«Н» – значит невиновен

Сью Графтон

"Н" – значит невиновен

Моей внучке Эрин с любовью и от всего сердца

1

Должна признаться – момент смерти предстал мне не таким, как я о нем читала. Собственная жизнь в одно мгновение не пронеслась перед моим внутренним взором. Не было манящего сияния в конце туннеля, и душа не трепетала в предчувствии близкой встречи с родными и близкими, уже ушедшими от нас. Единственное, что осталось в памяти от тех минут, это чей-то назойливый голос, выкрикивающий раздраженно: "Ну и ну! Ты что это, всерьез? Неужели она того?.." По правде говоря, тогда меня больше беспокоило, что накануне я тан и не успела убрать вещи в комод. А ведь собиралась. И теперь те, кто будут выносить мое мертвое тело, унесут с собой массу неприятных впечатлений о разбросанном по всей комнате нижнем белье.

Вы, конечно, можете усомниться в достоверности того, что я чувствовала в последние мгновения, так как я не умерла. Думала, все, конец, а осталась жива. Давайте не будем слишком придирчивы – в жизни не бывает чудес, и, по моему глубокому убеждению, вряд ли в обход этой аксиомы смертным дано получить в конце своего пути что-то из ряда вон выходящее.

А зовут меня Кинси Милхоун. Занимаюсь частными расследованиями, имею лицензию, работаю в округе Санта Тереза – это девяносто пять миль к северу от Лос-Анджелеса. В течение семи последних лет я возглавляла собственное маленькое агентство, которое располагалось в здании, принадлежащем страховой компании "Калифорния фиделити". Договор с компанией предусматривал, что в качестве компенсации за престижное помещение для офиса я буду заниматься расследованиями умышленных поджогов и смертей их клиентов. "По мере необходимости" – так было записано в соглашении. "Необходимость" отпала в начале ноября, когда в Санта Терезу перевели рвущегося в бой специалиста именно по этим вопросам. Раньше он работал в другом отделении компании – в Палм-Спрингс.

Я и не подозревала, что меня каким-то боком коснутся кадровые перестановки в "Калифорния фиделити". Что ни говори, я была "на договоре" и никоим образом не могла ущемить интересов кадрового сотрудника. Однако в ходе нашей первой (и единственной) встречи мы-таки сумели невзлюбить друг друга. За пятнадцать минут знакомства я успела нагрубить, нахамить, наскандалить, а вот извиниться не успела. В результате я оказалась на улице со всеми своими досье, распиханными кое-как по картонным коробкам. Не буду добавлять, что как раз перед этим мне удалось собрать материал и сорвать многомиллионное надувательство по автомобильным страховкам. Махинаторы были разоблачены и меня ЩЕДРО отблагодарили в компании: душка Мак-Вури, их вице-президент, долго не отпускал мою руку и наговорил кучу комплиментов. Ценный подарок, ничего не скажешь, только он никак не решал насущных проблем. Мне нужно было работать. А для работы требовался офис. Моя квартира для этих целей не годилась – слишком маленькая. И потом – это непрофессионально. Среди клиентов встречаются разные типы и совсем необязательно, чтобы эти мужланы знали, где я живу. У меня и без них забот хватает. Недавно, например, хозяин вдвое поднял плату за жилье. Он и сам был расстроен по этому поводу, но другого выхода не было – владельцев задавили налогами. Квартплата все же осталась в пределах разумного, я не жалуюсь, просто все это было не ко времени – меня тоже задавили... выплаты за "новую" машину – "фольксваген" 1974 года выпуска, знаете, была такая модель. Вообще, машина неплохая, приятного голубоватого цвета, вот только со стороны ее заднего моста доносится какое-то подозрительное посвистывание. И при том, что на жизнь стараюсь тратить минимум, все равно в конце месяца не остается ни гроша.

Многие говорят, что каждый уволенный лелеет в душе спасительное чувство освобождения, но я в это не верю. Разве приятно получить в минуту торжества под зад коленом? По-моему, увольнение с работы ничем не лучше супружеской измены. Весь в дерьме с головы до ног. Воздух, который держал тебя на плаву, весь вышел, и ты неумолимо идешь ко дну. За несколько дней, прошедших после увольнения, я прошла через гнев, самобичевание, поиски выхода, увлечение спиртным. Заплетающийся язык, холод в голове, неловкие жесты, тревога и путаница в мыслях сменяли друг друга. Была отдана дань и поиску виноватого. Затем я заподозрила, что сама навлекла несчастье, поддавшись дремавшему в подсознании мазохизму. Возможно, "Калифорния фиделити" просто надоела мне до чертиков. Не знаю. Возможно, мне хотелось сменить обстановку. Как бы там ни было, я начала возвращаться к жизни и почувствовала, как оптимизм медленно заполняет все сосуды, подобно сладкому кленовому сиропу. Я должна не просто выжить. Я должна ВЫЙТИ ПОБЕДИТЕЛЬНИЦЕЙ.

К тому времени была уже решена проблема аренды офиса – в адвокатской конторе Кингмана и Ивса. Лонни Кингман, страстный поклонник бодибилдинга. Он все время накачивался стероидами, тестостероном, витамином В12 и кофеином. Его пегая шевелюра вызывала в памяти пони в процессе осенней линьки. Судя по носу, случай тоже не щадил его. На стенах его конторы красовались дипломы, свидетельствующие, что степень бакалавра он получил в Гарварде, а степень магистра – в Колумбийском университете. Их дополнял документ о почетной степени от Юридической академии в Стэнфорде.

Его коллега, Джон Ивс, не менее обласканный степенями, не выставлял их напоказ. Коньком его считались апелляции по гражданским делам. Здесь он был вне конкуренции и славился нетривиальным подходом к делу, глубиной анализа и великолепным слогом. Шесть лет назад Лонни и Джон основали свою фирму и уже успели обзавестись двумя секретаршами, секретарем для работы с клиентами и клерком, который одновременно выполнял обязанности курьера. В конторе также работал третий адвокат – Мартин Челтенхем. Друг Лонни, он не был его партнером, а просто арендовал офис.

Интересные дела, казалось, сами плыли к Лонни Кингману. Известный блестящей защитой по уголовным делам, он чувствовал слабость к сложным процессам, связанным с незаконным получением страховок. На почве таких дел мы и познакомились – мне довелось помогать Лонни в одном из них. Он мог перекинуть на меня часть своей работы, и вообще его рекомендации многое значили в моей карьере. Поэтому я сразу же согласилась, когда он предложил поработать на него в качестве частного детектива. Как и в случае с "Калифорния фиделити", это была работа по договору – я получала ровно столько, на сколько старалась. Пока же в качестве аванса по случаю такой удачи я купила твидовый пиджачок, который неплохо дополнял обычный мой наряд из джинсов и свитера. В общем, дань моде была отдана.

В один из декабрьских понедельников я впервые познакомилась с делом об убийстве Изабеллы Барни. В тот день мне пришлось дважды смотаться в Коттонвуд, проделав в общей сложности двадцать миль, чтобы срочно вручить повестку о явке в суд свидетелю по делу о хулиганстве. В первый раз этого человека не оказалось дома. Во второй я ухватила его в тот момент, когда он заехал в гараж, возвращаясь с работы. Вручив бумагу и не обращая внимания на его кислую физиономию, я тут же помчалась прочь, включив радио на полную громкость. Несмотря на эту своевременную меру, ушей моих коснулась пара слов, давненько не слышанных. На обратном пути я решила заехать к себе на службу.

Первый этаж дома Кингмана занимал гараж, два остальных предназначались для офисов. На улицу выходили шесть высоких, застекленных сверху дверей с красивыми медными ручками. Арка в правой части здания вела во внутренний двор, где была стоянка для машин. Места там было немного, но на двенадцать машин вполне хватало. Четыре места занимали машины Лонни, Джона, Мартина и Иды Руфь – секретарши Лонни. Остальные достались давним его арендаторам. Мне же, как и некоторым другим, оставался выбор между парковкой прямо на улице или на стоянке в трех кварталах от офиса. Плата за парковку довольно низкая, но машину можно ставить только на полтора часа, иначе – оперативный штраф. Вот и приходилось то и дело выскакивать на улицу и переставлять машину в другое место. Слава Богу, это испытание было не беспредельным: после шести вечера время стоянки не ограничивалось.

В тот день я подъехала к своему офису в 18.15.

Света на третьем этаже не было, значит, владельцы офисов уже разъехались по домам. Я смело въехала под арку и увидела на стоянке машину Лонни. "Тойоты" Иды Руфь уже не было. Ее место я и заняла бок о бок с "мерседесом" Лонни. На стоянке находился незнакомый мне "ягуар". Я высунула голову из машины и, едва не сломав себе шею, сумела увидеть, что в окнах офиса Лонни горит свет. Вероятно, у него был клиент.

На улице было уже достаточно темно. В такое время лучше всего оказаться поближе к камину, в хорошей компании, потягивать коктейль, который щекочет самолюбие престижной этикетной, но, если сказать честно, по вкусу больше напоминает лекарство. Я решила, что мне необходимо поработать сегодня вечером, хотя прекрасно понимала, что это всего лишь повод для того, чтобы не идти домой.

Я заперла машину и стала подниматься по лестнице, которая по причуде архитектора расширялась кверху. Глаза ничего не видели, пришлось достать фонарик-брелок. В коридоре третьего этажа свет падал только из-за стеклянной двери приемной Лонни. Днем третий этаж смотрелся совсем неплохо – яркий оранжевый ковер на полу, белые стены, темная скандинавская мебель. Декоративная зелень и рисунки пастелью на стенах великолепно дополняли картину. Мне отдали комнату, которую когда-то использовали под конференц-зал и столовую. Теперь здесь стоял письменный стол, вращающееся кресло, висела полка с досье, телефон с автоответчиком. Другое кресло при необходимости превращалось в кровать. Мой телефон на страницах адресной книги все еще находился в рубрике "Частные детективы", но в номер уже были внесены изменения. В последнее время мне пришлось изрядно побегать, высунув язык, чтобы свести концы с концами. На двадцать долларов в час не очень-то разгуляешься, но удавалось иногда перехватить сотню-другую, так что на жизнь пока хватало.

Я собиралась потихоньку прошмыгнуть к себе, чтобы не побеспокоить Лонни, занятого с клиентом. Дверь в его офис была открыта, и, проходя мимо, я заглянула туда. Лонни действительно разговаривал с клиентом, но, заметив меня, сделал приглашающий жест: "Кинси, зайди на минутку. Мне бы хотелось, чтобы ты приняла участие в нашем разговоре".

Клиент Лонни сидел в глубоком кресле, спиной ко мне. Лонни поднялся, здороваясь со мной, вместе с ним встал и клиент. Нас представили друг другу. Не знаю, понятно ли я выражаюсь, но у этого человека была явно черная аура.

– Кеннет Войт, – представил его Лонни. – А это – Кинси Милхоун, частный детектив, о которой я вам только что говорил.

Мы протянули руки и пробормотали несколько заученных приветствий, приглядываясь друг к другу. Человеку было слегка за пятьдесят, у него были темные волосы и темные глаза. Лицо худощавое, неизменно мрачное из-за глубоких складок у переносицы, широкий лоб перечеркнут прядью волос. Он попытался улыбнуться, но попытка не удалась. От неимоверных усилий у него даже лоб покрылся испариной. Впрочем, возможно, он просто забыл снять пальто, когда пришел к Лонни, и сделал это лишь сейчас, перед тем как сесть в кресло. На нем была рубашка спортивного типа с короткими рукавами и расстегнутым воротником, тан что видны были колечки волос на груди. Руки также были обросшие до черноты. Узкие плечи, неразвитые мускулы... Должно быть, спортом он занимался только для того, чтобы снимать стрессы. Он достал из кармана платок и провел им по лбу.

– Я хотел бы, чтобы Кинси выслушала эту историю, – сказал Лонни, обращаясь к Войту. – Сегодня она еще успеет поработать с досье, а завтра утром начнет действовать.

– Значит, мне повезло, – снова попытался улыбнуться Войт.

Мужчины сели, а я забралась с ногами в кресло, которое стояло в углу, мысленно настраиваясь на неплохую прибыль: Лонни никогда не имел дел с проходимцами без гроша в кармане.

Лонни вкратце ввел меня в курс дела, затем добавил:

– Частный детектив, который занимался расследованием, скончался от сердечного приступа. Это Морли Шайн, ты знала его?

– Ну конечно! Морли умер? Когда же это случилось? – Я не верила своим ушам.

– Вчера вечером, около восьми часов. Я уезжал на уик-энд и узнал об этом только сегодня утром, когда мне позвонила Дороти, его жена.

Морли Шайна я знала Бог ведает сколько лет. Мы не были с ним близкими друзьями, но я всегда могла обратиться к нему за помощью в трудную минуту. Тот человек, который учил меня ремеслу частного детектива, и Морли Шайн были давними друзьями и партнерами. Потом их пути разошлись – каждый создал собственное агентство. Морли было за шестьдесят, он был высокий тучный мужчина, которому не мешало бы сбросить фунтов восемьдесят лишнего веса. Его круглое добродушное лицо всегда лучилось улыбкой. Курил он не переставая, так что пальцы уже пожелтели от табака. У него везде были свои люди – и в следственных изоляторах, и в тюрьмах, и повсюду в городе, и все были готовы дать ему любую информацию. Я сказала себе, что непременно расспрошу Лонни об обстоятельствах смерти Морли. Сейчас же мое внимание отдано было Кеннету Войту, который приготовился повторить всю эту историю с начала.

Войт какое-то время сидел молча, уставившись в пол, безвольно сложив руки на коленях. Наконец он начал:

– Мою бывшую жену убили шесть лет назад. Ее звали Изабелла Барни. Вы помните эту историю?

Эти имя и фамилия ничего мне не говорили.

– Нет, не помню, – сказала я уверенно.

– Убийца сумел выкрутить часть дверного глазка со стороны улицы. Затем он постучал в дверь, и, когда она включила на крыльце свет и припала к глазку, он выстрелил через отверстие из револьвера 38-го калибра. Смерть была мгновенной.

Внезапно я вспомнила.

– Так это была она? Да-да, теперь припоминаю. Не может быть, чтобы прошло уже шесть лет. – Я чуть было не ляпнула, что обвиняемым на процессе был муж этой несчастной, но успела прикусить язык. Это был явно не Кеннет Войт, но тогда кто же?

Я переглянулась с Лонни. Он каким-то образом понял, что именно меня интересовало.

– Обвиняемого звали Дэвид Барни. Кстати, к твоему сведению, на суде его оправдали.

Войт заерзал в кресле, услышав эту фамилию.

– Мерзавец, – процедил он.

– Продолжай, Кен, – сказал Лонни. – Извини, я тебя перебил. Расскажи заодно все, что предшествовало этой драме.

Войт опять стал собираться с мыслями.

– Мы жили с ней вместе четыре года... для обоих это был второй брак. У нас тогда появилась дочь, мы назвали ее Шелби. Она сейчас учится в интернате. Когда Изу убили, ей было всего четыре года. Ну конечно, у нас с Изой были проблемы... у кого их нет. Потом она увлеклась этим Барни. Они поженились через месяц после нашего с ней развода. Ему нужны были только ее деньги, больше ничего. Об этом все знали, все, кроме нее. Глупенькая, она ничего не хотела слушать. Поймите меня правильно – я действительно ее любил, но такой она была, всякий мог обвести ее вокруг пальца. Иза была талантливой, но совершенно не знала себе цену и готова была идти за всяким, кто наговорит ей комплиментов. Вы наверняка знакомы с таким типом женщин: ими можно управлять как угодно. Она была талантливым художником, и у меня сердце сжималось, когда я видел, на кого она растрачивает свою жизнь...

Я вдруг поняла, что уже не воспринимаю его рассуждения о женских характерах, вместо этого слышу неприкрытую озлобленность. Вероятно, от частого повторения рассказ о бывшей жене потерял первоначальный смысл и уже не вызывал сочувствия. Речь шла не о ней, а скорее о нем самом, его ощущениях. Я обратила внимание на гору папок на столе Лонни. Кое-где на обложках виднелись надписи – ВОЙТ/БАРНИ. Кроме того, немало досье, вероятно, относящихся к делу, стояли в коробках у стены. Скорее всего, все, что рассказывает Войт, там и находится, а лирические отступления можно и пропустить. То, что он говорил, было, вероятно, правдой, однако доверия он не вызывал никакого. Встречаются такие типы. Самые обычные вещи в их изложении звучат донельзя фальшиво. Он топтался на одном месте своего рассказа, хотя речь его лилась непрерывно, не оставляя пауз, в которые можно было бы вклиниться. Как только Лонни это выдерживает? Кстати, я заметила, что в какой-то момент он тоже отключился, завертел в руках свою ручку, не обращая внимания на собеседника. Я перевела взгляд на Кеннета Войта.

– Так как же этому парню удалось вывернуться? – Я все-таки нашла щелку в монолите его речи.

Лонни в этот момент тоже очнулся.

– Обвинителем на процессе был Динк Джордан, – вмешался он в разговор. – Боже, какая там была скукотища! Он, конечно, знает свое дело, но подать себя совершенно не умеет. Вероятно, он думал, что выиграет дело, полагаясь только на имеющиеся факты. – Лонни засопел от недовольства. – Так вот, теперь мы снова пытаемся выдвинуть против этого подонка обвинение в умышленном убийстве. Ненавижу его! Просто ненавижу. Когда его оправдали на процессе, я предлагал Кену где-нибудь подстеречь его и исколошматить. Честное слово. Но Кена разве уговоришь? И мы опять начали накапливать материалы, чтобы пустить их в дело, но Кен просил подождать.

Войт опять заерзал в кресле и нахмурился.

– Вы были правы тогда, Лон. Сейчас я это понимаю, но поймите и меня в тот момент. Моя жена, Франческа, была категорически против возобновления процесса. Для всех это так болезненно... а для меня особенно. Я бы просто не выдержал.

Лонни старался не смотреть на него. Он никогда не испытывал симпатий к тем людям, которые прикидывают, выдержат они или нет. Работа предполагала, что он должен ВЫДЕРЖАТЬ все. А Войт не давал ему развернуться.

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал Лонни, – все течет, все меняется. Мы собирали материалы для предъявления обвинения целый год. Дэвид Барни тем временем транжирил доставшиеся ему деньги. Большая часть из них по праву принадлежит дочери Кена и Изы – Шелби. Она бы их и получила, если бы обвинение подтвердилось. Сейчас семья уже не может спокойно наблюдать это безобразие и готова к новому процессу. Адвокат Барни, его фамилия Фосс, времени не теряет и направляет судье прошение о прекращении дела ввиду отсутствия факта преступления. Я со всех ног бегу к судье и на коленях умоляю его не спешить. Прошение отклонено, но судья уже начинает косо на меня посматривать.

На следующем этапе Дэвид Барни и та лиса, которая представляет его интересы, начинают использовать любые мыслимые и немыслимые предлоги для того, чтобы оттянуть начало процесса. Чего они только не изобретают! Но мы-то уже кое-что понимаем! Если парня оправдали в суде по уголовным делам, то чего ему опасаться, спрашиваю я? Но он крутится, как рыба на сковороде. Натянут как струна. Рыльце-то у него в пушку! Да, еще одна вещь. Этот момент стоит перепроверить. До Кена дошли слухи об одном парне... во время предварительного заключения он сидел в одной камере с Дэвидом Барни. Он там до сих пор сидит. Так вот, в суде встречаю я этого парня, и он признается, что слышал от Барни интересное заявление. Когда тот после оправдательного приговора покидал зал суда, то прошептал ему на радостях, что это все-таки он убил жену. Его информацию надо перепроверить, поэтому прошу тебя заняться этим в первую очередь.

– А какой во всем этом смысл? – спросила я. – Ведь Дэвиду Барни уже нельзя предъявить обвинение в убийстве.

– Это верно. Именно поэтому мы и перенесли наше обвинение в суд по гражданским делам. На этом поле у нас куда больше шансов добиться успеха, и негодяй прекрасно это понимает. У него явно дрожат коленки, он выкручивается как может. Мы направляем наше обвинение в суд. У его адвоката есть тридцать дней, чтобы подать апелляцию. Он выжидает двадцать девять дней и подает ее, придравшись к каким-то процессуальным вопросам. Все начинается сначала.

Мы добиваемся вызова Барни для допроса, а он ссылается на Пятую поправку к конституции и отказывается от дачи показаний. Тогда мы вызываем его в суд, и судья объясняет, что в его случае Пятая не действует. Он начинает тяжбу по процедурным вопросам, он ходит вокруг да около...

– Лонни, – тихо позвала я.

– Мы топчемся на месте, и время работает против нас. Истекает срок давности, но мы все-таки добиваемся включения нашего дела в первоочередном порядке. И вот теперь эта история с Морли...

– Ло-о-о-н-н-н-и-и-и, – напоминаю я о себе и даже начинаю махать рукой.

Наконец он останавливается.

– Просто скажи, что вам нужно. Я пойду и постараюсь все раздобыть.

– Вот за это я ее и люблю! – Лонни смеется и показывает не меня пальцем. – Никакой болтовни, только дело, – говорит он Войту. Затем подталкивает гору материалов в мою сторону: – Это все, что у нас есть. Не все разложено по полочкам, но ничего не поделаешь. Сверху перечень досье – проверь, все ли на месте. Как только ознакомишься с основными фактами, мы решим, чего еще не хватает. Вам, кстати, не помешает получше познакомиться друг с другом, так как в ближайший месяц наверняка придется много работать вместе.

Войт и я вежливо улыбаемся, глядя на Лонни и избегая глядеть друг на друга. Кажется, как и мне, ему тоже не улыбается такая перспектива.

2

Я закончила разбирать досье только к полуночи. Можно не удивляться – папки по делу Изабеллы Барни едва вмещались в две картонные коробки, каждая весом по сорок фунтов. Я чуть не надорвалась, перетаскивая их из кабинета Лонни в мой офис. Но поскольку твердо решила покончить с бумажной работой за один раз, то настроилась сидеть допоздна. Лонни не шутил, когда предупреждал меня о перепутанных досье, сваленных как попало. Судя по перечню, в первой коробке должны были находиться копии полицейских донесений, материалы по уголовному делу, а также вся переписка Лонни с судом по гражданским делам. Но я сразу убедилась, что многих бумаг просто не хватает, а другие перепутаны так, что черт ногу сломит.

Во второй коробке полагалось лежать материалам, собранным Морли. Это могли быть протоколы бесед со свидетелями, разного рода справки, отчеты Морли. Мне крупно повезло. Я обнаружила список свидетелей, с которыми успел поговорить Морли Шайн. Судя по всему, он докладывал о результатах работы каждый месяц, начиная с июня. Тогда нескольких отчетов явно недоставало. Создавалось впечатление, что Морли встретился примерно с половиной свидетелей, практически все они выступали на уголовном процессе. Обнаружилось восемь повесток для явки в суд по уголовным делам... Остальные, по-видимому, придется разыскивать где-то в другом месте. На одном из неряшливо заполненных формуляров я прочитала наконец фамилию свидетеля, который слышал от Дэвида Барни признание в убийстве. Кэртис Макинтайр. Была пометка, что телефон у него отключен, а по адресу, указанному в справочнике, он уже давно не проживает. Этого свидетеля я взяла на заметку в первую очередь, как и просил Лонни.

Я пролистывала протоколы допросов, делая для себя заметки. Когда собираешь "паззл", мозаику, надо сначала хорошенько вглядеться в картинку на коробке – элементы потом будут складываться целыми блоками. Примерно тем же я и занималась, вырабатывая общее представление. Конечно, в любом случае придется повторить кое-какие ходы Морли Шайна, но только он действовал наудачу, а я собиралась копнуть поглубже там, где он снял лишь поверхностный слой. Предстояло еще решить, что делать с недостающими материалами. У меня был перечень документов, и я собиралась вытряхнуть все из коробок и попытаться понять, чего же не хватает. Очевидно, в некоторых случаях Морли шел по ложному следу, и материалы по этим версиям не представляли большого интереса. Если только не обнаружится что-нибудь свеженькое. Я подумала, что часть досье наверняка у Морли дома. Я же сама частенько беру работу домой.

Суть дела оказалась именно такой, какой ее изложил Кеннет Войт. Изабеллу Барни убили между часом и двумя ночи двадцать шестого декабря. Оружие было 38-го калибра. Стреляли в упор через глазок входной двери ее дома. Эксперты по баллистике назвали это "контактным выстрелом", отверстие в двери стало как бы продолжением ствола пистолета, а глаз Изабеллы находился в непосредственной близости от глазка двери. При выстреле фрагменты дерева разлетелись под прямым углом как внутрь помещения, так и наружу. Не исключено, что они попали и в убийцу. Баллистики предполагали, что часть "материала" могла попасть в ствол и заклинить его, что делало возможность второго выстрела проблематичной.

Отверстие в двери слегка обгорело, внутри и вокруг обнаружены следы пороха. Дробь и остатки голубой пластмассы, извлеченные из раны, указывают на то, что стреляли специальной пулей, предназначенной для стрельбы без рикошета. У пули имеется пластмассовый наконечник, а дробь помещена в медный капсюль. При попадании в живую ткань наконечник расплющивается, капсюль разрывается, и дробь, быстро теряя инерцию, остается в ткани. То есть такая пуля не причинит вреда тем, кто находится даже в непосредственной близости от жертвы. Да, подумала я, убийце не откажешь в предусмотрительности.

Судя по отчету патологоанатома, пуля вместе с фрагментами металла и дерева попала в правый глаз жертвы. В протоколе вскрытия подробно описывается эта кошмарная картина в мозговой ткани. Даже мне, несведущей в медицине, было ясно, что умерла Изабелла мгновенно, не испытав никакой боли. Мозг даже не успел послать сигнал об агонии.

Конечно, после таких описаний теряешь веру в людей. Поэтому я отключила всякие чувства, просматривая имеющиеся в деле рентгеновские и фотографические снимки. Вообще-то я смотрю на такие вещи профессионально и считаю, что слишком часто уходить от них нельзя. Так вот, там было десять цветных фотографий – и ни в каком кошмарном сне такого не увидишь. Вот так и выглядит смерть, напомнила я себе. Вот так и выглядит убийство. Мне приходилось не раз встречаться с убийцами – любезными, милыми и такими обходительными, что казалось, это и не они вовсе недавно убили человека. Мертвые же не говорят, и уже одним этим стоят выше суетящихся, оправдывающихся убийц. Фотографии Изабеллы Барни были безмолвным обвинением, криком разрушенной в одно мгновение плоти. Я спрятала их в конверт, перевела дух и приступила к чтению материалов уголовного процесса, который вел Динк Джордан.

Настоящее его имя было Динсмур. Он все время безуспешно просил, чтобы его называли Деннисом. Динку было около пятидесяти, в волосах у него уже начинала поблескивать седина. Этот человек был напрочь лишен чувства юмора, к тому же природа не одарила его и даром красноречия. Как обвинитель он считался компетентным, но совершенно не умел подавать материал в суде – излагал дело так медленно и невыразительно, словно строчку за строчной читал Талмуд, вглядываясь в каждое слово. Я помню одну сцену на суде, когда Динк выступал по делу об умышленном убийстве: на скамье присяжных половина из них уже спала, а вторая падала в обморок от скуки.

Адвокатом Дэвида Барни был Херб Фосс. Я его совершенно не знала. Лонни считал его пронырой, но человек, победивший в деле Барни, вероятно, заслуживал определенного уважения.

Несмотря на то, что свидетелей убийства не было, орудия убийства не нашли, стало известно, что за восемь месяцев до него Барни приобрел револьвер 38-го калибра. В суде он показал, что пистолет у него похитили из столика в спальне в тот уик-энд, когда праздновался День Труда. Их семья устраивала большой прием в честь приезда друзей из Лос-Анджелеса Джона и Джулии Сигеров. На вопрос о том, почему он не заявил о пропаже в полицию, Барни сказал, что советовался с Изабеллой и та не захотела, чтобы их гостей заподозрили в воровстве.

По словам родной сестры Изабеллы, проблема развода возникла в их семье уже давно. Дэвид Барни утверждал, что для разрыва не было серьезных причин. Однако история с пистолетом добавила масла в огонь, и Изабелла попросила мужа подыскать себе другое место для жилья. Возник также спор о том, можно ли было считать их союз распавшимся или нет. По мнению Барни, их брак был вполне жизнеспособен, мелкие разногласия можно было сгладить, отрегулировать. Со стороны же казалось, что между Изабеллой и Дэвидом все кончено.

Как бы то ни было, события разворачивались с трагической быстротой. Дэвида Барни выставили за дверь пятнадцатого сентября, и с этого времени он не оставлял попыток вновь завоевать расположение Изабеллы. Он все время звонил ей. Посылал цветы и подарки. Когда его назойливость начала действовать ей на нервы, вместо того чтобы сделать паузу, он удвоил усилия. На капоте ее машины каждое утро появлялась красная роза. На пороге дома она находила подарки, драгоценности, регулярно получала от него открытки с признаниями в любви. Чем больше она отталкивала его, тем назойливее он становился. Весь октябрь и ноябрь он звонил ей день и ночь и вешал трубку, как только она подходила к телефону. Изабелла сменила номер телефона, но он раздобыл его и пользовался им на всю катушку. Она купила автоответчик – звонил и занимал линию до тех пор, пока в кассете автоответчика не кончалась лента. Изабелла говорила друзьям, что знает теперь, что такое осада.

Тем временем Барни присмотрел жилье в ее районе и взял его в аренду. Если она уезжала из дома, он следовал за ней. Если она оставалась дома, он припарковывал напротив свою машину, вооружался биноклем и вел наблюдение за всеми ее посетителями. Изабелла вызывала полицию, писала жалобы. В конце концов ее адвокат добился судебного решения, по которому Барни запрещалось писать, звонить ей, приближаться ближе чем на двести ярдов – к ней, ее дому и автомобилю. На какое-то время Барни умерил свой пыл, но затем все возобновил с новой силой. Изабелла была в отчаянии.

К Рождеству она превратилась в невротичку, почти ничего не ела, мало спала. У нее дрожали руки, она взрывалась по любому поводу и напоминала затравленного зверя. Она стала много пить, совершенно не выносила одиночества. Дочь Шелби она отослала к своему первому мужу. К тому времени Кен Войт уже успел жениться, но, по словам очевидцев, так и не смог оправиться после разрыва. Изабелла жила на одних транквилизаторах, на ночь затыкала себе уши ватными тампонами. Старые ее приятели Сигеры уговорили ее поехать с ними в Сан-Франциско. Они были на пути в Санта Терезу, когда их задержали какие-то неполадки в системе зажигания. Сигеры позвонили Изабелле домой и оставили для нее сообщение на автоответчике.

Начиная с полуночи и примерно до 0.45 ночи, Изабелла, измученная ожиданием, проговорила с подругой, с которой она когда-то училась в колледже. Подруга была из Сиэтла. Через некоторое время она, вероятно, услышала, что кто-то скребется в дверь. Спустилась вниз, предполагая, что приехали Сигеры. Она была уже одета по-дорожному, во рту у нее была сигарета, чемоданы стояли в прихожей рядом с дверью. Она изнутри зажгла свет на крыльце и прильнула к дверному глазку. Вместо гостей она увидела дуло пистолета...

Сигеры подъехали к ее дому в 2.20 и сразу заподозрили что-то неладное. Они разбудили сестру Изабеллы, которая жила неподалеку в коттедже. Сестра открыла своим ключом заднюю дверь особняка. Сработала сигнализация. Они сразу же обнаружили мертвое тело, и Сигеры вызвали полицию. Когда медицинский эксперт прибыл на место происшествия и измерил температуру тела, термометр показал 98,1 градуса по Фаренгейту. По формуле Морица, сделав поправку на вес тела, теплопроводность мраморного пола и одежды, эксперт установил время смерти: между часом и двумя ночи.

На следующий день в полдень по подозрению в совершении преднамеренного убийства был арестован Дэвид Барни. При аресте он заявил о своей невиновности. Уже в самом начале следствия было ясно, что имеющиеся против него косвенные улики достаточно легко опровергнуть. Однако по законам штата Калифорния две составляющие обвинения в убийстве – смерть жертвы и преступное намерение – могут быть обоснованы как путем логических рассуждений, так и совокупностью имеющихся улик. Обвинение в умышленном убийстве может быть поддержано судом даже в том случае, если нет прямых улик или признания обвиняемого. По брачному контракту Дэвид Барни в случае развода имел лишь ограниченные права на имущество. В то же время в случае ее смерти он являлся прямым наследником и получал ее долю имущества, которая оценивалась в два миллиона шестьсот тысяч долларов.

У Дэвида Барни не имелось твердого алиби на момент совершения преступления, и Динк Джордан полагал, что он добьется легкой победы в суде.

Судебный процесс продолжался три недели. После долгих раздумий присяжные вынесли оправдательный вердикт. Дэвид Барни вышел из суда не только свободным, но и богатым человеком. В дальнейшем некоторые присяжные признали, что были убеждены в виновности обвиняемого, но их не убедили аргументы обвинения и они проголосовали за оправдание. Именно этот момент и учитывал Лонни Кингман, когда собирался организовать новый процесс в суде по гражданским делам. Он решил сделать упор на убийстве из корыстных побуждений. В гражданском суде виновность доказывается на основе имеющихся свидетельств, а не на основе принципа "достаточной убедительности", как это принято в суде по уголовным делам. Насколько я понимаю, истец, Кеннет Войт, должен был доказать, что Дэвид Барни убил Изабеллу и что убийство было умышленным и совершено из корыстных побуждений. Задача облегчалась тем, что в гражданском суде принцип доказательств был совсем другим. И цель другая – никто не хотел сажать Барни в тюрьму, нужно было отнять у него возможность распоряжаться деньгами погибшей.

Листая досье, я вдруг поняла, что начинаю зевать и клевать носом. Буквы расплывались, ускользал смысл написанного. Морли Шайн вел досье крайне неряшливо, я чувствовала, что начинаю сердиться. Меня всегда раздражает, когда кто-нибудь относится к работе спустя рукава. От этого очень устаешь. Я оставила досье на своем столе и стала собираться домой. Через несколько минут я уже закрывала входную дверь дома Лонни Кингмана.

На стоянке была только моя машина. Я выехала на шоссе и, свернув направо, двинулась в город. На пересечении со Стейт-стрит я повернула налево. На улицах ярко освещенных жилых кварталов Санта Терезы не было ни души. Большинство домов здесь двухэтажные, с мощными фундаментами. Это урок землетрясений. Летом 1968 года серия подземных толчков колебалась от 2,5 до 5,2 по шкале Рихтера. От самых сильных толчков выплеснулась вода из плавательных бассейнов.

Когда я проезжала мимо бывшего своего пристанища, дома номер 903 по Стейт-стрит, что-то заныло в груди от воспоминаний. Наверное, мой уютный офис уже занят. Надо будет позвонить Вере – менеджеру "Калифорния фиделити", расспросить, что новенького у них со времени моего увольнения. Давно я с ней не виделась, с тех пор, как была на ее свадьбе с Нилом. Вместе с прежней работой я потеряла многих приятелей – Дарси Паско, Мэри Беллфлауэр. Раньше я даже не могла представить, что можно праздновать Рождество с кем-то другим, на новом месте.

Погрузившись в воспоминания, я едва не вылетела на красный свет у перекрестка шоссе Анаконда со 101-й дорогой. Пришлось ждать долгих четыре минуты, пока загорится зеленый свет. Я опять нажала на полный газ и, проехав перекресток, свернула направо на бульвар Кабана, который тянется вдоль побережья параллельно линии пляжей. Затем сделала еще один правый поворот и оказалась на Бэй-стрит. Еще налево – и я уже на своей улице – узенькой, с двух сторон обсаженной деревьями. Здесь были только частные дома и всего несколько кондоминиумов. За два дома до моего нашлось место для стоянки. Я заперла машину и по привычке огляделась внимательно по сторонам. Откровенно говоря, я люблю быть одна в такой поздний час, но осторожность никогда не помешает. Я нырнула во двор, придержав калитку, чтобы та не заскрипела.

На месте моей квартиры когда-то был гараж на одну машину. Но потом кто-то взорвал в гараже бомбу. Я не стала досадовать и выстроила на руинах дополнительную квартиру с солярием на крыше. Благодаря этому взрыву я получила дополнительную спальню с ванной комнатой. У крыльца горел свет: хозяин земельного участка, на котором стоит мой дом, никогда не забывает обо мне и не ложится спать, пока не проверит, что я вернулась домой целая и невредимая. Зовут его Генри Питтс.

Я заперла за собой входную дверь и принялась за обычный обход квартиры, проверяя двери и окна. Затем включила маленький черно-белый телевизор и принялась за уборку. Днем я занята, и мне не до уборки. Бывает так, что в магазин за продуктами я иду в два часа ночи, пылесос включаю в полночь. С тех пор как я живу одна, домашних дел стало меньше, но раз в три-четыре месяца настает время генеральной уборки – и тоже на несколько ночей. На этот раз был черед кухни. Я управилась довольно быстро и уже в час ночи легла спать.

Во вторник я поднялась в 6.00. Натянула спортивный костюм, на двойной узел завязала шкурки кроссовок. Почистила зубы, поплескала в лицо холодной водой и разлохматила волосы на голове. На утренних пробежках я никогда не выкладываюсь, но к концу всегда чувствую, что подзаправилась энергией. На бегу я стараюсь сосредоточиться и обдумать план действий на предстоящий день, а также проанализировать события последнего времени. Значит, так... я распустилась, недостаточно сплю, ем черт знает что. Пора приходить в норму.

Пробежавшись, я приняла душ и оделась. Съела хлопья с простоквашей и отправилась в свой офис.

На работе я остановилась у стола Иды Руфь – секретарши Лонни. Ида всегда полна впечатлений после выходных, которые она проводит в конных или пеших походах или лазая по горам. Ей тридцать пять, она незамужем и сидит на вегетарианской диете. Никогда не пользуется косметикой, волосы у нее добела выгорели на солнце, а загар изумительно лег на лицо. Она умеет со вкусом одеваться, но лучше всего ее можно представить в шортах, кроссовках или альпинистских ботинках. Ида сразу предупредила меня:

– Лонни собирается в суд через десять минут. Если хочешь его застать – поторопись.

– Спасибо. Иду к нему немедленно.

Лонни был весь в делах. Он закатал рукава рубашки, галстук сбился на сторону, растрепанные волосы стояли дыбом. За его спиной в окне виднелись ярко-синее небо и приморский пейзаж. Боссу предстоял великий день.

– Дела идут? – спросил он.

– Да. Я просмотрела почти все досье. Как ты и предупреждал, там все свалено в одну кучу.

– Да, Морли никогда не отличался педантичностью.

– Конечно, у женщин это получается гораздо лучше, – сухо заметила я.

Лонни усмехнулся, не отрывая взгляда от своих бумаг.

– Нам надо обсудить твой гонорар. Сколько, ты обычно берешь в час?

– А сколько получал Морли?

– Обычно – пятьдесят, – неохотно признался Лонни.

Он наклонился, чтобы достать из ящика какие-то документы, и не видел выражения моего лица. Морли получал пятьдесят? Никогда не поверю. Одно из двух – или мужчины Бог знает что о себе возомнили, или женщины совсем поглупели. Мой стандартный гонорар всегда был тридцать долларов в час плюс расходы на бензин. Значит, все время я недополучала половину положенных мне денег!

– Ладно, прибавь к пятидесяти еще пять и забудь про бензин.

– Договорились, – просто ответил он.

– Какие будут указания?

– Решай все сама. Даю тебе карт-бланш.

– Ты серьезно?

– Конечно. Делай, что сочтешь нужным. Только не вляпайся в какую-нибудь историю. – Он говорил это уже одеваясь, чтобы уходить: – Адвокату Барни только это и нужно. Он спит и видит, как поймает нас на нарушении закона. Так что будь осторожна.

– Это будет нелегко.

– Зато нас не попросят из суда, что самое главное.

Он посмотрел на часы, схватил с вешалки пальто, поправил галстук и захлопнул свой кейс. Он был почти у двери, когда я спросила его:

– Лонни, подожди. Так с чего ты посоветуешь мне начать?

– Найди мне свидетеля, который видел этого парня на месте преступления, – улыбнулся он, закрывая за собой дверь.

– Ничего себе! – присвистнула я в опустевшей комнате.

Придя к себе, я перелопатила еще пять фунтов неудобоваримой информации. Может, уговорить Иду Руфь, чтобы она помогла разобраться с этими проклятыми досье? Вторая коробка была еще хуже, чем первая. Надо заехать в дом Морли Шайна и проверить, не осталось ли там документов. Но перед этим нужно сделать несколько звонков. Я уже знала, с нем надо встретиться, и решила заранее назначить свидания с этими людьми. Первая в списке Симона, сестра Изабеллы; договорились, что я подъеду к ней в полдень. Короткий разговор с некоей Иоландой Вейдман, женой бывшего патрона Изабеллы – оказывается, он будет занят до трех часов, я предупредила, что приеду после этого времени. Третий звонок предназначался Ре Парсонс, самой близкой подруге Изабеллы. Ее не было дома, я оставила сообщение на автоответчике, указав свой номер телефона и пообещав перезвонить.

3

Поскольку полицейский участок находился всего в одном квартале от моего офиса, я решила нанести визит лейтенанту Долану из отдела по расследованию убийств. Мне не повезло: он слег с гриппом и его замещала сержант Кордеро. Я приметила в углу еще одного знакомого – лейтенанта Бейкера. Вероятно, он беседовал с подозреваемым – мрачного вида молодым человеком лет двадцати, не проявляющим склонности к общению. Хотя я знала Бейкера лучше, чем Кордеро, но решила судьбу не испытывать. Чего доброго, он начнет разговор обо мне и Джонатане Робе из отдела по поиску пропавших. С Джонатаном я не виделась шесть или восемь месяцев и не собиралась возвращаться к этой теме.

Шери Кордеро была достопримечательностью отдела. Как особа женского пола и испаноязычная, она заполняла сразу две вакансии для меньшинств. Ей было двадцать девять. Небольшого роста, миловидная, но строгая, она тем не менее вызывала некий протест. Причину его я определить не могла. Нет, она никого не оскорбляла, но ребята из отдела с трудом находили с ней общий язык. Проще всего было предположить, что ей трудно сочетать полицейскую службу со своей женской сутью. Тут поневоле потеряешь чувство юмора. Она говорила по телефону, когда я подошла к ее столу, и тут же перешла на испанский. Я присела в кожаное кресло. Шери сделала знак, что скоро закончит разговор. Я увидела на столе крошечную рождественскую елку с конфетами, сняла одну с ветки и отправила в рот. Забавно наблюдать за человеком, когда он разговаривает по телефону. Шери отчаянно жестикулировала, видимо, стараясь что-то доказать своему собеседнику. У нее было хорошее лицо, простое, но хорошее, практически совсем без косметики. Сломанный край переднего зуба придавал ее лицу капризное выражение. Разговаривая, она машинально рисовала в блокноте. Из-под карандаша вышел ковбой, пораженный в грудь кинжалом.

Она закончила разговор и повернулась ко мне.

– Мне нужен был лейтенант Долан, но Эмерод сказала, что он заболел.

– Да, сейчас многие гриппуют. Вы еще не болели? Я уже провалялась неделю. Ужасная дрянь.

– Значит, мне пока везет, – сказала я. – Он давно слег?

– Два дня назад. Наверное, придет после болезни бледный как смерть. Я могу чем-то помочь?

– Да, наверное. Я работаю на Лонни Кингмана по делам о выплатах необоснованных страховок по случаю смерти. Ответчик – Дэвид Барни. Меня интересуют детали его дела. Вы уже работали здесь?

– Тогда я была еще диспетчером, но много чего слышала. Все тут чуть с ума не сошли, когда его оправдали. Все свидетельствовало против него, но присяжные не нашли оснований для обвинения. Лейтенант Долан буквально лез на стену от досады.

– Сокамерник Дэвида Барни слышал его признание, что преступление совершил именно он. Это так?

– Вы имеете в виду Кэртиса Макинтайра? Он и сейчас сидит в окружной тюрьме. Но, если хотите с ним встретиться, вам стоит поторопиться. На этой неделе его освобождают, он уже отсидел свои три месяца в предварительном заключении. Вы слышали про Морли Шайна?

– Мне сказал Лонни вчера вечером, но деталей я не знаю. Как это случилось?

– Насколько я поняла, он сам виноват. Валялся в постели с этим проклятым гриппом и вроде бы уже выздоравливал, но в воскресенье вечером решил плотно поужинать. Вы же знаете Морли. Он не мог пропустить случая поесть. Встал из-за стола и упал замертво.

– У него было что-то с сердцем?

– Да, уже давно, но он никогда к этому серьезно не относился. Наблюдался у врача, но больше так, для порядка. В общем, доигрался.

– Ужасно, – сказала я. – Так жаль человека.

– Я тоже жалею его страшно. Сама от себя не ожидала, что буду так убиваться. Когда мне об этом сказали, я рыдала и не могла остановиться. Вроде мы и не были так близко знакомы. Так, иногда болтали вместе, когда бывали в суде. У него во рту вечно была сигарета, вечно он жевал что-нибудь. Не знаю, не могу привыкнуть, что его нет. Почему они не заботятся о своем здоровье, эти мужики?

Телефон зазвонил снова, и она опять ушла в разговор. Я попрощалась и пошла к выходу. В сущности, то, что нужно, я узнала. Полицейские не сомневаются в виновности Дэвида Барни. Это ничего не доказывает, но кое о чем говорит.

Дойдя до приемной, я решила позвонить оттуда Иде Руфь, чтобы она договорилась о свидании в тюрьме с Кэртисом Макинтайром на сегодня. Вообще-то посещать изолятор можно было только по субботам, с часу до трех, но не представителю Лонни Кингмана. Да, завидная доля официального следователя! Я так долго совалась всюду через черный ход, что никак не могла привыкнуть к новому амплуа.

После этого Эмерод выдала мне домашний адрес Морли Шайна. Оказалось, что Морли жил в Колгейте, северном пригороде Санта Терезы. Раньше там были фермерские участки и цитрусовые рощи, теперь их сменило невообразимое нагромождение мотелей, ресторанов, супермаркетов, похоронных контор и жилых домов. Полная безвкусица!

Морли и его жена Дороти занимали непритязательный домик на три спальни к югу от Саут-Петерсон, там, где между автомагистралью и горами когда-то и зарождался Колгейт. Судя по внешнему виду, дом строили в пятидесятые годы, когда архитекторы не задумывались об индивидуальном облике жилища. Шале швейцарского типа были или грязновато-коричневые, или синие и такие бездушные, что их не оживляло даже рождественское убранство, – я увидела во дворе у соседей Морли такие рождественские персонажи из пластмассы.

Сегодня был вторник. И, хотя Морли умер в воскресенье, было как-то неловко вторгаться в его дом. Но дело есть дело: мне позарез нужны были бумаги Морли. Я постучала в дверь и стала ждать. Морли никогда не был рабом быта, и дом также нес отпечаток небрежности своего хозяина. Краска на нем облупилась от времени и непогоды. У меня возникло смутное ощущение, что когда-то я уже была здесь. Я заранее представляла, что увижу внутри: на кухне треснутую плитку на стенах, отошедший линолеум, в коридоре – ковровую дорожку всю в пятнах, которую уже никто никогда не чистит. Потемневшие окна из алюминия, потемневшая ванна. Прямо на газоне у крыльца стоял "меркюри". Я сразу поняла, что он принадлежал Морли. Наверно, он купил его на какой-нибудь распродаже и собирался ездить до тех пор, пока у машины не отвалятся колеса. На дорожке рядом стоял новенький красный "форд" с рекламой компании, сдающей автомобили в аренду. Вероятно, в доме есть кто-то, приехавший издалека...

– Да? – Вышедшая на крыльцо небольшого роста женщина лет шестидесяти на вид была весьма энергичной особой. На ней был халат в цветочек, на ногах шлепанцы. Она не красила свои седые волосы и почти не пользовалась косметикой. Вытирая руки о кухонное полотенце, перекинутое через плечо, она внимательно изучала меня.

– Добрый день. Меня зовут Кинси Милхоун. Вы – миссис Шайн?

– Нет, я сестра Дороти, Луиза Мендельберг. Мистер Шайн совсем недавно скончался.

– Да, я знаю, примите мои соболезнования. Дело в том, что он был занят расследованием одного дела по поручению адвоката Лонни Кингмана. Я сейчас веду это досье. Извините, кажется, я пришла не вовремя.

– Когда человек умер, удачного времени не бывает, – сказала она сухо. Сестра Дороти явно была из тех женщин, которые больше заняты по хозяйству, чем организацией похорон.

– Я отниму совсем немного времени. Так жаль, что Морли ушел от нас. Он был прекрасный человек и мне очень нравился.

Она согласно тряхнула головой.

– Я познакомилась с Морли и Дороти в колледже еще во времена Великой депрессии. Мы обе были в него влюблены. Но как же по-дурацки он вел себя все эти годы! Эти вечные сигареты, лишние килограммы, да еще выпивка. В молодости еще можно все это выдержать, но в его возрасте? Нет, тут уж не до шуток. Мы его все время предупреждали, но разве он слушал? Конечно, нет. Если бы вы видели его в это воскресенье! Весь багрово-синий, бедняга. Сердце, да еще этот грипп. Доктор сказал, что у него нарушился водно-солевой баланс, что-то вроде этого.

Она снова тряхнула головой, пытаясь сбросить тяжкие воспоминания.

– Как Дороти?

– Ничего хорошего, поэтому я и примчалась сюда из Фресно, чтобы помочь обоим. Вы знали, что она уже много месяцев больна?

– Нет, не знала, – повинилась я.

– О, да, очень больна. В июне у нее определили рак желудка. Была операция, а потом химиотерапия. От нее остались кожа да кости. Морли ужасно переживал, а ушел первым.

– Вы не знаете, вскрытие будут делать?

– Не знаю, что решила Дороти. Он был у врача всего лишь неделю тому назад. Дороти настояла на лечебной диете, и он наконец-то согласился. В таких случаях вскрытие необязательно, но вы же знаете врачей – они своего не упустят. Я так переживаю за Дороти.

Я вздохнула в знак сочувствия.

Она сделала решительный приглашающий жест.

– Ладно, хватит об этом. Я так понимаю, что вам нужно осмотреть его кабинет. Входите и покажите, куда вам надо. Берите, что необходимо, и в случае чего приходите снова.

– Спасибо. Я могу оставить список досье, которые заберу.

Она замахала руками:

– В этом нет необходимости. Мы знаем мистера Кингмана много лет.

Я прошла в прихожую. Миновав коридор, мы оказались перед дверью в кабинет. В доме совсем не чувствовалось рождественской атмосферы. Пахло куриным бульоном.

– У Морли был еще офис здесь, в Колгейте? – спросила я.

– Да, но из-за болезни Дороти он в основном работал дома. Только по утрам ездил туда забрать почту. Вы захотите и туда заглянуть? – Она открыла дверь, и мы оказались в спальне, которую Морли превратил в кабинет, поставив сюда письменный стол и шкаф для бумаг. Ковер на полу был именно такой, каким я его себе представляла.

– Да, если я не найду эти досье здесь, вероятно, придется заехать в офис. Я смогу попросить у вас ключ?

– Не знаю, где он хранил ключи. Спрошу у Дороти. Боже мой! – всплеснула она руками, оглядевшись. – Неудивительно, что Морли никогда не приглашал к себе людей.

В комнате было довольно прохладно и царил такой беспорядок, какой может устроить только мужчина. "Интересно, если бы он знал, что смерть уже за углом, он бы поправил этот перекошенный стол? – подумала я. – Навряд ли".

– Я сделаю ксерокопии и верну бумаги на место как можно быстрее. Завтра утром кто-нибудь будет дома?

– Завтра у нас что? Среда? Да, наверное, я буду. Если же дверь будет заперта, то обойдите дом и положите папки на шкаф на заднем крыльце. Мы оставляем дверь открытой для женщины, которая приходит убирать, и для медсестры. Сейчас узнаю насчет ключа от офиса Морли. Дороти, вероятно, в курсе.

– Спасибо.

Женщина вышла, а я прошлась по комнате, пытаясь понять, как Морли работал с бумагами. Вероятно, время от времени он брал себя в руки и приводил кое-что в порядок. На столе валялись папки с надписями "Сделано", "В работе", "Срочно". Были еще две – "Необходимо сделать" и "Текущие дела". Была папка "Особое внимание". Но их содержимое не соответствовало названиям, здесь просто в беспорядке лежали старые бумаги.

Луиза вернулась со связкой ключей.

– Вам лучше взять все, – посоветовала она. – Бог знает, какой из них от двери его офиса.

– Они вам пока не нужны?

– Да вроде ни к чему. Занесите их завтра, если не трудно. Вот вам еще пакет, чтобы дотащить все эти бумаги.

– Вы уже заказали поминальную службу?

– Похороны состоятся в пятницу утром на кладбище Уинингтон-Блейк, здесь, в Колгейте. Не знаю, как перенесет их Дороти. Мы отложили похороны на конец недели, так как должен прилететь брат Морли. Он работает инженером на строительстве в Южной Корее и сможет быть здесь только в четверг. Если он опоздает, мы не сможем ждать.

– Я постараюсь прийти, – сказала я.

– Будет очень мило с вашей стороны. Морли всегда ценил внимание людей к нему. Разбирайтесь тут с бумагами, а когда закончите, поезжайте к нему в офис или куда нужно. Я должна идти делать укол Дороти.

Я еще раз поблагодарила ее. Она торопливо улыбнулась мне в дверях.

Следующие полчаса я провела за раскопками бумаг, относящихся к убийству Изабеллы и последовавшему уголовному процессу. Лонни хватил бы удар, если бы он узнал, как Морли ведет дела. В какой-то степени хорошее расследование невозможно без кропотливой бумажной работы. Если этого нет, человек может запросто оказаться в дурацкой ситуации, свидетельствуя в суде. Адвокат ответчика обычно норовит поймать детектива на какой-нибудь неточности.

Я аккуратно упаковала папки в пакет, туда же отправился календарь Морли, в котором были отмечены его встречи с людьми. Осмотрев все ящики стола, я убедилась, что никакая бумага не завалилась куда-нибудь в угол. Бросив связку ключей в свою сумочку, я направилась к выходу. В другом конце коридора слышался приглушенный разговор сестер.

По пути к выходу я заглянула в гостиную. Здесь стояло старое, потрескавшееся кожаное кресло и столик со следами от бокалов, когда-то стоявших на нем. В небольшом ящике стола было пусто, но я успокоилась, поскольку сделала все, что могла.

Следующая остановка была в офисе Морли на одной из узеньких улочек Колгейта. Этот квартал занимали небольшие фирмы из сферы обслуживания – слесарная мастерская, домашний врач, бюро по продаже недвижимости. Вероятно, все они размещались в помещениях бывших квартир. Чтобы попасть в офис Морли, надо было сначала пройти через бывшую гостиную, ставшую парикмахерской. Я решила пройти в офис через черный вход, который для Морли был основным, так как здесь имелась табличка с его именем, но ничего не вышло – ни один ключ из связки не подходил к замку. Я осмотрела окно, но оно также было заперто. Тут я вспомнила, что не могу позволить себе запрещенные приемы: мое дело – собирать документы и свидетельства. О, где ты, время отмычек и взломанных дверей?!

Пришлось уподобиться обычному законопослушному гражданину: я обогнула дом и вошла в парикмахерский салон. Окна, украшенные наклейками с рождественскими эльфами и надписями, елка в углу, четыре кресла. В одном женщине делали перманент, парикмахер разделял волосы на пряди и накручивал их на бигуди. Жидкость, которой он при этом пользовался, источала страшное зловоние – что-то вроде тухлых яиц. В другом кресле красотке делали массаж лица, картина была зловещей, поскольку у клиентки слезы лились, не переставая. Тем не менее она без устали щебетала со своей парикмахершей. В третьем кресле делали маникюр.

В конце салона имелась дверь, которая, по моим понятиям, должна была вести в офис Морли. Какая-то женщина в углу складывала стопку полотенец. Заметив мое замешательство, она устремилась мне навстречу. На груди у нее была табличка: БЕТТИ. Меня удивила ее голова: воистину, сапожник без сапог. Какой-то мастер-фантаст так поработал над ее волосами (ей было за пятьдесят), что она выглядела устрашающе – бритый затылок и огромный начес на лбу. Женщина потянула носом воздух и поморщилась:

– Ну и ну! Людей на Луну отправляют, а перманент с приятным запахом придумать, не могут!

Она поправила свободное кресло и окинула меня оценивающим взглядом.

– О Боже! Вам срочно надо подстричься. Садитесь.

Я огляделась, не понимая, к кому она обращается.

– Вы мне говорите?

– Да вроде больше некому.

– Нет-нет, я зашла по другому делу. Мне нужно попасть в офис Морли Шайна, а с улицы я зайти не смогла.

– О, знаете, как это ни печально, но должна сообщить вам, что Морли скончался на днях.

– Я знаю. Извините, что не представилась. – Я вынула удостоверение и протянула его женщине.

Она долго изучала его, потом нахмурилась, указывая на мою фамилию.

– Как вы это произносите?

– Кинси.

– Нет, фамилию. Оканчивается на "они"?

– Нет. Милхоун.

– О, Милхоун, – повторила она старательно. – Я подумала, что это звучит, как Милхони – знаете, есть такой сорт мяса к завтраку. – Она повертела в руках мое удостоверение. – Вы, случайно, не из Лос-Анджелеса?

– Нет, я местная.

Она вновь посмотрела на мои волосы.

– Я спросила, откуда вы, потому что ваша прическа похожа на те, что делают в Мелроузе. Асимметричная, так, кажется, это называется, в форме эллипса. Что-то вроде этого. Такое впечатление, что на волосы упала небольшая люстра.

И она захохотала над собственной шуткой.

Я оглянулась, пытаясь поймать свое отражение в зеркале. Действительно, моя прическа выглядела странновато. Я давно не стригла волосы, и они были разной длины. На макушке лежали нераспутанные пряди. Я заколебалась:

– Так вы думаете, мне стоит подстричься?

Она рассмеялась:

– Вы еще спрашиваете. Такое впечатление, что какой-то сумасшедший лунатик обкорнал вас маникюрными ножницами.

Мне это сравнение показалось не очень удачным.

– Зайду подстричься в другой раз, – сказала я. Прежде всего дело. И потом, неизвестно, как будет выглядеть новая прическа, что она будет напоминать и понравится ли мне. – Я работаю на адвоката, которого зовут Лонни Кингман.

– Да-да. Я знаю Лонни. Его жена ходит в ту же церковь, что и я. А при чем здесь он?

– Морли выполнял для него кое-какую работу, а я продолжаю начатое им расследование. Мне нужно попасть к нему в офис.

– Бедняга, – вздохнула она. – У него же еще жена болела. Он ухаживал за ней много месяцев и, насколько я знаю, здесь почти не появлялся.

– Я думаю, он работал дома, – предположила я. – Так я могу отсюда попасть в его офис? Я вижу там дверь. Она ведет в его комнату?

– Да. Морли пользовался ею тогда, когда налоговый инспектор поджидал его у главного входа.

– Это бывало частенько? – поинтересовалась я.

– Да, особенно в последнее время.

– Вы не будете возражать, если я зайду и возьму нужные мне папки?

– Почему бы и нет? Наверняка там нет ничего бесценного. Заходите и берите, что вам нужно. Здесь нет замка, только задвижка.

– Спасибо.

Я открыла дверь и оказалась в комнате, служившей спальней в те времена, когда дом использовали под жилье. Пахло плесенью. Ковер на полу был грязно-коричневого цвета – такой фон удачно скрывает пятна, за что его, очевидно, и выбрали. Зато пыль на нем хорошо заметна. Имелся в комнате стенной шкаф, куда Морли прятал всякое барахло, и небольшая ванная с туалетом. На какое-то время у меня заныло в груди – неужели я закончу свои дни в такой же комнате – девять на двенадцать, в жалкой роли захолустного частного детектива? Я села в заскрипевшее подо мной вертящееся кресло. Просмотрела его настольный календарь, ящики стола. Там ничего не было, кроме старых ручек, ластиков и степлера без скрепок. Вероятно, Морли частенько перекусывал в своем офисе – в корзине для бумаг валялись пустые коробки из-под пирожных. Следы его утренних трапез.

Я встала и подошла к полкам с папками. На букву В, на Войт/Барни, нашлось несколько папок с разнокалиберными документами. Я перенесла их на стол и начала разбирать. Хлопнула дверь, я подпрыгнула от неожиданности.

Это была Бетти из парикмахерского салона.

– Нашли, что искали?

– Да, все в порядке. Кажется, он держал почти все свои бумаги дома.

Она скорчила гримасу, понюхав воздух в комнате. Затем прошла прямо к корзине для мусора.

– Дайте-ка я вынесу это отсюда. Не дай Бог, еще муравьи появятся. Морли часто заказывал себе пиццу, дома-то за ним следила жена. Он же должен был сидеть на диете, но не было и дня, чтобы он не приносил что-нибудь из китайского ресторанчика или из "Макдональдса". Он любил поесть. Я, конечно, ничего не говорила ему, но, по-моему, надо было лучше относиться к собственному здоровью.

– Сегодня я слышу эту фразу уже от второго человека. Да, видно с людьми ничего не поделаешь, каждый выбирает путь и уже не сворачивает. Я забираю отсюда календарь и несколько папок с делами. Спасибо, что разрешили сюда войти. Думаю, через неделю кто-нибудь из семьи заберет вещи.

– Вам самой офис не нужен?

