всей фазен-ды. Приметила, например, что ночью во дворе дома стоит открытый «УАЗ-469» с пулеметом на треноге. Запомнила, что при «уазике» постоянно, сменяя друг друга, находятся три солдата: командир, водитель и пулеметчик. Машина эта иногда выезжала куда-то, тогда в нее садился еще и Роберт. Выезжала она через ворота в ограждении парка, находившиеся совсем недалеко, метрах в пятидесяти от крыльца дома. У ворот были сделаны два небольших укрепления из мешков с песком, в которых находились четыре солдата с пулеметами и автоматами. Сами ворота были очень легкие, из проволочной сетки, наваренной на рамы из стальных уголков, но перед ними, уже с внешней стороны изгороди, располагался шлагбаум, сделанный из очень толстого бревна с противовесом из нескольких старых автопокрышек. Чтоб закрыть шлагбаум, солдат подтягивал легкий конец бревна за веревку к стойке и обматывал веревку вокруг деревянного утка, а чтоб открыть — просто отматывал веревку с утка, и под действием противовеса легкий конец бревна задирался вверх.

За шлагбаумом, торцами к дороге, стояло три небольших барака, где обитала рота охраны, виднелся навес с полевой кухней, какие-то дощатые каптерки, врытая в землю цистерна с бензином и три трехосных грузовика, похожих на «ЗИС-158», только китайского производства. Все это находилось справа от дороги, ведущей к помещичьему дому, а слева располагалось нечто среднее между плацем, стрельбищем и тактическим полем. Там обычно занимался боевой учебой один из взводов, который в данные сутки был свободен от караулов. Два других взвода в это время несли службу: один караулил дом и парк, а другой патрулировал большой периметр фазенды, обнесенный колючей проволокой. В этом периметре имелись еще одни ворота, но сооруженные уже из деревянных рам, оплетенных проволокой. У ворот были еще два укрепления из мешков с песком и сторожевая вышка с крышей из пальмовых листьев. На вышке, похоже, имелся пулемет.

Вместе с патрулями прогуливались и те огромные черные псы — собаки Баскервилей, в натуре! — которые были натасканы ловить беглых невольников. Пара таких барбосов бегала и по парку вокруг дома. Об этом Лида узнала от Маши, которая выгуливала там Женьку. Когда она шла в сопровождении охранников, псы только не спеша трусили позади. Но стоило охранникам чуть отстать — Маша была уверена, что они это нарочно сделали! — как псы с басовитым ревом рванулись вперед, заскочили с двух сторон и, оскалив клыки, присели со зловещим рычанием.

Стоило Маше двинуться хоть на шаг дальше от охранников — порвали бы в клочья и ее, и Женьку, но она испугалась, застыла — и обошлось без жертв.

В общем, удрать из этого заведения было совсем не просто. К тому же выйти из дома, более того, даже всего лишь из тех комнат, где размещались заложники, представляло собой серьезную проблему.

Эти две комнаты: большая, где обитали Гриша, Маша и Женька, а также маленькая, в которой разместилась Лида, располагались на втором этаже. На всех окнах стояли крепкие кованые решетки, вышибить которые изнутри было совершенно невозможно, а вырвать снаружи — только при помощи танка.

Чтоб выйти на волю, надо было сперва пройти через стальную дверь — вроде тех, что защищают некоторые московские квартиры — и миновать двух солдат, которые менялись каждые Два часа. Дальше требовалось пройти по коридору к лестнице, где стоял еще один автоматчик. Оттуда еще один коридор вел к выходу на крыльцо, охраняемое двумя часовыми. Причем коридор этот проходил мимо открытой двери караульного помещения, где постоянно находилось человек десять солдат свободной и отдыхающей смены, а также офицер-начкар и разводящие-сержанты. Еще несколько человек патрулировали во дворе с собаками.

Еду для заложников приносил повар и два слуги, которые обслуживали самого Азеведу. Готовили прилично и вкусно, хотя названий блюд, конечно, не сообщали. Овощей, фруктов, мяса давали вдоволь, детское питание, которым Женьку снабжали, тоже было свежее. Казалось, это кормовое изобилие должно было подсказать пленникам: от добра добра не ищут. Не упирайтесь, ребята, и все будет хорошо. Мы ведь никого из вас еще и пальцем не тронули, мы добрые с теми, кто нам помогает…

Но Лида была убеждена, что ни для нее, ни для Климковых нет иного пути к спасению, кроме побега.

ОТ КАРНИЗА ДО ЛУБАНГУ

Когда говорят «карниз», российский или иной бывший советский человек представляет себе либо устройство для подвески штор, либо узенькую жестяную полосочку под родным окном. Или Высоцкого, царствие ему небесное, вспоминает:.

«Шаг ступил на карниз — и вниз…» Короче, всем видится нечто такое, куда и пятку-то не поставишь. Здешний карниз был вовсе не узкий. Местами его ширина доходила до 10-15 метров, и ежели б имелось чем, то можно было и БТР сюда затащить, а потом проехать на нем километра полтора. Впрочем, пешком по этому карнизу идти было все-таки удобнее, держась ближе к стенке, с которой изредка скатывались всякого рода камешки. Пойдешь ближе к краю — можешь получить по балде и смайнать с высоты московского Белого дома. А у стенки — все «жаибиш», как выражался Васку Луиш. У нее был отрицательный угол наклона, и тем, кто к ней нежно прижимался, она обеспечивала крышу.

— В кругу друзей «яблоком» не щелкать! — передал по колонне Болт. — Вниз не глядеть, к краю не подходить! Если падаешь — за братана не цепляйся!

Самое приятное — это то, что ветра не было. То есть он, может, и был, но не в этом ущелье. Если б задул вдоль — туго пришлось бы. Особенно, в том хорошем месте, где ширина карниза сократилась до полуметра. Конечно, тут протянули веревочку и поставили бывалых альпинистов на страховку — самого Болта и Богдана. Всех перевели удачно, даже Лузу с пристегнутыми к нему в разных местах станком, стволом и коробкой «АГС».

Потом карниз снова расширился, плавно пошел под уклон, и бойцы, перескакивая с камешка на камешек, очутились на маленьком плато, поросшем кустиками.

— Ну, здесь, если и дождь пойдет, не страшно, — облегченно вздохнул команданте. — Быстро прошли, я на полтора часа прикидывал, а вышло за час.

— Могем еще изредка… — вздохнул Болт. — В морозный день на теплой бабе…

— Теперь — на перевал идем.

Народ жаждал перекура, но Васку Луиш припустил бегом, и стало неудобно отставать.

— Во лось, во лось-то! — бормотал Налим, топоча впереди Тарана. — А я думал, только кенийцы с эфиопами так быстро на длинные дистанции носятся! Почти полета годов, а прет, как танк.

— Негры — они все такие, — сопел сзади Механик. — За Штаты, считай, ни одного белого на Олимпиадах не бегает.

— Ничего, скоро мы своих разведем, — философски заметил кто-то издалека. — Вон, за «Спартак» скоро тоже одни негры играть будут. И придет русской нации полный «писдейш»!

Похоже, это был Гусь, известный своими прочными симпатиями к Адольфу Алоизовичу, поскольку особого восторга по поводу слияния евразийцев с африканцами в голосе не слышалось.

— Разговоры, гребена мать! Дыхалку берегите! — оборвал прения Болт.

Да, болтать на бегу бойцы перестали уже после первой сотни метров, а всего пришлось пробежать примерно полтора километра, прежде чем начался подъем в горку, то бишь на перевал.

— Еще чуть-чуть — и все будет «жаибиш»! — пропыхтел Налим. — То есть я сдохну.

Болт был не дурак, чтоб гнать всех на подъем с ходу.

— Малый привал. Кому себя не жаль — может курнуть в рукав и хлебнуть кофейку. Сухпаи не трогать! Луза, персонально предупреждаю!

— Чо Луза-то? — обиженно прогудело из темноты. — Разговорчики! Все ко мне. Ваня, Валет, Богдан — внимание! Пойдете с команданте на перевал до гребня.

Остальным — отдыхать, не расслабляясь. Сидеть тихо и не болтать! Жду доклада по Рации,камараду.

— За мной! — махнул рукой Луиш.

Ваня и Валет — бойцы выносливые и исполнительные, но, на взгляд Тарана, какие-то странноватые — взяли пулеметы на изготовку и исчезли во тьме следом за ним. Последним, матюкаясь шепотом, за команданте ушел Богдан с ГВЭПом, переведенным в «поисковый» режим.

Таран сразу узнал эти фигулины — ГВЭПы — приборы, похожие на видеокамеры. И Глеба узнал наконец-то. Вспомнил, что этот мужик вместе с ним, Лузой и Механиком по затопленным штольням шастал, когда в том году искали «холодильник» с Полиной.

Остальных — Васю, Бориса и Богдана — он не знал. Но они тоже небось прощупывали окрестности. Остальные молча сидели на каменистой земле с чахлой травкой, прислушиваясь к разным шорохам. Болт держал рацию на приеме.

Наконец она хрюкнула, и голос Луиша сообщил:

— До гребня все чисто. Можете подниматься. Даже с фонарями. У гребня лучше выключить.

— Вперед! — Болт первым начал взбираться на каменистый склон, за ним в произвольном порядке потянулись все прочие. Камешки оказались сыпучие и хрустящие, явно не догадывались, что по ним такие люди, как Луза бегать будут.

Болт то и дело шипел, сетуя на то, что много шума производят, но не шуршать никак не получалось.

Метров сто они так поднимались, обегая валуны и хрустя щебенкой, влезая на уклон в тридцать градусов. Наконец добрались до гребня, где лежали с пулеметами Ваня и Валет, а Богдан щупал местность ГВЭПом.

— Залечь! — приказал Болт шепотом. — Не ворочаться! Уже лежа на гребне и пытаясь рассмотреть при свете луны, что там открылось за перевалом, Таран услышал, как Васку прошептал Болту на ухо:

— Там, внизу, в километре от нас, — деревня Маламбе. Карвальевская.

Пост — десять солдат и сержант. И местная самооборона — человек тридцать с автоматами. Ночью все спят, два часовых дежурят на тропе. Как раз на той, что нам нужна. У них там «ПК» на станке и вокруг — мешки с песком. Мимо них — никак. Если нашумим, будет большой бой. Вся деревня сбежится!

— Постараемся не шуметь. Пойдете вперед той же группой. Богдан, твои действия?

— «Спя-ат уста-а-алые игрушки…» — шепотом пропел oператор, и этот шуточный ответ вполне удовлетворил Болта.

Головная группа вновь ушла вперед, а прочие остались на гребне — дожидаться. Таран все высматривал, что там творится за перевалом. За каменной осыпью начинался лес, в котором пряталась эта самая враждебная деревня Маламбе.

А дальше — долина реки, но уже не той пересохшей, что осталась позади плато, а другой, настоящей, вытекающей из озера через водопад Санту-Круш. Она описывала солидную дугу вокруг извилистого горного хребта, через который собирались переваливать, меняла направление течения на 180 градусов, а потом вновь поворачивала на север.

— Готово, — доложила рация. — Догоняйте потихоньку. Валет ждет у начала первой тропы.

Болт махнул рукой, и все начали осторожно спускаться в долину. На осыпи, конечно, немного пошуршали, но затем, когда вошли в лес, на ту тропку, у начала которой их действительно ждал Валет, шуму больше почти не было. Земля была взрыта копытцами каких-то животных, которые, должно быть, эту тропу и протоптали к речке на водопой. По этой, условно говоря, козьей тропе Валет вывел отряд к более-менее человеческой дорожке, которую, должно быть, проложили жители Маламбе для того, чтоб таскать произведенное продовольствие на базар в поселок Лубангу. Насколько Юрка помнил карту, которую им показывал Болт, между деревней и поселком была еще одна дорога, уже не пешеходная, а проезжая, которая тянулась в обход той самой высоты 347, на которую они собрались забираться.

Карвальевцы поставили свой пост очень толково, по крайней мере, с местной точки зрения: у пересечения человеческой и козьей троп. Тем самым они контролировали и единственную Дорожку на перевал, и ту, что вела в Лубангу. Сам пост был отлично замаскирован и представлял собой неглубокий окоп, обложенный мешками с песком. Из двух амбразур бойцы могли простреливать обе тропы. Сейчас из укрепления доносился мощный храп. И дело вовсе не в том, что солдаты были беспечны или Лоддали на посту. Неизвестно, как другим, а Тарану-то стало ясно, что Богдан тут поработал ГВЭПом. Юрка уже понимал, ito эти самые машинки — нечто вроде Полины, только нежите. Наверно, Богдан мог и навовсе остановить сердца этих карьевских солдат, но ограничился тем, что капитально усыпил их.

Однако Богдан сделал это вовсе не из соображений абстрактного гуманизма. Даже тихое умерщвление могло наделать шухеру, если бы сюда, допустим, через полчаса или даже раньше явился сержант со сменой караула. Сразу же стали бы смотреть местность, могли бы найти отпечатки ботинок на козьей тропке и легко догадались бы, что враги пошли к Лубангу через высоту 347. А так, застав бойцов спящими, сержант набьет им морды, поставит пару фингалов — правда, при таком цвете кожи их не в раз разглядишь! — и, оставив новую смену, отведет этих бедолаг досыпать. Потом, конечно, может и до военно-полевого суда дойти, но это уже их проблемы.

Миновав спящих карвальевцев, стали подниматься на горку. Тропа шла, огибая вершину, наискось по лесистому склону, примерно так же, как та, по которой несколько часов назад скрытно выбирались из школы. Двигались более уверенно, благо глаза уже привыкли к темноте, а луна все еще неплохо светила.

Правда, на западе небо все туже затягивали тучи, в которых то и дело мерцали зарницы, и долетали глухие раскаты грома. Рана, полученная под Бенгелой Васку Луишем, оказалась неплохим барометром. Тем не менее команданте прыти не убавил, а, наоборот, явно поторапливался. По его прикидкам, до грозы с ливнем оставался час с небольшим, и он, похоже, вознамерился совершить нападение на поселок еще до того, как польет вовсю.

АТАКА

Через пятнадцать минут все поднялись на небольшую площадку, откуда можно было увидеть огоньки поселка. Васку Луиш собрал всех в кучку, словно экскурсовод, и стал объяснять ситуацию:

— Тропа выходит на базарную площадь. Там сейчас пусто и никого нет. Но справа, вот за этими строениями — бараки 5-го батальона карвальевцев. Там вышка с прожектором и пулеметом, где дежурят два солдата. Они иногда наводят прожектор на площадь и вообще за ней посматривают. Слева, за рядом лавок и забором — жилые дома. Много вдов живет, поэтому солдаты туда часто в самоволки ходят. Но те, что на вышке, их не закладывают и бегать им не мешают. Прямо от нас, за площадью, идет шоссе. Оно как главная улица. Сразу за шоссе — проволока, вдоль нее ходит патруль. За проволокой — бетонный забор, с нашей стороны три вышки с пулеметами, а за ним — завод. Вот это высокое — крекинг-колонна, дальше — насосная станция, немного правее — баки. Еще правее — стоянка наливников. Они еще вчера пришли за бензином и керосином, но идут сегодня, как рассветет, ночью бояться. Залили их уже или нет, не знаю. Но их надо взорвать обязательно. Их, баки, крекинг-колонну и, если можно, насосную.

Самое плохое: главные ворота завода — прямо напротив выезда из казарм батальона. А у них там два пулемета.

— А что еще у них в батальоне есть? — спросил Таран.

— Взвод танков «Т-55», взвод БТР-60 с «КПВТ» — всего по три штуки. Три миномета 82-миллиметровых, три «СПГ-9» на джипах, три «ДШК» тоже на джипах. Две роты по 80 человек. В роте по два «ПК», на взвод одна «СВД», в отделениях по одному «РПК» или «РПД», «РПГ-7», а у остальных «АК-47» или «АКМ».

— Вообще-то, солидно! — заметил Топорик.

— Ничего, — уверенно объявил Болт. — Если нормально сработаем, все это и нам пригодится. Боевой приказ такой: делимся на две группы, ударную и блокирующую. В ударную группу назначаю самого себя как командира, Богдана и Бориса с ГВЭПами, Валета в качестве главной огневой силы, Механика и Топорика с грузом подрывного имущества. Все остальные поступают в распоряжение команданте как командира блокирующей группы. Васе и Глебу персональное приказание — использовать ГВЭПы на всю катушку. Прежде всего, по живой силе. Ездящую технику — танки, БТРы, грузовики — по возможности не ломать. Пригодится как средство отхода. Первой выдвигается блокирующая группа, нейтрализует пост на вышке, через дырки для самоволок просачивается на территорию части и начинает работу.

Сразу после начала шухера — ударная группа с помощью ГВЭПа уничтожает вышки с пулеметами и делает бросок через площадь, за шоссе, валит патруль, если подвернется, рвет проволоку и забор, с помощью ГВЭПа, прорывается на завод и приступает к ликвидации объектов. Связь на прежней волне. Время «Ч» минус 20.

Место сбора — между воротами завода и КПП ихнего батальона. Отход «Ч» плюс 40 на захваченной технике.

Васку Луиш уже потащил десятерых, то есть «блокирующую Фуппу», вперед, а Болт со своими двинулся следом, малость приотстав.

Тропа действительно вывела их на замусоренные всякой дрянью зады рыночной площади. Эта площадь представляла собой нечто вроде не совсем правильного четырехугольника. На ней буквой «Ш» располагались навесы из пальмовых листьев, под которыми в два ряда тянулись деревянные скамейки.

Прилавков не было, должно быть, продавцы приносили и прикатывали сюда собственные лотки или тележки с товаром или торговали из корзин, ведер или ящиков. Сгнившие овощи-фрукты и другую тухлятину валили как раз туда, откуда вышли бойцы. Там же» судя по запаху, и справляли свои африканские нужды.

Справа, за крайние торговым рядом, стояло несколько приземистых построек не то из самана, не то из тростника, обмазанного глиной, и тоже под пальмовыми крышами. Возможно, там помещались какие-то склады. А дальше, как и говорил команданте, просматривалась вышка с прожектором и забор типа частокола, ограждавший казармы 5-го, пока не гвардейского, батальона карвальевцев.

Частокол был высокий, метра четыре, и поверх него была протянута спираль Бруно.

Однако сооружен он был из каких-то тонких жердей и кольев, которые местные' самовольщики подпилили или проломали во многих местах. Сейчас они, должно быть, развлекались с вдовушками, проживавшими по другую сторону базара, в «жилых домах», то есть в разномастных хижинах, неясно просматривавшихся через растительность. Впереди, за шоссе, смутно белел бетонный забор и светились огоньки завода, где что-то шипело, брякало, лязгало, грюкало, урчало и тарахтело. Небось ночная смена ударными темпами гнала авиационный керосин, соляру и бензин для родиной карвальевской армии.

Васку Луиш остановил группу позади торгового ряда и, шепотом приказал:

— ГВЭПы, делайте вышку! Лучше так, как Богдан, на усыпление…

— Можно, — лаконично ответил Вася Лопухин.

— Можно сделать так, чтоб они повернули прожектор на шоссе?

— Запросто… — Вася включил ГВЭП и навел на вышку. Все напряженно ждали. Меньше чем через минуту луч прожектора, который медленно полз по пальмовым крышам торговых рядов и мог в принципе высветить группу, быстро повернул в сторону шоссе и стал светить прямо на бетонный забор завода, погрузив весь рынок в почти сплошную темень. Как раз в это время одна из первых тучек, двигавшихся впереди грозового фронта, наползла на луну.

— Спят! — отрывисто доложил Лопухин.

— Вперед! — Его африканский тезка, обежав угол торговых рядов, нырнул в проем между глинобитными сараями, и все проскочили за ним туда же. Не иначе, команданте этот проем давно приметил, загодя, потому что именно там оказалась «дырка для самоволок», если пользоваться терминологией Болта.

Видать, в 5-м батальоне служили ребята нехилые, поскольку даже Лузу с «АГС» в нее протиснули достаточно свободно. Группа оказалась в кустах, которые самосевом выросли с внутренней стороны частокола, и команданте наскоро объяснил всем, прежде всего, Васе и Глебу, где и чего поражать:

— Вот эти два длинных белых дома — ротные казармы. В середине — штаб и караулка. Позади казарм, правее от нас, под навесом — техника. Там часовые.

Дальше — артсклад, ГСМ, вещевой, продовольственный. Еще два поста.

— Запорем машинки, — вздохнул Вася. — Глеб, ставь на автоматический «Д-0»… По казармам работать начинаем на «Д». Смотри, не попутай! Твоя ближняя, моя дальняя. Всем прочим зажмуриться… Три-пятнадцать! Залп!!!

Таран прибалдел. Он-то думал, будто эти самые ГВЭПы всего лишь средство разведки и наблюдения, а оказывается, это еще и оружие! Но насколько мощное — Юрка еще и не догадывался.

Вспышку он увидел даже через прикрытые веки. Правда, Таран в прошлом году видел, как «джикейские» дельталеты стреляли ГВЭПами по ларевским наблюдателям, но там все происходило при свете дня, и Юрке довелось разглядеть лишь неяркие синеватые лучи-спирали да взрывы в местах их попаданий. Но тут-то при темени африканской ночи все выглядело куда эффектней.

Целью были два длинных одноэтажных барака, где дрыхло, за вычетом нарядов и караулов, человек полтораста. Во мгновение ока на темных контурах зданий вспыхнули мириады ярких ездочек-блесток и столько же голубоватых молний-разрядов билось в спирали, втянутые ГВЭПами! Тот еще рыл фейерверк!

Хорошо, однако, что Таран его во всей красе не видел. Иначе ослеп бы надолго, а то и навсегда.

Впрочем, Вася и Глеб хорошо знали, что можно делать со своими генераторами, а что нельзя. Ежели бы они постарались с одного раза втянуть всю энергию от рассыпающихся на атомы казарм, да еще с такого близкого расстояния, то их приборы взорвались бы, как тысячекилограммовые бомбы, и уничтожили не только всю «блокирующую» группу у забора, но и весь базар за ее спиной, куда уже, по идее, должен был выдвинуться Болт со своими «ударниками». Поэтому операторы поставили ГВЭПы на автоматическое переключение из деструкционного режима «Д», при котором аппарат вбирал в себя энергию, на огневой режим «О», при котором ГВЭП выбрасывал из себя эту энергию в виде узкого сверлообразного луча, во много раз превосходящего лазерный по ударной силе. Если работа в режиме «Д» проходила почти бесшумно и атакованный объект просто рассыпался на сверкающие блестки и тихо исчезал, то «О» громыхал, как близкий грозовой разряд, трескуче и раскатисто, попавшие под удар объекты вспыхивали и разлетались на куски.

Поэтому сразу же после первой, мерцающе-голубоватой, «тихой» вспышки, шарахнула бело-голубая «громкая»: Шар-ра-ра-рах! Потом спустя секунду — опять «тихая», опять «громкая»: Та-ра-ра-рах! Если б в касках у бойцов не имелось специальных наушников, вроде тех, которыми пользуются спортсмены-стрелки (ими и для радиосвязи можно было пользоваться), то после трех-четырех чередований «Д-0» из двух ГВЭПов сразу барабанные перепонки полопались бы. А так ничего, обошлось. Тем более что вся эта катавасия продолжалась пятнадцать секунд в общей сложности.

Правда, следом, через минуту или даже меньше, тот же фейерверк с грохотом последовал за забором, где Богдан и Борис тем же методом начали сшибать пулеметные вышки, сносить проволоку и бетон заводской ограды. Там все кончилось еще быстрее, донесся рев Болта: «Ударная группа — вперед!», и по рыночной площади затопотали ботинки.

Ошеломленный Таран открыл глаза и увидел картинку очень крутую, даже жутковатую. Вместо тесно застроенной территории части перед ними была некая открытая площадь, засыпанная тлеющими углями и отдельными, но очень мелкими, пылающими обломками. Бараков попросту не было и в помине, штаб превратился в кучу досок и брусьев, охваченную буйным пламенем, гигантский костер, рассыпающий тучи искр. Вместе с тем техника и склады остались нетронутыми.

Единственной опасностью, которая им угрожала реально, был пожар. Искры и уголья, которые разлетались от горящего штаба, уже зажгли сухую пальмовую крышу каких-то небольших строений, примыкавших к частоколу на противоположной от наступающих стороне — то ли каптерок, то ли пищеблока или, наоборот, сортира.

Огонь уже вовсю лизал забор, и несколько жердей, несомненно, занялись. В том, что забор через некоторое время разгорится, а пламя по нему доберется до навесов со стоящей под ними техникой и складов, можно было не сомневаться.

Тушить это дело, конечно, никто и не собирался. Десятка два безоружных солдат, каким-то чудом уцелевших из всего батальона, с безумными воплями носились по двору в одних трусах, не только не помышляя о сопротивлении, но и вообще, кажется, ничего не соображая.

— Вижу живые цели, — доложил Ваня, который среди «блокирующей» братвы был единственным, кто не обалдел от этой картинки. Даже гвэповцы, которые устроили весь этот апокалипсис в миниатюре, были, мягко говоря, шокированы делом своих рук. Васку Луиш вообще выкатил белки и, не отрываясь, глядел на разгромленную часть, на обугленные кости и скелеты, валявшиеся среди углей и пепла. На доклад Вани он поначалу не отреагировал, но Ваня — вылитый суперсолдат-биоробот из импортного боевика! — для которого все живые существа, не входившие в состав «своей» группы, были «чужие» и представляли собой «цели», еще раз повторил доклад. Без команды «Открыть огонь!» или «Всех чужих уничтожать самостоятельно!» он не мог сделать ни одного выстрела, если не ощущал прямой угрозы своему существованию. Вот что в нем и в Валете удивляло Тарана, пока он не сообразил, что тут без боеприпасов не обошлось.

Поначалу Тарану казалось, будто команданте находится в шоке, переживая примерно то же, что его здешние соплеменники в XV веке, впервые услышав грохот португальской бомбарды кулеврины, а затем увидев, как картечь сносит десяток отборных бойцов с луками и копьями. И даже прикинул, не озвереет ли он на белых людей, которые эдак походя, одним нажатием кнопки, истребили две сотни черных воинов.

Однако ни фига Таран не угадал! Африканский трайбализм и Светское воспитание «в одном флаконе» — это вам не хухры-чухры!

— Уничтожить! — дико сверкнув белками, заорал Васку Уищ. — Всех уничтожить! Всех карвальевцев — в пепел! Всех — революционеров — в пепел! Всех майомбе — в пепел!