– Во всяком случае, не такой, – сказала я без размышлений. Только потом поняла, что ответ мог прозвучать оскорбительно, но сказанного не вернешь. Бетти ушла по своим делам, в последний раз я увидела ее, когда она выставляла на улицу мусорную корзину.

Вернувшись к машине, я свалила бумаги на заднее сиденье и помчалась обратно в город. Нашла стоянку и зашла в библиотеку. Мне нужен был зал периодики. Комплект "Санта Тереза диспэтч" шестилетней давности нашелся довольно быстро. Особое внимание я уделила 25, 26 и 27 декабря, то есть тому времени, когда была убита Изабелла Барни. Газета была переснята на микрофильм, и я терпеливо перематывала пленку, пока не дошла до интересующего меня места. Рождество тогда пришлось на воскресенье. Изабелла была убита в первые часы понедельника. Может быть, найдется какое-то событие, которое поможет оживить память людей? Оказалось, накануне Калифорнию охватил сильный ливень, опасно поднялся уровень воды в реках. Одного человека сбила машина на Стейт-стрит, было два ограбления домов и похожий на поджог пожар в одной из частных фотостудий. Я записала и такое происшествие: трехлетний ребенок ранил себя из пистолета, который он нашел в машине родителей. Пистолет был 44-го калибра.

Благодаря этим описаниям, я и сама кое-что вспомнила о той ночи. Вспомнила, как видела пожар, о котором писали в газетах, когда ехала по шоссе домой. Пламя корчилось под сильным дождем, испуская облака пара в черное небо. Именно тогда в приемнике неожиданно зазвучала песня Джеймса Тейлора "Дождь и огонь", и меня до глубины души пронзило это совпадение. Правда, вспышка памяти погасла так же внезапно, как и возникла.

Я промотала еще несколько метров пленки, но ничего существенного не обнаружила. Заказала копии всех интересных газетных статей, заплатила за них и на ходу начала обдумывать, с кем стоит встретиться и как подвести этих людей к воспоминаниям о днях шестилетней давности. Спросили бы меня, что тогда происходило, и я бы ничего не вспомнила, кроме крошечного отрывка. Все остальное покрыто мраком забытья.

4

Дальше мой путь лежал в окружную тюрьму и изолятор предварительного заключения округа Санта Тереза. Протокол беседы Морли с Кэртисом Макинтайром я обнаружила в одной из папок, хотя повестку о явке Макинтайру так и не вручили. Их разговор состоялся в середине сентября, и больше, судя по всему, никаких контактов не было. Из записей Морли следовало, что Макинтайр в течение первой ночи после ареста Барни содержался с ним в одной комнате. По словам Макинтайра, они подружились. Барни произвел на Кэртиса неизгладимое впечатление, так как в отличие от других обитателей изолятора – неудачников в жизни, имел все, что душе угодно. Когда пришло время суда, Макинтайр, вышедший тогда на свободу, присутствовал на процессе в качестве зрителя. Он подошел к Барни, чтобы поздравить с оправдательным приговором, и, по его словам, услышал от него признание, что убийца все-таки он. Обосновать это высказывание Макинтайр никак не мог.

Припарковав машину напротив тюрьмы в стае черно-белых полицейских автомобилей и пройдя в приемную полицейского управления, я остановилась у стойки со стеклом в верхней части. Примерно шесть недель назад я провела здесь ночь и должна признать, что быть посетителем много приятнее, чем заключенным.

Заполнив необходимые бумаги, я стала ждать, пока вызовут Кэртиса Макинтайра. На стене висели адреса и телефоны организаций и лиц, куда можно перевести деньги для оплаты освобождения под залог. Здесь же имелись телефоны таксистов. Да, невеселое место. За тебя платят залог, потом отбирают машину, и ты вынужден ехать на такси домой. Сплошное унижение после кошмарной ночи в камере изолятора.

Женщина за стойкой сделала мне знак рукой.

– Ваш клиент будет здесь через одну минуту. Кабина номер два.

– Спасибо.

Я прошла в помещение для свиданий. Здесь было три кабины, в которых подследственные могли общаться со своими следователями или адвокатами. Каждая из кабин была разделена на две части стеклянной стеной. У стеклянной стойки стоял высокий табурет, как в барах. Я взобралась на него и оперлась локтями на стойку. Вскоре ввели Кэртиса Макинтайра. Видимо, он был озадачен неожиданным визитом.

Ему было тридцать восемь лет, он был невероятно худой, тюремные штаны чудом держались на нем, а вот синяя тюремная роба была ему к лицу. Короткие рукава открывали длинные руки – да, было где разгуляться фантазии тюремного татуировщика. Кто-то, видимо, сказал Кэртису, что у него выразительные глаза, так как уже с порога он начал меня этими глазами сверлить, сверкая ими из-под отросшей шевелюры, что после нескольких месяцев тюрьмы было неудивительно. Здесь, как известно, нет парикмахерских салонов.

Я представилась, объяснила ему ситуацию, сказала, что мне нужно получить от него показания в письменном виде.

– Из записей мистера Шайна я поняла, что впервые вы встретились с Дэвидом Барни в тот день, когда его арестовали...

– Вы одна?

– Кто? Я? – Я оглянулась вокруг себя.

Он улыбался мне прямо в лицо улыбкой, которую, наверное, долго отрабатывал перед зеркалом.

– Вы слышали мой вопрос?

– А какое это имеет значение?

– Ну, ну, признавайтесь. Вы же видите, я парень хоть куда. – Он говорил противным слащавым голосом, который приберегают для женщин и собак.

– Я вижу, вы парень хоть нуда, но задаете вопросы, которые вас совершенно не касаются.

Мой ответ вызвал у него бурный восторг.

– Как же так? Вы боитесь отвечать? Так я вам понравился? Могу признаться, что это взаимно.

– Да, я вижу, вы очень настойчивы, Кэртис. И все-таки, скажите мне все, что считаете нужным, о Дэвиде Барни.

Он усмехнулся:

– Вся в делах. Великолепно. Вы, вероятно, считаете себя весьма серьезной особой?

– Вот именно. И надеюсь, что вы тоже отнесетесь к моему вопросу серьезно.

Он откашлялся, вздохнул, явно продолжая играть спектакль.

– Так вот, мы и вправду сидели вместе. Его арестовали во вторник, а к судье он пошел только в среду. Оказался неплохим парнем. Когда начался процесс, я уже оказался на свободе и решил посмотреть на своего знакомого.

– Вы говорили в тюрьме об убийстве?

– Нет, на эту тему нет. Он был очень подавлен. Леди выбило пулей глаз – это некрасиво. Не знаю, кто бы мог это сделать? – разглагольствовал Кэртис. – Но вполне возможно, это сделал именно он.

– Так о чем вы с ним говорили?

– Не помню. Так, обо всем понемногу. Он расспрашивал, как я оказался в тюрьме, к какому судье нас поведут, в общем – о всякой ерунде. Я рассказал ему о судьях, о том, что большинство из них строгие ребята. Есть один нормальный, а к остальным лучше не попадать.

– О чем еще?

– Ни о чем.

– И после этого вы пришли в суд, следили за ходом процесса?

– Нет, я был не на всех заседаниях. Разве кто-нибудь способен высидеть целый процесс? Это же скука смертная. Я всегда так радуюсь, что не попал в юридический институт.

– Да уж, – обронила я, просматривая свои записи. – Я читала заявление, которое вы сделали мистеру Кингману...

– Вы одна?

– Вы уже об этом спрашивали.

– Бьюсь об заклад, что угадал. Знаете, почему я догадался? – Он явно любовался собой. – Я психолог.

– Тогда вы наверное догадываетесь, о чем я спрошу вас сейчас?

– Нет, не знаю. – Он зарделся от удовольствия. – Я еще недостаточно хорошо вас изучил, но сделаю это с удовольствием.

– Было бы здорово, если бы вы сразу дали ответы на все мои вопросы.

– Я постараюсь. Нет, правда. Давайте. Я слушаю. – Он наклонил ухо к окошку и изобразил на лице серьезность.

– Повторите еще раз, что именно сказал Дэвид Барни, когда вышел оправданным из зала суда?

– Сказал... подождите-ка. Значит, он вышел, весь из себя такой... ну, в общем, гордый. "Ну как? – спрашивает он меня. – Понравилось? Вот что значит нормальный адвокат, которому нормально платят". А я ему: "Ну, тебе повезло, старик. Здорово. Я так и думал, что это не ты ее прикончил". Ну, тут он скорчил такую рожу! Потом нагнулся ко мне и шепчет на ухо: "Ха-ха, старик, в том-то и дело, что их удалось обхитрить".

Я не поверила ни одному слову из его рассказа. Никогда в жизни не видела Дэвида Барни, но вряд ли он стал бы так говорить. Я посмотрела в глаза Кэртиса.

– И какой вывод вы из этого сделали?

– Я сделал вывод, что он ее убил. Так у вас есть приятель?

– Да. Он полицейский.

– Чер-р-р-т возьми! Не верю. Как его зовут?

– Лейтенант Долан.

– Чем он занимается?

– Он из отдела по расследованиям убийств.

– Вы что, больше ни с кем никогда не встречались?

– Лейтенант очень ревнив. Он вам голову оторвет, если узнает, что вы ко мне пристаете. Так вы встречались еще когда-нибудь с Дэвидом Барни? Говорили с ним?

– Кроме тюрьмы и суда? Нет, вроде нет.

– Странно, что он сделал вам такое признание.

– Почему странно? Не согласен, давайте поспорим. – Он положил голову на стойку и приготовился к долгому разговору.

– Он же совсем не знал вас, Кэртис. С какой стати стал бы он доверять вам такие вещи? Да еще прямо в суде. Когда за спиной еще звучит колокольчик судьи.

Кэртис нахмурился и задумался.

– Если хотите, спросите его сами, а если вы спрашиваете меня, то я вам отвечаю – он доверял мне, потому что я – тертый калач, полжизни по тюрьмам. Не то что его приятели-снобы. Да-да, именно так. Процесс закончился. Ему уже ничто не угрожает. Даже если бы кто-нибудь услышал его слова, его не смогли бы привлечь к ответственности во второй раз. Такого закона нет.

– Где вы находились в момент разговора?

– За дверью. Это был зал № 6. Он вышел, я похлопал его по плечу, он пожал руку...

– А как насчет журналистов? Разве его не осаждали со всех сторон в эти минуты?

– О, да! Конечно! Они были повсюду. Выкрикивали его имя, совали ему в рот микрофон, спрашивали, как он себя чувствует.

– И посреди всей этой шумихи он остановился и сказал эти слова?

– Ну да. А что такого? Он наклонился и прошептал мне это на ухо. Так вы – частный детектив? На самом деле?

Меня передернуло от его приставаний, но я взяла себя в руки, начала печатать на переносной машинке протокол беседы.

– Да, именно этим я и занимаюсь.

– Значит, если я выберусь на волю и у меня возникнут проблемы, я найду ваш телефон в телефонном справочнике?

Я не особенно обращала внимание на то, что он несет, так как была занята составлением протокола беседы.

– Да, это возможно, – кивнула я и мысленно добавила: "Если ты умеешь читать".

– Сколько вы берете за услуги?

– Зависит от того, что вам нужно.

– Ну примерно.

– Триста долларов за час, – соврала я автоматически. Если бы я сказала "пятьдесят", он бы от меня не отстал.

– Ничего себе! Быть этого не может.

– Плюс оплата дополнительных расходов.

– Черт побери, вы, кажется, обманываете меня. Триста долларов за час? За каждый час работы?

– Да, именно так.

– Так у вас, наверное, куча денег. Ничего себе девочка! Ну вы даете! – не мог успокоиться он. – А если я попрошу у вас немного в долг? А? Долларов пятьдесят, не больше. Но лучше сто. Я верну, как только выберусь отсюда.

– Разве мужчины берут в долг у женщин?

– А у кого мне прикажете брать? У меня нет богатеньких дядюшек. Разве что воротилы из наркомафии. Да в нашей Санта Терезе и воротил-то нет. Так, мелкая рыбешка. – Он опять зашелся от смеха. – Так у вас и пистолет есть?

– Конечно есть.

Он приподнялся и заглянул сквозь стекло. Как будто у меня на поясе висела кобура.

– Ну покажите, где он у вас.

– Я его не ношу с собой.

– Где же он?

– У меня в офисе. Держу его на тот случай, если кто-то откажется платить по счету. Теперь прочтите это и проверьте, правильно ли передан смысл вашего разговора с мистером Барни. – Я протянула листок в окошко вместе с ручкой.

– Да, верно. Слушайте, вы здорово печатаете. – Он едва взглянул на бумагу.

– В школе я была отличницей. Могу попросить вас подписать протокол?

– Для чего это?

– Таким образом мы зафиксируем ваше свидетельство. Если в суде у вас случится провал в памяти, это поможет вам восстановить забытое.

Он нацарапал свою подпись и вернул мне листок.

– Спросите меня что-нибудь еще, – попросил он. – Я вам все что хотите расскажу.

– Спасибо. Этого пока достаточно. Если у меня будут вопросы, я снова обращусь к вам.

Покинув полицейское управление, я села в машину и стала наблюдать за снующими вокруг черно-белыми автомобилями. Что же получается? Кэртис Макинтайр вколачивает гвозди в гроб Дэвида Барни, но его признания звучат совершенно недостоверно. Дэвид Барни молчит и ни в чем не признается после оправдательного приговора в суде. Со слов Лонни известно, что вытащить самую невинную информацию из этого человека невероятно трудно. Почему же тогда он выбалтывает самое сокровенное этому ничтожеству по имени Кэртис? Да, голова идет кругом от таких несуразностей.

Я завела машину и выехала со стоянки.

* * *

Симона Орр, родная сестра Изабеллы Барни, как это следовало из материалов дела, жила рядом с владением погибшей родственницы. Дом находился в районе Хортон Равин – шикарном пригороде Санта Терезы, облюбованном местными богачами. В рекламных материалах агентств по недвижимости эта местность называется "жемчужиной нашего паркового пояса". К северу от нее возвышаются горы Санта Инес, к югу лежит Тихий океан. В рекламных описаниях преобладают эпитеты "захватывающий дух", "изумительный", "необычайный".

Столь же часто упоминаются в них "тишина" и "покой". Действительно, это так и есть. Здесь шикарные участки, чуть ли не по пять акров, места для конных прогулок. Дома окружены дубами, кипарисами и сикоморами. Тишина и покой.

Я поймала себя на том, что повторяю под нос эти рекламные эпитеты, выруливая к дому в средиземноморском стиле с роскошным видом на горы и на океан. Во дворе с флагштоком в центре поставила свой старенький "фольксваген" бок о бок с "линкольном" и "бимером", прошла мимо прекрасной галереи в саду, мимо тропического изобилия, которое требовало ежедневного ухода по меньшей мере двух садовников, и направилась к коттеджу Симоны.

Она заранее пояснила мне по телефону, что идти надо в ложбину за основным домом. Я обогнула его с восточной стороны, миновала террасу в испанском стиле, возле которой находился бассейн и искусственный водопад, спустилась вниз по небольшой лестнице и оказалась перед деревянным бунгало.

Деревянная черепица на трехскатной крыше, синяя краска с белыми полосами, высокие окна, открытая входная дверь. Неплохо, надо сказать. Что касается открытой двери, то у нас в Санта Терезе декабрь часто напоминает весну в других частях страны – пасмурно, иногда идет дождь, но голубого неба всегда хватает.

Дом меня сразу очаровал. Тяга к маленькому, замкнутому пространству у меня с детства. После смерти родителей я оказалась у тетки и сразу же устроила себе в углу домик из картонной коробки. Мне тогда было пять лет, но я отчетливо помню, с какой тщательностью обставляла свое убежище. На полу у меня лежали подушки, сверху я стелила одеяло и зажигала внутри лампу, от которой в замкнутом пространстве было жарко, как в Африке. Я устраивалась там и читала книги с картинками. Моей любимой была та, в которой девочка встретила эльфа по имени Твиг. Эльф жил в пустой банке из-под томатного сока. Фантазия внутри фантазии – вот что это было.

Я не помню, чтобы я плакала. Целых четыре месяца жила я в этом маленьком мире, читала библиотечные книги и управлялась со своим горем. Я готовила себе маленькие бутерброды с сыром – как делала моя мама. Я знала, что больше некому их повторить. Иногда я устраивала себе праздники – добавляла орехового масла – и была счастлива. Тетя уходила на весь день на работу, и я оставалась наедине со своими переживаниями. Мои родители погибли в День поминовения. Осенью того года я пошла в школу...

– Так это вы – Кинси?

Я повернулась на голос, словно очнувшись от сна.

– Да, это я. А вы – Симона?

– Да. Рада познакомиться с вами. – В руках у женщины были садовые ножницы и корзина со срезанными цветами, которую она поставила на землю. Она коротко улыбнулась, протянув мне руку. Ей было около сорока, она была ниже меня и крупнее, что, впрочем, умело скрывала продуманная одежда. На светлых коротких волосах остались следы завивки. Довольно крупное лицо, широкий рот. Немыслимо голубые глаза, аккуратные брови. Она была в рабочей одежде, но весьма элегантной. Чуть позднее я заметила, что при ходьбе она пользуется палочкой.

Симона наклонилась и подняла с земли корзину.

– Надо поставить их в воду. Пойдемте в дом. – Она вошла в прихожую, я последовала за ней.

– Извините, что приходится опять вас беспокоить. Я в курсе, что несколько месяцев назад с вами беседовал Морли Шайн. Вы, наверное, уже слышали о его кончине?

– Да, в сегодняшней газете есть некролог. Я позвонила Лонни, и он мне сказал, что теперь этим делом будете заниматься вы. – Она прошла в маленькую кухню, которая, видимо, служила и столовой: здесь стоял маленький столик с двумя табуретками. Поставив палку в угол, она наполнила водой один из стеклянных кувшинов и опустила в него срезанные цветы. Вытерла руки полотенцем и повернулась ко мне.

– Присаживайтесь, – пригласила она.

Мы сели на табуретки.

– Постараюсь не отнимать у вас много времени.

– Я готова потратить сколько угодно времени, только бы вывести на чистую воду этого проходимца.

– Вероятно, это сомнительное удовольствие – жить в сотне ярдов от него?

– Да уж, – горько вздохнула она и посмотрела в сторону особняка. – Радует только то, что и его не греет мое соседство. Он спит и видит, чтобы духу моего здесь не было.

– У него есть какие-то права?

– Выселить меня он не может. Сестра завещала мне этот коттедж. Она купила его, будучи замужем за Кеном. Даже тогда это стоило целого состояния. Когда их брак распался, то участок земли с домом отошел к ней. В брачном контракте с Дэвидом было оговорено, что при любых условиях дом с участком остается за ней или ее наследниками.

– Она, видимо, была практичной женщиной. В первых брачных контрактах тоже был такой пункт?

– В этом не было необходимости. Два ее первых мужа были состоятельными людьми. В отличие от Дэвида. Все твердили ей, что он женился из-за денег. Думаю, этому пункту в контракте надлежало доказывать, что это не так. Судьба сыграла с ней злую шутку.

– Так он никогда не получит эту землю с домом в собственность?

Симона жестом показала, что дело обстоит именно так.

– Иза только слегка исправила свое завещание, дав ему возможность получать пожизненные проценты. Если он умрет, а я надеюсь, что это случится скоро, собственность перейдет к ее дочери, Шелби. Этот маленький коттедж полностью завещан мне, до моей смерти, естественно. Когда я умру, он станет частью всей наследуемой собственности.

– Вы не боитесь?

– Кого? Дэвида? Конечно, нет. Один раз он избежал обвинения в убийстве и как умный человек должен понимать, что во второй раз ему это не удастся. Так что лучше сидеть тихо. Если же он выиграет и процесс в гражданском суде, то под него вообще не подкопаешься, не так ли?

– Похоже, так.

– Он выйдет из этой истории невинным младенцем и вряд ли будет покушаться на собственное спокойствие. Если со мной что-то случится, то в первую очередь заподозрят его.

– Как вы думаете, что он сделает, если проиграет процесс?

– Мне кажется, отправится прямиком в Швейцарию. Вероятно, он уже перечислил туда часть денег на кодированный банковский счет. Дэвид слишком умен, чтобы решаться на новые убийства. Ему это ни к чему.

– Но почему Изабелла так поступила? Зачем стала испытывать судьбу? Если я правильно поняла, она ведь могла не спешить с изменениями в завещании.

– Вы забываете, что она была влюблена в этого парня. Она хотела быть честной по отношению к нему. И потом, сестра достаточно трезво смотрела на вещи – это был ее третий муж и она хотела сохранить его. Станьте на ее точку зрения. Вы выходите замуж за человека и думать не думаете о том, что он способен вас УБИТЬ. Если бы вы так думали, то, наверное, не вышли бы за него замуж. – Она посмотрела на часы. – Боже, уже час дня. Не знаю, как вы, а я уже умираю от голода. Вы хотите есть?

– Нет, благодарю вас, я перекушу на обратном пути в свой офис.

– Ну что вы! Давайте перекусим вместе. Я сейчас приготовлю сэндвичи. Люблю есть в компании.

Приглашение звучало совершенно искренне, и я улыбнулась:

– Спасибо. Вы очень любезны.

5

Она переместилась поближе к кухонному столу и начала доставать продукты из крохотного холодильника.

– Я могу вам помочь?

– Нет, не беспокойтесь. Здесь и встать-то вдвоем негде. Это обстоятельство особенно нравится мужчинам, если они, конечно, не заядлые кулинары. В таком случае они занимают это место, а я сижу там, где сидите вы.

Я обернулась в сторону коридора.

– У вас великолепный дом, – сказала я.

Она покраснела от удовольствия.

– Вам правда нравится? Он построен по эскизам Изабеллы... когда она только начинала свою карьеру.

– Она была архитектором? Я не знала.

– Ну, она не была профессионалом, но много работала в этой области. Если хотите, обойдите вокруг. Он совсем небольшой – всего триста квадратных футов.

– Да?! Я думала, он больше.

Все окна в доме были открыты, так что, обходя его, я не прерывала разговор с Симоной. Коттедж напоминал игрушечный домик, построенный для детей. Вместе с тем он имел все атрибуты большого дома. На крыше виднелась труба от камина – заглянув в окошко, я увидела и сам камин. Изнутри часть стены, лестницы и пола были отделаны кафельными плитками – цветочный узор на них был выполнен вручную. "Великолепно", – повторяла я.

Симона отвечала мне улыбкой.

Повсюду вокруг дома росли цветы. Воздух благоухал ароматом розмарина и тимьяна. От дома поднимался невысокий холм с зарослями чапараля и дубками, откуда открывался вид на горы. Я вернулась на переднее крыльцо и вошла в кухню.

– Симона, как-нибудь наведайтесь ко мне. Мой дом похож чем-то на ваш: тоже уютное место для одинокой души.

Пока она нарезала хлеб, я продолжила осмотр. Мебель в доме была старинной – массивный письменный стол, резные стулья, угловой шкаф с дверками из голубоватого стекла, кровать, поблескивающая медью, над которой хорошо поработали. Лишь ванную комнату отделяла стена, прочие части составляли одно просторное помещение. Все было пронизано воздухом, светом, согрето уютом. Каждая мелочь была продумана и подобрана, словно воплотилась только что, сойдя со страниц журнала по домоводству. Окна были в передней и в боковых стенах коттеджа, глухая задняя стена упиралась в холм, отделяющий один дом от другого.

Я подсела к столу и стала наблюдать, как Симона делает сэндвичи. Тарелки и салфетки она передала мне, чтобы я их расставила. Интересно, если она не была архитектором, то как ей удалось создать такое чудо? Я сказала вслух то, о чем подумала.

– Она была чем-то вроде стажера у местного архитектора. Не спрашивайте, как она к нему попала и как он согласился. Когда нужно, Изабелла умела войти в доверие.

– Да, ей повезло, – признала я.

– Именно там она встретила Дэвида. Он стал работать на ту же фирму, что и она. Этого архитектора зовут Питер Вейдман. Вы уже беседовали с ним?

– Нет, но я собиралась заехать к нему по дороге от вас.

– Понятно. Он и Иоланда, его жена, живут совсем близко отсюда, примерно в одной миле. Он прекрасный человек, сейчас на пенсии. Он действительно многому научил Изабеллу. У нее была художественная натура, но никакой самодисциплины. В сущности, она была дилетантом и дальше рассуждений вокруг великолепных идей не шла. Она быстро теряла интерес к тому, что у нее не получалось, за исключением, пожалуй, только этой идеи.

– Какой?

– Она начала делать эскизы миниатюрных домов. Мой был первым в этой серии. Каким-то образом о нем узнали в "Санта Тереза мэгэзин" и поместили большое фото. Посыпались письма, заказы. Каждый хотел иметь такой домишко.

– В качестве дома для гостей?

– Да, для гостей, или для детей, или для художественных мастерских. Прелесть еще в том, что вы можете расположить такой дополнительный домик в любом уголке вашего участка. Она и Дэвид вышли из фирмы Питера как раз тогда, когда дело начало набирать обороты. Они оба увлеклись этой затеей и за очень короткое время сколотили целое состояние. Об Изабелле много писали, особенно в престижных журналах. Кроме того, она выиграла кучу премий. Успех был колоссальный.

– А что Дэвид? Он тоже нашел себя в этом деле?

– Да, она же была без него как без рук, поскольку сама ничего не смыслила в серьезном бизнесе. Она только набрасывала эскизы, приблизительные поэтажные планы. У Дэвида было специальное архитектурное образование, он занимался проектированием, всеми этими кальками, спецификациями. На нем был также маркетинг, реклама... словом, вся черновая работа. Разве вам об этом никто не рассказывал?

– Нет, ни слова, – сказала я. – Я общалась только с Кеннетом Войтом и прочитала кучу досье. Фактически вы первая, с кем я беседую. Как Барни относился к тому, что вся слава доставалась Изабелле?

– Наверное, он переживал, но что мог сделать? Он понимал, что его карьера закончилась. Впрочем, то же самое относится и к Питеру Вейдману.

Симона передвинулась к обеденному столу с тарелкой сэндвичей и с чайником чая со льдом. Мы принялись за еду. Между ломтиками тонко нарезанного хлеба выглядывали листья салата.

– Кресс-салат, – пояснила Симона.

– Мой любимый, – пробормотала я. Салат действительно оказался очень вкусным. – У вас есть фотография сестры?

– Конечно. Подождите, я сейчас принесу.

– Не торопитесь. Как же вкусно! – проговорила я с набитым ртом, но она уже встала и вскоре вернулась с фотографией в серебряной рамке.

– Мы с ней были двойняшками. Родились одновременно, но не очень похожи. Здесь ей двадцать один год.

В первый раз я увидела Изабеллу Барни. Она была безусловно красивее Симоны. Округлое лицо, темные волосы до плеч, карие выразительные глаза, прямой нос, довольно широкий рот, чуть-чуть косметики. На фотографии она была в темной майке с полукруглым вырезом.

– Вы с ней похожи. А кем были ваши родители?

Я отдала фотографию, и Симона поставила ее на стол. Изабелла взирала на нас в течение всего разговора.

– Родители? – сказала Симона. – И отец и мать были художниками, людьми довольно эксцентричными. Мать получила большое наследство, и они с отцом никогда не имели нужды в деньгах. Однажды они поехали на два месяца в Европу и остались там на десять лет.

– Чем они там занимались?

Она откусила от сэндвича, прожевала и лишь затем ответила:

– Просто путешествовали. Не знаю. Ездили из страны в страну и рисовали. Кочевали, как цыгане. Может быть, им просто надоело общество, которое их тут окружало. Они сбежали. Так же, как это сделал Хемингуэй. Они вернулись в тот момент, когда началась вторая мировая война, и каким-то образом осели в Санта Терезе. Возможно, где-то прочитали об этом месте и им понравилось его название. К этому времени деньги поистратились, и отец решил заняться инвестициями. У него это получалось, и, когда родились мы, с деньгами снова не было проблем.

– Кто из вас старше, вы или Изабелла?

Симона допила чай и промокнула губы салфеткой.

– Первой родилась я, через тридцать минут – Изабелла. Матери было сорок четыре года, никто и подумать не мог, что она родит близнецов. Она вообще не беременела, и, когда прекратились менструации, она подумала, что наступил климакс. Ко всему прочему, она придерживалась теории естественного развития и отказывалась от услуг врача до последней минуты. Только после пятнадцати часов схваток отцу удалось отправить ее в больницу. Я родилась буквально на пороге родильного отделения. После этого мама засуетилась, считая, что роды позади. Доктор-акушер также ни о чем не подозревал. Ожидали, что отойдет послед, а родилась Изабелла.

– Ваши родители живы?

– Они умерли с разницей в один месяц. Нам в то время было девятнадцать. В тот же год Изабелла в первый раз вышла замуж.

– Вы были замужем?

– Нет, мне вполне хватило впечатлений от замужества сестры.

– Войт был ее вторым мужем?

– Да. Первый погиб во время прогулки на яхте.

– Вы были с сестрой двойняшками. Значит, и характеры у вас были похожи?

– О, нет! Нисколько. Что касается характеров, то трудно найти нечто более противоположное, чем я и Изабелла. Она унаследовала от родителей их талант, а вместе с ним и все пороки, сопутствующие этому таланту. У нее были потрясающие способности, но все давалось ей слишком легко, чтобы быть серьезным. Она овладевала каким-нибудь жанром и тут же теряла к нему всякий интерес. Так было с рисунком, живописью. Она занималась всем понемножку. Было даже увлечение ювелирными украшениями, скульптурой. Потом массу усилий и времени она посвятила рисункам для тканей. И снова остыла. Она всегда стремилась к чему-то новому. В какой-то степени затея с миниатюрными домами была для нее спасением. Впрочем, не исключено, что и это наскучило бы ей, проживи она дольше.

– Со слов Кена я поняла, что у нее были определенные проблемы с самооценкой.

– Да, и это тоже было. Если честно, у нее были наклонности настоящей наркоманки. Слава Богу, до этого дело не дошло, но Изабелла очень много курила, увлекалась спиртным, глотала таблетки по любому поводу. Бывало, что курила и травку.

– Как же ей удавалось при этом работать? Я бы не смогла.

– Она как-то выдерживала. К тому же ей не нужно было самой зарабатывать на жизнь.

– Вам, наверное, было тяжело наблюдать, как сестра теряет над собой контроль?

– Это было тяжело для всех ее близких, а мне досталось особенно, так как после смерти родителей я в какой-то степени заменяла ей мать. Видит Бог, я преклонялась перед ней, но ладила с трудом. С Изабеллой нельзя было сохранять ровные отношения – она думала только о себе. "Я, я, я" – только это и было слышно в ее доме.

– Что-то вроде мании самолюбования?

– Похоже на это. В то же время она могла быть приветливой, прекрасной собеседницей, веселой выдумщицей, которая умела украшать жизнь. Это редкий дар, и я многому у нее научилась.

– Расскажите теперь о Дэвиде Барни.

– Дэвид... Трудный вопрос. – Она помолчала. – Постараюсь быть объективной. Во-первых, Дэвид – красивый мужчина, умеет очаровывать. Но человек он неглубокий, как мне кажется. Он и его жена переехали сюда из Лос-Анджелеса перед тем, как он попал в фирму Питера.

– Он был женат?

– Да, но бран оказался скоротечным.

– Что стало с его первой женой?

– С Лаурой? Она по-прежнему живет где-то здесь. После того как Дэвид бросил ее, ей пришлось искать себе работу. Так всегда бывает с несчастными жертвами браков. Боже, как страдают женщины от этих разводов! Я думаю, что на каждого мужчину, подхваченного очередной бабенкой, приходится восемь-десять несчастных женщин, оставшихся без гроша в кармане. Если нужно, ее адрес вы найдете в телефонном справочнике.

– И что еще о нем?

– Я бы сказала, что Дэвид – сноб. Он не собирался дальше тратить свои силы на работу. Изабелла продолжала делать эскизы, а он уже полностью охладел к делу и стал предлагать ей продать бизнес, когда он еще процветал. У него появилась какая-то новая идея. Изабелла и слышать об этом не хотела. К тому моменту она разочаровалась и в браке с ним. Чувствовала себя обманутой, хотела получить свободу и жаждала глотнуть свежего воздуха.

– В случае развода их бизнес считался бы совместной собственностью супругов?

– Да, именно так. Они получили бы равные доли, и Дэвид на этом много терял. С определенного этапа она уже не нуждалась в его услугах. Можно было найти с десяток людей, которые хотели бы выполнять его работу. А вот он не мог найти замену Изабелле. Без нее он был ноль. С другой стороны, в случае ее смерти бизнес отходил бы полностью к нему... почти полностью. Ее доля переходила бы к Шелби, но интересами четырехлетнего ребенка можно было и пренебречь. Изабелла к тому моменту сделала определенный запас эскизов на будущее, и Дэвид какое-то время мог вполне продержаться. Не забывайте к тому же про страховки. Что-то достанется Шелби, но и он получит кругленькую сумму.

– ЕСЛИ выиграет дело, – добавила я. – Где находится дом, который он взял в аренду после того, как разошелся с Изабеллой?

– Сверните по шоссе налево, – махнула она рукой в сторону океана, – и через полмили увидите дом из стекла и бетона. Бр-р, не могу без содрогания смотреть на современную архитектуру. Дом так безобразен, что вы просто не сможете проехать мимо.

– То есть до этого дома можно запросто добраться пешком?

– Он нарочно снял дом поблизости от нее.

– Вы были в коттедже, когда произошло убийство?

– Ну конечно. Но выстрела я не слышала. В тот вечер Изабелла звонила мне, чтобы сказать, что Сигеры задержались в пути из-за поломки машины. Сестра предупреждала, чтобы я не волновалась, если увижу ночью свет в окнах ее дома. Мы немного поговорили о том о сем. Она была в ужасном настроении.

– Из-за преследований Дэвида?

– Да, из-за ссор, из-за угроз. Ее жизнь превратилась в кошмар. Она немного оживилась, предвкушая поездку в Сан-Франциско: собиралась походить там по магазинам, сходить в ресторан, театр.

– В котором часу вы разговаривали?

– Думаю, около девяти часов. Изабелла была "совой", но она знала, что в десять я ложусь спать. О том, что случилось нечто ужасное, я поняла только тогда, когда сюда пришел Дон Сигер. Они встревожились – и дверь им никто не открывает, и на месте дверного глазка обожженное отверстие. Я наспех оделась, нашла ключ. В дом вошли через черный ход и в прихожей обнаружили ее тело. Я двигалась, как лунатик. Меня буквально парализовало. Это была самая страшная ночь в моей жизни. – Я впервые увидела слезы на ее лице, искаженном гримасой боли. Она утерла слезы салфеткой и шепнула:

– Извините.

– Вы на самом деле думаете, что это он убил ее?

– Ни минуты не сомневаюсь. Только вот не знаю, как вам удастся найти доказательства.

– Да, пока я тоже себе этого не представляю, – отреагировала я.

Часы показывали 14.34, когда я вышла от Симоны. С моря на землю пополз тяжелый туман. Потянуло холодком, и день на глазах превращался в сумерки. Когда я проходила мимо основного дома, мне стало не по себе. Неприятное ощущение было реальным и явственным. Я мельком взглянула на окна, выходившие во двор. Внизу, в гостиной, горел яркий свет, весь второй этаж был темным. Откуда такое чувство? Никто, казалось, не заметил меня. "БМВ" был припаркован на прежнем месте, "линкольна" уже не было. Я забралась в машину и, прежде чем включить зажигание, бросила последний взгляд на дом.

Вдоль всего второго этажа по фасаду тянулась лоджия с белыми колоннами, поддерживающими крышу из красной черепицы. Вверх по стене тянулись побеги винограда. Главный вход был плохо различим в тени балкона, его к тому же загораживали дубы, росшие перед домом. Дорога, которая вела к дому, делала крутой поворот, так что с шоссе случайный прохожий дома не видел. Он мог заметить только людей на пересечении дороги и шоссе, но кто мог оказаться здесь в 1.30 ночи? Возможно, подростки, возвращающиеся со свидания. Если в тот день был концерт или спектакль, то на шоссе также могли оказаться прохожие. Надо будет проверить это по газетам. Изабелла была убита ранним утром после рождественской ночи. В такое время обычно все сидят по домам, так что надежда отыскать свидетелей событий практически сводится к нулю. Во всяком случае никто о себе так и не заявлял.

Я включила зажигание и дала задний ход, чтобы вырулить на дорогу, ведущую к шоссе. Дэвид Барни показал, что в ночь убийства он совершил свою обычную пробежку трусцой. Бег трусцой, конечно, хорошо, но только зачем в такую темень? Большинство дорог Хортон Равин не имели ни освещения, ни пешеходных тропинок. Естественно, никто не мог ни подтвердить показания Барни ни опровергнуть их. Дело осложнялось еще тем, что полицейские не обнаружили ни орудия убийства, ни отпечатков пальцев. Как Лонни может рассчитывать на успех, когда у него нет ни одного козыря?

Я выехала на шоссе и свернула налево. Одним глазом посматривала на счетчик километража, другим отыскивала дом, который снимал Дэвид Барни, когда расстался с Изабеллой. Дом действительно оказался приметным: мне он напомнил макет циркового шатра, сделанный из бетона. Каждая треугольная секция купола поддерживалась тремя металлическими трубами, выкрашенными в веселенькие цвета. Все окна были разной формы. Скорее всего, изнутри дом такой же неуютный, с трубами, тянущимися вдоль стен. Добавьте к этому пластиковые панели, к месту и не к месту, и вы получите то, что в рекламных проспектах называют "Метрополитен хауз" – "солидный, неприступный, ниспровергающий устоявшиеся представления". Я бы сказала по-другому – дорого и безвкусно.

Припарковав машину, я вернулась назад по дороге. До поворота к дому Изабеллы у меня ушло ровно семь минут. Пусть даже отсюда до дома пять минут. Это совсем немного. А если по пути встретится машина, ее вполне можно переждать в кустах. В темноте никто ничего не заметит. Из пешеходов в такой поздний час тоже вряд ли кто-то встретится. По дороге назад я еще раз засекла время: восемь минут, я не особенно торопилась. Записала номера домов соседей – в дальнейшем они могли пригодиться. Я не успокоюсь, пока не выясню, видел ли кто-нибудь из соседей что-то подозрительное той ночью.

До встречи с Вейдманами оставалось еще минут двадцать свободных. Во всех делах, с которыми я работала, приходилось заниматься примерно одним и тем же – надо было перебрать кучу людей и найти одного виновного. Здесь все было иначе – требовалось найти улики, а человек был уже известен. Морли Шайн, проведя более или менее тщательное расследование, не получил никакого результата. Теперь была моя очередь. Но что предпринять?

Я принялась чертить на страничке блокнота, надеясь, что рисунки наведут меня на какую-нибудь мысль. Но карандаш оставлял на бумаге какие-то внушительные сферы, напоминающие гусиные яйца.

6

По моим наблюдениям, богатые делятся на "имеющих почти все" и на "имеющих еще больше". Иначе зачем стремиться к высокой цели? Люди всегда сравнивают себя с теми, кто стоит на одной с ними ступеньке общества. Богачи не так однородны, как это кажется со стороны. Просто круг их не очень широк, и критерии, по которым они различают "своих", бывают весьма экзотическими. Немалую роль здесь играет тип дома, в котором живет состоятельный человек. Особняки, хотя и кажутся похожими друг на друга, имеют массу различий, заметных лишь искушенному взгляду. Первостепенное значение имеют размер и расположение владения. Чем длиннее подъездная дорога к дому, тем больше очков у владельца. Наличие частной охраны или своры сторожевых собак, конечно, ценится гораздо выше, чем обычная электронная сигнализация. Гостевые домики, ажурные ворота, бассейны и освещение на лужайке перед домом – тоже немаловажный фактор. Безусловно, в разных местностях свои критерии, свои требования, но вышеперечисленные фигурируют везде.

Вейдманы жили на Лоуер-роуд, в непрестижном уголке Хортон Равин. Дома здесь, хотя и выглядели богатыми, но в большинстве своем не имели собственного лица. Дом Вейдманов был в их числе – неприметное одноэтажное строение, выкрашенное в зеленый цвет. Участок при доме, очень ухоженный, располагался слишком близко к дороге. Зная, что Питер Вейдман был архитектором, я ожидала увидеть просторный дом, беседки в саду и бассейн. Но ничего подобного не было.

Я поставила машину на бетонированную площадку у входа. На крыльце позвонила в колокольчик и стала ждать. Возможно, дверь мне откроет горничная. Но нет, в дом меня впустила сама миссис Вейдман – дама около семидесяти, в милом костюмчике из велюра и туфлях "Ронпорт".

– Миссис Вейдман? Я – Кинси Милхоун, – представилась я, протягивая ей руку.

Видимо, она не ожидала моего жеста, и мы пожали друг другу руки после неловкой паузы. В этой заминке было что-то такое, что навело меня на мысль о ее брезгливости, и я внутренне ощетинилась, никак, впрочем, не показав этого. Ее седые волосы были уложены в две тугие косы. Под глазами – круги. Правда, кожа цвета персика с румянцем на щеках выглядела совсем неплохо для ее возраста (как выяснилось позже, это была умелая косметика).

Она уставилась на меня, словно ожидая, что мы продолжим разговор, стоя в дверях.

– Это по какому же поводу? Боюсь, я забыла, зачем вы хотели прийти.

– Я работаю на Лонни Кингмана. Он адвокат Кеннета Войта по делу против ответчика – Дэвида Барни...

– О, да, да! Конечно. Вы хотели поговорить с Питером об этом убийстве. Ужасно. Вы, кажется, сказали, что ваш коллега скончался. Как же его звали, этого детектива?

Она постучала пальцами по лбу, словно извлекая забытую фамилию.

– Морли Шайн, – подсказала я.

– Да, именно, – она понизила голос. – Мне он показался очень неприятным, несимпатичным.

– Разве? – Я вдруг почувствовала, что закипаю. Мне он всегда казался великолепным профессионалом и прекрасным человеком.

Она наморщила нос и состроила гримасу.

– От него всегда так странно пахло. Я уверена, он был алкоголиком.

Возраст играет с человеком злые шутки: те чувства, что он тщательно скрывает, проступают вдруг на лице и застывают на нем, подобно маске. Это случилось и с миссис Вейдман. Неприятное впечатление.

– Он бывал у нас несколько раз, задавал какие-то глупые вопросы. Вы не собираетесь заниматься тем же самым?

– Я спрошу у вас кое о чем, и, надеюсь, вас это не затруднит. Могу я войти?

– Конечно. Извините, что не пригласила раньше. Питер сейчас в саду. Давайте поговорим там. Я собиралась прогуляться, но сделаю это чуть позже. Вы любите пешие прогулки?

– Нет, я бегаю трусцой.

– Бег трусцой – это вредно для здоровья. Он плохо отражается на коленных суставах, – начала она лекцию. – Вот ходьба – другое дело. Мой врач, Джулиан Клиффорд... вы знакомы с ним?

Я покачала головой.

– Он – врач-ортопед. Он наш сосед и вообще большой друг. Сотни раз он предупреждал меня об опасности бега трусцой. Это бессмысленное занятие.

– Разве? – пробормотала я безразлично.

Она опять завела свою пластинку, приводя новые аргументы, хотя я и слова против не сказала. Мне не нужна старуха, которая так отзывалась о Морли. Тем временем мы прошли по коридору в глубь дома. Снаружи он напоминал небольшое ранчо, однако внутри явно господствовал восточный стиль – персидские ковры, шелковые ширмы, расписные потолки, черные лакированные столики с перламутровым узором. Несколько ваз отвечали этому же стилю.

Пройдя через дом, мы очутились во внутреннем дворике, откуда несколько ступенек вели в небольшой сад, отделенный кирпичной стеной. Далее был еще небольшой участок – с деревьями и кустарником. В воздухе пахло опавшими листьями. Изредка доносились голоса птиц.

Во внутреннем дворике стояло несколько кресел с выцветшей от солнца обивкой. Питер Вейдман дремал в одном из них, открытая книга лежала у него на коленях. Недавно я видела эту книгу в магазине – очередные мемуары какой-то знаменитости, изложенные от ее имени оборотистым писакой. Судя по всему, Вейдман одолел страниц пять, не больше. Вокруг кресла виднелись столбики пепла от сигарет. Бедняга, ему не разрешают курить дома.

Он выглядел так, как выглядит человек, всю жизнь проработавший и внезапно застигнутый пенсией. Теперь его вырядили в джинсы и рубашку. Джинсы были совсем новые, две верхние пуговицы на них были расстегнуты, являя из-под себя ткань трусов. Ну почему эти мужики выглядят так беззащитно, когда на них напяливают домашнюю одежду? Питер был худощавый мужчина с густыми бровями и короткой седой шевелюрой. Они с Иоландой достигли той стадии пятидесятилетнего брака, когда жена больше похожа на мать своего мужа.

– Вот это называется активное время препровождение на пенсии, – с улыбкой прокомментировала Иоланда. – Я бы тоже хотела так проводить свои дни на пенсии, но, к сожалению, я никогда не работала. – Она старалась держаться бодро и весело, но видно было, что на душе у нее тоскливо и грустно. Она дотронулась до плеча мужа, явно жалея его сон.

– К тебе пришли, Питер.

– Может быть, я зайду попозже? Не будите его.

– Он не рассердится. Другое дело, если бы он весь день проработал. – И она снова позвала его: – Питер!

Он встрепенулся, не понимая, где находится.

– У нас гостья. Это по поводу Изабеллы и Дэвида. Секретарь мистера Кингмана решила навестить нас. – Она повернулась ко мне, спохватившись: – Надеюсь, я все правильно сказала. Вы же не адвокат?

– Нет, я частный детектив.

– Да-да, вы не похожи на адвоката. Ваша фамилия, я опять забыла...

Мистер Вейдман отложил книгу в сторону и встал. Протянул мне руку: "Питер Вейдман".

Мы обменялись рукопожатиями.

– Я – Кинси Милхоун, извините, кажется, вам помешала?

– Ничего, ничего. Хотите чашку кофе или чая?

– Спасибо.

Иоланда сказала, обращаясь к мужу:

– Здесь довольно прохладно, пойдемте в дом. – Она повернулась ко мне: – У него дважды был грипп этой зимой, это так тяжело, пришлось столько суетиться вокруг него. Мужчины, когда болеют, совершенно беспомощны.

Говоря это, она подмигнула мне, вероятно, думая, что Питер станет оправдываться.

– Да, к сожалению, роль пациента мне плохо удается, – сказал он.

– Ну, в такой роли не стоит стремиться к совершенству, – ответила я.

Он сделал жест рукой: "Поговорим в доме".

Мы проследовали друг за другом в дом, показавшийся мне очень душным после свежего воздуха. Мебель в этой комнате была такая же потертая и выцветшая, как и кресла во дворике. По всей видимости, дом делился на "его" и "ее" половину. Ее половину украшали сверх меры дорогие вещи, привезенные, должно быть, из заграничных поездок. Ее половиной была гостиная, столовая, кухня, спальни, кабинет и ванные комнаты. Питеру остался внутренний дворик и небольшая комната с домашним инвентарем, который она, вероятно, грозилась выбросить.

В комнате Питера Иоланда начала махать руками и морщиться из-за запаха табака.

– Ради Бога, Питер, не кури здесь, это невыносимо. Я не понимаю, чем ты здесь дышишь? – Она подошла к окну и распахнула его настежь, а потом принялась разгонять прокуренный воздух журналом.

Я сама не любительница табачного дыма, но после такой атаки на Питера решила прийти ему на помощь.

– Не беспокойтесь, меня это совершенно не смущает, – сказала я.

Она схватила пепельницу, полную окурков, и снова скорчила гримасу.

– Может быть, вас это и не смущает, но это крайне неприятно. Сейчас я принесу освежитель воздуха, – сказала она и вышла из комнаты. Напряжение сразу спало. Я повернулась к стене, где над камином висели фотографии. Подошла поближе.

– Это ваши?

– Да, в основном.

Питер Вейдман был запечатлен в разных планах. Вот он при закладке фундамента. Рядом мэр города, а на заднем плане – Изабелла Барни. Питер на банкете, при вручении какого-то приза. Питер на стройплощадке рядом с подрядчиком. Одна фотография была вырезана из газеты – открытие нового центра активного отдыха. Судя по маркам автомобилей, большинство снимков относились к семидесятым годам. Многие запечатлели построенные Вейдманом особняки. Два дома он строил по заказу кинозвезд средней величины. Я воспользовалась моментом и осмотрела всю фотогалерею. Люблю наблюдать за людьми в процессе работы – в эти моменты у них появляются черты, незаметные в обычной жизни. К тому же на многих фотографиях рядом с Питером была Изабелла.

В рабочей одежде и строительной каске Питер производил впечатление уверенного в себе человека. Вероятно, это был пик его карьеры, когда дела шли великолепно. У него было признание, были заказы, влияние, деньги, друзья. Он выглядел счастливым. Я невольно скосила взгляд на человека, стоявшего рядом: разница была колоссальной.

Я поняла, что он ждет от меня реакции на снимки.

– Великолепно! – с чувством произнесла я.

– Да, я был удачливым, и даже очень. – Питер указал на одну из фотографий: – Сэм Итон, сенатор от нашего штата. Я спроектировал дом для него и его жены, Мери Ли. А это – Харрис Энджел, продюсер из Голливуда. Вы наверняка о нем слышали.

– Да, какая-то известная фамилия, – сказала я, про себя же подумала обратное.

Иоланда вернулась с освежителем.

– Мария зачем-то поставила это в холодильник, я еле нашла. – Она поставила баллон на стол и нажала на клапан. По комнате пополз запах – нечто среднее между запахом гуталина и средства против тараканов. Мне захотелось вновь глотнуть воздуха, пропахшего табаком.

Теперь я осмотрела комнату повнимательней. На полу, возле кожаного кресла, возвышалась кипа газет, на кушетке, столе также возвышались газеты, потеснившись для тарелки от завтрака. У окна с видом в сад стоял письменный стол со старенькой пишущей машинкой, и там стопки книг, еще одна пепельница, заваленная окурками. Корзина для ненужных бумаг была пуста.

Иоланда перехватила мой взгляд.

– Он работает над историей архитектуры нашего города. – Я отметила в ее голосе затаенную гордость.

– Звучит очень здорово.

– Эта работа помогает мне коротать время, – скромно проговорил Питер.

Иоланда засмеялась.

– Если ему это надоест, в доме для него найдется масса работы. Садитесь, если вам удастся найти место. Или лучше постойте. Я даже не пустила сюда горничную, представляете? Слишком уж грязно. За то время, пока она будет наводить здесь порядок, можно убрать весь дом.

Питер улыбнулся, стараясь замять разговор:

– Ну что ты, Иоланда. Будь справедливой. Я же иногда сам убираю... по крайней мере, два раза в год.

– Но в этом году ни разу, – осадила она мужа.

Он промолчал, подвинул кожаное кресло Иоланде, мне стул. Мы сели. Я отодвинула часть папок, чтобы освободить место на столе.

– Можно, наверное, переложить их на пол, ничего страшного не случится, – продолжала Иоланда.

– Ничего, ничего, – сказала я. По правде говоря, эта игра мне уже надоела. Ее упреки, его оправдания, мои попытки умиротворения...

Питер сказал:

– Ты, кажется, собиралась на прогулку, Иоланда? Я вовсе не хочу тебя задерживать. У нее перекосилось лицо. Она вскочила.

– Я знаю, что и когда мне делать, – можешь не сомневаться.

– Ну-ну, не обижайся, оставайся с нами, – сказал он. – К тому же я уверен, у нашей гостьи есть вопросы и к тебе и ко мне.

– Не выпить ли нам немного шерри? – неуверенно предложила Иоланда. – Я сейчас приготовлю. А ты отдохни.

Муж усадил ее в кресло.

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Меня ждут еще в другом месте. – У меня уже не было сил терпеть их игры, я достала блокнот и пролистала его. – Всего несколько вопросов, и они не отнимут много времени.

Питер опустился в кресло.

– Так что вы собственно хотите?

– Извините Питера. Я объяснила ему цель вашего визита, но он не понял. – Иоланда поправила кольцо с бриллиантом на своем пальце.

– Я продолжаю расследование, которым занимался Морли Шайн, – сказала я, не обращая уже внимания на реплики Иоланды. – Если коротко, перед нами стоит задача более убедительно представить позицию истца. Первый вопрос: видели ли вы Дэвида и Изабеллу в тот день, когда произошло убийство?

– Не помню ничего подобного, – ответил Питер.

– Естественно, так как ты лежал тогда в больнице. Вспомни, в тот год пятнадцатого декабря у тебя случился сердечный приступ. До второго января ты пробыл в больнице Святого Терри. Я боялась говорить тебе о смерти Изабеллы, потому что не хотела, чтобы ты волновался.

Питер озадаченно смотрел на нее.

– Да, кажется, ты права. Я и забыл, что все это случилось в одно время. Примерно тогда же они уволились из моей фирмы и сделали свой офис.

– И забрали у тебя всех твоих клиентов, – вставила Иоланда.

– Вы, наверное, страшно расстроились?

Иоланда нервно крутила кольцо на пальце.

– Его послушать, так все было нормально, а на самом деле он очень переживал.

– Нет, нет, Иоланда, ты не права. Я всегда желал ей всего самого лучшего.

– Питер не любит ссор. Он ни с кем не ругается, а с ней-то тем более не стал бы. Хотя, после всего, что они сделали...

– Насколько я понимаю, Изабелла выступила с идеей проектирования миниатюрных домов еще тогда, когда работала у вас.

– Совершенно верно.

– А как же насчет... ну, того, что называется... интеллектуальной собственностью? Разве право на эксплуатацию этой идеи принадлежит не вам?

Питер начал отвечать, но в разговор вмешалась Иоланда:

– Конечно, все принадлежит Питеру. Просто он даже не решился попросить Изабеллу подписать бумагу о соблюдении его прав. Она ушла и все забрала с собой. Он не сказал ни слова, хотя я умоляла его настоять на своем. Фактически Изабелла похитила у него миллионы, да, миллионы, я не преувеличиваю...

Следующий вопрос я формулировала более аккуратно. Как я успела убедиться, Питер со своей основательностью вряд ли годится в свидетели. Более полезной может быть Иоланда, надо только выбрать правильный тон.

– Наверное, вы были вне себя от возмущения? – осторожно спросила я.

– Конечно! Она этого вполне заслуживала. Самовлюбленная, нахальная... – Она проглотила конец фразы.

– Да-да, я слушаю вас, – сказала я.

– Иоланда, – промолвил Питер, бросая на жену предостерегающий взгляд.

– Я не хотела плохо отзываться о ней, – взяла она себя в руки.

– Вы можете говорить все, что считаете нужным. Насколько я понимаю, Изабелла любила крайности...

– Крайности! Это слишком мягко сказано. Она была просто-напросто нечестным человеком!

– Я не думаю, что мы имеем право на такие обобщения, – наклонился Питер к жене. – Ты можешь относиться к ней по-всякому, но нельзя не признать, что она была чрезвычайно одаренным человеком.

– Да, это правда, – согласилась Иоланда, покрывшись румянцем. – И, как я понимаю, она не всегда была виновата. Порой мне даже бывало жаль ее. У нее были расшатанные нервы, она часто срывалась. У этой женщины имелось все, не было только счастья. Дэвид присосался к ней, как клещ, и выпил из нее всю кровь.

Я подождала, надеясь, что она продолжит рассказ, но она молчала. Я взглянула на Питера.

– Вы тоже так считаете?

– Не мне судить.

– Я и не прошу вас судить. Мне просто нужна ваша точка зрения, чтобы понять кое-какие вещи.

Он помолчал и сказал после паузы:

– Мне кажется, она была несчастным человеком. Не знаю, что можно добавить к этому.

– Как долго она работала у вас?

– Чуть больше четырех лет. Это было что-то вроде стажировки.

– Симона сказала, что у нее не было архитектурного образования.

– Верно. У нее не было образования, но были великолепные идеи. Энтузиазм перехлестывал через край. Она была, если можно так выразиться, столь же талантлива, сколь несчастна.

– У нее бывали периоды депрессии?

– Да, она не могла с ними справиться, поэтому злоупотребляла спиртным, – сказал он.

– Она пила, потому что была алкоголичкой, – вмешалась Иоланда.

– Мы же не знаем всего, – добавил Питер.

Иоланда принялась хохотать, картинно изображая приступ смеха.

– Мужчина никогда не согласится, что у красивой женщины могут быть изъяны.

Мне снова стало не по себе.

– А что за человек Дэвид Барни? Он ведь тоже архитектор. Способный человек?

Иоланда безапелляционно заявила:

– Он плотник, но с большими претензиями.

Питер пропустил ее реплику мимо ушей.

– Он очень хороший технический специалист.

– Технический специалист?

– В этой характеристике нет ничего плохого.

– Он – ответчик. Вы можете говорить о нем все, что считаете нужным.

– Мне бы не хотелось говорить на эту тему. В конце концов, мы – коллеги, хотя я уже на пенсии. Но у нас маленький город. Не мне судить о его квалификации.

– Что вы можете сказать о нем как о человеке?

– Я над этим никогда не задумывался.

– О Боже, Питер! Почему ты не расскажешь всю правду? Ты же его терпеть не мог. И никто не мог с ним нормально ладить. Он нечестный, низкий человек. Он только и думает, как бы провернуть очередную махинацию...

– Иоланда...

– Я знаю, что я Иоланда! Меня спросили, и я отвечаю. Ты так заботишься о том, чтобы, не дай Бог, не обидеть кого-нибудь, что забываешь говорить правду. Дэвид Барни – это паук. В свое время Питер предложил им войти в его бизнес, хотя я категорически возражала. Я старалась быть объективной. Изабелла принесла с собой много прекрасных идей, и мы это очень ценили. Но, как только она начала крутить этот роман с Дэвидом... он оказывал на нее плохое влияние.

Я повнимательней присмотрелась к Иоланде. Она прекрасно справилась бы с ролью свидетельницы, если бы чуть внимательней выбирала выражения.

– Так в чем конкретно состоял вклад Изабеллы в ваш бизнес?

– Она была богатым человеком и вращалась в респектабельных кругах. Люди прислушивались к ее мнению, так как считали, что у нее изысканный вкус. У нее в самом деле был свой стиль. Все стремились подражать ей.

– Когда они с Дэвидом вышли из фирмы, то забрали с собой много клиентов?

– Это обычная практика, – пробурчал Питер. – Неприятная, но в бизнесе встречается на каждом шагу.

– Это была катастрофа, – не согласилась с ним Иоланда. – Вскоре Питеру и пришлось уйти на пенсию. В последний раз мы виделись с ними у них на обеде. Это было в день Труда.

– Как раз в тот день, когда у Дэвида исчез пистолет?

Супруги обменялись взглядами. Питер закашлялся.

– Мы узнали об этом позже, – сказал он.

– Нет, мы услышали об этом в тот же день. Наверху в спальне хозяев разыгрался страшный скандал. Точно сказать нельзя, но, видимо, поводом к нему послужило именно исчезновение пистолета, – опять вмешалась Иоланда.

– Как вы думаете, кто мог взять его?

– Ну конечно, ОН САМ его и похитил! – воскликнула Иоланда, не раздумывая ни секунды.

7

Я ненадолго заехала в свой офис и кое-что напечатала. На автоответчике мигала сигнальная лампочка. Я прослушала сообщение. Звонила Ре Парсонс, у нее был голос человека, который страшно торопится. Я набрала ее номер и в ожидании ответа перебирала свои записи. Где я возьму свидетеля, видевшего Барни на месте преступления? Лонни, конечно, шутил, когда предложил мне заняться этим. Но, если я найду такого человека, вот шуму-то будет! Четыре гудка... пять. Я уже собиралась повесить трубку, когда кто-то ответил на другом конце линии.

– Алло?

– Добрый день. Это Кинси Милхоун. Мне нужно поговорить с Ре Парсонс.

– Это я и есть. Кто говорит?

– Кинси Милхоун. Я оставляла вам сообщение...

– О, да, вспомнила, – прервала она меня. – Вы по поводу Изабеллы. Я не совсем поняла, что вам нужно.

– Видите ли, пару месяцев назад вы беседовали с Морли Шайном.

– С кем?

– С детективом, который занимался этим делом. К несчастью, у него случился сердечный при...

– Я никогда ни с кем на говорила про Изабеллу.

– Как? Вы не беседовали с Морли? Он работал на адвоката, которого нанял Кеннет Войт.

– В первый раз про это слышу.

– Извините. Наверное, мне дали неточные сведения. Да, я же не объяснила вам, кто я такая. – Я коротко изложила суть дела, которым занимаюсь. – Обещаю, что отниму у вас совсем немного времени. Но нам обязательно надо встретиться.

– У меня сейчас нет ни минуты свободной. Более неудобного момента просто нельзя придумать, – раздраженно проговорила она. – Дело в том, что я – скульптор, через два дня открывается моя выставка. Я вся в делах.

– Может быть, мы выпьем по чашке кофе или по бокалу вина сегодня вечером? В любое удобное для вас время.

– Неужели обязательно сегодня? Нельзя подождать неделю?

– До суда осталось совсем мало времени.

– Простите, может быть, вы найдете мои слова странными, но со времени ее смерти прошло шесть лет. Что бы ни случилось с Дэвидом Барни, ее уже не вернешь. К чему же такая спешка, я не понимаю.

– Если по большому счету, – сказала я, – то в любых наших действиях не так уж много смысла. Как ни старайся, конец один. Да, она умерла, но ее смерть не должна остаться бесследной.

В трубке воцарилось молчание. Я понимала, как ей муторно возвращаться к прошлому, но у меня не было другого выхода. Пришлось нажать.

Она смягчилась и неохотно уступила.

– О Боже! У меня же сегодня еще занятия по рисунку для взрослых. С семи до десяти. Если бы вы заехали в школу, мы могли бы поговорить, пока люди будут рисовать. Это все, что я могу вам предложить.

– Великолепно. Я согласна. Спасибо за помощь.

Она сказала мне, куда ехать: комната десять, вход со двора.

– До встречи.

* * *

Домой я попала в 17.35. На кухне у Генри горел свет. Я прошла черным ходом на его половину, стараясь разглядеть через стеклянную дверь, что там происходит. Генри сидел в своем кресле и потягивал "Джек Дэниел", уткнувшись в газету. На плите варился ужин. Судя по головокружительному запаху, предполагалось нечто с луком и колбасой. Генри отложил газету в сторону: "Входи, входи".

Я открыла стеклянную дверь и вошла. Кроме большой кастрюли с кипящей водой, на плите стояла сковородка с кипящим томатным соусом.

– Как дела, старина? Не знаю, что ты там готовишь, но запах восхитительный.

Генри всегда был красавцем, но в свои восемьдесят три года он приобрел необычайную элегантность – высокий, подтянутый, седые волосы и пронзительно голубые глаза на худощавом лице.

– Вот, готовлю жаркое на ужин. Уильям приезжает сегодня вечером.

Брат Генри был старше него на два года и летом перенес инфаркт. Генри собирался поехать к нему в Мичиган, но решил подождать, пока тот поправится. Недавно Уильям позвонил и сказал, что хочет приехать сам.

– Да-да. Я и забыла. Вам предстоят веселые деньки. Он надолго приезжает?

– Я согласился на две недели, может, чуть больше, если выдержу. Хлопот, конечно, будет много. Физически он уже поправился, но у него теперь началась депрессия. Льюис говорил, что он совсем свихнулся и думает исключительно о своем драгоценном здоровье. Я уверен, что Льюису это надоело и он хочет пару недель передохнуть.

– За что же он так с тобой?

– Не знаю. Ума не приложу. Он иногда любит припомнить старое. Как-то я отбил у него девчонку в 1926 году, наверное, теперь он решил отомстить. Не знаю. У него хорошая память, и он не знает снисхождения.

Другому старшему брату Генри – Льюису – было уже восемьдесят шесть. Брату Чарли стукнул 91, а сестричке Нелли 31 декабря должно было исполниться 94.

– Может, это и не идея Льюиса, – продолжал Генри. – Вполне вероятно, Уильяма отослала Нелли. Она никогда его особенно не любила. Теперь он надоедает ей со своими разговорами о смерти. Представляю, как ей неприятно слышать об этом накануне дня своего рождения. Ее просто трясет от его болтовни.

– Когда прилетает самолет?

– В восемь пятнадцать, если долетит, конечно. Я решил, что угощу его здесь салатом и жарким, а потом мы, может быть, сходим к Рози, выпьем пивка. Хочешь поужинать с нами? На десерт я приготовил пирог с вишнями. Вообще, я испек целых шесть пирогов. Но пять я должен отнести Рози, чтобы расплатиться за мой долг в баре.

"Рози" Генри называл таверну, которую содержала венгерка с непроизносимой фамилией. С тех пор как Генри оставил работу в пекарне, он стал заниматься бартером – делал выпечку для семейных торжеств во всей округе, и она пользовалась бешеной популярностью.

– Извини, не смогу, – сказала я. – На семь часов у меня назначена встреча, и она может затянуться. Скорее всего, я тоже заеду к Рози, но пораньше, чтобы перекусить.

– Может, завтра присоединишься к нам? Я пока не знаю, что мы будем делать, но скорее всего останемся дома. Те, у кого депрессия, обычно не любят выходить на улицу. Буду сидеть и смотреть, как Уильям глотает свой "Элавил".

* * *

Дом, в котором располагалась закусочная Рози, выглядел так, словно в нем размещался бакалейный магазин. На окнах красовалась реклама дешевого пива, над входом была неоновая вывеска. Закусочная ютилась между ремонтной мастерской и прачечной самообслуживания. Клиенты прачечной в ожидании своей партии белья потягивали у Рози пиво и курили. Полы в закусочной были деревянными. Деревянные скамьи у столов, обструганные кое-как, требовали осторожности: неловкое движение – и вынимай занозу. Восемь-десять столов с пластмассовыми крышками страдали хронической хромотой. Обед у Рози обычно начинался с того, что вы освобождали себе место, отодвигая в стороны спичечные коробки, салфетки и стаканы. Свет от люминесцентных ламп тоже не способствовал уюту.

Обед прошел, как обычно, – я заказала то, что посоветовала Рози. Надо видеть эту Рози: ей шестьдесят, она приземистая, с пышным бюстом – ярчайший представитель бифштексной мафии. В меню первенствовал "гуляш" – в переводе с венгерского на английский, поджарка из рубленого мяса.

– Я вообще хотела заказать только салат, Рози, мне надо последить за своим питанием – ем всякую дрянь дома.

– Салат вы тоже возьмете. Но "гуляш" должен быть на первом месте. Я готовлю его по старинному рецепту. Вам понравится, – пообещала она. Рози уже занесла заказ в свою тетрадку. Наверное, там есть сведения обо всей еде, которую я поглотила в этой закусочной. Однажды я пыталась туда заглянуть, но получила карандашом по носу.

– Рози, но я даже не знаю, что такое этот "гуляш"!

– Спокойно. Я тебе все расскажу.

– Расскажи немедленно, я не могу терпеть.

Она заняла позицию, чтобы начать свой сольный концерт, и даже проследила, чтобы ступни стояли правильно. Она ужасно любит напыщенный английский, вероятно, думает, что это прибавляет ей солидности.

– В переводе с венгерского слово "гуля" означает пастуха, который пасет овец. Это блюдо известно с девятого века. Очень вкусное кушанье. Пастухи готовили его с луком, добавляя совсем немного жидкости. Ни в коем случае нельзя использовать паприку! Когда вся жидкость выкипит, мясо подсушивается на солнце и хранится в мешках, изготовленных из овечьего... как сказать...

– Из кишок?

– Нет, из желудка.

– Понятно. Я беру его. Дальше можно не рассказывать.

– Ты не ошиблась, вот что я могу тебе сказать, – похвалила меня Рози.

Когда принесли блюдо, я поняла, что это то самое кушанье, которое моя тетя называла "галошами", – кусочки тушеного мяса с луком, с подливкой из сметаны. Было на самом деле вкусно, последовавший затем салат также оправдал ожидания. Затем Рози милостиво поднесла мне бокал красного вина, булочки с маслом, а завершил обед кусок пирога с сыром. Все вместе стоило около девяти долларов, так что жаловаться не на что. "Все-таки я попросила маленький гонорар", – подумала я.

Пока я пила кофе, Рози стояла у моего столика и жаловалась на жизнь. Ее официант, Мигель, противный сорокапятилетний тип, грозил попросить расчет, если она не повысит ему жалованье.

– Просто смешно. Почему он должен получать больше? Потому что я научила его мыть посуду? Так за это он должен мне платить.

– Рози! – воскликнула я. – Человек моет посуду уже полгода с тех пор, как уволился Ральф. Он же выполняет две работы разом. Надо платить, Рози. Хотя бы по случаю Рождества.

– Да разве это трудная работа? – махнула рукой Рози.

Принципы справедливой оплаты и христианской добродетели нисколько не вдохновляли ее.

– В последний раз ты повысила ему зарплату два года назад. Он сам мне говорил.

– Я вижу, ты на его стороне.

– Конечно. Он хороший помощник. Без него ты не сможешь работать.

Рози не собиралась сдаваться.

– Не люблю мужиков, которые клянчат деньги.

* * *

Школа для взрослых, в которой преподавала Ре Парсонс, располагалась на Бэй-стрит, в двух кварталах от госпиталя Святого Терри. Здание когда-то было обычной школой – несколько служебных помещений, маленький лекционный зал и множество крохотных классных комнат. Классная комната под номером десять располагалась в задней части здания, со стороны автостоянки, и представляла собой рисовальный класс. Вообще-то я питаю отвращение к любым образовательным заведениям, но рисование не вызывало столь неприятных чувств, как, например, математика, химия и прочая мура.

В классе были только мольберты и деревянные стулья с прямыми спинками – вот и вся мебель. В центре комнаты на помосте на высоком табурете сидела женщина в купальном халате, по всей видимости, натурщица. Вокруг теснились ученики в возрасте от тридцати до семидесяти. В Санта Терезе такие курсы можно посещать бесплатно, достаточно только заплатить пару долларов за пользование кистями, красками и бумагой. Судя по шуму за окнами, прибывали все новые ученики. На часах было уже 18.52, галдеж стоял невыносимый. Несколько женщин вытаскивали для себя мольберты из соседней комнаты. В углу на столе стояли термосы с кофе и коробки с пирожными. Тихо звучала музыка – "Шелковый путь" Китаро. Пахло масляными красками, мелом и немножко кофе.

Я заметила женщину, которая вышла из соседнего помещения с коробкой карандашей и трубкой скатанных плакатов под мышкой. По-видимому, это и была Ре Парсонс. Она была в джинсах, в джинсовой рубашке с закатанными рукавами, в сандалиях на толстой кожаной подошве, из нагрудного кармана рубашки выглядывала пачка сигарет. Косметикой она не пользовалась, темные волосы зачесывала назад и собирала на затылке хвостом. Ей можно было дать лет сорок. Я бы поспорила, что наверняка в семидесятых годах она посещала концерты рок-музыки в Вудстоке. Я видела записи этих концертов. Ре Парсонс походила на тех, кто проводил целые часы, стоя босиком в грязи, с сигаретой во рту и с маргаритками, нарисованными на щеках, и ловил кайф от любимой музыки. С возрастом она стала серьезнее и скучнее.

Ре Парсонс разложила на столе карандаши и стала разрезать бумагу. К ней тотчас выстроилась очередь. Она на секунду отвлеклась, увидев меня, затем опять занялась своим делом. Я подошла к ней и представилась. Она была не слишком любезна, но, как и большинство эксцентричных людей, быстро сменила гнев на милость.

– Извините, я, кажется, не очень вежливо говорила с вами по телефону. Подождите, сейчас я дам задание и мы поговорим. – Она взглянула на часы и хлопнула в ладоши: – Эй, люди! Начинаем. Не забывайте, что мы платим Линде за каждый час. Начнем с набросков, на каждый я даю по минуте. Это для того, чтобы расслабиться, так что не беспокойтесь, если получится ерунда. Постарайтесь схватить главное. Не жалейте места. Мне не нужны миниатюры в углу листа. Бетси будет следить за временем. Как только прозвенит колокольчик, вы хватаете следующий лист бумаги и переходите ко второму наброску. Вопросы есть? Нет? Тогда за дело. Давайте работать весело.

Поднялся небольшой шум, все занимали свои места за мольбертами. Натурщица покинула табурет, сбросила халат и, наклонившись, оперлась руками о спинку деревянного стула. Ее спина прихотливо выгнулась. Выглядела она, как самая обычная женщина – довольно толстая, с неправильными пропорциями, большой грудью. Одна из женщин, сидевших рядом со мной, бросила на натурщицу короткий взгляд и принялась рисовать. На бумаге у нее появилась линия плеч, спины. Кроме музыки, не было слышно ни звука.

Ре подмигнула мне. Глаза у нее были не то карие, не то зеленые. Она двинулась к выходу, я последовала за ней. Мы вышли из коридора на улицу. Было уже прохладно. Она достала сигарету и закурила.

– Вы когда-нибудь рисовали? Я заметила, что вы смотрели на них с интересом.

– Вы действительно можете научить их рисовать?

– Конечно. Вы тоже хотите попробовать?

– Не знаю, – улыбнулась я. – Мне, наверное, трудно будет сосредоточиться. Я никогда не занималась никаким творчеством.

– Тогда вы просто обязаны попробовать. Уверена, вам понравится. Сейчас как раз осенний семестр, я даю основы рисунка. Здесь учатся те, кто никогда раньше этим не занимался. Если хотите, я буду давать вам индивидуальные задания и вы быстро догоните остальных. – Она бросила взгляд на стоянку машин.

– Кто-то должен подъехать? – спросила я.

Она повернулась ко мне.

– Должна подойти моя дочь. Имеет намерение похитить мою машину. Опять укатит куда-то на целый вечер, а я добирайся домой на перекладных.

– Нет проблем, я вас подброшу.

Ре опять заговорила о своих курсах по рисованию, видимо, она надеялась отодвинуть наш разговор.

– Я сама начала рисовать в двенадцать лет. Даже сейчас помню, как это было. Шестой класс. Мы на экскурсии в небольшом парке с прудом. Каждый выбирал сюжет для своего рисунка. Все бросились к фонтану – там в середине были мраморные скульптуры. А я подошла к ограде и стала рисовать сетку. Знаете, бывает такая – с крупными ячейками. И у меня получился совершенно потрясающий, живой рисунок. А у остальных – обычные для шестиклассников картинки. Это было как озарение – как будто что-то щелкнуло в мозгу. После этого я всегда была лучшей в классе по рисунку. Рисовала все подряд.

– Просто зависть берет. Я всегда считала, что рисование – это нечто недостижимое. Могу я спросить вас про Изабеллу? Вы говорили, что у вас не очень много времени.

Она отвернулась, голос сразу стал глуше:

– Конечно, спрашивайте. Почему бы и нет? Я разговаривала сегодня днем с Симоной, она передала, что примерно вас интересует.

– Простите, кажется, я напутала с Морли Шайном. Из его бумаг следовало, что он уже встречался с вами. Мне нужно прояснить кое-какие неясные моменты.

Она нервно повела плечами.

– Я об этом человеке впервые слышу, еще раз говорю вам. Предложи вы мне вторично поговорить на ту же тему, я бы точно отказалась. Так что же вы хотели от меня?

– При каких обстоятельствах вы встретились с Изабеллой впервые?

– Это случилось в университете. На занятиях по графике. Мне тогда было восемнадцать, у меня уже был ребенок, но не было мужа. Типпи исполнилось два года. Ее отец, надо признать, часто помогал нам, сидел с ребенком, выручал с деньгами. Но это был совсем не тот мужчина, который был мне нужен...

Я тут же мысленно представила себе юного наркомана с прыщом на носу, долговязого, с длинными непромытыми патлами.

– ...Изабелле к тому времени исполнилось девятнадцать, она была обручена с парнем, который впоследствии погиб в какой-то глупой потасовке на прогулочной яхте. Мы с ней, конечно, не были готовы к тому потоку дерьма, который вылила на наши головы судьба, но из передряг вышли подругами на всю жизнь. Мы дружили четырнадцать лет, и мне ее теперь по-настоящему не хватает.

– Вы дружите и с Симоной?

– Да, в какой-то степени, но это совсем не те отношения, которые были у меня с Изабеллой. Они хотя и сестры-двойняшки, но совершенно разные по характеру... просто удивительно, как бывает. Изабелла была совсем особенным человеком. Да-да, я не преувеличиваю. У нее был настоящий талант. – Она помолчала, сделала последнюю затяжку и выбросила окурок на стоянку. – Типпи очень привязалась к Изабелле, та была для нее второй матерью. Она даже доверяла ей те секреты, которые скрывала от меня. Я не обижаюсь, так бывает в жизни. Я уверена, есть вещи, которые матерям лучше не знать совсем. – Ре подняла кверху палец: – Давайте устроим перерыв, я пойду взгляну, как там дела в классе.

Она приоткрыла дверь в класс. Я увидела, как один из учеников, мужчина лет шестидесяти, с совершенно растерянным лицом поднял руку, подзывая преподавательницу.

– Подождите секунду, – бросила мне Ре. – Мне за это платят, надо отрабатывать.

Мужчина что-то зашептал на ухо Ре. Та отвечала ему жестами, очень похожими на язык глухонемых. Мужчина, однако, понял не сразу, а только со второй попытки. Натурщица в очередной раз сменила позу. Теперь она сидела на высоком табурете опершись одной ногой о перекладину. Я видела линию ее согнутой ноги и ягодицы, сплющенных о жесткое сиденье табурета. Ре двигалась по рядам, переходя от мольберта к мольберту.

Я услышала у себя за спиной шаги и обернулась. Но мне приближалась девушка в тугих джинсах и высоких шнурованных ботинках. На ней была ковбойская рубашка, через плечо – ковбойская сумка. Типпи. Судя по лицу, не совсем удачная копия своей матери, но оставалась надежда, что позже она обретет какую-то свою красоту. Пока что Типпи представляла карандашный набросок к картине, которую собираются писать маслом. Широкие скулы, припухшие щеки несколько смягчали неплохие зеленые глаза, и длинные волосы, унаследованные от матери. Ей было около двадцати, чуть меньше или чуть больше. Она улыбнулась мне.

– Не видели мою мать?

– Она сейчас подойдет сюда. Так это ты – Типпи?

– Да, – сказала она, не скрывая удивления. – Разве мы знакомы?

– Я только что говорила с твоей мамой, и она сказала, что ты явишься с минуты на минуту. Меня зовут Кинси.

– Вы тоже преподаете в этой школе?

Я отрицательно покачала головой.

– Нет, я – частный детектив.

На ее лице появилась усмешка:

– Что, на самом деле?

– Ну да.

– Здорово! И что вы сейчас расследуете?

– Собираю материалы для адвоката. С ними он отправится в суд.

Улыбка исчезла с ее лица.

– Это касается моей тети Изабеллы?

– Да.

– Я думала, суд уже состоялся и этого парня оправдали.

– Мы собираемся сделать еще одну попытку. Подойти к делу с другой стороны. Если повезет, то припрем его к стене.

– Мне этот человек никогда не нравился. Он просто мерзавец, – помрачнела Типпи.

– Вы можете что-то сказать о нем?

На лице у нее появилась гримаса... какой-то внутренней борьбы, возможно, сожаления о чем-то.

– Ничего особенного. В те кошмарные дни мы все глаза выплакали. Это было ужасно. Мне тогда было шестнадцать лет. Она не была моей родной тетей, но мы с ней были как родные.

Появилась Ре со связной ключей в руках.

– Привет, крошка. Я так и думала, что ты вот-вот подойдешь. Я вижу, ты уже познакомилась с мисс Милхоун.

Типпи поцеловала мать в щеку.

– Мы просто поболтали, пока ждали тебя. Ты выглядишь усталой.

– Нет, все в порядке. Как твоя работа?

– Нормально. Кори сказала, что мне скоро повысят зарплату, но, по-моему, шансов на это почти нет.

– Не беспокойся, подождем, – сказала Ре. – Когда ты должна подобрать Карен?

– Четверть часа тому назад. Я уже опаздываю.

Ре сняла со связки ключ от машины и показала рукой в сторону стоянки.

– Машина в третьем ряду, слева отсюда. Чтобы к полуночи ты была дома.

– Мы же и так потеряли уже пятнадцать минут, мам! – запротестовала Типпи.

– Я не стану считать каждую минуту, но я тебя предупредила. И не смей расходовать весь бензин, как это было в прошлый раз.

– Когда я села за руль, стрелка была уже на нуле!

– Типпи, не заставляй повторять два раза.

– Тебе что, надо ехать на свидание? – съязвила Типпи.

– Типпи...

– Ладно, мам, ты же видишь, я шучу, – примирительно сказала Типпи, взяла у матери ключ и пошла в сторону стоянки.

– «Эй, мамочка, извини, что пришлось причинить тебе неудобство». – Ре хотела преподнести дочке урок вежливости. – «Спасибо, дорогая мамочка».

– На здоровье, милая, – отозвалась Типпи.

Ре сокрушенно покачала головой. У нее был вид совершенно отчаявшейся родительницы.

– Двадцать лет они думают только о себе, а потом выскакивают замуж.

– Я часто слышу подобные упреки, но от людей, которые гораздо старше.

Ре улыбнулась:

– Мне было шестнадцать, когда она родилась.

– По-моему, она совершенно нормальный ребенок.

– Да-да, вы правы. И это благодаря "Обществу анонимного лечения от алкоголизма". Она вступила в него в шестнадцать лет.

– От алкоголизма? Вы серьезно?

– Она впервые попробовала спиртное в десять лет. Я много работала, а няня, которую я наняла, оказалась пьяницей. Она давала ей пиво, когда меня не было дома. А я и понятия не имела, чем они занимаются! Наоборот, радовалась, что у меня такой тихий и послушный ребенок. Она никогда ни на что не жаловалась. Никогда не ругала меня, что я задерживалась допоздна. У моих знакомых, тоже матерей-одиночек, всегда были проблемы с детьми. Чего только не случалось! А Типпи по сравнению с ними была просто ангелом. Она не очень хорошо училась в школе, иногда прогуливала уроки, но ей все прощалось. Теперь-то я понимаю, в чем была причина.

– Вам повезло, вы вовремя спохватились.

– Тут сыграла роль смерть Изы. После этого мы с дочкой стали как-то ближе друг к другу. Конечно, потери невозвратимы, но мы научились пониманию. Это, согласитесь, немаловажно.

– Каким образом выяснилось, что Типпи выпивает? Она сама сказала?

– Нет. Просто она стала пить тан много, что не заметить этого было уже нельзя. К тому времени она уже училась в колледже, и я потеряла над ней всякий контроль. Она начала глотать всякую гадость. Курила марихуану. За те полгода, что она начала водить машину, устроила две аварии. Ко всему прочему, Типпи стала тащить из дома все, что плохо лежало. Она стала совершенно невыносимой именно в ту осень, за несколько месяцев до убийства Изабеллы – пропускала занятия, проваливала зачеты. Я не могла с нею справиться. Я выгнала ее из дома, она отправилась жить к своему отцу. Когда погибла Изабелла, она вернулась.

Ре собиралась закурить еще одну сигарету, но передумала.

– Боже! Заболталась я тут с вами. Мне нужно в класс. Если у вас есть время, подождите. Вы обещали подбросить меня до дома, не так ли? По дороге и поговорим. Согласны?

– Конечно. Я подожду.

8

Мы поехали домой в 22.30. Большинство учеников умчались сразу же после звонка, в пять минут одиннадцатого. Несколько минут на стоянке стоял жуткий рев от моторов. Я предложила Ре свою помощь, но она сказала, что сама уберет все что нужно. Я бродила без дела по классу, а Ре ополоснула термосы с кофе, вынесла мусорную корзину, сложила в стол карандаши и выключила свет. Она заперла дверь, и мы направились к моему "фольксвагену", одиноко стоявшему на стоянке.

Когда мы покидали территорию школы, Ре нарушила молчание.

– Я живу в Монтебелло. Это не слишком далеко от вашего дома?

– Не беспокойтесь. Я живу в районе Альбаниль, рядом с пляжем, и просто вернусь по Кабана-шоссе, это отнимет совсем немного времени.

Я повернула направо на Бэй-стрит, затем опять направо на Миссайл и вскоре выехала на автостраду. Теперь примерно две мили мы могли спокойно говорить. Пока мы болтали ни о чем, я усиленно соображала, что интересного смогу узнать от нее.

– Когда вы впервые услышали о смерти Изабеллы?

– Примерно в 2.30 ночи мне позвонили из полиции и все рассказали. Они спросили, не смогу ли я подъехать и побыть с Симоной, она была совсем плоха. Я наспех оделась и помчалась туда. Я была в шоке, ехала и бубнила себе под нос что-то невообразимое. Расплакалась я только тогда, когда вошла в дом и увидела лицо Симоны. На Сигеров тоже лучше было не смотреть. Они раз за разом повторяли свой рассказ. Не знаю, по-моему, мы все были в трансе. Симону как будто парализовало, она отключилась и очнулась только тогда, когда появился Дэвид. После этого опять упала в обморок. В общем, это было ужасно.

– Да, я понимаю. Дэвид, кажется, заявил, что он в ту ночь, как и во все предыдущие, занимался джоггингом? Вы считаете, что он говорит правду?

– Господи, да откуда же мне знать? Я и верю и не верю. Он занимался бегом трусцой на протяжении многих лет. Говорил, что ночью бегать приятнее оттого, что мало народу, машин, выхлопных газов. Мне кажется, у него к тому же была хроническая бессонница.

– Он устраивал себе пробежки, чтобы хоть как-то справиться с ней?

– Ну, я не могу точно сказать. В ту ночь его появление выглядело очень странно. – Она пощелкала пальцами, пытаясь подобрать слова. – Очень странное совпадение. Он вошел в дом и сказал: "Я тут случайно. Просто пробегал мимо".

– Симона сказала мне, что он жил тогда где-то совсем рядом.

– Да, в этом дурацком доме, – поморщилась Ре. – Он сказал полицейским, что возвращался домой со своей ночной пробежки, увидел в доме свет и решил узнать, что происходит.

– Как он реагировал на то, что увидел? Был потрясен?

– Нет, я бы так не сказала. Он всегда слыл равнодушным человеком. Изабеллу это просто бесило. Бесчувственное бревно.

– Вы сказали, что Симона упала в обморок. Это как-то можно объяснить?

– Когда появился Дэвид, у нее начался припадок. Она была уверена, что именно он убил Изабеллу. Она считала, что он нарочно разыграл спектакль с похищением пистолета. Мы много раз бывали в их доме по самым разным поводам. С какой стати нам нужно было подниматься к хозяевам и похищать оружие?! По мнению Симоны, у Дэвида еще тогда созрел какой-то план. И я должна согласиться, что в ее рассуждениях есть логика.

– Значит, вы тоже были на той вечеринке в день Труда, когда был похищен револьвер?

– Конечно. Там было много народу. Питер и Иоланда Вейдманы, Сигеры, Войты.

– Как? Кеннет тоже был там? Ее бывший муж со своей женой?

– Да, ничего необычного в этом не было. Одна большая семья, если, конечно, не брать в расчет Франческу. Это жена Кеннета, бедняжка. Она была такой несчастной. Мне иногда казалось, что Изабелла нарочно приглашала ее, чтобы поиграть ей на нервах. Франческе оставалось только отказываться от этих приглашений.

– У нее были какие-то проблемы?

– Она знала, что Кен все еще очень привязан к Изабелле. Если откровенно, то Изабелла просто выгнала Кена из дома под зад коленом. Чтобы хоть как-то скрасить свое положение, он и женился на Франческе.

– Просто готовый сюжет для "мыльной оперы".

– Скорее, для драмы, – возразила Ре. – Франческа – настоящая красавица. Вы уже встречались с ней?

Я покачала головой, и Ре продолжала:

– Она красавица с фигурой фотомодели, но при этом существо совершенно беззащитное, стремящееся попасть под власть мужчины. Вы понимаете, о чем я говорю? Кен был для нее идеальным вариантом, так как ей пришлось бы завоевывать его всю жизнь.

Я сказала:

– Вчера вечером я услышала от Кеннета несколько другую версию. Он заявил, что беззащитной всегда была Изабелла. Это похоже на правду?

– Нет, я так не считаю, хотя, кто знает, может быть, с мужчинами она себя вела как-то по-другому, – задумчиво проговорила Ре. Она показала на съезд с автострады, ведущий налево: – Нам сюда.

Мы очутились в районе Монтебелло, считавшемся довольно бедным. Дома здесь стоили около 280 тысяч долларов. Я остановила машину перед небольшим коттеджем, выкрашенным в белый цвет. Ре выбралась из машины.

– Я бы пригласила вас выпить бокал вина, но, извините, очень много работы. Мне и поспать сегодня будет некогда.

– Ради Бога, не извиняйтесь, ничего страшного. Я сама страшно замотана. Извините, что отвлекла вас. Кстати, где у вас будет выставка?

– В галерее "Эксминстер". Презентация назначена на пятницу, на семь часов вечера. Если сможете – приезжайте.

– С удовольствием.

– Спасибо, что подбросили до дома. Будут еще вопросы – звоните.

* * *

Когда я подъехала к своему дому, в окнах Генри уже было темно. На автоответчике не было никаких сообщений. Скорее по привычке, я навела порядок в гостиной и в ванной на втором этаже. Уборка оказывает на меня какое-то лечебное действие, наверное, из-за того, что, протирая пыль или моя ванну, не надо ни о чем задумываться. Много раз я переживала нелегкие моменты в жизни, вооружившись щеткой для мытья посуды и средством для чистки раковин. На следующую ночь я наметила уборку лестницы, прихожей и ванны на первом этаже.

Я прекрасно выспалась, встала в 6.00 и сразу включилась в свой обычный ритм, действуя в режиме автопилота. По дороге в офис я остановилась возле кондитерской и прихватила большой пластиковый стакан кофе с молоком. Машину удалось поставить всего в двух кварталах от офиса. Когда я заняла рабочую позу за столом, кофе уже остыл до нормальной температуры, и я с удовольствием принялась за него. Со всех сторон меня окружали завалы из папок. Надо будет и здесь навести порядок, иначе скоро я утону в них с головой. Я отставила в сторону недопитый стакан.

Закатав рукава рубашки, я принялась за дело. Первым делом вывалила на пол все папки из коробок, пластикового пакета, добавила к ним несколько тонких досье из офиса Морли. С большим трудом удалось расположить материалы в хронологическом порядке. К моему удивлению, многие папки были пустые, хотя их завели, чтобы складывать накапливающиеся отчеты. Так было с досье по Ре Парсонс, Франческе Войт, Лауре Барни – она была первой женой Дэвида. Непонятно, разговаривал с ней Морли или нет? Бывшая жена, судя по записям, работала в клинике Санта Терезы. Имелся номер ее телефона, но звонил ли ей Морли или нет, записано не было. Согласно счетам, Морли оплатил шестьдесят часов интервью, а также расходы на бензин. Но в досье не было и намека на такие объемы отчетов. Я отметила для себя, каких бумаг не хватает.

В 10.30 у меня уже был список из семнадцати имен. Выбрав наугад два из них, я решила позвонить. Первой была Франческа Войт. Она ответила сразу, голос ее звучал холодно и как бы издалека.

Я представилась и спросила, действительно ли она является женой Кеннета Войта.

– Дело в том, что я разбираю бумаги и хотела бы уточнить, какого числа вы встречались с детективом Морли Шайном.

– Я никогда с ним не встречалась.

– Ни разу?

– Да, представьте себе. Он звонил мне и оставил сообщение на автоответчике. Это было недели три назад. Я перезвонила ему, мы назначили встречу, однако вскоре он перезвонил и отменил ее. Причины я не знаю. Я как раз вчера говорила на эту тему с Кеннетом. Все это странно. Я ведь была свидетельницей на первом процессе и предполагала, что меня вызовут на второй.

Из записей Морли следовало, что он встречался с моей собеседницей.

– Мы должны увидеться с вами как можно раньше, – сказала я.

– Подождите, сейчас я возьму записную книжку. – В трубке зацокали ее каблуки, затем раздался шелест страниц. – Сегодня днем я занята. Как насчет сегодняшнего вечера?

– Мне это подходит. В котором часу?

– Может быть, в семь? Кеннет обычно приходит домой не раньше девяти, но, насколько я понимаю, вы и не настаиваете на том, чтобы он присутствовал при нашем разговоре.

– Да, лучше нам поговорить с глазу на глаз.

– Хорошо. Тогда до встречи в семь.

Я набрала телефон клиники и попала, судя по всему, в приемное отделение.

– Клиника Санта Тереза, у телефона медсестра Урса. Чем я могу помочь вам? – ответил молодой женский голос.

– Скажите, работает у вас Лаура Барни?

– Миссис Барни? Да, конечно. Подождите, я соединю вас с ней.

Через несколько секунд мне ответил другой женский голос:

– Миссис Барни слушает.

Я представилась и объяснила, почему звоню.

– Скажите, вы встречались с детективом Морли Шайном в последние две недели?

– Знаете, у нас была назначена встреча на прошлую субботу, но он не пришел. Я страшно расстроилась, так как мне пришлось отменить несколько важных дел.

– Он случайно не сказал, какие вопросы хотел задать?

– Нет, но, насколько я понимаю, они связаны с предстоящим процессом. Я ведь была замужем за человеком, которому предъявлялось уголовное обвинение.

– За Дэвидом Барни.

– Совершенно верно. Мы были женаты три года.

– Мне надо встретиться с вами. Какой день устроил бы вас на этой неделе? – Я услышала, как в помещении, из которого говорила Лаура, начал настойчиво звонить телефон.

– Я работаю каждый день до пяти. Если вы заедете завтра, я смогу уделить вам внимание.

– Лучше в четыре тридцать или в пять дня?

– Как вам удобнее.

– Хорошо, постараюсь подъехать к 16.30. Если у вас что-то изменится, перезвоните мне.

Она попрощалась и повесила трубку.

Я вернулась к своему списку и обзвонила еще девять человек – тоже наугад. Ни один никогда не слышал о Морли Шайне. Мне это совсем не понравилось. Я позвонила Иде Руфь.

– Лонни все еще в суде?

– Да, вроде бы.

– Когда он собирался вернуться?

– Наверное, к обеду. Но иногда он пропускает обед и из суда прямиком едет в юридическую библиотеку. Что-нибудь случилось? Вы хотите что-то передать ему?

На душе у меня было как-то нехорошо.

– Лучше сама разыщу его и поговорю. В каком зале обычно он бывает в суде?

– У судьи Уитти, зал номер пять. Что случилось, Кинси? У вас странный голос.

– Я потом все объясню, а пока еще не до конца разобралась.

Здание суда располагалось от офиса всего в двух кварталах, и я отправилась туда пешком. День был солнечный и ясный, легкий ветерок чуть пригибал траву перед зданием суда. Дом был в средиземноморском стиле, с башенками, арками, открытыми галереями. Вокруг росли магнолии, пальмы.

Я поднялась по бетонным ступенькам и вошла в здание через роскошные резные двери. Пол в вестибюле был выложен коричневатыми плитками неправильной формы. По потолку шли декоративные балки темного дерева, на стенах висели массивные светильники в испанском стиле, окна были забраны фигурными решетками. Такое впечатление, что в этом здании когда-то был монастырь – белые стены, лишь кое-где расписанные орнаментом.

Вестибюль был пуст. Когда я проходила мимо комнаты для совещаний присяжных, двери ее распахнулись и оттуда высыпала целая толпа мужчин, наполнив тишину топотом шагов и рокотом голосов. Вскоре послышались голоса и в других комнатах. Но в зале номер пять еще шло заседание, о чем предупреждала надпись на стене с подсветкой. Я приоткрыла дверь и проскользнула на заднюю скамью.

Лонни и его оппонент обсуждали порядок предстоящих слушаний, их голоса наполняли зал шмелиным жужжанием. Изредка в беседу вмешивался судья, назначая даты слушаний для каждой из сторон. Меня в который раз поразила обстановка, в которой решаются судьбы людей. Наконец судья объявил перерыв, я поймала взгляд Лонни и направилась к нему через проход в ограде, отделяющей аудиторию от судейского места. Лонни достаточно было одного взгляда на мое лицо.

– Что произошло?

– Давай выйдем на улицу. Есть не очень приятные известия.

Мы вышли в вестибюль, а затем на лужайку перед зданием суда, подальше от чужих ушей. Лонни вопросительно взглянул на меня. Я набрала в грудь побольше воздуха.

– Не знаю, с чего начать, поэтому начну с самого главного. Оказалось, досье Морли не только в плохом состоянии, но и многие просто отсутствуют, а те, что есть, вызывают определенные подозрения.

– Что это может означать?

– У меня такое подозрение, что он составил ложные счета за работу, которой не занимался. – Я вздохнула.

Я видела, как у Лонни побелело лицо:

– Ты же меня в гроб вгонишь.

– Лонни, у него было очень плохо с сердцем, у него тяжело болела жена. Насколько я понимаю, у него не хватало денег на жизнь, а на работу не хватало сил.

– Как же он рассчитывал из этого выкрутиться? У меня суд меньше чем через месяц. Он что, рассчитывал, что я ничего не замечу? – закипал Лонни. – Хотя, что я говорю? Я и так ничего не заметил.

– В прошлом, по моим сведениям, он был очень хорошим детективом. – Слабое утешение для адвоката, которому не с чем предстать перед судом.

Лонни побледнел, видимо, ему почудилась именно такая перспектива.

– Господи, о чем он только думал?

– Кто же теперь узнает. Может быть, надеялся, что каким-то чудом пронесет.

– Неужели все тан плохо?

– Ну, положим, у нас есть свидетели, выступавшие на уголовном процессе. Большинство из них уже получили повестки, так что на этот счет можно не беспокоиться. Примерно половина людей из нового списка о нем и слыхом не слыхивали. Возможно, я преувеличиваю. Я набирала номера телефонов наугад. В основном, я опираюсь на досье, где нет ничего, кроме обложки.

Лонни прикрыл глаза и вытер рукой пот со лба.

– Не говори мне больше про него...

– Подожди, у нас же есть еще время. Я могу восполнить кое-какие бреши. Но на всех времени не хватит, к тому же часть этих людей может просто отсутствовать.

– Боже, я же сам виноват. Занимался другими делами и ни разу не посмотрел его бумаги. Те немногие, что я видел, выглядели вполне прилично. Я знал, что он не очень аккуратен, но из тех бумаг это не следовало.

– Да, бумаги, которые есть в деле, тоже выглядят нормально. Меня больше беспокоит отсутствие множества других документов.

– Сколько это может занять времени?

– Самое меньшее, две недели. Я просто хотела предупредить тебя. Кстати, сейчас каникулы, многие разъехались.

– Сделай все возможное. В два часа дня я должен уехать на два дня в Санта Марию, там у меня двухдневный процесс. Я хотел вернуться вечером в пятницу, но, очевидно, появлюсь только в понедельник. Тогда и поговорим.

– Ты останешься там на выходные?

– Возможно. Я бы мог приехать домой, но тогда я потеряю время на дорогу туда и обратно. Лучше после всех этих заседаний я где-нибудь быстро перекушу и отправлюсь отдыхать. На всякий случай у Иды Руфь будет номер моего телефона в мотеле. А ты за это время постарайся сделать максимум возможного. Ладно?

– Не сомневайся.

Я вернулась к себе в офис. Проходя мимо кабинета Лонни, я увидела Иду Руфь: она говорила по телефону и знаками показала, чтобы я зашла. Положив трубку на стол, она накрыла ее рукой и шепнула мне:

– Я не знаю, кто этот парень, но он спрашивает вас.

– Что он хочет? – также шепотом спросила я.

– Он только что прочитал в газете некролог Морли. Говорит, что ему срочно нужно поговорить с детективом, который принял дело после Морли.

– Подождите, я пойду к себе и возьму трубку. Может быть, у человека какая-то интересная информация. На какой он линии?

Ида подняла вверх два пальца.

Я прошла по коридору в свой кабинет, сняла трубку и нажала на мигавшую кнопку.

– Кинси Милхоун слушает. Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Я прочитал в газете, что умер Морли Шайн. Что с ним случилось? – У человека был хорошо поставленный, вкрадчивый голос.

– У него был инфаркт. Кто со мной говорит?

В трубке молчали. Не думаю, что это важный звонок.

– Это имеет значение, если вы хотите продолжать разговор.

Опять пауза.

– Меня зовут Дэвид Барни.

Я почувствовала, как у меня тяжело и бешено бухнуло сердце.

– Извините. Если вы хотите поговорить о Морли Шайне, вам следует обратиться к кому-нибудь другому...

Он оборвал меня на полуслове:

– Послушайте, что я вам скажу. Просто послушайте. Происходит нечто ужасное. Я ведь говорил с ним в прошлую среду...

– Морли сам вам позвонил?

– Нет, мэм. Я позвонил ему. Я узнал, что один мерзавец по имени Кэртис Макинтайр собирается свидетельствовать против меня в суде. Он заявляет, что я якобы признался ему в убийстве своей жены. Но это же полная чушь, я могу это доказать.

– Я думаю, нам лучше на этом закончить наш разговор.

– Но я же говорю вам...

– Скажите это вашему адвокату. Вам не следовало звонить мне.

– Я уже рассказал все своему адвокату. Я также рассказал все Морли Шайну, и, видите, чем это кончилось.

Я какое-то время молчала.

– Что вы хотите этим сказать?

– Возможно, он слишком приблизился к разгадке.

– Вы хотите сказать, что его убили? – не поверила я себе.

– Не исключено.

– Не исключена также жизнь на Марсе и многое другое. Нет только доказательств. С какой стати кто-то стал бы убивать Морли Шайна?

– Возможно, он обнаружил обстоятельства, которые оправдывают меня.

– Неужели? Какие, например?

– Макинтайр утверждает, что разговаривал со мной в коридоре суда в тот день, когда был вынесен оправдательный приговор, так?

Я промолчала.

– Так? – переспросил он. Ненавижу, когда от меня требуют односложных ответов.

– Изложите вашу точку зрения, – предложила я.

– В тот день этот негодяй в очередной раз сидел в тюрьме. Это было двадцать первое мая. Проверьте, в его деле должны быть эти сведения. Как видите, все очень просто. Вот об этом-то я и сказал Морли Шайну утром в среду. Он пообещал, что проверит мою информацию.

– Мистер Барни, я не считаю, что между нами возможно какое бы то ни было сотрудничество. Я же представляю вашего противника в суде. Я ваш враг, вы понимаете это?

– Я всего лишь хочу изложить вам мое видение вещей.

Я уже подумывала о том, не положить ли мне трубку, но вместо этого спросила:

– Ваш адвокат в курсе ваших действий?

– К черту моего адвоката. Пропади они все пропадом, включая моего. Если бы кто-нибудь из них был в состоянии просто выслушать человека, с этим делом было бы давно покончено.

«Это я слышу от человека, убившего свою жену выстрелом в глаз», – подумала я про себя.

– Кстати, судебная система, к вашему сведению, на то и существует, чтобы выслушивать мнения людей. Вы говорите одно, Кеннет Войт – другое. Судья вместе с присяжными выслушает обе стороны и решение будет принято.

– Но вы-то не хотите меня выслушать.

– Нет, не хочу, так как у меня другие обязанности, – заметила я с раздражением.

– Даже если я говорю вам правду?

– Все решает суд. У меня другие функции. Я собираю информацию. Лонни Кингман излагает перед судом факты. Какой смысл в том, что я буду заниматься чужой работой? Это просто глупо.

– Боже мой! Но кто-то же должен мне помочь! – Он говорил с надрывом. В моем голосе появился металл.

– Поговорите со своим адвокатом. Он опроверг обвинения против вас в убийстве... ведь так? На вашем месте я бы не стала паниковать.

– Вы не могли бы все-таки встретиться со мной... хоть на несколько минут.

– Нет, не могла бы.

– Умоляю вас, пожалуйста. Прошу уделить мне всего пять минут.

– Я вешаю трубку, мистер Барни. Это уже ни в какие ворота не лезет.

– Но мне нужна помощь.

– Наймите кого-нибудь. Я работаю по контракту с другими людьми.

Я положила трубку на рычаг и отдернула руку. Он что, псих? Ни разу в жизни не слышала, чтобы обвиняемый пытался завоевать симпатии обвиняющей стороны. Может, у парня совсем отчаянное положение? Я набрала номер Иды Руфь.

– Слушаю.

– Тот парень, который только сейчас звонил... вы не называли ему мою фамилию?

– Конечно, нет. Я никогда так не делаю.

– О черт! Вспомнила, я же сама ее назвала!

9

Я снова схватила телефон и позвонила сержанту Кордеро из отдела по расследованиям убийств. Ее не было на месте, трубку поднял лейтенант Бейкер.

– Привет, это Кинси. Мне нужно было кое-что узнать, я надеялась, что Шери мне поможет.

– Ее нет, может быть, я помогу? В чем проблемы?

– Я хотела, чтобы она позвонила в окружную тюрьму. Мне нужно тюремное досье одного типа по фамилии Макинтайр. Надо уточнить даты его пребывания в заключении.

– Подождите минутку. Я возьму ручку. Как его фамилия, Макинтайр?

– Да. Он должен выступать свидетелем по делу, которое ведет Лонни Кингман. Мне нужно узнать, пять лет назад находился ли он в заключении двадцать первого мая? Он утверждает, что в этот день разговаривал с ответчиком. Я могла бы послать официальный запрос, но боюсь, что это затянется, а время не терпит.

– Думаю, проверить это несложно. Я перезвоню, как только получу информацию. Вы же в состоянии подождать?

– Да. Но чем быстрее, тем лучше.

– Как обычно, – отозвался лейтенант Бейкер.

Положив трубку, я лихорадочно прикидывала, нет ли более простых и быстрых способов проверки. Конечно, я подожду, но я не успокоюсь, пока не узнаю ответ. Звонок Дэвида Барни явно вывел меня из равновесия. С одной стороны, глупо тратить время на проверку того, что могло оказаться заурядной ложью. С другой стороны, Лонни больше всего рассчитывал на свидетельство Кэртиса Макинтайра. Если он лжет, то мы пропали. Да еще это злосчастное расследование Морли Шайна, не доведенное даже до середины. Это было мое первое дело, связанное с Лонни. Если мне еще раз покажут на дверь...

Я мысленно прокрутила разговор с Макинтайром в тюрьме. По его словам, он разговаривал с Дэвидом Барни в коридоре суда в тот день, когда Барни услышал оправдательный приговор. Я сомневалась, что адвокат Барни, Херб Фосс, поможет мне оспаривать свидетельство Макинтайра. Кто же тогда? Кто мог быть свидетелем этого разговора? Ну конечно же, журналисты, их было пруд пруди вокруг Барни. Кэртис, кажется, сказал, что они не давали прохода со своими микрофонами и телекамерами.

Я схватила жакет и сумку, выбралась на улицу и еле разыскала свою машину, заставленную другими. По бульвару Капилла я проехала через весь город, мимо коммерческого центра, и устремилась к холму на окраине.

Телекомпания КЕСТ-ТВ располагалась на склоне холма, обращенном к дороге, между горами и тихоокеанским побережьем. На стоянке, рассчитанной на пятьдесят машин, я заняла место, предназначенное для посетителей. Вышла из машины и огляделась. Ветер трепал сухую траву на склоне холма, издалека виднелся океан – он казался плоским и мелководным.

Я припомнила одну историю, слышанную от знакомого археолога. Он рассказывал мне о древних поселениях, давным-давно скрывшихся под водой. Морское дно у побережья хранит потонувшие корабли, пушки с них, множество других предметов. Так вот, согласно легенде, индейцы племени шума высчитывали время, когда отлив обнажает морское дно на несколько часов, и к этому моменту собирались на берегу. Они видят, как из воды показывается один дом... еще один... вот уже целая миля загадочного морского дна предстает перед их восхищенным взором. Индейцы стоят на берегу, их губы шепчут заклинания. Океан отступил далеко, однако люди не смеют приблизиться к загадочным строениям. Постепенно прилив вновь укрывает все слоем морской воды.

В этой легенде чувствовалось какое-то щемящее, странное очарование. Древние тайны на короткое время являлись людям и снова исчезали. Иногда я размышляла: осмелилась бы спуститься на дно отхлынувшего океана? Вероятно, в полумиле от берега оно уходит вниз, обнажая подножия гор, подводные долины. Я представляла себе мерцающее ложе океана, серое, угрюмое, оживляемое редкими пятнами камней и причудливых водорослей. Так и время – оно скрывает в своей глубине истину, оставляя на поверхности лишь слабый ее след. Даже теперь, через шесть лет после этого убийства, как много всего уже скрыто, кануло на дно. Мне остается подбирать обломки прошлого, выброшенные приливами событий поближе к берегу, и строить предположения о том, что же было на самом деле.

Я повернулась спиной к океану и пошла к зданию телекомпании. Одноэтажный, выкрашенный в песочный цвет дом, крыша которого ощетинилась разнокалиберными антеннами. Пол в вестибюле покрывал бледно-голубой ковер, мебель была сделана "под современный детский стиль" – такую ставят в общежитиях для студентов среднего достатка. Здесь уже готовились к Рождеству, в углу стояла елка, рядом с ней – коробки с украшениями. Справа от меня на стене висело множество объявлений по эфиру. Включенный телевизор транслировал очередное шоу, требовалось узнать людей с именем Энди.

За стойкой сидела милая девушка с длинными темными волосами и яркой косметикой. Табличка извещала, что зовут ее Таня Альварес. "Ру-у-н-и-и!" – вдруг завопила она, не отрываясь от экрана. Я тоже взглянула туда. Правильный ответ в викторине был "Энди Руни". Аудитория зааплодировала. Показали следующую фотографию и девушка впилась в нее глазами.

– О Боже, кто же это? Очень знакомое лицо. Энди Уорхол!

Она снова оказалась права и даже раскраснелась от удовольствия.

– Я бы могла заработать целое состояние на этих шоу, но, как только я туда попадаю, они выдумывают что-то немыслимое, какие-нибудь экзотические растения или тропические рыбы. Чем я могу вам помочь?

– Даже не знаю, как объяснить. Мне бы хотелось взглянуть на записи программ новостей пятилетней давности. Они у вас сохраняются?

– То, что мы записываем для передач?

– Да. Меня интересует один оправдательный приговор в местном суде. Я уверена, что вы делали репортаж с процесса.

– Подождите, я разыщу кого-нибудь, кто сможет вам помочь. – Она начала разыскивать "кого-нибудь" по телефону, кратко объясняя, что требуется. Наконец человек был найден.

– Лиланд будет здесь через пять минут, – сообщила она.

Я поблагодарила ее и стала ждать. Из стеклянных дверей открывался вид на город, лежащий внизу. Прямо за дверями начинался небольшой внутренний дворик с расставленными пластмассовыми креслами. Вероятно, здесь отдыхают от трудов телевизионщики. Над городом уже стояло солнечное марево.

– Я – Лиланд. Чем могу вам помочь? – послышался сзади чей-то голос.

Я обернулась. Ко мне подходил мужчина лет тридцати, имевший фунтов сто лишнего веса. Круглое лицо, щеки, как у младенца, курчавая шевелюра, голубые глаза за очками в металлической оправе. Да еще имя такое – Лиланд. Представляю, как издевались над ним в школе с первого и до последнего класса.

Я в двух словах описала, что мне нужно.

– Насколько я понимаю, в тот день, когда Барни оправдали в суде, его у дверей встречали репортеры с телекамерами.

– Понятно, – бросил он.

– "Понятно" – не совсем тот ответ, который мне нужен, Лиланд. Я надеюсь, вы поможете найти пленки с записями этой программы новостей?

Лиланд тупо воззрился на меня. В эту минуту я искренне пожелала, чтобы работа частного детектива была бы такой же простой, как ее показывают по телевидению. Мне, кстати, никогда не удавалось открывать защелку замка с помощью кредитной карточки. Вы не пробовали? Дело в том, что большинство замков устроено так, что вы попадаете не на скос защелки, а на ее гладкую сторону. Тут уж, как ни старайся, ничего не получится. Кажется, Лиланд был устроен так же, как большинство этих замков.

– Так в чем дело? Разве вы не сохраняете эти записи?

– Сохраняем, конечно. Я уверен, что пленка, о которой вы говорите, сохранилась. Ей присвоен индекс, у нас есть классификация по датам и по темам.

– Не понимаю, разве у вас нет этой справочной системы в компьютере?

Парень опять загадочно покачал головой.

– Дело не в том, как найти эту пленку, дело в том, имеете ли вы официальный запрос на получение этой информации.

– Я работаю на адвоката и, конечно, могу получить официальный запрос. Это несложно.

– Ну так действуйте, мне спешить некуда.

– Да? А я, представьте себе, спешу. Мне эта информация нужна срочно.

– В таком случае у вас возникает проблема. Я не могу показать пленки без официального запроса.

– Я же говорю, это пустая формальность, какая вам разница? Сама моя работа означает допуск к информации. С этим-то вы согласны?

– Нет запроса, нет и пленок, вот с этим я согласен, – пробубнил он.

Я начала понимать, за что его могли не любить одноклассники.

– Может быть, попробуем такой вариант? – Я изобразила на лице улыбку Кэртиса Макинтайра. – Тогда не посмотрите ли вы сами, есть ли на пленке тот тип или его нет, и потом скажете мне. Больше ведь ничего и не надо.

Он посмотрел на меня тупым взглядом отпетого бюрократа, который высчитывает, уволят ли его с работы, если он скажет "да".

– Зачем вам это нужно? Я не очень внимательно слушал, когда вы объясняли.

– Этот парень утверждает, что он разговаривал с ответчиком в здании суда вскоре после того, как прозвучал оправдательный приговор. Он говорит, что ответчика в этот момент снимало телевидение, следовательно, на пленке можно увидеть и его самого. Верно?

– Да-а-а, – нехотя протянул он. Клянусь, он все еще подозревал, что от него что-то скрывают.

– Это действие никак не нарушает чьих бы то ни было гражданских прав, – доказывала я. – Вы же можете взглянуть на эти кадры?

Он протянул руку. Я вложила в нее фотографию Макинтайра. Он так и остался стоять с протянутой рукой.

Я посмотрела на него и сделала вид, что спохватилась. "Ох!" – сказала я. Открыла сумочку и достала бумажник. Вынула двадцатидолларовую купюру. Выражение его лица не изменилось, но я почувствовала, что он оскорблен. Так же смотрят на вас нью-йоркские таксисты, если вы пытаетесь всучить им на чай десять центов.

Я вынула еще одну такую же бумажку. Никакой реакции. Тогда я сказала:

– Ненавижу, когда приходится давать взятки такому юному созданию.

– Ужасно, правда? – посочувствовал он.

Я добавила третью купюру.

Он опустил руку.

– Пойдемте со мной.

Повернулся и зашагал внутрь здания по узкому коридору. Я молча последовала за ним. По обеим сторонам были кабинеты, телестудии. Несколько сотрудников в джинсах, майках и кроссовках маялись от безделья. Мне здесь не нравилось – слишком много убогих деревянных панелей на стенах и слишком много фотографий в дешевых рамках. В целом это напоминало работу домашнего мастера-умельца. Труд затрачен огромный, а дом продать невозможно – никто его не покупает.

Забравшись в глубь здания, мы очутились в тупике, из которого металлическая лестница вела на чердак. По правую сторону от лестницы стоял старомодный шкаф с карточками, на нем еще один, поменьше. Лиланд выдвинул ящик с нужным годом и начал искать карточку с индексом "Барни".

– Полных репортажных записей нет, мы их стираем, – пояснил он.

– Что это, полные репортажные записи?

– Это примерно двадцать минут репортажа, который снимает оператор. Мы оставляем в архиве только полторы минуты, ту часть репортажа, которая идет в эфир.

– А-а, понятно. Я думаю, и этих полутора минут будет достаточно.

– Если только этот парень не подошел после того, как телекамеры прекратили съемку.

– Посмотрим.

– Тут ничего нет, – сказал он. – Посмотрим в другом месте. Под каким индексом это может быть? – Он просмотрел "Убийства", "Процессы" и "Репортажи из зала суда", но нигде не было упоминания о деле Изабеллы Барни.

– Попробуйте посмотреть на "Расследования убийств", – посоветовала я.

– Почему бы и нет. – Он стал просматривать эту рубрику.

Карточка нашлась, на ней стоял номер кассеты с пленкой. Мы поднялись на чердак и нырнули в низенькую дверь. В помещении вдоль стен стояли контейнеры с видеокассетами, на каждой из них значился номер. Лиланд быстро нашел нужную, и мы спустились с ней вниз. Направо по коридору имелась небольшая комната с аппаратурой. Он включил один из комплектов и поставил кассету. Появились первые кадры, Лиланд нажал на "перемотку вперед". Двухминутные репортажи того года замелькали перед нами. Я ухватила лицо Изабеллы Барни.

– Вот здесь!

Лиланд отмотал пленку назад и включил воспроизведение. Голос знакомого диктора комментировал кадры с места убийства, ареста Дэвида Барни и последовавшего затем судебного процесса. Заключительные кадры благодаря хорошей операторской работе были четкими и вмещали в себя максимум информации. Дэвид Барни, выходящий из дверей судебного зала, имел несколько ошарашенный вид.

– Остановите. Я хочу посмотреть на него.

Лиланд остановил пленку, и на экране застыло лицо Барни. Ему было лет под сорок, темно-каштановые волосы были зачесаны набок. Лоб в морщинах, небольшие морщинки залегли и в уголках глаз. Нос прямой, зубы явно искусственные. Судя по всему, он был сильный мужчина с мощными руками. Рост выше среднего. Правда, его адвокат, стоявший рядом, был еще выше.

– Спасибо, – поблагодарила я. Только сейчас до меня дошло, что я смотрю на экран, затаив дыхание. Запись пошла дальше, и вскоре начался другой сюжет. Лиланд протянул мне фото Макинтайра.

– Я его здесь не вишу.

За те деньги, что я ему дала, мог бы, по крайней мере, изобразить на лице разочарование.

– Может быть, его не видно из-за угла съемки? – спросила я.

– Это съемка широкоугольным объективом с близкого расстояния. Как видите, они появляются в проеме двери вдвоем с адвокатом. Во время съемки никто к ним не подходит. Возможно, парень этот подошел после интервью.

– Ладно. И на том спасибо, – сказала я. – Придется проверить это в другом месте.

Я вернулась к машине, размышляя, что делать дальше. Если я получу подтверждение, что Макинтайр сидел в этот день в тюрьме, мне надо будет встретиться с ним, но я пока не могла это сделать. В общем-то, мне надо было встречаться совсем с другими людьми. Звонок Дэвида Барни опрокинул все мои планы. Мне вовсе не хотелось подтверждать алиби Барни, но если вдруг случится так, что он окажется прав, то мы с Лонни окажемся полными идиотами.

Я съехала с холма и повернула направо, на Промонтори-драйв. Шоссе шло вдоль побережья и вело к Хортон Равин, но с другой стороны, не с той, откуда я подъезжала в первый раз. Следующие полтора часа я провела, беседуя с соседями и выясняя, был ли кто-нибудь из них в ту ночь на улице и видел ли что-нибудь необычное. Правда, я могла напороться на Дэвида Барни у его дома, но у меня не было другого выхода. По телефону людей не опросишь, они обязательно будут ссылаться на занятость, плохую память и тому подобное.

Один из соседей уже переехал в другое место, другой умер. Женщина из дома, примыкающего к владению Барни, вроде бы помнила, что слышала в ту ночь звук выстрела, но время указать не могла, так как не придала этому звуку никакого значения. Интересно, с чем можно перепутать выстрел? Не знаю, как другие, а я всегда смотрю на часы, когда слышу выстрел. Но, может быть, я ненормальная.

Остальные соседи, числом восемь, в тот вечер из дома не выходили и ничего не видели. Видимо, и время сделало свое дело, шесть лет – не шутка. Даже убийство, столь давнее, уже не трогает воображения. Да к тому же, их уже опрашивали незнамо сколько.

Я заехала домой, чтобы перекусить и заодно посмотреть сообщения на автоответчике. Там ничего не было. Я зашла на половину Генри. Хотелось взглянуть на Уильяма.

Генри стоял у кухонного стола и месил тесто. Он свисало с его пальцев, как стружки. Обычно Генри месит тесто методично, сосредоточенно, поневоле расслабляешься, глядя на его работу. Нынче он трудился с остервенением и поглядывал вокруг с каким-то затравленным видом. Рядом с ним стоял мужчина, которого можно было принять за его близнеца – такой же высокий, худощавый, седой, с голубыми глазами на удлиненном аристократическом лице. Только присмотревшись внимательно, можно было увидеть различия.

Генри одет в гавайскую рубашку, в белые шорты и шлепанцы. Уильям облачился в костюм-тройку с галстуком. Он был торжествен, как лектор, и своим олимпийским спокойствием компенсировал нервозность Генри. В руках он держал какую-то брошюру и тыкал пальцем в рисунок сердца. Он умолк, чтобы познакомиться со мной, а затем вернулся к лекции.

– Итак, на чем мы остановились?

Генри сочувственно посмотрел на меня.

– Уильям разбирает некоторые вопросы диагностики и лечения инфаркта миокарда.

– Совершенно верно. Вам это тоже полезно будет послушать, – обратился ко мне Уильям. – Я предполагаю, что вы так же плохо разбираетесь в анатомии, как и Генри.

– Да, этот экзамен я бы точно провалила, – призналась я.

– Я бы тоже, – сказал Уильям, – если бы не то, что произошло со мной. Теперь, Генри, тебя наверняка заинтересует следующая информация.

– Сомневаюсь, – потупив глаза в пол, сказал Генри.

– Как видишь, правая сторона сердца получает кровь, собранную со всего тела, и прокачивает ее через легкие, где двуокись углерода и другие вредные продукты заменяются на кислород. Левая сторона сердца получает кровь, обогащенную кислородом из легких, и качает ее по всему организму через сосуд, называемый аортой... – На рисунке, который он нам показывал, было полно черных стрелок, он напоминал карту. – Если эти сосуды заблокированы, здесь возникают серьезные проблемы. – Он энергично принялся тыкать пальцем в стрелки на рисунке: – Похоже на то, как по автостраде вниз катится огромный валун. Машины шарахаются в стороны и начинается свалка. – Он перевернул страницу брошюры, обращенную в нашу сторону, как воспитательница букварь в детском саду. Следующий рисунок изображал срез коронарной артерии, напоминающий трубку от пылесоса, забитую пылью.

Генри прервал его:

– Ты обедала?

– Я как раз за этим и заехала домой.

– В холодильнике есть копченый тунец. Если хочешь, сделай нам бутербродов. Уильям, как ты относишься к бутербродам с рыбой?

– Мне это противопоказано. Тунец – чрезвычайно жирная рыба, а если к ней добавить еще майонез... – Он замотал головой: – Нет, ешьте без меня. Я открою банку низкокалорийного супа, одну из тех, что я привез с собой.