Ваня понял это как команду на открытие огня и, ответ «Есть!», начал поливать из «ПК» мечущихся в панике и визжащих от ужаса солдат.

— Дай мне! — команданте привскочил и ухватил за плечо Васю Лопухина, явно готовясь выхватить у него ГВЭП и попробовать снести из него еще что-нибудь у этих проклятых изменников и контры — майомбе-карвальевцев.

— Не имею права, командир! — спокойно ответил тот — Техника секретная.

К тому же она уже не фурычит.

— Не понял?! — грозно прорычал команданте.

— Писдейш настал! — ответил за Васю Глеб, который, как позже выяснил Таран, при инженерном образовании имел еще и кандидатскую степень по боксу, а потому не боялся, что Луищ слегка отоварит его за это «португальское» выражение.

— Ресурс выжгли, — все тем же спокойным голосом объяснил Вася здешнему тезке. — Работайте обычными средствами. Это только в кино шпарят лучами без остановки и ни хрена этим бластерам-фигастерам не делается…

— Все живые цели в секторе обстрела уничтожены! — услышали «блокировщики» после того, как замолчал Ванин «ПК».

Васку Луиш был все-таки очень южным и горячим человеком. Если бы не хладнокровный доклад Вани, он мог бы и броситься на операторов. Чем бы это кончилось для него — одним ли правым хуком Глеба, или пришлось бы еще Тарану добавлять — неизвестно. Известно ли было команданте о том, что Ваня и Валет имеют полномочия расстрелять любого, кто попытается завладеть ГВЭПом без санкции оператора или Болта, но так или иначе его африканский темперамент враз унялся.

— Ясно, — сказал он, отпуская Васино плечо. — Службу знаешь. Что сидим, надо работать! Технику выгонять! Вперед!

И первый побежал к навесам, где стояли джипы с пулеметами «ДШК» и «СПГ-9». Следом за ним, четко исполнив команду, последовал Ваня, а потом и остальные.

— Как он ее выгонять собрался? — бормотал на бегу сведущий в автомобильных делах Гусь. — Они ж небось не с полн баком стоят…

— И без ключей… — пропыхтел Луза, таща уже полностью собранный «АГС-17» с заправленной лентой. — Без ключей — это фигня, напрямую заведем… — откликнулся Гусь, — а вот без горючего далеко не упилим…

Со стороны завода, за все время сидения в кустах, долетело лишь несколько автоматных и пулеметных очередей, а затем стало почти тихо, только урчали насосы да что-то шипело. Но в гот самый момент, когда они подбежали к навесу, где стояли три «ГАЗ-69» с «ДШК» и три «УАЗ-469» с безоткатками, на заводе, там, где светились огоньки на крекинг-колонне, блеснула ярко-оранжевая вспышка… Бу-бух! Колонна словно бы подпрыгнула, а затем, с шелестом рассекая воздух, завалилась куда-то в переплетение трубопроводов неясно освещенного пламенем горящего штаба и забора. Лязг и бряк этого падения потонул в гулком хлопке. Аж полнеба осветилось заревом, и черно-оранжевый вихрь пламени от запылавших нефтепродуктов взвился метров на двадцать. Жаркая волна разогретого воздуха с запахом нефтяной копоти накатила на «блокировщиков» со спины. Бу-бух!

— новая вспышка полыхнула подальше от дороги, вероятно, на насосной нефтеперекачивающей станции, и там тоже забушевал факел пламени, только малость поменьше. Бу-бух, бу-бух! — сразу два взрыва подряд грохнули на нефтяных баках.

Там так заполыхало, что наверняка из Редонду-Гонсалвиша можно было зарево увидеть.

— Король взрывотехники, страшный прапорщик Еремин! — прокомментировал Глеб. — Слабонервных просят не писать в штаны.!

— На фига мы только ГВЭПы уродовали? — печально вздохнул Лопухин. — Пять ударов головой прапорщика — и эффект аналогичный.

Пожарчик в расположении уже почти полностью истребленного батальона казался по сравнении с этим заводским катаклизмом сущей ерундой, однако огонь вот-вот мог перекинуться на здешние склады. Портянки и табуретки, рис и макароны не очень волновали, но вот ГСМ и артиллерийский склад — это не шуточки. Если начнут рваться и разлетаться во все стороны 100-чиллиметровые снаряды к танковым пушкам, 82-миллиметро-le мины и реактивные выстрелы «СПГ-9» и «РПГ-7» — никто не только никакой техники не выведет, но и самим отсюда не Уйти. Это даже Тарану было ясно.

Поэтому у него появилось такое ощущение, что надо не технику выводить, а драпать обратно на высотку 347 и чесать оттуда по всем этим тропам к перевалу, а то и дальше, на плато, потому что хорошо взорвавшиеся снаряды запросто перелетят через эту самую высотку и еще наделают шороху контрреволюционным жителям деревни Маламбе… Идея о необходимости драпа Тарана очень сильно увлекла. Он даже как-то позабыл, что придется еще в одном номере программы выступать — выполнять специальную задачу, о которой Болт до сих пор ничего толком не говорил.

Однако команданте Луиш, хоть и не читал, должно быть, великого писателя Н.В. Гоголя, тоже не хотел, чтоб «и люлька (в смысле недобитая техника.) досталась бы вражьим ляхам», иначе говоря, нехорошему и контрреволюционному племени майомбе. Правда, поначалу его действия показались Тарану очень странными. Вместо того чтоб, как предлагал старый угонщик Гусь, выворачивать из старосоветских джипов провода зажигания и соединять напрямую, он рванул к какой-то глинобитной клетушке, стоявшей где-то в середине навеса, одним ударом каблука своротил с петель дощатую дверцу и вломился внутрь. Еще через пару секунд он с ревом выкинул оттуда какого-то тощего, насмерть перепуганного солдатика-карвальевца,азатем,издаваявсякиемалопонятные «барбарамей-кергуду» на языке племени майомбе, перевернул визжащего негритенка вниз головой и стал трясти. Тряс, правда, недолго, потому что уже на третьей секунде из кармана у карвальевца выпала связка ключей.

— Разбирай! — прорычал команданте, отшвыривая карвальевца в сторону. — Заводи, и быстро — на ГСМ и артиллерийский! Заправляйтесь под завязку! Патроны, снаряды — все, что влезет!

Сам он, в то время как Гусь, Гребешок, Агафон, Налим и Глеб разбирались, какой ключ от чего, позабыв отдать какую-либо команду Тарану с Ваней, Васей и Лузой, помчался к танкам.

Это было еще одно не очень понятное для Тарана действие. Правда, разбираться, отчего да почему, оказалось некогда. С высотки 347, той самой, куда Таран еще несколько минут назад мечтал удрать, сквозь гул пламени и грохот взрывов на заводской территории послышался шум и галдеж, через заросли замерцала цепочка огней. Не иначе, жители нехорошей деревни Маламбе, услышав все эти бубухи и шандарахи за горкой, собрали по тревоге отряд самообороны и подняли в ружье весь доблестный гарнизон из десяти человек во главе с сержантом. Возможно, что и здесь, в Лубангу, тоже имелось свое народное ополчение которое, оправившись от шока и грохота, похватало «калаши» — обрезы, а затем ринулось мстить поганым и к тому же белым наемникам.

Самое неприятное было в том, что, кроме четверых, то есть Тарана, Вани, Васи и Лузы, огоньков на склоне горы никто не заметил. А негритенок, из которого Васку Луиш вытряс ключи от машин — должно быть, он был дежурным или дневальным по парку, — под шумок куда-то смылся. Возможно, поскольку команданте его не убил, Ванина запрограммированная башка решила, что препятствовать побегу он не должен. В результате этот юный майомбе мог ускользнуть через дыру в заборе и доложить соплеменникам, что налетчиков не так уж и много. Еще одним неприятным моментом являлось то, что, убегая заводить танк, Васку Луиш оставил Ваню как бы «невключенным». Иными словами, чтобы заставить молодого «терминатора» открыть огонь, требовалось, чтоб кто-то начал стрелять в его сторону. Ни Таран, ни Вася, ни даже Луза при всем своем росте и весе в обществе не мог отдать биороботу приказ на превентивное поражение живых и технических целей. То есть и его «ПК», и «РПГ», и все остальное оружие могли бы заработать лишь после команды Васку Луиша. А поскольку для того чтоб завалить четверых много времени не надо — Ваня-то ведь хоть и «терминатор», но вовсе не железный! — все его боевые навыки могли остаться без должного применения.

Пока Таран, прямо скажем, внутренне паниковал, команданте выкатил из-под навеса «Т-55», круто развернул его задом к горящему частоколу, переключил передачу и резко газанул кормой вперед прямо в то место, где языки пламени уже вот-вот могли лизнуть тростниково-пальмовую крышу навеса для техники, а оттуда рой искр в два счета воспламенил бы точно такой же навес над складом ГСМ. Трах! — с грохотом и треском танк проломил частокол и, частично выворотив жерди из земли, оттащил забор метров на пятьдесят, аж куда-то к шоссе. Снова переключив передачу, Луиш спрятал башку в люк, задвинул крышку и покатил вперед, стряхнув с брони горящие жерди, а затем легко отпихнул бронированной грудью этого стального слона Пылающие строения типа каптерок или сортиров. Зажав правую гусеницу, команданте заставил танк повальсировать на головках — «затаптывал» их рыхлой землей.

Между тем возбужденные жители Маламбе, распевая боевые песни племени майомбе и клана Карвалью, потрясая факелами — Африка все-таки! — находились уже не больше чем в двухстах метрах от рыночной площади. А из-за площади, со стороны жилых домов Лубангу, слышался некий многоголосый ор. Какие-то бабы выли и визжали, мычали и мемекали копытные, и вместе с тем некий ответработник администрации громыхал в мегафон: «Вива Карвалью!» — «Ви-ва-а-а!» — поддерживало его несколько сот голосов. При этом еще и тамтамы наяривали.

— Заколебали! — сказал Луза, прочно поставил свой «АГС» на землю, а затем, дернув за тросик, дослал гранату в ствол и, усевшись, навел ствол на тропу. Бу-бу-бу-бу-бу! — очередь на пять гранат легла так, как доктор прописал.

Оранжевые вспышечки засверкали в аккурат там, где светились огоньки факелов и керосиновых фонарей. Вой и визг начисто сменили все боевые ритмы, и маламбовское подкрепление бодро дунуло в обратном направлении. Луза, от щедрот своих, проводил бегунов еще одной очередью. Кое-какие факелы, впрочем, остались на горке. То ли они выпали из рук убитых и раненых, то ли их просто обронили при бегстве. В одном месте от них уже занялась сухая трава, и, вообще-то, мог получиться очень неплохой лесной пожар.

Тарана дернул за рукав Гребешок:

— Хрена ли ты торчишь, салабон? В машину!

Оказывается, пока Юрка разевал рот и любовался, как действуют Васку Луиш и Луза, «автолюбители» сумели завести все шесть советских джипов и пять из них уже подогнали к складам, где начали заливать в них бензин, грузить канистры, патроны к «ДШК» и выстрелы к «СПГ-9».

В шестой Гребешку удалось затащить только Тарана с Васей. Ваня Гребешку не подчинялся, а Лузе захотелось еще из «АГС» пострелять. Он задрал ствол, развернул его в сторону рыночной площади и еще погрохал немного. Что этот огонь наделал, Таран рассмотреть не сумел, потому что Гребешок уже вывернул «ГАЗ-69» с «ДШК» из-под навеса и погнал к складу ГСМ, рядом с которым располагалась заправка.

— Быстро! Шланг! — заорал Гребешок. Юрка с Васей сгрузили с машины две канистры, а потом взялись качать бензин в бак «газика». Делать это приходилось ручным насосом из зарытой в землю емкости, но они довольно быстро сумели нацедить и бак, и канистры. Потом покатили к артиллерийскому складу. Гусь, Глеб, и Агафон уже закончили грузиться и ехали к воротам. Колупался только Налим, который, как и Гребешок, долго не мог завести старичка-«козлика».

Вчетвером стали таскать ящики с патронами. Потом тоже выкатились на «газике» к воротам. Пока ехали, Таран успел разглядеть, что танк Васку Луиша уже раздолбал забор и с той стороны, что примыкала к рынку, что навесы над торговыми рядами полыхают вовсю, а на шоссе валяется десятка два трупов.

Когда «газик» Гребешка очутился за воротами, обнаружилось, что все «ударники» целы и уже сидят в головных джипах, только Болт бегает вокруг колонны и проверяет наличие людей.

— Ты последний уезжал? — заорал он, подскочив к Гребешку. — Где команданте, Луза и Ваня?

— Команданте на танке катается, Луза «АГС» играется, а Ваня никакой команды не получил, стоит как столб! — заржал Мишка.

— Коз-злы! — Болт сложил ладони рупором. — Все ко мне! Первым прибежал, конечно, Ваня.

— В головной джип! — рявкнул командир. — Бегом марш, б-биоробот!

Затем, выдавив остатки забора, на шоссе выкатился танк, из водительского люка которого торчала курчавая и опаленная бородища Васку Луиша.

— Гоните быстрее! — заорал он. — Сейчас ливень будет!!! В туннель надо!

Три километра отсюда!

Слона-то они и не приметили. За всей этой пальбой, взрывами и прочей кутерьмой как-то просмотрели, что совсем неподалеку, в паре километров от них, сверкают молнии и грохочет гром, надвигается стена дождя…

Тут из ворот, испуганно округлив глаза, гигантскими скачками, от которых сотрясалась земля, вынесся Луза, размахивая двухпудовым «АГС» в полном сборе.

— Братва-а!!! — орал он, как пароходный ревун. — Меня-то забыли!

— На танк! — указал ему Болт. — «АГС» сюда положи! Луза поставил гранатомет в кузов «газика», а сам, довольный, как слон, запрыгнул на броню.

Потом еще и в башенный люк сумел протиснуться, даже крышечку закрыл за собой, чтоб дождиком не намочило!

Болт вприпрыжку добежал до головной машины, запрыгнул в «уазик» прямо через борт, махнул: «Вперед!», и армада, выжимая все что можно из бывшей советской техники, подпрыгивая на ухабах, понеслась к недальней горке. Сзади лязгал гусеницами «Т-55». Он малость задержался. Команданте припахал Лузу для интеллектуального труда в качестве заряжающего. Отъехав метров на пятьсот от ворот бывшего батальона, Васку Луиш притормозил, вылез из водительского люка и перелез в башню. Бух! — и точно ввинтил снаряд в склад ГСМ. После этого залез обратно на водительское место и погнал танк дальше, пока пламя с ГСМ не перекинулось на артсклад. О том, что оно все-таки перекинулось, Таран догадался уже у въезда в туннель, когда позади загрохотала канонада от рвущихся боеприпасов и все небо над Лу-бангу испещрили замысловатые траектории разлетающихся во все стороны снарядов и трассирующих пуль.

В туннель — как ни странно, никем не охраняемый — влетели буквально за минуту до того, как ливень обрушился на дорогу, даже танк окатить не успело, зря Луза старался, когда люк закрывал. Туннель, конечно, продувало ветерком, изредка заносившим мелкие брызги до танка, но это было совсем ничто по сравнению с тем душем, который хлестал на поверхности.

Все, конечно, были очень довольны, Механик с Топориком наперебой рассказывали, как они закладывали радиоуправляе-мые заряды под крекинг-колонну, насосную станцию и баки, как взрывали наливники с керосином и бензином.

— Профессор, ей-богу! — восхищался «королем взрывотехники» Топорик. — Ни в жисть не поверил бы, что пятью кило пластита можно столько всего на воздух поднять.

— Закон Космоса, — топорщил бороду Мех, — минимум взрывчатки — максимум детонации и закона всемирного тяготения! Эх, классно поработали! Давненько ничего не ломал с таким удовольствием. Поэма экстаза!

Гребешок немного покровительственным тоном сказал Юрке:

— Напугался небось, пацан? Зря тебя, конечно, сразу на такое дело взяли. Здесь, брат, рот не разевай!

Вообще-то, Таран мог бы и обидеться. То, что было здесь — по крайней мере, пока! — это была ерунда на постном масле. Расстрел, а не война. Но Юрка не стал обижаться. Действительно, он засмотрелся сегодня на всякие чудеса и не мог себе места найти. Смешно сказать — ни разу не выстрелил.

Впрочем, Тарану было по фигу, что он никого не убил, ничего не взорвал и сохранил патроны в неприкосновенности. Гораздо больше его волновало, пришел ли сигнал на выполнение этой неведомой «специальной задачи»? То ли в планах начальства что-то изменилось, то ли рация из-за грозы отказала…

Похоже, тот же вопрос волновал и Болта. Он нервно покуривал и явно не разделял общего ликования по поводу того, что все не только в огне не сгорели, но даже под дождь не попали.

— М-да… — пробормотал он себе под нос, проходя мимо «газика». — «А кто же в лавке остался?»

«ВВОДНАЯ»

По идее, если считать, что Болт имел представление о «специальной задаче», то должен был ткнуть пальцем в того-то, того-то и того-то, возможно, в Тарана тоже, и сказать: «А вас, мальчики, я попрошу остаться!» После чего толково объяснить, что они должны сделать, чего достать и как потом вернуться.

Однако единственное, что он сделал, так это сосчитал всех по головам, а когда явились трое последних, дал команду сматываться. Правда, он перед тем спросил у Гребешка, где команданте, Ваня и Луза. И обозвал их «козлами» после того, как узнал, чем они занимались. Иными словами, если б Гребешок сообщил, что команданте прихватил с собой этих двоих и удалился в сторону моря, то Болт, возможно, решил бы, будто они получили свой приказ на специальную задачу и приступили к ее исполнению. Таким образом, выходило, что Болт ни шиша о сути задачи не знал и должен был просто принять к сведению, что три человека не явились к «Ч» плюс 40 на место сбора. Погибли они, сгорели на заводе или ушли выполнять секретную задачу — не твое дело. Но поскольку на шоссе между горящим заводом и уничтоженной войсковой частью явились все, хотя несколько человек должны были не явиться, Болта это озаботило. Фиг его знает, может, они, гады, саботировали? И еще больше он волновался из-за того, что не знал, кто именно эти гипотетические саботажники. Ведь никто «в лавке не остался»! И плевать, что ты «основную задачу» выполнил без потерь. Наверняка ведь начальство намекнуло, что «основная» задача вовсе таковой не является. Что она просто так, для поддержания дружбы и взаимопонимания с хорошими людьми в данной западноафриканской стране, которые, возможно, выращивают в здешних горках опиумный мак или еще какую-нибудь шмаль. А кто-то на Руси платит за вее автоматами, патронами и запчастями к здешней старосоветской технике, которые давно списаны со всех балансов и числятся в утиле. Поэтому, если «основная» операция не шибкоудастся — начхать, а вот провалишь специальную — лучше домой не возвращайся.

Впрочем, это все были догадочки. Умел бы Таран читать мысли, как его разлюбезная Полина, — знал бы точно. Но этому Тарана в МАМОНТе не обучали.

Дождь лил, гром грохотал, ветер выл, а бойцы уже полчаса сидели во тьме туннеля на скамеечках трофейных машин. Некоторые подремывали, как, например, Гребешок в тачке, где находился Таран, другие переговаривались, а некоторые делами занимались. Тарана Гребешок, перед тем как заснуть, озадачил работой: снаряжать пулеметную ленту для «ДШК».

Конечно, операторы обсуждали, каково сработали ГВЭПы. Юрка после фейерверка, который учудили эти супер-пуперы, с интересом прислушивался к их разговорам.

Вася Лопухин, подвесив фонарик за колечко на рукоятки «ДШК», сосредоточенно ковырялся в ГВЭПе. Подошел Глеб, скептически глянул:

— Реанимацией занимаемся? Не советую… Ну, еще один-два залпа на мощных режимах — и все. Причем знать не будешь, на каком залпе взлетишь, на первом или на втором. Это ж как «жучок» на пробке. Сегодня свет горит, а завтра — замыкание и пожар.

— Я понимаю, — кивнул Вася, — но надо иногда заначку иметь.

— Думаешь, пригодится?

— Конечно. Вон, Болт, видишь, места себе не находит? Значит, еще не все. Нет команды на исполнение, но нет и отмены. Ясно, что нервничает. Тем более после того, как все четыре ГВЭПа запороли. Борис вообще в раж вошел — у него даже «жучка» не поставишь. Богдашин — чуть лучше, но тоже утиль. Ты тоже хорош, на фига караулку попалил? Ваня то же самое мог из «РПГ» сделать.

— Да сгоряча, конечно, в азарт вошел.

— Это в нашем деде самое страшное. Сила пьянит: хлобысть — и нету!

Сверхчеловеком, блин, себе кажешься. А приборчики-то наши еще доводить и доводить… Материалы нужны с другими характеристиками, инициирующие источники, да и процессор получше. Не успевает он реагировать, быстродействие не на уровне. Это примерно то же, что на современный самолет поставить электронику 60-х годов. Да и мы сами для такой машинки малость несовершенны. Эмоции руками дергают, а не расчет.

— Вась, а тебе не противно, что нас сюда отправили, а? Все же мы не мотострелковое образование Имеем…

— После того, как 154-й на нерасчетную вышел, нас расстрелять надо было. А Сергеич помиловал.

— Хорошо еще, команданте силу не попробовал. Я б ему точно врезал…

— Команданте как раз можно понять. Это его война, его страна. У него наверняка с этими майомбе свои счеты есть. И комиссары наши его хорошо учили в свое время. Насчет непримиримой борьбы и т. д. В общем, ему эмоции иметь положено. А мы тут чистой воды наемники. Нам расчетливо работать надо, профессионально. А не проявлять широту «русской души».

Пока гвэповцы трепались, Таран делал вид, что занимается только пулеметной лентой и не обращает на них внимания. Но треп их слушал довольно внимательно.

Ленту Таран набил от железки до железки и с сознанием выполненного долга уселся на сиденье. Усталость чуялась, давненько уже не спал.

Между тем господа операторы ГВЭПов перешли на техническую дискуссию, которую Юрка слушал почти с тем же пониманием, как речь на языке племени майомбе. Дискуссия, вообще-то, начала помаленьку Юрку убаюкивать…

— Не спи! Замерзнешь! — рявкнул ему в ухо Гребешок и захохотал. Таран открыл глаза.

— Дождь кончается, — сообщил Мишка. — Вот-вот поедем. Глеб, закончив беседу с Васей, вылез из «газика» и, прежде чем побежать к своей тачке, заметил:

— Вообще-то, ты мне верную идею подкинул. Пожалуй, я тоже такой «жучок» поставлю.

— Подумай! — хмыкнул Вася. — Рискуем…

— Вы бы лучше пулемет заправили! — проворчал Гребешок. — С этими вашими хреновинами крыша когда-нибудь поедет… Тем более, как я понял, они нас самих шарахнуть могут.

— Может, ежели кто неопытный, хмыкнул Вася. — Но красиво работает, верно?

— Красиво, — согласился Гребешок, — Но я люблю то оружие, в котором чего-то волоку. А эти ваши ГВЭПы-УЭПы — боюсь. Честно скажу. Радиации из него не идет?

— Не больше, чем из телевизора, — ухмыльнулся Вася. — За потомство беспокоишься?

— За потомство не очень, а вот за то, чтоб прибор стоял — очень даже!

Из танка в это время выбрался команданте и с озабоченным видом двинулся .к головной машине, где Болт рассматривал карту при свете фонарика.

— Помяни мое слово — вводную дали, — проворчал Гребешок. — Команданте по раций в штаб настучал.

— Вводные на учениях бывают, — заметил Вася.

— На таких дурацких войнах — тоже, — хмыкнул Михаил. — Сейчас объявят:

«Слушай боевой приказ! Возвращаемся в Лубангу и восстанавливаем все, как было».

— Нет, — покачал головой Вася. — Мы ж все-таки не в Российской армии служим.

В какой-то степени правы оказались оба. «Вводная» действительно пришла, но она не требовала от них возвращаться в Лубангу и восстанавливать все, что они там поломали.

Болт построил всех в туннеле и объявил:

— Так. В связи с тем, что мост через Риу-Тамборуш дождем смыло, командование приказывает использовать резервный вариант прорыва. Танк пойдет в хвосте колонны. В экипаж назначаются: Механик, Гусь, Топорик, Ветров.

Командиром назначаю Гуся, потому что Механик — это лучший механик в мире. Пусть за рычагами сидит. Остальные идут на джипах. Командиры, они же водители машин, следующие: на «ГАЗ-69» с «ДШК» — Гребешок, Агафон, Налим, на «УАЗ-469» с «СНГ»

— Богдан, Борис, Глеб. Пулеметчики: Таран, Валет, Вася — он же работает на ГВЭПе, если тот еще фурычит. Безоткатчики: Луза — он же наводчик и переносчик «АГС», а также Ваня. Мы с команданте идем на машине Глеба, кому стрелять — разберемся по-соседски… Дозорный экипаж: Налим и Вася. Пойдете впереди на дистанции 500 метров. В колонне дистанция — пятьдесят, скорость — семьдесят.

Машины старые, запчастей нет. Задерживаться не будем. Отстанете — машину в кювет и ждите танка. Поедете на броне, если на сиденье неудобно. Командирам машин рации держать на приеме, переговоров не вести. Слушаю только доклады дозора. По машинам!

В общем, Юрка остался в машине Гребешка, а Лопухин перебрался к Налиму.

«Газик» с Налимом и Васей выехал вперед, следом за ним, дав ему оторваться на нужное расстояние, двинулась и остальная колонна. Возглавил ее «уазик» Глеба с командованием на борту. Ветер и дождь унялись, но в открытом джипе ехать очень даже прохладно. Будто и не Африка, а Подмосковье какое-то. Гребешок — человек северный, закаленный, а и то поеживался. Одежда-то у всех была влажная, а ветровое стекло лежало на капоте, поднять его перед началом марша как-то не догадались.

— Ничего, зато не задремлем, верно? — подбодрил Михаил.

— Попробуем, — ответил Таран.

Переть по такой извилистой дорожке, местами выходящей на крутые горные откосы, да еще после дождя, без света не решились — шли с включенными фарами в расчете на то, что их в темноте примут за колонну ныне покойного 5-го батальона. Васку Луиш еще в туннеле, когда кое-кто говорил, что-де не стоит дожидаться окончания дождя, пока нас тут не достали, объяснил ситуацию.

Единственным средством связи в Лубангу была радиостанция комбата, стоявшая в уничтоженном штабе. Ни на заводе, ни в поселке, ни в деревне Маламбе телефонов — даже полевых! — не имелось. Гора, через которую проехали по туннелю, надежно отгораживала поселок, в котором был наведен шухер, от всякого визуального наблюдения, а гроза с ливнем еще больше замаскировали это мероприятие. К тому же бдительность постов на дороге в связи с дождем наверняка ослабела, Довольно быстро выскочили на развилку. Одна дорога отсюда вела вправо и вниз, в объезд озера Санту-Круш, которое отсюда, с горки, хорошо просматривалось. Если б «кулибинский» мост через Риу-Тамборуш не снесло, то, наверно, можно было уже через пару часов добраться до родной деревни Маконду, а оттуда — еще через часок или даже меньше — до Редонду-Гонсалвиша. Правда, при этом потребовалось бы сбить с дороги блокпост карвальевцев, до которого от развилки было километров пять.

Однако поехали влево и вверх, благополучно миновав развилку, где тоже должен был располагаться блок. Мимо каких-то мещков с песком они проскочили, но ни единого человека там не заметили. Должно быть, все бойцы были убеждены, что ни один GynocTar по дороге не поедет, тем более что неприятеля тут ожидали со стороны озера, а не от Лубангу. Сидели они явно не в укреплении, а в хижине, стоявшей метрах в десяти от дороги, да к тому же почти наверняка спали и даже танк пропустили совершенно спокойно, не говоря уже о легкой дозорной машине, которая просто сшибла бампером преграждавшую путь рогатку из жердей и проволоки.

Вообще-то, Таран думал, будто Болт с Луишем решили вывести колонну прямо на шоссе, которое соединяло столицу с Редонду-Гонсалвишем, а затем развернуться на северо-восток и, опять же прорвавшись через посты карвальевцев, выйти к деревне Маконду. Но догадка оказалась неверной.

СВЕРХПЛАНОВОЕ ЗАДАНИЕ

После подъема в горку миновали небольшую выемку в холме и неожиданно свернули с асфальтовой дороги на какую-то щебенку. Дорожка эта была узкая и самая что ни на есть разухабистая. К тому же Болт приказал уменьшить дистанцию до десяти метров, то есть ползти почти впритык, и гравий из-под колес впереди идущей машины то и дело тюкал по капоту «газика». Чтоб не получить невзначай камешком по роже, Гребешку и Юрке пришлось-таки поднять ветровое стекло прямо на ходу.

Сперва эта щебенка шла через лес, но потом он стал редеть, и вдруг Болт скомандовал:

— Стой! Танку перейти в голову колонны! Механик — за рычагами мастодонта сидел он — успешно объехал джипы, примяв придорожные кусты, и укатил вперед.

— Внимание! — объявил Болт. — Впереди, в километре, — авиабаза карвальевцев. Танк с ходу ломает ворота, выкатываемся на летное поле, разворачиваемся в линию машин и атакуем командную вышку, казарму роты охраны и капониры с «МиГа-ми»! Всем подключить шлемы к УКВ. К бою! Вперед!

«Небось это и есть специальная задача! Вот уж „вводная“ так „вводная“!»

— подумал Таран.

Рация, лежавшая у него в нагрудном кармане, и без того была подключена к шлему, иначе как бы он эти команды расслышал? Моторы рычали солидно, — Не дрейфь, пацан! — порадовал Юрку оптимизмом Гребешок. — Мы верткие, в нас не попадут? Лупи по всему, что движется!

Утешало Юрку только то, что машина шла самой последней и шансов попасть под первую очередь или гранату было поменьше, чем у отчаюги Болта или дедушки-Механика.

Танк с ревом, разметывая щебенку, попер к еще невидимым воротам. За ним покатили все шесть «козлов». Таран знал, что из «ДШК» ему придется стрелять, стоя в маленьком и очень шатком кузове «ГАЗ-69». Поэтому надо было считаться не только с опасностью получить пулю или осколок — брони-то ведь никакой, окромя своей жилетки и каски! — но и с прозаической возможностью вылететь на ухабе, ибо их в здешних местах долго искать не надо.

И тут он услышал гул моторов, доносившийся с небес. Летело что-то увесистое, пузатое и транспортное.

— «С-130» «Геркулес», — заметил Гребешок. — Мэйд ин Ю-Эс-Эй, между прочим! Не иначе, кто-то Карвалью «гуманитарную помощь» везет.

Само собой, Юркина башка как-то увязала появление этой машины с неожиданной «вводной». Не иначе, как штабу 2-й ал-мейдовской армии пришла информация о том, что сегодня сюда привезут чего-нибудь вкусненькое, и это надо срочно перехватить. А раз славные русские наемнички так лихо поработали в Лубангу, что даже не устали, не говоря уже о том, что потерь не понесли, то пусть еще маленько потрудятся.

«С-130» уже вышел на глиссаду и явно должен был через несколько минут коснуться земли. Возможно, пилоты видели с воздуха колонну, но им было не до нее. Наверняка их гораздо больше заботило качество здешней ВПП.

Как там и что — рассуждать было уже некогда. Впереди засверкали вспышки. Это танк молотил из курсового пулемета по часовым у ворот. Бумм!

Дзанг-лянг! — Механик на полном ходу протаранил железные ворота и влетел вместе с ними на территорию авиабазы. Впереди идущие «козлики» порскнули вправо и влево от дороги, по которой продолжал катить танк. Гребешок рванул влево, прямо-таки соскочив с невысокой полуметровой насыпи. Как Юрку при этом не перебросило через невысокий бортик кузова — трудно сказать. Скорее всего, потому, что он Ухватился обеими руками за станок «ДШК». Дальше оказалось ровное, как стол, поле, поросшее чахлой выгоревшей травой, которая даже не шуршала, а скорее, потрескивала под колесами.

Впереди мерцали огоньки взлетной полосы, командной вышки и еще каких-то объектов.

Уа-о-о-о-о! — это «С-130» с ревом пронесся метрах в трехстах над атакующими и точно притерся к полосе, покатив примерно в ту же сторону, куда мчался Гребешков «газик».

— Юра! — заорал Тарану Гребешок. — Шмаляй по нему! Легко сказать — «шмаляй!», когда сидишь за рулем и вертишь им во все стороны, а вот каково Юрке было удерживать равновесие? Первая трасса, которую он выпустил, скорее, держась за пулемет, чем из него прицеливаясь, пошла совсем не туда, то есть не в направлении самолета, а много правее, в сторону каких-то неосвещенных строений, стоявших на дальнем краю летного поля.

— Огонь! — заорал из наушников Болт. — Мочи все подряд!

Сверкнула оранжево-багровая вспышка. Шарах! — воздух сотряс выстрел из танковой пушки. Ш-ших! Ба-бах! — снаряд с шелестом пронесся над полем, прошил стену командной вышки и грохнул где-то внутри. Свет там сразу померк, а затем заполыхал пожар.

Над аэродромом запоздало взвыла сирена. Какие-то люди начали выскакивать из строений, чего-то орать, затарахтели автоматы, но трассеры понеслись куда угодно, только не в сторону атакующих. Большей частью в небеса.

Бу-бу-бу-бу! Бу-бу-бу! — Агафон с Валетом и Налим с Васей оказались поумнее, чем Юрка с Гребешком. Они не пытались палить с ходу, а строчили с коротких остановок. Водители притормаживали, пулеметчик давал очередь или две, а затем машина катила дальше.

Точно так же начали орудовать и безоткатчики. Ф-фух-хлоп! Кинжал пламени назад — ш-ши-х-х! — реактивный снаряд, растопырив «перья», продолговатым огоньком уносился вперед. Машина, чуток подскочив, сразу после выстрела газовала и меняла позицию.

Грохоту в общей сумме получалось много. Танк палил, три безоткатки, пулеметы, да еще и Болт в наушники матерился.

— Долбогребы! — орал он, не называя фамилий, но явно по адресу Тарана с Гребешком. — Козлы слепые! Вы что, в это пузо попасть не можете?!

Под «пузом» надо было понимать «С-130», который, похоже. начинал разворачиваться. Должно быть, топливо у него еще было, а экипаж намеревался развернуться и взлететь по какой-либо резервной полосе или даже с грунта.

— Тормози! — заорал Юрка Гребешку, решив работать, как умные люди. — Короткая!

Тот так тормознул, что Таран чуть не влетел мордой в прицел «ДШК». С короткой получилось лучше. Трасса пришлась по колесам правой гондолы шасси, оттуда долетело подряд несколько хлопков. Какие шины лопнули от пуль, а какие от избыточной нагрузки — хрен поймешь, но «пузо» накренилось на правый бок и застряло поперек полосы.

— Отлично! — заорал из эфира Болт. — Ща мы ему впаяем! Сам он наводил «СПГ» или команданте — в темноте Таран не разглядывал. Тем более что Гребешок резко дернул «газик» с места, перескакивая на новую позицию, и Таран едва не вылетел через задний борт. Но так ли иначе, огненная капелька, пущенная с командирского «УАЗа», шипя, пронеслась над озаренным пожарами летным полем и «впаялась» куда-то под крыло транспортника. Бу-бух! — первый взрыв был совсем негромкий, потому что кумулятивный снаряд, рассчитанный на то, чтоб прожигать полуметровую броню танков, легко пропорол своим факелом тощую самолетную обшивку. Но там, внутри, на пути огня попалось нечто взрывчатое, и через несколько секунд оранжевое пламя фонтаном плескануло во все стороны, разметывая огромный самолет на рваные обломки. А потом так шандарахнуло, что Юрка даже при наличии наушников на пару минут оглох. Да и в глазах от вспышки зарябило.

Возможно, что и сознание на некоторое время потерял — фиг поймешь!

Таран даже не сразу усек, что воздушной волной его все-таки выкинуло из кузова, и он, каким-то образом, ничего себе не сломав и не отбив, совершил мягкую посадку на пятую точку — метрах в пяти от «газика». Его не перевернуло, и оттуда к Юрке Уже спешил Гребешок, явно беспокоясь за здоровье напарника.

— Ты цел? — этот вопрос был не первым, который он задал, но первым, какой Таран услышал. Когда Юрка кивнул, Гребешок сгреб его за плечи и впихнул в машину, на сиденье рядом с собой.

Пока Таран очухивался, Гребешок рулил подальше от самолетных обломков, в которых все еще что-то рвалось и разлетаюсь во все стороны, примерно так же, как после взрыва арт-склада в Лубангу.

Впрочем, похоже, что им наконец-то начали отвечать. Трасс очередей стали пролетать уже не бог знает где, а довольно близ ко от машин.

— Хорош! — заорал Болт. — Валим отсюда, все за мной! Гусяра, прикрываешь!

Командирская машина вывернула обратно на гравийную дорогу и на полном газу понеслась к воротам. Следом ринулись машины Бориса и Богдана, чуть позже их подсуетился Гребешок, а еще чуть сзади поспешали Агафон и Налим. — Ну, ты как? Очухался? — спросил Гребешок. — Не тошнит?

— Не-е, — пробормотал Таран, — в голове только гудит.

— Нормально! — тоном медицинского светила оценил Мишка. — Жить будешь!

За кормой послышался грохот рассыпающегося кирпича — это отходил Механик. Просто так, через ворота, ему было скучно, поэтому он постарался боднуть и развалить кирпичную будку КПП.

Трассеры над аэродромом все еще мотались, кто и в кого пулял — было непонятно. Продолжало что-то взрываться и там, где полыхали обломки «Геркулеса». Лихая колонна домчалась до асфальтированного шоссе и неожиданно для многих — для Тарана точно! — повернула направо, то есть в сторону Лубангу…

На востоке посветлело, бурная ночь заканчивалась.

ОЧЕРТЯ ГОЛОВУ

Нельзя сказать, чтоб Лида Еремина была совсем уж идиоткой или просто храброй до безумия, но иногда она принимала решения, которые заставляли думать, будто дело именно так и обстоит. Возможно, что ей какие-то гены от Олега Федоровича передались, который тоже решался на всякие авантюры, а потом удивленно чесал в затылке и сам себе удивлялся: е-мое, как же это у меня получилось-то?

Когда за окнами помещичьего дома фазенды генерала Азеведу полыхнули первые молнии и раскатился гром, у Лиды в голове мелькнула чисто сумасшедшая идея, что более благоприятного момента для побега просто не придумаешь.

***

В то время, как начиналась гроза, и она, и Климковы с младенцем уже поужинали и залегли в койки. Правда, никто, кроме Ясеньки, заснуть не успел.

После первого проблеска молнии и громового раската Лида обратила внимание на то, что перестали шуршать кондиционеры. Щелкнула выключателем — света не было. То ли где-то провода порвались, то ли электричество отключили ради безопасности. За железной дверью переругивались охранники, потом через замочную скважину проглянул красноватый, тусклый свет ручного фонаря. Да, с таким освещением далеко не углядишь!

«Собаки Баскервилей» за окнами скулили и подвывали, явно просились, чтоб их забрали в дом.

Тут Лида вспомнила: у этих двоих, за дверью, два автомата, шесть магазинов, два остро наточенных штык-ножа и, кажется, минимум по паре гранат «Ф-1». Если б это удалось захватить, то можно было бы попытаться проскочить к выходу. А там «уазик» с ключами. Неужели здешние солдаты настолько дисциплинированные, что останутся сидеть в открытой машине под тропическим ливнем?

Лида перебежала к окошку, из которого можно было увидеть «уазик», и малость разочаровалась. Солдаты спешно снимали с треноги пулемет и натягивали на машину брезентовую крышу. Они успели это сделать еще до того, как первые струи дождя упали на землю, но сразу после этого дружно бросились на крыльцо, оставив машину на произвол судьбы. Туда же, на крыльцо, примчались и оба черных пса. Судя по гомону и лаю, эти трое солдат, и собаки, и патрульные, прибежавшие из парка, не собирались героически нести службу под ливнем 'и ветром. Вся эта публика набилась в караульное помещение. Лида припомнила: там двустворчатая дверь. Если засунуть между ручками створок хотя бы ножку стула, выбраться оттуда будет туго… По крайней мере вполне реально добежать до машины, забраться в нее и завести. Правда, сперва надо как-то разобраться с двумя охранниками у двери и с охранником у лестницы. Причем лучше всего это сделать потише, без стрельбы и воплей…

Правда, на самые главный вопрос безумная девица еще не получила ответа, а именно: согласятся ли Климковы рисковать, не сочтут ли, что от добра, добра не ищут? В конце концов, нормальные люди, беспокоящиеся о здоровье своего младенчика, наверняка не решились бы устраивать побег среди ночи и тропического ливня.

Именно поэтому Лида решила, что тратить время на переговоры с этим семейством — себя не уважать. А потому надо обставить дело так, чтоб они побежали в любом случае, хотят они того или не хотят. Чтоб все сразу стало — или пан, иди пропал. Заодно она тут же придумала, как заманить охранников в комнату…

Припомнилось ей известное выражение: сжечь корабли! Вот она и устроила маленький пожар у себя в комнате. Взяла с окна, около которого обычно курил Гриша Климков, зажигалку и подпалила простыни и матрац в своей комнатке.

Огня от этого получилось немного, но дыма — предостаточно. Дым этот потянуло и в комнату, где спали Климковы, и через щели под металлической дверью — в коридор, к охранникам. Для верности, чтоб Климковы не задохлись сонными, Лида заорала самым истошным образом:

— Пожар! Горим! — и стала колотить к ним в дверь. Само собой, от такого концерта молодые проснулись, и Маша, в ужасе ухватившись за ребенка, тоже завопила, только более тонким и оттого более пронзительным голоском:

— Пожар! Горим!

Порядком перепугался и Гриша, который вообще-то знал португальский язык, но заорал не «фого! фого!», как полагалось, а все то же по-русски:

— Пожар! Пожар!

Впрочем, охране переводчика не потребовалось. Когда дымом пахнет — и так все ясно. А что с ними сделают, если дорогостоящие заложники сгорят или в дыму задохнутся — это ребята представляли хорошо. Залязгали засовы, один боец побежал вниз — поднимать тревогу, а второй ринулся выводить «дорогостоящих».

Наверно, с точки зрения христианской и вообще всяческой морали, нападать на человека, который бежит спасать тебя от огня и дыма, — это безобразие. Но Лида в данный момент руководствовалась не моральными, а материальными принципами — ей хотелось на волю. Потому что охранник этот собирался спасать ее не по велению сердца, а выполняя приказ. Завтра или послезавтра этот служака с тем же усердием спихнул бы ее в болото к крокодилам.

Как крокодилы кушают, Еремина полюбовалась на ферме у Ларева, где эти зубастые кандидаты на переработку в чемоданы и дамские сумочки в считанные минуты задирали здоровенных коров и буйволов до состояния «остались рожки да ножки».

Поэтому Лида, укрывшись в темноте сбоку от двери — помещение озарялось лишь костерчиком, который полыхал в маленькой комнатке, да вспышками молний, — изо всей силы долбанула «спасателя» по башке увесистым табуретом из крепкого африканского дерева, небось выточенным еще в колониальные времена.

Солдат так и лег ничком на пол, брякнув всем своим боевым снаряжением о паркет, а выскочившие из большой комнаты в холл Климковы аж охнули от ужаса. Но в следующий момент они уже просто взвизгнули, увидев, как эта оторва прыгает на спину оглушенному азеведовцу, подхватывает его левой рукой под подбородок, а правой, проворно выдернув у бойца нож, пристроенный в ножнах под «лифчиком» с магазинами, безжалостно всаживает острие под кадык… Выдернула нож — кровища так и хлынула, но Лиду от крови не тошнило, а Маша толком ничего не разглядела.

— Ты что, с ума спятила? — завопил Климков. — Знаешь, что они с нами сделают?

— Больше раза — не убьют! — озверело рявкнула Лида, сдергивая с убитого автомат и передергивая затвор, чтоб дослать патрон в патронник. И вовремя, надо сказать, доедала!

Тот солдат, что побежал было в караулку, услышал грохот от падения своего коллеги и, заподозрив неладное, помчался по коридору с фонариком в руке.

Лида поняла, что по-тихому уже точно не получится, и, не долго думая, вскинула «Калашников», целясь по фонарю. В это самое время за окнами сверканула яркая вспышка молнии, и в то же самое мгновение, как Еремина нажала на спуск, шандарахнул такой раскат грома, что в нем начисто потонула трехпатронная очередь, свалившая навзничь второго молодчика.

— Удерем! — пантерой прорычала Лида. — Чего столбом стоишь, козел? Ты мужик или пидор?! За мной! Марья, не стой хоть ты, ребенка пожалей!

И поскольку ждать, пока Климковы очухаются, ей было не с руки — ей лично никто телохранительскую ставку не платил! — Лида бегом рванула по коридору к лестнице. И — чуть не погибла. Дело в том, что азеведовец, стороживший внизу, не расслышав очереди за громом, тем не менее услышал крик Лиды и топот ее ног. Он взбежал с фонариком наверх и увидел бегущую прямо на него фурию. Секунды ему не хватило, чтоб снять оружие с предохранителя и навести на цель — Лидин автомат стрекотнул раньше. Тяжеленная туша покатилась вниз по лестнице, а Лида, не останавливаясь, ринулась дальше, понимая, что ее единственная надежда — быстрота и натиск.

Потом и вовсе на манер штатовского боевика получилось — Лида попросту свалилась в коридор, запнувшись на лестнице об убитого, и в это время ответная очередь, выпущенная из двери караулки — тот, кто стрелял, выставил только автомат, а не голову — располосовала воздух у нее над головой, пощербатив штукатурку и перила. Лида откатилась за выступ стены и дала длинную очередь туда, где только что мерцали вспышки. Ей опять ответили, на сей раз точнее, и, хотя не попали, у Ереминой появились серьезные сомнения в успехе своей авантюры. Она поняла, что третьей очередью ее наверняка достанут, и в отчаянии еще раз наугад послала пули в сторону двери караулки. А она-то, дура, надеялась ее ножкой стула запереть! Что, если сейчас на нее барбосов спустят? Да она от одного их лая умрет.

На сей раз, однако, одна или несколько пуль влетели в дверь.

Неизвестно, задели ли они кого-то из солдат или нет, но зато угодили в канистру с керосином для фонаря «летучая мышь», которые здесь держали на всякий чубайсовский случай. То есть на тот, когда электричество отрубают. А может, и сам уже зажженный фонарь разбили — это Лида могла только прикидывать. Короче, там внутри караулки что-то загорелось, запахло паленой шерстью и жалобно заскулили собаки. Дверной проем хорошо высветился, и Лида стеганула еще раз по силуэтам, которые показались на фоне огня. Эти пули уж точно не пропали даром.

Силуэты попадали мешками, а прочие, видать, шарахнулись от проема и торопливо затаптывали огонь.

Но тут сзади, от лестницы, резко хлопнуло. Фыр-ш! — что-то пролетело над Лидиной головой, а затем там, внутри караульной комнаты, грохнул довольно сильный взрыв. Дикие вопли солдат и скулеж собак для всякого нормального уха были невыносимы, но Лида их слушала как поэму — с восторгом. Она уже поняла, что Гриша Климков решил быть мужчиной, а не пидором, подобрал автомат второго охранника, у которого был подствольник — и попользовался чужим добром.

Но Гриша еще круче поступил. Он, покуда Лида вела боевые действия «на передовой», капитально прибарахлился и раздобыл целый патронташ из подствольных и две сумки с ручными гранатами. Пустив следом за первой еще одну подствольную, он стремительно сбежал вниз и забросил в караулку «Ф-1». После этого там вряд ли осталось, кому отвечать.

— Туда, к «уазику»! — Лида выскочила во двор, где хлестал ливень, и поняла, что самое трудное, возможно, еще впереди. Вокруг была сплошная темень, дождь и ветер едва ли с ног не сшибали. Если бы не пожар, разгоравшийся на фазенде, то и в двух шагах ни черта не различишь. В том числе и «уазик». Однако тот же пожар не мог остаться незамеченным со стороны военного лагеря. И у ворот, где лежали мешки с песком, поднялась какая-то возня. Правда, оттуда пока не стреляли, потому как не могли ничего толком разглядеть.

«Уазик», на Лидино счастье, стоял незапертым и с ключами в щитке. Более того, солдаты, убегая в дом, даже пулемет с треногой бросили на заднем сиденье и две коробки с лентами на 250 патронов каждая. Мотор тоже нормально завелся, и Лида сдала назад, к крыльцу. Первой из дома выскочила Маша с младенцем в левой руке и с какой-то корзинкой в правой, а следом Гриша в «лифчике» с патронными магазинами и тремя кассетами гранат к подствольнику поверх бизнесменской рубашки и галстука, с автоматом на изготовку.

Маша с ребенком — как ни странно, Женька не орал, а только удивленно глазками лупал и пустышкой чмокал! — залезли на заднее сиденье, пристроив корзинку на патронные коробки, а Гриша — на переднее. Он поспешно заряжал в подствольник новую гранату.

— Скорее! — молила Маша, прижимая к себе маленького.

— На пол ложись! — прорычала Лида. — Сейчас стрельба будет!

Дождь хлестал так, что никакие «дворники» не успевали смахивать всю воду с лобового стекла, и Лида видела перед собой нечто зыбкое и расплывчатое, но все равно покатила вперед наобум — ничего другого не оставалось.

В тот самый миг, когда «уазик» сорвался с места, со стороны ворот в него пальнули из «РПГ», но промазали. Огненная черта пронеслась над брезентовой крышей и ударила в окно второго этажа. Лида на ходу выставила в левое окно автомат, придерживая баранку правой, не целясь, нажала спусковой крючок и не отпускала до тех пор, пока все, что еще оставалось в магазине, не вылетело в сторону ворот. А Гриша дернул из подствольника в правое окно. Все это заставило стрелков с поста побеспокоиться о собственных жизнях и укрыться за мешки.

Трассирующие очереди понеслись вверх, а «уазик», разогнавшись, вышиб ворота и проскочил под поднятым шлагбаумом. Тут справа, со стороны бараков, затарахтело сразу с десяток автоматов, в правом заднем стекле появилась пара звездообразных пробоин, но никого не задело. Гриша веером полил из автомата все, что находилось у бараков, а Лида, прибавив скорости, вынесла бампером и вторые ворота. С вышки по ним никто не палил — видать, и этот пулеметчик на время дождя смылся.

— Ур-ра! — торжествующе заорал Гриша, когда «уазик» запрыгал куда-то по ухабам, разбрызгивая грязищу.

Лида вопить от восторга не собиралась. Во-первых, она толком не знала, куда, собственно, ведет эта грунтовка — ее ведь сюда, как и Климковых, привезли с завязанными глазами! Во-вторых, вовсе не исключалось, что азеведовцы заведут свои грузовики и пустятся в погоню. Наконец, в-третьих, если дождь продлится еще час-другой, то эта дорога превратится в густой кисель, в котором «уазик» завязнет по брюхо.

Пока дорога шла по склону холма, между плантациями неизвестных Лиде растений — тем более в темноте и сквозь дождь даже профессионал-ботаник ни хрена не определил бы, что тут произрастало. Вода с дороги стекала в дренажные канавы и особо не задерживалась, но что-то будет дальше?

Фары «уазика» пробивали дождь и тьму метров на тридцать, а дорога спустя несколько минут пошла под горку с заметным уклоном — что, если где-то машина пойдет по грязи юзом и вертанется с какого-нибудь обрыва?

— Ой! — пискнула Маша, выбравшись из-под сиденья и посмотрев назад через забрызганное грязью овальное стеклышко в тенте «уазика». — Там фары! Они за нами гонятся!

— Москва-Воронеж — хрен догонишь! — задиристо проорала Лида известную околесицу и увидела, что дорога выходит на какое-то хлипкое сооружение, устроенное над речкой, в которой с бешеной скоростью несется поток грязищи. Что это было: мост или плотина — Лида даже не успела рассмотреть. «Уазик», пару раз ерзнув на скользятине, все же проскочил над рекой и, надсаживаясь, попер на подъем.

— Те, с грузовиком, тоже к мосту подъезжают! — завопила Маша. — А мы так медленно… — Чего ты вякаешь?!; — раздраженно бросила Лида. — Отдай дите папе и возьми пулемет…

Честно сказать, Еремина это в шутку сказала, тем более что ей в этот момент самым главным казалось удержаться на уклоне и не соскользнуть с горки задним бампером в речку. Но Маша, видать, все восприняла всерьез. Она передала младенца опешившему Грише, уверенно подняла увесистый «ПК» — слава богу, станок от него азеведовцы отвинтили! — высунула его ствол вместе с пристегнутыми сошками и мушкой через дырку в брезенте, располагавшуюся под грязнющим овальным стеклом.