– Получилось так, что Уильям не попробовал даже мое жаркое, – посетовал Генри.

– Да, не попробовал. К счастью, у Генри нашлось немного овощей, я их приготовил на пару. Я не хочу быть обузой, я так ему и сказал. Нет ничего хуже, чем сидеть на шее у тех, кого любишь. Ведь инфаркт – это еще не смертный приговор. Главное – уверенность во всем. Посильные физические упражнения, правильное питание, достаточный отдых... есть все основания полагать, что мне еще предстоит долгая жизнь.

– У нас все доживают до девяноста лет, – сухо сообщил Генри. Он ловко скатывал тесто в булочки, расставляя их в ряд на противне.

Я услышала, как что-то тихо звякнуло.

Уильям полез в карман и извлек оттуда часы.

– Пора принять таблетки. Приму их, а затем отдохну в своей комнате, чтобы снять стресс после авиаперелета. Надеюсь, вы простите меня. Мисс Милхоун, мне было очень приятно познакомиться с вами.

– Мне также, Уильям.

Мы снова обменялись рукопожатиями. После заявления о вреде жирной пищи Уильям выглядел еще более торжественно. Я занялась бутербродами, а Генри отправил булочки в печь. Мы не смели открыть рта, так как Уильям мог услышать нас. Мы с Генри сели за стол.

– Думаю, не ошибусь, если скажу, что для меня две эти недели превратятся в два года испытаний, – прошептал Генри.

Я извлекла из холодильника две банки диет-пепси. Генри открыл их. За едой я ввела его в ход моего расследования, так как, с одной стороны, он любит слушать рассказы о моей работе, с другой стороны, когда я рассказываю, для меня самой многое проясняется.

– Какое впечатление производит на тебя этот Барни?

Меня даже слегка передернуло при упоминании об этом типе.

– Подонок – одно слово. Впрочем, о Кеннете Войте я тоже не очень высокого мнения. Мрачная личность. К счастью для них обоих, судебная система не принимает во внимание мнение частного лица.

– Ты думаешь, Макинтайр говорит правду?

– На этот вопрос я смогу ответить только тогда, когда выясню, где он был двадцать первого мая того года, – ответила я.

– С какой стати ему лгать? Тем более, что его можно легко проверить. Если выяснится, что в этот день он сидел в тюрьме, его можно будет припереть к стенке его же собственными ложными показаниями.

– А если он в тот день был на свободе, то с какой стати лгать Дэвиду Барни? Просто, на мой взгляд, никто до сих пор не додумался проверить этот факт.

– Возможно, его успел проверить Морли Шайн перед своей смертью. – Генри сыграл на губах мелодию, которая сопровождает обычно драматические повороты сюжета: "Дум-дум-дум".

Я улыбнулась набитым ртом и не сразу его открыла, чтобы ответить.

– Великолепно! – молвила я, прожевав. – То, что нужно. Я выполняю свой долг детектива и погибаю на боевом посту вслед за Морли. – Я вытерла рот салфеткой и отхлебнула "пепси" из банки.

Генри перевел разговор в менее грустное русло.

– Не исключено, что Барни просто хочет навести тень на плетень.

– Я тоже на это надеюсь. Если же сведения подтвердятся, я просто не буду знать, что мне делать.

На этих пророческих словах наш разговор закончился. Перед тем как выйти из дома, я позвонила лейтенанту Бейкеру. Возможно, он уже получил сведения из тюремного управления.

– Да, я только что говорил с ними по телефону, – сообщил он мне. – Этот тип оказался прав. В тот день Макинтайр был арестован по обвинению в ограблении. Он, конечно, мог столкнуться с Барни в здании суда, когда шел к судье для предъявления обвинения, но только в компании таких же обвиняемых. Так что возможности переговорить с Барни у него практически не было.

– Я думаю, надо будет еще раз встретиться с Макинтайром, – проговорила я.

– Вам стоит поспешить. Сегодня утром в шесть часов Макинтайра выпустили из тюрьмы.

10

Я помчалась к себе в офис и позвонила сержанту Никсону, с которой подружилась, когда она выпускала меня из тюрьмы. Посмотрев бумаги Макинтайра, она дала мне тот адрес, который он назвал офицеру, допрашивавшему его при аресте. Судя по всему, Кэртис ежегодно проводил часть времени в тюрьме округа Санта Тереза. Для него она была чем-то вроде номера в гостинице на курорте, который он забронировал для себя на всю оставшуюся жизнь. В те недолгие недели, когда он не пользовался бесплатным питанием и спортивными сооружениями исправительного учреждения, он, судя по бумагам, занимал комнату в "Мотеле для Бережливых" (комнаты на один день, на неделю, на месяц... с кухней), который располагался на Стейт-стрит.

Поставив "фольксваген" напротив этого заведения, я прикинула, что Кэртис вполне мог дойти сюда от тюрьмы пешком, не тратясь на такси. Я решила, что Макинтайр занимал ту единственную комнату, перед которой не было машины. Возле остальных номеров стояли подержанные "шевроле" и очень подержанные "кадиллаки". Наверняка на большинство этих машин не была оформлена страховка. Я надеялась, что за время пребывания на свободе Кэртис еще не успел совершить никакого преступления, хотя он мог "нанести публичное оскорбление" или "нарушить правила поведения в общественных местах" – на большее его вряд ли хватило. Вероятно, он еще на свободе.

Мотель напоминал постоялый двор автомобильного века и вполне мог служить декорациями для съемок новой серии про Бонни и Клайда[1]. Здание, выстроенное в форме буквы "г", было выкрашено в тот странный оттенок зеленого, который появляется на яичном желтке, когда его слишком долго варишь. Я насчитала двенадцать номеров, каждому номеру полагалось свое крошечное крыльцо. На ступеньках в разнокалиберных банках из-под кофе цвели ноготки. Там, где располагался портье, стекло было залеплено названиями принимаемых к оплате кредитных карточек, тут же стоял автомат для продажи кока-колы.

вернуться

1

Американские гангстеры, прототипы героев одноименного фильма А.Пенна (1967). – Здесь и далее прим. перев.

Я уже собиралась проверить, на месте ли Кэртис, когда тот появился на крыльце. Я окинула его изучающим взглядом. Он выглядел хорошо отдохнувшим, был чисто выбрит, одет в джинсы, белую майку и джинсовую куртку. На ходу расчесывал свои мокрые волосы, курил сигарету и жевал резинку. Я включила зажигание и медленно поехала вслед за ним.

Он направлялся вверх по улице мимо многочисленных лавочек и контор по ремонту всякой всячины. На повороте был гриль-бар. "Уандер Инн" – гласила вывеска. Дверь в бар, открытая настежь, так и приглашала войти. Что и сделал Кэртис, бросив окурок прямо на тротуар. Я заехала на стоянку и, поставив машину, вошла в бар через заднюю дверь, миновав кухню, из которой доносился запах жареной картошки.

В самом баре пахло пивом, в зале было много солнечного света, проникавшего через широкие окна. Хотя бар открылся совсем недавно, в нем уже плавал туман сигаретного дыма. Из-за него представшая взору картина напоминала выцветшую старую фотографию. Единственным ярким пятном в зале был аппарат для игры в автоматический бильярд. На передней стенке бильярда женщина-космонавт с убийственными конусами на месте грудей мощными ногами упиралась в маленькую Землю. Из-за ее спины в направлении Луны вылетал уродливый космический корабль.

Когда я переступила через порог, на меня уставились шестеро мужиков. Кэртиса в их числе не было, он забился за столик в углу и присосался к пивной бутылке. Когда она опустела, он разразился долгой пивной отрыжкой.

К нему подбежала официантка в белой блузке и черной юбке, держа поднос с горячей едой – чизбургер, жареная картошка. Кэртис сразу же сдобрил оба блюда кетчупом и солью. Схватив чизбургер обеими руками, он впился в него зубами. Я воспользовалась моментом и нырнула на сиденье напротив него. Он выразил бурю восторга, насколько это возможно со ртом, набитым чизбургером и окаймленным по краям кетчупом.

– О! Привет! Как дела? Страшно рад тебя видеть. Не верю своим глазам! Как ты здесь оказалась? – заорал он, прожевав кусок и вытерев рот салфеткой. Я протянула ему вторую салфетку, он вытер пальцы и после этого изъявил желание обменяться со мной рукопожатиями. Отказываться было неудобно, и я с тоской подумала, что теперь от моих рук еще час будет нести луком.

Я поставила локти на стол и оперлась на ладони подбородком, чтобы исключить дальнейшие проявления любезности.

– Кэртис, нам надо поговорить, – сказала я.

– Ради Бога! У меня есть время. Пиво будешь? Я сейчас закажу.

Не дожидаясь ответа, он махнул бармену пустой бутылкой и показал два пальца.

– Хочешь перекусить? Самое время.

– Я уже поела.

– Присоединяйся к жареной картошке, не стесняйся. Как ты узнала, что меня выпустили? Я же еще сидел в тюрьме, когда мы с тобой познакомились. Ты выглядишь великолепно!

– Спасибо за комплимент. Ты тоже неплохо смотришься. Кстати, познакомились мы только вчера, – уточнила я.

Кэртис вскочил и направился к стойке за пивом. Пока его не было, я клюнула несколько ломтиков жареной картошки из его порции. Приготовлена она была неплохо, но ее, видимо, забыли почистить. Кэртис вернулся с двумя бутылками и собирался присоседиться ко мне.

– Путь закрыт, – предупредила я. Он вел себя тан, словно я пришла к нему на свидание. На нас уже начали посматривать другие посетители бара.

Всем своим видом я показала, что не собираюсь уступать место. Он сел напротив и с самодовольной рожей протянул мне бутылку пива. Он, вероятно, полагал, что вслед за пивом, сигаретами и жареным картофелем ему еще обломится сегодня и женщина. Во всяком случае, он снова решил испытать на мне свой "задушевный" взгляд.

– Ты же не будешь на этот раз ломаться, сладкая моя, как в прошлый раз?

– Допивай свое пиво, Кэртис, и больше не смотри на меня этим плотоядным взглядом. Предупреждаю, у меня возникает сильное желание дать тебе в глаз.

– Черт побери, но ты же очаровашка, – промямлил он.

Видимо, от любви ко мне у него пропал аппетит. Отодвинув в сторону тарелку и щелкнув зажигалкой, он протянул мне сигарету. Он, видно, уже представлял нас в постели.

– Я – не очаровашка, Кэртис. Я страшная зануда. Может быть, сразу перейдем к делу? Та история, что ты рассказал, вызвала у меня кое-какие вопросы.

Он нахмурил брови, пытаясь выглядеть серьезным.

– Неужели?

– Ты сказал, что присутствовал на процессе по делу Дэвида Барни...

– Нет, весь процесс я бы не высидел. Я же тебе говорил. Преступление само по себе может быть очень увлекательной штукой, но судебный процесс по этому поводу – это бодяга. Так?

– Ты сказал, что беседовал с Дэвидом Барни в тот момент, когда он вышел из зала суда после вынесения оправдательного приговора.

– Я действительно так сказал?

– Да.

– Вот это место совершенно вылетело из головы. Так какие у тебя вопросы?

– Главный вопрос – в тот день ты находился в тюрьме, ожидая, когда тебе предъявят обвинение в ограблении.

– Не-е-е-т, – протянул он, – не может быть.

– Не нет, а да, все так и было.

– Ну ладно, твоя взяла. Ты меня, считай, поймала. Я же совершенно забыл, когда это случилось. Перепутал даты, понимаешь. Но все остальное – чистая правда, клянусь! – Он поднял руку, словно произнося клятву. – Клянусь Богом!

– Перестань дурачиться, Кэртис, и рассказывай, как все было. Ты же не разговаривал с Дэвидом. Ты просто нагло врешь.

– Нет, нет, погоди. Я с ним разговаривал. Только разговор этот состоялся не там, в суде, а в другом месте.

– Где именно?

– У него дома.

– Ты был у него в гостях? Не мели чепуху. Когда это случилось?

– Точно не помню. Наверное, через пару недель после того, как закончился процесс.

– Ты случайно не сидел еще в тот момент в тюрьме?

– Нет, меня уже выпустили. Мой адвокат постарался и мне изменили, как это называется... меру пресечения.

– Ты мне лучше рассказывай не про себя, а про то, как ты очутился в доме у Барни. Ты позвонил ему или он позвонил тебе?

– Не помню.

– Ты не ПОМНИШЬ?! – Я говорила с ним довольно грубо, с издевкой, но он, кажется, этого не замечал. Возможно, Кэртис привык к такому обращению, ведь обвинители, с которыми он сталкивался много раз в суде, разговаривают именно таким тоном.

– Я ему позвонил.

– Откуда ты узнал номер телефона?

– Позвонил в справочную.

– Почему ты решил связаться с ним?

– Мне показалось тогда, в тюрьме, что у него почти нет друзей. Я сам когда-то попал в такую же ситуацию. Когда ты нарушаешь закон, от тебя все отворачиваются.

– То есть ты вообразил себя его другом, причем лучшим. Что дальше?

Он начал плести какую-то околесицу и, осознавая это, явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Ну, я же знал, где он живет – в Хортон Равин... в общем, я подумал, почему бы нам с ним не пообедать вместе, выпить чего-нибудь. Мы же все-таки сидели в одной камере, и я подумал, что он не откажет мне в гостеприимстве.

– То есть ты решил занять у него денег, – уточнила я.

– Можно и так сказать.

Судя по всему, в первый раз за все время нашего разговора он сказал правду.

– Я был на мели, без копейки, а у этого парня с деньгами проблем не было. Он их просто...

– Этот момент пропускаем. Я тебе верю. Теперь опиши дом.

– Он тогда жил в доме своей погибшей жены – ну, в том, который на холме, в испанском стиле, с огромным участком, с бассейном...

– Поняла. Давай дальше.

– Я постучал в дверь. Он был дома. Я сказал, что проходил мимо и решил зайти, чтобы поздравить его с оправдательным приговором. Он пригласил меня войти, мы выпили...

– Что пили?

– Он пил какую-то дрянь – водку с тоником и соком. У меня был бурбон с содовой. Великолепный бурбон...

– Итак, вы пили...

– Точно. Мы, значит, выпили, а какая-то старушка на кухне наварганила ему бутербродов. Полный поднос. До чего же они были зеленые! Не все, конечно, там были и нормальные, с колбасой. Еще были чипсы, почему-то серого цвета. Я, помню, спросил: "Почему они серые-то?" А он говорит: "Это такой сорт кукурузы". Но они были совсем серые! Так мы сидели и выпивали с ним почти до полуночи.

– Как насчет ужина?

– Ужина никакого не было. Мы ничего не ели, кроме бутербродов и чипсов, поэтому нас так развезло.

– Что еще?

– Вот тогда-то он и сказал про это самое, ну, что это он ее кокнул.

– Что именно он сказал?

– Сказал, что постучал в дверь. Она спустилась в прихожую и зажгла свет. Он подождал того момента, когда она, припав к глазку, заслонила свет. Тогда он выстрелил. Бу-у-у-м-м!

– Почему же ты не рассказал мне эту историю с первого раза?

– Да она выглядела как-то не очень складно, – замялся он. – Ну, то, что я пошел к нему просить денег. Ведь получается, что я его вроде как шантажировал. Никто не поверил бы, что он сам мне в этом признался. Тем более, что он повел себя очень благородно, тут ничего не скажешь. Я не хотел быть неблагодарным.

– С какой стати он признался в убийстве?

– Почему бы и нет? Его же оправдали, а закон не разрешает судить дважды за одно и то же преступление.

– Это касается только суда по уголовным делам.

– Ну да. Но насчет суда по гражданским делам ему вряд ли стоит беспокоиться.

– Ты готов повторить свои слова в суде?

– Я не против.

– Давать показания придется под присягой, – сказала я. Нужно было, чтобы он осознал, о чем идет речь.

– Понятно. Только... знаешь...

– Только что?

– Я хотел бы тоже кое-что получить взамен, – проговорил он.

– Что, например?

– Игра должна быть справедливой.

– Никто не будет тебе платить за это деньги.

– Это я понимаю. Я о деньгах и не говорю.

– Тогда о чем?

– Я бы хотел, чтобы мне немного сократили срок условного заключения.

– Кэртис, никто не будет торговаться с тобой. А я тем более не имею никаких полномочий.

– Я не имел в виду торговаться с кем-либо. Я просто хотел бы, чтобы моя помощь суду была принята во внимание.

Я посмотрела на него долгим, испытующим взглядом. Почему я никак не могла поверить его рассказам? Возможно, потому, что он и сам не всегда понимал, врет он или говорит правду. Ни с того ни с сего я спросила его:

– Кэртис, тебя когда-нибудь привлекали к ответственности за лжесвидетельство?

– Лжесвидетельство?

– Ну да, черт побери! Ты же прекрасно знаешь, о чем я говорю. Отвечай на вопрос, и хватит об этом.

Он почесал в затылке и отвел взгляд в сторону.

– Меня никогда не ПРИВЛЕКАЛИ К ОТВЕТСТВЕННОСТИ.

– О Боже! – воскликнула я.

Я встала из-за стола и пошла к выходу. За спиной послышались его поспешные шаги. Взглянув назад, я увидела, как он бросил на стол несколько купюр и побежал следом за мной. Я вышла на стоянку, зажмурилась от яркого солнца.

– Эй, подожди! Я скажу тебе правду.

Он схватил меня за плечо, я вырвалась.

– На скамье для свидетелей ты будешь выглядеть, как дерьмо. Ты же не вылезал из тюрьмы, тебя привлекали и за лжесвидетельство...

– Нет, это было только один раз. Ну, два. Если считать еще ту историю...

– Не хочу больше ничего слышать! Ты уже один раз соврал. Соврешь еще раз, если кто-нибудь поймает тебя на чем-то. Так что у адвоката Барни будут все основания отозвать тебя из свидетелей.

– Не понимаю, почему ты мне не веришь? – изобразил он удивление. – Если я один раз солгал, это не значит, что в следующий раз я не скажу правду.

– Ты даже не чувствуешь РАЗНИЦУ, Кэртис. Вот что меня убивает.

– Нет, я чувствую, правда.

Я открыла дверцу своей машины и опустила стекло. Села за руль и резко захлопнула дверь, едва не защемив его руку. Достала из бардачка свою визитную карточку и бросила ее в окно.

– Позвони мне, когда надумаешь сказать правду.

Я включила зажигание и взяла с места в карьер, обдав Кэртиса облаком пыли.

Я ехала к себе в офис и по дороге слушала радио. Часы показывали 15.35, и, конечно же, припарковать машину было негде. Я как-то не сообразила, что Лонни уехал и его место на стоянке свободно. Вместо того чтобы спокойно поставить туда машину, я выписывала сумасшедшие круги по ближайшим кварталам, выискивая хотя бы крохотное местечко для парковки. С большим трудом втиснулась в какую-то щель, при этом задний бампер машины закрывал-таки выезд из чьего-то гаража. За это меня вполне могли бы оштрафовать. Слава Богу, инспекторов рядом не было.

Остаток дня я разбирала бумаги. Предстояла еще встреча с Лаурой Барни, но, откровенно говоря, я больше думала о том, чтобы переговорить с Лонни по телефону, если он позвонит. Ноги сами привели меня к столу Иды Руфь. Она долго объясняла мне, что разыскать Лонни по телефону практически невозможно, а я все не отходила и надеялась на чудо.

– Он никогда не звонит сюда, когда работает в другом городе, – уже в сотый раз твердила мне Ида.

– А ты ему звонишь?

– Нет, если нет ничего срочного. Он не любит, когда его отвлекают.

– Как ты думаешь, ему нужна информация о том, что его основной свидетель отказался от своих показаний?

– Не думаю. Он сейчас занят совсем другим делом. Я с ним работаю уже шесть лет и знаю его привычки. Я могу оставить ему сообщение на автоответчике, но наверняка он не обратит на него внимания до тех пор, пока не закончится процесс, где он сейчас занят.

– А что делать мне, пока он не вернулся? Ненавижу терять попусту время и жечь бензин.

– Делай, что сочтешь нужным. Ты все равно не получишь от него никаких указаний до девяти часов утра понедельника.

Я посмотрела на свои часы. Была только среда, 16.05.

– У меня встреча в клинике через полчаса. После этого я, пожалуй, поеду домой и займусь уборкой, – поделилась я с Идой своими планами.

– Уборкой?

– Я делаю генеральную уборку каждые три месяца. Меня научила этому тетка. Я выбиваю ковры, перестирываю все постельное белье...

Ида посмотрела на меня с отвращением.

– А почему бы вместо этого не покататься на лошадях в Лос-Падрес?

– Я не настолько люблю природу, Ида. Кроме того, там в горах всегда полно слепней. Бр-р-р. Один такой гад может высосать всю кровь. Да еще заразу какую-нибудь подхватишь.

Ида улыбнулась: ничего, мол, со мной не поделаешь.

Кое-как навела я порядок на своем столе и закрыла кабинет на ключ. Конечно, любопытно было взглянуть на первую жену Дэвида Барни, хотя я не рассчитывала получить от нее какую-либо ценную информацию. Спустилась к выходу и доплелась до машины. Слава Богу, никто не успел прилепить к моему ветровому стеклу квитанцию о штрафе. Зато машина забастовала и отказывалась заводиться. Двигатель зловеще скрежетал, но не более того.

Я вышла из машины и открыла капот. Посмотрела на двигатель, как будто что-то понимала в этой механике. Из всех частей двигателя я узнавала только радиатор. С ним, судя по всему, был порядок. Тут я заметила, что несколько проводков были отсоединены от какой-то закругленной штуки. Вздохнув, я вернула их обратно, надеясь на лучшее. Снова села за руль, и в этот момент рядом остановилась машина. Я повернула ключ зажигания, и мотор завелся.

– Помощь не нужна? – Водитель остановившейся машины опустил боковое стекло.

– Спасибо. Кажется, все в порядке. Я мешаю вам проехать?

– Нет-нет. Места достаточно. У вас что-то было с аккумулятором? Мне не взглянуть?

"Чего это он? – подумала я. – Мотор работает, помощь мне явно не нужна". Вслух же произнесла:

– Спасибо, но я вроде сама справилась.

Чтобы он убедился, я нажала на сцепление, лихорадочно соображая, как мне избавиться от этого назойливого типа. Вперед я выехать не могла, так как впритык с передним бампером стояла чья-то машина. Выехать задним ходом я также не могла – не пускала машина этого парня.

Он заглушил свой двигатель и открыл дверцу. Я не выключала зажигание и прикидывала, будет ли прилично, если я прямо сейчас опущу свое боковое стекло. С виду этот тип был довольно безобидным, его лицо показалось мне знакомым. Оно было довольно приятным, темные волосы у него на висках уже начинали седеть, ему было лет сорок. Нос прямой, крепкий подбородок. На нем была майка с короткими рукавами, джинсы, на ногах – туфли на босу ногу.

– Вы живете где-то поблизости? – ненавязчиво поинтересовался он.

Тут я его узнала. Улыбка сползла с моего лица. Я сказала:

– Вы – Дэвид Барни.

Он оперся локтями о мою машину и навис над моим окном. Я почувствовала, что от него исходит какая-то непонятная угроза, хотя в его поведении не было ничего угрожающего.

– Послушайте, я понимаю, что так не делается. Я понимаю, что вам лучше не встречаться со мной, но я вас очень прошу, уделите мне пять минут, и я никогда больше не буду вас беспокоить.

Я смотрела на него и прислушивалась к своему внутреннему голосу. Мое подсознание не посылало никаких тревожных сигналов. Этот тип, когда он разговаривал со мной по телефону, вызвал у меня раздражение, но сейчас он казался совершенно нормальным человеком. К тому же был разгар рабочего дня, мы находились в благополучном квартале. Судя по всему, оружия у него не было. Да и вряд ли стоило стрелять в меня среди бела дня за месяц до судебного процесса. Тем более что на данный момент я не имела ни малейшего понятия, как дальше вести расследование. Возможно, разговор даже подскажет мне какой-то новый ход. Я прикинула также возможные его юридические последствия. По судебным правилам нашего штата адвокат истца не имеет права напрямую связываться с ответчиком. Но это правило не действует в отношении частного детектива.

– Пять минут и ни секундой больше, – сказала я. – Меня ждут еще в одном месте.

Я не стала говорить, что еду на встречу с его бывшей женой. Я заглушила двигатель и осталась сидеть в машине. Стекло было до половины опущено.

Он закрыл глаза и облегченно вздохнул.

– Благодарю вас, – сказал он. – Я уже не верил, что вы согласитесь. Не знаю, с чего начать. Да, прежде всего, хочу покаяться – это я отсоединил провода в вашем двигателе. Это, конечно, гнусно, я дико извиняюсь, но не было другого способа заставить вас уделить мне хоть немного времени.

– Вы получили, что хотели, – поторопила я его.

Он осмотрелся вокруг и мотнул головой, словно желая стряхнуть что-то мучившее его.

– Вам приходилось когда-нибудь терять доверие людей? Это чудовищная вещь. Вы живете всю жизнь законопослушным гражданином, платите налоги. Вдруг, в один день, все рушится, и все, что вы говорите, может быть использовано против вас. Это так дико...

Я на какое-то мгновение отключилась, вспомнив, как не так давно я сама потеряла это самое доверие. Меня начала подозревать во взяточничестве та самая компания, которая полностью доверяла мне в течение шести лет.

– ...я уже подумал, что весь кошмар кончился. Я думал, что самое худшее позади – меня ведь оправдали в суде по уголовным делам. Я как бы заново воскрес, и вот теперь у меня хотят отобрать все, чем я владею. Я живу, словно прокаженный. Я измотан... – Он выпрямился. – Нет, черт побери, давайте не будем об этом. Я вовсе не собираюсь разжалобить вас.

– А что вы собираетесь сделать?

– Я просто хочу, чтобы со мной играли по-честному. Этот парень, Макинтайр, свидетель...

– Откуда вы узнали его фамилию?

– Мой адвокат знакомился с его показаниями. Я чуть в обморок не упал, когда узнал, с каким заявлением он собирается выступить.

– Я не уполномочена обсуждать с вами этот вопрос. Надеюсь, вы понимаете меня, мистер Барни.

– Да, понимаю. Я ни о чем не прошу. Я просто умоляю выслушать меня. Даже если предположить, что он оказался тогда в здании суда, с какой стати я стал бы разговаривать с ним на такую тему? Я же не сумасшедший. Вы встречались с этим... как его имя? С Кэртисом? Я сидел с ним в камере меньше суток. Это обыкновенный мелкий воришка. Вы можете представить, чтобы такой человек подошел ко мне в суде и услышал от меня столь серьезное признание? Это же бред, такого просто не могло быть. Он идиот, ему нельзя верить.

Мне вдруг почему-то стало обидно за Кэртиса. Я не имела права сказать Барни, что свидетель изменил свои показания. Он мог еще пригодиться нам, если бы мы сумели докопаться до истины. В общем, я не собиралась обсуждать с Барни показания Кэртиса.

– В том, что вы говорите, для меня нет ничего нового, – сказала я.

Барни не унимался.

– Нет, вы только подумайте! Разве он производит впечатление человека, которому я доверил бы сокровенные тайны? Это все кем-то подстроено. Кто-то заплатил ему за эти показания...

– Давайте ближе к делу. Разговоры о заговоре против вас – это, извините, бред. Я не желаю его слушать.

– Хорошо, хорошо. Я понимаю, что вы имеете в виду. Я хотел поговорить совсем о другом. В разговоре с вами по телефону я упомянул о Морли Шайне. Меня потрясла его смерть. Я говорил с ним на прошлой неделе и сказал то же, что сейчас говорю вам. Он пообещал, что проверит мою информацию. Я увидел в его обещании какой-то проблеск, надежду. И тут известие о его смерти. Меня это очень напугало. Все выглядит так, словно я играю партию в шахматы с невидимым противником, и он только что сделал ход. Я чувствую, что меня загоняют в угол, я не вижу выхода.

– Подождите минутку. Вы считаете, что Морли Шайн обнаружил что-то такое, чего не мог найти ваш адвокат?

– Я совершил ошибку, когда нанял Фосса для моей защиты в суде по гражданским делам. Гражданские дела его не интересуют. Возможно, он просто устал или ему надоело все, связанное со мной. Он чисто формально делает только самое необходимое. Нанял какого-то частного детектива, одного из тех, кто выдает на-гора кучи бумаг, не внушающих никакого доверия.

– Тогда почему вы не расторгнете с ним договор?

– Потому что, по их мнению, это может навредить моим интересам в предстоящем процессе. Кроме того, у меня нет денег для того, чтобы нанять нового адвоката. Вся та небольшая сумма, которую я получаю, уходит на адвоката и на поддержание дома в более-менее приличном состоянии. Не знаю, на какие богатства рассчитывал Кеннет Войт, затевая этот процесс.

– Я не собираюсь обсуждать с вами достоинства и недостатки предстоящего процесса. Не вижу в этом смысла, мистер Барни. Я понимаю, что у вас есть проблемы...

– Да, вы правы. Это пустая трата времени. Дело-то, в общем, обычное – предстоит процесс, адвокаты в любом случае получают от него хорошие деньги. Кто меня беспокоит, так это Войт. Он не сдастся ни при каких условиях. Ему нужна полная победа. Ему хочется уничтожить меня, он не удовлетворится получением денег. Но я должен сказать вам одну важную вещь: у меня есть алиби.

– В самом деле? – спросила я, не выразив никакого удивления.

– Да-да, есть, – сказал он. – Алиби, конечно, не "железное", но достаточно убедительное.

– Тогда почему же его не использовали во время уголовного процесса? Я читала протоколы, там нет ни слова об этом.

– Посмотрите их внимательней еще раз. Там есть свидетельские показания некоего Анджелони. Он видел меня в ту ночь за много миль от места преступления.

– Но вы сами никогда не ссылались на его свидетельство?

– Мне запретил это делать Фосс. Он не хотел, чтобы обвинение прицепилось к моему алиби, и, надо признать, он был прав. Фосс объяснил, что мое выступление только навредит делу. Возможно, он считал, что присяжные, увидев, как я отпираюсь, отнесутся ко мне с предубеждением.

– Зачем же вы мне это говорите?

– Я хочу положить конец этому делу до того, как оно пойдет в суд. А времени до суда все меньше, его почти совсем не осталось. По моему мнению, единственное спасение в том, чтобы раскрыть перед Лонни Кингманом карты противной стороны. Тогда он, возможно, сумеет убедить Войта отозвать это дело из суда.

– Заставьте Херба Фосса переговорить с Лонни. Адвокаты именно этим и должны заниматься.

– Я уже обращался к нему с такой просьбой. Но он водит меня за нос и ничего не предпринимает. Поэтому я решил действовать в обход него.

– Иными словами, вы хотите использовать меня для того, чтобы разрушить систему защиты, созданную вашим адвокатом?

– Совершенно верно.

– Вы что, самоубийца?

– Я же говорю вам, я в безвыходном положении. Я не выдержу еще одного процесса. Я не прошу верить мне на слово. Проверьте сами то, что я говорю. Теперь, после этого вступления, я вас спрашиваю, хотите выслушать меня или нет?

Единственное, чего я хотела в тот момент, это упасть головой на руль, да со всей силы, так, чтобы кровь потекла. Возможно, боль помогла бы хоть как-то прояснить путаницу, от которой голова шла кругом. Я просто сломалась, вот и все. Но, если ничего другого нет, пусть Лонни хотя бы будет в курсе действий своего противника – адвоката Херба Фосса.

– Ладно, слушаю, – сказала я. – Что там у вас за история?

11

– Я знаю, что люди не верят моему рассказу о том, что в ночь убийства Изабеллы я совершал свою обычную пробежку. Но скажу точно, где я был. В час сорок той ночью я был на перекрестке шоссе Сен-Висенте и 101-й автострады. Это примерно в восьми милях от дома Изабеллы. Изу убили между часом ночи и двумя, так что я никак не мог оказаться на месте преступления. Я занимаюсь бегом уже много лет, но не в состоянии пробежать такое расстояние.

– Почему вы указываете точное время?

– Я всегда бегаю на время. Это входит в мою систему тренировок. Я назову вам имя еще одного человека, который был на дороге в тот поздний час, – это Типпи Парсонс, дочь Ре Парсонс. Она была за рулем небольшого пикапа и почему-то выглядела очень расстроенной. Она свернула с автострады и поехала влево, в сторону Сен-Висенте.

– Она вас видела?

– Да она чуть не сшибла меня! Не уверен, что она заметила это, но я отлетел в сторону и ударился об ограждение. Тут же посмотрел на часы, чтобы знать, сколько времени я потерял. Помню, меня здорово взбесила эта задержка.

– На месте происшествия вас кто-нибудь видел?

– Да, конечно. Я же говорю, там работал парень, он чинил поврежденный водосток. Он там был не один, работала целая бригада. Вы, наверное, уже не помните, но в том году были страшные ливни как раз накануне Рождества. Из-за них во многих местах размыло почву и старые водостоки приходилось чинить каждый день.

– Вы сказали, что это алиби нельзя назвать "железным". Что вы имели в виду?

Он усмехнулся:

– Если вы мертвы или сидите в тюрьме, вот это – "железно". Такой проныра, как ваш Лонни Кингман, всегда найдет способ подтасовать факты. Все, что я утверждаю, это то, что я был за много миль от места преступления, и то, что у меня есть свидетель. И этот свидетель – честный человек, работяга, не то что Макинтайр, этот кусок дерьма.

– А что Типпи? Насколько мне известно, она ни словом не обмолвилась о том случае. Почему бы вам не взять ее в свидетельницы?

– Это бессмысленно. Если бы она заметила меня, она бы уже давно дала показания. Но даже если бы и заметила, стоящего свидетеля из нее не получилось бы. Ей в то время было всего шестнадцать лет, и она была настоящей истеричкой. Не знаю, что случилось в тот вечер, но на ней лица не было. Может быть, она поссорилась со своим дружком, может, у нее любимая кошка померла, не знаю. Суть не в этом, а в том, что я в тот вечер действительно был за много миль от места убийства. Я ничего не знал о том, что произошло, и узнал только тогда, когда час спустя пробегал мимо дома Изы. Там был полно полицейских машин, освещены все окна...

– А что бригада ремонтников? Вы думаете, они засвидетельствуют ваши показания?

– Я не вижу причин, по которым они могут отказаться. Этот парень уже выступал в роли свидетеля. Фамилия его Анджелони. Он наверняка есть в списке свидетелей, по-моему, даже где-то в начале этого списка. Он совершенно точно видел меня. Он видел также пикап Типпи, я в этом уверен. Я довольно долго не мог прийти в себя и сидел на парапете, пытаясь успокоиться. Я там сидел минут пять-шесть. После этого махнул рукой на все пробежки и решил вернуться домой.

– Вы излагали все это полицейским?

– Почитайте, все это есть в протоколах. Но полицейским нужно было доказать мою причастность к убийству, все остальное их не интересовало.

Я помолчала, соображая, что мне со всем этим делать. Всего два дня назад история, рассказанная Барни, показалась бы мне полной чепухой. Теперь она выглядела иначе.

– Хорошо, я передам Лонни то, что вы сейчас сообщили. Это все, что я смогу сделать.

Господи, да что we это, неужели мне придется бросить и это дело? Да впридачу, руками Лонни разрушить алиби Дэвида Барни?

Он, видимо, собирался еще что-то сказать, но передумал.

– Ладно. Поговорите с ним. Я о большем и не прошу. Спасибо, что выслушали меня. – Он бросил на меня быстрый взгляд: – Я действительно очень вам благодарен.

– Не за что, – устало сказала я.

Он вернулся к своей машине, завел двигатель и поехал вперед. Да, забавная история, ничего не скажешь. Во всем этом был какой-то пока неуловимый для меня смысл. Действительно ли Типпи Парсонс была на том перекрестке? Возможно, этот момент можно будет прояснить. Я вспомнила, что читала в газетах про ливень той ночью.

Теперь меня ждала бывшая жена Дэвида Барни.

– Клиника, в которой она работала, оказалась небольшой деревянной пристройкой к зданию больницы Сент-Терри. Внешне здание выглядело довольно убого, внутри было уютно, но чувствовалось, что бюджетных средств у них маловато. В приемном покое стояли стулья из синего пластика на металлическом каркасе. Желтые стены, на полах линолеум под мрамор. В глубине помещения возвышалась деревянная перегородка, дверь в канцелярию была открыта. И там простые столы, стулья, допотопные пишущие машинки... никакого современного оборудования. Вдоль стены металлические полки для документов. По скоплению в приемном покое колясок, беременных женщин и орущих детей я поняла, что в этом корпусе размещалось что-то среднее между женской консультацией и детским отделением. Близился конец рабочего дня, но пациенты еще были. По всему полу там и сям были разбросаны детские игрушки и разодранные журналы.

Я подошла к перегородке и сразу увидела Лауру Барни. На белом халате у нее было вышито: "Л.Барни, медсестра приемного отделения". Она подошла к тому возрасту, когда с помощью массажа и косметики женщина еще может удержать на лице ту свежесть, которая была присуща ей лет десять назад. Обидно, что уже через пару часов все усилия идут прахом. К этому довольно позднему часу слой компакт-пудры стал почти прозрачным и обнажил кожу с изъянами от частого курения. Сорок есть сорок. В этом возрасте уже быстро устаешь. У Лауры был вид женщины, которую принудили к неприятной работе, всем своим видом она выказывала недовольство.

В данный момент она была занята тем, что инструктировала молоденькую медсестру, вероятно, ту самую, с которой я разговаривала по телефону. Лаура раскладывала и подсчитывала деньги с ловкостью банковского кассира. Если попадались купюры разного достоинства, она складывала их в нужном порядке.

– Все купюры нужно раскладывать одной и той же стороной вверх, самые мелкие остаются наверху, далее – по порядку. Один доллар, пять, десять, двадцать, – объясняла она. – В этом случае ты никогда не дашь сдачу десятидолларовой бумажкой вместо одного доллара. Вот, посмотри... – Она ловко сложила их веером. Я подумала, что сейчас она скажет, как карточный фокусник: "А теперь вытяните любую карту на выбор". Однако вместо этого она спросила у своей ученицы: – Все поняла?

– Да, мэм. – Ученице было лет девятнадцать, почти столько же насчитывалось лишнего веса. Ее черные вьющиеся волосы блестели, щеки от обиды покраснели, а в глазах стояли слезы.

Лаура Барни, медсестра приемного отделения, открыла выдвижной ящик с деньгами, достала оттуда пачку неразобранных купюр и молча протянула ее девушке. Та взяла и начала старательно разбирать их, неумело подражая искусным манипуляциям Лауры Барни. Несколько купюр, которые надо было переложить в другой последовательности, она прижала к груди, пару из них уронила на пол. Пробормотав извинение, она наклонилась, чтобы подобрать их. Лаура Барни следила за ее движениями с усмешкой, ей явно хотелось выхватить деньги у нее из рук и самой разложить их. Руки чесались от желания продемонстрировать этой неумехе навыки заправской кассирши. От ее пристальных взглядов молоденькой девчонке было явно не по себе.

Да, Лаура Барни была воплощением бодрости и уверенности в себе. Она вытащила из кармана шариковую ручку и нетерпеливо пощелкивала ею, всем своим видом показывая, что нет у нее ни лишнего времени, ни возможности нянчиться с недоносками. «Ну, давай те, давай скорей. С деньгами надо обращаться быстро и умело, только так». Легкая улыбка у нее на лице благополучно скрывала душевный холод. И попробуй пожаловаться на нее врачу – ничего не выйдет, ни к чему не придерешься. Я знаю такой тип людей, встречала их неоднократно. У них есть форма, но нет содержания, они напоминают ходячие сборники инструкций. Такая медсестра будет уверять вас, что прививка от столбняка, которую она вам сделает, наподобие комариного укуса. А на самом деле рука в этом месте вздуется волдырем и будет болеть целый месяц. Но все по инструкции.

Она посмотрела на меня, и на лице ее всплыла дежурная улыбка.

– Да, я вас слушаю.

– Меня зовут Кинси Милхоун, – представилась я и подумала, что сейчас она протянет мне бланк для заполнения истории болезни.

– Подождите минутку, – сказала она. По-видимому, я нарушила неписанное правило – клиент должен подождать своей очереди. Закончив какой-то разговор с другой медсестрой, она вызвала двух пациенток: – Миссис Гонсалес? Миссис Руссо?

Со стульев поднялись две женщины. У каждой из них было по двое малолетних детей. Лаура Барни открыла дверь, которая из приемного отделения вела в коридор, где размещались кабинеты врачей. В приемном никого, кроме меня, не осталось. Лаура продолжала держать дверь открытой.

– Вы тоже пройдете?

– Да, конечно.

Лаура подхватила со стола какие-то бумажки и повела нас всех в глубь коридора, на ходу раздавая указания на испанском языке. Наконец-то пациентки с детьми были распределены по кабинетам, а мы пошли дальше по коридору. Она завела меня в комнату со столом, двумя стульями и внутренним телефоном. Вероятно, по этому телефону сообщают результаты неблагоприятных анализов. Она указала мне на стул, открыла окно и села сама. Достала пачку "Вирджиния слимз" и закурила. Посмотрела на часы, якобы для того, чтобы поправить ремешок.

– Вы пришли расспросить меня о Дэвиде. Что именно вы хотите узнать?

– Насколько я понимаю, вы не поддерживаете с ним дружеских отношений?

– Да, мы распрощались навсегда. Видеть его больше не могу.

– Вы выступали свидетельницей на судебном процессе по его делу?

– Да, я вообще считаю, что он законченный подонок. Вы разве не читали материалы процесса?

– Я как раз занимаюсь этим сейчас. Приступила к делу только в воскресенье вечером. Очень много бумаг, и было бы хорошо, если бы вы изложили ваше понимание вещей.

– Мое понимание вещей... Ладно, попробую. Я встретила Дэвида впервые на одной из вечеринок ровно девять лет тому назад. Как все было дальше? Я в него влюбилась, через полтора месяца мы поженились. Когда ему предложили место в фирме Питера Вейдмана, мы жили вместе уже два года. Конечно, мы были тогда на седьмом небе от радости.

Я прервала ее:

– Каким образом ему удалось получить это место?

– Через знакомых. Мы жили тогда в Лос-Анджелесе и мечтали куда-нибудь переехать. Дэвид узнал, что у Питера появилась вакансия, и послал ему свои бумаги. Мы прожили в Санта Терезе всего два месяца, когда на фирме появилась Изабелла. Дэвиду она сначала ужасно не понравилась. Насколько я знаю, она была очень способной, даже талантливой. И я настояла на том, чтобы завязать с ней дружеские отношения. Она работала под непосредственным руководством Питера. Когда позднее ей стали доставаться самые престижные заказы, дружба с ней оказалась очень полезной. Можно сказать, я собственными руками подготовила свой развод с Дэвидом.

– Каким образом вы обнаружили, что они стали встречаться?

– Мне намекнула на это Симона. Я уже забыла детали, помню только, что внезапно я все поняла. Поняла, почему Дэвид стал холоден со мной. Ну, а о том, что у Изабеллы и Кеннета были проблемы в семейной жизни, знали, кажется, все вокруг. Я просто сопоставила все эти факты, а затем устроила жуткий скандал, повела себя ужасно глупо. Теперь вот жалею, что тогда не сдержалась.

– Почему?

– Я поторопила события. Их отношения, как скоро выяснилось, быстро себя исчерпали. Если бы у меня хватило здравого смысла закрыть глаза на некоторые вещи, все было бы по-другому.

– Как вы считаете, ее убил он?

– Убил человек, прекрасно знавший ее привычки. – В это время резко зазвонил телефон. Лаура сняла трубку. – Слушаю вас, доктор.

Я услышала голос врача: "Мы собираемся делать рентген тазовых органов у миссис Руссо. Вы не могли бы зайти к нам?"

Лаура ответила: "Да, конечно". Затем сказала, обращаясь ко мне:

– Я должна уйти. Если есть еще вопросы но мне, подождите, пока я вернусь.

Она открыла дверь, и я вышла в коридор.

Лаура скрылась в одном из кабинетов, а мне пришлось искать дорогу к выходу. Я села в машину и долго рылась в своей сумке в поисках бумажника. Вытащила из него все бумажные деньги, аккуратно разложила их по порядку – одной и той же стороной вверх и так, чтобы двадцатидолларовые купюры оказались внизу. Как только что видела.

Я вернулась в офис и поставила машину на место, принадлежавшее Лонни. Бегом поднялась наверх. Если Ида и удивилась тому, что я вернулась, то никак этого не проявила. В кабинете я начала лихорадочно перебирать и просматривать досье, которые хотя и были приведены в порядок, но валялись повсюду. Наконец я нашла, что искала, и уселась за стол, включив настольную лампу.

А искала я фотокопии газет шестилетней давности, которые сделала перед тем, как опрашивать соседей Изабеллы Барни. В газетах много внимания уделялось обильным осадкам по всей Калифорнии. Одна из заметок упоминала, что ремонтные бригады вынуждены работать во внеурочное время, чтобы восстановить поврежденные водостоки. Отмечался также рост мелких преступлений, видно, и здесь оказало свое действие изменение атмосферного давления. Я листала страницы, вчитываясь в заметки, и даже не понимала, что я собственно ищу... наверное, пыталась найти какое-то недостающее звено в разрозненных событиях прошлого.

Я задавала себе самые банальные вопросы. Если Типпи Парсонс могла поддержать алиби Дэвида Барни, то почему она не заявила об этом тогда, шесть лет назад? Конечно, на самом деле ее могло и не быть на том перекрестке. Барни мог перепутать ее с кем-то или выдумать, что она там была, преследуя при этом какие-то свои цели. Но даже если она там БЫЛА, то вполне могла его не заметить – такое тоже возможно. Если же она его видела, это сильно укрепит позиции Дэвида Барни в суде. К тому же еще этот парень-рабочий. А у него какая роль?

Я дотянулась до телефона и набрала номер Ре Парсонс, надеясь застать ее в мастерской. Раздалось четыре длинных гудка, потом пять, шесть. После седьмого Ре взяла трубку. Судя по голосу, она была очень замотана.

– Ре, это Кинси Милхоун. Извините, что отвлекаю вас. Похоже, отрываю вас от какого-то важного дела?

– Ничего страшного, мне давно надо завести радиотелефон в своей мастерской. Подождите, сейчас отдышусь, а то совсем забегалась. Как у вас дела?

– Спасибо, все в порядке. Типпи случайно не у вас?

– Нет, она работает сегодня до шести в рыбном ресторане на набережной. Может быть, я чем-нибудь могу помочь?

– Может быть, – сказала я. – Мне хотелось бы выяснить, где она была в ту ночь, когда убили Изабеллу.

– Она была дома, я в этом уверена. А почему вы спрашиваете?

– Знаете, это еще неточно, но у меня есть показания, что в ту ночь ее видели за рулем пикапа довольно далеко от дома.

– Пикапа? Но у Типпи никогда не было пикапа.

– Значит, произошла какая-то путаница. Так она была рядом с вами, когда позвонила полиция?

– Вы имеете в виду звонок по поводу смерти Изабеллы? – Она как-то странно замялась, мне стоило еще тогда обратить на это внимание. Но я сосредоточилась на своем вопросе и совершенно выпустила из виду, что я разговариваю с МА-ТЕРЬ-Ю. – В то время она жила у своего отца, – медленно проговорила Ре.

– Да, правильно. Вы говорили мне об этом, я помню. А у НЕГО был пикап?

Мертвая тишина.

– Знаете, мне кажется, вы на что-то намекаете.

– На что я намекаю? Я просто задаю вопросы.

– Ваши вопросы имеют какой-то подтекст. Я надеюсь, вы не собираетесь связывать имя моей дочери с тем, что случилось с Изабеллой?

– Ре, ну зачем так? У меня и в мыслях этого не было. Я просто собираю информацию, которая могла бы поставить под сомнение кое-какие показания. Вот и все.

– Какие показания?

– Может быть, в них нет ничего серьезного. Я бы не хотела пока их называть. Позже поговорю об этом с Типпи, вернее, я должна поговорить с ней как можно скорее.

– Кинси, если кто-то высказывается о моей дочери, то я как мать обязана быть в курсе. Кто вам сказал, что ее в ту ночь не было дома? Это звучит как совершенно возмутительное обвинение!

– ОБВИНЕНИЕ? Подождите минутку. Я что-то не воспринимаю как обвинение то, что ваша дочь решила прокатиться на пикапе.

– Кто вам об этом сказал?

– Ре, я действительно не могу называть фамилии людей. Я работаю на Лонни Кингмана, и эта информация предназначена исключительно для него... – Я немножко приврала, но сама фраза мне очень понравилась. То, что касалась отношений адвоката с клиентом, не имело ни малейшего отношения ни ко мне, ни к тем людям, от которых я получала информацию. Но благодаря этой фразе Ре, кажется, опомнилась и ослабила натиск.

– Я была бы признательна, если бы вы объяснили, что происходит, не называя никаких фамилий. Не буду требовать их от вас, если проблема только в этом.

После короткой внутренней борьбы я решила, что не случится ничего страшного, если она узнает факты, ставшие мне известными всего несколько часов назад.

– Один человек заявил, что видел ее той ночью. Заметьте, я подчеркиваю, что этот момент не имеет отношения к смерти Изабеллы. Меня только удивило, что сама Типпи не упоминала об этом обстоятельстве. Я почему-то думала, что вы в курсе.

– Она никогда не упоминала об этом, потому что в ту ночь не выходила из дома, – ответила Ре глухим ровным голосом.

– Великолепно. Это именно то, что я хотела узнать.

– Даже если и выходила, это вас не касается.

Мне показалось, что я ослышалась.

– Какой смысл вы вкладываете в это "даже если"? – поинтересовалась я.

– Никакого. Я сказала это просто так.

– Вам не трудно будет передать Типпи, чтобы она мне перезвонила?

– Я не собираюсь ничего ей передавать!

– Как хотите, Ре, извините, что побеспокоила вас.

Я бросила трубку, чувствуя, как мое лицо заливает краска. Какая это муха ее укусила? Я сделала себе пометку о том, что надо написать повестку в суд для Типпи Парсонс. До разговора с Ре я не очень-то доверяла заявлению Дэвида, но ее странная реакция заставила меня задуматься. И всерьез.

Я позвонила Руфи и попросила заказать полный комплект материалов уголовного процесса по делу Дэвида Барни. После чего вытянулась в кресле, положила ноги на стол и решила подвести итоги моей работы. Они выглядели весьма плачевно, в этом не было никаких сомнений. После весьма скромных достижений Морли и его несвоевременной смерти у нас на руках не было никаких козырей. Основной свидетель Лонни оказался весьма подозрительной личностью, вдобавок выяснилось, что у ответчика есть алиби. Лонни это не понравится. Однако пусть он услышит обо всем сейчас от меня, а не от Херба Фосса в первый день процесса. К сожалению, и тут обстоятельства складывались не в мою пользу. Лонни возвращается из командировки только в пятницу вечером и тут же уезжает на выходные вместе с женой. Восемь месяцев назад он женился – на инструкторе по каратэ-кенпо. Они познакомились, когда он взял на себя ее защиту по обвинению в хулиганском нападении. Лонни справился с этой задачей блестяще. Я все пыталась узнать, что же все-таки сделала его Мария? Лонни ограничился тем, что сказал: дело возникло в результате расследования попытки изнасилования. Несчастный пенсионер, возжелавший познакомиться с молодой каратисткой, пал жертвой ее ударов и адвокатского мастерства Лонни. Я снова стала размышлять о себе. Когда утром в понедельник Лонни ввалится в офис, на него тут же обрушится гора неприятностей. Похоже, неприятности мне тоже обеспечены.

Я пробежала глазами лист со свидетелями, который Лонни обнаружил в бумагах Морли. В списке я нашла Уильяма Анджелони, против его фамилии было отмечено, что показания с него не снимались. Я записала его адрес, нашла по справочнику номер телефона. Подняла трубку и тут же положила ее. Нет, лучше, если я встречусь с ним и увижу, что он собой представляет. Не исключено, что это какой-то проходимец, подкупленный Дэвидом Барни.

Я бросила в сумку несколько бумаг, которые могли понадобиться, и опять помчалась вниз к своей машине.

* * *

Анджелони жил на западной окраине города в небольшом одноэтажном домике, который в данный момент ремонтировался. Часть крыши и одна из стен отсутствовали, на их месте была укреплена полиэтиленовая пленка в несколько слоев. В стороне были аккуратно сложены доски и шлакоблоки. На дорожке стоял старый грузовичок с кузовом, полным обломков сухой штукатурки. Из кузова выглядывали старые рамы с ржавыми гвоздями. Казалось, рабочие все побросали и разошлись по домам. Однако кто-то из них еще стоял во дворе с пивной банкой в руках. Я оставила машину на улице и вошла в калитку.

– Мне нужен Билл Анджелони. Это случайно не вы?

– Это я. – Ему было за тридцать, но выглядел он прекрасно – темные волосы, темные глаза, прямой нос и мужественный подбородок. Он был одет в джинсы, на ногах – грубые рабочие башмаки, рукава джинсовой рубашки закатаны. Руки у него были сильные, заросшие темными волосами. От него пахло сырой землей. Вообще он выглядел, как актер из фильма про несчастную любовь между графиней и садовником. Но мы были не на съемках, и я не собиралась бросаться к садовнику в объятия.

– Кинси Милхоун, – представилась я. Мы обменялись рукопожатиями, я объяснила, на кого работаю.

– Я совсем недавно беседовала с Дэвидом Барни, и он упомянул вашу фамилию.

Анджелони сокрушенно покачал головой.

– Неужели этого несчастного сукиного сына опять потащат в суд? Не могу поверить. – Он допил свое пиво, смял банку и забросил ее в кузов грузовика. – Два ноль в мою пользу, – удовлетворенно произнес он и ловко изобразил свист на трибунах. У него была очень приятная, открытая улыбка.

– На этот раз его обвиняют в причастности к убийству из корыстных побуждений, – объяснила я.

– Боже! А как насчет непривлечения во второй раз к ответственности за одно и то же преступление? Это, кажется, так называется? Я почему-то думал, что этот закон действует.

– Это относится к уголовному судопроизводству. Его вызывают на этот раз в суд по гражданским делам.

– Да, парню не позавидуешь. Хотите пива? Я всегда, когда прихожу с работы, выпиваю несколько баночек. Кстати, поосторожней. Здесь под ногами полно ржавых гвоздей.

– Ну, я-то обязательно хотя бы на один напорюсь, – сказала я и пошла вслед за ним на кухню, ее было видно сквозь полупрозрачную пленку. Сзади этот парень тоже был что надо. – Давно у вас ремонт?

– Вы имеете в виду перестройку дома? Около месяца. Мы хотим пристроить большую гостиную и пару спален для детей.

«Забудь о свадьбе, дорогая», – сказала я себе.

Он достал пару банок пива и открыл их.

– Мне надо подогреть жаркое, скоро вернется Джулиана, а с ней целая орава голодных сорванцов. Сегодня моя очередь стоять у плиты, – признался он.

– Сколько у вас детей?

Он показал мне растопыренную пятерню.

– Пять?

– Да еще один должен скоро родиться. Все мальчишки. Мы надеемся, что хоть сейчас будет девочка.

– Вы все еще работаете на прежнем месте, в отделе водоснабжения?

– Да, в мае будет десять лет, – сказал он. – Так вы – частный детектив. И что это за работа? Совершенно себе не представляю.

Я неохотно рассказывала ему о своей работе, а он занимался тем, что выгребал шлак из печки. Затем он заложил в печь новые брикеты прессованного торфа. Я понимала, что мне нужно срочно выуживать из него информацию. Мне нужно было выяснить, действительно ли он видел в ту ночь Дэвида Барни, заметил ли он Типпи Парсонс. Но я все не могла перейти к этим вопросам, так как завороженно следила за его перемещениями по кухне. Я никогда не встречала мужчину, который бы возился у плиты, чтобы приготовить обед к моему приходу. Счастливая Джулиана.

– Вы не могли бы мне рассказать о той ночи, когда вы встретили на шоссе Дэвида Барни?

– Да об этом и рассказывать-то нечего. Мы занимались раскопками, искали лопнувшую трубу. Из нее уже несколько дней текла вода, правда, в ту ночь дождя, слава Богу, не было. Я услышал какой-то хлопок и обернулся. Гляжу, на мостовой валяется парень в тренировочном костюме. На дорогу в Сен-Висенте сворачивает пикап. Я сразу сообразил, что пикап и сбил этого парня. Парень самостоятельно встал, подошел туда, где мы стояли, и присел на парапет. Его, видно, здорово трахнуло, но кости остались целы. Они же носятся по дорогам, как сумасшедшие, ничего не видят, вы сами знаете. Мы предложили вызвать ему "скорую помощь", но он и слышать об этом не хотел. Он отдышался и побежал дальше, видно было, что его немного пошатывает. Все это продолжалось минут десять, не больше.

– Вы не заметили, кто был за рулем пикапа?

– Нет, знаете, точно не скажу. Это была какая-то молодая девчонка, лица я не видел.

– Номер не запомнили?

– Мне и в голову не приходило смотреть на него. Пикап был белого цвета. Это точно, – развел он руками.

– Марку автомобиля помните?

– "Форд" или "шевроле", я думаю. Но точно какая-то американская модель.

– Откуда вы узнали, что этот человек на дороге был Дэвидом Барни? Он что, представился?

– Нет, тогда, на дороге – нет. Он нашел нас позже.

– Он каким-то образом узнал, откуда вы?

– Он разыскал нас через отдел водоснабжения. Меня и моего приятеля Джеймса. Он знал дату, время и место, где мы работали, так что это было нетрудно.

– Джеймс также может подтвердить все, что вы сказали?

– Конечно, этот Барни разговаривал с нами обоими.

– В тот момент, когда Барни разыскал вас, вы уже знали про убийство его жены?

– Я читал об этом в газетах. Только тогда, когда он представился, я понял, что эти события связаны между собой. Боже, какая жуткая история! Вы о ней слышали?

– Да, именно по этому поводу я к вам и пришла. Этот Барни до сих пор утверждает, что он никого не убивал.

– Я тоже не понимаю, как он мог это сделать. Он же был за много миль от того места.

– Вы помните, когда точно увидели его?

– Примерно в час сорок. Может, это было чуть раньше, но точно, что не позже. Я посмотрел на часы, когда он побежал дальше по дороге.

– Вам не показалось странным, что человек бегает по ночам?

– Нет, ни капли. Я и предыдущей ночью видел, как он пробегал мимо. Когда работаешь по ночам, и не такое увидишь.

– Вы выступали свидетелем в суде по уголовным делам?

– Да, конечно.

– Если придется выступить еще раз, вы согласитесь?

– Почему бы и нет. Я к этому нормально отношусь. Бедному парню нужно помочь.

Я прокрутила в голове свою беседу с Барни, стараясь припомнить, о чем еще он мне говорил.

– А что полицейские? Они беседовали с вами?

– Какой-то следователь звонил мне, я рассказал все, что знал. Он поблагодарил меня, и я больше о нем не слышал. Я вам скажу такую вещь – эти полицейские на дух его не переносили. Они признали его виновным еще до суда.

– Ну что ж, спасибо. Вы мне очень помогли. Если у меня возникнут вопросы, я, если вы не возражаете, снова обращусь к вам. – Я дала ему свою визитную карточку, чтобы он мог в случае, чего позвонить мне. Затем я попрощалась с ним и села в свою машину, чтобы сразу записать его показания.

Анализируя услышанное, я вспомнила о Типпи. Ре рассказывала, что в подростковом возрасте Типпи едва не сделалась алкоголичкой. Если я не ошибаюсь. Ре еще сказала, что отослала дочь к отцу, так как они поссорились. Как же Ре может утверждать, что Типпи была дома в ночь, когда произошло убийство? Может быть, просто спросить Типпи и покончить с этим раз и навсегда? "Будь проще", – таков был мой профессиональный девиз.

Я взглянула на часы: 17.35. Рыбный ресторан на набережной был в двух кварталах от моего дома, а до моего дома было рукой подать. Я поехала домой через Капилло-Хилл. Если Типпи не было дома той ночью, то с какой стати она станет скрывать это от меня шесть лет спустя? Может быть, просто никто не додумался задать ей этот вопрос? Неплохая мысль.

12

Я поставила машину у своего дома, бросила в прихожей сумку, надела плащ и пошла на набережную. Солнце еще не село, но на улицах было сумрачно. В это время года начинает рано смеркаться и глубокие тени ложатся у домов и деревьев уже тогда, когда небо еще светлое, как полированный алюминий. Когда солнце наконец уйдет за горизонт, облака окрасятся в пурпурный и синий цвет и последние лучи добавят немножко красной краски в наступающий мрак. Зимние ночи в Калифорнии теплые, почти такие же теплые, как иногда летом, около пятидесяти градусов по Фаренгейту, так что можно спать, укрываясь только легким одеялом.

Справа от меня, примерно в четверти мили, длинная изогнутая рука волнолома окаймляла залив, в ее объятиях плясали на воде рыбацкие лодки. Над волноломом стоял туман из водяных брызг. Деревянный пирс под моими ногами едва заметно подрагивал под напором волн. Было время прилива, вода стояла высоко и выглядела как темно-синие чернила. Вдоль пирса сновали автокары, о причал бились рыбацкие баркасы. С моря на город надвигался туман.

На самой набережной было светло, уже зажглись фонари. Возле рыбного ресторана стоял восхитительный аромат жареного продукта. На крыше магазина рыболовных снастей отдыхали крачки. Рыболовы уже сматывали свои снасти, но вокруг них продолжали мельтешить птицы, ожидающие дармовой добычи.