— Да ты же ни черта не увидишь! — спохватился Гриша, пытаясь успокоить Женьку, который, потеряв пустышку, разорялся вовсю. Не иначе, ему очень хотелось к маме, которая променяла его на какую-то непонятную игрушку.

— Брось, — прохрипела Лида, чуть ли не за уши втаскивавшая «уазик» на горку. — Ты ж не знаешь, как ленту заправить!

— Знаю, не протреплюсь! — почти по-Лидиному прорычала Маша и действительно сноровисто вставила ленту в приемник «ПК».

Как раз в это время трехосный грузовик, похожий на «ЗИС-158», стал осторожно вкатывать на «не то мост, не то плотину», и по прямой до него оставалось метров сто. В кузове было десятка два солдат, которые время от времени палили из автоматов в сторону «уазика», но из-за дождя и ветра попасть не могли.

Вот тут-то Маша-мамаша и затарахтела из «ПК», целясь по фарам — ибо, кроме них, ничего различить не могла. Большие гильзы со звоном посыпались на пол, кабина заполнилась запахом тухлых яиц, а Женька в испуге примолк и перестал орать: заинтересовался, что это там бахает и звякает?

По фарам, в общем и целом, Маша не попала, но зато угодила в одну из передних шин. Хлоп! — перекачанный баллон лопнул, грузовик потянуло влево, водила стал выворачивать вправо, задние оси скользанули, и из десятков азеведовских глоток вырвался истошный крик отчаяния — грузовик опрокинулся и Фохнулся с этого моста или плотины в реку… Плюх! — вопли оборвались и потонули в реве потока вместе с теми, кто орал. А вот у Лиды вырвался, наоборот, вполне радостный крик : «уазик» преодолел уклон, опасность соскользнуть в .речку миновала, и «совьет джип» ходко устремился по грязюке..

— Где-то там должна быть асфальтовая дорога! — пробубнил Гриша, пытаясь найти Женькину пустышку. Как только мама перестала стрелять, карапуз заорал сызнова.

— Дай его сюда! — потребовала Маша-мамаша. — Он кушать хочет!

Пороховой дым из-под тента более-менее вытянуло, младенец унялся, припиявившись к маминой титьке, а дождь стал помаленьку стихать. Вскоре он приблизился к уровню среднерусского летнего дождя, и «дворники» протерли на переднем стекле два сектора, в которых можно было видеть мир. К тому же стало немного светлее — по крайней мере, Лиде так показалось.

После того как «уазик» взобрался на относительно ровное место, он по-прежнему катил через какую-то плантацию, но на сей раз Лида смогла разглядеть недоспелые банановые гроздья. Потом плантация как-то незаметно перешла в джунгли, но ненадолго.

— Асфальт! — восторженно выкрикнула Лида и выкатила на мокрое, но вполне надежное шоссе. Дождь тоже, очень кстати, закончился.

— По-моему, надо направо, — предположил Гриша. — Где-то в той стороне должны быть наши…

— Какие «наши», ты что, охренел? — удивилась Лида.

— «Наши» — это, в смысле, алмейдовцы, — пояснил Гриша. — Правда, где-то там же еще и карвальевцы шоссе перекрывают…

— Так столица-то, по-моему, на юго-западе где-то? — заметила Маша. — А если направо ехать — это северо-восток.

— Правильно, — кивнул супруг, — но Азеведу все силы стянул к столице, там наверняка не проскочить. А тут — только несколько блокпостов для обозначки.

Если повезет — проскочим в Редонду-Гонсалвиш. Мне туда очень надо…

И тут примерно в той стороне, куда намеревался ехать Гриша, грохнули пушечные выстрелы, а затем донеслась трескотня пулеметов и автоматов.

— Ну что, поедем? — настороженно спросила Лида.

— Попробуй,а? — пробормотал Гриша. — Если это алмейдовцы с азеведовцами или карвальевцами машутся, то можем через пару часов у своих быть.

— А если это азеведовцы с карвальевцами мочатся? Как тогда? — невесело ухмыльнулась Лида.

— Свернем в лес и там переждем где-нибудь.

— А Женечка уснул! — счастливо пряча грудку под рубашку, доложила Маша.

— Я ему пеленочки поменяла…

— А где ты, мадам, с пулеметом обращаться научилась? — поинтересовалась Лида.

— Это я еще когда в школе училась, меня папочка на стрельбище привозил.

Он тогда отдельным батальоном спецназа командовал… — Маша состроила на своем слегка закопченном пороховой гарью личике обворожительную улыбочку.

Лида решительно повернула направо и покатила в ту сторону, откуда доносилась пальба.

РИСКОВЫЕ ГОНКИ

Минут через пятнадцать там, где шел бой, сверкнула ало-желтая вспышка, а затем долетел гул мощного взрыва — даже шоссе немного тряхнуло. После этого у горизонта засветилось приличное зарево, такое, что удаленные предметы стали видны намного лучше.

— Блокпост, впереди! — Гриша первым заметил неясные контуры укреплений из мешков с песком и рогатки из кольев, оплетенных проволокой, которые стояли поперек дороги. — Машка, давай пулемет!

Маша, уложив спящего Женьку на сиденье, довольно быстро передала его супругу, а тот, лишь чуть-чуть задев стволом пригнувшуюся Лиду, благополучно развернул «ПК» и, выставив его в правое окно, навел на темные фигурки солдат, появившихся рядом с рогаткой. Та-та-та-та! — затараторил пулемет. Фигурки попадали, то ли угодив под пули, то ли стараясь укрыться, а Лида на предельной скорости ударила бампером в заграждение и легко сшибла его с дороги.

— Это азеведовский был, — авторитетно заявил Гриша. — Теперь еще карвальевский должен появиться…

Сзади простучало несколько сполошных очередей — в белый свет как в копеечку. «Уазик» нырнул за поворот и исчез из поля зрения стрелков. Зато впереди возник свет фар и контуры какой-то необычной машины. — Боевая багги! — опять-таки первым опознал Гриша-Американцы ее, кажется, во время «Бури в пустыне» использовали… Только, блин, откуда она здесь? Тут, по-моему, на всех сторонах советское оружие…

Багги стремительно приближалась. Лида, которой было по фигу, откуда она появилась, продолжая крутить баранку правой рукой, левой ухватилась за автомат и, выставив его в левое окно, собралась обстрелять нового противника.

— Стой, дура! — вскричал Климков. — Он же пустой у тебя! Ты же магазин не сменила!

И правда, Лида забыла поменять магазин, поэтому никаких звуков, кроме пустопорожнего металлического щелчка, автомат издать не смог. С багги тоже не стреляли, возможно, потому, что поначалу приняли «уазик» за свой (если не считать его экипажа, по большому счету так и было!). Машины на большой скорости разминулись, и на несколько секунд у беглецов отлегло от сердца.

Однако через некоторое время багги развернулась и помчалась следом.

— То ли мне померещилось, то ли что, — пробормотала Еремина, — но там, рядом с водителем, Роберт сидел.

— Интересно, как же он сюда попал? — усомнился Гриша. — И едет со стороны карвальевцев…

— Аналитикой будешь после заниматься! — проворчала Маша. — Верни пулемет и возьми маленького!

Пока супруги в очередной раз менялись ролями, Лида выжимала из «уазика» все остатки его лошадиных сил. Но силы были явно не равны. Здесь, на относительно ровной дорожке, багги должна была догнать «уазик» максимум минут за пять. А если б Еремина попробовала уйти на бездорожье — правда, покамест никаких поворотов не виднелось, — там багги ее еще быстрее достала бы.

К тому же Лида рассмотрела в зеркало заднего вида, что повыше водителя, на крепкой стальной дуге, подвешен пулемет «М-60», а за щитком из бронестекла сидит пулеметчик. Водитель и тот, кто сидел рядом с ним, тоже прятались за прозрачной броней.

— Похоже, ты не ошиблась, — приняв от Маши спящего Женьку, пробормотал Гриша. — Если там Роберт и он уже знает, что мы угнали его «уазик», то стрелять они не станут. Мы ведь живые нужны…

— Врежут по шинам, да и все! — проворчала Маша, нажимая на спусковой крючок. — На тебе, на, на, на!

— А ему хоть бы хрен, — оценила эффективность огня Лида. — Хотя ты в него попала — аж искры в нескольких местах высекло!

— Неужели бронестекло такое крепкое? — дав еще одну очередь, простонала Маша.

— Фирма веников не вяжет! — буркнула Лида. — Но он, гад, точно, хочет совсем близко подойти. Чтоб точно в шины — и никого не попортит!

— По мотору попробую… — свирепо пробормотала Маша.

— Там тоже бронещиток стоит, — пессимистически отозвался муж.

Багги неумолимо приближался, по-прежнему не открывая огня.

Маша еще раз обстреляла багги, но бронестекла выдержали и на таком, сократившемся, расстоянии. Внезапно ее осенила идея:

— Гришка, дай твой автомат! С подствольником!

— Как ты из него стрелять будешь? — Климков покрутил пальцем у виска. — Через крышу?

— Вот именно! — Маша вытащила из корзинки с детским питанием, гранатами и патронами (обалденный натюрморт для галлереи современного искусства!) вымазанный запекшейся кровью штурмовой нож, которым Лида зарезала самого первого азеведовца, и вонзила отстрие в брезентовую крышу «уазика». Резким рывком лезвия она вспорола брезент, а затем ухватилась за Гришин автомат и зарядила гранату в подствольник.

— Не лезь, дура! — взвыл Климков. — Убьют!

— Не убьют — я особо ценная! — заверещала Маша и, оперевшись попкой о водительское сиденье, а заодно и о плечи Лиды, высунулась в прорезь вместе с автоматом… Хлоп! — воинственная мамочка выстрелила и тут же нырнула вниз, а позади, метрах в пятидесяти, сверкнула вспышка и крепко грохнуло. Затем фары багги резко метнулись в сторону. Бум! Бряк!

— Нормально! — взревела Лида. — Они слетели!

Ясно, что этот шум разбудил ребятенка, и Женька, выплюнув пустышку, поднял ор на весь двор. Почти в ту же секунду мотор «уазика» обиженно хрюкнул — и встал.

— Бензин — йок! — поглядев на соответствующую стрелку, произнесла Еремина. — Канистр на этом джипе нет?

— Не помню… — пробормотал Климков, которого малость покоробило от мысли, что придется топать пешком по этому опасному шоссе или даже вдоль него, по еще более опасным джунглям. К тому же всего в двухстах метрах от них в кювете валялась перевернутая багги. Ее мотор урчал, а уцелевшие фары светили.

Возможно, и кто-то из людей уцелел. Прячется и докладывает по уоки-токи:

«Внимание! Всем постам!..»

Лида, заменив-таки магазин в автомате, вылезла из «уазика» и осмотрела задний борт.

— Увы и ах! — вздохнула она. — Запаска есть, держатели есть, а канистр нету. Сходить, что ли, посмотреть, как у тех дела с горючим?

— Ты что, сдурела? — вскинулся Климков. — У него ж зажигание не выключено! Он каждую секунду взорваться может!

— Ну, покамест не взорвался же?

— А вдруг там еще кто-то живой остался?

— Значит, будет мертвым, — произнесла Еремина тоном закоренелого убийцы и перебежкамидвинуласьвсторонуперевернутоймашины.

— Иди с ней! — укачивая разоравшегося Женьку, прошипел Маша. — Или ты в самом деле пидор, а не мужик?

Гриша печально вздохнул: живешь-живешь с интеллигентной женщиной, а потом оказывается, что она из военной семьи. Тем не менее Гриша подхватил автомат и последовал за чернявой оторвой.

Когда Лида, прячась в кювете на противоположной стороне дороги, подобралась к опрокинутой багги, то сразу поняла, что Гришины опасения зряшные.

Машкина граната попала так, как доктор прописал, хотя и случайно, конечно. Она перелетела через щиток, прикрывавший водителя, и взорвалась под ногами у пулеметчика. Голова водителя в бронешлеме лежала на асфальте, укатившись метров на пять вперед от места катастрофы, а пулеметчик, которому осколками откромсало ноги по колени и отбросило взрывом назад, валялся в луже крови далеко позади машины. Третий, «человек, похожий на Роберта», кажется, шевелился, но его так крепко придавило опрокинутой машиной что больших шансов на его выздоровление доктор Еремина не видела.

Загораться и взрываться багги пока не собиралась, но Лида решила, что ежели выключить зажигание, то, пожалуй, этого вовсе не произойдет. Кроме того, она углядела две канистры литров по сорок, пристроенные позади пулеметчика на специальных держателях, и решила, что они будут явно не лишними.

К тому моменту, когда Климков подоспел на помощь, Лида уже успела заглушить мотор и снять с багги канистры.

— Молодец, Григорий! — похвалила она. — Неси и заправляй! Похоже, чистый 95-й! Не в коня корм, конечно, но иногда и матросы пьют каберне!

Всего несколько дней назад, когда они вместе с папочкой ремонтировали симпатичную «Тойоту-Королла», и Лида предложила ради хохмы заправить ее 73-м, Олег Федорович произнес: «Фи, это так же непристойно, как напоить девушку моряцким „шилом“!» Теперь Лида переделала этот прикол на свой лад.

Гриша взял канистры, воровато огляделся — не иначе, опасался, что ГИБДД подъедет! — и ускоренным шагом направился к «уазику».

А «сеньорита де Харама», разжившись очень симпатично выглядевшим комплектом инструментов, решила свинтить с багги абсолютно не пострадавший пулемет и запасные коробки с лентами.

Все-таки некие гены Механика бродили в этом девичьем организме, заставляя ее прихватывать те вещи, на которые другая дама нипочем не польстилась бы!

Уже реквизировав пулемет и коробки, Лида обнаружила в багги похожую на большущую телефонную трубку рацию. Она была установлена в специальном держателе около сиденья, на котором ехал «человек, похожий на Роберта». Когда Лида, чисто ради спортивного интереса, повернула тумблерчик «power» на «on», то рация захрюкала, из чего любимая дочь механика Еремина сделала вывод, что этот образец европейской техники — рацию, кажется, делал «Телефункен» — надо тоже оприходовать. Правда, с кем и как устанавливать связь — понятия не имела.

Как раз в это время послышался стон, изданный тем самым «похожим».

Поначалу Лиде было по фигу его самочувствие, поскольку ей показалось, будто этот гражданин все равно сдохнет в ближайшие пять минут. Она со всеми делами провозилась уже вчетверо больше, а «похожий» все еще подавал признаки жизни.

— Роберт? — спросила Лида. — Ты жив, что ли, гадский гад?!

Среди трофейного комплекта инструментов очень кстати оказался маленький фонарик, которым Лида осветила придавленного машиной. Он, по-видимому, пытался выползти из-под тачки, но поскольку та даже после демонтажа кое-какого оборудования, проведенного Ереминой, весила не меньше полутонны, у дяденьки ничего не получалось. А отвечать на воросы Лидии Олеговны он то ли не собирался, то ли просто не мог.

Вообще-то, Лиде не стоило бы особого напряжения нервов чтоб облегчить-страдальцу переход в мир иной. Она уже сдернула с головы «похожего» бронешлем с забралом и приготовилась дать контрольный в затылок. Но тут услышала фырчание «уазика» — его гнали задним ходом. Левое заднее колесо зацепило бесхозную голову водителя в шлеме, и она, брякая, откатилась в кювет.

Вряд ли Гриша видел, что именно спихнул с дороги, иначе бы не вылез из машины в таком бодром настроении.

— Что ты копошишься?

— Забирай по-быстрому! — Еремина указала Грише на пулемет и остальные прибамбасы.

Гриша послушно стал затаскивать вещички в «уазик» и рассовывать, куда сподручнее, а Маша вылезла из кабины с Женькой на руках и подошла к Лиде.

— Подержи минутку, а? Жуть как писать хочется!

Еремина повесила автомат за спину и осторожно приняла у мамаши ее ненаглядное дитятко. Женька чужую тетю не испугался, хотя она наверняка не пахла так вкусно, как мама. Глазками он, конечно, лупал, но не пищал и не пытался выплюнуть пустышку. Тепленький такой, нежненький, мягонький.

Микропузик-телепузик!

Вообще-то у Лиды и свой такой мог быть, даже года на пол тора постарше.

Правда, тогда ее сразу три мужика поимели, к тому же пьяные. Нет, это хорошо, что она тогда аборт сделала. А то заполучила бы себе маету, если б родила какого-нибудь придурка…

Маша пожурчала в кювете и вернулась, Лида отдала ей малыша и пробормотала:

— Симпатичный он у тебя. Молочком пахнет.

— Ничего, — весело отозвалась Маша. — Выберемся отсюда, заведешь себе такого же!

— Попробую! — усмехнулась Еремина. Тут вновь застонал «похожий». Маша испуганно встрепенулась:

— Ой, он живой, кажется!

— Иди в машину! — посоветовала Лида, наводя свет фонаря ца раненого.

И тут она внезапно увидела валявшийся в запыленной и окровавленной траве тюбик «Аквафреш»!

Поначалу Лида просто глазам не поверила — думала, померещилось от бессонной ночи. Поморгала — нет, тюбик лежал, не исчезал. Подняла его, посмотрела — и опять глазам не поверила.

***

Мало ли этих тюбиков соответствующая фирма выпускает и продает по всяким развитым и недоразвитым странам? Да сотни тысяч или даже миллионы, наверно! И то, что около человека, «похожего на Роберта», валялся такой тюбик, еще ровным счетом ничего не говорило. Во всяком случае, что этот тюбик — тот самый, который Лида везла да не довезла до Фроськиной дачи.

Роберт — если это был, конечно, он, ибо после катастрофы его и мать родная не узнала бы, даже при хорошем освещении! — вполне мог купить тюбик «Аквафреш» в каком-нибудь азеведовском военторге или просто в частной лавочке с самой обычной целью: защитить зубы от кариеса. Насколько Лиде помнилось, зубы у него были белые и чистые. Правда, теперь от них мало что осталось, но раньше он точно зубы чистил регулярно. Возможно, и «Аквафрешем».

Опять же Лиде как-то не верилось, что тюбик, который у нее отобрали под Москвой, прилетел сюда, в Африку, и до сих пор находится здесь, а не отправился куда-то дальше. Не верилось и в то, что тюбик давным-давно не вскрыли, чтоб поглядеть, что у него внутри интересненького. И уж тем более — в то, что Роберт будет таскать с собой тюбик, гоняясь за беглыми заложниками. Наверняка он его должен был запереть в сейф и оставить на базе.

Но все-таки глаза Лиду не подвели: это был именно тот самый тюбик, на котором она нацарапала маленькую заметку, чтоб случайно не попутать и чтоб предупредить подмену. Маленький такой, с булавочную головку значок: что-то типа солнышка. И когда свинтила крышку, то увидела, что фольга в горловине Целехонька. Снизу и с боков ей тоже не удалось разглядеть никаких следов вскрытия. Похоже, что в тюбик до сих пор никто не заглядывал…

— Ну что ты телишься? — проныл Гриша. — Ехать надо!

— Поди сюда! — тоном приказа велела Лида. — Сейчас перевернем эту дуру!

— На хрена? — пробормотал Климков, но из машины вылез. Тросом, который нашелся на самой багги, зацепили эту уродину за раму и обе петли накинули на задние крюки «уазика» Гриша отошел, Лида дернула, и багги с лязгом встала на четыре колеса. После этого Гриша увидел «всадника», то бишь водителя, без головы, забрызганный кровью плексигласовый щиток и блеванул, будто от морской болезни. К тому же, когда Лида переворачивала багги, то окончательно передавила хребет тому, кто был похож на Роберта. Теперь с ним мог только господь бог беседовать, да и то, если этого типа в другое ведомство не распределили.

Но Ереминой очень хотелось обшмонать этого типа. Конечно, пистолет в кобуре — шикарный «глок-19» — прихватила и опоясала себе талию поверх барселонской майки. Пошарила по карманам — и выудила оттуда микрокомпьютер, размером чуть подлиннее, чем микрокалькулятор, которым она в восьмидесятых годах пользовалась в школе. Еще тогда, когда папу не посадили… Потом у нее таких вещиц не было. Больше ничего путевого в карманах не обнаружилось, и Лида вернулась за баранку.

— Сколько можно, в самом деле? — проворчал Климков. — Нас же ищут, разве не помнишь?

— Ну вот мы и едем, — невозмутимо сказала Еремина. — Успокоился?

— То ли мне кажется, то ли за нами что-то шумит! — беспокойно заметила Маша.

Лида прислушалась: да, сзади что-то урчало и грюкало.

— Танки идут, — с ледяным спокойствием сказала она, — по меньшей мере, один. Но он нас точно не догонит.

— А по-моему, и колесные машины идут, — не согласилась Маша. — И не одна.

— Короче, целая колонна! — взвыл Гриша. — Доколупались! Знаешь, что они с нами сделают, если поймают?

— Конечно! — нахально объявила Лида. — Они нас изнасилуют в групповом порядке. Если будет страшно, представь себе, что ты баба — получишь море удовольствия!

— Шуточки у тебя… — поморщилась Маша.

— Какие есть, — хмыкнула Еремина, — я восемь классов окончила, умнее не научили. — По-моему, они догоняют! — забеспокоился Климков.

— А мы вот сюда свернем! — воскликнула Лида и свернула на какую-то грунтовку, уходящую в глубь джунглей.

УТРЕННИЕ РАДОСТИ

Солнышкоуже посвечивало из-за горы, когда колонна Болта выскочила на развилку, где к этому времени проснулся личный состав поста. С передних «козлов» по ним дали несколько пулеметных очередей из «ПК» (Ваня, наверно), Луза добавил из «АГС», и кто-то выпалил пару раз из подствольника. «Рогатку», конечно, опять сшибли бампером. Когда «газик» Гребешка подкатил к месту побоища, стрелять было уже не в кого. И вовсе не потому, что все были убиты.

Таран увидел только двух человек, лежащих на земле, да и то не был уверен, что это мертвецы. Остальная публика с воплями бежала куда-то через лес, подальше от своей горящей хижины — Ваня поджег крышу зажигательными пулями.

Гребешок, проскакивая мимо укрепления из мешков с песком, успел заметить, что там стоит брошеный «ПК». Он тормознул и даже сдал назад, а затем выскочил из машины, быстро забежал за мешки и вернулся с пулеметом и двумя коробками.

— «На войне, бабка, и поросенок — дар божий!» — процитировал он фильм «Чапаев» и, вручив трофей Тарану, снова прыгнул за баранку. В результате этой остановки машины Агафона и Налима его обогнали, и Гребешок с Юркой опять оказались в хвосте колонны, непосредственно перед танком. Поэтому Тарану удалось полюбоваться тем, как Механик, которому все время хотелось что-нибудь раздавить, не только разметал мешки с пес» ком, но и горящую хижину разутюжил.

Одно слово: танкист-любитель!

От развилки покатили в сторону туннеля, но Таран, поскольку у него голова еще плохо соображала, даже особо не удивился.

Неожиданно колонна остановилась.

— Чего там? — спросил Мишка у стоявшего впереди Налима.

— Багги стоит подбитая, и трупы валяются, — ответил Гусь с башни «Т-55», которому сверху виднее было. — Воронки нет? — поинтересовался Механик,высунув голову из нижнего люка. — Не видать, — отозвался Гусь. -Это не мина, точно. Похоже, просто слетела в кювет на полном ходу.

— Жди-ка! — уверенно сказал Еремин. — Кто-то ей помог, это точно.

Колонна двинулась дальше. Болт приказал по радио:

— Всем командирам машин. Скорость — пятьдесят, не выше. Пулеметчикам и наводчикам — готовность номер один. Наблюдать в оба!

Не спеша проехали мимо багги.

— Людишки-то белые были! Даже тот, что без башки оста ся! — заметил Гребешок. — А машина штатовская. Наши таких не делают. Пулемет с нее сняли, канистры, трос, шины только оставили.

— Ничего, — хмыкнул Таран. — Шины тоже снимут, дело нехитрое…

— Это точно!

— Водители! Прибавить до семидесяти! — прохрюкал Болт из наушников. — Пулеметчикам и наводчикам — отбой первой готовности.

Гребешок прибавил газу, пристроился за Налимом, а Юрка перелез в кузов и стал дозаряжать ленту «ДШК» бронебойно-зажигательными патронами. Оказалось, что при налете на аэродром он высмолил только семнадцать штук. Заодно снарядил и еще одну ленту. Времени это заняло довольно много, потому что Таран работал сонно. Конечно, он заметил, что колонна повернула куда-то вправо и покатила по некой извилистой грунтовке, но не стал ничего спрашивать у Гребешка. На дорогу Юрка почти не смотрел, занимаясь своим весьма интеллектуальным трудом, а когда завершил его, то обнаружил, что колонна движется по очередному горному серпантину, где справа каменистый обрыв высотой в сотню метров без малого, а слева лесистый, очень крутой склон. Внизу плескалась какая-то малая речка, а за ущельем маячило еще несколько мохнатых горок.

Объехав по краешку несколько утесов, колонна остановилась. Головная машина стояла метрах в пятнадцати от моста, по сравнению с которым покойный ныне мост через Риу-Тамбруш выглядел вполне современным сооружением.

То, что имело место здесь, тоже можно было назвать чуде техники, но какого из прошедших столетий или тысячелетий Таран припомнить не мог. Над стометровой пропастью были натянуты тросы — слава богу, хоть не лианы! — концы которых были закреплены на обеих сторонах ущелья. На четыре нижних троса местные умельцы буквально нанизали толстые бревна. Поперек каждого бревна, через диаметр, пробуравливали по четыре паралелльных дырки, в каждую дырку вколачивали обрезок стальной трубы для крепости, а через трубки протягивали стальные тросы. Поверх бревен были настелены маты из тростника.

Болт и команданте весьма напряженно базарили на глазах почтеннейшей публики. Дело в том, что дорога перед мостом имела изгиб в глубь склона, и все шесть джипов стояли как бы дугой. Запаска и канистры, укрепленные на заднем борту «газика», где сидели Гребешок с Тараном, в данный момент смотрели в сторону противоположного берега. А сзади них нервно похрюкивал танк с работающим дизелем. Гусь с Ветровым высунулись из башни, Механик — из водительского люка. Последний был спокоен больше других.

— Ни хрена себе! — покачал головой поклонник Алоизовича. — Неужели по этой фигне поедем?!

Командование базарило по той же причине. Болт явно сомневался в способности моста выдержать хотя бы «УАЗ» с «СПГ-9».

— А уж танк тут ни фига не пройдет! — утверждал он. — Пятьдесят тонн!

— Хуна! — энергично отмахнулся Васька. — Усе будет жаибиш! Видишь след?

Как раз «уазик» переезжал! И совсем недавно, где-то после дождя. Еще не вся грязь высохла. И вообще, ты мне сколько бутылок должен? За тот мост?

— Тому мосту, камараду, давно писдейш настал! — зловредно напомнил Болт.

— Но мы тогда проехали или нет?

— Проехали.

— Озеро на БТР переплыли?

— Переплыли.

— Про то, что ты мне за эти дела четыре пузыря должен, помнишь?

— Помню. Возьму с Феди четыре бутылки. По одной за «МиГ». Танкисты, восседавшие на своем слонопотаме почти все заворчали.

— Блин, щедрый какой! — заметил Механик. — А нам? Кто, блин, эти «МиГи» ночью давил?

— Да еще и вместе с капонирами! — поддакнул Гусь. — Надо бы еще и с азеведовских летунов содрать.

— Между прочим, сегодня поляки в воздухе должны быть, — с беспокойством оглядел утреннее небо Ветров. — Ежели увидишь — сразу кричи: «Панове, вы мне ящик мацапуры должны!»

— Не поймут, — сказал Механик. — Мы у них воздушного противника отняли.

Им за каждый сбитый аппарат премия положена.

— Большая?

— Не знаю, коммерческая тайна. Небось Федя Лапа в курсе…

Тем временем энергичная дискуссия между Васку Луишем и Болтом завершилась тем, что Васька высадил Глеба из-за баранки и вполне спокойно переехал через ущелье по висячему мосту. Богдан деликатно попросил Лузу вылезти и переехал следом. Луза перешел пешочком, и мост его тоже выдержал. После этого Борис с Ваней, Агафон с Валетом, Налим с Лопухиным и Таран с Гребешком уверовали в то, что легкие машины мост запросто пропускает, и покатили на это шаткое сооружение. На середине болтало очень ощутимо, и тросы приятно поскрипывали, но все же ничего жуткого не случилось.

Васька, сдав «уазик» Глебу, вернулся за мост, где Болт топтался у танка, а экипаж поглядывал вниз, где на стометровой глубине журчала водичка.

— Шесть бутылок, камараду! — скалился Луиш, наворачивая на пальцы и без того кучерявую бородищу. — И еще шесть, если танк переведу. Идет?!

— Идет! — сказал Болт и велел танкистам спешиться. После. этого Механик, Ветров, Топорик и Гусь, похватав свои вещички из машины, во главе с Болтом перебежали за мост, а команданте полез в водительский люк. Сдал назад, газанул, тросы моста аж зазвенели от непривычной тяжести, из-под гусениц полетела труха от искорябанных матов, где-то чего хрупнуло или треснуло, но «Т-55» прошел благополучно.

— Уважаю! — солидно сказал Механик, торжественно пожав руку Ваське. — Сам люблю на технике похулиганить, но сейчас не рискнул бы.

— Шесть да шесть — двенадцать, плюс четыре — шестнадцать, — ухмыльнулся Васку Луиш. — Еще четыре — и будет полный ящик.

— Ладно, еще вернуться надо, — буркнул Болт. — А то завез хрен знает куда! Турагентство «Сусанин энд компани»…

— В нормальное место завез! — сказал Луиш, подмигнув Болту. — К хорошим друзьям. Нас тут ни один спецназ не найдет.

— Это ж карвальевская территория, верно?

— Карвальевская на том берегу была. А здесь хорошие люди. Они сюда майомбе не пускают.

— А нас, стало быть, из пролетарской солидарности пустят? — съязвил Болт. — Кстати, они как насчет пожрать? Шашлычки из белых людей не уважают?

— Нет, — с максимальной серьезностью ответил команданте, — русских не жрут. Экологически опасный продукт считается. Радиации боятся, нитратов, фосфатов, бензолов-метанолов всяких. Очень вредное мясо!

— Это приятно, — сказал Болт. — Ну, а вообще-то, нас там ждут? Незваный гость, как известно, хуже… карвальевца.

— Нас там ждут, капитан. И это не карвальевцы… — еще раз повторил Васку Луиш.

— А чей же джип впереди нас прошел? Председателя колхоза, что ли?

— Джип, похоже, азеведовский, — приглядываясь к отпечатку протекторов, заметил начальник разведки 2-й армии. — Они таких шин на полгода вперед закупили. Но раз его сюда пустили, значит, ничего опасного. Просто проехал мимо, в сторону гор.

Они с Болтом пошли в голову колонны, уселись к Глебу в кузов, и колонна покатила дальше примерно по такой же дорожке, только по другой стороне ущелья.

Проехали так еще с километр, и дорога, отвернув от реки, стала уходить в глубь леса. Кроны деревьев, росших по сторонам дороги, сплетались метрах в пяти над головами людей. Даже с самолета, наверно, колонну под этим «сводом» было бы трудно рассмотреть.

Проехали еще пару километров по этой дорожке, и дорога пошла под уклон.

Машины спустились в эдакую уютную долинку.

Здесь была прямо-таки девственная природа, конечно, если б яе следы автомобильных шин на дороге, к которым «Т-55» обещал добавить еще и отпечатки гусениц. Ну и, конечно, ежели б не деревенька, в которую въехали. От тех, что бойцы уже видали, она мало чем отличалась. Только небольшими размерами и отсутствием каких-либо, следов войны. Те же круглые хижины с конусообразными крышами, те же возделанные клочки земли со всякими местными сельхозкультурами, тот же — по крайней мере, по внешности! — народ темно-шоколадного цвета. Одежда европейского образца: рубашки, майки, футболки, у мужиков шорты, у баб юбки до колен. Негритята обоего пола лет до 12 — в полностью беспортошном виде. Должно быть, дань традиции. Постарше — уже в штанах, но некоторые с зачатком голых титек. Почти все с крестиками на шее, без всяких там крокодильих зубов, мартышкиных черепов и иных языческих амулетов. Все пацаны стрижены под Роналдо, девки по прическам на Рууда Гуллита похожи, хотя до Бразилии и Суринама отсюда — даже от побережья — еще плыть и плыть. Бабы постарше — объемистые, мужики — поджарые, бородатые.

Вся эта публика занималась своими обычными делами: бабы чего-то толкли в ступах, возились на кухнях — почти что таких, какие у нас на югах называются «летними», под навесами — у котлов и сковородок с каким-то варевом-жаревом.

Некоторые тяпками орудовали или мотыгами — Таран не знал до сих пор, чем одно от другого отличается. Другие, должно быть, за скотом ухаживали. В стойлах какие-то крупные рогатые мычали, буйволы или просто коровы — не поймешь.

Поросята бегали, как собачонки, даже тявкать, кажется, пытались на пацанят, когда те их сильно донимали. Третьи стиркой занимались, в обычных жестяных корытах на самых что ни на есть советских стиральных досках. Электричества тут, конечно, не имелось. Так что стиральные машины «Тула» сюда доехать не успели.

Рубахи и подштанники сушились на веревочках, протянутых от дерева к дереву — вполне знакомая картинка. Кое-кто за водой топал — с горки сюда, в эту долинку маленький водопад стекал — и не с какими-нибудь там экзотическими кувшинами на голове, а с оцинкованными, эмалированными или полиэтиленовыми ведрами советского производства. А внизу этот водопад образовывал небольшое озерцо метров сто в поперечнике, в нем целая куча малышей бултыхалась у берега. Бабки и деды — первые в косыночках, вторые в соломенных шляпах колокольной формы или панамах — группировались у церкви. Церковь тут была совсем маленькая, но чистенькая, беленькая с позолоченным католическим крестом на трехметровой колоколенке. В колокол звонить надо было прямо с земли, дергая за веревочку.

Там же и падре находился — сам черный, но весь в белом, немолодой, с бородкой, с четками в руках и с крестом на пузе.

Никакой экзотики особой не было, особенно для россиянина, знакомого с бытом отечественного села. Удивляло другое. Ведь приезжие сами были, до некоторой степени, для здешнего места экзотикой. А жители на них — ноль внимания. «Очень странно!» — подумал Юрка.

Сейчас, как известно, даже в Российском государстве на передвижение воинской части с танками, ежели ее раньше близко не было, народ посмотрит с подозрением: а не путч ли это, братва, готовится? Или прикинет: не иначе, начальство опять какую-нибудь Чечню затеяло!

А уж здесь-то, при том, что тут уже который год без особых перекуров идет гражданская война, народ мог бы забеспокоиться.

Конечно, люди ко всему привыкают, и, вполне возможно, здешние привыкли к тому, что тут бегают то карвальевцы, то азеведовцы, то алмейдовцы. Но так спокойно реагировать на появление очередных грабителей может только тот, у кого уже ни шиша не заберешь. А здесь еще дополна всяких курей-поросят,' которые, как уже отмечалось, на войне «дар божий». Соответственно, надо хотя бы полюбопытствовать, кто же нынче грабить пришел?

Но еще более естественной реакцией на появление вооруженной банды — а как еще это назвать, строго говоря?! — было бы смыться поскорее. Как-никак, люди с танком приехали. Тут уж надо хватать что ни попадя и бежать поглубже в лес, пока под зачистку не попали. Опять же приехали какие-то незнакомые, да еще, по здешним понятиям, белые (хотя рожи у них были все-таки красные от здешнего солнца и пыли, а маскировочная краска, которой они мазались в Маконду, еще не совсем смылась и стерлась). Не знаешь, чего орать надо: то ли «Вива Алмейда!», то ли «Слава КПСС!» А законы гражданской войны — шибко суровые. Не понравится политическое настроение масс — глядишь, начнут его из пулеметов корректировать…

Тем не менее граждане этой самой деревеньки и ухом не повели на приход вооруженного формирования с боевой техникой.

Колонна остановилась, и Болт, встав в кузове, поднял скрещенные руки:

«Глуши моторы!» Воцарилась благословенная тишина, нарушаемая лишь мирными сельскими звуками.

— В одну шеренгу — становись! — объявил Болт. — Слово для сообщения имеет команданте.

— Товарищи наемники! — с ухмылкой объявил Васку Луиш. — Мы прибыли в деревню Муронго, принадлежащую одноименному племени. Здесь мы останемся до темноты, сможем отдохнуть, выспаться и покушать в приличных условиях. Народ здесь очень добрый, гостеприимный. Настоятельно прошу всех вести себя культурно. Все оружие, боеприпасы, средства защиты, взрывчатые вещества — оставить в машинах. Ни с ними, ни с вами здесь ничего не случится. Сухпайки и фляги можете взять с собой, хотя они вам особо не понадобятся. Здесь достаточно еды, насытитесь от пуза. Сто грамм, если кому не жарко, можем выделить.

Выспитесь тоже нормально — мух и комаров не будет. Если кто-то, отоспавшись, насчет девушек заинтересуется — доложите мне. Но!

Тут команданте выдержал паузу и поднял палец вверх:

— Всякие самовольные хождения по деревне категорически запрещаются. Кур и свиней не трогать, баб и девок не щупать, ни с кем, кроме как через меня, не заговаривать, не материться, никаких предметов с земли не поднимать. Даже если кто-то из местных уронит, а вы ему это подать захотите. Не трогать — и все!

Всем ясно? Вопросы есть?

— А если сам уроню? — спросил Луза.

— Если сам уронишь — можешь поднять, — произнес Васку Луиш.

— Искупаться можно? — поинтересовался Гребешок.

— Можно, но в организованном порядке. Лучше сейчас, чем после обеда.

— Вода теплая?

— Вода холодная. Еще вопросы?

— У меня вопрос, — произнес Вася. — Я по инструкции не имею права не то что оставлять ГВЭПы без присмотра, но даже передавать его под охрану кому бы то ни было, кроме лиц, допущенных к работе с аппаратом. Точно так же, как все остальные операторы.

— Значит, останетесь здесь, — сказал команданте. — Хотя еще раз повторяю — ни с одним предметом, который будет лежать в машинах, ничего не случится. Но если не хотите нарушать инструкцию — сидите в машинах, спите по очереди и ешьте сух-пайки. Все, что обещал, вас не касается.

— Братва! — нахмурился Налим. — Не нравится мне это дело! На подставу похоже!

— Точно! — взвился Агафон. — Мы, как бараны, пойдем, оружие оставим, а нас эти черножопые накормят каким-нибудь кураре — и концы в воду! Или налетят толпой человек в двести и топорами изрубят!

— Ясное дело! — поддакнул Гусь. — Нам ведь за работу бабки платить надо! Да еще и за двойную, между прочим! Мы только керосин жечь подряжались, а не самолеты давить! Сколько, блин, можно над русскими народом издеваться?!

Ельцин зарплату не платил, и эти гады туда же!

— Отставить! — все вопли подавил громогласный рык Болта. — Всем заткнуться! Слушай меня.

Он подождал, пока установится тишина, и продолжил спокойным тоном:

— Значит, так. Никого силком в деревню не поведут и за яйца не потащат.

Кто не доверяет команданте, может оставаться в машинах и отдыхать по той программе, которую товарищ Луиш предложил операторам ГВЭПов. Кто доверяет — выполняет все его указания четко и неукоснительно. Даю десять минут на размышления! Через десять минут все, кто желает идти в деревню и отдыхать по полной программе, должны построиться здесь же без оружия и снаряжения.

Р-разойдись!

ПРАВО НА ОТДЫХ

После того как строй был распущен, базар пошел, как в Госдуме и даже хуже, потому что почти все выражения спорщиков были не парламентские. Потом, где-то на третьей минуте, «пленарный» базар распался и как-то само собой разделился на «комитеты» и «комиссии», а может, даже «фракции». Танкисты обсуждали свою позицию, усевшись в теньке у гусениц «Т-55», гвэповцы — поблизости от машины Богдана, а земляки-«куро-паточники» — у машины Агафона.

Васку Луиш и Болт, посматривавший на часы, прохаживались подальше от личного состава, поскольку, как казалось Тарану, не хотели невзначай получить по морде от разгорячившихся спорщиков. Единственными совершенно равнодушными к дискуссии субъектами этой компании оставались Валет и Ваня. Таран, хоть и не примкнул ни к какой из трех четверок — там все жутко крутые были и его, юнца, просто не услышали бы! — все же равнодушия не испытывал.

С одной стороны, Таран был бы не прочь окунуться в водичку, с аппетитом пожрать хоть чего-нибудь, и даже без хлеба, но самое главное — всласть выспаться. О женщинах, спиртном и чем-либо еще Юркин организм и не мечтал.

С другой стороны, все соображения, высказанные Агафоном, Налимом и особенно Гусем, были очень и очень убедительны. Действительно, вся эта экспедиция строилась на сплошном взаимном доверии. Никакого контракта никто из бойцов не подписывал, а если б и подписывал, то незаконность данного формирования от этого не исчезала. Не все имели представление — в частности, и Таран тоже! — даже о том, кто конкретно послал их в этот район земного шара.

Неведомое начальство работало по своему плану, но ему нужна была помощь алмейдовцев, а те ему, конечно, выставили условия. Наверно, каждая сторона выдвинула свои контрпретензии, и сошлись на некой сумме, которую пообещали выдать частично в Москве, а частично здесь, сразу после дела. Но речь шла лишь об одной задаче, а группа выполнила две. Само собой, что бабки, как справедливо заметил «поклонник фюрера», должны быть двойные. Санкционировало начальство вторую операцию или нет — бойцы не знали. Запросто могло быть так, что налет на авиабазу был отсебятиной Васьки в сговоре с Болтом. За которую, кстати, весь «призовой фонд» было удобнее поделить на двоих. А рядовые, «серая скотинка», становились просто лишними. Пока все при оружии, их так просто не уберешь — могут быть жертвы. А вот заманить куда-нибудь «на отдых», расслабить, разоружить и почикать — это уже полегче.

Народец тут, правда, внешне очень мирный, но если эти «мирные» по команде Луиша: «Бей белых, пока не покраснеют!» толпой налетят с тяпками на безоружных? Не отмахаешься — на куски порвут. И фиг потом найдешь! Мало ли народу пропадает в джунглях Африки? К тому же никто их, кроме неизвестного начальства, искать не будет. Тараном, может быть, Генрих Птицын поинтересуется.

Но он, конечно, тоже не всесилен.

Впрочем, даже если тот, самый большой, московский хозяин рассердится, что он сможет сделать? Разве что, разозлившись на Алмейду, купит для Азеведу эскадрилью «МиГов» или «сушек» поновее, наберет пилотов половчее и раздолбает с воздуха ракетами и ГВЭПами обе армии алмейдовцев. Ну, а изменника Болта отловит и живым спихнет в кочегарку. Слабое это будет для тех, кто уже станет трупами, утешение. Кстати, Васку Луиш ведь может в принципе и Болта кинуть. На фига делить пополам, когда можно все прибрать, то есть весь куш за «сверхплановую» операцию на аэродроме…

Да, было над чем подумать. Но десять минут истекали, а у Тарана еще не вызрело никакого путевого решения. Осталось всего ничего — минуты полторы. А Юрку еще все сомнения раздирали. Васку Луиш, конечно, был человек местный, в бою пощады не знал и был морально готов всех майомбе с кашей съесть — хотя бы в переносном смысле. Опять же явно смотрелся как революционный фанатик. А такие ребята редко бывают меркантильными. Их хлебом не корми — дай только кого-нибудь грохнуть во имя революции. Поэтому идея «кинуть и заработать» с этим фанатизмом не очень вязалась. С другой стороны, щепетильность камарад Луиша в вопросе о «пузырях», которые он начислил Болту за проигранные споры, показывала, что он, выражаясь языком основоположника марксизма, «всего лишь человек, и ничто человеческое ему не чуждо».

Между тем кое-кто уже принял решение. Фракция «северян-куропаточников» раскололась надвое. Агафон и Налим крутили пальцами у висков и обзывали Гребешка и Лузу «чудаками на букву „м“. Гребешок вопил, что он лучше сдохнет, но перед этим искупается, а Луза виновато басил, что ему кушать хочется. В танковых войсках был полный порядок. Там все дружно постановили сидеть на месте и, ежели что, раскатать эту деревню, как блин. Гвэповцы, как интеллигентные люди с высшим образованием, пришли к консенсусу и приняли согласованное решение: делегировать Васю Лопухина в качестве инспектора, а остальным покараулить ГВЭПы и прочее секретное имущество.

Совершенно неожиданно для Тарана ровно за минуту до срока начали разоружаться Ваня и Валет.

Вообще-то, поведение этих пацанов ему с самого начала казалось странным… и одновременно знакомым. Именно так вели бя люди, которых в свое время напоили порошком «331». То есть биороботы. Они вообще-то самостоятельных решений принимать не умели и действовали только по программам и прика-м. Почему же они сейчас засуетились?

Уже какое-то время спустя Юрка сообразил, что распоряжение Болта перед роспуском строя было для Вани и Валета не «информацией к размышлению», как для всех остальных, а двумя взаимоисключающими приказами. Видимо, на этот счет у них в мозгах было ясно записано: выполнять последний по времени.

Соответственно, раз последним прозвучало «через десять минут построиться без оружия и снаряжения», то «зомби», просидев девять минут спокойно, в течение десятой стали снимать оружие, дабы встать в строй тогда, когда приказывали.

Гребешок и Луза тоже покидали оружие, каски и броники в джипы и встали рядом с биороботами. Следом за ними прибежал Таран. Просто. за компанию, один бы ни за что не пошел. Последним явился Вася Лопухин, отдав свой действующий ГВЭП на хранение Богдану. Однако на шее у него висел какой-то прибор, похожий на CD-плейер.

— Так, — мрачно сказал Болт, оглядывая этих шестерых. — Число недоверчивых граждан в наших рядах явно превалирует. Лопухин, вы что с собой взяли?

— Спецприбор, — уклончиво ответил Вася. — Это не оружие и не средство защиты. Но оставлять его я никому не имею права.

— Пусть берет, — разрешил Васку Луиш. — Он на плейер похож, никому не помешает.

— Вопрос ясен! — констатировал Болт. — Значит, так. Я лично камараду Луишу доверяю от и до, но вынужден лишить себя возможности отдохнуть культурно, потому что надо кому-то поддерживать уставной порядок среди недоверчивых товарищей. Группа увольняемых, напра-а-во! Ведите, команданте!

Конечно, строевым шагом в колонну по одному они не пошли. Сошли с дороги и, провожаемые настороженными взглядами сотоварищей, двинулись к берегу озера. От Юрки не укрылось, что Вася Лопухин время от времени поглядывал на свой приборчик. Он явно опасался, что в этом райском уголке вот-вот появятся нехорошие люди, и этот приборчик, как представлялось Тарану, мог предупредить об их появлении.

Васку Луиш выглядел мрачновато и то ли старательно изображал всем своим видом человека, оскорбленного в лучших чувствах, то ли действительно переживал вынесенный ему вотум недоверия.

— Командан, — Гребешок вряд ли знал французский, но обратился к Васку Луишу именно так, сэкономив две буквы. — Ты чо, обиделся, что ли?

— На дураков не обижаются, — проворчал тот. — Они еще завидовать вам будут.

— Ясное дело! — поддакнул Гребешок. — Так как насчет скупнуться?

— Купайтесь, я после вас. А то еще скажете, мол, после негра не полезем…

— Ну, не лезь ты в бутылку, Василь Лукич! — Гребешок похлопал команданте по плечу. — Все свои люди.

— Свои-то свои, — буркнул Луиш, — а болтаете уже как янки: «Где баксы?

Платить не хотят, отравить собираются!» Я, между прочим, до того, как русских увидел, всех белых ненавидел даже больше, чем майомбе. А тут надо же: люди как люди. Только белые. Меня, когда под Бенгелой ранили, в Луанде ваши лечили. Как за родным ходили: «Васенька-Васенька!» Нога перебита была — пришили, можно сказать. Хотя отрезать проще было. И в Москве, когда учиться послали — даже за спиной слова про «черноту» не слышал. И девчонки не шарахались, спрашивали:

«Кубинец?» — «Нет», — говорю. — «А, все равно пошли!» Так клево было! А сейчас, когда полгода назад прилетал?! Без баксов — ни шагу. Менты — как полицаи. Раз пять документы проверяли — только из-за того, что черный. Нет, вам снова революцию делать надо!

— Это мы как-нибудь сами разберемся, — пообещал Гребешок, начиная раздеваться на берегу озера, чуть в стороне от негритят.

— Так крокодилов тут точно нет? — опасливо спросил Луза, поглядывая на воду, где, кроме визжащих и бултыхающихся негритят, ничего, конечно, не просматривалось.

— Нет, конечно, — успокоил Гребешок. — Тут для них вода холодная.

— А этих… — Луза напряг память, — анакобров? Змей таких здоровенных…

— Кого?! — хихикнул Мишка.

— Анаконд, может быть? — предположил Таран.

— Ага, их! — Анаконд в Африке вообще не водится. Они на Амазонке живут, в Бразилии. А Бразилия отсюда — через океан, в Америке. От нашего родного Хайди примерно верст пятьсот.

— Понял… — вздохнул Луза с явной завистью к эрудиции Чбешка и начал раздеваться. — Значит, крокодилов точно нет?

— Нет, нет, ты первый будешь! — хмыкнул Гребешок.

— А я-то думал, будто в Африке они везде водятся… — искренне удивился детинушка. — Я до того, как на Хайди к Лареву попал, их даже в зоопарке не видал, только по телику и на картинках. А там, на острове, на крокодильей ферме, — чуть не спятил. Их там тыщи — и все здоровенные. А вот львов еще вовсе не видал. Даже слонов.

— Львы в саваннах живут… — усмехнулся Васку Луиш. — Да и то всех распугали. А слонов браконьеры постреляли, из-за бивней.

Вчетвером команданте, Гребешок, Луза и Таран, вошли в воду. Холодной ее, конечно, мог только африканец посчитать, но освежающей она точно могла считаться даже для северян.

Бултых! Бултых! — окунулись. Ила на дне не было, песочек да камушки.

Даже стоя по горло в воде, можно ноги рассмотреть.

— Классно! — вскричал Гребешок и отмахал саженками метров двадцать от берега.

— Ух, бля-а! — взревел Луза, бухаясь в воду, будто спущенный со стапелей крейсер. — Во, водичка!

— Морды-то умойте! — крикнул с берега Вася, похоже, не собиравшийся раздеваться. — Маскировку спорхайте! Детишек напугаете! Белых они, может, и видали, а вот пегих — ни фига!

Ваня с Валетом тоже стояли, ждали приказа. А Таран с команданте — умывшись, Юрка снова белым стал, а Луиш, когда пыль смылась, наоборот, почернел — поплыли следом за северянами-«хайдийцами».

— Команданте, — обратился к Луишу Лопухин, — скомандуйте этим двоим, а то они так и будут торчать. Им надо на все команды отдавать.

— Скажи сам.

— Меня не послушают. Вы командир, они только вам подчинятся, никому другому.

— А что, без команды они не знают, что делать?

— Нет. Так и будут стоять. Только не забудьте им сказать: «Ваня, Валет!

Раздеться — и в воду». А то в одежде попрыгают.

— Они что, придурки? — отфыркиваясь, спросил Васку.

— Нет, они так приучены, — ответил Лопухин, решив, что объяснять насчет «зомби-7» и других нюансов преждевременно.

Команданте, хмыкнув, повторил ту команду, которую заготовил Вася. Ваня и Валет тут же пришли в движение, быстро скинули с себя абсолютно все, даже трусы, и сделали по шагу в воду. После чего встали, как столбы. Приказ был выполнен. Негритята даже перестали визжать и плюхаться, выпучили глазенки и открыли губастые ротики: надо же, вроде бы белые, а с голыми попами? И вроде бы все как у людей…

— Вперед! — скомандовал Луиш.

Биороботы дружно пошли по воде, а затем поплыли быстрым кролем, как мастера спорта, и, словно торпеды, пронеслись мимо вальяжно прохлаждающихся в водичке Гребешка и Лузы.

— Командарм! — заорал Луза, разом повышая Васку Луиша на несколько должностных ступеней, но для детинушки «командой» или «командарм» было без разницы. — Ты им не забудь сказать, чтоб обратно вернулись, а то переплывут озеро и дальше побегут, фиг найдешь потом!

— Назад! — крикнул команданте, ухмыляясь. Но «зомби» не повернули.

Команду «вперед» они выполнили, потому что видели, что она обращена именно к ним, а вот команду «назад» могли бы исполнить лишь в том случае, если б услышали свои условные имена.

— Надосказать: «Ваня, Валет — назад!» — подсказал Вася Луишу.