Посмотрев вверх на город, я увидела тысячи огней, украсивших темные склоны холмов. Город прорезала 101-я автострада, выше нее вдоль Стейт-стрит тянулись деловые кварталы. Островки яркого света перемежались черными пятнами – в этих местах росли пальмы.

Солнце уже зашло, но небо, прежде чем окончательно померкнуть, еще светилось холодным серым светом. Я наконец дошла до выкрашенного в коричневую краску здания, в котором размещалась "Компания по переработке рыбы и моллюсков", при ней и был ресторан. Несколько его столиков стояли на пирсе. Я вошла внутрь и сразу заметила трех молодых людей лет под двадцать, среди них была Типпи. Все трое занимались разделкой крабов и лангустов. Рядом с ними находилось несколько стеклянных ванн с морской водой, доверху наполненных моллюсками и крабами. В стеклянной витрине холодильника, в крошеве льда были выставлены плоды их труда – филе и отбивные из даров моря. Через открытую дверь в другое помещение было видно, как там разделывают огромную рыбину.

Ресторан-магазин уже закрывался, молодые люди начали протирать столы и прилавки. Я смотрела на Типпи почти минуту, прежде чем она подняла на меня глаза. Она проворно подбежала к прилавку и приняла заказ у клиента.

– Последний заказ на сегодня. Через пять минут мы закрываемся.

– О, извините, я и не знал, что уже так поздно, – проговорил посетитель и показал на омара в одном из стеклянных резервуаров.

Типпи ловко выудила омара и продемонстрировала покупателю. Затем она бросила свою добычу на прилавок и вонзила нож в щель между панцирем и хвостом. Я отвернулась, но до меня донесся хлюпающий звук разрезаемой плоти. Ну и работенка у нее! Сплошное убийство за грошовую плату. Типпи тем временем засунула омара в паровую баню и включила таймер на нужное время. Затем она повернулась ко мне, видимо, так и не восстановив в памяти, где она меня видела.

– Чем я могу помочь?

– Типпи, это же я, Кинси Милхоун. Как у тебя дела?

По ее глазам я поняла, что она меня узнала.

– О, привет. Моя мать только что звонила и предупредила, что вы зайдете. – Она повернулась к своей напарнице: – Кори! Я могу пойти домой? Сними сегодня кассу, пожалуйста, а завтра я задержусь.

– Нет проблем.

Типпи повернулась к клиенту.

– Будете еще что-нибудь заказывать?

– У вас есть чай со льдом?

Типпи достала из холодильника стаканчик с чаем, положила лед и подсчитала сумму заказа. Клиент протянул десятидолларовую бумажку и получил сдачу. Звонок известил о том, что блюдо готово. Типпи протянула его покупателю на бумажной тарелке. Покончив с делами, девушка нырнула в проход между прилавками и очутилась в зале.

– Мы можем присесть прямо здесь за столиком или пойти куда-нибудь. Рядом с домом стоит моя машина. Может быть, вы хотите поговорить в машине?

– Нет, давай устроимся прямо здесь. У меня к тебе всего два небольших вопроса.

– Вы хотите знать, что я делала в ту ночь, когда убили тетю Изабеллу?

– Да. – К сожалению, Ре успела предупредить ее, но я ничего не могла с этим поделать. Даже если бы я примчалась прямо сюда, ее звонок опередил бы меня. У Типпи было достаточно времени, чтобы придумать какую-нибудь историю... если в этом была необходимость.

– Постараюсь вспомнить. Я жила тогда у своего отца.

Я посмотрела на нее внимательно.

– Той ночью не произошло ничего из ряда вон выходящего?

– Да вроде нет. Я тогда училась еще в школе, так что наверняка делала допоздна уроки.

– Но тогда были каникулы. Это было Рождество. До Нового года никто не учится.

Она слегка нахмурилась:

– Да, я действительно была на каникулах. Я просто забыла.

– Ты случайно не помнишь, во сколько позвонила твоя мама, чтобы сказать об Изабелле?

– Ну, думаю, примерно час спустя. Через час после того, как это все случилось. Насколько я поняла, она звонила из дома тети Изабеллы.

– Не могло случиться так, что примерно в половине второго ночи ты оказалась на улице?

– Полвторого ночи? С какой стати?

– Может быть, у тебя было свидание, может быть, ты пошла погулять со своими друзьями.

– Нет, пожалуй, нет. Мой отец очень строго относился к этому.

– Он был дома той ночью?

– Да, скорее всего.

– Ты помнишь, что сказала тебе мама, когда позвонила?

Типпи задумалась ненадолго.

– Нет, точно не помню. То есть, я помню только, что она меня разбудила и очень сильно плакала.

– У твоего отца был тогда пикап?

– Да, он использовал его для своей работы, – сказала Типпи. – Он занимается малярными работами и возит в этом пикапе все свои инструменты.

– Он работает все на той же машине до сих пор?

– Да, сколько я себя помню, у него все та же машина. Он только сейчас подумывает о новой.

– Этот пикап белого цвета?

Вопрос явно насторожил ее. Она почуяла какой-то подвох.

– Да, – нехотя призналась она. – А почему вы спрашиваете?

– Я за этим и пришла, – сказала я. – Я разговаривала недавно с одним человеком. Так вот, он утверждает, что видел тебя той ночью за рулем белого пикапа.

– Нет, тут какая-то ошибка. Я была дома. – Она попыталась выразить на своем лице возмущение.

– А твой отец? Может быть, он ездил нуда-то той ночью?

– Сомневаюсь.

– Как его фамилия? Я попробую встретиться с ним, поговорить. Может быть, он вспомнит что-нибудь?

– Попробуйте. Мне-то какое дело. Его зовут Ирис Уайт. Он живет в Уэст Глене, это не очень далеко от дома моей матери.

– Спасибо. Ты мне очень помогла.

Мои слова заметно обеспокоили ее.

– В самом деле?

– Да, конечно, – ответила я. – Если твой отец сможет подтвердить, что ты была в ту ночь дома, значит, речь пойдет о простом недоразумении. – Я постаралась, чтобы в моих словах она почувствовала слабую ноту тревоги. Это удалось.

– Кто вам сказал, что видел меня тогда?

– Какое это имеет значение? – Я посмотрела на часы. – Не смею больше задерживать тебя.

– Хотите, я подвезу вас. Мне это нетрудно.

"Какая заботливая малышка", – подумала я.

– Я вообще-то пришла пешком, но с удовольствием пройдусь и в обратную сторону. Мы наверняка еще встретимся и поговорим.

– До свидания. – Ее прощальная улыбка показалась мне вымученной, в душе у нее явно боролись противоречивые чувства. Если она не будет следить за своей улыбкой, то к тридцати годам у нее появятся такие морщины, что понадобится косметическая операция. В дверях я обернулась, и она слегка помахала мне рукой. Я ответила тем же. Идя по набережной к своему дому, я по дороге, сама не знаю почему, все бубнила себе под нос: "Ври, ври, да не завирайся".

Ужин мой составляли в тот вечер кукурузные хлопья с простоквашей. Я стояла с тарелкой в руках у раковины и глазела в окно, принуждая себя забыть все треволнения этого дня, стереть их в порошок. История Типпи вызывала у меня какое-то смутное беспокойство, но ломать себе голову, доискиваться до причин сегодня не буду. Пусть все останется в подсознании. Придет время – то, что нужно, всплывет на поверхность.

В 18.40 я отправилась на встречу с Франческой Войт. Как и большинство других участников драмы, они с Кеннетом жили в районе Хортон Равин. Я поехала на запад по шоссе Кабана, обогнула Харли Бич и въехала в Хортон Равин со стороны тыла. Когда-то здесь было два больших ранчо, каждое площадью примерно в три тысячи акров. В середине девятнадцатого века их купил капитан по фамилии Робертсон. Затем владение перешло в собственность овцевода, которого звали Тобиас Хортон. При нем землю разбили на 670 заросших лесом участков, площадью от полутора до пяти акров каждый. Участки разделялись друг от друга сложной системой дорог, общая длина которых составляла около тридцати миль. Поэтому, чтобы попасть от одного дома к другому, иногда нужно было проделать путь в несколько миль, хотя, если смотреть сверху, эти же дома были по существу на соседних участках. Так что не один Дэвид Барни был близким соседом Изабеллы.

Участок Войтов имел не меньше шести или восьми акров, если считать всю площадь, ограниченную извилистой изгородью. Кустарники и клумбы на участке были ухожены, эвкалипты хозяева оставили только вдоль изгороди. У входа во владение была разбита большая клумба с анютиными глазками, их разноцветные лепестки вспыхивали в свете садовых фонарей. Справа от калитки виднелись конюшня и загон. В воздухе пахло сыростью и немного лошадиным навозом.

Сам дом был приземистым, с белыми рамами, с длинной кирпичной террасой, вытянувшейся вдоль его фасада. Позвонив в колокольчик, я стала ждать. Дверь отрыла белая служанка в черном платье, лет под пятьдесят. Мне она показалась иностранкой – не знаю, может быть, виной тому был тип лица или телосложение. Она едва посмотрела мне в глаза и тут же опустила взгляд. Пока я объясняла, кто я и зачем, она так и стояла, упершись взглядом в мою грудную клетку. Мне она ничего не сказала, но, судя по ее мимике, просьбу мою поняла.

Я последовала за ней через украшенную белым мрамором прихожую в гостиную с густым белым ковром на полу – ноги в нем так и утопали. Повсюду мебель из стекла и хромированного железа, ни одной безделушки, ни одной книги. Гостиная была явно предназначена для гостей-гигантов: необъятных размеров обтянутые белой кожей диваны и кресла, кофейный столик размером с двуспальную кровать. Картину довершала ваза посредине стола – она была наполнена раскрашенными деревянными яблоками, каждое из которых превосходило хорошо надутый воздушный шар. Все это производило странное впечатление, возрождая во мне чувства пятилетней девочки. Возможно, сама того не замечая, я начала уменьшаться в размерах.

Мы прошли по коридору, где можно было раскатывать на велосипеде, и оказались перед дверью. Служанка осторожно постучала и открыла дверь, пропуская меня вперед. Спиной я почувствовала, что ее взгляд так и не поднимается выше лопаток. Франческа сидела за швейной машинкой в обычной комнате, с предназначенной для обычных людей мебелью приятного желтого цвета. Одну из стен целиком занимал шкаф, все ящики которого, судя по всему, были наполнены принадлежностями для шитья. Просторная, хорошо освещенная комната, с паркетом, покрытым лаком.

Высокая, стройная Франческа, коротко стриженная, с тонким лицом, прямым длинным носом и пухлыми губами, была одета в длинные панталоны из какого-то дивного, ниспадающего красивыми складками материала, и в тунику персикового цвета, подпоясанную кожаным ремешком. Длинные руки с длинными пальцами, ухоженные ногти. На руках множество браслетов из массивного серебра, вся она буквально была закована в серебро, что лишний раз подтвердило мои подозрения: роскошь – это ноша, которую может осилить только очень красивая женщина. Такую женщину должен окружать тонкий аромат лилий, в крайнем случае, свежей апельсиновой кожуры.

Протягивая мне руку, Франческа улыбнулась, мы представились друг другу.

– Садитесь. Я сейчас заканчиваю. Может быть, попросить Гуду принести нам вина?

– Это будет великолепно.

Я успела оглянуться и заметить, как взгляд Гуды опустился на уровень кожаного ремешка Франчески. Видимо, это означало, что она поняла указание хозяйки. Гуда кивнула и тихо покинула комнату, неслышно ступая своими матерчатыми тапочками.

– Она разговаривает по-английски? – спросила я, как только дверь за служанкой захлопнулась.

– Не очень быстро, но достаточно хорошо. Она – шведка. Всего месяц работает у нас. Бедняжка. Я знаю, она очень скучает по дому, но с ней даже на эту тему не поговоришь – такая молчунья. – Франческа опять села за швейную машинку и принялась колдовать над полотнищем из легкой полупрозрачной ткани, которую на одной стороне она собрала в складки. – Надеюсь, вы не обидитесь на меня – не люблю оставлять работу недоделанной.

Она включила машинку, повернула какой-то переключатель и прошлась зигзагообразным швом по одной из сторон ткани. Швейная машинка издавала тихое, убаюкивающее гудение. Я молча наблюдала за Франческой, не зная, что сказать. Она посмотрела на меня с улыбкой. Я ни бельмеса не смыслю в шитье, но Франческа, должно быть, угадала, что я хочу задать вопрос по поводу ее хобби.

– Я вижу, вы заинтересовались моим шитьем. Так вот, это называется тюрбан. Я занимаюсь сейчас разработкой головных уборов для больных раком.

– Откуда вам пришла эта идея?

Франческа подшила край тюрбана какой-то другой тканью.

– Примерно два года назад я проходила курс химиотерапии по поводу рака груди. И однажды утром в душе у меня выпали все волосы. Через1 час мне предстояла важная встреча, а голова у меня голая, как яйцо. Я что-то соорудила из шарфа, который оказался под рукой, но не совсем удачно. Тут ведь не подходит синтетическая ткань. Когда я стала продолжать курс лечения, то подумала о том, что могу чем-то помочь людям, попавшим в беду. Трагедия иногда может изменить жизнь в лучшую сторону, как это ни странно. – Она взглянула на меня: – Вы когда-нибудь серьезно болели?

– Меня однажды здорово избили. Это считается?

Она не стала, как остальные, изображать удивление или непонимание. Наверное, пройдя через тяжкие испытания, начинаешь лучше видеть других людей.

– Позвоните мне, если такое, не дай Бог, случится еще раз. У меня есть специальная косметика, которая гримирует любые синяки. После нескольких лет работы я добилась того, чтобы в моей фирме был полный набор средств для людей, попавших в беду. Фирма называется "Путь к выздоровлению". Я ее единственный владелец.

– А как вы сейчас себя чувствуете?

– Спасибо. Хорошо. Теперь многие выздоравливают. Это только в прошлом такой диагноз означал смертный приговор. – Франческа закончила свою работу и водрузила тюрбан себе на голову. – Как вам это нравится?

– Очень экзотично, – сказала я. – Ну, вам-то все будет к лицу, даже тюрбан из туалетной бумаги.

Она засмеялась:

– Хорошая мысль. Тюрбан одноразового пользования.

Она даже записала что-то в свою книжечку, затем сняла тюрбан и распушила волосы.

– Ну вот. С этим покончено. Давайте пойдем на террасу. Если там будет холодно, включим обогреватели.

С просторной террасы открывался вид на Санта Терезу и на горы. Огни внизу расчертили город на квадраты и прямоугольники. Мы сели в кресла с подушками, набитыми свежей травой. Перед террасой располагался освещенный бассейн, в одном из его углов от искусственного горячего потока по водной поверхности клубился пар; слегка пахло хлором. Вокруг бассейна темнела трава.

Гуда появилась с бутылкой "шардонне" в ведерке со льдом. Поставила поднос с двумя высокими бокалами и вазочкой, наполненной разнообразными канапе. Я забралась с ногами в кресло и стала потягивать вино. Гуда принесла также сухие крекеры, посыпанные тертым сыром, маленькие помидоры, фаршированные тунцом, и домашние сырные палочки. После скудного ужина из кукурузных хлопьев я готова была наброситься на еду, как отощавшая дворняга. Но сдержала себя. Вино, на мой вкус, было уж очень изысканное, с ароматом не то дуба, не то яблока. Частные детективы привыкли к более простым напиткам, мы не брезгуем и тем, что наливают в кабачках в розлив.

– Вы, наверное, считаете себя счастливой, – промолвила я.

Франческа осмотрелась вокруг, словно видела все в первый раз.

– Это только кажется. На самом деле я подумываю о том, чтобы уйти от Кеннета. Подожду только до конца процесса, а там уже ничто меня не удержит.

Я немало удивилась такому признанию.

– В самом деле?

– Да, в самом деле. Тут главное в том, что для тебя в жизни самое важное. Когда-то мне нужно было завоевать его любовь. Теперь я понимаю, что мое счастье не зависит от него. Кеннет поддержал меня во время лечения и операции, я очень благодарна ему за это. Поверьте, много жутких случаев, когда мужья бросали жен из-за этой болезни. Мне повезло. Но брак долго не может держаться на благодарности. Однажды утром я проснулась и поняла: мне надо менять свою жизнь.

– Что же вас подтолкнуло, что случилось?

– Ничего особенного. Просто ты стоишь в темной комнате и внезапно включают свет.

– И что станете делать, когда уйдете отсюда?

– Не знаю точно. Найду себе какое-то простое занятие. Я примерно как и вы смотрю на это великолепие и не могу к нему привыкнуть. У нас в семье никогда не водились большие деньги. Мой отец был попечителем небольшого учебного округа, а мать работала в аптеке, расставляла по полкам зубной эликсир и средства для ращения волос.

– А выглядите вы так, будто родились здесь, в этой роскоши, – засмеялась я.

– Не знаю, по-моему, гордиться тут нечем. Просто я быстро привыкаю ко всему. Когда мы с Кеннетом начали встречаться, я наблюдала за его знакомыми, отбирала тех, у кого были действительно хорошие манеры, и подражала им, внося в образ какие-то свои элементы. Это как фокусы. Я могу и вас научить, и вы сможете играть в эти игры. Учеба займет всего день. Забавные фокусы, не более того.

– Разве вы не испытываете удовольствия от обладания этими вещами?

– Да, в намой-то мере. Безусловно, это приятно, но я предпочитаю проводить целые дни в своей швейной мастерской. А швейную машинку можно поставить и в другом месте.

– Даже не верится, что вы так спокойно об этом говорите. Я слышала, вы были без ума от Кеннета.

– Я и сама так считала, да, наверное, так оно и было на самом деле. В первые дни нашего знакомства я буквально бредила им. Это было сумасшествием. Я считала, что он образец силы, могущества, мужественности, что у него богатый жизненный опыт, – сказала она низким голосом. – Он был для меня образцом мужчины, но оказалось, что это очень поверхностный человек. Это не значит, что я такая глубокая, вовсе нет. Просто я проснулась однажды утром и задумалась. Чем я занимаюсь? Вы не поверите, как с ним тяжело. Он совершенно не читает, ни над чем не задумывается. У него есть мнения, но нет мыслей. А сбои мнения он черпает из журнала "Тайм". Он настолько эмоционально глух, что я чувствую себя жительницей пустыни.

– Примерно половина моих знакомых говорит то же самое.

– Возможно. Может быть, все дело во мне. Но он сильно изменился за последние несколько лет, стал каким-то задумчивым, мрачным. Вы же встречались с ним, верно? Какое впечатление он производит?

– Ну, в общем, нормальное.

Я видела этого человека всего один раз и, хотя не нашла его привлекательным, говорить об этом не считала возможным. Насколько я знаю, поссорившиеся супруги мирятся за один вечер, а потом с удовольствием пересказывают друг другу чужие сплетни. Я переменила тему разговора.

– Если уж мы заговорили о впечатлениях, то мне хотелось бы узнать ваше об Изабелле. Наверное, оно будет частью вашего выступления в суде?

Франческа поморщилась и помолчала, прежде чем отвечать.

– Да, я буду говорить на суде о том вечере, когда у Дэвида пропал пистолет. Они с Изабеллой были чем-то похожи – много блеска, а внутри – пустота. У нее был талант, но по-человечески она оставалась очень холодной.

– Вы и Кеннет сошлись тогда, когда Изабелла связалась с Дэвидом Барни?

– Мы встретились на благотворительном вечере в "Кэнион кантри клаб". Я была там со своей подругой, и кто-то представил нас. Изабелла только что бросила Кеннета, и он напоминал побитую собаку. Вы, должно быть, видели мужчин в таном состоянии. Он нуждался в помощи, и я не осталась равнодушной. Я забыла обо всем, начала бегать за ним повсюду. Мне казалось, что я умру, если не завоюю его. Наверное, со стороны это выглядело глупо. Меня пытались урезонить, но я никого не слушала. Все шесть месяцев, пока длился бракоразводный процесс, я опекала его, чуть ли не кормила с ложечки.

– Это подействовало?

– Да, я получила то, что хотела. Мы поженились, как только он получил свободу, но он продолжал думать об Изабелле. Для меня это было страшным потрясением. Он меня не любит, значит, я должна была бороться за него! Мне надо было нравиться ему любой ценой. Это потом я поняла, что он способен любить только тех женщин, которые отвергают его. Наверное, он по уши влюбится в меня только тогда, когда я подам на развод.

– Почему вы так переменились? Из-за болезни?

– Да, но болезнь – только одна из причин. Главное – судебный процесс. Там я поняла, что он не может избавиться от власти Изабеллы и после ее смерти. Ему нравился ореол страдальца, жертвы. Он потерял ее, но осталась борьба за ее имущество, за ее деньги. Вот что стало важным для него теперь.

– У них ведь есть еще дочь, Шелби. Какая у нее роль?

– Она очень милый ребенок. Кеннет видится с ней очень редко. Дома она почти не живет. Раз в два-три месяца он ездит к ней в школу и забирает ее на один день. Идет с ней в кафе или в кино, на этом общение заканчивается.

– Я думала, все затеяно ради нее, ради обеспечения ее интересов.

– Да, Кеннет тан говорит, но, послушайте, это же смешно. Выиграв процесс, он получает право распоряжаться деньгами как опекун своей дочери. Она может получить деньги – порядка миллиона долларов – только если он умрет. Дело не в ней, дело в его прямой заинтересованности. Боже, наверное, ужасно – то, что я сейчас говорю?

– Нет-нет, я очень ценю вашу искренность. Честно скажу, я даже не рассчитывала узнать от вас так много.

– Спрашивайте, я отвечу на все вопросы. Теперь эти люди мне безразличны, раньше я сохранила бы их секреты и ни за что не стала бы говорить о них за глаза. Теперь – другое дело. Я смотрю на них другими глазами, я прозрела. Мне тан видны их недостатки, что это даже пугает.

– Что вы имеете в виду?

– То, о чем я уже говорила... о Кеннете и о его навязчивых идеях. Когда они с Изабеллой расстались, он упрекал ее в жутком самолюбовании. После ее смерти уже ничто не мешало ему обожествлять ее.

– Изабелла познакомилась с Дэвидом, работая в одной фирме с ним? Я имею в виду фирму Питера Вейдмана.

– Да. Это была любовь с первого взгляда.

– Вы считаете, что ее убил Дэвид?

– Дэвид? Не знаю даже, что вам и ответить. Во время судебного процесса я действительно так считала, а теперь у меня появилась своя версия убийства. Обратите внимание на то, как все было задумано. Вам никогда не приходило в голову, что это очень "женское" убийство? По-моему, еще никто не обращал на это внимания. Возьмите этот выстрел в дверной глазок. Нет лучшего способа избежать крови жертвы, не видеть предсмертных судорог. Не знаю, может быть, я сужу предвзято, но мне кажется, что мужчины предпочитают действовать более открыто, агрессивно. Они душат жертву или стреляют в упор. Они идут напролом. Раз – и готово! Они не церемонятся.

– Вы хотите сказать, что мужчины обычно убивают, видя лицо жертвы?

– Именно! А когда вы стреляете в дверной глазок, вы показываете этим, что не хотите брать на себя никакой ответственности. Не хотите пачкаться, как я уже говорила. Да, Дэвид преследовал ее, но он делал это в открытую. Он плевал на окружающих, на полицию, он ругался с ней по телефону. Если он собирался ее убивать, он же понимал, что подозрения прежде всего упадут на него. А его ночные пробежки? Это же просто глупо. Если бы он был виновным, то придумал бы себе более убедительное алиби. А человек он безусловно умный.

– У вас есть теория, значит, должны быть и какие-то подозреваемые?

– Да, например, Симона.

– Родная СЕСТРА Изабеллы?

– Разве вы не в курсе этой истории?

– Нет, – призналась я. – Но надеюсь, вы ее сейчас расскажете?

– Конечно. Сестры никогда не ладили друг с другом. Изабелла творила то, что ей вздумается, а на Симоне лежало все хозяйство. У Изабеллы были красота, талант, очаровательный ребенок. Вот ребенок-то и стал камнем преткновения. Больше всего на свете Симоне хотелось иметь ребенка. А годы все шли, и шансов становилось все меньше. Вы уже встречались с ней?

– Да, я разговаривала с ней вчера.

– Вы заметили, что она прихрамывает?

– Да, конечно, но я не спрашивала о причинах.

– Это был ужасный случай. Все произошло по вине Изабеллы. Это было лет семь назад, за год до ее смерти. Изабелла напилась и оставила машину у дома, не поставив ее на тормоз. По какой-то причине машина тронулась и покатилась вниз по холму. Протаранила кустарник. Симона в этот момент была у дороги, у почтового ящика. Удар пришелся ей прямо по животу. Врачи говорили, что она не сможет ходить, но она пошла вопреки их прогнозам. Да вы сами видели. Она действительно неплохо управляется со всеми делами.

– Но детей у нее уже не будет, это ей сказали?

– Да. Хуже того, как раз перед этим состоялась ее помолвка. Затем будущий жених отказался от нее. Она так хотела иметь семью. Вот такая история. Для Симоны это был страшный удар.

Я посмотрела ей в глаза, пытаясь оценить достоверность информации.

– Да, над этим стоит поразмыслить, – сказала я на прощание.

13

По дороге домой я зашла в закусочную к Рози. Я не любительница баров, но тут случай был особый – мне требовалось хоть какое-то общество. У Рози я могла спокойно посидеть где-нибудь в углу, не боясь, что меня потревожат или ко мне начнут приставать. После выпитого у Франчески вина мне захотелось кофе. Нет, вино было хорошее, я ничего не говорю, но уж очень изысканное. У Рози вино обычно подают в больших канистрах на полгаллона, эти канистры можно потом использовать для бензина.

Жизнь здесь кипела вовсю. Ввалилась целая компания игроков в боулинг – женщин. Они явно праздновали какую-то победу, совершали по залу круг почета с кубком, свистели в свистки и орали во всю глотку. Обычно Рози крикунов не любит, но на этот раз она оказалась снисходительной.

Я сама достала чистую чашку и налила в нее кофе из кофейника, который Рози держит за прилавком. Только я забралась за любимый столик, как вошел Генри. Я помахала рукой, он заметил меня. Одна из победительниц в боулинг завела музыкальный автомат. Бар начал сотрясаться от бешеной музыки, криков и хохота.

Генри уселся напротив меня, подперев голову руками.

– Как хорошо! Шум, висни, сигаретный дым, жизнь! Я так устал от этого зануды, моего брата. Он меня скоро сведет с ума. Честное слово. Мы целыми днями только и занимаемся его лечебными процедурами. Каждый час он пьет какие-нибудь таблетки. Чтобы расслабиться, занимается йогой. По утрам он делает обычную гимнастику. Два раза в день меряет давление. У него есть какие-то лакмусовые бумажки, чтобы самому делать анализ мочи. Он следит буквально за всеми показателями своего организма. Любое покалывание, любая боль – это для него сигнал тревоги. Если бурчит в желудке – это уже симптом. Впору выпускать официальный бюллетень о состоянии его здоровья. И это еще не все. В жизни не встречал большего зануды, нытика и мнительного типа. А ведь прошел только один день. Не верится, что это мой родной брат.

– Хочешь выпить?

– Не откажусь. В последнее время меня что-то тянет на выпивку. Может, я превращаюсь в алкоголика?

– А он всегда таким был?

– Я за ним такого раньше не замечал. Наверное, это старость. Ребенком он чего только не делал – падал с дерева, разбивал нос. Однажды даже сломал руку. А сколько раз он резал себе руки ножом! И все детские болезни его тоже не обошли. А потом вообще был ужас. Ему удалили гланды, аденоиды, аппендикс, почку, несколько футов кишок. Из тех органов, которые у него вытащили, можно было сконструировать еще одного человека. – Генри мрачно покачал головой.

Я оглянулась и увидела у себя за спиной Рози. Она смотрела на Генри с материнским сочувствием.

– У него что-то стряслось? – спросила она меня.

– Нет, просто к Генри приехал брат из Мичигана.

– Они не ладят друг с другом?

– Брат не дает ему житья. Он ипохондрик.

– Что с ним такое? Он болен? – Рози с любопытством уставилась на Генри.

– Нет, не болен. Просто он сошел с ума на почве своего здоровья.

– Так приведите его сюда. Я ему помогу. Мне это ничего не стоит.

– Мне кажется, Рози, ты не представляешь степень неразрешимости этой проблемы, – важно сказала я.

– А никакой проблемы нет. Я знаю, как поступать в таких случаях. Как зовут его брата?

– Уильям.

Рози повторила "Уильям" и записала что-то в своей записной книжке.

– Считайте, что дело сделан. Он будет в порядок. Не беспокойтесь.

Она отошла от нашего столика, ее свободное платье в гавайском стиле рванулось за ней, как плащ ведьмы.

– Мне показалось, или на самом деле она стала говорить по-английски хуже, как ты думаешь? – спросила я.

Генри посмотрел на меня с улыбкой.

Я похлопала его по плечу. «Не грустить. Дело сделан. Он будет в порядок».

Домой я приехала к десяти часам, но желания продолжать уборочную эпопею у меня не было ни малейшего. Я просто сняла туфли и вытерла старыми носками пыль на лестнице, когда поднималась на второй этаж, чтобы лечь спать. "На сегодня достаточно", – подумала я, засыпая.

Ночью я проснулась: мое подсознание послало мне срочное сообщение. В послании было всего одно слово – "пикап". Какой еще пикап? Я открыла глаза и уставилась в ночное небо над моей головой. Дело в том, что в спальне у меня над кроватью находится стеклянный купол, то есть, я сплю как бы под открытым небом. Небо было беззвездное, затянутое тучами, но мой стеклянный купол словно притягивал к себе сияние городских фонарей. Ночное послание явно относилось к Типпи, к ее появлению на перекрестке в ту трагическую ночь. Я начала ломать голову над этой историей с тех пор, как мне рассказал ее Дэвид Барни. Если он все выдумал, то с какой стати приплетать имя Типпи? У нее, конечно, может быть заготовлена история о том, где она была той ночью. Но если ее наезд на человека уже перестал быть тайной, то какой смысл скрывать правду? Ее видела там бригада ремонтников... впрочем, не ее, а пикап. Где же еще мне попадалось упоминание о пикапе?

Я села в кровати, откинула одеяло, включила лампу и зажмурилась от яркого света. Вместо халата я напялила на себя свитер и босиком потопала вниз, на первый этаж. Здесь я включила настольную лампу, достала сумку с бумагами и вывалила на стол папки, которые привезла из офиса. Я нашла нужную папку и перешла с ней на диван. Подобрав под себя ноги, я устроилась поудобнее и начала перелистывать фотокопии газеты "Санта Тереза Диспэтч". Уже третий раз за два дня я просматривала колонку за колонкой. За двадцать пятое никаких сообщений. О, вот это да! Прямо на первой странице в отделе местных новостей я наткнулась на крошечную заметку о гибели в результате наезда какого-то старичка. Этот старичок по непонятной причине сбежал из больницы, находящейся поблизости. В заметке говорилось, что человек был сбит пикапом белого цвета на верхнем отрезке Стейт-стрит и умер, не приходя в сознание, на месте происшествия. Фамилия жертвы не указывалась, говорилось лишь, что ее сообщат в одном из следующих номеров. К несчастью, я не заказывала копии этих номеров, поэтому не могла узнать продолжение истории.

Достав телефонный справочник, я открыла раздел "Больницы и прочие лечебные учреждения". Здесь были адреса пансионатов, больниц, платных интернатов для престарелых и санаториев. Одни и те же названия встречались в разных рубриках. Только в рубрике "Платные интернаты для престарелых" я нашла полный список всех учреждений. Неподалеку от места происшествия располагалось лишь одно такое заведение. Я переписала его адрес к себе в записную книжку, погасила свет и отправилась наверх спать. Если есть связь между пикапом, принадлежащим отцу Типпи, и пикапом-убийцей, тогда понятно упорное желание Типпи доказать, что в ту ночь она была дома. Нужно это проверить. Заодно можно будет уточнить и показания Дэвида Барни.

Утром, после обычной пробежки на три мили, душа, завтрака и звонка в офис, я поехала в район Южного Рокингэма – именно там был задавлен старичок. В начале века Южный Рокингэм был типичным сельским районом, здесь расстилались поля с посевами сои, их обрабатывали фермеры, селившиеся в вагончиках и работавшие на полях на паровых тракторах. Вот они на старой фотографии стоят перед своей неуклюжей техникой. Почти все с усами, в просторных штанах, в рубашках с длинными рукавами, в фетровых шляпах. Они стоят, опершись на грабли под лучами палящего полуденного солнца. Сама земля на таких фотографиях выглядит всегда плоской и безжалостной: несколько деревьев, клочья травы. Более поздние аэрофотоснимки этих же мест показывают уже совсем другую картину – прямые улицы расходятся из центра, как спицы колеса. За пределами кольца зеленеют молодые посадки цитрусовых. Сейчас Южный Ронингэм представляет собой пригород, в котором селится "средний класс".

Дома здесь довольно скромные, в основном построены до 1940 года. Более поздние возникли после короткого строительного бума между 1955 и 1965 годами. Ставили их довольно плотно, но нашли место и для зелени. Недвижимость здесь до сих пор пользуется большим спросом, так как место спокойное и ухоженное.

Я без труда нашла интернат для престарелых – небольшое одноэтажное здание, с трех сторон стоянки для машин. Заведение на пятьдесят коек, непритязательное, но чистенькое. Скорее всего, здесь со старичков брали немало денег. Я оставила машину на углу и поднялась по ступенькам и главному входу. Трава на лужайке перед фасадом была аккуратно подстрижена, на ветру слегка колыхался американский флаг.

Открыв дверь, я попала в уютно обставленный холл, оборудованный в стиле лучших мотелей. Атмосфера рождественских праздников еще не покинула этих стен. Господствовали зеленые и синие пастельные тона. В одном из углов стоял стол с четырьмя креслами. Рядом на журнальном столике были разложены газеты. Два фикусовых дерева при ближайшем рассмотрении оказались искусственными. Должно быть, они собирают много пыли, но, по крайней мере, не требуют хлопот с поливом.

Спросив у стойки, где найти директора интерната, я отправилась искать кабинет мистера Хьюго в указанном мне коридоре, где размещались только административные помещения. В этом крыле я не увидела ни одного больного, ни одной инвалидной коляски, ни одной медсестры. Я кратко объяснила цель своего визита. Секретарша ушла в кабинет и минут через пять пригласила меня войти.

Мистер Хьюго оказался негром лет шестидесяти с курчавой седеющей шевелюрой и совершенно седыми усами. Кожа на его лице цвета кофейной карамели напоминала бумагу, которую сначала сильно скомкали, а потом распрямили. Он был в обычном костюме, но по какому-то торжественному поводу нацепил черный галстук-бабочку. Мы обменялись рукопожатиями. Мистер Хьюго сел напротив меня, сложил руки на груди.

– Чем могу помочь?

– Я пытаюсь узнать фамилию бывшего вашего пациента, джентльмена, которого сбила машина шесть лет тому назад на Рождество.

– Я знаю, о ком вы говорите, – кивнул он. – Чем вызван ваш интерес?

– Дело в том, что мне необходимо проверить алиби человека, подозреваемого по другому уголовному делу. Мне очень помогла бы информация о водителе сбившем вашего пациента, если таковая имеется.

– Не думаю, что смогу вам помочь. Насколько я знаю, водитель так и не был установлен. Меня, по правде сказать, это обстоятельство всегда беспокоило. А звали нашего пациента Ноак Маккел. Его сын Хартфорд живет здесь, в городе. Я могу попросить миссис Рудольф найти номер его телефона, если вы хотите поговорить с ним.

Он говорил в спокойной, деловитой манере и за десять минут выдал мне всю нужную информацию. По словам мистера Хьюго, в ту ночь Ноак Маккел самостоятельно освободился от капельницы и от катетера, раздобыл уличную одежду и покинул палату через окно.

– Разве вы не закрываете окна на запоры? – удивилась я.

– Это же интернат, мисс Милхоун, а не тюрьма. Если бы на окнах были решетки, то как спастись пациентам в случае пожара, например. Не говоря уже о том, что им нужен свежий воздух и хоть немного зелени в окне. Этот мистер уже два раза самовольно покидал интернат, что нас очень беспокоило. Он ведь был в тяжелом состоянии. Мы собирались предусмотреть кое-какие ограничительные меры, но его сын был категорически против. Тогда мы установили ограждение на его кровати и попросили дежурную медсестру наведываться в палату каждые полчаса. В час пятнадцать ночи медсестра вошла в палату и обнаружила пустую кровать.

– Конечно, после его исчезновения мы тут же предупредили полицию. Начались поиски. Мне позвонили домой, я приехал в интернат. Я живу на Теколоте-роуд, это совсем рядом. Довольно быстро пришло известие о наезде на бедного старика. Мы отправились на место происшествия и опознали его.

– Нашлись свидетели того, как это случилось?

– Дежурный администратор из мотеля "Джипси" услышала какой-то странный звук. Она выбежала на улицу, но к тому времени старик уже скончался. Это она вызвала полицию.

– Вы не припомните ее фамилию?

– Нет, с ходу не скажу. Я уверен, вам ее назовет мистер Маккел. Скорее всего, эта женщина работает на прежнем месте.

– Да, я обязательно поговорю с мистером Маккелом. Мне очень важно узнать, кто был за рулем, это сразу решило бы множество проблем.

– Надеюсь, он поможет в ваших поисках. Перезвоните мне после беседы с ним. Меня до сих пор беспокоит то происшествие.

– Обязательно, мистер Хьюго. Благодарю вас за помощь.

Я остановилась у телефона-автомата на Стейт-стрит. В офис возвращаться смысла не было, я еще собиралась взглянуть на место происшествия. Достала ручку и блокнот, собираясь записывать.

Мне ответил сам Хартфорд Маккел. Я объяснила, кто я и что мне нужно. Судя по голосу, у моего собеседника напрочь отсутствовало чувство юмора – он говорил нетерпеливо, короткими фразами, перебивая меня на каждом слове. Когда я попыталась выразить ему соболезнование по поводу кончины его отца, он прямо сказал, что не нуждается в них. Видимо, горечь утраты уже прошла, но гнев по поводу ненайденного убийцы остался. Водителя так и не нашли. Полиция провела расследование, но никаких улик не обнаружила, если не считать характера увечий, нанесенных жертве при ударе. Единственный свидетель – дежурный администратор из мотеля "Джипси" Регина Тэрнер – могла дать полиции лишь общее описание пикапа, номера она не заметила. Это дорожное происшествие потрясло всю округу, и Хартфорд даже назначил награду в двадцать пять тысяч долларов тому, кто найдет водителя.

– Я привез отца из Сан-Франциско, – рассказывал он. – До этого у него уже был инфаркт, и мне хотелось, чтобы отец жил поближе ко мне. Вы знаете, почему он сбегал из интерната? Он по-прежнему считал, что его дом в двух шагах, что он все еще в Сан-Франциско. А домой ему нужно было попасть, чтобы проведать свою кошку. Она пятнадцать лет как умерла, но отец все не мог в это поверить. Когда я думаю, что убийца гуляет на свободе, меня охватывает такое бешенство...

– Я вас понимаю...

Он опять перебил меня:

– Это невозможно понять. Но я вам скажу такую вещь – ни один нормальный человек не смог бы, сбив старика, не оглянуться назад.

– Когда людей охватывает паника, они уже не смотрят по сторонам. На улицах было пусто, и водитель, видимо, решил, что никто не видел, как все случилось.

– Меня не интересует, что там думал этот водитель. Мне надо посадить его в тюрьму. Больше ничего. Вы уже напали на след этого парня?

– Я как раз этим сейчас занимаюсь.

– Если вы находите водителя, то эти двадцать пять тысяч ваши.

– Ценю вашу щедрость, мистер Маккел, но должна сказать, что занимаюсь сейчас в основном другим делом. Но обещаю сделать все, что в моих силах.

На этом наш разговор закончился. Я проехала два квартала к тому месту, где был сбит Маккел-старший. На перекрестке, кроме упоминавшегося мотеля, располагался медицинский комплекс, жилой дом и пустырь. Сам мотель "Джипси" был обычным прямоугольным зданием, со всех сторон его окружали стоянки для автомашин. Строили его, судя по архитектуре, в шестидесятых годах из стекла и бетона, с алюминиевыми рамами для окон и дверей. Я поставила машину у входа. В холле было сумрачно, окна закрывали плотные шторы.

За стойкой регистрации сидела женщина солидной комплекции. Она была в меру накрашена, голову ее венчало сложное сооружение из осветленных до пепельно-серого цвета волос. Нижняя часть затемненных стекол очков была уже слегка замазана пудрой со щек. Поверх платья на ней был надет халат из зеленоватого нейлона – такой обычно носят в косметических салонах.

Я положила на стойку свою визитную карточку.

– Не можете ли вы мне помочь? Я разыскиваю Регину Тэрнер.

– Постараюсь. Я и есть Регина Тэрнер. Рада познакомиться с вами. – Мы пожали друг другу руки. Наш разговор прервал телефонный звонок. Регина Тэрнер проверяла по списку, зарезервированы ли номера.

– Извините, я отвлеклась, – сказала она, повесив трубку. Взяла мою карточку, внимательно поглядела мне в лицо. – Имейте в виду, на вопросы о клиентах нашего мотеля я не отвечаю.

– Я здесь совсем по другому поводу. – Я дошла только до середины своего объяснения, когда часы возвестили об окончании ее смены. Женщина была явно не в восторге от того, что наш разговор задерживает ее.

– Вы, наверное, вряд ли сможете мне помочь, – посетовала я.

– Ну почему? – возразила она. – Полицейские беседовали со мной сразу же после того, как этот бедный старичок скончался. Я, помню, чувствовала себя тогда ужасно, но рассказала им все, что видела.

– Вы были в ту ночь на дежурстве?

– Да, я почти всегда дежурю по ночам. Тогда на перекрестке никого, кроме меня, не было, это же была ночь Рождества. Сначала я услышала визг тормозов, очень противный звук, вы не находите? А затем глухой удар. Этот пикап вылетел из-за поворота на скорости не меньше шестидесяти миль в час. Он поддел старика на переходе и подбросил его в воздух. Господи, как будто на человека напал разъяренный бык! Знаете, в фильмах такое часто показывают. Старик упал всей тяжестью на мостовую, это было ужасно. Я увидела, что пикап уезжает с места происшествия. Отсюда прекрасно видно, можете сами убедиться. Я тут же вызвала по телефону полицию и пошла посмотреть, не могу ли я чем-нибудь помочь. Когда я подошла к старику, тот был уже мертв, а пикапа и след простыл.

– Вы запомнили время, когда это случилось?

– В одиннадцать минут второго. На стойке у меня стояли электронные часы, и они показывали 1.11. Это как раз цифры моего дня рождения – одиннадцатое января. Не знаю почему, но такие цифры врезаются в память на всю жизнь.

– Вы не заметили, кто сидел за рулем пикапа?

– Нет. Я видела только машину. Это был пикап белого цвета, с темно-синей надписью на борту.

– Что за надпись?

Она покачала головой:

– Не смогу вспомнить.

– И на том спасибо. Каждая деталь может оказаться важной, – сказала я. В Калифорнии всего-навсего шесть тысяч белых пикапов. Это примерная цифра. Нужный мне пикап за шесть лет мог быть несколько раз перекрашен, продан, отправлен на свалку. – Извините, что задержала вас.

– Вы возьмете обратно вашу визитную карточку?

– Нет, можете оставить ее себе. Если вспомните еще о чем-нибудь важном, позвоните мне, пожалуйста.

– Непременно.

В дверях я помедлила.

– Если я принесу несколько фотографий, сможете вы опознать этот пикап?

– Думаю, что смогу. Я не помню, как точно он выглядел, но, если увижу фотографию, я его совершенно точно опознаю.

– Спасибо. До встречи.

Я вернулась к своей машине, прекрасно понимая, что тоненький ручеек надежды, возникший после этого разговора, может иссякнуть в одно мгновение.

Тут я хочу сделать одно признание. Я – не идиотка. Я отдавала себе отчет в той ничтожной степени вероятности, с какой пикап, сбивший мистера Маккела, тридцать минут спустя мог оказаться в другом месте, за восемь миль, и задеть бедро Дэвида Барни. Слишком рискованно было делать поспешные заключения о том, кто мог находиться за рулем этого пикапа. Лучше не спешить, а все тщательно проверить – тан меня учили.

Первым делом надо сфотографировать несколько похожих пикапов и среди них – пикап отца Типпи, Криса Уайта. Если Регина Тэрнер на сто процентов опознает этот пикап, тогда у меня появятся конкретные основания для дальнейших действий.

Во-вторых, мне надо будет каким-то образом разузнать, кто был за рулем пикапа в ту ночь.

14

Вернувшись к офису, я опять поставила машину на место, закрепленное за Лонни. Как обычно, взбежав через две ступеньки наверх, я на этот раз здорово выдохлась и целую минуту простояла, прижавшись к стене и восстанавливая дыхание. Пошла я к себе в кабинет более коротким путем, через холл. Третий этаж раньше состоял из шести отдельных помещений, но постепенно все они перешли к Кингману и Ивсу, так что образовалась сложная система входов и выходов.

У себя в кабинете я прежде всего проверила, нет ли сообщений на автоответчике. Мне действительно звонили. Луиза Мендельберг, родственница Морли, спрашивала, нельзя ли сегодня после обеда занести ей ключи, которые я брала. В связке были ключи и от машины, а машина могла понадобиться брату Морли, который должен был вот-вот приехать. В конце Луиза добавляла, что можно приехать в любое удобное для меня время. Я решила привести в порядок свой стол и сделать ксерокопии тех документов, которые взяты из дома Морли. Тогда я смогу вернуть их заодно с ключами. Я разбирала бумаги, накопившиеся счета откладывала в одну сторону, а ненужный бумажный хлам сразу отправляла в мусорную корзину. Потом я просмотрела счета, прикинула сумму. Получалось, что, если оплатить все сразу, жить будет не на что. Да, подумала я, мне еще рано бросать работу, ибо мои накопления близки к нулю. Поэтому я решила оплатить только один или два счета – просто так, для развлечения. Например, вот эти – газ и электричество. Ха-ха-ха! Телефонная компания опять пролетает!

Затем я взяла стопку документов и отправилась вниз, к ксероксу. Через полчаса все было сделано. Оригиналы я сложила в пакет, который дала мне Луиза, в отдельную коробку сунула те документы, с которыми собиралась поработать дома. Кроме того, вытащила из нижнего ящика стола свой фотоаппарат и зарядила его цветной пленкой. По телефонному справочнику нашла адрес отца Типпи, он был в рубрике "Малярные работы". Фирма Криса Уайта "Олимпик пейнтинг" выделялась среди других, ее реклама занимала четверть страницы и, кроме адреса, телефона, номера лицензии, давала информацию о видах выполняемых работ: все малярные работы, отделка дерева, оклейка обоями. Великое дело – справочники – я переписала оттуда все, что было нужно.

Покончив с этими делами, я решила как можно скорее забросить досье в дом Морли, успеть сфотографировать пять или шесть белых пикапов. Чуть поболтав с Идой Руфь, я вышла тем же ходом, что и вошла, сгибаясь от тяжелой сумки и коробки с документами.

Дорога в Колгейт меня порадовала, как и день: дорога была приятной, а день – ясным. Но обогреватель мне пришлось включить. Тепло создавало комфорт, и я уже начала всерьез задумываться над тем, что Дэвид Барни невиновен. До настоящего момента мы все исходили из того, что именно он убил Изабеллу. Он был самым подходящим, классическим подозреваемым – с оружием, с мотивом для убийства, с возможностью его совершения. Но вся штука в том, что весьма часто убийства являются следствием удивительных изгибов в душе человека. Чувства странным образом деформируются. Подобно воде, наши эмоции находят невидимые глазу трещинки в виде самооправдания или равнодушия и через них попадают в самые мрачные и холодные уголки сердца. В них-то, на глубине, притаились чудовищные существа, с которыми лучше не сталкиваться. Проводя это расследование, я в который раз с содроганием поняла, что, нырнув в очередной темный омут, рискую натолкнуться там на хищных тварей, затаившихся в глубине.

На дорожке у дома Морли Шайна было пусто, красный "форд" куда-то исчез. "Меркюри" Морли так и стоял на газоне сбоку от дорожки. Я постучала и ждала на крыльце. Прошло две минуты, мне не открывали. Я постучала сильнее, надеясь, что не заставляю Дороти Шайн подниматься с постели. Через пять минут стало ясно, что дома никого нет. Возможно, Луиза повезла Дороти к врачу, или обе они поехали в бюро похоронных услуг за гробом для Морли. Я вспомнила, что Луиза говорила мне о заднем крыльце, где дверь открыта постоянно. Я отправилась туда. Действительно, дверь в чулан с заднего крыльца была не заперта, мало того, она была наполовину открыта. Я еще раз постучала в стекло и убедилась, что никого нет. Я огляделась вокруг: картина, представшая моему взору, просто удручала. Впечатление было такое, будто завтра дом собираются продавать с аукциона. Участок и пристройки к дому пришли в полное запустение. Из пожухлой травы на клумбах торчали почерневшие остатки цветов. Морли давно махнул на все рукой. Металлическая решетка на жаровне в саду покрылась толстым слоем ржавчины.

Я раскрыла дверь пошире и вошла в дом. Сама не понимаю, почему я была тогда такой осторожной. Обычно я не стесняюсь и сую нос куда попало. На этот раз вроде и случай подходящий представился, а я была сама на себя не похожа. Наверное, это из-за смерти Морли, рука не подымалась касаться вещей, хранящих память о нем. Я только поставила сумку с досье на стиральную машину, как мне и говорила Луиза. В доме стоял запах лекарств, где-то в глубине тикали часы. Я затворила за собой дверь и пошла к машине.

Уже открывая дверь своего автомобиля, я вдруг с досадой вспомнила, что забыла положить в сумку связку ключей. Повернулась и быстрым шагом вернулась к дому. Когда я проходила мимо машины Морли, ноги вдруг сами собой остановились. "Посмотри, что там у него в колымаге", – прошептал мой злой ангел. Против такого предложения не возражал даже добрый ангел. Мне ведь спокойно разрешили осмотреть его дом и офис, почему же не осмотреть и его машину, тем более, что у меня в руках ключи от нее? Так я сама себя убеждала и еще не успела убедить себя окончательно, как моя рука уже открыла багажник и я уставилась на валявшееся там запасное колесо. Здесь же лежали домкрат и пустая банка из-под пива.

Я закрыла багажник и открыла дверцу со стороны водителя. Забралась внутрь и начала осматривать салон, начиная с заднего сиденья. Потертые чехлы из темно-зеленой ткани пропахли сигаретным дымом и маслом для волос. Этот запах сразу же напомнил Морли, и в горле у меня застрял комок.

– Боже, Морли, помоги хоть ты мне, – попросила я.

На полу у заднего сиденья не нашлось ничего, кроме оплаченного счета за бензин и заколки для волос. Я и сама хорошенько не понимала, что именно ищу... может быть, какую-нибудь бумажку, коробку спичек, квитанцию со стоянки, словом, что-то, что указывало бы, куда ездил Морли в последние дни. Я села за руль и положила руки на колесо. Ноги у Морли были длиннее моих, я едва доставала до педали тормоза. В карманах на двери ничего не было. На панели приборов тоже. Тогда я наклонилась и открыла бардачок. Господи, сколько всякой муры, почти как у меня в машине. Какие-то тряпки для протирки стекол, женская расческа, еще несколько счетов за бензин (все выданы на местных станциях и все старые), плоскогубцы, упаковка салфеток, сломанный дворник и несколько бумажек – страховки и свидетельства о регистрации за последние семь лет. Я внимательно перебрала эти предметы, но ничего стоящего внимания не обнаружила.

Положив все обратно, я снова уселась за руль и попыталась представить, что я – Морли. Когда я ищу какую-нибудь вещь у себя дома, я никогда не теряю надежды. Мне все кажется, что вещь сразу найдется, как только я открою нужный ящик стола или залезу в нужный карман. Так и здесь – я проверила даже пепельницу, она была полна окурков. Вероятно, Морли проводил в своей машине много времени. С такой работой, как наша, машина превращается то в офис на колесах, то в наблюдательный пункт, то в номер мотеля, если денег в обрез. В машине Морли не было ничего необычного, такие видишь на дорогах каждую минуту.

Я подняла взгляд и посмотрела, что может быть наверху, выше уровня глаз.

За козырек от солнца был засунут футляр для солнечных очков и чистый блокнот с ручкой. Я потянула козырек вниз и обнаружила, что с обратной стороны Морли прикрепил к нему тонкую стопку каких-то бумажек. Неплохое место. Просто и сразу не догадаешься. Здесь были квитанции в прачечную, билеты для парковки. Здесь же был узенький клочок бумаги, оторванный от пакета с фотопленкой. Такие квитанции дают в фотоателье, расположенном в супермаркете Колгейта. На ней был только номер заказа, даты не было, так что квитанция могла лежать здесь много месяцев. Я сунула ее в карман, вышла из машины и заперла ее. Затем снова обошла дом и оставила ключи в сумке с папками.

До супермаркета нужно было ехать пять кварталов. За витриной фотоателье парень с азиатским типом лица вытаскивал из проявочной машины очередную пленку. Через окошко в машине видно было, как в ее недрах ползет к выходу следующая пленка. Я завороженно смотрела на кадры какой-то вечеринки – отмечали чье-то сорокалетие. Сначала шли кадры подарков и пирога со свечами, а в конце – групповой портрет гостей, чьи лица расплывались в самодовольных улыбках.

Я медлила, пытаясь отсрочить неизбежное. Я так хотела, чтобы найденный заказ изменил весь ход событий. Я так хотела, чтобы фотоснимки оказались связанными с расследованием каким-нибудь странным и зловещим образом. Я так хотела поверить в то, что Морли Шайн на самом деле классный детектив, такой, каким я его всегда себе представляла. Ну, давай же, вперед, – сказала я себе. Была не была. Вполне возможно, это будут снимки его последнего отдыха на побережье.

В фотоателье пахло химикатами. Посетителей не было, и фотографии мне принесли быстро, почти мгновенно. Я заплатила семь долларов шестьдесят пять центов и получила заверения, что мне вернут деньги за те фотографии, качество которых меня не устроит. Я не открывала конверт до тех пор, пока не села в машину. В машине я положила конверт на рулевое колесо и подождала еще немного. Потом разорвала край и вынула снимки.

Я вскрикнула... это были даже не слова, а какой-то звук, полный удивления.

В конверте было двенадцать фотографий, у каждой внизу была пометка, что сняты они в прошлую пятницу. Передо мной были снимки шести белых пикапов, каждый был снят с двух сторон. У одного пикапа имелась на боку синяя надпись с переплетенными олимпийскими кольцами. Фирма называлась "Олимпик пейнтинг", чуть ниже шла фамилия Криса Уайта с его телефонным номером. Значит, Морли шел по тому же следу, что и я, но что это могло означать?

Я снова просмотрела фотографии. Точно такие же собиралась сделать и я. Судя по ним, Морли объехал несколько стоянок для подержанных машин и снял белые пикапы шести-семилетней давности. Кроме машины Криса Уайта, здесь был пикап, принадлежащий, судя по надписи, частному садовнику, и еще один, обслуживающий фирму по поставке продуктов на дом. Хорошая работа. Морли включил разные пикапы не случайно, это сделает более весомой процедуру опознания ведь свидетель-то один.

Не торопясь я начала анализировать создавшуюся ситуацию. Если Морли и говорил с Региной Тэрнер из мотеля "Джипси", то она об этом разговоре и словом не обмолвилась. Странно. Наверняка она сказала бы мне о нем, все-таки не так часто к ней обращаются по поводу дорожного происшествия шестилетней давности. Но от кого тогда, если не от нее, Морли мог узнать о цвете пикапа и о надписи у него на боку? Дэвид Барни мог рассказать только о пикапе, который едва не сшиб ЕГО. Возможно, после этой информации Морли, как и я, начал рыться в старых газетах. Возможно, он прочитал копию полицейского протокола о наезде на старика и решил сделать фотографии, чтобы затем пойти с ними к единственной свидетельнице. Описание пикапа, фамилию Регины и данные о месте происшествия непременно оформлял тот офицер, который первым прибыл на злополучный перекресток. Но такого протокола в бумагах Морли я не обнаружила. Не было там и фотокопий газет, указывающих на то, что он интересовался событиями, относящимися к ночи убийства Изабеллы. Когда я что-то расследую, то делаю массу рабочих записей. Если со мной что-то случится, следующему детективу будет ясно, что именно уже сделано и что я намечала сделать. Очевидно, Морли работал не так, как я...

Или все-таки так?

Я всегда считала Морли приятным человеком и опытным сыщиком. Тот человек, который учил меня мастерству детектива, особое внимание уделял мелочам. Он и Морли были партнерами. Из этого я делала вывод, что они одинаково подходили к делу. Наверное, именно из-за этого я была так разочарована, увидев беспорядок, царящий в бумагах Морли. Я даже засомневалась в его профессионализме. А если он не был таким неорганизованным, как мне показалось?

Я вдруг вспомнила одну вещь.

У нас по школе ходила из рук в руки игрушка-сюрприз. Это был забавный предсказатель будущего, хрустальный шар, наполненный темной жидкостью. С одной стороны в нем было прозрачное окошко, и в этом окошке виднелся многогранник, свободно плававший в жидкости. На каждой его стороне были надписи. Ты задавал вопрос и начинал вертеть шар в руке. Заглядывая в окошко, ты видел одну из сторон многогранника с надписью. Это и был ответ на твой вопрос.

Я чувствовала, как из глубины души выплывает и поворачивается одной из своих граней догадка. Я не могла пока разобрать смысла обращенного ко мне послания, но чувствовала: здесь что-то не так. Вспомнились слова Дэвида Барни, он не считал смерть Морли случайной. Может быть, есть какая-то связь между моей находкой и его скоропостижной кончиной? Я не могла сейчас бросить все и заняться этим вопросом, но в нем таилась какая-то тревожная энергия. Я решила оставить это на потом, хотя чувствовала, что однажды возникшая мысль уже не оставит меня в покое.

Все-таки Морли сумел помочь, сделав за меня часть работы, и я была ему за это благодарна. Мы шли с ним в одном направлении, и от этого на душе стало спокойнее. Теперь я могла ехать прямо в мотель и показать фотографии Регине.

* * *

– Быстро вы, однако, обернулись, – сказала Регина, увидев меня.

– Мне повезло, – объяснила я. – Случайно наткнулась на фотографии. Как раз то, что нужно.

– Я с удовольствием взгляну на них.

– Но вначале один вопрос. Вы когда-либо слышали о частном детективе, которого зовут Морли Шайн?

– Не-е-е-т, не слышала, – нахмурила она лоб. – Ничего подобного не припоминаю. Точно, нет. У меня хорошая память на имена и фамилии, но такую встречаю впервые. Если бы я говорила с ним, особенно на эту тему, я бы наверняка вспомнила. А почему вы спрашиваете?

– Он работал над этим делом и умер два дня назад, в воскресенье. Меня попросили продолжить расследование. Похоже, он видел какую-то связь между двумя событиями.

– Был еще какой-то случай? Ах да, вы упоминали о нем в прошлый раз, там едва не сшибли человека.

– Да, белый пикап задел одного парня на повороте 101-го шоссе. Это произошло примерно в час сорок пять минут. Парень заявил, что он узнал водителя, но он ничего не знает о том случае, когда сбили старика. – Я вытащила из сумочки конверт. – Морли Шайн незадолго до смерти отдал пленку с этими снимками в фотолабораторию. Он, вероятно, собирался встретиться с вами, чтобы предъявить вам фотографии на опознание. – Я положила снимки на стойку.

Регина поправила очки и взяла фотографии. Она задумчиво изучала их, тщательно рассматривая каждую. Просмотренные складывала на стойку, так что получилась кавалькада белых пикапов. Я не заметила ни особенного выражения на ее лице, не услышала возгласа, когда она взяла в руки снимок с пикапом отца Типпи. Теперь она внимательно разглядывала все шесть пикапов и в какой-то момент решительно указала пальцем на машину с олимпийскими кольцами на боку.

– Вот эта, – сказала она.

– Вы уверены?

– Да. – Она взяла фотоснимок и еще раз вгляделась в него. – Никогда бы не подумала, что снова увижу этот пикап. – Она бросила на меня короткий взгляд. – Может быть, теперь, после стольких лет, кто-то ответит за преступление. Это будет справедливо, не правда ли?

Я на секунду представила детское лицо Типпи.

– Да, возможно, – сказала я. – Во всяком случае, вскоре после того, как я сообщу об этом в полицию, они свяжутся с вами.

– На этом ваша работа будет считаться выполненной?

Я грустно покачала головой: "Нет, мне придется сделать еще одно дело".

Я тут же позвонила в ресторан, где работала Типпи, но мне сказали, что она поменялась сменами и ее сегодня не будет. От мотеля я помчалась в Монтебелло, надеясь, что застану Типпи дома... и из-за ее плеча не будет выглядывать мать. Я уже заметила, что Ре скрывает что-то от меня, возможно, она не представляет себе, насколько все серьезно.

Уэст Глен была главной улицей, рассекавшей Монтебелло пополам. Вдоль мостовой с двумя полосами движения были высажены акации, сикоморы и эвкалипты. Тут и там вспыхивали ярко-красным цветом клумбы с геранью Ре и Типпи занимали совсем небольшое бунгало, расположенное почти у дороги. Я поднялась на крыльцо и позвонила. Дверь мне открыла Типпи, она на ходу натягивала куртку, в руках у нее была сумочка и связка ключей от машины. Девушка куда-то торопилась. Замерев на пороге, она изумленно смотрела на меня.

– Что вы здесь делаете?

– Если не возражаешь, я хочу задать тебе пару вопросов.

Она замялась, не зная, что ответить, затем посмотрела на часы. Видно было, что ее обуревают противоречивые чувства – нежелание говорить и желание соблюсти приличия.

– О Господи, даже не знаю. Через двадцать минут мне надо встретиться с подружкой. Если только мы управимся за пару минут...

– Конечно, конечно. Я могу войти?

Она отступила назад, не желая показаться невежливой. На ней были джинсы, заправленные в ботинки на платформе, из-под джинсовой куртки виднелся кусочек черного трико. Волосы были распущены и доставали до середины спины. У нее были светлые глаза, легкий румянец на щеках. Совсем молоденькая девчонка. Мне стало слегка не по себе.

Я прошла в дом и осмотрелась.

Передо мной была гостиная, которую использовали и как столовую, за ней виднелась уютная кухня. На стенах висело несколько рисунков, по-видимому, работы самой Ре. Пол был выложен красивой плиткой. На диване, покрытом чехлом с ручной росписью, громоздились декоративные подушки. Преобладали светло-голубые тона. Сбоку от дивана стояли два дешевых кожаных кресла, скорее всего, мексиканской работы. Возле камина на полу я увидела несколько корзин с засушенными цветами. С потолочных балок свешивались связки каких-то трав. Через застекленные двери был виден небольшой сад, очень ухоженный.

– Мамы нет дома?

– Она пошла в магазин. Буквально через минуту должна вернуться. Что вы хотите спросить? Я действительно очень спешу, давайте не будем терять времени.

Я устроилась на диване, не дожидаясь приглашения от Типпи. Девушка уселась в кресло, мой визит не доставлял ей никакого удовольствия.

Без лишних слов я протянула ей фотографии.

– Что это?

– Посмотри сама.

Она неохотно открыла конверт и вынула снимки. Равнодушие сохранялось на ее лице лишь до того момента, когда она взяла в руки фотографию пикапа с олимпийскими кольцами на боку. Она с тревогой посмотрела на меня.

– Вы фотографировали машину моего отца?

– Нет, это сделал другой частный детектив.

– Зачем?

– Машину твоего отца видели в двух местах в ту ночь, когда убили твою тетю Изабеллу. По всей видимости, этот частный детектив собирался предъявить фотоснимки для опознания свидетелю.

– Свидетелю чего? – спросила она, и я почувствовала, как дрогнул ее голос.

Я продолжала говорить ровным, спокойным тоном.

– В ту ночь на дороге сбили насмерть одного старика. Это произошло на Стейт-стрит в Южном Рокингэме.

Типпи была не в состоянии сформулировать вопрос, который было бы естественно задать в такой ситуации: "Зачем все это вы говорите мне? Скорее всего, она понимала, куда я клоню.

– Полагаю, нам следует поговорить о твоих поездках той ночью.

– Я уже говорила вам, что была дома.

– Если ты была дома, – жестко сказала я, – тогда, может быть, твой отец был за рулем этой машины?

Наши взгляды пересеклись. Я видела, как она отчаянно ищет выход из положения. Если настаивать, что была дома, под обвинение попадает ее отец.

– Моего отца не было за рулем.

– А ты была?

– Нет!

– Тогда кто же?

– Откуда я знаю? Может, кто-нибудь угнал пикап и поехал покататься.

– Ну-ну, Типпи, не выдумывай. Ты была за рулем пикапа, и ты, черт побери, прекрасно об этом знаешь. Так что давай не будем пудрить друг другу мозги.

– Меня не было за рулем!

– Лучше признайся сразу. Я сочувствую тебе, детка, но надо все-таки отвечать за свои поступки.

Типпи молчала, потупившись. Она была явно сломлена. Потом сказала:

– Я просто не понимаю, о чем вы говорите.

Вот тут я на нее заорала:

– Так что? Ты была пьяной за рулем?

– Нет.

– Твоя мать говорила, что у тебя отобрали права. Значит, ты взяла пикап без разрешения?

– Вы ничего не сможете доказать.

– Ты так думаешь?

– Каким же образом вы собираетесь это доказывать? Это случилось шесть лет назад.

– Для начала у меня есть два свидетеля, – сказала я. – Один из них видел, как ты уехала с места преступления. Другой видел тебя у поворота на Сен-Висенте примерно полчаса спустя. Так ты расскажешь мне, как все произошло?

Она отвернулась в сторону, и на ее щеках появился румянец.

– Мне нужен адвокат.

– Почему бы тебе просто не сказать мне свое мнение. Я с удовольствием его выслушаю.

– Я не собираюсь вам ничего говорить, – прошипела Типпи. – Вы не дождетесь ни слова от меня до тех пор, пока рядом со мной не будет моего адвоката. Так положено по закону. – Она поглубже уселась в кресло и скрестила руки на груди.

Я фыркнула от смеха и закатила глаза.

– Нет-нет, детка, тебя обманули. Это с полицейскими тебе имеет смысл говорить только в присутствии адвоката. Я – частное лицо. Тут совсем другие законы. Ну, давай же, не тяни время. Расскажи, как это было. Тебе же самой станет легче, поверь.

– С какой стати я буду вам что-то рассказывать? Кто вы такая, чтобы я вам что-то рассказывала?

– Тогда я расскажу, как все было. В то время ты жила у своего отца, на Рождество его не было дома. Кто-то из твоих друзей позвал тебя немножко прогуляться. Ты позаимствовала у отца пикап, и втроем или вчетвером, точно не знаю, вы куда-то направились. Возможно, на пляже вы хорошенько нагрузились пивом. Незаметно наступила полночь, и ты сообразила, что тебе лучше попасть домой до возвращения отца. Ты развезла друзей по домам и поехала в сторону своего дома. Как раз в этот момент ты случайно сбила какого-то мужчину и не помня себя умчалась с того места, так как понимала, что, если тебя поймают, начнутся большие неприятности. Ну, как тебе рассказ? Похож на правду?

Типпи сохраняла каменное спокойствие, но я видела, чего ей это стоило. Она с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

– Тебе когда-нибудь говорили, кого ты сбила тогда на шоссе? Его звали Ноак Маккел. Ему было девяносто два года, он был пациентом интерната для престарелых, что находится неподалеку от того места. Старика все время тянуло домой. Раньше он жил в Сан-Франциско и никак не мог осознать, что переехал в другой город. Он беспокоился из-за кошки, которая умерла задолго до этого. Так вот, он шел домой покормить свою киску, но так и не дошел.

Типпи приложила палец к губам, словно сдерживая слова, готовые сорваться с языка. На глазах у нее появились слезы.

– Я так старалась исправиться. Я же лечилась от алкоголизма, я так хотела, чтобы весь этот ужас остался в прошлом.

– Я знаю. Ты очень много сделала. Но тебя же до сих пор мучает совесть из-за того случая. Не исключено, что ты снова можешь сорваться и попробуешь алкоголем заглушить голос совести.

Она заговорила, захлебываясь, вся в слезах.

– Господи, я же понимаю, что виновата. Во всем виновата. Но это был несчастный случай, я не нарочно. – Она сжалась в комок и громко, как ребенок, рыдала. Да она и была большим ребенком. Я смотрела на нее с сочувствием, но не собиралась утешать. Не мое это дело. Пусть выпьет эту чашу вины. Я даже подумала, что раньше она не осознавала, что наделала. Ее трясло от рыданий, как зверька, подвывающего от ужаса. Я просто сидела и ждала, пока слезы иссякнут. Наконец рыдания смолкли, Типпи достала из сумочки салфетку и вытерла слезы.

– Господи, Господи, – пробормотала она, прижимая салфетку к губам. Она едва не разрыдалась снова, но сдержалась. – С той ночи я не выпила ни капли спиртного. Если в вы знали, чего мне это стоило. – Она явно жалела сама себя, бессознательно надеясь и во мне вызвать жалость и прощение.

– Я верю, что тебе нелегко дались эти годы, – сказала я. – Ты очень много сделала, и труды эти были не напрасны. Но теперь наступило время сказать правду. Без этого не обойтись, без этого не будет полного выздоровления, поверь мне.

– Не учите меня жить.

– Что же делать? Приходится. У тебя, малышка, было целых шесть лет, чтобы выучить этот урок, а ты его не выучила. Никуда не годится. Будет гораздо лучше, если ты сама пойдешь в полицию и обо всем заявишь. Я понимаю, что ты этого делать не собиралась. Я понимаю, что тебе страшно. Но делать нечего. Надо сказать правду, иначе не выберешься. Я даю тебе время до пятницы. Если ты не сделаешь этого, мне придется самой поговорить с полицейскими. Так что советую тебе быть умницей и не дожидаться пятницы.

С этими словами я встала с дивана и перекинула через плечо свою сумку. Типпи осталась сидеть в кресле. Дойдя до двери, я оглянулась.

– Хочу спросить у тебя еще одну вещь. Ты видела той ночью Дэвида Барни?

Она вздохнула:

– Да.

– Нельзя ли поподробнее.

– Я едва не наехала на него, когда съезжала с автострады. Услышала какой-то странный хлопок, выглянула в окно и увидела его. Он смотрел прямо на меня во все глаза.

– Ты, наверное, понимаешь, что могла бы спасти его от уголовного обвинения, если бы сообщила полиции об этом факте.

Я не стала дожидаться, пока она ответит. У девчонки был совсем затравленный вид, а мне не доставляло никакого удовольствия выступать в роли мучителя.

15

По дороге от Типпи я заехала домой и наскоро, без особого аппетита пообедала. В холодильнике было хоть шаром покати, поэтому пришлось открыть банку супа из спаржи. Я его когда-то купила в паре с каким-то другим блюдом. Говорят, многие фирмы по производству продовольствия очень часто пользуются этим хитрым трюком. "Суп из сельдерея чрезвычайно хорош в паре с рагу из свинины". "Грибной суп необычайно вкусен в паре с тушеной говядиной". "Куриный суп можно есть только в паре с куриным филе и рисом". Интересно, что, попробовав однажды эту парочку, вы уже не вернетесь к такому сочетанию.

Кроме супа из банок, я еще умею делать яичницу и великолепный рыбный салат. Больше ничего. Ем я в основном бутерброды с ореховым маслом или с сыром. Еще люблю разложить на куске хлеба половинки сваренных вкрутую яиц, сильно их посолить и полить сверху майонезом. Вот это еда! А остальная готовка просто для того, чтобы занять руки, когда обдумываешь какое-нибудь дело.

В данный момент меня не оставляла мысль о смерти Морли. Что, если в безумном предположении Дэвида Барни есть хоть частичка истины? Во всем остальном он не приврал ни на грамм. Что, если Морли слишком близко подошел к разгадке дела и его убрали? Меня раздирали противоречивые чувства, с одной стороны, сама мысль об убийстве казалась дикой, а с другой стороны, невыносимо было сознавать, что убийца гуляет на свободе. Как это могло произойти? Возможно, Морли что-то узнал из разговора с Дэвидом Барни. Возможно, он случайно напал на какой-то след. Но тогда получается, что его заставили замолчать.

Я плохо верила, что такое возможно. Слишком напоминает мелодраму. Морли умер от инфаркта. Свидетельство о смерти подписал семейный врач. Несомненно существуют яды, которые вызывают симптомы, похожие на инфаркт. Но каким образом этот яд удалось подсунуть Морли? Он вовсе не был простаком и вряд ли бы стал принимать лекарства, не прописанные его врачом. Кроме всего прочего, мне не хотелось тревожить вдову Морли. У нее и без меня было много проблем.

Я покончила с супом, вымыла тарелку и поставила ее в сушку вместе с единственной ложкой. Как выяснилось, можно изо дня в день обходиться этим минимальным набором. Затем я начала слоняться по квартире, не находя себе места. Мне позарез нужно было переговорить с Лонни, но я не знала, как это сделать. Не ехать же к нему в Санта Марию. По словам Иды Руфь, Лонни отнесся бы к такому поступку резко отрицательно, но я, тем не менее, считала, что он должен быть в курсе. Все наше дело летело в тартарары, и ничего нельзя было исправить. Вряд ли Лонни погладит меня по головке.

Был уже вторник, вторая половина дня. Похороны Морли были назначены на пятницу, и, если я хотела выяснить причину его смерти, мне надо было торопиться. В противном случае, тайну его смерти похоронят вместе с ним. Так как считалось, что Морли умер своей смертью, то никто не интересовался, где он бывал в последние несколько дней, с кем встречался. Я знала только то, что он сделал несколько фотоснимков. Думаю, период активных действий начался у него после разговора с Дэвидом Барни, но пока это была всего лишь догадка, не более того. Возможно, какими-то мыслями он поделился с Дороти или с Луизой, это стоит проверить.

Я позвонила, не откладывая дела в долгий ящик. Луиза подошла к телефону.

– Привет, Луиза. Это Кинси. Вы нашли сумку, которую я оставила?

– Да, спасибо. Извините, никого не было дома. Дороти очень хотела съездить посмотреть на Морли. Вернувшись, мы сразу поняли, что вы уже побывали у нас.

– Как держится Дороти?

– По правде говоря, думала, что будет хуже. А она держится молодцом. У нас в семье все такие – когда приходит беда, нас не узнать.

– Луиза, я понимаю, что сейчас не время, но мне непременно надо поговорить с вами обеими и сегодня.

– По какому поводу?

– Я уточню при встрече, так будет лучше. Дороти сможет поговорить со мной?

По ее молчанию я поняла, что она колеблется.

– Это очень важно, – сказала я.

– Подождите минутку, я переговорю с ней. – Луиза, должно быть, закрыла трубку рукой, я слышала, как они с Дороти перешептываются. Наконец в трубке раздался ее голос: – Она согласна, только если это ненадолго.

– Я буду у вас через пятнадцать минут.

В третий раз за два дня я ехала к дому Морли. Светило солнце. Декабрь и январь в наших краях – лучшие месяцы в году. В феврале часто идут дожди. Весна ничем особым не отличается от весны в других штатах. Летом каждый день просыпаешься в тумане, который накатывает с моря, и засыпаешь в нем же. Так что декабрь лучше, хотя и в это время года случаются туманы и дожди.

Луиза открыла дверь и провела меня в гостиную, где на диване уже устроилась Дороти.

– Я сейчас приготовлю на всех чай. – Луиза исчезла на кухне, оттуда послышался звон посуды.

Дороти, очевидно, еще не успела переодеться после поездки, она была в свитере. Поджав ноги, она сидела нахохлившись. Должно быть, до болезни они с Луизой были очень похожи, но теперь лицо Дороти покрывала жуткая бледность. На голове у нее был парик из платиново-серых волос.

– Я всегда мечтала быть блондинкой, – перехватила она мой взгляд, – и вот, пожалуйста. – Она протянула мне руку: – Вы – Кинси Милхоун. Морли мне много о вас рассказывал. – Мы обменялись рукопожатием. Ее ладонь была холодной и удивительно легкой, словно лапка птицы.

– Морли говорил вам обо мне? – удивилась я.

– Да, он говорил, что вы многого достигнете, если чуть попридержите свой язычок.

Я рассмеялась:

– У меня это не очень-то получается, но все равно приятно слышать. Мне всегда было ужасно жаль, что Морли и Бен так и не сумели найти общий язык.

– Все потому, что были упрямы, как два осла, – проговорила она с горечью. – Морли в какой-то момент даже не мог вспомнить, из-за чего они поссорились. Садитесь, милая моя. Луиза сейчас принесет нам чай.

Я выбрала стул с сиденьем, украшенным вышивкой.

– Извините, я причиняю вам столько беспокойства. Спасибо, что вы согласились меня принять. Вы, наверное, ужасно устали.

– О, я уже давно привыкла. Если я вдруг задремлю, вы уж не обижайтесь, договорите с Лу, ладно? Мы с ней совсем недавно вернулись, мне хотелось посмотреть на Морли.

– Как он выглядит?

– Знаете, наверное, нет ни одного покойника, который выглядел бы ХОРОШО. Они все выглядят тан, словно из них выпустили весь воздух, вы замечали? Как будто из них вытащили половину внутренностей. – Дороти говорила своим обычным тоном, словно речь шла о вещи, а не о человеке, с которым она прожила сорок лет. – Надеюсь, вы не подумали, что я какая-нибудь бессердечная. Нет, я так любила его, и его смерть была для меня страшной трагедией. В последний год мы много говорили о смерти, но я всегда считала, что она первой возьмет меня, а не его.

В комнату вернулась Луиза.

– Чай будет готов с минуты на минуту. Пока он заваривается, вы уже сможете рассказать, что пришло вам в голову. – Луиза примостилась на подлокотнике кресла Дороти.

– Мне нужно получить от вас ответы на несколько вопросов. Первый вопрос: говорил ли вам Морли о том деле, которое он расследовал? Если вы знаете его суть, мы сэкономим много времени.

Дороти поправила покрывало, в которое куталась.

– Морли имел привычку рассказывать мне обо всех делах, которые он расследовал. Насколько я знаю, этот Барни уже один раз обвинялся в убийстве. На этот раз первый муж убитой женщины пытался доказать, что убийство совершено в корыстных целях, и хотел лишить Барни права на наследование имущества. Так?

– Совершенно верно, – сказала я. – Вчера этот самый Барни дважды разговаривал со мной. Он заявил, что имел беседу с Морли в среду на прошлой неделе. По его словам, Морли должен был проверить кое-какие неясные моменты дела. Так вот, меня интересует – не рассказывал ли Морли о своих действиях в этой связи? Я сейчас пытаюсь воссоздать картину тех дней. Пока рано делать какие-то окончательные выводы, надеюсь, вы меня понимаете?

– Да, – сказала Дороти. – Я попытаюсь вспомнить поточнее. Морли говорил мне о встрече с этим парнем, но в детали не вдавался. Как раз в среду у меня был очередной сеанс химиотерапии и я была в ужасном настроении. Обычно по вечерам мы собирались и беседовали, но в среду я устала и рано легла спать.

Я посмотрела на Луизу.

– А что вы можете сказать? Вам он не рассказывал о встрече с Барни?

– Нет, – покачала она головой. – Сказал только, что встречался с Барни, что у него много работы.

– По-вашему, он поверил Дэвиду Барни? Луиза после недолгого раздумья ответила первой.

– Нет, не думаю. По-моему, он просто решил кое-что проверить из его слов.

Дороти перебила сестру:

– Ну, это, возможно, не совсем так, Луиза. Морли всегда очень внимательно прислушивался к тому, что ему говорят. Он считал, что глупо делать выводы, не обладая полной информацией.

– Именно так и меня учили. – Я извлекла из сумки пачку фотографий. – Судя по всему, Морли сделал эти снимки в пятницу. Он не упоминал о них в разговорах с вами?

– Как же, упоминал, – встрепенулась Луиза. – В тот день у нас был ранний второй завтрак. С тех пор как Морли сел на диету, он предпочитал есть дома – меньше искушений, как он говорил. Около полудня он поехал к себе в офис забрать почту. У него была назначена какая-то встреча, а потом он собирался остаток дня посвятить фотографированию пикапов. По дороге домой отдал пленку в ателье, чтобы ее проявили, сказал, что за снимками заедет в субботу. Как раз в субботу ему стало плохо. Тут уже было не до фотографий.

– Вы не знаете, почему он фотографировал именно такие пикапы?

– Нет, он почти ничего об этом не говорил. Только то, что подобный пикап видели во время какой-то аварии. Но, ни где это было, ни как он пришел к этой мысли, Морли не упоминал. По-моему, если мне не изменяет память, он упоминал о каком-то полицейском протоколе.

Я прикинула, когда это могло быть. События начали разворачиваться сразу же после разговора Морли с Дэвидом Барни.

– А что было в субботу?

– Вы имеете в виду его работу? – спросила Луиза.

– Не только. Все, что произошло в этот день. – Я взглянула на них обеих, предлагая высказаться.

Дороти начала первой.

– Ничего необычного. С утра он поехал к себе в офис и занимался там какими-то делами. Может быть, разбирал почту или какие-то другие бумаги.

– У него были назначены встречи?

– Если он кого и видел, то ни слова об этом не сказал. Домой вернулся примерно к полудню и сразу сел за второй завтрак. Обычно ел он в моей комнате, чтобы мы могли поговорить. Я спросила его о самочувствии. Он пожаловался на головную боль, посетовал, что, видно, заболевает. Я сразу подумала о Луизе – она ведь приехала ухаживать за одним инвалидом, а тут целых два. Потом посоветовала Морли прилечь, не надеясь, что он меня послушается. Но, к моему удивлению, он прилег. Оказалось, что он подхватил где-то этот ужасный грипп, который сейчас свирепствует. Его тошнило, были боли в желудке, понос.

– А это не симптомы пищевого отравления?

– Вроде не от чего. На завтрак он ел только хлопья с простоквашей.

– Неужели Морли это ел? На него совсем не похоже, – удивилась я.

Дороти рассмеялась.

– Врач по моей просьбе посадил его на диету – не больше тысячи пятисот калорий в день. На второй завтрак в субботу у него была неполная тарелка жидкого супа и несколько сухих хлебцев. Он пожаловался на тошноту и сказал, что у него совсем нет аппетита. Во второй половине дня ему стало совсем худо. Полночи его рвало. Мы еще пошутили по поводу того, что установим очередь в туалет, если и я заражусь гриппом. К утру воскресенья ему стало лучше, но выглядел он ужасно. Совершенно серое лицо. Рвота, слава Богу, прекратилась, он даже выпил немного имбирного эля.

– Теперь расскажите, что у вас было на ужин в воскресенье. Вы сами готовили еду в тот день?

– О, нет-нет, дорогая. Я не готовлю. Я не подхожу к плите уже много месяцев. Ты помнишь, что у нас тогда было на ужин, Луиза?

– Я приготовила холодное блюдо – отварное филе из курицы с салатом, – пояснила Луиза. Из кухни раздался призывный свист чайника. Луиза извинилась и убежала, а Дороти продолжила ее рассказ.

– К вечеру в воскресенье мне стало полегче и я вышла к столу, чтобы составить им компанию. Морли жаловался на боль в груди, но я подумала, что это от несварения желудка. Луиза принимала его болезнь всерьез, а я, помню, все подшучивала. Не помню, что именно я сказала, но он вдруг отодвинул от себя тарелку и встал из-за стола. Схватился за грудь и стал ловить ртом воздух. Потом сделал два шага и упал. Он умер почти мгновенно. Мы, конечно, вызвали "скорую", пробовали сделать искусственное дыхание, но все уже было бесполезно.

– Миссис Шайн, не знаю даже, как лучше сказать... дело в том, что необходимо ваше согласие на вскрытие тела. Я понимаю, как это тяжело для вас, вы, наверное, не видите в этом особой необходимости, но, поверьте мне, это единственный способ достоверно установить причину смерти Морли.

– Вы что-то подозреваете?

– У меня есть основания подозревать, что кто-то, как бы сказать получше... подсунул яд в еду или лекарства Морли.

Дороти посмотрела на меня. По ее глазам я поняла, что она сейчас спросит.

– Вы хотите сказать, что его убили?

– Я очень хотела бы ошибиться. Экспертиза займет довольно много времени, но другого выхода нет. После того как его тело будет предано земле...

– Я все понимаю, не беспокойтесь, – сказала Дороти. – Мне нужно только поговорить еще с Луизой и с братом Морли. Он прилетает сегодня вечером.

– Я могу позвонить вам сегодня вечером? Мне так неудобно, я доставляю вам столько хлопот. Но завтра уже похороны, времени осталось очень мало.

– Не извиняйтесь. Конечно, вы можете позвонить. Я не думаю, что родственники будут возражать против вскрытия.

– Мне нужно переговорить с судебно-медицинским экспертом, предупредить его о моих подозрениях. Но я не хочу ничего предпринимать без вашего разрешения.

– Я не возражаю.

– Против чего? – поинтересовалась Луиза, входя в комнату с подносом с чаем. Она поставила поднос на столик, и Дороти вкратце пересказала ей наш разговор.

– Пусть Кинси начинает немедленно этим заниматься, – решительно заявила Луиза. Она налила чай и протянула мне чашку. – Если ты будешь ждать Фрэнка, чтобы поговорить на эту тему, потеряешь кучу времени и ничего не добьешься.

– Я и сама так подумала, только не стала говорить. Начинайте и делайте все, что сочтете нужным, – обратилась она ко мне.

– Благодарю вас, – с чувством сказала я.

* * *

Детектив Берт Уокер из бюро судебно-медицинской экспертизы был человеком лет сорока с небольшой бородкой и рыжеватыми усами. Красноватая, как бы обветренная кожа лица выдавала в нем выходца из Скандинавии. Он носил очки в тонкой металлической оправе, обладал солидной комплекцией, вполне соответствующей его возрасту. Ему отвечал также коричневый пиджак из твида, бежевые брюки, голубая рубашка с красным галстуком в мелкий белый горошек. Пока я излагала детали дела Морли, он оперся локтями на стол и время от времени почесывал свой лоб. Я подробно остановилась на своих подозрениях, но, как мне показалось, он не воспринял мои слова всерьез или, может быть, у него просто были дурные манеры.

Когда я закончила, он уставился на меня.

– Так что вы хотите сказать?

Меня передернуло оттого, что пришлось вслух сформулировать мою догадку.

– Я хочу сказать, что он умер в результате умышленного отравления.

– Или, возможно, какой-то яд усугубил сердечный приступ, – поделился своими мыслями Берт.

– Да, возможно.

– Не исключено, во всяком случае, – медленно проговорил Берт. – Похоже, ему подсыпали какую-то гадость. Не думаю, что он мог сам принять яд в результате депрессии или другого похожего состояния.

– Нет-нет. Его жена больна раком, но они женаты вот уже сорок лет, и он знал, что она полностью на его попечении. Он никогда не пошел бы на самоубийство. Они были очень привязаны друг к другу, насколько я знаю. Если это отравление, то я совершенно уверена, что кто-то умышленно подсунул ему яд.

– Вы предполагаете какой-то определенный яд?

Я покачала головой.

– Нет, я в этом совсем не разбираюсь. Из разговора со вдовой я поняла, что в последние два дня перед смертью не было ничего необычного. Во всяком случае, на ее взгляд. Она сказала только, что у него был очень плохой цвет лица, но я не поняла, что она имела в виду.

– Значит, никаких мыслей по поводу характера отравления у вас нет? – Берт вздохнул, задумчиво покачал головой. – Не знаю даже, что сказать. Не могу же я идти к токсикологу и просить его провести проверку по всем ядам. Он просто не в состоянии этого сделать. Слишком много разных вариантов. Посудите сами – множество лекарств, пестицидов, бытовая химия, да-да, многое из того, что вы каждый день используете дома. Если судить по тому, что вы рассказали, проблема сводится в основном к тому, что человек внезапно оказался в очень плохом состоянии. Так?

– Вы знали Морли?

– Конечно, я его знал, – рассмеялся Берт. – Он был великолепным парнем, но в его возрасте уже нельзя столько пить, выкуривать по три пачки сигарет в день. Печень и почки человека, который всю жизнь злоупотреблял алкоголем и курением, реагируют даже на малые количества ядов, они не в состоянии очищать кровь в достаточной степени. Здоровый человек даже не почувствует ничего, а у такого – приступ или даже смерть. Мы можем отбросить лишь несколько видов ядовитых веществ – кислоты и алкогольные яды. Я исхожу из того, что его вдова не упомянула ни о каком запахе изо рта.

– Да, они бы его точно заметили. Они ведь делали ему искусственное дыхание по способу изо рта в рот. Правда, вскоре убедились, что это бесполезно.

– Кроме того, отбрасываем цианиды, паральдегид, эфир, дисульфид и сульфат никотина. У этих веществ тоже очень устойчивый запах.

– Мышьяк?

– Ну, в общем, да, не исключено. Симптомы в основном совпадают. Вот только улучшения самочувствия при отравлении мышьяком не наблюдается. Мне этот симптом очень не нравится. Почему же он не обратился к врачу? Тогда все могло быть иначе.

– Видимо, он не хотел волновать больную жену, – предположила я. – Сейчас эпидемия гриппа. Вот он и подумал, что подхватил где-то инфекцию.

– Что также не исключено, – сказал Берт. – Есть еще такой момент – судя по вашим словам, отравление могло произойти через пищу или через питье, то есть, через рот. В этом случае начинается борьба организма с ядом, выведение его из организма. В работу включается весь пищеварительный тракт, печень, почки. Иными словами, человек, которого отравили, сам себя избавляет от улик. Другое дело – быстродействующие яды, их присутствие почти всегда можно определить при вскрытии, даже если тело перед этим подвергалось бальзамированию. Но в данном случае бальзамирование может только затруднить работу токсиколога.

– Но все-таки шансы есть?

– В общем, да. Нам придется сравнить образцы неиспользованной жидкости для бальзамирования с образцами ткани трупа. Но, если вы хотите по-настоящему помочь делу, я советую вам сделать вот что – привезти в бюро все средства бытовой химии, которые были у него дома. Не лишним будет прихватить также содержимое мусорных ведер с остатками пищи. Чистящие средства, крысиный яд, порошок от тараканов – все это может пригодиться при анализе. Я тем временем переговорю с управляющим похоронного бюро. Обычно в таких случаях они очень многим могут помочь.

– Стало быть, вы согласны?

– Ну, если его вдова подпишет бумаги, мы можем сразу начать.

Я чувствовала одновременно и возбуждение, и страх. Если я ошиблась, то буду выглядеть полной идиоткой.

– Чему это вы обрадовались? – спросил он.

– Я не думала, что вы воспримете мою просьбу всерьез.

– Мне, между прочим, платят за то, чтобы я воспринимал такую информацию всерьез. Правда, чаще сигналы об умышленном отравлении поступают от родственников или друзей умерших. Не беспокойтесь, мы перевезем тело Морли и начнем работу.

– А как же похороны?

– Они состоятся в намеченные сроки. Вскрытие не займет много времени – Он помолчал, потом заговорщически посмотрел на меня. – У вас уже есть кто-то на подозрении?

– Нет, пока что нет, – сказала я. – Я все стараюсь разобраться, кто же убил Изабеллу Барни.

– На вашем месте я бы не стал чрезмерно стараться.

– Почему это?

– Именно такого рода любопытство спорее всего стало причиной смерти Морли.

16

Скажи мне кто-нибудь, что в Колгейт придется ехать еще раз, я бы не поверила. Но тем не менее я туда ехала. Берт Уокер попросил привезти те средства бытовой химии из дома Морли, которые могли быть использованы в качестве яда. Когда я подъехала к дому, Луиза стояла возле почтового ящика. Мой очередной приезд, вероятно, удивил ее, но ока не подала виду, спокойно дождалась, пока я припаркую машину и подойду к ней. Подобно старым друзьям, мы пошли к дому.

– Где Дороти? – спросила я.

– Пошла немного отдохнуть.

– Как она чувствует себя после нашего разговора?

Луиза была со мной откровенна.

– Моя сестра всегда воспринимает вещи такими, какие они есть. Морли умер. Если кто-то отравил его, она хочет знать, кто именно. Конечно, все это очень печально, как же иначе.

– Поверьте, у меня не было другого выхода.

– Мы это прекрасно понимаем. Так вы приехали о чем-то спросить?

Я рассказала ей о разговоре с судмедэкспертом.

– Он пока не испытывает оптимизма, но хорошо уже то, что согласен на проверку, если я проясню кое-какие детали. Мне понадобится какая-нибудь сумка, чтобы сложить химикаты, которые мы найдем.

– Пакеты, в которых мы выносим мусор к дороге, подойдут? Мы возьмем не очень большие, к тому же у них есть завязки.

– Конечно, подойдут.

Мы прошли в кухню и забрали все, что могло вызвать подозрение. В шкафчике под раковиной оказалась целая батарея пузырьков с бытовой химией, в состав которой входили яды. Подумать только, хозяйка дома целые дни проводит в соседстве со смертельно опасными препаратами. Впрочем, некоторые из них я не стала брать, так как трудно было представить, чтобы Морли выпил смертельную дозу средства для подкрашивания волос.

Луиза своим острым взглядом примечала то, что я бы точно упустила из виду. В пластиковый мешок полетело средство для чистки кухонных плит, "Райд", "Брассо", бытовой аммиак, спирт-денатурат и упаковка таблеток от домашних насекомых. В моем воображении мелькнула картина – Морли заглатывает их одну за другой. Бр-р-р. Не забыли мы и лекарства Морли – они стояли на кухонном подоконнике.

К лекарствам прибавились пузырьки из аптечки в ванной комнате, но ни одно из них, на мой непрофессиональный взгляд, не могло быть ядом. Аспирин, унисом, перкогезик, антигистамины. Потом мы перерыли все мусорные корзины в доме – ничего подозрительного. Я надеялась, что много химикатов будет в гараже, но ошиблась. "Ни инсектицидов, ни удобрений", – меланхолично отметила я, в то время как Луиза загружала в мешок банки с лаком и растворителем для красок.

– Морли не любил работать в саду. Всем этим занималась Дороти, – пояснила Луиза, еще раз окидывая взглядом полки. – Может быть, вот это захватить? Что это? Моторное масло. – Она вопросительно посмотрела на меня.

– Положите на всякий случай. Вряд ли Морли употреблял его в пищу, но кто знает. А в его офисе не могло быть аптечки?

– Я совсем забыла про его офис. Наверняка есть. Сейчас выну из связки ключ, чтобы не забыть.

– Не надо, не надо. Я попрошу в парикмахерском салоне впустить меня в его офис.

Мы вышли из дома, подошли к моей машине.

– Спасибо, вы мне очень помогли, Луиза, – поблагодарила я.

– Позвоните, когда будут какие-нибудь результаты, – попросила она.

– Придется подождать. Токсикологическая экспертиза занимает иногда целый месяц.

– Наверное, что-то прояснится после вскрытия?

– Да, возможно, но это займет несколько дней.

– Вы придете на похороны Морли?

– Да, я собиралась.

Направляясь к офису Морли, я строила различные гипотезы. Большинство из них казались совершенно фантастическими. Морли никогда не стал бы травиться средством от моли или моторным маслом. Он, конечно, был неряхой, но не до такой же степени. Что касается лекарств, то и они не вызывали особых подозрений. Все пузырьки были почти полными, значит, никто не отливал из них смертельную дозу. Сложнее было с таблетками – их могли подменить. Тем более, что большую часть дня дверь с задней стороны дома была открыта.

Я поставила машину у парикмахерского салона и пошла к крыльцу с большим пластиковым мешком в руках. Новый Санта Клаус. Салон произвел на меня еще более гнетущее впечатление, чем в первый раз. Грязноватая краска на стенах, пошлые белые рамы на окнах. К стеклу, залепленному снежинками из бумаги, прикрепили объявление, гласившее, что к ним поступили новые образцы краски для волос.

На этот раз в салоне посетителей не было, а Бетти, которая, как я поняла, была хозяйкой парикмахерской, сидела за столиком в глубине, пила кофе, курила и перелистывала какие-то счета.

– Где остальные? – поинтересовалась я.

– Обедают. У Дженни день рождения, я отпустила ее, чтобы не доставали со звонками. Вы что-то хотели?

– Мне надо еще раз попасть в офис Морли.

– Ну так вперед, вы дорогу знаете. – Бетти снова погрузилась в бумаги.

Кто-то приоткрыл в комнате Морли жалюзи, и теперь она была вся полосатой от солнечных лучей. К запаху плесени и пыли в кабинете добавился аромат кофе: у всех помещений парикмахерской была общая вентиляция.

Ни в ящиках стола, ни в шкафах для бумаг ничего похожего на яды не было. В ванной комнате нашлось средство для чистки фаянса, но такое старое, что остатки жидкости на дне превратились в белые хлопья. Аптечка оказалась пустой, если не считать ополовиненного пузырька со средством от изжоги. На всякий случай я положила его в мешок, мало ли что, может, в безобидную жидкость кто-то подмешал крысиный яд, толченое стекло или средство от моли. Приняв за правило ничего не пропускать, я уже следовала ему до конца и осмотрела мусорную корзину в ванной. Заглянула под стол Морли, но второй корзины не увидела. Я в недоумении огляделась вокруг, поскольку точно помнила, что видела ее здесь в свои первый приезд.

Открыв дверь в салон, я просунула туда голову.

– Вы не знаете, куда исчезла мусорная корзина из кабинета Морли?

– Она там, на крыльце.

– Спасибо. Можете сделать еще одно одолжение?

– Попытаюсь, – ответила Бетти.

– Не исключено, что офис Морли окажется местом преступления, но это выяснится лишь через пару дней. Нельзя ли сделать так, чтобы все там осталось нетронутым?

– Что вы имеете в виду? Никого туда не пускать?

– Именно так. Ничего не трогать и ничего не выбрасывать.

– В общем, поступать так, как всегда поступал Морли. Ладно. Будет сделано, – пообещала Бетти.

Я вышла на крыльцо и действительно увидела там корзину. И ней уже устремилась цепочка муравьев. Усевшись на верхнюю ступеньку и отогнав насекомых, я начала перебирать содержимое корзины. Здесь было много скомканных бумаг, рекламных листков, салфеток, пакетиков из-под кофе. В картонной коробке лежала половинка пирожного, именно оно и взволновало муравьев. Больше в корзине ничего съедобного не было. Очевидно, по дороге на работу Морли притормозил у кондитерской, купил пирожное и начал есть его у себя в кабинете. Но не доел, так как вспомнил о диете. Я всматривалась в пирожное, но ничего особенного не видела. Прослойка из каких-то фруктов, не знаю, что берут при выпечке струделей. Я тщательно завернула коробку с пирожным в бумагу.

Остальное содержимое корзины не представляло интереса. Я затолкнула бумажки обратно в корзину, занесла ее в офис Морли, попрощалась с Бетти и поехала в бюро судмедэксперта, где и вручила весь мешок секретарше. Самого Берта на месте не было.

На сегодня с делами было покончено, и я могла ехать домой. Но мне было не по себе. Единственное, с чем я великолепно справилась за эти несколько дней – так это разрушила до основания дело, которым занимался Лонни. Моими усилиями показания основного свидетеля превратились в более чем сомнительную болтовню, а у ответчика появилось неплохое алиби. Если я буду действовать в том же темпе, то адвокату Барни придется просить об отставке. Я чувствовала душой смутную тревогу и подсознательный страх надвигающейся беды – такого со мной не бывало со школьных лет. Если не ошибаюсь, неуверенность в себе появилась с момента моего увольнения из страховой компании. Как и все, я знала, что такое неудачи, но справлялась с ними, убеждая себя, что не хуже любого мужика могу выполнить ту или иную сложную работу. Но теперь я чувствовала себя совсем беззащитной. А если меня выкинут на улицу второй раз за полтора месяца? Что тогда?

С таким мрачным настроением я отправилась домой и сразу же, как Золушка, принялась за уборку квартиры. Испытанный способ отвлечения. Я взяла щетку, чистящий порошок и набросилась на ванну. Не знаю, что делают мужчины, когда им надо снять стресс, – играют ли в гольф, чинят ли свой автомобиль или пьют пиво перед телевизором. Знаю, что все мои знакомые женщины в этом случае занимаются уборкой. Я не говорю о тех, для кого главное в жизни – еда или беготня по магазинам. После ванны настал черед борьбы с домашними насекомыми – результат должен был сказаться через несколько дней.

В 18.00 я решила сделать перерыв. Руки у меня пропахли химией. Кроме уборки ванной комнаты, я пропылесосила полы на втором этаже, поменяла постельное белье и уже собиралась подступаться к шкафам, когда поняла, что пора перекусить. Я приняла душ и надела чистые джинсы и свитер. Моя привязанность к домашним делам никогда не простиралась до кухонной плиты, поэтому я перебросила через плечо сумку и отправилась к Рози.

К моему удивлению, здесь было так же шумно, как и вчера. Только вместо поклонников боулинга веселились бейсболисты. Клубы дыма, пивные кружки и раскаты смеха, подогретого алкоголем... Я словно попала на пивную ярмарку, где царит атмосфера какого-то фантастического веселья. В довершение всего музыкальный автомат изрыгал на весь зал хрипящую музыку, а телевизор в другом углу транслировал гонки спортивных автомобилей. Гонки никого не интересовали, но звук был включен на полную громкость.

Рози возвышалась посреди всего этого гвалта, сияя самодовольством. Что случилось с бедной женщиной? Прежде она терпеть не могла никакого шума. Спортсменов она вроде тоже никогда не любила. До сегодняшнего дня не было никаких оснований подозревать, что заведение превратится в прибежище для мелких бизнесменов и адвокатов, любителей дешевой выпивки. И вот на тебе.

Среди посетителей я сразу обнаружила Генри и его брата Уильяма. Генри был одет по-спортивному, Уильям был в костюме, только галстук снял. Генри посасывал пиво, Уильям – минеральную воду с лимоном. Я махнула Генри рукой и направилась к своему излюбленному месту, которое, к моему удивлению, еще оставалось незанятым. На полпути пришлось остановиться. Взгляд Генри так красноречиво взывал о помощи, что отказать ему я просто не могла.

Уильям приподнялся в приветствии.

Генри ногой подвинул мне свободный стул.

– Хочешь пива? Я угощаю.

– Я бы выпила белого вина, если ты не возражаешь.

– О чем разговор? Нет проблем. Сейчас будет вино.

На мой взгляд, оба братца немножко сдали даже за те сутки, пока я их не видела. Я попыталась представить, какими они были в детстве. Генри наверняка был худеньким подростком, задирой и драчуном. Дрался он в основном со своим старшим братом Уильямом, которому частенько поручали сидеть с младшим. Важничающий и толстенький Уильям тоже не давал спуску братишке, и между ними шла постоянная война. Она, по всей видимости, длилась и по сей день. Только теперь дело ограничивалось едкими шуточками и подковырками.

Генри пытался отыскать Рози, чтобы заказать вина, а я повернулась к Уильяму и, перекрывая гвалт, закричала ему в ухо: "Как прошел первый день в Санта Терезе?"

– День был удачный, если не считать небольших покалываний в области сердца... – Голос у него был тихий и дребезжащий.

Я приложила к уху ладонь, показывая, что плохо его слышу. Но мне наклонился Генри.

– Всю вторую половину дня мы провели в Центре "скорой помощи", – пояснил Генри. – Вот смеху-то было! Просто цирк для нас, обычных людей.

– У меня была серьезная проблема с сердцем. Врач настоял на электрокардиограмме. Я не помню точно, какое слово он употребил для диагноза...

– Несварение желудка, – съязвил Генри. – Единственный способ лечения – наподдать тебе хорошенько.

Уильяма реплика брата не смутила. Он продолжал все с тем же серьезным видом.

– Просто моему брату не по себе от человеческих страданий.

– Конечно, когда всю жизнь рядом с тобой страдающий человек, поневоле свихнешься, – не унимался Генри.

– А как вы теперь себя чувствуете? – спросила я Уильяма.

– Спасибо, хорошо, – ответил он.

– А вот как я себя чувствую. – Генри закатил глаза и свесил язык на сторону, подражая загнанному волку.

– Хотите взглянуть? – обратился Уильям ко мне, сделав вид, что он не видит выходки брата.

Я не поняла, о чем он говорит. Уильям достал из кармана полоску бумаги – свою электрокардиограмму.

– Вам разрешили взять ее с собой? – удивилась я.

– Только один кусочек. Остальное в моей медицинской карте. Я ведь привез свою карту на всякий случай.

Все втроем мы уставились на диаграмму, прочерченную чернилами, на ее пики и интервалы. Мне она напомнила срез океана с четырьмя острыми носами акул, выглянувшими на поверхность.

– Врач считает, что я нуждаюсь в усиленном медицинском наблюдении, – склонился ко мне Уильям.

– Еще бы! – согласилась я.

– Жаль, что ты не можешь взять выходной, – вздохнул Генри. – Мы могли бы по очереди считать пульс Уильяма.

– Шути надо мной, сколько хочешь, но я знаю одно – мы все начинаем смотреть на вещи по-другому, когда подступает смертный час, – подытожил Уильям.

– Да, кстати, завтра мне придется столкнуться со смертью, – вклинилась я. – Правда, с чужой. Я буду на похоронах Морли Шайна.

– Это ваш друг?

– Коллега. Он тоже был частным детективом в Санта Терезе. Компаньон моего наставника, который учил меня этому ремеслу, так что я знала его много лет.

– Он погиб при исполнении служебных обязанностей? – высокопарно поинтересовался Уильям.

– Не совсем. В воскресенье вечером он скончался от сердечного приступа, – сказала я и тут же пожалела, что сказала это, потому что Уильям схватился за сердце.

– Сколько же лет было этому несчастному? – взволнованно произнес он.

– Знаете, точно не скажу. – Я, конечно, врала. Морли был лет на двадцать моложе Уильяма. – О! Вот и Рози. – "О" я умею произносить великолепно.

Рози только что вышла из кухни и через весь зал смотрела на нашу компанию. С решительным видом направившись к нам, она по пути убрала звук у телевизора. Мы с Генри обменялись многозначительными взглядами. Я знала, о чем он подумал, – вот сейчас-то Рози и займется Уильямом. Мне даже стало слегка жалко беднягу. В этот момент затих музыкальный автомат и смолкли крики в зале. Наступила долгожданная тишина.

Уильям вскочил на ноги.

– Мисс Рози, как приятно снова видеть вас. Надеюсь, вы не откажетесь присоединиться к нам?

Я смотрела на них, вытаращив глаза.

– Разве вы знакомы?

– Рози подходила к нашему столику, когда мы с Уильямом приходили сюда в первый раз, – пояснил Генри.

Рози устремила на Уильяма победоносный взгляд, затем кротко потупилась.

– Вы, кажется, были заняты каким-то разговором? – Она была сама любезность. Рози, которая ругается со всеми подряд!

– Присоединяйся. Садись с нами, – пригласила и я "скромную" хозяйку. Уильям оставался на ногах, видимо, ожидая, пока сядет Рози. Но она не торопилась.

Вместо этого, сменив кокетливую улыбку на преувеличенную серьезность и не обращая на нас с Генри никакого внимания, она принялась разглядывать кардиограмму. Заложила пальцы за передник.

– Тахикардия, – величественно возвестила Рози, – это когда сердце колотится с частотой сто ударов в минуту. Ужасно!

Уильям с изумлением смотрел на нее.

– Именно так, как вы сказали. Это случилось со мной вчера, во второй половине дня. Пришлось обращаться к врачам из кардиоцентра. Там мне и сделали эту кардиограмму.

– В таких случаях врачи ничем не могут помочь, – удовлетворенно констатировала Рози. – У меня был аналогичный приступ. Мне помогли таблетки. А иначе все, конец. – Рози элегантно примостилась на краешке стула. – Садитесь, садитесь, – предложила она Уильяму.

Уильям сел.

– Мне было так плохо, гораздо хуже, чем при фибрилляции, – взволнованно проговорил он.

– Да, фибрилляция и учащенная пульсация по сравнению с этим ерунда, – с умным видом заявила Рози. – Дайте-ка я повнимательней посмотрю. – Она поправила очки на переносице и уставилась на кардиограмму: – Посмотрите сюда, я просто не могу поверить своим глазам.

Уильям припал к полоске бумаги, надеясь увидеть там что-то новое.

– Вы думаете, это серьезно? – взволнованно спросил он.

– Очень серьезно. Не так страшно, как у меня, но достаточно серьезно. Видите эти плавные линии и эти всплески? – Она откинулась на спинку стула и задумчиво пожевала губами. Затем резким движением вернула листок Уильяму: – Сейчас я принесу вам шерри.

– Нет, нет. Это исключено. Спиртное мне противопоказано, – запротестовал Уильям.

– Это венгерский шерри. Вы такого никогда не пробовали. Я принимаю его, как только появляются первые признаки сердечного приступа. Бу-у-у-м-м-м! И все прошло. В один момент. Плавные линии, всплески – все как рукой снимает.

– Мой врач никогда ничего не говорил о шерри, – недоверчиво пробормотал Уильям.

– Хотите знать, по какой причине? Вы сколько сегодня заплатили за визит к врачу? Держу пари, не маленькую сумму, долларов шестьдесят, восемьдесят, не меньше. Думаете, он не заинтересован, чтобы вы пришли к нему снова? Заинтересован. А у вас есть такие деньги? Вот именно. Так что послушайте моего совета и в два счета станете свеженьким, как огурчик. Только попробуйте. Если не станет лучше, я не возьму с вас денег. Результат гарантирован. Первый рюмка – за счет заведений. Абсолютно бесплатный.

Бедный Уильям боролся с собой и Рози. Она не сводила с него глаз. Наконец Уильям показал пальцами, сколько ему налить – получилось около дюйма.

– Может быть, совсем капельку.

– Не волнуйтесь, я буду наливать сама, – пообещала Рози, вставая из-за стола.

Я подняла руку.

– Можно мне бокал белого вина? Генри угощает.

– Сеанс лечебной выпивки начинается, – провозгласил Генри.

Рози проигнорировала его юмор и двинулась к стойке бара. Я старалась не смотреть на Генри, чтобы не прыснуть от смеха. Рози приручает Уильяма! Генри мог подсмеиваться над ним, мне надлежало быть серьезной. Рози прокладывает новый путь, такой я ее никогда не видела. Не скажу, что понимала, куда она клонит, но Уильям, судя по всему, был полностью обезоружен.

– Врач в самом деле не говорил ничего про спиртное, – неуверенно повторил он.

– Вам точно не будет хуже, – включилась я в игру. Возможно, Рози собирается хорошенько напоить его, чтобы потом высказать все, что она думает о его мнительности. Уильям и вправду внешне выглядел хоть куда, мог выпить не только рюмку шерри.

– Я не хотел бы предпринимать ничего такого, что могло бы повлиять на ход моего лечения, – бубнил Уильям.

– О Господи, да выпей ты рюмочку, – не выдержал Генри.

Я наступила ему на ногу, и он сразу опомнился.

– Да, кстати, вот тебе пример. Наш дедушка Питтс тоже частенько прикладывался к горлышку. Как сейчас помню, сидит он на крылечке в своем кресле-каталке и посасывает из стакана "Блэк Джек".

– Да, но потом он УМЕР! – простонал Уильям.

– Конечно, умер. Ему ведь было сто лет и еще один год!

– Только ради Бога, не кричи на весь зал, – попросил Уильям. Он сник.

– Да, черт побери! Только библейские персонажи жили так долго, как он! Вот это было здоровье! Кровь с молоком. В нашей семье все...

– Ге-е-н-н-р-и-и, не забывайся! – пропела я.

Генри послушно смолк. Рози вернулась к столу с подносом. Она принесла бокал белого вина для меня, пиво для Генри, а также две ликерных рюмки и небольшой графинчик с янтарной жидкостью. Уильям опять встал из-за стола и подвинул стул для Рози. Она поставила поднос и послала ему лучезарную улыбку.

– Как вы любезны, – пропела она и состроила Генри глазки. – Настоящий джентльмен. – Затем передала вино мне, пиво – Генри и присела к столу. – Позвольте, я вас обслужу, – обратилась она к Уильяму.

– Только совсем чуть-чуть, – простонал он.

– Я вам покажу, как надо пить шерри. – Рози до краев налила рюмку ликера и поднесла ее к губам. Затем запрокинула голову назад и выпила все содержимое. Изящно вытерла уголки губ пальчиком. – А теперь ваша очередь, – пригласила она Уиляьма и, налив вторую рюмку, протянула ему.

Уильям замешкался.

– Делайте, что велено, – строго приказала Рози.

Уильям и сделал все, как было велено. Как только алкоголь попал ему в горло, он начал содрогаться... это был удивительный непроизвольный спазм, который охватил сначала его плечи, а затем медленно спустился вниз по позвоночнику. "О небо!" – воскликнул он.

– О небо – это точно, – поддержала его Рози. Она плотоядно посмотрела на свою жертву, затем налила по второй. Свою рюмку она опрокинула так же лихо, как ковбой из старого вестерна. Уильям, как прилежный ученик, не отставал от нее. На щеках у него появился румянец. Генри и я смотрели на них в немом изумлении.

– Готово! – Рози стукнула кулаком по столу и выпрямилась. Затем она встала, аккуратно поставила рюмки и графин обратно на поднос. – До завтра. В два часа. Это как лекарство. Точно в срок. Теперь я приношу вам ужин. Я лучше знаю, что вам сейчас нужно. Не спорить.

Я почувствовала недоброе. Я-то знала, что такое ужин у Рози, – это неимоверное количество венгерских специй и жирных компонентов. Но у меня не было смелости отказаться.

Уильям не отводил глаз от ее удаляющейся фигуры.

– Замечательно! – промолвил он. – Я чувствую, как у меня снижается давление!

17

В ту ночь я плохо спала и еле подняла себя на утреннюю пробежку. Сегодня пятница, в десять должны были хоронить Морли, а на сердце у меня кошки скребли. Оставалось слишком много неясных вопросов, на которые я просто обязана была найти ответ. Совсем скоро из Санта Марии вернется Лонни, а я не опросила и десятой части свидетелей из списка Морли. Но беседы с ними могли иметь смысл только в том случае, если я проясню главные вопросы. Возможно, Лонни вообще не придется идти в суд.

Я приняла душ, затем устроила поиски в ящиках комода, пытаясь отыскать колготы, которые никого не шокировали бы на траурной церемонии. В нижнем ящике была дикая смесь из старых маек и разноцветных носков. Надо как-нибудь сесть и разобрать весь этот бардак. Я надела свое платье на все случаи жизни. Оно подходило и для похорон – черное, с длинными рукавами и, что немаловажно, немнущееся. К нему пришлось нацепить туфли-лодочки. Некоторые мои подруги носят туфли на высоких каблуках, но я не вижу в такой обуви ничего привлекательного. В конце концов, если бы в них что-нибудь было, мужчины наверняка ходили бы в таких же. Я решила не завтракать, а заехать к себе в офис.

На часах было 7.28, и моя машина первой заняла место на стоянке. На лестнице пришлось включить мой фонарик-брелок, только с его помощью я вскарабкалась наверх целая и невредимая. В конторе было прохладно и мрачно. Я включила освещение, стараясь воспроизвести бодрую рабочую обстановку. Кроме того, я включила кофеварку, и, уже к тому моменту, когда открывала дверь в кабинет, носа моего коснулся божественный запах кофе.

Лампочка на моем автоответчике настойчиво мигала. Я нажала кнопку и услышала занудливый голос Кеннета Войта. "Мисс Милхоун. Кен Войт. Это... гм... в четверг вечером мне позвонила Ре Парсонс. Она очень обеспокоена историей с Тип-пи. Я пытался дозвониться до Лонни в Санта Марию, но в его мотеле не отвечает коммутатор. Я буду у себя в офисе в восемь часов утра и хотел бы встретиться с вами по этому поводу. Позвоните мне, как только появитесь на работе". Он оставил свой рабочий телефон в "Войт Моторз".

Я посмотрела на часы. Было 7.43. Набрав оставленный мне номер, я услышала только вежливый голос автоответчика, объясняющий, что офис еще закрыт, а если вы видите в окнах офиса пожар, то звоните по такому-то номеру. Свой жакет я тан и не снимала. Называется – посидела, поработала. В этот момент появилась Ида Руфь, я объяснила ей, где меня искать, и отправилась к машине. Этого Кеннета Войта я видела всего раз в жизни, но сразу поняла, что он за птица – из тех, кому на все высокомерно наплевать. А раз так, то с какой стати я буду обсуждать с ним события последних дней? Кроме того, я сначала должна обо всем доложить Лонни, это его работа – сообщать о плохих новостях. Он сразу же проконсультирует и по правовым вопросам.

На автостраде в этот ранний час было пустынно, и до поворота на Каттер-роуд я добралась быстро. Часы показывали только пять минут девятого. "Войт Моторз" был официальным дилером таких компаний, как "Мерседес-Бенц", "Порше", "Ягуар", "Роллс-ройс", "Бентли", "БМВ" и "Астон Мартин". Я припарковала свой "фольксваген" на еще свободной стоянке и направилась к главному входу. Здание было задумано как стилизация в стекле и бетоне типичной калифорнийской фермы, и, надо отдать должное архитектору, попытка удалась. Медная дощечка у входа указывала, что автосалон открыт с 8.30 до 20.00 по рабочим дням, с 9.00 до 18.00 по субботам и воскресеньям. Я приложила ладонь к дымчатому стеклу, пытаясь разглядеть, есть ли внутри признаки жизни, но увидела только поблескивающие бока автомобилей и лестницу, ведущую куда-то вверх. Не особенно надеясь, что меня услышат, я постучала по стеклу ключом.

Почти сразу же на лестнице возник Кеннет Войт и перегнулся через перила, пытаясь разглядеть, кто стоит у входа. Затем он спустился вниз к дверям. На нем был деловой костюм в полоску, светло-голубая рубашка и темно-синий галстук. Он выглядел так, как и должен выглядеть человек, создавший самый процветающий автосалон в округе Санта Тереза. По пути он зажег свет в салоне, и автомобили засверкали всеми цветами радуги. Двери отворились.

– Насколько я понимаю, вы получили мое сообщение? – спросил он.

– Да, сегодня я рано приехала на работу. Вы, кажется, хотели встретиться со мной?

– Вам придется минуту подождать. У меня на связи Нью-Йорк. – Он прошел через салон к ряду одинаковых застекленных офисов, в которых заключались контракты на продажу машин. Кеннет сел в одно из вращающихся кресел, нажал на кнопку телефона и откинулся назад, время от времени поглядывая на меня. Через некоторое время на другом конце линии взяли трубку и он заговорил, оживленно жестикулируя. Даже на расстоянии было видно, как он напряжен.

– Не обращай на него внимания, – приказала я себе. – Это не твой клиент, а клиент Лонни, и ты не имеешь права с ним ссориться. – Я начала разгуливать по салону, пытаясь унять раздражение. Все-таки эти увольнения очень расшатывают нервы. Я осматривала автомобили, стараясь выглядеть непринужденно.

В салоне стоял восхитительный запах натуральной кожи. Я попыталась представить, как чувствует себя человек, способный купить машину за двести тысяч долларов. Вероятно, на такую покупку уходит не очень много времени. Если есть возможность купить "роллс-ройс", то зачем торговаться?

Мой взгляд остановился на модели "корниш-III", двухдверной, с откидывающимся верхом и обивкой красного цвета. В данный момент верх был опущен. Я оглянулась на Войта. Он полностью ушел в разговор. Я решилась, открыла дверцу и села в машину. Неплохо. До сих пор я видела их только в рекламных проспектах. Напоминает карту вин в роскошном ресторане. Из таблички на приборной доске я узнала, что машина весит 2430 кг, а объем багажника – 0,27 м3. Затем я осмотрела все приборы и переключатели на приборной доске из орехового дерева. На минуту я вообразила, что мчусь по горной дороге в Монте-Карло. Этакий Джеймс Бонд в юбке. Визг шин на поворотах я изображала губами. На одном из "поворотов" я обернулась и увидела рядом с машиной Войта. Почувствовала, что краснею на глазах. Чтобы скрыть смущение, я пробормотала: "Это великолепно". Ужасно не люблю это восклицание, но тут оно вырвалось у меня само собой.

Войт открыл дверцу с другой стороны и сел на сиденье. Он любовно оглядел панель приборов и погладил кожаную обивку.

– На обивку одного салона такой машины используется четырнадцать шкур первоклассно выделанной кожи. Иногда после закрытия салона я сажусь в эту машину и отдыхаю.

– Вы владеете роскошным салоном и не можете купить себе такую машину?

– Представьте себе, пока не могу. Я загадал, что, если выиграю процесс, то куплю себе "роллс-ройс". Чертовски приятно быть обладателем такой машины. – Выражение его лица в одно мгновение переменилось. – После разговора с Ре я понял, что вы разворошили настоящее осиное гнездо. Она собирается подать иск против вас и против Лонни.

– На каком основании?

– Не имею ни малейшего представления. В наши дни всегда можно найти повод для составления иска. Так вот, одному Богу известно, как это может отразиться на моем процессе. Насколько язнаю, вас нанимали для того, чтобы опросить свидетелей. Никто не просил вас расследовать дела, не имеющие отношения к предстоящему процессу.

– Я не могу давать юридическую оценку ситуации – это работа Лонни, а не моя...

– Но каким образом это произошло? Вот чего я не могу понять!

Я не собиралась оправдываться, а просто рассказала ему о разговоре с Барни и том, что за ним последовало. Довольно подробно я изложила историю наезда Типпи на старика-пенсионера, Войт даже не дал мне закончить рассказ.

– Чушь собачья. Абсурд! Морли работал над этим делом много месяцев и ни разу не докладывал ни о Типпи, ни об истории с наездом на пешехода!

– Это не совсем так. В последние дни перед смертью он тоже вышел на этот след. Опередив меня, он сделал снимки пикапа, который принадлежит отцу Типпи. Я показала эти фотографии свидетельнице происшествия, и она сразу опознала машину.

– О Боже! И что с того? – нахмурился Войт. – Спустя столько лет это опознание не может служить доказательством. Вы понимаете, что под угрозой миллионы долларов? А какой смысл в вашей ерунде?

– Смысл такой, что я разговаривала с Типпи, и она во всем призналась.

– Не вижу никакой связи. Вы имеете в виду показания Барни о том, что он видел ее той ночью? Но это же чепуха.

– Вы не видите связи, а жюри присяжных ее увидит. Как только Херб Фосс получит в руки этот козырь, он использует его на все сто.

– А если она встретила Барни раньше? Вы же не можете указать точное время.