Когда эта фраза прозвучала, уже проплывшие сто метров и шедшие пешком по дну у другого берега биороботы резко повернули и поплыли обратно.

— А теперь, смотри, чтоб они обратно к машинам без порток не ушли! — заржал Гребешок.

— Разыгрываете?! — взбеленился команданте. И обиженно поплыл к берегу.

Таран погреб за ним:

— Да они правда, как роботы, командир! Они не притворяются!

— Отвяжись, салага! Издеваются еще!

Гребешок и Луза тоже поплыли к берегу, но Ваня и Валет все равно выбрались из воды раньше всех и пошли пешком в сторону машин. Негритята, как по команде, выскочили на берег и стайкой человек в двадцать побежали за российскими «зомби».

— Стой! Ваня, Валет — стой! — рявкнул команданте. Те остановились и застыли, не обращая внимания на негритят, которые, оживленно переговариваясь между собой и приглушенно хихикая, ходили вокруг них и рассматривали, сохраняя полную годность задать стрекача.

— Кр-ру-гом! — скомандовал Васку Луиш. — Вы что, бойцы? Издеваться сюда приехали?!

— Вопрос не понял! — хором ответили Ваня и Валет.

— Ну, сейчас поймете! — грозно пообещал Васька, но вдруг вспомнил что-то и резко остыл. Отошел от голышей и, зло сопя, стал одеваться.

— Команданте, это не розыгрыш, — сказал Вася Лопухин. — Они действительно только исполняют приказы.

— Роботы? — серьезный тон хозяина ГВЭПа заставил его африканского тезку поверить.

— Вроде того. Люди-роботы. Им надо либо задачи ставить, либо команды отдавать. Вы их лучше мне переподчините, а то к ним привыкнуть надо. Надо сказать: «Ваня, Валет! Подчиняетесь Васе!» — и все.

— А мне, значит, черному дураку, с ними не справиться?

— Да ты все на расизм не переводи, кореш! — примирительно произнес Гребешок. — Ты самолет водить умеешь? Нет. Я тоже. И хрен на нем полечу, как и ты, несмотря на цвет кожи. И этими роботами я тоже хрен возьмусь командовать.

Скажешь чего-нибудь не так — они тебе самому по роже настучат, потому что дал не правильную команду. А Лопухин — человек научный, в любой компьютер залезет, любые деньги оттуда стырит, и хрен его потом найдут;

— Ну уж, ты скажешь… — поморщился Вася от такой рекламы.

Тем не менее Васку Луиш не стал упираться и передал Васе полномочия по управлению биороботами. Тарану как-то сразу стало спокойнее. Эти два внешне не очень внушительных мальчика — Луза и Гребешок покруче смотрелись! — даже без оружия много чего стоили. Но обращаться с ними и впрямь надо очень осторожно.

Тут Гребешок был прав на все сто. Скажешь им, например: «Мочи!», а они возьмут и в стаканчик написают. Потому что не правильно поймут команду. Или сгоряча рявкнешь: «Бей!», а они тебе же и наставят фингалов, потому что надо объяснить, кого бить. А если забудешь определить, кто «свои», а кто «чужие» — будут валить всех подряд. Гребешок, возможно, имел какой-то негативный опыт в общении с биороботами. Таран видел, как Ваня Седой, наглотавшись такого порошка в смеси с водярой, встал на перебитые ноги и не только пошел, но и бегом побежал. Поэтому он знал, что Гребешок говорит чистую правду.

В общем, все оделись и потопали за команданте. Тот помаленьку подобрел, и рассуждать насчет расизма его больше не тянуло. Повел он всех куда-то в горку, по извилистой тропке мимо хижин. Негритята сперва побежали за ними, но потом быстро отстали и опять стали бултыхаться в озере. А во дворах народ, хоть и замечал присутствие чужих, но так, между делом: ну, ходят. себе и ходят какие-то белые в камуфляже, есть не просят, и ладно.

Наконец они поднялись к небольшой террасе на склоне горы, где стоял двухэтажный побеленный дом, похожий на ту самую школу в селе Маконду, откуда вчера вечером начинался боевой рейд. Только здесь никаких лозунгов никто по стенам не писал и на стены не писал. И крылечко было такое аккуратное из каменных плит. А на этом крылечке стоял, опираясь на клюшку, старый-престарый дед в камуфляжных штанах, безрукавке и в лыжной шапочке с помпоном, как у каптерщика вМаконду.Тоестьзнаком отличия участника национально-освободительного движения. А на шее у него висела рядом с крестиком какая-то медалька на ленточке.

— Это вождь племени Муронго камараду Октавиу Домин-гуш, — сказал Васку Луиш полушепотом, хотя они находились еще довольно далеко от этого деда. — Так что попрошу не ржать и вести себя прилично.

КАМАРАДА ВОЖДЬ И ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ

Честно говоря, судя по голосу команданте, Юрке показалось, будто он, мужик явно не робкого десятка, небось отвоевавший лет пятнадцать чистого времени, за которым стоит доблестная 2-я армия генерала Жоау Алмейду и здесь, кроме них, шестерых безоружных, есть еще десять до зубов вооруженных людей с танком, безоткатными пушками и тяжелыми пулеметами, похоже, здорово роб.еет перед этим дедулькой.

Конечно, если б тут на каждом шагу прогуливались такие слопцы, как сам Васку Луиш, обвешанные ручными гранатами и звтоматическим оружием, то источник робости стал бы понятен. И кстати, стало бы понятно, почему сюда не приходят карваьевцы. Но, проходя по деревне, бойцы хоть и видели довольно много нестарых мужиков, занимавшихся всякими хозяйственными делами, ни один из них не имел при себе не то что автомата, а даже охотничьего ножа. Топоры да тяпки; мачете — и тех не приметили. Да и в лицах у них не было ничего воинственного. Во взглядах не было ни настороженности, ни скрытой угрозы. Поглядели, приняли к сведению и опять занялись своими работами.

***

И было очень не похоже на то, что где-то в джунглях бегают еще какие-то деревенские вооруженные силы. Ни у моста, ни на дороге не было никаких постов или подготовленных к обороне позиций. Даже насчет того, что эти позиции шибко хорошо замаскированы, что-то не верилось.

Когда Васку Луиш перед строем объявлял им правила поведения «на отдыхе», это, в общем и целом, выглядело довольно обычной профилактикой перед расквартированием в населенном пункте: поросят не воровать, морды не бить, баб не хватать и так далее. Но сейчас, когда подходили к крылечку, то Юрке стало ясно, что, похоже, команданте знает про этого деда и подчиненное ему племя нечто очень важное и необычное. И он очень сильно опасался, что если отряд поведет себя так, как обычно ведет себя банда или слабо дисциплинированное войсковое подразделение, то всем (и ему в том числе) действительно грозят очень серьезные неприятности.

Таран каким-то местом догадался, что дед Домингуш, по всей видимости, считается в здешних местах не просто великим вождем, но еще и главным колдуном, которого Васку Луиш, несмотря на свое марксистско-ленинское образование, полученное в Академии имени Фрунзе, майорский чин и генеральскую должность, уважает и боится точно так же, как все прочие соплеменники и даже иноплеменники.

Юрка также подумал, что, поди-ка, Луиш и прочие местные граждане уже не раз убеждались в суперспособностях этого дедули, потому что народ на слово редко верит. А раз так, то, скорее всего, камараду вождь небось был экстрасенсом типа Полины.

В принципе, если встать на точку зрения Налима, Гуся и иже с ними, то это могло быть и хорошо разыгранным спектаклем.

Задурить головы, заморочить мозги — «и делай с ним что хошь», как пелось в песенке кота Базилио и лисы Алисы в фильме про Буратино. Но, как подумалось Тарану, не было смысла разыгрывать этот спектакль перед теми, кто уже согласился испытать судьбу и поверить Ваське. Ежели бы команданте, даже в сговоре с Болтом, собрался всех кинуть или подставить, то не мог удовлетвориться тем, что в ловушку удалось заманить только шестерых. И уж если морочить кому-то голову, так это тем, кто остался у машин.

Никаких стражей, телохранителей, поддерживателей под ручки около товарища вождя не наблюдалось. Даже секретарши с блокнотом, чтоб записывать его ценные или особо ценные указания, не просматривалось. Не было никакой восторженной толпы, и из дворов близлежащих хижин никто не орал: «Дорогому и горячо любимому великому вождю, камарада Домингу-шу — слава, слава, слава!

Ура-а-а!!!»

Однако же Васку Луиш, остановив спутников в пяти шагах от крыльца, смиренно нагнул голову и, всем видом демонстрируя совершеннейшее почтение и преданность вождю суверенного племени, двинулся к нижней ступеньке каменного крылечка, где на верхней площадочке стогл великий вождь и учитель. А потом опустился на колени и поцеловал, как показалось Юрке, дедовскую клюшку. Вождь положил свободную от клюшки руку на голову коленопреклоненного команданте — должно быть, в знак благословения. После этого Васку Луиш поднялся с колен и обменялся с вождем несколькими фразами на здешнем языке, который, поди-ка, даже ни в одном справочнике не числится. Соответственно, никто из шестерых россиян ничего не понял. Между тем Луза вдруг обеспокоился и спросил довольно тихо:

— Это он насчет обеда договаривается?

— Ага, — шепотом ответил Гребешок. — «Вот этого, — говорит, — большого, можно будет подать на жаркое!» Меня, наверно, на щи оставят — больно жесткий.

Лопухина — на холодец. А пацанов на откорм посадят, к Рождеству.

Луза нахмурился. Жрать он любил, а вот насчет того, чтоб самому в пищу пойти, — ну его на фиг…

— Ладно болтать-то! — пробасил он. Васку Луиш вернулся к бойцам, а дедушка Домингуш остался на крылечке.

— Сейчас, — тихо объявил команданте, — медленным шагом, в колонну по одному, будем проходить в помещение. Вождю надо предварительно кланяться. Вот так (он согнулся в пояснице и сложил на груди руки крест-накрест). Вася, объясни роботам, пожалуйста!

— Палку целовать не надо? — спросил Гребешок с максимальной серьезностью.

— Нет, — ответил Луиш. — Вам так делать не положено, до этого только особо проверенные товарищи допускаются, вроде меня. И вообще, при движении мимо вождя соблюдать осторожность. Не дай бог, заденете!

— А что будет? — спросил Луза, прикидывая, что ему лично будет очень трудно миновать старичка, ничем его не задев.

— Плохо будет! — сурово ответил команданте.

— Дед рассыплется, — втихаря объяснил Лузе Гребешок. — Национальная трагедия!

Церемониальное прохождение мимо вождя завершилось вполне благополучно.

И поклонились как положено (биороботы вообще на отлично!), и никаким местом его не задели, хотя Лузе пришлось втянуть брюхо аж на полметра.

В кильватер за команданте гости прошли в дом и поднялись на второй этаж.

— Окрошкой пахнет! — в изумлении пробормотал Луза.

Гребешок выразительно покрутил пальцем у виска: мол, надо бороться с глюками, гражданин Лузин!

Васку Луиш привел всех в комнату, где стоял вполне европейский стол под белой скатерочкой, накрытый на семь персон. Это Юрку как-то сразу удивило.

Ежели с самого начала рассчитывали на семнадцать, то и приборов должно было быть не меньше?! Правда, потом Таран подумал, что, покамест они купались в озере, вождю донесли об изменении численности делегации, и он внес соответствующие коррективы в план приема.

То, что на столе стояли фарфоровые тарелки, а не глиняные или «ляминевые» миски, гостей, конечно, удивило, но не очень. Фарфоровая супница и всякие там вилки-ложки из нержавейки — тоже. Но вот то, что обоняние великана Лузу не подвело и в супнице действительно была налита окрошка из самого стопроцентно русского ржаного кваса — это было натуральной сенсацией!

Конечно, Юрка мог допустить, что камараду Октавиу Домингуш где-нибудь в 30-х годах был избран делегатом на очередной конгресс КИМ (Коммунистический интернационал молодежи) и помимо инструкций насчет того, как комсомольцам следует бороться с колониализмом, привез оттуда рецепт экзотического русского блюда. Но из одного рецепта, как известно, окрошку не приготовишь. Нужен, по крайней мере, квас, а для него — ржаные корки хотя бы, и в немалом числе.

Ближайшая рожь, по Юркиной прикидке, росла за пять тысяч километров отсюда — минимум. Ближайшие корки от ржаного хлеба можно было, наверно, разыскать и поближе — в здешнем российском посольстве, может быть. Но это посольство вроде бы еще вчера сделало отсюда ноги на самолете МЧС. Вряд ли по спецзаказу вождя с этого борта сбросили мешок с черными сухарями… Тем более что самолет, по идее, над этим районом вовсе не должен был пролетать. Еще более сомнительным было предположение о том, что специально в расчете на прибытие гостей в этот уединенный уголок сбросили на парашюте несколько мешков ржаной муки.

Оставалось только подумать, что дедушка Домингуш был еще по совместительству и селекционером-мичуринцем, который творчески развил и воплотил в жизнь гениальные агробиологические идеи Трофима Денисовича Лысенко, не ждал милостей от природы и вывел на тропических террасных делянках в горных джунглях какие-нибудь невероятные сорта ржи. Естественно, вопреки всяким там генетикам-кибернетикам, вейсманистам-морганистам и их гнусным последышам из мировой научной элиты. Ведь на столе не только окрошка, но и блюдо с натуральным ржаным и пшеничным хлебом стояло! Тепленьким!

Вася Лопухин ухватился за свой приборчик. Он первый подумал, будто все, что они видят и нюхают, есть обман зрения и обоняния. Но… Как он ухватился, так и отпустил. Приборчик, судя по всему, ничего такого не показывал. Похоже, что все, стоявшее на столе, было настоящим. Даже кристально чистая водочка была сделана явно не из технического спирта.

— Братва! — в диком восторге воскликнул Гребешок. — Да тут закусон почище, чем у нас в «Филумене»!

— Да-а… — протянул Луза. — Сразу видно — к вождю попали! А я думал — одни бананы будут…

— Ну что, убедились? — торжествующе сказал Васку Луиш. — А кто-то сейчас сидит в танке, преет от жары и сухпаек нюхает…

— Слышь, командан, — спросил Гребешок, — а откуда все это, блин? Икорка вон, осетринка, горбуша…

— Кушать подано, давайте жрать, пожалуйста! — команданте процитировал еще одного своего тезку — Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи». Небось еще когда в Москве учился, посмотрел. Но на прямой вопрос Гребешка ответа не дал.

Впрочем, особо никто и не докапывался до корней. Даже мысль о том, что их тут каким-нибудь ядом накормят, никого не посетила. Налили по стопке, разлив бутылку на пятерых — Ване е Валетом не наливали, потому что хрен его знает, как она, родимая, на биороботов подействует. Даже Вася Лопухин решил, что спокойнее будет им боржоми налить. Все-таки пьяный робот — вещь непредсказуемая.

После первого тоста, который поднял Васку Луиш — за благополучное прибытие в Муронго — все стало еще проще. Народ, за исключением Вани и Валета, конечно, сильно повеселел и стал метать пищу. Все было свеженькое, прямо-таки во рту таяло. Уписывали за обе щеки. Внимание как-то быстро рассеялось, хотя вроде бы голова оставалась свежей. Ваня с Валетом под управлением Лопухина аккуратно все кушали, пили минералку и не менялись в лице. Луза лопал все подряд и очень много. Луиш и Гребешок попеременно провозглашали тосты, на каждый из которых уходило по бутылке. Правда, Таран точно помнил, что в самом начале мероприятия на столе был всего один пузырь, а откуда взялись остальные, фиг поймешь. Точно так же Юрке запомнилось, что на второе им подали шашлык, сделанный явно не по местным рецептам. Точно таким же Юрку в прошлом году потчевали на Кавказе, когда они привезли в родное село старого вора Магомада Хасановича, отбив его из плена у какого-то нехорошего Ахмеда. Однако там целое стадо барашков паслось, а в этой деревне Тарану ни одного приметить не удалось.

Опять же всем вроде бы выдали по два шампура, а потом выяснилось, что Луза жрет уже четвертый.

Дальше — после пятой стопки, кажется! — наступил провал в памяти. Ни того, как и кто Юрку выводил или выносил из-за стола, ни того, кто и как его разувал-раздевал — он не запомнил абсолютно. Должно быть, заснул беспробудно. И не оттого, что зловредный дедушка-вождь намешал снотворного в окрошку, а просто потому, что толком не спал больше суток подряд.

КОМПЬЮТЕР РОБЕРТА

«Уазик», следы от покрышек которого отпечатались на пыльной дороге и который Васку Луиш признал азеведовским, на самом деле вела Лида. Гул колонны, шедшей примерно в километре за ней — дозорная машина даже поближе! — заставлял ее забираться все дальше в лес и выше в гору. Конечно, Климковы — не исключая Женьку — изрядно нервничали. Климков то и дело пускался в пессимистические рассуждения насчет того, что их наверняка загонят в какой-нибудь тупик, откуда будет только одна дорога — обратно в плен. Маша, после того как дорога просохла и красная пыль стала заполнять салон «уазика», а жара — I калить кузов, тоже стонала, утверждая, что они тут сдохнут безо i всяких танков, а Женька плакал и чихал от пыли, пока мамаша не замотала ему нос и рот марлевым подгузником — памперс на такое дело не годился. По мере того как упрямая Лида продолжала ехать дальше, Климков-старший уже договорился до того, что они вообще зря бежали, а теперь, если их отловят, то нипочем не посадят в такие комфортные условия и не дадут ребенку детского питания.

Лида терпела-терпела, а потом притормозила и гаркнула:

— Короче, вы, «новые русские»! Неохота дальше ехать — идите и сдавайтесь. Через часок-другой вам весь комфорт предоставят — хоть клизму в жопу! Думаете, мне пить-есть неохота? Или мне нос пылью не забивает?!

— Ладно, что ты, мы все понимаем! — испуганно пробормотал Климков.

— А раз все понимаешь, то сиди и не вякай! — прорычала Лида. — На вот, возьми игрушку и поиграйся, если заняться нечем!

И она подала Грише микрокомпьютер.

— Откуда это у тебя? — удивленно спросил Климков.

— От верблюда. У Роберта конфисковала.

— Серьезно?

— Нет, сейчас придумала! — проворчала Лида, трогая машину. Гриша открыл компьютер и с интересом стал смотреть на маленький экранчик.

— Жутко занятно… — пробормотал он. — Похоже, тут что-то интересное.

Машина на пароле стоит!

— Попробуй себя в роли хакера! — размазывая пыль по вспотевшему личику, проворчала Маша.

Дорога пошла над речкой, по краю ущелья, и теперь Клим-ковы вовсе попритихли — понимали, что если Лида от их трепа и нытья свалит машину в стометровую пропасть, то никакая реанимация не поможет. Лиде тоже аж пить расхотелось. Особенно когда она увидела, как дорога сворачивает на мост, сделанный из бревнышек, нанизанных на стальные тросы.

Мост ей показался странно знакомым. Точно по такому же прошлой зимой ее везли на якобы законсервированный аэродром, с которого летали таинственные борты в Африку. Кто у кого позаимствовал «ноу-хау» — Лиде было по фигу. Важно, что там, на заснеженной речке, такой мост выдерживал груженый «КамАЗ». Неужели не выдержит легонький «уазик»? Правда Лида не учитывала, что близ аэродрома мост лежал на поверхности замерзшей речки, так что вода и лед его подпирали. А здесь до воды было сто метров полета, да еще и ветерок чуть-чуть пошатывал все это сооружение.

Но все-таки Лида поехала, ибо считала, что угодить в лапы к разъяренным азеведовцам — это организовать себе и Климко-вым медленную и мучительную смерть. А тут — все быстро. Они жили счастливо и умерли в один день. Зато, если повезет, можно считать, что от преследователей они четко оторвались. Танк тут точно не пройдет! Лида почему-то полагала, что танки идут во главе колонны, и для того, чтоб смогли пройти колесные машины, им придется несколько километров выползать из ущелья задним ходом. А за это время Лида упилит далеко-далеко, насколько горючего хватит. Опять же, может, удастся по рации связаться с алмеидовцами…

В общем, Лида рискнула и благополучно проскочила мост. После этого стало совсем весело, потому что еще до того, как войско Болта добралось до моста, она уже очутилась рядом с деревней Муронго. Правда, ни она, ни ее спутники не знали этого названия.

***

— Водичка! — восторженно воскликнула Маша, увидев водопадик и озерцо.

— А кипятить на чем? — произнес Гриша. — Это ж Африка: тут глотнешь разик — и сто болезней проглотишь. Мне-то хоть прививки сделали, когда сюда отправляли, а вас просто так утащили…

— Даже не это главное, — настороженно произнесла Лида. — Я лично не знаю, чья тут власть. Как я поняла, мы за команду Алмейды выступаем, так что всех остальных мне тут не надо. Жмем дальше!

— Но мы от жажды сдохнем! — взмолилась Маша.

— Между прочим, здешним жителям мы, по-моему, глубоко до фени! — заметил Гриша. — Никто не рыпается, берданки не откапывает. И вообще, в нашу сторону не смотрят.

— Потому, что видят на джипе азетэедовские значки, — отве-тила Лида. — Значит, здешнее село — за них. А увидят, что мы белые — тут же настучат куда-нибудь. — Каким местом они стучать будут? — хмыкнул Гриша. — Тут ни радио, ни телефона.

— А эти, барабаны ихние? — припомнила Лида. — Они на тамтамах быстрее, чем по телеграфу, сообщения передают!

— Однако же пока не стучит никто… — вякнул Гриша, но в это время со стороны ущелья донесся рокот мотора — это Васку перегнал через висячий мост первый «козлик». Потом еще моторы заурчали, и это разом отбило у всех желание останавливаться надолго. Лида покатила дальше, а Гриша вновь начал копошиться в трофейном компьютерчике.

Проехали еще несколько километров, и тут Гриша внезапно вскричал:

— Есть! Открылся! Пароль «диаманте»!

Лида и Маша поглядели на него как на идиота, но в это время на левой стороне дороги появилась развилка, въезд на узенькую просеку, которая была в два раза уже, чем та, по которой они ехали до сих пор. Здесь двум таким машинкам, как «уазик», было не разойтись, наверно, даже двум мотоциклам с колясками. Но Лида все-таки бесстрашно свернула туда. Оказалось, что просека эта ведет куда-то вниз по склону горы. По правде сказать, никаких следов от колесной или гусеничной техники на дорожке не просматривалось, зато копыт на ней отпечаталось до фига и больше. Впрочем, лапы с когтями тоже следы оставили.

— По-моему, это какая-то звериная тропа, — заметила Маша. — Наверно, она к водопою ведет.

— Очень может быть, — отозвалась Лида без особого восторга. — Сейчас всяких слоников увидим, бегемотиков… Приятно будет после них водички попить…

Дорожка резко расширилась, а затем «уазик» очутился на огромной, вытоптанной до последней тропинки, поляне, через которую протекала, журча по камешкам, узенькая речка. Никаких слонов и бегемотов и близко не бывало, а вот два десятка буйволов или каких-нибудь иных крупнорогатых тут прохлаждалось.

Мостика тут и в проекте не числилось, но зато звериная тропа продолжалась вниз по течению речки.

— А у него тут в компьютере есть электронная карта! — сдедал очередное открытие Гриша. — Сейчас попробуем найти, куда мы попали.

— Ну-ну, шуруй-шуруй! — поощрила Лида, продолжая двигаться вдоль речки, которая стала заметно пошире.

— Господи! Как же пить охота! — простонала Маша. -У меня ж молоко пропадет, наверно!

— У тебя ж там какие-то банки с детским питанием, — не оборачиваясь, буркнула Лида. — Соки, пюре… Там воды полно. Открой одну, глядишь, полегчает!

— А как же Женечка? — А Женечке ты все это через сиську вернешь, — сказала Еремина. — Натуральное молоко полезнее.

— Девушки! — воскликнул Климков. — Я кое-что уточнил. Деревня, которую мы проехали, называется Муронго. Она нейтральная, хотя вокруг территория, контролируемая карвальевцами.

— Приятно слышать! — съехидничала Лида. — Еще чего хорошего скажешь?

— Речка, вдоль которой мы едем, впадает в озеро Бендито сежа Деуш, и это та же самая речка, что была в Муронго..

— Очень интересно! — иронически хмыкнула Лида. — Так как того бандита звали? В честь которого озеро? Не расслышала, понимаешь…

— Какого бандита? — Гриша на секунду опешил, а потом засмеялся. Теперь уже Лида на него с недоумением посмотрела, даже машину остановила.

— Ты чего ржешь, гражданин Климков?

— Потому «бендито» ты поняла как «бандит», — с улыбкой произнес Гриша, — а на самом деле оно значит «благословенный». Бенедикт или Венедикт — слышала такое имя? А «бандит» по-португальски «бандидо» или «бандолейро». Короче, «Бендито сежа Деуш» означает что-то типа «Слава богу!». И нам тоже, наверно, стоит «Слава богу!» сказать, потому что на северо-запад от озера — алмейдовская территория.

— А мы, кстати, на каком берегу?

— На юго-восточном, если не ошибаюсь…

— И дорожка эта, конечно, так вокруг озера и идет? — с хмурым сарказмом спросила Лида.

— Вообще-то, тут даже эта тропа только до речки обозначена… — вздохнул Климков.

— Сколько там вокруг озера пилить?

— Сейчас уточню… — Гриша повозился чуточку и сказал:

— От устья речки — пятьдесят пять километров. Правда, по пути еще три речки придется пересекать.

А напрямую, наискосок через озеро, всего три кэмэ будет. Может, плот построим?

— Запросто! — зло усмехнулась Лида. — С помощью гаечных ключей и отверток… Кстати, вон оно, это озеро, блестит уже…

Речка расширилась метров до пятнадцати, но стала намного мельче. Через прозрачную воду виднелось каменистое дно, которое местами выбиралось на поверхность в виде плоских галечных островков.

— Справа, по-моему, капитальное болото! — сказала Лида. — Рискнем через речку?

И хотя никто не успел ни возразить, ни согласиться, повернула баранку влево. Плюх! — «уазик» на полколеса ушел в воду, но не заглох и не увяз.

Заклокотала вода, где-то что-то зашипело, и «козлик» благополучно выбрался на другой берег. Тут, под сенью деревьев, Лида остановила машину. Дальше дороги не было.

— Если б так и через озеро переехать… — вздохнула Еремина. — Но оно, конечно, поглубже будет.

Воцарилось тягостное молчание. Маша, вскрыв жестяную баночку с морковным пюре, пыталась утолить жажду.