– Нет, могу. У меня есть подтверждающие показания другого свидетеля, я совсем недавно говорила с ним.

Кеннет провел рукой по лицу.

– Боже, Лонни это совсем не понравится. Вы с ним уже беседовали?

– Он вернется сегодня вечером, тогда я с ним и поговорю.

– Вы даже не представляете, сколько я вложил в это дело. Речь идет о тысячах долларов, не говоря уже о моральных потерях. Вы разрушили все. И из-за чего? Из-за какого-то дорожного происшествия шестилетней давности?

– Минуточку. Между прочим, этот пешеход мертв, так же, как мертва Изабелла. Или вы думаете, что его жизнь не стоит ни гроша только потому, что ему было девяносто два года? Побеседуйте с его сыном, а потом говорите о моральных потерях.

На его лице появилось нетерпение.

– Вряд ли полиция станет раздувать это дело. Типпи тогда было шестнадцать, и с тех пор она вела себя образцово. Может быть, это несколько цинично, но что сделано, то сделано и забыто. А в случае с Изабеллой речь идет о хладнокровном убийстве.

– Я не собираюсь с вами спорить. Посмотрим, что скажет Лонни. Возможно, он думает совершенно по-другому. И не исключено, что выработает новый подход к делу.

– Да, остается надеяться только на это. В противном случае Дэвид Барни опять выйдет сухим из воды.

В одном из офисов зазвонил телефон. Мы, словно по команде, прервали разговор и уставились в сторону телефона, ожидая, когда аппарат переключится на автоответчик.

– О черт, я, наверное, отключил автоответчик, – пробормотал Кеннет и побежал к телефону. Когда стало ясно, что разговор затянется надолго, я выбралась из "ройса" и выскользнула из автосалона через боковую дверь.

Следующий час я провела в кафетерии Колгейта. Делала вид, что завтракаю, а сама пряталась. Мне так хотелось стать прежней Кинси, которой сам черт не брат. Для той Кинси неуверенность и сомнения казались уделом дураков.

Часовня Уиннингтон-Блейк, в которой проходили все отпевания в Колгейте, была приспособлена под все вероисповедания. При входе мне выдали программку церемонии. Я устроилась сзади и осмотрелась. Часовня как часовня, на окнах витражи. В середине стоял закрытый гроб с телом Морли, окруженный со всех сторон венками. Правда, никаких религиозных символов видно не было – ни ангелов, ни крестов, ни святых, ни Иисуса, ни Мухаммеда, ни Будды – никого. Вместо алтаря стоял обычный стол, на нем трибуна с микрофоном.

Скамейки были обычные, церковные, но органа не было. Его заменяло старенькое пианино. Но несмотря на светскую обстановку, публика была одета и вела себя, как на религиозном обряде. Все места были заняты, присутствующих я практически не знала. Интересно, какой тут порядок, как на свадьбе или нет? Родственники и друзья покойного по одну сторону, родственники и друзья выживших по другую? Дороти Шайн и ее сестры не было видно, скорее всего, они сидели в ложе с правой стороны, отделенной от зала затемненным стеклом.

Слева от меня раздалась какая-то возня, и, повернувшись, я увидела, что между скамей пробираются два джентльмена. Как только они уселись, меня тихонько толкнули в плечо, и я в полумраке разобрала, что это Генри и Уильям. Уильям был в своем обычном костюме, а Генри сменил спортивный на другой, более подобающий случаю. Только оставил зачем-то теннисные туфли.

– Уильям обязательно хотел, чтобы мы были с тобой и поддержали тебя в минуты скорби, – прошептал мне на ухо Генри.

Я наклонилась вперед, пытаясь разглядеть Уильяма.

– Чего это он вдруг? – так же тихо спросила я Генри.

– Он обожает похороны, – прошипел Генри. – Для него это просто праздник, почище Рождества. Он встает пораньше, не может дождаться...

Уильям наклонился к нам и приставил палец к губам.

Я толкнула Генри в бок.

– Да-да, правда, – не мог он успокоиться. – Я отговаривал его, но он ни в какую. Заставил меня нацепить этот наряд. Наверное, он рассчитывает увидеть трагические сцены – безутешная вдова бросается на могилу мужа.

Впереди что-то зашуршало. К трибуне вышел человек средних лет в белой рясе. Из-под рясы виднелся обычный костюм. Человек напоминал евангельского проповедника из телевизионных программ. Вероятно, перед началом церемонии ему понадобилось разобрать свои бумажки, микрофон был включен, и на весь зал разносилось их шуршание.

Генри скрестил руки на груди.

– У католиков обряд совсем другой. У них в этот момент по алтарю разгуливает какой-то малый и размахивает кадилом, которое держит, словно кошку за хвост.

Уильям знаком попросил Генри замолчать. Это подействовало и следующие двадцать минут, пока проповедник на трибуне распинался в дежурных сантиментах, Генри вел себя образцово. Нетрудно было догадаться, что его наняли на время и он не особенно старался. Два раза назвал Морли "Марлоном", а потом наплел про него такое, чего я про Морли не слыхивала. Но мы, надо сказать, вели себя примерно. Умер, так умер, и если про тебя на похоронах не наврут что-нибудь хорошее, то ты вроде как и не жил. Мы вставали, когда надо, и, когда надо – садились. Пели вместе со всеми псалмы и склоняли головы в нужных местах. Псалмы, кстати, читались по какому-то новому переводу Библии, на очень образном и доступном для понимания английском языке:

– Господь мой советчик. Меня ведет он в луга просторные. Меня ведет он к водам тихим. Он душу мою очищает и ведет по жизни путем праведным. Воистину, дате в темном царстве смерти не убоюсь я...

Генри послал мне взгляд, полный отчаяния.

Наконец с отпеванием было покончено, и Генри, придерживая за плечо, вывел меня из ряда. Уильям плелся за нами. В веренице других людей мы подошли к гробу и отдали последние почести. Я оглянулась и с удивлением обнаружила, что Уильям ввязался в оживленный разговор с проповедником. Мы покинули часовню через боковой выход. Выходя, люди закуривали сигареты, тихонько переговаривались. День был под стать церемонии – прохладный и серый.

Я посмотрела направо и заметила катафалк, отъезжающий от часовни.

– Симона? – окликнула я женщину, только что вышедшую из часовни.

Она повернулась и посмотрела на меня. Хоть я и полный профан во всем, что касается "высокой моды", но тут безошибочно определила, что на Симоне был "ансамбль" (так это называется) от одного известного модельера, который обожает наряжать дам так, чтобы они выглядели больными, несчастными идиотками. Симона, не ответив на приветствие, отвернулась и зашагала к своей машине.

Я тронула Генри за руку: "Сейчас я вернусь".

Симона почти бежала, было ясно, что она не имеет ни малейшего желания разговаривать со мной. Я также прибавила ходу.

– Симона, подождите, пожалуйста, – попросила я.

Она наконец остановилась и подождала меня.

– Вы очень торопитесь? – спросила я.

Она обернулась, бросив на меня гневный взгляд.

– Мне позвонила Ре Парсонс. Вот вы какая, оказывается! Хотите поломать жизнь ее дочери! После этого нам с вами не о чем разговаривать.

– Минуточку, дайте сказать. У меня для вас есть интересное сообщение. А что касается Типпи, то все это правда, я не занимаюсь подтасовкой фактов. Я занимаюсь расследованием. Мне за это платят...

Она оборвала меня на полуслове.

– Вот вы и сознались. Только не уточнили, кто именно вам платит. Случайно, не Дэвид Барни? Ведь он красавчик, да к тому же вдовец. Не сомневаюсь, что он с удовольствием использует вас, чтобы развалить это дело.

– При чем тут Дэвид? Какая муха вас укусила? Если Типпи совершила преступление...

– Типпи тогда было всего шестнадцать лет!

– Но она села за руль в пьяном виде, – уточнила я. – Не важно, сколько ей тогда было лет. Она должна отвечать...

– Не надо мне читать лекции, у меня нет на это времени, – бросила она и пошла к машине. Открыла дверцу и села за руль. Захлопнула ее у меня перед носом.

– Признайтесь, вас сообщение вывело из равновесия только по одной причине – с Дэвида Барни в этом случае снимается обвинение.

Симона опустила стекло.

– Меня это вывело из равновесия только по одной причине: Дэвид Барни – страшный человек. Омерзительный тип. Самое ужасное в том, что такие люди гуляют на свободе, а нормальные люди должны страдать.

– По-вашему, если вам не нравится человек, то он должен ни за что ни про что садиться в тюрьму?

– Этот человек ненавидел Изу лютой ненавистью. – Она включила зажигание и убрала тормоза.

– Ненавидеть – еще не значит решиться на убийство. А разве у вас не было мотива для убийства?

– У меня?

– Да. Вы разве забыли про тот эпизод с машиной? Изабелла, будучи пьяной, поставила машину на холме и забыла про тормоз. Из-за нее вы лишились возможности иметь детей. Вы всю жизнь подтирали за ней грязь и вот что получили! Вряд ли вы ей простили...

– Просто смешно. Из-за таких вещей люди друг друга не убивают.

– Ошибаетесь, убивают. Почитайте колонку происшествий в любой газете.

– Этот Барни – дерьмо собачье. Он способен на все, лишь бы с него сняли обвинение.

– Эта информация поступила не от него. О дорожном происшествии мне сообщил совсем другой человек.

– Кто?

– Мне бы не хотелось сейчас уточнять...

– А вы и уши развесили, поверили.

– Я не сказала, что поверила, но есть во всем этом одна очень важная вещь.

– Какая?

– Мотивы для убийства Изабеллы Барни были у многих людей. Все были увлечены версией, что убийца – Дэвид Барни, и совершенно забыли о других людях.

Симона, казалось, была ошарашена такой мыслью и посмотрела на меня без прежнего презрения.

– В самом деле. Почему бы вам не обратить внимание на человека, который действительно внушает подозрение?

– Кого вы имеете в виду?

– Иоланду Вейдман. Изабелла практически уничтожила фирму Питера, когда ушла из нее и увела всех заказчиков. А он так помог ей в начале карьеры. Питер потратил уйму времени и денег на никому еще не известную художницу. Я все это говорю, чтобы вы поняли, насколько взбалмошной особой была моя сестра. Сплошное сумасбродство, наплевательское отношение к самой себе, бесконечные пьянки, наркотики... У нее не было никакого диплома. До того момента, пока ею не занялся Питер, о ней никто не знал. И что он получил вместо благодарности? Она вообразила о себе невесть что и ушла, оставив его ни с чем. Тогда-то он и слег с инфарктом. Это было для него последней каплей. Он никогда себя не жалел, работал как вол. Фактически Изабелла виновна в том, что он подорвал свое здоровье. Вот такая история.

– Но я бы не сказала, что он выглядел оскорбленным, когда я разговаривала с ним.

– Я не говорила, что ОН был оскорблен до глубины души. Оскорблена была Иоланда. Это не женщина, это настоящий паук, я не советую никому оказаться у нее во врагах.

– Я вас слушаю, продолжайте.

– Вы же с ней встречались. Сами видели все.

– Да, она мне не понравилась как личность. За те полчаса, пока я была у них в доме, я не слышала от нее ничего, кроме насмешек над мужем. Мне показалось, что он полностью у нее под каблуком. Но, по крайней мере, она этого ни от кого не скрывает. Мне она показалась... не знаю, как сказать... коварной, что ли.

– Вот именно, – усмехнулась Симона. – Она очень коварная женщина. Иоланда горло перегрызет, если речь зайдет о ее интересах. Присмотритесь к ней повнимательней. Я думаю, ей место в числе подозреваемых.

– Да, но ей лет шестьдесят пять, не меньше! С трудом верится, что она способна на убийство.

– Вы плохо знаете Иоланду. Удивляюсь, как она не убила Изу раньше. А что касается возраста, то она держится будь здоров, лучше меня, пожалуй. – Симона отвернулась и сделала нетерпеливый жест рукой. – Мне надо ехать. Извините, я, кажется, была с вами не очень вежлива. – Она дала задний ход и выехала со стоянки. Я посмотрела ей вслед: у меня появилась новая пища для размышлений.

18

Я вернулась к часовне. Генри уже направлялся к своей машине. Большинство участников траурной церемонии разъехались, из часовни выходили те, кто задержался у гроба. В дверях появился Уильям, вид у него был странный – озадаченный и оскорбленный одновременно. Он напялил на голову фетровую шляпу, которую до того держал в руках.

– Я так и не понял, по какому обряду его отпевали.

– По-моему, тут всех отпевают одинаково, – предположила я.

Уильям с недовольным видом покосился на фасад часовни.

– Больше похоже на ресторан, – буркнул он.

– В наше время поглощение пищи часто путают с отправлением религиозных обрядов, – с грустью констатировала я. – Церковь теряет популярность, видно, потребности желудка сильнее духовной жажды.

– Такие похороны никуда не годятся. У нас в Мичигане чтят традиции и не отступают от них ни на шаг. Насколько я понял, у самой могилы здесь никакой церемонии не предусмотрено. Очень неуважительно по отношению к покойнику, скажу я вам.

– Что есть, то есть, – вздохнула я. – Правда, Морли, по моим сведениям, никогда не был ревностным прихожанином и вряд ли желал, чтобы вокруг его гроба было много суеты. Да и его больной жене вряд ли по силам длительное прощание. – Я, конечно, не стала упоминать, что после отпевания гроб с телом скорее всего отправится не на кладбище, а в бюро судебно-медицинской экспертизы.

– Где Генри? – спросил Уильям.

– Наверное, хочет подогнать машину поближе.

– Как вы смотрите на то, чтобы заехать к нам домой? Мы собирались устроить легкий второй завтрак и приглашаем вас присоединиться. Кстати, будет и Роза, надо же отблагодарить ее за оказанную любезность.

– Спасибо за приглашение. Закончу одно совсем небольшое дело и с удовольствием присоединюсь к вам.

Подкатил Генри в своем лимузине. Лимузином я называю его "шевроле" 1932 года выпуска. Генри ездит на нем с тех самых пор, как купил. Лимузин в великолепном состоянии, блестит, как новенький. Что интересно – сядь за руль Уильям, машина наверняка потеряет львиную долю своей привлекательности. Другое дело – Генри. С таким водителем, как он, лимузин выглядит роскошно, я бы даже сказала, сексуально. На Генри до сих пор засматриваются бабенки всех возрастов, включая и меня. Я много раз видела, как люди провожают взглядом его машину и наверняка потом бросаются проверять, кому она принадлежит. От Санта Терезы до Голливуда два часа езды, поэтому у нас живет немало кинозвезд. Все об этом знают, но никак не могут привыкнуть, что элегантный мужчина за рулем, на редкость напоминающий Джона Траволту[2], оказывается самим Джоном Траволтой. Однажды я чуть не врезалась в дерево, когда хотела повнимательней разглядеть Стива Мартина, едущего мне навстречу в Монтебелло. Если вам интересно, то могу честно сказать, что в жизни он еще лучше, чем в своих фильмах.

Уильям сел в машину к Генри, и они поехали. Пока он не догадывался о ловушке, которую поставила ему Рози. Уж не знаю, что она задумала, но, похоже, игра только начиналась. Однако результат налицо – сегодня Уильям уделял меньше внимания собственной персоне. Мы проговорили с ним минуты три, и он ни словом не обмолвился о своих болячках.

Я направилась обратно в город по 101-й автостраде. Свернула на развязке с Миссайл и поехала на запад до Стейт-стрит. Здесь я повернула направо. Галерея "Эксминстер", где сегодня вечером ожидалась презентация выставки Ре Парсонс, располагалась в одном комплексе зданий с одноименным театром и несколькими офисами. Поскольку галерея находилась во втором ряду зданий, я оставила машину в переулке и прошла наискосок ко входу с вывеской из металлических букв ручной ковки. У входа стоял грузовик, и двое молодых парней выгружали из него запеленутые скульптуры. Я вошла вместе с ними вовнутрь.

Узенький коридорчик вел в зал с высоченным потолком. По белоснежным стенам струился свет из приоткрытых верхних окон. Под потолком были развешаны светильники и экраны из материи, видимо, для того, чтобы регулировать освещение. На цементном полу лежали красочные восточные ковры, на стенах висели работы в технике батика и акварели – цветные пятна в абстрактном стиле.

Ре Парсонс разговаривала с женщиной в халате, судя по всему, они обсуждали, куда поставить две последние скульптуры, которые только что внесли рабочие. Я решила прогуляться по залу. Типпи, взгромоздившись на высокий табурет у задней стены, делала замечания по расстановке экспонатов, у нее в самом деле была выгодная точка для обзора. Выставка Ре состояла из шестнадцати скульптур, установленных на подставках разной высоты. Ре работала в современном материале – полимерной смоле. Довольно большие куски этой смолы – дюймов по восемнадцать с каждой стороны – на первый взгляд казались одинаковыми. Только присмотревшись, я поняла, что почти прозрачный материал имел сложную слоистую структуру и почти в каждом куске были свои вкрапления: в одном – насекомое, в другом – булавка, в третьем – кольцо с ключами. Все это было как бы вморожено в кусок навеки застывшего льда, искрящегося на солнце. Вероятно, эти тотемы так и переселятся в будущее, и когда-нибудь наши потомки обнаружат их при раскопках как свидетельства странной цивилизации.

Не исключено, что Ре заметила мое присутствие. На этот раз на ней были джинсы и мохеровый свитер в крупные палево-голубые и сиреневые полоски. Волосы она заплела в косу, спускавшуюся почти до пояса. Типпи была в спортивном костюме. Тайком от матери она помахала мне рукой. Приятно, что ни говори, когда человек, которому ты едва не разрушила жизнь, не ударяется в панику, а продолжает нормально жить, да еще здоровается с тобой.

Ре прошептала что-то на ухо женщине, с которой разговаривала. Та повернулась и уставилась на меня. Затем отправилась восвояси, звонко постукивая каблучками по цементному полу.

– Привет, Ре.

– Какого черта вам здесь нужно?

– По-моему, нам надо поговорить. Я вовсе не хотела причинять вам какие бы то ни было хлопоты.

– Великолепно! Отлично сказано! Я передам ваши слова своему адвокату.

Уголком глаза я увидела, что Типпи сошла со своего табурета и направляется к нам. Ре сделала рукой нервный жест, словно хозяин своей собаке. Она растопырила пальцы и вытянула ладонь на уровне пояса. Видимо, такой жест обозначал "стоять" или "лежать".

Типпи, видимо, не очень понимала подобные жесты. Она сказала "Ма-а-м..." тоном, в котором обида была смешана с негодованием.

– Этот разговор тебя не касается!

– Нет, касается!

– Подожди меня в машине, детка. Мы быстро закончим.

– Я что, даже не могу послушать, о чем вы говорите?

– Делай то, что тебе велят!

– О Господи! – воскликнула Типпи. Она закатила глаза и тяжело вздохнула, однако послушно исполнила то, о чем ее просили.

Как только она покинула зал, Ре повернулась и бросила на меня ненавидящий взгляд.

– Вы хоть понимаете, что наделали?

– Я как раз и пришла, чтобы прояснить с вами ситуацию. Вместо этого выслушиваю оскорбления. Так что, по-вашему, я наделала?

– Типпи ТОЛЬКО ЧТО выбралась из полосы неудач. Она только-только начинает жить нормальной жизнью, и тут являетесь вы с вашими надуманными обвинениями.

– Я бы не стала называть их надуманными...

– Не придирайтесь к словам. Дело не в них, а в том, что даже если все – правда, в чем я очень сомневаюсь, то вам не следовало поднимать такой шум...

вернуться

2

Известный американский певец и киноактер (р. 1954).

– Какой шум?

– Не говоря уже о том, что любой человек, обвиняемый в преступлении, имеет право на адвоката. Вы не имели никакого права встречаться с дочерью в мое отсутствие.

– Типпи, между прочим, уже двадцать два, Ре. По всем законам она – взрослый человек. Я вовсе не стремлюсь к тому, чтобы против нее возбуждать дело. У того, что произошло шесть лет назад, должно быть какое-то объяснение. Если оно есть, я должна была его выслушать. У нас с Типпи состоялся всего лишь обычный разговор, я кое-что у нее выяснила, причем, заметьте, я не обращалась перед этим в полицию, хотя запросто могла это сделать. Если у меня появится уверенность, что преступление действительно было совершено, я заявлю в полицию. Если я покрываю преступника, то в ту же минуту сама становлюсь соучастницей.

– Но вы угрожали ей! Вы угрожали, применяли запрещенные приемы. Типпи была в истерике, когда я вернулась домой. Не знаю уж, что вы там задумали, но вам следует быть поосторожнее! Вы не судья и не из жюри присяжных...

– Минутку, минутку, – подняла я вверх руки, – погодите, речь не обо мне, речь о Типпи. Она, кстати, воспринимает происшедшее нормальней, чем это делаете вы. Я понимаю, вам хочется защитить ее, наверное, на вашем месте я действовала бы так же, но давайте не будем забывать о фантах.

– О каких фактах? Нет никаких фактов!

– Нет фактов? Хорошо, нет. Ничего не поделаешь. К сожалению, мне не переубедить вас, теперь это ясно. Я попрошу Лонни, как только он вернется из командировки, переговорить с вашим адвокатом.

– Сделайте это, будьте так любезны. И приготовьтесь к самому худшему для себя.

Никак не отреагировать на последнюю фразу было для меня почти невыносимо, но я прикусила язык и поспешила из зала, чтобы не ляпнуть чего-нибудь, о чем потом буду долго жалеть. При выходе из галереи я наткнулась на Типпи.

– Ты не боишься, что нас увидит твоя мать?

– Что она вам сказала?

– То, что она и собиралась сказать. Ты ведь меня предупреждала.

– Только не принимайте это слишком близко к сердцу, ладно? Она сейчас сама не своя, но это пройдет. Просто ей очень тяжело, но она справится с этим, поверьте.

– Будем надеяться, – сказала я. – Послушай, Типпи, я действительно сожалею о том, что все тан произошло. Пойми, у меня не было другого выхода.

– Нет, вы ни в чем не виноваты. Во всем виновата я. Это мне надо раскаиваться в том, что произошло.

– Как у тебя идут дела?

– В общем, нормально, – вздохнула она. – Я разговаривала вчера вечером с моим куратором из общества анонимного лечения от алкоголизма, и, вы знаете, она мне очень помогла. Я сейчас опять собираюсь к ней, а во второй половине дня пойду в полицию.

– Кстати, твоя мать кое в чем права. Тебе, по-моему, следует предварительно переговорить с адвокатом. Он поможет, посоветует, как правильно вести себя с полицейскими.

– Меня это не волнует. Мне хочется как можно скорее покончить со всем этим.

– И все-таки послушай меня. Тебя все равно попросят говорить в присутствии адвоката. Хочешь, я пойду с тобой?

– Я сама справлюсь, – покачала она головой. – Спасибо, что предложили свою помощь.

– Тогда желаю удачи.

– И вам тоже. – Типпи оглянулась на вход в галерею: – Я, пожалуй, побегу. Вы вряд ли придете на открытие?

– Скорее всего, нет. Но мне очень понравились ее работы, – сказала я. – Звони мне, если будут проблемы.

Она улыбнулась и помахала мне на прощание рукой, затем скрылась в галерее.

Я села в машину и задумалась. Типпи – отличная девчонка, хотелось, чтобы ей повезло в предстоящем разбирательстве. В конце концов все у нее будет нормально, в этом я была уверена. Но боль причинила ей я. Конечно, и она виновата, но, с другой-то стороны, она же как-то гасила угрызения совести все эти шесть лет. Наверное, держала все в себе, плакала в подушку. Но что сделано, того не изменишь. Я вернулась к мыслям о собственной работе. Как мне надоели все эти скандалисты, как надоели их обвинения и угрозы. Разве я нанималась, чтобы выслушивать это? Я нанималась, чтобы расследовать порученное дело. И закончу его, уж будьте уверены.

Я включила зажигание и развернулась в неположенном месте. В квартале от галереи был магазин канцтоваров, там я купила три упаковки каталожных карточек – белого, зеленого и оранжевого цветов. После чего поехала домой. На заднем сиденье машины еще оставалась гора бумаг из офиса Морли. Я собрала все до единой и, сгибаясь под их тяжестью, поволокла домой. У дверей квартиры я замешкалась, отыскивая в связке нужный ключ.

Сквозь стекло галереи, соединяющей мою половину с половиной Генри, я разглядела, что на его кухне ланч в самом разгаре. Уильям и Рози склонились друг к другу и о чем-то ворковали. Вероятно, темой разговора были боли в перикарде, колиты и гастриты. Генри выглядел довольно мрачным, он был явно чем-то огорчен – я его давно таким не видела. Поддерживая кипу бумаг коленкой, я только так смогла отпереть свою дверь. Не успела вывалить досье на стул, как вошел Генри с заставленным подносом – курица в лимонном соусе, овощное рагу, салат, домашние булочки.

– Привет, как дела? Это что, все мне? Ну и вкуснятина! Как проходит ланч? – спросила я.

Генри поставил поднос на стол.

– Ты не поверишь, – сказал он.

– Что ты имеешь в виду? Неужели Рози не смогла привести Уильяма в чувство?

– Это уже пройденный этап. – Генри озабоченно потер лоб. – Он забыл о своих болячках. Ты знаешь, что теперь делает Рози? Она флиртует с ним!

– Рози со всеми флиртует.

– Да, но и Уильям не остается в долгу, – сокрушенно проговорил Генри, доставая для меня из шкафа нож и вилку.

– Ну, положим, в этом нет ничего страшного, – сказала я и по глазам Генри поняла, что ошибаюсь. – Разве это опасно?

– Ты ешь, а я буду рассказывать. Предположим, у них дело дойдет до чего-то серьезного. Что тогда будет?

– Генри, они знакомы-то всего два дня. – Я решила начать с домашних булочек – они были ужас до чего аппетитные.

– Уильям собирается пробыть здесь две недели. У меня волосы дыбом встают, когда я думаю, что может развернуться в оставшиеся тринадцать дней.

– Ты, оказывается, умеешь ревновать.

– При чем тут ревность! Я просто в ужасе.

Сегодня утром все шло нормально. Уильям болтал о колитах, дважды мерил себе давление. Потом еще примерно час мучился по поводу каких-то непонятных симптомов. Затем мы пошли на похороны и там все было более-менее. Когда вернулись, он решил передохнуть и отправился к себе в комнату. В общем, он был тем же старым добрым Уильямом. Нет, честное слово, меня это не очень раздражало. Затем я накрыл на стол и явилась Рози – вся накрашенная. И что я вижу? Они сидят, голова к голове, смеются и воркуют, как пара голубков!

– Что в этом плохого? Рози – просто клад! – Я перешла к курице и тут только почувствовала, как смертельно проголодалась.

– Мне тоже нравится Рози. Она великолепна. Но я не могу представить ее в роли своей НЕВЕСТКИ!

– До этого дело не дойдет.

– Думаешь? Тогда пойди и послушай, о чем они там говорят. У тебя глаза на лоб полезут.

– Ну-ну, Генри, не преувеличивай. Уильяму уже восемьдесят пять лет. Рози всего шестьдесят пять, и она никогда не согласится выйти за него замуж.

– Вот и я об этом говорю. Она для него слишком молода.

Меня начал разбирать смех:

– Ты что, серьезно?

– Я-то серьезно, а вот ты – нет. Что будет, если у них начнется "страстная" любовь? Можешь ты представить их вдвоем, в его спальне?

– По-твоему, Уильям уже не имеет права на сексуальную жизнь? Генри, ты меня удивляешь, это на тебя не похоже.

– По-моему, я просто здраво рассуждаю.

– Но он же еще ничего не натворил! Мне казалось, ты мечтал о том, чтобы он перестал ныть о своем здоровье. Твоя мечта сбывается. Теперь он переключится на другую тему.

Генри уставился на меня, его начали одолевать сомнения.

– Значит, тебе не кажется, что заводить роман в его возрасте вульгарно?

– Да нет, наоборот, это великолепно. У тебя ведь и у самого не тан давно был роман.

– И чем это кончилось, ты, надеюсь, помнишь?

– Главное, что ты остался в живых.

– Но останется ли в живых Уильям, вот в чем вопрос. Я все пытаюсь представить себе, как Рози полетит на Рождество в Мичиган. Я вообще-то не сноб, но, по-моему, у Рози нет понятия о хороших манерах. Например, ей ничего не стоит при всех начать ковырять в зубах.

– Слушай, по-моему, ты рано забеспокоился.

Он пожевал губами, видимо, обдумывая разные варианты.

– Да, видимо, отговаривать их бессмысленно. Они все разно сделают так, как захотят.

Я молчала, делая вид, что в данный момент меня ничто на свете не интересует, кроме еды.

– Как вкусно! Пальчики оближешь, – сказала я умиротворенно.

– Там останется кое-что на ужин, – пообещал Генри. Он показал на бумаги, сваленные на столе: – У тебя много работы?

– Да, вот поем и примусь за дела.

– Хорошо, не буду забивать тебе голову чепухой. У тебя и без этого есть о чем подумать. – И он по-стариковски вздохнул.

– Ты все-таки держи меня в курсе, – попросила я.

– В этом можешь не сомневаться.

Мы попрощались, я закрыла за ним дверь и отправилась наверх. Платье на все случаи жизни и колготки отправились обратно в комод, на смену им появились джинсы, свитер, носки и кроссовки. Райское наслаждение.

Очутившись опять внизу, я открыла банку "диет-пепси" и погрузилась в бумаги. Первым делом разложила на столе все документы по порядку – отдельно досье, отдельно записные книжки, отдельно рабочие отчеты о беседах. Я составила полный список людей, с которыми Морли успел встретиться, и выписала, что сказал каждый из них. Все это я заносила на каталожные карточки, они ложились передо мной аккуратными рядами. Я составляла такие картотеки по каждому делу, с которым работала, и уже не могла без них обойтись. Меня научил этому приему Бен Берд уже в самом начале моей карьеры. Как я теперь понимаю, скорее всего Бен позаимствовал эту технику у Морли Шайна. Я улыбнулась. Свою фирму они называли агентством Берда-Шайна, эти старомодные сыщики с вечными бутылками виски в ящиках стола. В их пору больше всего было "матримониальных" расследований, попросту говоря, выяснений доказательств супружеской неверности. Супружеская измена воспринималась тогда как оскорбление общественной нравственности, как покушение на устои и тому подобное. Теперь это совершенно обыденная вещь, что-то вроде ни к чему не обязывающей болтовни случайно встретившихся знакомых.

С каталожными карточками можно было разыгрывать уйму вариантов – строить их в хронологическом порядке, составлять схемы связей, отделять известное от неизвестного, классифицировать мотивы и версии. Иногда я просто тасовала колоду и раскладывала что-то вроде пасьянса. Кстати, я давно этим не занималась и зря – занятие не только полезное, но и успокаивающее нервы.

Я пошла в кладовку и принесла демонстрационную доску, на которую было очень удобно прикреплять карточки. Пока я не знала, по какой схеме расположу карточки, мне нужно было иметь всю информацию перед глазами. Карточки с записями по убийству Изабеллы Барни были зеленого цвета, по делу Типпи – оранжевого, всех действующих лиц я выписала на белые карточки. Скоро все они были на доске. На часах было 16.45. Я села на табуретку, оперлась локтями о стол и запустила пальцы в свои волосы. Карточки выглядели... ну, просто как цветовые пятна, разбросанные по доске как попало.

Что я хотела отыскать? Связь. Противоречие. Нечто, выходящее за рамки обычного. Я хотела увидеть уже известное мне в новом свете, схватить за хвост неизвестное. Размышляя, я снимала карточки с доски, переставляла их, складывая то одну, то другую схему. Я не спеша обдумывала убийство Изабеллы Барни, позволяя мыслям следовать самыми хитроумными путями. Должно быть, убийца был на седьмом небе от счастья, когда понял, что преступление раскрыть не удалось. Не исключено, страшная назойливость Дэвида Барни той осенью подсказала убийце, на кого можно свалить вину. Кого заподозрили бы в первую очередь? Конечно, Дэвида Барни. Значит, убийца хорошо знал его привычки, знал, что Барни всегда крутится где-то неподалеку от Изабеллы. Но ведь вокруг нее было много других людей. Те же Вейдманы живут всего в миле от ее дома. Сестра Изабеллы, Симона, она вообще живет в двух шагах. Лаура Барни тоже вызывает подозрение. Безусловно, она знала о ночных пробежках бывшего супруга. На первый взгляд, ей ничего не перепадало от этой смерти. Но это в отношении денег, а ведь есть и другие интересы. Великолепная месть – убить женщину, отнявшую у нее мужа, а заодно разделаться и с бывшим мужем, подставив его под подозрение.

Да, в этом что-то есть, что-то есть. Возможно, именно здесь и кроется та связующая нить, которая объединит разрозненные факты.

Раздался телефонный звонок. Я подпрыгнула от неожиданности. Замерло сердце.

Это была Ида Руфь.

– Кинси, надеюсь, я не помешала, только что звонили из бюро судебно-медицинской экспертизы. Кажется, эксперта зовут Уокер. Он просил перезвонить ему как можно быстрее.

Я прижала трубку к плечу и дотянулась до ручки и блокнота.

– Он оставил номер своего телефона?

Ида продиктовала мне номер. Как только она повесила трубку, я набрала бюро.

19

– Бюро судмедэкспертизы. Детектив Уокер.

– Привет, Берт. Это Кинси. Ида Руфь передала мне, что вы звонили.

– Да-да. Рад вас слышать. Подождите секунду, я возьму свои бумаги. – Я услышала, как он чем-то шелестит и шепотом переговаривается с кем-то из своих коллег. – Извините. Мы только что закончили анализы по Морли. Оказалось, что причиной смерти явилась острая почечная недостаточность в сочетании с поражением печени, сердечно-сосудистым кризом, а также...

– Чем все это было вызвано?

– Я как раз перехожу к этому. Я вам уже говорил, что звонил вчера в похоронное бюро? Нет? Так вот, я беседовал с директором. Рассказал об имеющихся подозрениях и спросил, не заметил ли он чего-нибудь необычного. Они обратили внимание на то, что у Морли наблюдалась, как у нас говорят, "выраженная желтизна кожных покровов".

– Так бывает у любителей выпивки?

– Я тоже это сначала подумал, но потом выяснилась истинная причина. Среди того, что вы принесли из дома Морли и из его офиса, особое подозрение вызвал у меня остаток пирожного, так как начинка в нем была явно растительного происхождения – трудно представить, что Морли добровольно проглотил что-то из химикатов. Я сделал анализ этой начинки и обнаружил интересную вещь. Вы когда-нибудь слышали об "амамита фаллоидас"?

– Звучит очень сексуально. Что это за дрянь?

– Ядовитый пластинчатый гриб. Не исключено также, что в начинке был "аманита верна". Это разновидности одного и того же гриба, который в просторечии называют бледной поганкой. Обе разновидности смертельно ядовиты. Так что кто-то весьма ловко приготовил струдель под названием "аманита".

– Да-а-а. Звучит очень мрачно.

– Согласен. Вот еще послушайте. Одной пятимиллионной доли грамма фаллоидина достаточно, чтобы умертвить мышь. Меньше чем две унции этого же вещества убивают взрослого человека.

– Боже!

– Этот тип яда вызывает именно те симптомы, о которых вы рассказывали. Важно и то, что у этого яда скрытый период действия – от шести до двадцати часов. Затем у человека начинается рвота, боли в желудке, понос, явления сосудистого криза.

– Значит, если Морли почувствовал себя плохо в полдень в субботу, следовательно, он съел это "пирожное" или утром в субботу или в какое-то время в пятницу?

– Да, похоже на то.

– Где можно найти эти проклятые грибы? Они растут в наших местах?

– Я смотрел в справочнике. Там написано, что они растут на тихоокеанском побережье Северной Америки в летнее и осеннее время. Сейчас уже не осень, но вполне вероятно, они еще где-то встречаются. Бледная поганка растет преимущественно в хвойных лесах, одиночными грибами, группами или кольцами. Даже если в наших местах они редки, их можно привезти в замороженном или высушенном виде. Где вы нашли эти остатки пирожного? У него дома?

– Нет, в мусорной корзине в его офисе в Колгейте. Я заметила эти остатки, когда была там еще в первый раз, но не увидела в них ничего подозрительного.

– Вы не знаете, как они туда попали?

– Понятия не имею. Я просто сунула коробку в мешок вместе с остальными вещами. Вероятно, по дороге в офис Морли заехал в кондитерскую и купил это пирожное. Бетти из парикмахерского салона говорит, что он постоянно привозил с собой какую-нибудь еду. Неделю он был на строгой диете, но у себя в офисе отводил душу и на пирожных, и на еде из "Макдональдса". Возможно, кто-то доставил ему это угощение прямо к дверям офиса...

Берт перебил меня:

– Да, вот что еще важно. Именно при отравлении ядом бледной поганки у жертвы наступает кратковременное улучшение самочувствия.

– Вы имеете в виду воскресное утро?

– Именно. Как раз к этому моменту организм человека уже сдался под действием яда. Печень окончательно разрушена, яд проник в кровь, открылось кровотечение в пищеварительном тракте. Морли, вероятно, не упомянул, что перед этим у него была кровавая рвота и кровавый понос. Возможно, он не хотел тревожить жену, не знаю. В общем, если бы на этой стадии его поместили в больницу, он не выжил бы.

– Да, плохо было бедняге. Почему же он не обратился за помощью?

– Трудно сказать. В таких случаях состояние организма напрямую зависит от количества яда. Возможно, он откусил только маленький кусочек, почувствовал какой-то странный вкус и выбросил остатки в корзину. Вы когда-нибудь видели, как Морли ел? Он буквально сметал все со стола. Да еще хвастался. Видно, пирожное пришлось ему не по вкусу.

– Значит, убийца хорошо знал его привычки? – предположила я.

– Не обязательно. Он не делал секретов из своих привычек. Всем подряд рассказывал, какое больное у него сердце и какие проблемы с лишним весом.

– А эти грибы? Их можно сразу отличить от других?

– Да, если вы в них хоть немного разбираетесь. Я сейчас прочитаю, что тут о них написано. "Аманита верна" – гриб белого цвета, "Аманита фаллоидас" – желтоватого или зеленоватого. Споры у обоих видов белые. Так. Что еще? Да, вот это важно. Гриб вырастает из капсулы, которая так и остается даже у взрослого гриба. Здесь есть картинка бледной поганки, она как будто растет из яйца с мягкой скорлупой. Дальше продолжать?

– Нет, главное я уже поняла. Возможно, остальные поганки так до сих пор и растут во дворе убийцы. Что вы будете делать дальше?

– Я уже послал кусочек пирожного в токсикологическую лабораторию в Фостер Сити. Думаю, они подтвердят нашу версию. Я уже звонил в отдел по расследованию убийств лейтенанту До-лану, вы тоже можете ему позвонить. Работа предстоит трудная. В делах об отравлениях очень сложно найти доказательства, удовлетворяющие суд. Им нужны прямые улики: кто именно испек пирожное и положил в него ядовитый гриб, кто положил коробку у двери офиса Морли, который удивился, но съел "подарок". Как ни крути, тут все улики оказываются косвенными. Насколько я понимаю, пока нет даже подозреваемого.

– Да, пока нет.

– Но начинать с чего-то все равно надо. Как только мы получим дополнительную информацию, я вам сразу перезвоню. Кстати, у меня совершенно пропало желание пробовать домашние пирожные.

– У меня тоже. Спасибо, Берт.

Я повесила трубку похолодевшими руками. За последние месяцы Морли говорил с десятками людей, имевших отношение к делу Изабеллы Барни. Что же заставило убийцу пойти на крайний шаг? Что-то очень серьезное, это ясно. Отравители отличаются от остальных убийц тем, что они хитрее, изворотливее, умнее последних во много раз. В порыве чувств на такой шаг не идут. Злой умысел в таких случаях, если, конечно, убийца найден, не нуждается в особых доказательствах и приговор бывает самым жестоким.

Морли Шайна отравили ловко и молниеносно, тан редко случается даже при обычных способах убийства. Я невольно вообразила убийцу, склонившегося над поваренной книгой и изучающего то, что больше всего любит Морли. Вот он готовит тесто, вот сдабривает его маслом, вот скатывает струдель, не забыв про ядовитую начинку. Угощение готово, и убийца, возможно, даже мило беседует с Морли, пока тот ест пирожное. У пирожного странный привкус, но Морли не привык к изысканной пище. Он слишком оголодал на своей диете и слишком хорошо воспитан, чтобы делать замечания. Затем, спустя много часов, он чувствует себя плохо. Вряд ли он соотносит свое нездоровье с пирожным, съеденным накануне...

Где-то же я видела эти поганки? В моем мозгу мелькнула картинка чьего-то сада... деревья... кружок из поганок...

Не так уж много мест, где я могла это видеть. У Симоны? У дома Дэвида Барни, там, где он жил в момент убийства Изабеллы? Нет, там я не могла этого видеть. Рядом океан, деревьев почти совсем не было. У Вейдманов? Помнится, вместе с Иоландой я выходила во внутренний дворик, где дремал Питер Вейдман, там еще был вид на небольшой садик.

Я опять аккуратно разложила разноцветные карточки. Кого же из свидетелей Морли я еще но видела? Еще раз взяла расписание его встреч за последние месяцы, начиная с октября. В ноябре их не так много – два визита к врачу, один – к парикмахеру. Совсем не то, что нужно. В декабре были отмечены две встречи по делу об убийстве. Да, в какой-то момент Морли попал в точку, этого ему и не простили. Дважды намечалась беседа с Иоландой и Питером Вейдманами. Один раз ее, очевидно, переносили, так как стрелка на странице была подведена к другому дню. Я вспомнила, как Иоланда высказывала недовольство назойливостью Морли. Значит, он был у них неоднократно.

Вот запись первого декабря: 13.15 – встреча с Ф.В. Франческа Войт? Говорил ли он с ней? Мне она сказала, что никогда не встречалась с Морли. Я нашла папку с ее инициалами, но совершенно пустую. Возможно, некто с инициалами Ф.В. проходил свидетелем по какому-то другому делу, но это маловероятно. На этой же странице сверху был записан номер домашнего телефона Войта. Франческа солгала мне? На той же неделе в субботу утром он наметил встречу с Лаурой Барни. Она упомянула об этой договоренности, правда, Морли по какой-то причине на встречу не явился. Дороти говорила, что в субботу он ездил только в свой офис, чтобы забрать почту. Если моя теория верна, то пирожное ему подкинули либо в пятницу после обеда, либо в субботу утром. Это стоит проверить. Кстати, Лаура Барни как медсестра имела представление о ядах. Пожалуй, начать надо с нее, а потом проверить остальных.

И начинать надо сейчас же. Я снова открыла дверцу своей машины. Снова автострада. Направо, налево... В шестом часу я уже была перед главным входом в клинику. Закрывалась она в пять, так что шансы застать кого-либо приравнивались к нулю, ведь впереди был уик-энд. Домашнего адреса Лауры я не знала, а встречу с ней откладывать не хотела. К моему удивлению, именно она показалась в дверях. Я энергично нажала на звуковой сигнал, она посмотрела в мою сторону с недовольным видом.

Я помахала ей рукой и высунулась из окошка.

– Могу я переговорить с вами?

– Я спешу домой.

– Это займет совсем немного времени.

– Не могли бы мы встретиться в другой день? Я так устала на работе. Мечтала пойти домой, выпить бокал вина и принять горячую ванну. Приезжайте ко мне домой примерно через час.

– К сожалению, в это время я должна быть в другом месте.

Она отвернулась, молчаливо изучая тротуар возле моей машины.

– Мне нужно всего пять минут.

– Ладно, давайте. – Она кивнула головой на соседний дом. – Я живу здесь, квартира номер шесть. Припаркуйте машину и поднимайтесь ко мне. Я хотя бы сброшу халат и влезу в тапочки.

– Спасибо за приглашение.

Она пошла к своему дому и исчезла в подъезде. Парковка не заняла у меня много времени. Кажется, я могла поздравить себя с началом паранойи, так как на мгновение мне показалось, что Лаура живет в другом доме и таким нехитрым способом решила улизнуть. Вот она входит в парадную дверь и выходит через черный ход. Я вошла в ту же дверь и оказалась в плохо освещенном, пустом коридоре. На небольшом столике в углу стояла лампа, но ее еще не успели зажечь, рядом с ней лежала аккуратно разложенная почта для жильцов и газеты. Все двери на первом этаже были закрыты, очевидно, три квартиры были здесь на первом этаже и три – на втором. Справа по коридору наверх вела лестница.

Я поднялась по ней. Не самое лучшее место на свете для жилья, но зато чисто. Я не любитель завитушек, а обои на стенах были в викторианском стиле. Но цвета веселенькие.

Квартира номер шесть. Я постучала в дверь. Через мгновение на пороге появилась Лаура, затягивая на ходу хлопковое кимоно. Ее медсестринские туфли небрежно валялись в прихожей, в ванной комнате вовсю шумела вода, указывая, что времени для разговора совсем немного. Вся квартира – две большие комнаты и ванная. По потолку шли деревянные балки, выкрашенные темным лаком. Мебели немного, но подобрана она со вкусом. Лаура с усмешкой следила, как я обозреваю ее апартаменты.

– Как вам моя квартира?

– Нормально. Мне всегда интересно, как живут люди.

– А как живете вы сами?

– Примерно так же. Предпочитаю простую обстановку, – сказала я. – Не люблю работать только для того, чтобы оплачивать бесчисленные счета.

– А я ненавижу жить вот так, в одиночестве. Присаживайтесь, если хотите.

– Неужели это так плохо – жить одной?

– Конечно, разве вы так не считаете? Ужасная штука – одиночество. Пустота. Разве кто-нибудь добровольно согласится жить вот тан? – Она обвела комнату рукой, но явно имела в виду совсем не мебель. Затем пошла выключить воду. Судя по аромату трав, ванна будет лечебной.

– А мне такая жизнь нравится. По крайней мере, никто не лезет с советами, – сказала я.

Лаура вернулась.

– Надеюсь, так я буду жить не всегда. Как видите, я не смиряюсь со своим одиночеством.

– Разве кто-то, кроме нас самих, способен понять нас? Каждый сам по себе.

– О, перестаньте. Не люблю я этих разговоров, – перебила меня Лаура. – Тан зачем я вам понадобилась?

– Мне надо поговорить с вами по поводу Морли Шайна. Он ведь назначал встречу на прошлую субботу?

– Да. Только почему-то не соизволил прийти.

– Его жена утверждает, что в тот день он ездил к себе в офис.

– Я была там ровно в девять. Прождала его целых полчаса, а потом уехала.

– Где вы его ждали? В его кабинете?

– Нет, была на улице, сидела в своей машине. А почему вы спрашиваете? Есть какая-то разница, где я ждала – снаружи или внутри?

– Да нет, особой разницы нет. Просто меня интересует коробка с заказом, которую Морли должен был получить в этот день.

– Вы имеете в виду эту коробку из кондитерской?

– Так вы ее видели?

– Да, конечно. Я же говорю, я сидела в своей машине. Фургон, который развозит заказы из кондитерской, притормозил рядом с моей машиной. Вылез какой-то парень с коробкой белого цвета. Он прошел мимо меня и спросил, не я ли Марла Шайн? Я сказала, что он перепутал, что его клиента зовут Морли Шайн, но его еще нет. Тогда парень попытался всучить эту коробку мне, но я и так ждала уже довольно долго и собиралась уезжать. Ненавижу попусту терять время. Я же вам говорила, что меня ждала в тот день масса дел.

– И что парень сделал потом с этой коробкой?

– С коробкой? Не помню. По всей видимости, поставил ее на крыльцо.

– Название кондитерской вы случайно не запомнили?

– Нет, мне это было ни к чему. Помню, что фургон был красного цвета. Может быть, это был фургон не самой кондитерской, а какой-то рассылочной службы. А почему вы так подробно спрашиваете об этом?

– Морли умер не своей смертью.

Она только проговорила: "Неужели?" Ее удивление казалось совершенно искренним.

– Вероятно, в той белой коробке лежал струдель. Я только что разговаривала по поводу этого струделя с судебно-медицинским экспертом.

– Так в этой коробке лежала отрава?

– Получается, что так.

– И что вы собираетесь делать?

– Пока не знаю. Морли удалось узнать что-то очень важное. Кажется, я начинаю догадываться, что именно.

– Жаль, что он не успел ничего сказать перед смертью.

– Ну, в определенной степени успел. Я уже знаю, в каком направлении развивалась его мысль. Он ведь много лет был партнером человека, который учил меня ремеслу частного детектива.

– Может быть, я могу вам помочь еще в чем-то?

– Нет, спасибо, пока все. Теперь принимайте свою ванну.

И снова автострада. Свернув на нее, я домчалась до поворота на Каттер-роуд, затем повернула налево по направлению к Хорток Равин. У меня было такое чувство, что уже неделю без остановки я мотаюсь между этими тремя точками – Колгейт, Санта Тереза, Хортон Равин. Вторая половина дня выдалась пасмурной, типичный декабрь с температурой около пятидесяти по Фаренгейту. На такую погоду жалуются только избалованные солнцем калифорнийцы. Я припарковала машину у ворот и нажала на звонок. На этот раз открыла сама Франческа. Она была в шерстяном коричневом платье, на спину накинула свитер.

– Кинси? Вот уж не ожидала увидеть вас так скоро. – Она удивленно вскинула брови и внимательно посмотрела на меня: – Что-нибудь случилось? Вы какая-то не такая. Плохие новости?

– Да, но сейчас не об этом. У вас есть время для разговора? Мне нужно кое о чем спросить.

– Конечно. Заходите. Гуда ушла на рынок, а я как раз пью кофе у камина на веранде. Присоединяйтесь ко мне. На улице сейчас так противно.

"Сейчас везде противно, не только на улице", – подумала я. Мы зашли на кухню, выкрашенную в два цвета – черный и белый, с огромными окнами. Единственным цветным пятном здесь были красные тарелки. Франческа взяла чашку для меня, и мы вышли на веранду.

– Хотите со сливками, с сахаром? Есть еще молоко.

– Молоко – именно то, что надо; – сказала я. Мне не хотелось пока говорить про Морли. Франческа поглядывала на меня, пытаясь отгадать цель визита. Видимо, плохие новости накладывают на человека свой отпечаток.

Франческа устроилась в своем кресле: перед моим приходом она читала книгу Фэй Уэлдон, закладка была уже на последних страницах. Я тысячу лет не сидела вот так с книгой целый день. Франческа налила кофе. Я поблагодарила ее, она чему-то усмехнулась и положила к себе на колени подушку. Положила и начала ее теребить.

Судя по всему, она решила не выяснять цель моего визита. Наконец я не выдержала.

– Франческа, я просматривала записные книжки Морли и обнаружила там пометку о том, что вы встречались на прошлой неделе. Почему вы не рассказали мне об этой встрече?

– О, – она покраснела, лихорадочно подыскивая ответ. Потом решила, что второй раз лгать не стоит: – Мне очень не хотелось об этом говорить.

– Сейчас-то расскажете?

– Это действительно очень неприятная для меня тема. В четверг утром я перезванивала Морли и, кажется, уладила это дело.

Она замолчала.

– И что это была за история? – спросила я.

– По этому поводу у нас была ссора с Кеннетом. Дело в том, что совершенно случайно я наткнулась... в общем, узнала нечто неизвестное мне...

– Что же?

– Сейчас скажу. Но вы должны понять обстоятельства, в которых это произошло...

Обычно об "обстоятельствах" начинают говорить тогда, когда стремятся оправдать чью-нибудь подлость. Иначе нет смысла ссылаться на обстоятельства.

– Так я вас слушаю, Франческа.

– Теперь я понимаю, насколько смерть Изабеллы вымотала меня. Я уже не могу слышать ни об убийстве, ни о чем-либо, с ним связанном. Шесть лет я слышу от Кеннета только об этом, больше ни о чем. Ее убийство, ее деньги, ее талант. Какая она была красивая. Как трагична ее гибель. Он стал одержимым из-за этой женщины. Сейчас он любит ее сильнее, чем при жизни.

– Ну, это, наверное, преувеличение...

Франческа не обратила никакого внимания на мою реплику.

– Я даже Морли призналась, что ненавидела Из, что была счастлива, когда услышала известие о ее смерти. Словно... огромная ноша свалилась с плеч. Когда я потом вспоминала о тех днях, то поняла, насколько все извратилось в моем сознании. Кстати, то же самое можно сказать и о Кеннете. Мы оба хороши. В сущности у нас брак двух психопатов.

– Вы пришли к такому выводу после беседы с Морли?

– Да, но не только она показала мне, что с этим надо кончать, что если я хочу остаться в здравом рассудке, то должна стать самостоятельной...

– Значит, именно тогда вы решили расстаться с ним, в эти последние несколько недель?

– В общем, да.

– Значит, решение не связано только с вашим заболеванием?

– Конечно, и это сыграло свою роль, – пожала она плечами. – Я как бы проснулась, взглянула на многое по-новому и вдруг поняла, что происходит вокруг. Но, честно говоря, до беседы с Морли я все еще считала, что у нас с Кеннетом счастливый брак. Да-да. Я считала, что все в порядке. Морли открыл, что и в этом отношении я тешила себя иллюзиями.

– Видно, у вас был непростой разговор, – предположила я.

Я ждала, что она начнет рассказывать, но воцарилась долгая пауза.

– Так о чем же вы говорили?

Она посмотрела на меня:

– Что?

– Вы собирались рассказать мне о беседе с Морли, о том, что вы случайно обнаружили. Ведь именно эта находка заставила вас позвонить Морли, не так ли?

– Да, конечно. Так вот, однажды я наводила порядок в кабинете Кеннета и наткнулась на счет, о котором никогда от него не слышала.

– Вы имеете в виду какую-то справку о банковском счете?

– Да, что-то вроде этого. Он, как бы это лучше сказать, кое-кого поддерживал деньгами.

– Поддерживал кое-кого деньгами? – тупо повторила я.

– Ну, вы понимаете, о чем речь. Регулярные выплаты наличными, из месяца в месяц. Это продолжалось около трех лет. Как всякий уважающий себя бизнесмен, Кеннет сохранял все документы. Наверное, ему не приходило в голову, что я могу на них наткнуться.

– Так кому же он передавал деньги? У него была любовница?

– Я тоже так сначала подумала, но оказалось, что все значительно хуже.

– Франческа, нельзя ли отказаться от намеков, а сразу сказать, о чем идет речь.

– Он выплачивал деньги Кэртису Макинтайру.

– КЭРТИСУ? – Я не верила своим ушам. – За что?

– Я тоже задала себе этот вопрос. Я, конечно, была вне себя. Как только Кеннет пришел домой, я набросилась на него с вопросами.

– И что он сказал? – Я смотрела на нее не мигая.

– Он сказал, что это обычная благотворительность. Он тратит небольшую сумму, но выручает из беды человека. Что-то вроде этого.

– Зачем ему это нужно?

– Не имею ни малейшего понятия.

– О какой сумме шла речь?

– За три года – около тридцати шести тысяч долларов.

– Да, дела! – выдохнула я. – Только что меня обвинили в том, что я вставляю палки в колеса, мешаю вести расследование, порученное Лонни, а тут я узнаю, что истец, оказывается, занимался систематическим подкупом основного свидетеля. Если Лонни узнает про это, его хватит удар!

– Примерно то же самое я сказала Кену. Он заявил, что просто хотел немного помочь человеку.

– Он что, не понимал, как это будет выглядеть, если об этом узнают? Это же прямой подкуп свидетеля. Поверьте мне, Кэртис вовсе не такой надежный свидетель, за которого он пытается себя выдать. Теперь-то мы точно не сможем использовать его в суде, как беспристрастного свидетеля.

– Кен объяснил, что не видит здесь особых проблем. Просто у Кэртиса были трудности с поисками работы, он хотел уезжать в другой штат, а Кеннету нужно было, чтобы этот человек всегда был под рукой...

– Но для таких случаев существуют повестки!

– Кен клялся, что никакого криминала в его действиях не было. Кэртис сам пришел к нему вскоре после того, как Дэвида оправдали в суде...

– О, перестаньте, Франческа! Что подумают по этому поводу присяжные, как вы думаете? Удивительно все сходится! Свидетельские показания Кэртиса приносят непосредственную выгоду человеку, который три года выплачивал ему деньги...

Я замолчала. Франческа теребила подушку, лежавшую у нее на коленях, с такой силой, что я невольно обратила на это внимание.

– И что же было дальше?

– Я передала справку о счете Морли. Я боялась, что Кеннет ее уничтожит, и решила, что разумней оставить ее у Морли до тех пор, пока мне не станет ясно, что делать дальше.

– Когда вы передали эту бумагу?

– В четверг, а обнаружила ее в среду вечером. В четверг вечером мы с Кеннетом насмерть разругались по поводу этой бумаги...

– Он понял, что вы забрали документ себе?

– Да, это его и взбесило. Он требовал вернуть его, но я не соглашалась ни под каким видом.

– Кеннет знает, что вы отдали бумагу Морли?

– Нет, ему я этого не сказала. Может быть, он сам догадался, только я не пойму, каким образом. А почему вы спрашиваете?

– Потому что Морли не умер, его отравили.Кто-то подсунул ему пирожное с начинкой из бледных поганок. Я обнаружила остатки этого пирожного в корзине для бумаг в его кабинете.

– Вы же не думаете, что это мог сделать Кен? – Лицо Франчески стало белым как мел.

– Я была у Морли дома и в его офисе. Ничего похожего на эту справку не обнаружила. Кстати, все бумаги Морли были в страшном беспорядке, часть из них явно пропала. Сначала я подумала, что он просто неряшливо вел документы или обманывает Лонни, подсовывая ему липовые отчеты о работе. Но теперь я склоняюсь к тому, что кто-то забрал первые попавшиеся документы, чтобы скрыть пропажу какой-то более ценной бумаги.

– Кеннет никогда не пошел бы на такое. Нет, он не мог бы сделать такую вещь.

– Что было в четверг, когда он понял, что бумаги у вас нет? Он не настаивал, чтобы вы сказали ему, где она?

– Он спрашивал меня об этом несколько раз, но я молчала. Тогда он сказал, что ничего страшного в этой истории нет, что никакого преступления он не совершал, а просто ссужал Кэртиса деньгами – это его личное дело. И нет беды в том, что я это узнала.

– А вам самой эта история не кажется странной? Кеннет регулярно платит Кэртису Макинтайру, Макинтайр собирается выступать в качестве свидетеля обвинения на процессе по делу Дэвида Барни. Если обвинение подтвердится, Кеннет получит большие деньги. Разве вы не видите, что у каждой стороны здесь свой интерес? Или, возможно, речь идет о каком-то шантаже. Все это вызывает массу вопросов.

– Какой шантаж вы имеете в виду?

– Шантаж, связанный с делом об убийстве Изабеллы Барни. Вокруг него слишком много неясного.

– Кеннет ни за что не решился бы на убийство Изабеллы. Он слишком сильно ее любил.

– Это он сейчас тан говорит. Кто знает, что было у него на уме шесть лет назад?

– Вряд ли он способен на это. – Голос у Франчески звучал не особенно убедительно.

– Почему бы и нет? Изабелла бросила его ради Дэвида Барни. Может ли быть лучший вариант мести – убить ее и сделать так, чтобы подозрение пало на Дэвида?

Я ушла, оставив Франческу в глубокой задумчивости. Она машинально теребила один из углов подушки, лежавшей у нее на коленях, пока он не стал похож на заячье ухо.

20

На пути в Колгейт я остановилась у заправки. Бензин был на нуле. Это мотание по городу было ничем не лучше поездки в Айдахо и обратно. Нужно потребовать у Лонни компенсации за бензин. Был уже седьмой час, навстречу мне по шоссе двигался непрерывный поток машин. Над окрестными скалами ползли лохматые тучи.

Я направлялась на фирму "Войт Моторз" и прикидывала в уме шансы на то, что Кеннет Войт скажет мне правду. Какими бы ни были его отношения с Кэртисом, в какой-то момент все равно настанет время для прямого разговора об этих странных выплатах. Если я ничего не вытяну из Кеннета, то поеду к Кэртису и поговорю с ним. Я припарковала мою машину на стоянке между роскошным "ягуаром" и новеньким "порше". Вошла в салон, не обратив никакого внимания на ринувшуюся ко мне служащую. Поднялась наверх, где располагались стеклянные кабинки офисов – "Кредит", "Бухгалтерия". По-видимому, в салоне была железная дисциплина – всем служащим надлежало быть на рабочих местах до закрытия – до восьми часов. В ожидании заветной минуты служащие уже начинали потихоньку собираться. Кабинет Кеннета украшала табличка с крупными медными буквами. Секретаршей Кеннета оказалась женщина лет пятидесяти, которая решила, что светлые волосы вернут ей молодость. Глаза у нее были печальные. Она наводила порядок на своем столе, раскладывая досье и карандаши с ручками.

– Добрый вечер, мистер Войт у себя? Мне нужно переговорить с ним, – сказала я.

– Разве вы не встретили его на лестнице? Он ушел минуты две назад. Может быть, он пошел через черный ход? Я смогу вам чем-нибудь помочь?

– Нет, не думаю. Где он обычно ставит свою машину? Я попытаюсь поймать его на стоянке.

Секретарша посмотрела на меня с подозрением.

– По какому поводу вы пришли?

Я не стала ничего говорить ей. Пошла по второму этажу, заглядывая в открытые двери офисов. Заглянула даже в мужской туалет. Оттуда как раз выходил какой-то мужчина, застегивающий ширинку. Боже, как у них все просто! Нет, если бы на земле была справедливость, то все надо было бы сделать наоборот. Я сказала: "О, извините, ошиблась". Наконец-то я дошла до двери, на которой было написано "Пожарный выход". У этого выхода не стояло ни одной машины, Кеннета тоже не было видно.