— Ну и как? — спросил Климков. — Полегчало?

— Чуть-чуть… — кивнула супруга. — Хотя, вообще, эта штука жутко прогрелась. Но хоть пыль на зубах не скрипит…

— Тихо! — Лида подняла вверх указательный палец. — По-моему, где-то что-то тарахтит.

Все прислушались. Конечно, всем троим пришла в голову одна и та же печальная мысль о том, что колонна, преследующая их по пятам, обнаружила, куда они свернули и поперла к озеру.

— А если б мы прямо поехали и не стали бы сюда сворачивать? — робко спросила Маша, понимая, что сейчас это уже, что называется, «не в кассу».

— Выехали бы на перевал, а там укрепленная позиция карва-льевцев… — ответил Гриша, поглядев на компьютер, и вдруг, не Постеснявшись дам, охнул:

— О, бля-а!

— Укусил кто? — лихорадочно оглянулась Лида.

— Н-нет, — пробормотал Гриша, — просто тут, на карте, помечено то, что мне нужно. Я из-за этого и ломанулся в Редонду-Гонсалвиш.

— И попался, соответственно?

— Да. Роберт хотел, чтоб я сказал ему, зачем я туда ехал, а у него тут все помечено…

— Значит, уже узнал позже, — сказала Лида, не переставая прислушиваться к неясному тарахтению. — Твоя ценность гражданин Климков, малость сократилась.

А моя вовсе до нуля сошла…

— Это значит, — серьезным тоном произнес Гриша, — что у азеведовцев есть хороший стукач в штабе 2-й армии Алмейды. Он и мою поездку заложил очень оперативно, и вообще…

— Лишнее говоришь, парниша! — заметила Лида. — А я лишнее знать не хочу. Ты лучше послушай ушами: с какой стороны тарахтит?

Гриша замер и через некоторое время ответил:

— Откуда-то из-за озера, кажется… Впрочем, тут горы, скалы, эхо может играть…

— А что, если это пароход? — предположила Маша, опустошив банку морковного пюре.

— Никаких пароходов тут отродясь не было, — сказал Климков. -Тут восемьсот метров над уровнем моря, между прочим.

— Могли привезти и собрать какой-нибудь катер, — заметила Лида. — Или паром, например…

— Вон он! — воскликнула Маша. — Идет через озеро! Сквозь просветы между деревьями на фоне гладкой голубой воды и зеленовато-синеватых берегов замаячило некое плавучее средство. Конечно, это был не пароход, хотя бы потому, что двигателем этого сооружения был дизель, но и катером это никак быть не могло, ибо имело солидные размеры.

— Паром! — веско заявила старшая дочка старшего прапорщика инженерных войск. — Два двойных понтона состыковали, и катер их толкает, а вот что за хибары они там на них установили — не пойму.

Действительно, поверх понтонов просматривались какие-тод брезентовые сооружения.

— То ли это палатки, то ли это они там технику замаскирова ли, — предположил Климков.

— Ой, по-моему, он сюда идет! — встревожилась Маша.

— А флаг-то на катере карвальевский, — вздохнул Гриша. — Значит, если они азеведовские эмблемы увидят — обстреляют сразу же.

— Надо еще, чтоб увидели, — процедила Лида. — Мы за кустами стоим, так просто не разглядишь.

— Господи, лишь бы Женька не проснулся! — прошептала Маша.

Паром действительно приближался к устью речки и, похоже, собирался пристать к тому месту, которое Лида охарактеризовала как «капитальное болото».

— На фига им туда? — недоуменно произнесла Еремина. — Здесь, если высадишься — сразу увязнешь по уши.

— Д-да, — явно подавляя накативший страх, произнес Климков. — Интересно, сколько их там?

— Мне тоже это интересно, — кивнула Лида. — Может, угнать эту заразу, а?

Климковы дружно поглядели на свою неформальную предводительницу со страхом и надеждой.

— Ты думаешь, это возможно? — захлопал глазами Гриша.

— Ну, если их там всего человек пять, например, — предположила Лида. — А у нас два пулемета. Шансы есть… Сам говорил: три километра — и мы у алмейдовцев.

— А если их там человек пятьдесят?

— Ну, значит, не будем угонять.

— Но ведь они могут высадится и берег прочесать…

— Попробуем и пятьдесят перестрелять, если успеем. Патронов хватит.

— А если не хватит?

— Тогда они нас перестреляют, — невозмутимо произнесла Лида.

— Опять ты шутишь! — проворчала Маша. — Юмор висель-ницы!

— Не шипи, молоко свернется! — огрызнулась Лида. Паром находился уже в полусотне метров от устья речки и меньше чем в сотне метров от укрытого кустами «уазика». На палубе около одного из брезентовых сооружений возились человек пять солдат. Брезент сдвинули, и оказалось, что под ним скрывается странного вида машина с кабиной и кузовом, но без колес, а кроме того — складная грузовая стрела, укрепленная на палубе парома. Появилось еще три человека, и вся публика принялась орудовать около стрелы, поднимая ее в рабочее положение. — На воду будут спускать, — сказал Климков. — По-моему, это болотоход какой-то. Судя по карте, тут болото километров на десять в глубь суши уходит.

Почти до самой дороги, которая идет от Муронго к перевалу.

— Так ведь перевал и так карвальевский, — припомнила Лида.

— А та колонна, которая за нами шла? — прикинул Гриша. — Может, они ее засекли как-нибудь и решили, что она на перевал нацелилась? А теперь решили десант высадить, дождаться, когда она к перевалу подойдет — и зажать с двух сторон…

— Стратег! — вздохнула Маша, беспокойно поглядывая на Женьку, чмокающего пустышкой.

Болотоход — у него вместо колес были какие-то продольно установленные фигулины, похожие на шнеки от огромных мясорубок — застроповали и, подняв на стреле, аккуратно опустили на воду. Затем послышалось несколько команд — небось на языке майомбе, которого даже Гриша не знал! — и из самого большого брезентового сооружения в колонну по одному стали выскакивать солдаты с автоматами, пулеметами и гранатометами. Один, два, пять, десять, двадцать…

— Теперь моли бога, чтоб не заметили… — пробормотала Лида, осторожно подтягивая к себе «М-60». — В случае чего — ты в правую дверцу, я — в левую! А ты, Марья — на пол, с Женькой!

Климков молча кивнул, держа одну руку на цевье «ПК», а другую — на ручке дверцы.

Солдаты один за другим стали прыгать с парома в кузов болотохода. Двое — один, похоже, офицер — через люк в крыше забрались в кабину. Заурчала лебедка стрелы, тросы ослабли, и солдаты, сидевшие в кузове, сняли петли с крюков.

Болотоход фыркнул соляровым выхлопом из вертикальной трубы, торчавшей рядом с кабиной, и, завертев шнеками, довольно быстро поплыл к заболоченному берегу. Не сбавляя хода, он вкатился в болото и, разбрасывая грязищу, пополз куда-то в глубь суши, вскоре скрывшись за кустами. Урчание двигателя стало удаляться, и минут через двадцать вовсе стихло.

— По-моему, это еще не все… — нервно произнесла Лида.

НА АБОРДАЖ?

Конечно, и Лида, и Климковы очень надеялись, что паром, высадив десантников с болотоходом, вернется восвояси. Правда, что после этого делать, беглецы тоже не знали, но все же им стало бы спокойнее. Насчет того, чтоб захватить паром, уже и Лида думать перестала.

Увы, паром никуда уходить не собирался. Напротив, он еще глубже втянулся в устье речки, и с передней части его сбросили сходни, предназначенные для того, чтоб танки могли съезжать на берег. Причем на сей раз паром повернулся к сухому берегу, тому, на котором всего в полета метрах от воды стоял «уазик» с беглецами.

Правда, ничего, похожего на танк, под брезентами не угадывалось. Но какая-то тяжелая машина там явно была. Если сходни готовили для нее, и если вместе с этой машиной еще взвод высадится, то не заметить «уазик» они просто не смогут.

Однако машину никто расчехлять не стал, а по сходням с парома сбежало четверо солдат с автоматами за спиной, кувалдами и ломами. Каждая пара тянула за собой стальной трос, продев через петлю лом. Тросы отматывались с расстопоренных лебедок, установленных на передних понтонах парома. Дотащив тросы до двух наиболее толстых деревьев, карвальевцы завели петли тросов за деревья, вытравили с лебедок немного слабины, сделали из этой слабины полупетли, просунули полупетли в петли, а в полупетли — ломы. После этого вколотили кувалдами ломы в берег. Слабину лебедки выбрали, и теперь можно было заглушить мотор катера, не боясь, что течение речушки отнесет паром от берега.

«Уазик» за кустами так и не заметили, хотя ближайшая пара солдат работала максимум в тридцати метрах от него.

Карвальевцы, перебрасываясь фразами на языке майомбе, вернулись на паром.

— Похоже, они тут надолго устроились, — прошептала Лида. — Наверно, будут своих десантников с болотоходом дожидаться.

— У них там варится что-то, — принюхалась Маша. — Не иначе, те должны к обедувернуться.

— Да, — Климков тоже втянул воздух. — Кофеек варят, в частности.

— Женьку скоро кормить надо… — вздохнула Маша.

Младенец словно бы ждал этого момента. Открыл глазенки выпустил пустышку изо рта и заверещал во всю глотку!

Неизвестно, услышали этот крик десантники на своем болотоходе, но те, кто оставался на пароме, услышали точно.

Два солдата с автоматами наготове спустились на берег, и один из них позвал относительно мирным голосом на языке майомбе. Конечно, беглецы ни единого слова не поняли, но догадались, что карвальевец спросил что-то типа:

«Эй, баба, не бойся, мы свои! Отзовись и вылезай!» Поскольку, конечно, никто и не подумал отзываться, то боец повторил свои слова погромче и посердитей. Затем он еще что-то сказал, и среди его слов проскочило понятное: Муронго. Не иначе, солдат спрашивал неизвестную гражданку, не из Муронго ли она?

Наконец, не дождавшись ответа и на этот раз, автоматчик щелкнул затвором и рявкнул по-португальски:

— Quern vive?!

А потом взял и саданул короткую в воздух. Наверно, чтоб просто отогнать эту неизвестную дуру от этого места, если уж она забрела сюда с младенцем за спиной. Но пули подсекли несколько веток над «уазиком», и когда они свалились вниз, то звучно брякнули по капоту.

— Alarma! — заорал майомбе, сразу догадавшись, что ветки не на пустое ведро упали.

В «уазике» поняли: отсидеться не удалось! Лида с «М-60» тут же вывалилась в левую дверцу, Климков с «ПК» — в правую, а Маша с Женькой нырнули на пол машины.

Оба пулемета открыли огонь раньше, чем солдаты, находившиеся на берегу, успели залечь. Их подрезало в тот момент, когда они бросились к ближайшим деревьям, а заодно и еще одного, который, услышав слово «тревога!», сбежал вниз по сходням. Еще двое карвальевцев подскочили к сходням и тут же рухнули на палубу, угодив под следующую очередь. Затем послышался дробный топот ног по палубе парома, но не в сторону сходней, а в обратном направлении.

— Прикрой! — заорала Лида и бегом понеслась к сходням, пока Климков держал на прицеле понтоны. Правда, если б на палубе остался хоть один боеспособный вояка — это не помогло бы. Однако, кроме двоих убитых, на всем пароме оставалось лишь трое безоружных и перепуганных поваров, которые к тому же сдомя голову кинулись на корму парома, к катеру, в котором только-только продрал глаза моторист, дремавший под тентом на своем суденышке.

Но Еремина добралась и до них, а сзади уже пыхтел Климков, опасавшийся, что эта бешеная брюнетка опять начнет обзывать его «пидором».

Впрочем, к разборке он все равно не успел. Лида с пулеметом на изготовку выскочила на корму в тот момент, когда повара еще не успели отцепить катер от понтонов, а моторист — запустить дизель. Какие-то вопли она успела услышать, прежде чем начала стрелять, но запомнила лишь одно слово, которое проорал ей моторист, пытаясь швырнуть в нее от отчаяния гаечным ключом. Он оказался единственным, кто попытался оказать сопротивление.

— Слышь, Гриш, — спросила она у подбежавшего Климко-ва. — А что такое «мундана»?

— Вообще-то, — поморщился Гриша, опасаясь, что камень опять в его огород, — это то же самое, что «путана»… Только по-португальски.

— Короче, блядь! — вздохнула Лида. — Значит, правильно я этого козла замочила. Спихни их за борт, если не западло, а я проверю, нет ли еще кого.

Пока Гриша, подавляя позывы блевануть, сваливал за борт поваров и моториста, Лида осмотрела все здешние достопримечательности. В частности, в небольшой палатке с жестяной, самоварного образца трубой она обнаружила полевую кухню без колес, а также обед, приготовленный на всю здешнюю братву, как ту, что караулила, но не укараулила, так и ту, что ушла на дело.

Главное блюдо, представлявшее собой кашу из кукурузной муки грубого помола, именовалось «кароло» — так потом Климков сообщил. Но в принципе, наверно, это можно было и «мамалыгой» назвать. Еще был термос с черным кофе — литров на Двадцать — и несколько больших банок китайской тушенки «Великая стена». Хлеба, конечно, не имелось, но зато нашелся котелок с кипяченым молоком. Как видно, его для господ офицеров приготовили, ибо там и пары литров не было. Молоко, как позже определил Гриша, было буйволиное, но остальные разницы не почуяли. Еще в углу, на циновке, лежало килограмм сто желто-зеленых бананов. Тут этот фрукт считался чем-то типа картошки.

В большой палатке располагался «кубрик» для здешней команды. На палубе были расстелены циновки из тростника или чего-то похожего, а поверх них — тюфяки, примерно такие же как тот, на котором Лида ночевала в глинобитном подвале.

Наконец, Еремина сподобилась заглянуть туда, где, как ей показалось вначале, стоял большой грузовик.

Оказалось, что это вовсе не грузовик, а реактивная установка залпового огня «Град», калибром 122 мм. Причем снаряды были заряжены в пусковые трубы.

Сорок штук, ни больше ни меньше. А рядом с установкой, в отдельном штабеле, лежало больше десятка ящиков со снарядами.

Только теперь Лиде стало ясно, отчего так напугались повара и катерист, ну и одновременно — насколько ей, дуре, и Климко-вым повезло. Если б хоть одна пуля угодила в головку какого-нибудь снаряда, тут такое стряслось бы! Не поздоровилось не только понтонам, но и «уазику».

Убедившись, что никого, кроме нее и Гриши, на понтонах нет, Лида оставила пулемет на палубе и сбежала по сходням на берег. По дороге к «уазику» запасливая гражданка Еремина — ну прямо вся в отца! — освидетельствовала двух убитых и, убедившись в том, что в медицинской помощи они не нуждаются, реквизировала у них два китайских «Калашникова» с дополнительными пистолетными рукоятками на цевье и откидными штыками от карабина Симонова. Заодно и «лифчики» с магазинами прибрала. По карманам проходиться не стала — поленилась.

Маша, судя по всему, уже поняла, что все кончилось хорошо, и взялась кормить виновника всего происшествия. Этот сосульчик, судя по всему, особо не напугался, припиявился к мамкиной титьке и дискомфорта не испытывал.

— Поехали на паром! — сказала Лида, укладывая трофеи в машину и садясь за руль.

По сходням Лида успешно закатила «уазик» на то место, где раньше стоял вражеский болотоход. Под колеса на случай качки подложила брусья, а для верности — еще и пару каменюк с бере га притащила. Маша и Климков, пока она возилась с машине, тоже не сидели сложа руки. Освободили корзину от детского пч тания и боеприпасов и превратили в люльку, куда младшг Климков вполне поместился. Прикрыли его противомоскитно сеткой, подвесили в большой палатке, где было попрохладнее, и ребенок засопел во все дырки. Поскольку никто не хотел, чтоб вернувшийся болотоход обнаружил паром на прежнем месте, Лида с Гришей сняли его со швартовов, вернулись на судно и подняли сходни. Сходни были явно не родные, а какие-то самодельные.

Некто соорудил их из ржавых тавровых балок, на которые сверху приварили стальные пластины 50 х 40 сантиметров и толщиной не больше десяти. Чтоб поднять, надо было зацепить сходню крюком за отверстие в передней части и крутить лебедку грузовой стрелы, которой болотоход сгружали. Сначала одну поднять до угла в 45 градусов, вколотить в цапфы стопор, чтоб не падала, потом за другую приниматься. Правда, лебедка в принципе была электромотором оснащена, но он работал от дизель-генератора, установленного на катере, и пока дизель оставался невключенным, надо было крутить лебедку вручную, что Лида с Гришей и делали. Зато опускать сходни — проще некуда. Надо было выбить ломом и кувалдой стопор из цапф — и сходня сама падала.

Потом еще и тросы намотали на лебедки. Мотор катера покамест решили не включать — чтоб болотоходчики раньше, чем нужно, не услышали, и в то время, как течение речушки неспешно выталкивало паром из устья, дружно набросились на кашу с тушенкой и кофе с молоком. Конечно, сожрать все, что было на взвод приготовлено, они втроем не сумели, но откушали капитально. Всех потянуло в сон, но хотя Лида утомилась не рныле других, она объявила, что встает на вахту, а Климковы ргут поспать, пока она будет вести паром через озеро. Супруги, естимо, ничего против не имели, а Лида отправилась на катер.

Паром к этому времени уже оттащило метров на двести от берега.

Спустившись в катер, Еремина высказала пару гласных намеков в адрес Григория Васильевича. Тот, конечно, скинул трупы в воду, но весь катер испохабил кровищей. Присесть некуда! Правда, ведро и что-то типа швабры на этом корабле имелось, а потому Лида смогла провести на катеришке «малую приборку».

Только после этого она решила попробовать себя в качестве моториста.

Правда, ей уже доводилось управлять катерами во емя пребывания у папы, на острове. Но там были белоснежные прогулочные, с элегантными обводами и удобным управлением, к тому же импортной постройки. Здесь имела место шарового цвета тупоносая лохань с эбонитовой баранкой от «газика» и разными другими органами управления советского производства не то 60-х, не то 70-х годов прошлого столетия. Поверх всего этого был натянут брезент, заляпанный птичьей побелкой, но хорошо защищавшей катериста и от солнца, и от чаек.

Впрочем, наследственность и тут сказалась. Лида не только сумела запустить дизель, но и разобралась с редуктором — как его переключать на задний ход, например. На этом самом заднем ходу ей удалось утащить паром на пятьсот метров от берега, в самую середину озера. Там она кое-как развернула неуклюжую сцепку и малым ходом повела ее так, как объяснял Гриша. То есть влево наискосок. Скорость движения вряд ли превышала три километра в час, но Лида надеялась, что если расстояние до «ал-мейдовского» берега действительно три километра, то в течение этого часа она заснуть не успеет.

Увы, поскольку мерное урканье дизеля, тень от брезента и освежающий ветерок, уносивший за корму соляровый выхлоп, действовали убаюкивающе, Лидины глазки сомкнулись гораздо раньше…

КОНТАКТ

Таран, как и другие его спутники-«отпускники», в это время мирно почивал в деревне Муронго.

Некоторое время Таран дрых так мирно и спокойно, как даже покойники не спят. Потом в его по-прежнему спящей голове что-то забродило, закуролесило. Все это очень напоминало его телепатические контакты с Полиной прошлым летом, когда она призывала его на помощь из «холодильника», который «джи-кеи» перетаскивали по подземным горизонтам.

Сперва посреди абсолютной тьмы и черноты возникло некое призрачно-светлое пятно, потом это пятно, стало светиться все ярче и ярче, приобретать овальную, все более вытянутую сверху вниз форму, наконец, оказалось, что это уже не пятно, а объемная фигура, а еще через пять секунд Юрка увидел Полину в больничном халатике с надписью «8-й сектор» на спине и номером «8-07"на нагрудном кармашке. Причем увидел ее необыкновенно четко, в прошлый раз такой четкости не было.

— Это я, Юра! — Голос тоже слышался с необычной четкостью. — Рада тебя видеть снова. Мне поручили работу с тобой. В прошлый раз ты помогал мне, а теперь я буду помогать тебе. Все, что будет с тобой происходить, — это не совсем сон. Иди за мной и думай только обо мне!

Даже если Таран не захотел бы идти, то, наверно, у него ничего не получилось бы. Гипнотическая сила Полины прочно подавила его волю. Он покорно потянулся за своей призрачной проводницей, сперва по черной пустоте, а затем — по некоему красновато-светящемуся коридору. По этому коридору Юрка переместился в некое помещение, весьма напоминавшее по интерьеру ту комнату, где только что славно пообедал с товарищами. Только теперь в ней не было стола и стульев, а стояло лишь одно огромное кресло, даже скорее, не кресло, а трон.

На троне восседал вождь племени Муронго, правда, узнать его было очень и очень трудно. Потому что одет он был уже не в камуфляжные штаны и безрукавку, а в некий традиционный костюм — юбочку из какой-то травы вокруг чресел и огромную ритуальную маску с устрашающей рожей, высотой чуть ли не в полметра.

Да и вообще, как показалось Тарану, это был уже не «дедушка — божий одуванчик», а вполне солидный дядя, габаритами примерно с Лузу.

Тем не менее это был именно вождь Муронго и никто другой. Это как-то сразу прописалось в Юркиной голове и утвердилось как непреложная аксиома.

В руке вождь держал уже не стариковскую клюшку, а нечто вроде здоровенного резного посоха метра полтора в высоту, и на вершине этого посоха сверкал огромный бриллиант. Откуда-то Таран знал, что в этом бриллианте 666 карат веса и огранен он точно на 666 граней. И этот самый бриллиант не просто переливался от попавшего на него света, а явно светился изнутри. Маска вождя, окаймленная чем-то вроде львиной гривы из травы и перьев, тоже зловеще светилась.

— Я привела их. Великий Вождь! — торжественно произвела Полина, опускаясь на колено перед троном.

Оказалось, что перед этим самым троном вождя в одну шеренгу по росту были построены шестеро «отдыхающих». На правом фланге Луза, далее-Гребешок, Ваня, Валет, Таран и Вася. Откуда появились все остальные — Юрка так и не увидел.

Где-то вовсю наяривали тамтамы. Самих барабанщиков не просматривалось, но они явно находились. — где-то неподалеку. Кроме того, некий невидимый хор выпевал протяжную много-голосую мелодию, смахивающую на мелодию, шедшую с титра-ми в бразильском сериале «Рабыня Изаура»: тарара-ра-ра тара-papa, тарара-ра-ра тара-рара!

Вождь вытянул руку с посохом в направлении Лузы, прикоснулся алмазом к его голове, и радужное сияние вокруг драгоценного булыжника заиграло зеленым цветом. И тут гулко, как из бетонного колодца, прозвучал голос. По-каковски он говорил, фиг знает, но тут, во сне, Таран его понял:

— Он огромен ростом, но у него душа десятилетнего ребенка. Он увидит много красивых игрушек и не сможет сделать ДЕЛО. Он может пройти только до зеленой линии.

Пшик! — и Луза исчез. Посох с бриллиантом передвинулся на голову Гребешка. Сияние сменило цвет на оранжевый — Он отважен и дерзок, остроумен и хитер, но в его душе живет любовь к черной женщине. Если он увидит ее призрак, то не сможет сделать ДЕЛО. Ему не пройти дальше оранжевой линии.

Пшик! — и Гребешок испарился.

У голов Вани и Валета сияние бриллианта на верхушке посоха стало голубоватым.

— Их души спят, они пройдут лишь туда, куда пройдет их хозяин, — констатировал вождь, после чего, пропустив Юркину скромную персону, перенес посох к голове Васи. Свечение осталось голубым, и вождь объявил:

— Он мудр, но не знает Истины. Ему не удастся перешагнуть голубую линию.

Пшик! Пшик! Пшик! — Вася исчез вместе с Ваней и Валетом, а посох вождя притронулся к Юркиной голове. Радужное сияние четко разделилось на семь известных Тарану цветов: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый. Прямо как в известной ключевой фразе: «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан».

— Он знает Истину. Он сможет пройти за фиолетовую черту и сделать ДЕЛО.

Ты сделала верный выбор, дочь моя! Последняя фраза, естественно, была обращена к Полине, которая сразу после этого засияла всеми цветами радуги. Пшик! — и… Таран проснулся.

ЗАДАЧА ДЛЯ САМОУБИЙЦ

Как выяснилось, Юрка спал в очень уютной кровати, к тому же со всех сторон обвешанной противомоскитными сетками, так что комары и мухи его ничуточку не беспокоили. Одежда, сложенная в аккуратную стопочку, лежала на табуретке в головах кровати. Здесь же, в этой просторной и чистой комнате, стояло еще шесть точно таких же коек, на которых дрыхли все остальные. Точнее, дрыхли не все. От одной из коек доносилось жадное пыхтение Гребешка и страстное оханье его темнокожей партнерши. То, что партнерша у него была темнокожая, было прекрасно видно даже через противомоскитную занавеску. Вообще-то в комнате было не очень светло, на окнах с внешней стороны были закрыты ребристые жалюзи, но то, что еще не стемнело — это точно. Конечно, никакого трона, тамтамов, вождя в огромной маске не было и в помине.

Луза задувал, как паровоз. От его храпа даже стекла в окнах вибрировали. В дальнем углу неслабо похрапывал Васку Луиш. Биороботы, получив от Васи Лопухина приказ спать, дышали с удивительной равномерностью, будто им во сне кто-то командовал: «Вдо-ох! Вы-ыдох! Вдо-ох! Вы-ыдох!» Сам Вася спал почти бесшумно.

Возня на койке Гребешка закончилась, и через несколько минут оттуда осторожно выбралась молодая и стройная негритянка, которая, масленисто поблескивая потным телом и мягко ступая босыми пятками по полу, не спеша удалилась из комнаты.

Сам Гребешок, как водится, захрапел дальше.

Таран особо ему не завидовал. Его даже не интересовало, где Мишка достал эту шибко жгучую брюнетку. Африка, как известно, по СПИДу на первом месте, размышляй потом, спасли тебя средства защиты» или нет. Ну, и конечно, Таран еще не отошел от этого сна, который «не совсем сон», где фантастический вождь племени Муронго избрал его для какого-то ДЕЛА.

Прежде всего, наверно, следовало подумать, была ли эта фантасмагория чистой случайностью, произвольным творчеством мозга или некой искусственной реальностью, созданной Полиной или здешним дедушкой-вождем. Ежели он, конечно, не просто старая развалина, а экстрасенс, которого побаиваются даже здешние воюющие стороны.

Насчет Полины, конечно, Юрка все-таки чуть-чуть сомневался, хотя уж в чем в чем, а в ее суперспособностях был убежден на сто процентов. Во-первых, во время той же прошлогодней подземно-подводной экспедиции на ее «волну» настроились «джикеи», старавшиеся заманить Тарана в засаду. Ведь у него тогда имелся пульт, при помощи которого можно было открыть холодильник с Полиной.

Что, если и сейчас «джикеи» бродят где-то поблизости?!

Мелкое хулиганство дедушки-вождя, если принять за аксиому, что он экстрасенс и по совместительству выполняет в здешнем племени обязанности шамана-колдуна, тоже исключать не стоило.

С этой точки зрения совсем по-иному выглядела и шикарная трапеза. Если камараду Октавиу Домингуш обладает мощным гипнотическим воздействием, то он мог накормить «гостей» жареной саранчой на постном масле или лягушками в солидоле, а они бы при этом думали, будто вкушают всяческие яства российской кухни и лишь чуточку удивлялись, откуда они здесь взялись. Ну, а потом, когда все насытились, предложил посмотреть во сне рекламный ролик: мол, не думайте, мальцы, что дедушка старый и полудохлый — он еще могуч! Возможно, такими трюками камараду Домингуш добился того, что нехорошие контрреволюционно настроенные майомбе избегают соваться на территорию муронго, а заодно и революционных бойцов 2-й алмейдовской армии удерживает от не правильного поведения.

Правда, Васин приборчик никакой заподлянки не распознал, но ведь та же Полина еще в прошлом году сумела обмануть и хитромудрую технику, и ее ученых операторов с помощью своего гипнотического внушения. Так и дед Домингуш мог для начала подавить Васину способность правильно воспринимать показания прибора, а уж потом начал накручивать всякие липовые картинки.

Наконец, была еще одна, самая безобидная версия. Просто нервное напряжение последних суток могло заставить мозг начать вариться в собственном соку и выдавать дрыхнущему хозяину всякие дурацкие сновидения. Впрочем, эта версия никак не объясняла того, что их тут накормили российскими блюдами. Ведь это все-таки не во сне было! Кажется…

Тарану стало жутковато. Одна Полина чего стоит, а теперь еще и дедуля-вождь на его голову! Заморочат голову — и свихнешься, как Соловьев Антон Борисович. Начнешь с улыбкой писать в штаны и петь детские песенки.

Еще немного и Юрка вскочил бы с койки, заорал бы что-нибудь в диком испуге и пустился бы наутек в одних трусах. Но в это самое время звучно затарахтел будильник, стоявший на полу около койки Васку Луиша.

Команданте разом перестал храпеть, выбрался из-под москитной сетки и начал одеваться.

Как ни странно, эти его вполне обыденные действия произвели на Юрку наиболее успокаивающее впечатление. Он тоже стал напяливать камуфляжку и ботинки, хотя Васку Луиш команды «подъем» не отдавал. Эту команду подал проснувшийся Вася Лопухин для своих подопечных биороботов, которые дружно вскочили и оделись даже раньше, чем сам Вася.

Гребешок и Луза продолжали храпеть, и Васку Луиш решил напомнить, что хорошего всегда бывает понемножку.

Пока он пытался их растормошить, Таран — дошло наконец-то! — припомнил, что выпил перед сном не меньше поллитры. Но никакой похмелюги или иных нездоровых явлений в организме не прослушивалось. Все работало как положено, моторчик вытюкивал свои 60 ударов в минуту, в желудке все утряслось, руки-ноги прекрасно отдохнули и трястись не собирались. Даже запаха перегарного не было.

Вася Лопухин и команданте тоже никакого отходняка не переживали. Ваня с Валетом, поскольку их только боржомом поили — тем более.

Вот тут Юрка и подумал еще раз, что этот самый «обед по-русски» с окрошкой и водочкой в действительности не существовал. Может, что-то типа окрошки в этих местах и делают, допустим, на базе кислого молока и всяких там маниок или бататов, но дед Домингуш решил: пусть воины-интернационалисты почуют родной вкус ржаного кваса. Точно так же небось местные жители свинину на угольях запекают, а он бойцам организовал вкус жареного барашка со специями в молодом вине. Ну, а с водкой и боржоми — совсем просто. Нанесли ключевой водички, а гости ее пили и хмелели в свое удовольствие.

«Куропаточники» задержались с подъемом тоже не потому, что их мучила головная боль. Просто Луза любил поспать не меньше, чем поесть, а Гребешок несколько расслабился по случаю интенсивных наслаждений с негритянкой. Тем не менее увидев, что все уже одеты и только их дожидаются, они быстро протерли глаза и похватали одежку.

— Койки заправлять? — спросил Гребешок, конфузливо прикрывая одеялом свое лежбище, где могли остаться всякие следы от его временной возлюбленной.

— Не надо! — махнул рукой Васку Луиш. — Приберут как-нибудь без нас.

Возвращаемся к машинам. Через час выступаем.

— Еще разок скупнуться не успеем? — спросил Мишка. Кто про что, а голый про баню.

— Нет, — веско сказал команданте, — время на отдых вышло. Могу дать только десять минут на туалет.

И вывел во двор, на зады здешнего «Белого дома».

Туалет оказался самым что ни на есть армейским, деревянным, но удобным, ибо в очереди стоять не пришлось. Оттуда знакомой тропкой двинулись к озерцу — Гребешок на него с такой тоской посмотрел! — и далее, к машинам.

Богдан, когда они приближались, вытащил такой же прибор, как у Васи, и сам Вася, между прочим, тоже. Однако приборы, вестимо, не обнаружили ничего жизнеугрожающего.

Просидевшие весь день у машин недоверчивые бойцы им явно завидовали.

Они, правда, еще не знали, чем «отдыхающих» кормили и где они спали, но зато прекрасно видели с горки, как «коллеги» искупались в озере. И наверняка потом не один раз приставали к Болту с просьбой разрешить окунуться, но просьбы их остались без ответа.

— Ишь, е-мое! Цветут и пахнут! — заметил Агафон. А тут еще Луза принялся повествовать о том, что и как он жрал, поскольку для детинушки воспоминание о жратве было столь же приятно, сколь и сама жратва. У публики от этой рас-сказки сухпаи в желудке завертелись.

— Брешешь! — проворчал Налим. — Осетрина, блин, шашлыки, икорка… Во сне небось приснилось! Водяры, они, е-мое. по бутылке высосали! Да вас бы еще три часа будили! А ее даже и запаха нет…

Гребешку, который поведал о том, как ему по заказу привели черную телку «с во-от такими ногами и во-о-от такими сиськами», поверили больше, но напомнили, что от СПИДа еще никого не вылечили.

Вася Лопухин, собрав вокруг себя гвэповцев, начал им чего-то растолковывать,. Похоже, они сверяли свои наблюдения по приборам, но так или иначе пришли к выводу, что вроде бы мозги им никто не пудрил.

Танкисты гордо заявили, что ежели б они тут не прели, то всем, халявщикам растаким-то, негритосы башки поотрезали бы, а Гребешку еще и яйца.

Гребешок примирительно сказал, что в другой раз они могут сами сходить, а он покараулит, чтоб танк не раздели.

— Так! — громко объявил Болт, привлекая всеобщее внимание. — Всем «отпускникам» одеть вооружение и снаряжение. Через пять минут общее построение.

Когда все построились, Болт и Васку Луиш прошлись вдоль шеренги, пригляделись к заправке. Потом вернулись на середину строя, и Болт сказал:

— Все приятное в прошлом, господа бывшие ахвицера и примкнувшие к ним партизаны! Порядок дальнейшей экскурсии такой: продолжаем движение по дороге в западном направлении до перевала, занятого карвальевцами. Силы противника: до двух взводов пехоты, шесть ручных пулеметов, один «ДШК» и вкопанный «Т-34-85» без горючего. По данным вышестоящего штаба, около 22.00 с запада на перевал подойдет подкрепление — до одной роты, усиленной взводом танков. Задача приятная: захватить перевал до подхода подкреплений к противнику и удерживать его до тех пор, пока группа в составе бывших «отдыхающих» не выполнит специальную задачу. О ней — на месте и исключительно исполнителям. После выполнения задач отходим сюда, в Муронго.

Народ безмолвствовал. Задачка была почти для самоубийц. Ясно, что атаковать перевал придется еще засветло. Вряд ли Удастся на сей раз захватить карвальевцев врасплох. Наверняка весь сегодняшний день их командование разбиралось с налета на Лубангу и на авиабазу, слушало эфир, и ежели Болт вел какие переговоры со штабом алмейдовцев, то их скорее всего запеленговали и даже могли подслушать. Впрочем, даже если их не подслушали, то в растревоженных тылах майомбе явно введена повышенная боевая готовность. Кто-то из драпанувших с блокнота на развилке запросто мог рассмотреть, прячась в кустах, сколько всего «коммандос» и на чем они катаются. Соответственно, за колонну ныне несуществующего пятого батальона карвальевцев, несмотря на сохранившиеся значки на бортах машин, их не примут. И едва колонна появится в поле зрения, как ее начнут мочить. А перевал — это не такое место, где можно вовсю маневрировать.

Карвальевцы будут наверху — а штурмующие внизу, кому кого удобнее щелкать?

Конечно, у Болта, по идее, народ половчее, есть много всяких штучек, которых нет у противника, наконец, есть два ГВЭПа, которыми можно поработать на поражение. Предположим, что перевал успели взять до подхода той усиленной роты.

Что дальше? А дальше его придется оборонять ночью. То есть тогда, когда его удобнее всего брать. Да еще сокращенным составом, потому что даже если каким-то чудом они опять обойдутся без потерь — а в это никто не верил! — семеро пойдут неведомо куда искать неведомо что… Сколько может отделение продержаться против роты, при том что на штурм перевала будет угроблена немалая часть того, чем еще можно стрелять. У безоткаток, по разумению Тарана, больше чем по пять выстрелов на ствол не осталось, у пулеметов «ДШК» — по две-три ленты; а у танка если есть десяток снарядов, то это оень здорово. Конечно, есть еще «РПГ», «мухи», подствольники, «АГС», но все-таки тяжко.

Колонна покатила по пыльной грунтовке через джунгли, оставив позади эту загадочную деревеньку, и все приятные воспоминания как-то не лезли в голову. А вот неприятных ожиданий наверняка у всех было до фига и больше.

ЭКСТРАСЕНСОРНАЯ РАБОТА

Кондиционер в спецпомещении, расположенном позади кабинета директора ЦТМО, работал усердно, но полностью освежить воздух в этой маленькой комнатке не мог. Три человека, которые находились там в данный момент, ощущали духоту и повышенную влажность, несмотря на то что окон в помещении не имелось и тридцатиградусная жара, царившая снаружи, сюда не проникала.

— Ну как ты, девочка? — обеспокоенно спросил Баринов у бледной как смерть Полины, откинувшейся в кресле с испариной на лбу. Лариса Григорьевна только что отлепила с нее датчики и сейчас держала за запястье и щупала пульс.

— Все нормально, — произнесла Полина. — Но вообще-то, все это очень тяжко… Слишком большое расстояние. К тому же под самый финиш — этот вождь-колдун со своими наворотами… У вас все записалось?

— Да, безусловно, — кивнул Сергей Сергеевич. — Я, конечно, представлял себе твои возможности, но чтоб такое… Не знаю, смогли бы мы без тебя во всем этом разобраться!

— Что смогла — сделала, господин профессор, — вяло улыбнулась Нефедова.

— Но на сегодня, пожалуй, достаточно.

— Несомненно! — подтвердила Лариса Григорьевна. — Вы ее сегодня перегрузили. А ей еще надо покормить Бореньку.

— Ну, на это у меня еще сил хватит! — усмехнулась Полина, поднимаясь с кресла. — Хотя, наверно, Сергей Сергеевич, вам очень жалко, что я не машина!

— Не буду скрывать — жалко! — произнес Баринов. — Там, в «Мазутоленде», очень многое будет решаться именно сегодня. Может, уже сейчас, после твоего отключения, произошли какие-то изменения, которые нельзя будет поправить завтра утром.

— Я тоже не бог, — вздохнула Полина. — Обещаю, что во сне попытаюсь сконцентрироваться на Юрике. Если, конечно, сумею. Но все же вы попытайтесь использовать другие возможности. Для подстраховки. Рассчитывайте, что я включусь в работу примерно в десять утра по Москве.

— Добро, — кивнул директор ЦТМО, — будем работать е таким расчетом.

Хотя лично мне хотелось бы, чтоб вы понаблюдали за Тараном еще где-то с часу до трех ночи.

— То есть с девяти вечера до часу ночи по «мазутному» времени? — быстро пересчитала Полина. — Я же сказала — попробую…

— Проводите ее, Лариса Григорьевна, — сказал Баринов.

Когда зав. 8-м сектором и ее подопечная удалились — они вышли не через кабинет, а через потайной лифт — профессор забрал DVD-диск, на который записывались данные, получен-яые Нефедовой, и запер спецпомещение. Вернувшись в кабинет, он бросил в переговорное устройство секретарше:

— Комарова ко мне. Аллюр три креста!

— А он уже здесь, Сергей Сергеич!

— Запускай!

Начальник СБ ЦТМО пребывал в пасмурном настроении и выглядел так, будто человек, пришедший на.некую малоприятную медицинскую процедуру: то ли на укол от бешенства, то ли на постановку клизмы.

— Значит, говоришь, ушла от тебя Ольга Семенова? — прищурясь, произнес Баринов.

— Получается, что так, — печально подтвердил Владимир Николаевич.

— А мы ее уже нашли! — не тратя время на издевательства над бывшим «семерочником», объявил профессор. — И от тебя, дорогой мой, потребуется лишь одно. Немедленно выслать группу-и взять.

— А может, не стоит торопиться? — с неожиданной ленцой в голосе произнес Комаров. — На лифте надо ехать, камеру пятого режима открывать…

— Что-о? — теперь уже Баринов малость оторопел. — Когда же ты успел, сукин сын? Как узнал?

— Так вы же не в Бразилии были и не в «Мазутоленде»… — с кривой ухмылкой произнес Владимир Николаевич.

— Ты что, паразит, — не в шутку нахмурился профессор. — Взял спецпомещение на прослушку?

— Если откровенно, то и на приглядку тоже.

— И кто это тебе разрешил, дорогой друг?

— Вы, Сергей Сергеич. Вот у меня бумажка есть: «Директору ЦТМО С.С.

Баринову от нач. СБ ЦТМО Комарова В.Н.: «В связи со служебной необходимостью прошу Вашего разрешения на установку контрольного оборудования в спецпомещении № I». И ваша виза: «Разрешить. С. Баринов. 23 июня 2001 года».

— Ловок, старый черт! Поймал! Не иначе подсунул в куче, вместе с другими! — Баринов даже порадовался.

— Между прочим, Сергей Сергеевич, — заметил Комаров, — это ведь тоже в режим безопасности входит. Проверка, так сказать, вашей личной бдительности. А вы последнее время много деловых бумаг визируете. Прошу иметь в виду. Прослушку и приглядку могу снять по первому требованию.

— Нет, дорогой товарищ, раз это тебе помогает в оперативной работе — пусть стоит. Но если хоть что-то уплывет — замочат в сортире. Разрабатываете эту девушку?

— Пока есть только первые данные, Сергей Сергеевич. Можно подождать чуточку? Сделаю вам обстоятельный доклад.

— Что, — Баринов поднял бровь, — какие-то интересные выводы напрашиваются?

— Вот именно. Но не думаю, что вам они очень понравятся. Поэтому я и не тороплюсь. Надо все проверить как следует.

— Ну-ну, ты все-таки лучше намекни предварительно, чтоб для меня это не было, как обухом по голове.

— В Лареве вы абсолютно уверены? — Абсолютно, Николаич, я даже в самом себе не уверен.

— Что накопал? Быстро!

— Эта «Ольга Семенова» так называемая, вообще-то Корнеева Валерия Михайловна. Пластическую операцию сделала, серые контактные линзы надела, в блондинку перекрасилась, но папилломы остались те же. Пальчики не переделаешь.

— Так… — Баринов сдвинул брови. — Это, стало быть, та самая дама, которую Ларев якобы ликвидировал еще в марте месяце. А она, зараза, почему-то жива, здорова и еще пакости творит?! Серьезный фактик против Володи.

— А если еще учесть, что именно Ларев отправил в Москву эту самую чернявенькую Еремину с тюбиком, которая в итоге к Роберту в Мазутоленд прилетела — все становится совсем занятно…

— И очень неприятно, надо сказать, — глухо сказал Баринов. — Если, конечно, все это — не умело разыгранная подстава.

— Вот поэтому мне и нужно все проверить, Сергей Сергеич. В обстоятельствах разобраться. Потому что Ларев, например, мог кому-то поручить устранение этой дамочки, а результат не проконтролировал. Это тоже плохо, но в общем и целом — всего лишь халатность, а не предательство. Был бы суд с прокурором и адвокатом — там этот вопрос пришлось бы обязательно прояснять, а у нас все проще. Можем ведь и зазря обидеть…

— Разбирайся, разбирайся! — поощрил профессор. — И за прокурора, и за адвоката поработай. Только времени у нас мало. Если ты все правильно подслушал и хорошо понял, этой ночью у нас есть шанс кое-что достать. Если мы это достанем первыми — значит, козыри у нас. Если это достанут другие — значит, мы остаемся в дураках.

— Я вот только не очень понял, почему вы приняли эту нефедовскую фантазию с дедушкой-вождем и объявлением основным Тарана? По-моему, у вас подготовленный парень был Ветров…

— Во-первых, то, что ты видел под финиш — это не фантазия. Это отбор кадров. Да, я хотел послать Ветрова. Но оказалось, что у него слишком сильная контрсуггестия. Это прекрасно в иных случаях, но в данном — нет. Послать на это ДЕЛО можно только тех, кто целиком и полностью доверяет Домингу-шу. Думаешь, он случайно организовал им этот «русский обед» с окрошкой, шашлыками и водочкой?

Ничего подобного! Нет, он проверял, насколько сильно воздействует на наших ребят его гипноз. Сперва вытащил из их памяти вкусовые и обонятельные ощущения, а потом смоделировал — и ребята ели местные блюда, считая, что это окрошка, балыки и шашлыки всякие. Водичку пили — а думали, что водку глушат.

Соответственно этому хмелели и песни горланили. Потом уснули, и тут уж Полина вступила в прямой контакт с Тараном, а через него — с Октавиу Домингушем.

Конечно, ясно, что Таран, который в прошлом году около недели находился под ее полным контролем — для нее наиболее удобный вариант.

— Но, может быть, вождя Муронго больше устраивал команданте?

— Не уверен. Я вообще подозреваю, что его никто не устраивал. Потому что место, куда придется идти ребятам — это аномальная зона. Считается, что это Монте де Еспиритуш May — Гора Злых Духов. Причем у всех близлежащих племен сложилось убеждение, что злые духи служат племени майомбе, то есть карвальевцам. Те, разумеется, это убеждение всемерно поддерживают для устрашения оппонентов. Здесь ведь Африка, тут люди, получив два, а то и три европейских образования, окрестившись в католицизм и вызубрив Священное Писание, все равно верят в духов, заклинания и прочую белиберду. Потому что это в генах!

— У нас тоже, между прочим! — ухмыльнулся Комаров. — Я тут лет десять назад попал в деревню — бабку хоронил. Столько всего наслушался от ее подруг по поводу погребальных обычаев! А ведь все, между прочим, комсомолки-колхозницы 30-х годов или даже 40-х. Небось они же и церковь ломали, которую теперь восстанавливать пришлось. Я между делом подошел к попу и спросил: неужели все эти самые обычаи, насчет того, куда воду после обмывания покойницы выливать и что близкие родичи не должны гроб нести, в каком-нибудь церковном уставе предусмотрены? Поп там молодой был, современный, лет двадцати пяти. Можно сказать, из комсомольского возраста не вышел. И он ответил, что почти все, о чем я справлялся, не от христианства идет, а от язычества. В том числе и пьянки на поминках, когда сперва пьют не чокаясь и скорбные слова об усопшем говорят, а потом, накачавшись, песни петь начинают или даже в пляс пускаются. Чистой воды — языческая тризна!

— Согласен, — кивнул Баринов, — хотя речь я повел все-таки не ради всякой там этнографии. Октавиу Домингуш — вождь и главный колдун в своем племени. Все воюющие стороны знают о его суперспособностях — и не трогают его маленькое племя. И сами муронго не боятся даже белых людей с танками. Они убеждены, что вождь их защитит, ежели что. Команданте Луиш, наверно, в этом сомневался, и потому дал кое-какую накачку нашим орлам. Потому что боялся и того, что они вождя чем-нибудь прогневают, и наоборот, того, чтоб наши головорезы дедушкин авторитет не подорвали. Сам понимаешь, ситуация сложная.

— Да уж… И ради этого этих самых головорезов отправили днем брать перевал? Против численно превосходящего противника?

— К сожалению, да. Алмейдовцы, в общем и целом, вояки неплохие. Но к Горе Злых Духов близко не подойдут. По меньшей мере до тех пор, пока это не сделает кто-то другой. Если наши возьмут перевал и поднимутся на горку — значит, майомбе врали. Нет у них никаких «своих» духов, а потому можно победоносно мочить их «в собственном логове». Жоау Алмейда выделил почти треть своего войска в ударный отряд — около тысячи человек при десяти танках и сорока БТРах, с артиллерией и минометами, который вчера ночью, под прикрытием ливня, перешел Риу-Тамборуш и занял район сосредоточения.

— Значит, мостик-то цел? — хмыкнул Комаров.

— Так точно. А базар в эфире по поводу его безвременной гибели и необходимости срочного восстановления — деза чистой воды; Авиации у Карвалью теперь нет, быстро проверить, как и что, не удастся. Разведгруппа пешим порядком туда доберется голько за сутки, не раньше.

— Значит, как только перевал будет взятударный отряд попрет дальше?

— Сначала, примерно к восьми вечера, он должен выдвинуться к Муронго.

Ну, а если около 21.00 над Горой Злых Духов появятся три красные ракеты, что будет означать торжество разума над суевериями, вся эта «могучая кучка» подскочит к перевалу почти одновременно с подкреплением карвальевцев. А эта рота, между прочим, со всеми прибамбасами едва ли не единственное, что осталось у майомбе на этом участке фронта. За исключением роты охраны штаба самого Карвалью. Вот он, всего в тридцати километрах от перевала, чуешь? Один бросок — и голову Карвалью можно втыкать на кол перед воротами форта в Редонду-Гонсалвише. Вся майомбевская публика после разгрома штаба разбежится по деревням. Соответственно, ударный отряд пройдет через бывшую карвальевскую территорию и повиснет на фланге у азеведовцев, осаждающих столицу. У Азеведу будет хороший шанс попасть в окружение, и если он не совсем дурак, то отведет войска на север, к Центральному плато.

— Красиво, как по нотам, — с сомнением в голосе произнес Владимир Николаевич. — Только вот сколько у нас там после этих мероприятий народу останется?

— Посмотрим… — вздохнул Сергей Сергеевич. — Меня сейчас интересует мамзель Еремина. Полина отключилась от нее, когда она паром карвальевский угнала. Только вот есть сильные опасения, что заснуть за штурвалом может…

ПРИЕХАЛИ С ОРЕХАМИ…

Опасения Полины, как уже известно, реализовались. Правда, поскольку экстрасенсиха вынуждена была от нее отключиться, чтобы «уговорить» Октавйу Домингуша дать Тарану «допуск» для исполнения ДЕЛА, в отличие от Юрки, Лида спала без сновидений и никакой чертовщины во сне не видела.

Этот спокойный сон прервался лязгом, скрежетом и сильным толчком. Лиду качнуло вперед, она едва не ударилась головой о баранку катера и, открыв глаза, ошалело завертела головой.

Понтоны крепко сидели на мели, приткнувшись к какому-то незнакомому-участку берега. Причем, судя по всему, по меньшей мере один из них пропорол о камни свое проржавевшее днище и начал заполняться водой. А дизель катера, все еще работавший, продолжал заталкивать паром в каменный плен.

Лида сразу поняла, что стянуть паром с мели не удастся, и не стала давать задний ход. Она просто выключила двигатель и поскорее полезла на понтоны, потому что опасалась, не свалится ли с покосившейся палубы заряженный «Град» и ящики с ракетами. Если все это, не дай бог, грохнет, сразу или по частям, выжить вряд ли удастся…

Действительно, понтон, на котором стояла ракетная установка, покосился капитально. Возможно, если б двигатель катера продолжал работать, а сцепка — вибрировать, то «Урал» сполз до опасного крена уже через десять-пятнадцать минут. Впрочем, и сейчас он продолжал сползать, хотя и намного медленнее.

Волны, накатывавшие на берег, встряхивали понтоны, и тяжеленная машина после каждого сотрясения придвигалась сантиметра на три ближе к краю. Подбежав к передней части парома, Лида увидела, что в принципе, если сбросить сходни, то можно съехать на «уазике». Дальше был твердый галечный берег и очередная водопойная тропа, уводящая в джунгли.

А где же Климковы? Неужели пешком удрали, придурки? На палубе их видно не было. Лиде как-то и в голову прийти не могло, что супруги не проснулись от толчка, которым сопровождалась посадка на мель. Но все-таки она решила забежать в большую палатку. И еще не приблизившись вплотную, поняла, что молодой паре, по-видимому, этот толчок не сильно помешал, ибо они уже не спали, а трахались.

— Ух! Ух! Ух! — усердно сопел Гриша.

— О-о! О-о! О-о! — нежно и страстно подпевала Маша. «Ну-ну! — подумалось Лиде. — Посмотрим, что вы заорете, если увидите, что „Град“ вот-вот навернется!»

— Але! — заорала она во всю глотку. — Аврал! Свистать всех наверх!

— Не мешай! — сердито рявкнул Гриша. — Мы сейчас!

Лида еще минутку подождала, а потом решительно вошла в палатку. Так и есть: Машка раком стоит, а Гришка накачивает — и все по фигу! Голенькие, в чем мама родила, и потные, как в бане. Так и сверкают попками…

— Ой! Куда ты, дура! — завизжала Маша, а Гриша с досады а чью-то маму помянул.

— Сам ты это слово! — рявкнула Лида. — Одевайтесь по-бы строму, хватайте пацаненка — и бегом к машине!

— Что случилось? — Супруги расстыковались, сели на свое лежбище и захлопали глазами. Машка зачем-то титьки прикрыла, будто сюда мужик в