Я вернулась к своему "фольксвагену" и поехала по направлению к Стейт-стрит. До мотеля, в котором обитал Кэртис Макинтайр, было около мили езды. По сторонам тянулись бесчисленные ресторанчики, мойки для машин, офисы мелких фирм и магазинчики. Я проехала по эстакаде Каттер-роуд. Налево от меня параллельно автостраде тянулась Стейт-стрит.

Мотель располагался на пересечении Стейт-стрит и шоссе, которое вело на север, к горам. Я поставила машину перед мотелем, именно туда, куда ставил бы ее Кэртис, будь у него хоть какой-нибудь автомобиль. Почти во всех окнах мотеля горели огни, разносился запах жаркого. Звучала дикая смесь теленовостей и музыки в стиле кантри. У Кэртиса света в окне не было, и никто не ответил на мой стук в дверь. Я постучала в соседнюю дверь. Открыл человек лет сорока с ярко-голубыми глазами и всклокоченными волосами.

– Я разыскиваю вашего соседа. Случайно не знаете, где он?

– Кэртис куда-то ушел.

– Не знаете, куда?

– Сегодня не моя очередь следить за ним, – пожал он плечами.

Я вынула из сумочки свою визитную карточку и ручку. Написала на карточке, чтобы Кэртис позвонил мне как можно скорее.

– Вы не передадите ему эту записку?

– Передам, если увижу. – Он захлопнул дверь.

Я написала еще одну записку, прицепила ее к металлическим цифрам на двери номера Кэртиса и пошла в администрацию мотеля. В мигающем свете рекламного щита за стеклом офиса высветилась надпись "Мест нет". За стойкой регистрации никого не было. Из-за полуоткрытой двери слышался дружный, бодрый смех – по телевидению повторяли вчерашнее шоу. Я отчетливо представила себе, как звукоинженер время от времени накладывает на запись этот громкий смех.

На стойке имелась табличка: "Г.Стрингфеллоу – Вызов звонком". Я позвонила в старомодный звонок, и в дверях появился сам мистер Стрингфеллоу. У него были совершенно белые волосы, гладко выбритое лицо и неестественно выпяченная грудь. Коричневые джинсы, коричневая рубашка с тонким желтым галстуком.

– Все номера заняты, – сообщил он. – Попробуйте что-то найти в следующем мотеле.

– Мне не нужен номер. Я разыскиваю Кэртиса Макинтайра. Вы не можете подсказать, когда он появится у себя?

– Нет. За ним приехал какой-то парень и забрал его с собой. Кроме того, что это был мужчина, я ничего не могу сказать. Они сразу уехали.

– Вы не разглядели водителя машины?

– Да нет же, говорю вам. Машину я тоже не видел. Я работал на заднем дворе и услышал гудок. Потом случайно выглянул в дверь и увидел, как Кэртис уходит. Хлопнула дверь, и машина умчалась.

– Давно это было?

– Совсем недавно. Пять, десять минут тому назад.

– Звонки в его номер проходят через ваш коммутатор?

– У нас нет никакого коммутатора. У него свой телефон в номере, он сам платит по счетам и мне нет до этого никакого дела. Я прекрасно понимаю, что это за фрукт. Дерьмо порядочное, но меня он устраивает до тех пор, пока платит за свой номер.

– Он что, исправно платит?

– По крайней мере, лучше многих. Вы что, из полиции?

– Нет, просто его знакомая, – ответила я. – Если вы его увидите, попросите перезвонить мне. – Я достала еще одну визитную карточку и обвела ручкой телефонный номер.

Открыв дверцу своей машины, я уже собиралась нырнуть на сиденье, когда недобрый ангел, ткнув меня в бок, указал, что как раз напротив меня дверь в номер Кэртиса Макинтайра. Судя по всему, она была надежно закрыта, но в окне рядом с дверью имелась совсем узкая щелка. Хватит на то, чтобы, просунув пальцы, отодвинуть дверную щеколду. Я огляделась. На стоянке никого не было, а шум от работающих телевизоров создавал необходимый фон. Была я всю неделю примерной гражданкой и что от этого имею? Все равно дело никаким образом не дойдет до суда, это ясно. Так чего стесняться? Подумаешь, взлом! Я же не собираюсь никого грабить. Я просто залезу в номер и все аккуратненько, осторожненько осмотрю. Вот что нашептывал мне мой недобрый ангел.

Нехорошо так делать, я понимаю, но внутренний голос звучал так соблазнительно. Не помня себя от стыда, я сунула пальцы в щель между рамой и окном. Остальное – мелочи. В номере Кэртиса включила свет: одна надежда, что хозяин не вернется слишком рано. Вряд ли он стал возражать против осмотра помещения, но, пожалуй, подумал бы еще, что у меня сексуальные проблемы.

Да, мать Кэртиса вряд ли похвалила бы своего сыночка за тот бардак, который он устроил в своем жилье. "Прибрать свои вещи" – эти слова были не из его лексикона. Комнатенка была совсем крохотная – двенадцать на двенадцать футов, рядом кухня. Холодильник, раковина, плитка – все в неимоверной грязи. Кровать, конечно, раскидана, это естественно. На тумбочке у кровати стоял черно-белый телевизор, снятый с кронштейна на стене, очевидно, чтобы лучше было смотреть. Провод от телевизора тянулся через всю комнату, предоставляя хорошую возможность споткнуться и сломать себе шею. Маленькая ванная комната была завешана мокрыми полотенцами, пахло плесенью. К тому же Кэртис, видимо, обожал мыло с впечатанными в него волосами.

Мне-то на весь этот беспорядок наплевать, меня интересовал только кривоногий письменный стол в углу. Я начала поиски. Кэртис не доверял банковским учреждениям. Свои деньги он держал в наличных и складывал в верхний ящик стола. Там их было немало. Видимо, он считал, что банды грабителей не соблазнит скромный номер захудалого мотеля. Тут же в ящике, вперемешку с деньгами, валялось несколько счетов – за газ, за телефон, за купленную в "Сиэрсе" одежду. Под пачкой пустых конвертов с прозрачным окошком лежал еще один – специальный конверт для отправки по почте банковских чеков. Адреса и фамилии отправителя на лицевой стороне не было. Тогда я перевернула конверт и обнаружила их на обратной стороне – это были мистер и миссис Вейдманы. Вот это уже интересно! Я включила настольную лампу и приложила к ней конверт, чтобы разглядеть содержимое. Конверт едва не обуглился от жара, но клей также не выдержал высокой температуры. Я аккуратно раскрыла конверт.

Внутри был чек на четыре сотни долларов, направленный на имя Кэртиса и подписанный Иоландой Вейдман. Никаких пояснительных бумажек при чеке не было. Откуда Иоланда узнала про Кэртиса и почему она ему платит? Со скольких же людей этот парень собирает дань? С Кеннета и Иоланды он дерет не меньше пятисот долларов. Если у него есть еще парочка таких доброхотов, то он получает не меньше служащего с приличной зарплатой. Я положила чек обратно в конверт и заклеила его. В других ящиках стола ничего интересного не было. Я бегло осмотрела номер и выключила свет. Выглянула в окошко. На стоянке не было ни души. Через секунду я уже была на улице.

Путь мой снова лежал в Хортон Равин. Редкие фонари давали скромное освещение, зато дом Вейдманов полыхал огнем. Мол, просим грабителей не беспокоиться – у нас все дома. На самом деле сразу можно было понять, что хозяева нуда-то отъехали – их машины не было. Я не стала глушить двигатель, на всякий случай позвонила в дверь, затем вернулась и поставила машину за углом, в месте, запрещенном для стоянки. Вся надежда на то, что в поздний час патруль не станет заглядывать в этот тихий уголок.

Я достала свой фонарик, вынула куртку с заднего сиденья и облачилась в нее. Если мне не изменяет память, в доме Вейдманов не было ни сигнализации, ни злющих доберманов. Кажется, пришло время прогуляться в лес по ядовитые грибы.

Освещая перед собой узкую тропинку, я направилась к дому. Желтоватые блики от фонарика плясали по саду. Я обошла дом и оказалась на заднем дворе. Кресло Питера стояло там же, только подстилка на нем была сложена вдвое, видимо, для того, чтобы не пострадала от непогоды. Было бы что жалеть – ткань так выцвела, что не видно было даже следов рисунка.

Траву во дворе скосили совсем недавно, на ней еще виднелись следы от газонокосилки. На том месте, где в прошлый раз я вроде бы видела поганки, ничего не было. Я обошла сад несколько раз, пытаясь отыскать хоть какие-то следы грибов. Мне повезло – в нескольких местах я действительно увидела в скошенной траве грибы, превращенные в крошево ножами газонокосилки. Краем глаза я заметила какую-то тень, мелькнувшую сзади... заслонившую на мгновение свет из окон дома. Это была Иоланда, она спешила ко мне от дома – в спортивном костюме, на ногах кроссовки.

– Что это вы здесь делаете? – спросила Иоланда, ее лицо в слабом свете фонарика казалось серым от усталости. Волосы на голове напоминали старинный седой парик.

– Ищу бледные поганки, те, что видела в прошлый раз, когда была у вас.

– Вчера приходил садовник, я попросила его все скосить.

– Что он сделал с остатками грибов?

– Почему вас это интересует?

– Морли Шайн был отравлен.

– В самом деле? – Голос ее звучал совершенно спокойно. – Очень жаль.

– Вы ведь, насколько я помню, его не очень любили?

– Да, я его просто терпеть не могла. От него все время несло табаком и сивухой. Вы еще не объяснили мне, что вы делаете на принадлежащем мне участке.

– Вы когда-нибудь слышали об "аманита фаллоидас"?

– Это название какого-то гриба?

– Это название того ядовитого гриба, с помощью которого был отравлен Морли Шайн.

– Насколько я знаю, садовник собирает всю скошенную траву и складывает вон в ту кучу. Когда куча становится достаточно большой, он вывозит ее на свалку. Если хотите, можете пригласить сюда криминалистов, пусть проводят анализы.

– Морли был очень хорошим сыщиком.

– Наверное. Но при чем здесь все это?

– По моим подозрениям, его убили именно из-за того, что он узнал правду.

– О гибели Изабеллы?

– Да, и об этом тоже. Вы не могли бы мне объяснить, зачем вы посылали Кэртису Макинтайру чек на четыреста долларов?

Мой вопрос застал ее врасплох.

– Кто вам об этом сказал? – так и вскинулась Иоланда.

– Я видела чек собственными глазами.

Иоланда умолкла и долго молчала, не в силах выговорить ни слова. Наконец она процедила сквозь зубы:

– Он мой внук. Так что не вмешивайтесь не в свое дело.

– Кэртис – ваш внук? – вероятно, в моем голосе было такое недоумение, что Иоланда приняла это за оскорбление.

– На вашем месте я бы выбрала другой тон. Наверняка грехи этого юноши ничем не хуже ваших.

– Извините, просто я никогда бы не подумала, что вас с ним что-то может связывать.

– Наша единственная дочь умерла, когда мальчику было всего десять лет. Мы поклялись ей, что вырастим ребенка, чего бы нам это ни стоило. К сожалению, Кэртису не повезло с отцом – он был не в ладах с законом. И, хотя исчез он еще тогда, когда мальчику не было и восьми лет, гены, видимо, сделали свое дело, несмотря на наши старания. Или мы сами упустили что-то важное в воспитании... – Голос ее дрогнул.

– Каким образом он оказался замешанным в это дело?

– В какое дело?

– Предполагалось, что он выступит свидетелем обвинения на процессе против Дэвида Барни. Вы разговаривали с ним по поводу убийства Изабеллы?

Она потерла лоб:

– Вероятно, да.

– И не припомните, где он может быть в данный момент?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Кто-то заехал за ним в мотель и увез его.

Она уставилась на меня.

– Ради Бога, или скажите, что вам от меня нужно, или оставьте меня в покое. Пожалуйста.

– Где сейчас Питер? Он дома?

– Сегодня вечером его поместили в больницу. У него случился еще один сердечный приступ. Сейчас он в реанимационном отделении. Если вопросов больше нет, я поеду к нему. Я ведь заехала домой только для того, чтобы перекусить и сделать несколько звонков. На этот раз врачи всерьез опасаются за его жизнь.

– Извините, – сказала я. – Я не знала.

– Какое это теперь имеет значение? Теперь для меня все теряет смысл.

Я посмотрела, как она медленно идет и заднему крыльцу, старая и сломленная. Возможно, она из тех жен, которые следуют за своими мужьями уже через несколько месяцев после их кончины. Иоланда отперла дверь, вошла в кухню и включила там свет. Как только она скрылась из виду, я вновь побрела по лужайке, разбрасывая ногой скошенную траву. В одном месте я снова набрела на остатки поганок. Шансов на то, что они окажутся тем, что мне нужно, было мало, но я аккуратно завернула предполагаемую улику и положила ее в карман.

Когда я возвращалась к машине, на душе у меня было достаточно скверно. Кажется, я начинала понимать, как Кэртис оказался впутанным в эту историю. Возможно, он случайно подслушал в тюрьме разговор сокамерников и решил извлечь из него небольшую прибыль, предложив свои услуги Кеннету Войту. Или сам Кен узнал от Вейдманов, что Кэртис на одну ночь случайно оказался в одной камере с Дэвидом Барни. Не исключено, что сам Кен предложил Кэртису выступить в суде со сфабрикованными показаниями. Вряд ли Кэртис способен был продумать заранее такую аферу.

Я села в машину, опустила окно и прислушалась к неумолчному треску цикад. Приятный влажный воздух овевал лицо. Терпко пахла зелень каких-то кустарников у меня над головой. Я вспомнила одну историю давних времен, когда летом после первого года учебы в колледже я работала вожатой в лагере для скаутов. В пятнадцать лет душу будоражили надежды на будущее, не было еще никаких пристрастий к загулам, ссорам с преподавателями и наркотикам. Я повела компанию девятилетних девчонок в однодневный поход. Все было нормально до тех пор, пока мы не решили заночевать под развесистым деревом. Как только мы разложили наши спальные мешки под его ветвями, нас начали атаковать сотни противных огромных пауков. Хлоп, хлоп, один за другим падали они прямо мне на голову. Я, вожатая, заорала диким голосом и напугала моих девчонок до смерти, честное слово...

В зеркале заднего обзора я увидела, как сзади из-за угла выехала машина и притормозила рядом с моей. На крыше ее светилось табло: ПАТРУЛЬ РАЙОНА ХОРТОН РАВИН. В машине было двое; тот, что сидел в кресле пассажира, направил на меня фонарик.

– У вас какие-то проблемы? – спросил он.

– Нет, все в порядке, – сказала я. – Просто остановилась на минутку. – Я завела мотор и выехала с обочины. Машина патруля бдительно ехала следом за мной, пока я не выбралась из Хортон Равин. Когда я выехала на шоссе, то просто не знала, куда теперь податься. Что прикажете делать? Все мои версии внезапно рассыпались в прах, и до разговора с Кэртисом я не могла придумать ничего нового. Я оставила ему записку, тогда логичней всего ехать домой и там ждать его звонка.

Когда я добралась до дома, часы показывали пятнадцать минут девятого. Я заперла за собой дверь, включила свет в прихожей, аккуратно переложила обломки гриба из тряпки в целлофановый пакет и фломастером нарисовала на нем череп, перекрещенный двумя костями. Пакет с отравой отправился в холодильник. Я скинула куртку и взгромоздилась на табуретку. Взгляд мой устремился на доску с ее пестрым разноцветьем карточек.

Да, сам черт ногу сломит, даже если здесь и сокрыта истина. Если Морли что-то раскопал, то находка стоила ему жизни. Что же это могло быть? Я просматривала столбцы из карточек и ничего не ухватывала. Тогда я легла на диван и принялась изучать потолок. Размышления, признаться, тяжкий труд, наверное, поэтому люди не очень-то любят это занятие. Я подняла себя с дивана и вернула к столу. Оперлась локтями и снова уставилась в свои схемы.

– Ну, Морли, помоги мне разобраться! – перешла я на заклинания.

Так вот же та нестыковка, на которую я не обращала внимания! Если верить показаниям Регины Тэрнет из мотеля "Джипси", Ноак Маккел был сбит машиной и скончался в час одиннадцать ночи. Но Типпи доехала до пересечения Сен-Висенте и 101-го шоссе только в час сорок, с разницей в тридцать минут. Почему эта дорога отняла у нее так много времени? От "Джипси" до перекрестка всего четыре-пять миль. Она что, останавливалась, чтобы выпить чашечку кофе? Заправить машину? Она только что сбила человека и, по словам Дэвида Барни, выглядела не лучшим образом. Что она могла делать в эти полчаса? Может быть, просто гоняла по окрестностям? Я пока не могла сообразить, почему этот вопрос так важен для меня. Но ответ на него можно получить достаточно легко.

Я дотянулась до телефона и набрала номер Парсонсов, не спуская глаз с доски, усеянной карточками. Восемь гудков, девять... Ах да, я же совсем забыла. Сегодня пятница, и у Ре выставка. Перелистав телефонный справочник, я нашла номер галереи. На этот раз трубку сняли после второго гудка, но там было так шумно, что я почти ничего не слышала. Прижав трубку к уху, я закричала, что мне срочно нужна Типпи. Только с третьего раза парень понял, о чем я его прошу. Ко мне доносился звон бокалов, непринужденный смех... У людей было больше поводов для веселья, чем у меня.

– Алло?

– Алло! Типпи? Это Кинси. Послушай, я понимаю, что звоню не вовремя, но дело очень срочное. Всего пара вопросов.

– ПРЯМО сейчас?

– Да, если ты не против. Меня интересует, что произошло между наездом на старика и тем моментом, когда ты чуть не сшибла Дэвида Барни.

В трубке наступило молчание.

– Понимаете... в общем, я поехала к своей тетке...

– Ты поехала домой к Изабелле?

– Ну да. Просто я совсем потеряла голову и буквально не знала, что мне делать. Я собиралась все рассказать ей и попросить у нее совета. Если бы она велела мне ехать обратно на место происшествия, я бы так и сделала, честное слово.

– Если можно, говори чуть громче. Когда ты поехала туда?

– Сразу же после наезда на старика. Я поняла, что сделала что-то ужасное, непоправимое, поэтому сразу помчалась к Изабелле.

– Она была дома?

– Наверное. Во всяком случае, свет в окнах горел...

– На крыльце тоже был включен свет?

– Да, точно, это я помню. Я стучала, но мне никто не открыл.

– Ты не заметила, в каком состоянии был дверной глазок?

– По правде говоря, я на это не обратила внимания. Стучала в дверь, потом обошла дом, но дверь черного хода тоже была закрыта, поэтому я опять села в пикап и поехала домой.

– Домой ты поехала по автостраде?

– Да, я выехала на нее через Литл Пони-роуд.

– А свернула у поворота на Сен-Висенте?

– Ну да, – сказала Типпи. – А что, это так важно? Что-то случилось?

– Да нет, ничего особенного. Теперь мы можем точнее определить время убийства, но это мало что меняет. Ну что же, спасибо за помощь. Если вспомнишь что-то еще, будь добра, позвони мне.

– Конечно. Это все, что вы хотели выяснить?

– Да, пока все, – сказала я. – Ты уже разговаривала с полицейскими?

– Нет, я пока говорила с моим адвокатом. Мы с ней пойдем в полицию завтра утром.

– Ну и хорошо. Позвони мне, когда вернетесь. Как проходит презентация?

– Все очень здорово, – сообщила Типпи. – Все в восторге, просто массовое помешательство. Мать продала уже шесть работ.

– Здорово. Очень рада за нее. Надеюсь, шестью дело не ограничится.

– Ну, я пойду. Позвоню вам завтра.

Я попрощалась, но в трубке уже были короткие гудки.

Едва я положила трубку, как раздался звонок. Я подумала, что это Типпи.

– Алло?

В трубке кто-то тяжело дышал, затем раздался мужской голос:

– Алло, Кинси?

Затем опять чье-то тяжелое дыхание.

– Да, я слушаю. – Голос показался мне знакомым. Я прижала трубку к уху, прислушиваясь ктишине так же, как за несколько минут до этого прислушивалась к гвалту в галерее. Мужик едва не рыдал в трубку. Нет, он не всхлипывал, это было то состояние, когда человек умирает от страха. Голос дрожал.

– Это Кинси?

– Кэртис, это ты?

– Угу. Это я.

– Что случилось? Кто сейчас рядом с тобой?

– Да нет, все в порядке. Как у тебя дела?

– Кэртис, что происходит? Кто там рядом с тобой?

– Да все нормально, не волнуйся. Слушай, я почему звоню? Надо встретиться, поговорить кое о чем.

– Кто там с тобой? Ты в порядке?

– Так ты сможешь со мной встретиться? У меня кое-каная интересная информация для тебя.

– Что случилось? Ты можешь мне сказать, кто там рядом с тобой?

– Давай встретимся на побережье, где птичий базар, я тебе все объясню.

– Когда?

– Как можно скорее.

Нужно решаться. Я не могла заставлять его ждать слишком долго. Иначе у того, кто стоял рядом с ним, нервы не выдержат.

– О'кей. Но мне надо еще одеться, так что раньше чем минут через двадцать я не смогу приехать.

Трубку повесили.

Еще не было девяти, но в районе птичьего базара наверняка уже пустынно. Птичьим базаром называли у нас небольшую лагуну на побережье, где гнездились стаи птиц. Туда вела узкая дорога, отходящая от шоссе. Возле лагуны была смотровая площадка, на ней обычно туристы снимались "на память". Рядом была стоянка на двадцать машин и небольшое кафе. Но у кафе уже давно не было хозяина, а в столь поздний час туристам на смотровой площадке делать нечего. Ехать туда одной и без оружия – чистое безумие. Я снова схватилась за телефон и набрала номер полиции. Спросила, нет ли на месте сержанта Кордеро.

– Извините, но она будет на службе только в семь утра.

– Не подскажете, кто сегодня дежурит в отделе по расследованию убийств?

– У вас срочный вызов?

– Слава Богу, пока нет, – сказала я.

– Я могу соединить вас с дежурным офицером.

– Спасибо, не надо. Не стоит. Я попробую позвонить еще кое-кому. – Я нажала на рычаг и, не опуская трубку, стала пролистывать свою записную книжку. Под "кое-кому" я имела в виду сержанта Джона Робба из отдела по розыску пропавших граждан. У нас с ним была дружба, перераставшая в нечто большее в зависимости от его сложных отношений с собственной женой. Их драматический брак имел длинную и славную историю, берущую начало с памятной встречи в седьмом классе средней школы. Я лично считаю, что с той поры они так и не сумели повзрослеть. Время от времени его Камилла исчезала (обычно без предупреждения), прихватив с собой двух дочерей и все деньги с их совместного банковского счета. Джон почему-то каждый раз думал, что она уходит навсегда. В один из таких моментов я и появилась у него в доме. Роль "сменщицы" мне не подошла, я в этом очень быстро убедилась. С тех пор мы практически не общались, но я имела основания считать, что могу ему позвонить в случае необходимости. Сейчас был как раз такой случай.

На звонок ответила женщина. Голос у нее был заспанным. Не знаю, была ли это сама Камилла или кто-то из "сменщиц". Я попросила позвать к телефону Джона. Трубка перешла из рук в руки. Он промямлил "Алло" таким же заспанным голосом. Как же рано люди ложатся спать! Я представилась, и Джон вроде бы окончательно проснулся.

– Что случилось? – поинтересовался он.

– Извини, старик, что пришлось тебя побеспокоить, но дело в том, что мне минуту назад позвонил уголовник по имени Кэртис Макинтайр и попросил срочно встретиться с ним на смотровой площадке у птичьего базара. Я так думаю, что говорил он со мной под дулом пистолета. Нужна твоя помощь.

– Кто был рядом с ним, знаешь?

– У меня пока только одни догадки. Как ты понимаешь, по телефону этого не определишь.

– У тебя есть оружие?

– Оно у меня в офисе, у Лонни Кингмана. Я как раз собираюсь туда поехать. Это займет минут пятнадцать, а потом я поеду на место встречи. Так ты сможешь меня прикрыть?

– Да, думаю, что смогу.

– Я бы не стала тебя беспокоить, но никого другого сейчас нет на месте.

– Ладно, – сказал Джон. – Буду на этой площадке через пятнадцать минут. Поставлю машину в укромном месте и буду тебя прикрывать. Там, слава Богу, есть где спрятаться.

– Вот это-то меня и беспокоит, – вздохнула я. – Смотри, не наткнись случайно на этих бандитов.

– Не волнуйся. Я их на расстоянии чую, как собака. До встречи.

– Спасибо, – поблагодарила я и повесила трубку.

Я схватила сумку и куртку с ключами от машины, похвалила себя за то, что заранее заправилась бензином. Если бы в баке его было мало, я не доехала бы даже до офиса, не говоря уже о птичьем базаре. Кто бы ни был рядом с Кэртисом, этот человек наверняка будет нервничать, если я не появлюсь вовремя. Поэтому я помчалась на всех парах, не забывая, однако, следить за обочиной, на которой мог укрыться черно-белый полицейский автомобиль. Вот уж не думала, что на новой работе мне пригодится оружие! Я приобрела пистолет в мае, сказать по правде, мне не очень хотелось его покупать, но выхода не было – мне начали угрожать. Один мой приятель, тоже частный детектив, Роберт Дитц, уговорил срочно поменять мой старый "Дэвис" 32-го калибра на другую, более мощную пушку "Н энд К", что я сдуру и сделала. Из-за этой проклятой пушки я получила две дырки – в руку и в ногу. Правда, я не совсем уверена, что с "Дэвисом" осталась бы целее.

Добравшись до офиса, я поставила машину прямо на улице. Вокруг, естественно, никого не было, окрестные дома все уже вымерли. Я прошла через арку к стоянке в нашем дворе. "Мерседеса" Лонни на месте не было, но из окна его кабинета на мостовую падал квадрат света. Ну слава Богу! Вот он и вернулся. Конечно, придется все ему рассказать, но я надеялась, что он правильно все поймет. Несмотря на важность и солидность, Лонни всегда готов к неожиданностям. Его не удивят ни мои ночные походы, ни их результаты.

Пришлось подсвечивать себе путь фонариком. Оказавшись на третьем этаже, я увидела, что свет горит и в приемной. Я решила пройти не через основной коридор, а через боковой, что делала уже неоднократно. Прежде чем открыть дверь в этот боковой коридор, я взглянула туда, где из-под двери офиса Лонни виднелась полоска света.

– Эй, Лонни! Если собираешься уходить, подожди меня. Нужна твоя помощь. Я зайду к тебе через секунду и все расскажу.

Я не стала дожидаться его ответа. Зайдя в свой кабинет, включила там свет. Кажется, я уже говорила, что раньше здесь размещалась кухня и столовая для персонала. У стенки стояло пять картонных коробок, не помню, что в них затолкала при переезде, но наверняка какую-нибудь ерунду, которую не жалко выбросить. Я от кого-то слышала, что, если через два года после переезда у вас что-то лежит нераспакованное, смело можете отправлять его на свалку. На каждой коробке была аккуратная надпись – "Офисная документация". Я наугад содрала с одной из коробок липкую ленту и раскрыла ее. Она доверху была набита квитанциями об уплате налогов. Я открыла вторую коробку и на этот раз не ошиблась. Так и есть, вот он. "Н энд К" смотрел прямо на меня, рядом лежали две коробки с патронами.

Прямо на полу я начала заряжать магазин. Помню, когда мы с Дитцем пришли в магазин, я все пыталась выбрать другую марку пистолета, не ту, что он мне советовал. Мне приглянулся П7 с магазином на девять патронов и еще П9С, десятизарядный. Догадайтесь, какой из них был дороже? К тому же в тот день у меня было препаршивое настроение, я все время огрызалась. Так вот, П7 стоил 1100 долларов. П9С мне нравился тоже, но он был для меня слишком мощным. Все-таки П7 стоил слишком дорого, Дитц, должно быть, об этом сразу догадался по моим глазам.

Я тогда еще сказала:

– Ну и черт с ним. Повезет в чем-нибудь другом.

– Да, тебе должно часто везти, если исходить из такого принципа, – пошутил Дитц. Мне не повезло, в Германию с ним я тогда так и не поехала...

Свет в моем кабинете внезапно погас, и я оказалась в кромешной темноте. В кабинете у меня не было ни одного окна, так что я вообще ничего не видела. Может быть, это Лонни пошел домой и выключил рубильник? Может быть, он не слышал, как я с ним поздоровалась? Я загнала магазин в пистолет и сжала его в руке. Выбираться из темного помещения лучше всего ползком, как из горящего здания. Заткнув пистолет за пояс, я поползла, презрев все приличия. Несколько раз наткнулась на мебель. Вот будет картинка, если кто-нибудь включит свет! Дверь в коридор оказалась открытой, но и в приемной тоже было темно. Неужели он и вправду вырубил весь свет в здании? Я подала голос:

– Лонни?

Тишина. Как он мог так быстро исчезнуть?

Клянусь, мне это не послышалось – я вдруг уловила какой-то шорох в той стороне, где был кабинет Лонни. Так что я здесь не одна. Я прислушалась. Было так тихо, что я физически ощущала зловещую плотную тишину. Я даже закрыла глаза, чтобы, обратившись в слух, что-нибудь уловить. Ничего. Я села на корточки в дверном проеме, как раз наискосок от того места, где стояли столы секретарш – Иды Руфь и другой, по имени Джилл.

Кто же здесь спрятался? И где? Я-то себя выдала, довольно громко крикнув два раза, так что меня было не так трудно найти. Я поползла на четвереньках, а затем по-пластунски по коридору туда, где были столы секретарш.

И в этот момент кто-то выстрелил в меня. Звук был настолько оглушительным, что я подпрыгнула, как кошка, сразу на четырех лапах. В голову ударил мощный залп адреналина. Не помню, закричала ли я. Сердце выскакивало из груди, руки дрожали. Наверное, в последний момент я совершила бросок вперед, так как оказалась именно там, куда ползла, в пространстве между двумя столами. Правым плечом я опиралась на письменный стол Иды Руфь и, приложив ладонь ко рту, пыталась отдышаться. Снова прислушалась. Стрелок, видимо, целился в меня с выгодной позиции – из офиса Лонни, таким образом он отсекал меня и от приемной, и от выхода на улицу. Разумнее всего было бы проползти назад и через боковой коридор – сейчас он был от меня по левую сторону – добраться до спасительной двери. А до нее было всего футов пятнадцать. Если я туда доберусь, останется только дойти до приемной, сосчитать до трех и о-о-п... прыгнуть вперед, зажмурив глаза и надеясь на лучшее. Неплохой план. О'кей. Надо только добраться туда. Жаль, нечем прикрыться. Разве только креслом на колесиках. Почему бы и нет?..

Я протянула руку, пытаясь в темноте нащупать кресло, но вместо него дотронулась до чьего-то лица. Интересный из меня вырвался звук! Совсем рядом со мной на полу лежал человек. Я ждала, что он выстрелит, схватит меня, но ничего подобного не произошло. Я опять протянула руку: кожа, мокрый рот, мощный подбородок. Мужчина. Слишком худощавый, чтобы быть Лонни. Вряд ли это Джон Ивз или второй адвокат – Мартин Челтенхем. Очень похож на Кэртиса, но, черт возьми, что он тут мог делать? Человек был еще теплый, но вся щека была у него в крови. Я пощупала горло: пульса не было. На запястье пульс тоже не прощупывался. Рубашка на груди слиплась от крови. Вероятно, он звонил мне именно отсюда. Потом его пристрелили, готовились к моему приезду. Кто-то знал меня лучше, чем я сама... во всяком случае, знал, где я храню свое оружие. Этот человек знал: прежде чем прийти на встречу, я загляну сюда.

Я снова нырнула в темноту и наконец нащупала колесико от кресла Иды Руфь. Внезапно меня осенила еще одна мысль. Если я смогу дотянуться до телефона и наберу 911, то в полиции у диспетчера раздастся сигнал. Даже если я не скажу ни слова, они определят, откуда звонок, и пошлют кого-нибудь для выяснения. Во всяком случае, на это можно надеяться.

Я встала на колени и стала осматривать стол. Глаза понемногу привыкли к темноте, и я начала различать предметы – вот черный дверной проем, вот менее черный шкаф с досье. Я осторожно вела рукой по столу, боясь что-нибудь уронить и выдать себя. Вот он, телефонный аппарат. Я стащила его со стола вниз и аккуратно приподняла трубку, придерживая рычаг пальцем. Плотно прижала ее к уху и лишь затем медленно отпустила рычаг. Тишина. Телефон был мертв.

Я снова выглянула из-за стола. Никого, в проеме двери пусто.

Я достала из-за пояса пистолет. С близкого расстояния из "Н энд К" я еще не стреляла. Мы с Дитцем сходили несколько раз в тир, он научил меня некоторым приемам стрельбы, но вскоре эти занятия прекратились. Вообще-то я легко переживаю расставания, но в тот раз все было не так. Я тогда поймала себя на мысли, что мне его не хватает. Ну, Кинси, перестань! Вот твой пистолет, с ним надежнее, только держи его покрепче.

Кто-то громко дышал в темноте, скорее всего, это была я сама.

Какая досада, что я выползла в этот чертов коридор из своего кабинета! Телефон у меня присоединялся к отдельной линии и, возможно, он еще работал. Не попробовать ли пробраться туда? По крайней мере, там я могу запереть дверь на ключ и придвинуть к ней стол. Тогда моя задача намного упростится – только бы продержаться до утра, когда придут уборщики и вызволят меня. Может быть, кто-то сообразит, что к чему, и сделает это раньше. Я вспомнила о Джоне. Наверное, ждет меня сейчас на птичьем базаре, не понимая, что случилось. Что он, интересно, станет делать, когда увидит, что меня нет? Наверное, подумает, что неправильно понял, где место встречи. Хотя, по-моему, птичий базар ни с чем не перепутаешь. Там только одна стоянка для машин. Я, помнится, сказала, что заеду в свой офис за оружием, но он в это время проснулся лишь наполовину. Вспомнит он про офис или нет – одному Богу известно.

Я подкатила кресло Иды Руфь поближе и спряталась за него. Медленно-медленно стала пересекать коридор под его прикрытием. Так и есть – еще один выстрел. Пуля ударила в обивку кресла с такой силой, что спинка его двинула меня прямо по лицу. Из носа хлынула кровь, но я даже не вскрикнула, не было времени. Я отбросила кресло и рванулась к спасительной двери. Еще один шаг – и я уже пытаюсь повернуть рукоятку. Закрыто. Снова выстрел. Отскочившая щепка оцарапала мне лицо. Я нырнула на пол и поползла вдоль плинтуса, надеясь на то, что удастся незаметно доползти до конца коридора. Возле моей правой ноги кто-то как будто чиркнул огромной спичкой. Звук был именно такой. Я покатилась вперед, вскрикнув от боли и удивления. Боль в ноге подсказала, что я ранена. Я сделала ответный выстрел.

Теперь я катилась к дальнему концу коридора. Меня защищала только темнота. Я уже привыкла к ней, но то же самое можно было сказать и о противнике. Я выстрелила еще раз – в дверной проем кабинета Лонни. Кто-то громко вскрикнул. Я снова выстрелила, продолжая все дальше отползать по коридору. Правая нога вверху горела огнем, искры этого огня охватили всю правую сторону. Все-таки я разучилась ползать, мне ведь давно уже не шесть месяцев. Я прислонилась к стене, по лицу текли слезы, но не от отчаяния, а от боли.

Я не очень разбираюсь, как работает человеческий мозг. Знаю только, что левое полушарие отвечает за речь, за логическое мышление, именно с его помощью мы решаем свои каждодневные проблемы. Правое полушарие, наоборот, отвечает за интуицию, воображение, именно оно подбрасывает иногда самые неожиданные мысли. Ага! Вот и ответ на вопрос, который мучил вас три дня подряд. Все здесь вопрени логике. Именно тогда, когда я ползла в темноте, сжимая в руке пистолет, сжав губы, чтобы не расплакаться от боли, я совершенно отчетливо вдруг поняла, кто в меня стрелял. И, сказать по правде, открытие это разозлило меня не на шутку. Когда раздался еще один выстрел, я перевернулась на живот, схватила пистолет обеими руками и начала палить в темноту. Наверное, пришло время заявить о себе.

– Эй, Дэвид?

Молчание.

– Я же знаю, это ты.

– А я все думал, когда же она догадается! – И он рассмеялся.

– Да, не сразу, но я догадалась. – Было что-то жуткое и странное в этом разговоре в темноте. Я едва различала его лицо, и от этого мне было не по себе.

– Как ты догадалась?

– Я поняла, что между наездом на пешехода и столкновением с тобой прошло довольно много времени.

– И что из этого?

– Тогда я позвонила Типпи, и она мне объяснила, где провела эти полчаса. Оказалось, что она поехала к Изабелле.

Вновь молчание.

– Ты только что застрелил Изабеллу, – продолжала я, – и вдруг увидел, что к дому подъезжает машина и в ней Типпи. Пока она стучалась в дверь, ты залез в кузов пикапа. Она увезла тебя с собой. Тебе оставалось дождаться того момента, когда она притормозит. В нужный момент ты перевалился через борт пикапа и со всей силы хлопнул ладонью по кузову. Типпи повернула налево, а ты растянулся на мостовой на виду у целой бригады дорожных рабочих.

– Да-да, на виду у простого американского парня, готового свидетельствовать в мою пользу, – пробормотал он.

– Теперь расскажи мне про Морли. Зачем тебе понадобилось убивать его?

– Да он буквально уже сидел у меня на хвосте! После разговора с ним в среду я уже подумал: все, мне крышка. Если я с ним не разделаюсь, придется идти в тюрьму. Правда, потом, когда я просматривал его бумаги, то понял, что, возможно, преувеличивал опасность. Оказывается, к бумажной работе он относился спустя рукава.

– Где ты нашел эти грибы?

– На заднем дворе у Вейдманов. Я их случайно увидел, и мне сразу стало ясно, как я с ним разделаюсь. Я пошел туда ночью и набрал целую дюжину. Затем я приплатил своей кухарке, и она приготовила мне пирожных. О бледных поганках она и слыхом не слыхивала. Ей повезло, что сама она ничего не попробовала из своей готовки.

– Я бы с удовольствием угостила ими тебя. Да, ты парень с головой, – медленно проговорила я, усиленно соображая, что делать дальше. За спиной у меня коридор поворачивал влево, там, в тупике, с одной стороны была комната с ксероксами, а с другой – маленькая кухня. Если я сверну туда, то получу прикрытие от пуль, но столкнусь с двумя проблемами. Первая – сама я не смогу стрелять. Второе – я попадаю в ловушку. Хотя я так и так уже в ловушке. В кухне небольшое окошко. Выбив стекло, я по крайней мере наделаю шуму. Хотя о чем я говорю? Никто ведь не услышал даже нашей пальбы, а палили мы, как в хорошем ковбойском фильме. Если с ним разговаривать, может, удастся незаметно переползти за угол?

– Как это тебе удалось так долго держаться, ни разу не проколоться? – спросила я. – Раз уж мы остались наедине, почему бы не выяснить кое-какие важные вещи?

– На самом деле, один прокол я сделал, – неохотно ответил он.

– Неужели? Когда это случилось?

– Однажды вечером напился вместе с Кэртисом и разболтал ему все. До сих пор не могу понять, как это я не сдержался. В ту же минуту я понял, что рано или поздно придется его убрать.

– О Боже, – воскликнула я, – ты хочешь сказать, что раз в жизни он все-таки сказал ПРАВДУ?

– Вот именно, – рассмеялся Барни, – он вообразил, что сможет заработать на этом кучу денег и пошел прямо к Кену Войту. Войт действительно начал ему платить, чтобы тот в нужный момент заговорил. Идиот.

Я закрыла глаза. Без сомнения, Войт был идиотом. Он так стремился выиграть, что подставил под удар собственную репутацию.

– А что ты придумал насчет меня? Есть какой-то план или на этот раз ты действуешь экспромтом?

– В данный момент я жду, пока ты израсходуешь все патроны. После этого я тебя прикончу. Кэртиса я застрелил из "Н энд К", точно такого же, как у тебя. Тебя я застрелю из пистолета 38-го калибра, из того, которым убита Изабелла. Затем я вложу пистолет в руку Кэртиса. Таким образом, получается, словно он убил ее...

– А я убила его, – закончила я его мысль. – А ты когда-нибудь слышал о баллистической экспертизе? Эксперты поймут, что в Кэртиса стреляли не из моего оружия.

– Ну, к тому моменту я буду уже далеко.

– Великолепно.

– Да, придумано неплохо, – поддакнул он. – Чего, конечно, нельзя сказать о задумках других людей. Люди – они ведь как муравьи. Суетятся, решают свои маленькие проблемы, иногда смотрят на свой муравейник. Это у них называется жизнью. Может показаться, что с их точки зрения все представляется очень важным, величественным. Но на самом деле это не так. В действительности их жизнь не имеет никакого значения. Ты когда-нибудь наступала на муравья? Не пробовала растереть его пальцами? В этот момент ведь не чувствуешь никаких угрызений совести, не так ли? То же самое и в людской жизни.

– Господи! Какие глубокие мысли! Не спеши, я записываю.

Моя фраза вывела его из равновесия, и он дважды выстрелил, пули вошли в ковер справа от меня. Я тоже ответила парой выстрелов, чтобы не отставать от него.

– Ты делаешь вид, что думаешь иначе, – проговорил он. – Считаешь себя мудрой, а на самом деле ничего не стоит обвести тебя вокруг пальца...

– Давай не будем пока делать выводов, – предложила я. Мне показалось, что он высунулся из двери кабинета Лонни. Я выстрелила еще два раза.

Он исчез.

– Ты промазала.

– Обидно слышать. – Я вынула магазин и на ощупь пересчитала патроны. Эх, сейчас бы хоть одну коробку из кабинета!

– У тебя проблемы?

– Я сломала ноготь.

Он помолчал.

– Береги свой патрон. У тебя остался один выстрел.

– Врешь, два.

– О, да-да, верно, два. – Он засмеялся.

Я подождала, пока он успокоится, потом спросила:

– Почему ты так в этом уверен?

– Я же умею считать.

Я положила голову на ковер, собираясь с силами. Пора действовать. Осторожно сняв туфлю с левой ноги, я положила ее на ковер перед собой. Затем сняла правую туфлю, посмотрев заодно на свою ногу. Она горела и почти вся онемела. Не понимаю, как это одни и те же нервы передают боль и онемение?

– Я сделала только семь выстрелов.

– ВОСЕМЬ.

– У меня десятизарядный пистолет, – прошептала я как молитву и начала отползать назад, к повороту коридора.

– Десятизарядный! Так я тебе и поверил. Врешь ты все, – сказал он.

– Вот и нет, я говорю правду. А у тебя какая пушка?

– Вальтер. Восьмизарядный. У меня еще два выстрела.

– Нет, ошибаешься. У тебя остался только один. Я тоже умею считать, не думай. – Я медленно отползла, ощупывая пяткой путь. Судя по всему, Дэвид Барни не заметил, что я от него ускользаю.

– Ты меня не проведешь. Я тебя хорошенько изучил.

– Что ты имеешь в виду? – Я уже проползла достаточно и начала поворачивать. К этому моменту незащищенной у меня оставалась только верхняя часть туловища. Дэвида Барни и меня разделяли примерно двадцать пять футов. Я лежала на правом боку, и мои джинсы понемногу пропитывались кровью. Я осмотрела себя. Нога совсем онемела. Я приподнялась на локте и вытащила из кармана кольцо с ключами и прицепленным к нему крошечным фонариком.

– Кстати, о вранье. Оказывается, ты очень гордишься своим правдолюбием, – сказал он.

– От кого ты про это услышал?

– Так, интересовался. Удивительно, сколько всего узнаешь от людей, посидевших в тюрьме.

– Зато ты – настоящий мастер вранья, – сказала я. – Тебе ничего не стоит наплести, что пистолет у тебя девятизарядный.

Очевидно, мои слова он воспринял как лесть.

– Ты был так уверен, что я приду сюда. Почему? – Я попыталась привстать.

– Разве ты не поняла? Сама же сказала Кэртису, что хранишь оружие в офисе. Поэтому я и назначил встречу на птичьем базаре. Я же знал, что без оружия ты не пойдешь туда.

"Пора заканчивать эти игры", – подумала я, развернулась и привстала на одно колено, словно спринтер. Онемевшую ногу словно кто-то пронзил огромными иглами.

– Ты еще там? – донеслись сзади его слова.

Я не ответила.

– Куда ты собралась?

Я рванулась вперед и в два прыжка оказалась на кухне. Сквозь маленькое окошко пробивался слабый лунный свет. С одного взгляда я поняла, что здесь негде спрятаться. Тогда я выбежала из кухни и помчалась в комнату, где стоял ксерокс. Там притаилась в узком пространстве между ним и стеной. Правую ногу пришлось согнуть, и адская боль заставила меня прикусить губу. Правой рукой я сжимала пистолет, левой – фонарик. Ладони стали холодными и влажными от пота.

– Кинси? – окликнули меня из коридора. В любую минуту он может понять, где я прячусь, и открыть огонь. Зажатая в угол, я представляла удобную мишень для любого стрелка. Достаточно будет и одного выстрела.

– Эй, – крикнул Дэвид, – я, между прочим, с тобой разговариваю. – Судя по голосу, он находился где-то около офиса Лонни и явно нервничал.

Я попыталась дышать как можно тише.

Он выстрелил.

Даже прекрасно понимая, что он никак не может попасть в меня, я подпрыгнула от страха. Это был восьмой выстрел. Если у него восьмизарядный пистолет, значит, мне повезло. Если же девятизарядный, тогда придется туго – достаточно только обнаружить меня. Куда-то перебираться уже поздно. Я почувствовала, как меня охватывает озноб, словно перед обмороком. Страх наползал на меня, как холодный туман, и скатывался ледяными каплями по спине. Я вытерла рукавом пот.

Понятие смерти, на мой взгляд, само по себе довольно противоречиво – оно и буднично и предельно ужасно, абсурдно и беспредельно жестоко. Твое "я" цепляется за жизнь, но что-то в тебе готово подчиниться воле, влекущей тебя к смерти. Если я о чем и жалела, так это только о том, что уже не узнаю, как закончатся все истории с близкими и знакомыми мне людьми. Действительно ли Рози и Уильям всерьез полюбят друг друга? Доживет ли Генри до девяноста лет? Удастся ли Лонни с помощью всех уборщиц на свете отчистить ковер в коридоре от крови, которая лилась здесь рекой?

И еще – мне ведь столько еще не удалось доделать! Как глупо умирать вот так, во цвете лет. Но, с другой стороны, почему бы и нет?

Я сделала пару глубоких вдохов, стараясь не отключиться.

Совсем рядом, из коридора я услышала голос Дэвида Барни.

– Кинси?

Вот он уже в кухне, убеждается, как и я минуту назад, что там негде спрятаться. Возможно, он нарочно тянет время, дожидаясь, пока я не дам о себе знать. Думаю, он догадывается, что, кроме как в комнате для ксерокса, мне спрятаться негде. Я уже слышу его приглушенное дыхание.

– Привет. Ты здесь? Предлагаю проверить меня на лживость. Так есть у меня еще один выстрел или нет?

Я молчала.

– А как насчет леди? Она клялась, что у нее осталось два патрона. Лжет она или говорит правду?

Мои руки так сильно дрожали, что я вообще не могла целиться. Я просто направила дуло на дверной проем и нажала на спусковой крючок.

Он вскрикнул от боли. Этот горловой звук говорил о том, что он ранен, и ранен серьезно. Ну, слава Богу. И он не избежал моей участи. Он ввалился в комнату.

– Это твой девятый выстрел. – Он усмехался глупо и вымученно. Он строил из себя клоуна. – Так ты готова к смерти?

– Не скажу, что совсем готова, скажу только, что смертью меня уже не удивишь. – Я нажала на кнопку фонарика, тоненького лучика хватило, чтобы разглядеть его.

– А как насчет тебя? – спросила я. – Что, удивился? – И выстрелила в него практически в упор.

Фонарик я не выключала, мне нужно было увидеть результат.

Все было, как обычно. Когда стреляют в фильмах, то тело либо отбрасывается назад, либо человек, в которого стреляли, продолжает идти вперед, даже если его всего изрешетили и рубашка у него расцвечена крупным красным горохом. На самом деле такие выстрелы обычно бывают смертельными. Боль адская. Это я сама испытывала. Дэвиду Барни пришлось сползти на пол, опереться спиной о стену и подумать о смысле жизни. На левой стороне груди у него разрасталось красное пятно. По мере того как оно становилось все больше, выражение превосходства на его лице сменялось гримасой изумления.

Я еще раз посмотрела ему в лицо и сказала:

– Я же говорила, у меня десятизарядный пистолет.

Он не проявил к моей реплике никакого интереса. Я поднялась на ноги, оставив на корпусе ксерокса несколько липких кровавых пятен. Прошла через комнату туда, где он лежал, привалившись к стене, нагнулась и взяла из его рук пистолет. Он отдал его без сопротивления. Я проверила магазин. Там оставался один патрон. Глаза его закатились, а пальцы разжались, выпуская жизнь.

Шатаясь, я вышла в коридор и начала шарить фонариком по стене до тех пор, пока не нашла пожарную сигнализацию. Потом разбила стекло и нажала на кнопку.

Эпилог

Теперь, когда я снова научилась сидеть, очевидно, следует заполнить пробелы, оставшиеся в моих записях. Миновали новогодние праздники, но страстный роман между Рози и Уильямом все еще длится. Генри чем только не грозил – от голодовки до того, что прикует себя наручниками в общественном месте. Все напрасно. Я могу его понять – с Уильямом у него в любом случае много хлопот, но чужая любовь, тем более на близком расстоянии – это нечто особенное.

Полиция препроводила Типпи Парсонс к окружному прокурору, там она имела долгий и откровенный разговор с одним из его помощников. Я думала, свою роль сыграет ее подростковый возраст в момент катастрофы, но оказалось, что все проще – срок давности по делам о наездах совсем короткий, и он давно истек. Когда Хартфорд Маккел узнал, что удалось найти водителя той машины, он настоял, чтобы я приняла обещанный чек на двадцать пять тысяч долларов, хотя Типпи не была ни арестована, ни наказана. Деньги я взяла. Я выполнила работу, значит, мне полагается зарплата. Разве не так? Теперь мне остается решить, что делать с этой кучей денег?

А тем временем уже подступает весна, и жизнь, что ни говорите, прекрасна.

Искренне ваша,

Кинси Милхоун

Сью Графтон

"Н" – значит невиновен

Моей внучке Эрин с любовью и от всего сердца

1

Должна признаться – момент смерти предстал мне не таким, как я о нем читала. Собственная жизнь в одно мгновение не пронеслась перед моим внутренним взором. Не было манящего сияния в конце туннеля, и душа не трепетала в предчувствии близкой встречи с родными и близкими, уже ушедшими от нас. Единственное, что осталось в памяти от тех минут, это чей-то назойливый голос, выкрикивающий раздраженно: "Ну и ну! Ты что это, всерьез? Неужели она того?.." По правде говоря, тогда меня больше беспокоило, что накануне я тан и не успела убрать вещи в комод. А ведь собиралась. И теперь те, кто будут выносить мое мертвое тело, унесут с собой массу неприятных впечатлений о разбросанном по всей комнате нижнем белье.

Вы, конечно, можете усомниться в достоверности того, что я чувствовала в последние мгновения, так как я не умерла. Думала, все, конец, а осталась жива. Давайте не будем слишком придирчивы – в жизни не бывает чудес, и, по моему глубокому убеждению, вряд ли в обход этой аксиомы смертным дано получить в конце своего пути что-то из ряда вон выходящее.

А зовут меня Кинси Милхоун. Занимаюсь частными расследованиями, имею лицензию, работаю в округе Санта Тереза – это девяносто пять миль к северу от Лос-Анджелеса. В течение семи последних лет я возглавляла собственное маленькое агентство, которое располагалось в здании, принадлежащем страховой компании "Калифорния фиделити". Договор с компанией предусматривал, что в качестве компенсации за престижное помещение для офиса я буду заниматься расследованиями умышленных поджогов и смертей их клиентов. "По мере необходимости" – так было записано в соглашении. "Необходимость" отпала в начале ноября, когда в Санта Терезу перевели рвущегося в бой специалиста именно по этим вопросам. Раньше он работал в другом отделении компании – в Палм-Спрингс.

Я и не подозревала, что меня каким-то боком коснутся кадровые перестановки в "Калифорния фиделити". Что ни говори, я была "на договоре" и никоим образом не могла ущемить интересов кадрового сотрудника. Однако в ходе нашей первой (и единственной) встречи мы-таки сумели невзлюбить друг друга. За пятнадцать минут знакомства я успела нагрубить, нахамить, наскандалить, а вот извиниться не успела. В результате я оказалась на улице со всеми своими досье, распиханными кое-как по картонным коробкам. Не буду добавлять, что как раз перед этим мне удалось собрать материал и сорвать многомиллионное надувательство по автомобильным страховкам. Махинаторы были разоблачены и меня ЩЕДРО отблагодарили в компании: душка Мак-Вури, их вице-президент, долго не отпускал мою руку и наговорил кучу комплиментов. Ценный подарок, ничего не скажешь, только он никак не решал насущных проблем. Мне нужно было работать. А для работы требовался офис. Моя квартира для этих целей не годилась – слишком маленькая. И потом – это непрофессионально. Среди клиентов встречаются разные типы и совсем необязательно, чтобы эти мужланы знали, где я живу. У меня и без них забот хватает. Недавно, например, хозяин вдвое поднял плату за жилье. Он и сам был расстроен по этому поводу, но другого выхода не было – владельцев задавили налогами. Квартплата все же осталась в пределах разумного, я не жалуюсь, просто все это было не ко времени – меня тоже задавили... выплаты за "новую" машину – "фольксваген" 1974 года выпуска, знаете, была такая модель. Вообще, машина неплохая, приятного голубоватого цвета, вот только со стороны ее заднего моста доносится какое-то подозрительное посвистывание. И при том, что на жизнь стараюсь тратить минимум, все равно в конце месяца не остается ни гроша.

Многие говорят, что каждый уволенный лелеет в душе спасительное чувство освобождения, но я в это не верю. Разве приятно получить в минуту торжества под зад коленом? По-моему, увольнение с работы ничем не лучше супружеской измены. Весь в дерьме с головы до ног. Воздух, который держал тебя на плаву, весь вышел, и ты неумолимо идешь ко дну. За несколько дней, прошедших после увольнения, я прошла через гнев, самобичевание, поиски выхода, увлечение спиртным. Заплетающийся язык, холод в голове, неловкие жесты, тревога и путаница в мыслях сменяли друг друга. Была отдана дань и поиску виноватого. Затем я заподозрила, что сама навлекла несчастье, поддавшись дремавшему в подсознании мазохизму. Возможно, "Калифорния фиделити" просто надоела мне до чертиков. Не знаю. Возможно, мне хотелось сменить обстановку. Как бы там ни было, я начала возвращаться к жизни и почувствовала, как оптимизм медленно заполняет все сосуды, подобно сладкому кленовому сиропу. Я должна не просто выжить. Я должна ВЫЙТИ ПОБЕДИТЕЛЬНИЦЕЙ.

К тому времени была уже решена проблема аренды офиса – в адвокатской конторе Кингмана и Ивса. Лонни Кингман, страстный поклонник бодибилдинга. Он все время накачивался стероидами, тестостероном, витамином В12 и кофеином. Его пегая шевелюра вызывала в памяти пони в процессе осенней линьки. Судя по носу, случай тоже не щадил его. На стенах его конторы красовались дипломы, свидетельствующие, что степень бакалавра он получил в Гарварде, а степень магистра – в Колумбийском университете. Их дополнял документ о почетной степени от Юридической академии в Стэнфорде.

Его коллега, Джон Ивс, не менее обласканный степенями, не выставлял их напоказ. Коньком его считались апелляции по гражданским делам. Здесь он был вне конкуренции и славился нетривиальным подходом к делу, глубиной анализа и великолепным слогом. Шесть лет назад Лонни и Джон основали свою фирму и уже успели обзавестись двумя секретаршами, секретарем для работы с клиентами и клерком, который одновременно выполнял обязанности курьера. В конторе также работал третий адвокат – Мартин Челтенхем. Друг Лонни, он не был его партнером, а просто арендовал офис.

Интересные дела, казалось, сами плыли к Лонни Кингману. Известный блестящей защитой по уголовным делам, он чувствовал слабость к сложным процессам, связанным с незаконным получением страховок. На почве таких дел мы и познакомились – мне довелось помогать Лонни в одном из них. Он мог перекинуть на меня часть своей работы, и вообще его рекомендации многое значили в моей карьере. Поэтому я сразу же согласилась, когда он предложил поработать на него в качестве частного детектива. Как и в случае с "Калифорния фиделити", это была работа по договору – я получала ровно столько, на сколько старалась. Пока же в качестве аванса по случаю такой удачи я купила твидовый пиджачок, который неплохо дополнял обычный мой наряд из джинсов и свитера. В общем, дань моде была отдана.

В один из декабрьских понедельников я впервые познакомилась с делом об убийстве Изабеллы Барни. В тот день мне пришлось дважды смотаться в Коттонвуд, проделав в общей сложности двадцать миль, чтобы срочно вручить повестку о явке в суд свидетелю по делу о хулиганстве. В первый раз этого человека не оказалось дома. Во второй я ухватила его в тот момент, когда он заехал в гараж, возвращаясь с работы. Вручив бумагу и не обращая внимания на его кислую физиономию, я тут же помчалась прочь, включив радио на полную громкость. Несмотря на эту своевременную меру, ушей моих коснулась пара слов, давненько не слышанных. На обратном пути я решила заехать к себе на службу.

Первый этаж дома Кингмана занимал гараж, два остальных предназначались для офисов. На улицу выходили шесть высоких, застекленных сверху дверей с красивыми медными ручками. Арка в правой части здания вела во внутренний двор, где была стоянка для машин. Места там было немного, но на двенадцать машин вполне хватало. Четыре места занимали машины Лонни, Джона, Мартина и Иды Руфь – секретарши Лонни. Остальные достались давним его арендаторам. Мне же, как и некоторым другим, оставался выбор между парковкой прямо на улице или на стоянке в трех кварталах от офиса. Плата за парковку довольно низкая, но машину можно ставить только на полтора часа, иначе – оперативный штраф. Вот и приходилось то и дело выскакивать на улицу и переставлять машину в другое место. Слава Богу, это испытание было не беспредельным: после шести вечера время стоянки не ограничивалось.

В тот день я подъехала к своему офису в 18.15.

Света на третьем этаже не было, значит, владельцы офисов уже разъехались по домам. Я смело въехала под арку и увидела на стоянке машину Лонни. "Тойоты" Иды Руфь уже не было. Ее место я и заняла бок о бок с "мерседесом" Лонни. На стоянке находился незнакомый мне "ягуар". Я высунула голову из машины и, едва не сломав себе шею, сумела увидеть, что в окнах офиса Лонни горит свет. Вероятно, у него был клиент.

На улице было уже достаточно темно. В такое время лучше всего оказаться поближе к камину, в хорошей компании, потягивать коктейль, который щекочет самолюбие престижной этикетной, но, если сказать честно, по вкусу больше напоминает лекарство. Я решила, что мне необходимо поработать сегодня вечером, хотя прекрасно понимала, что это всего лишь повод для того, чтобы не идти домой.

Я заперла машину и стала подниматься по лестнице, которая по причуде архитектора расширялась кверху. Глаза ничего не видели, пришлось достать фонарик-брелок. В коридоре третьего этажа свет падал только из-за стеклянной двери приемной Лонни. Днем третий этаж смотрелся совсем неплохо – яркий оранжевый ковер на полу, белые стены, темная скандинавская мебель. Декоративная зелень и рисунки пастелью на стенах великолепно дополняли картину. Мне отдали комнату, которую когда-то использовали под конференц-зал и столовую. Теперь здесь стоял письменный стол, вращающееся кресло, висела полка с досье, телефон с автоответчиком. Другое кресло при необходимости превращалось в кровать. Мой телефон на страницах адресной книги все еще находился в рубрике "Частные детективы", но в номер уже были внесены изменения. В последнее время мне пришлось изрядно побегать, высунув язык, чтобы свести концы с концами. На двадцать долларов в час не очень-то разгуляешься, но удавалось иногда перехватить сотню-другую, так что на жизнь пока хватало.

Я собиралась потихоньку прошмыгнуть к себе, чтобы не побеспокоить Лонни, занятого с клиентом. Дверь в его офис была открыта, и, проходя мимо, я заглянула туда. Лонни действительно разговаривал с клиентом, но, заметив меня, сделал приглашающий жест: "Кинси, зайди на минутку. Мне бы хотелось, чтобы ты приняла участие в нашем разговоре".

Клиент Лонни сидел в глубоком кресле, спиной ко мне. Лонни поднялся, здороваясь со мной, вместе с ним встал и клиент. Нас представили друг другу. Не знаю, понятно ли я выражаюсь, но у этого человека была явно черная аура.

– Кеннет Войт, – представил его Лонни. – А это – Кинси Милхоун, частный детектив, о которой я вам только что говорил.

Мы протянули руки и пробормотали несколько заученных приветствий, приглядываясь друг к другу. Человеку было слегка за пятьдесят, у него были темные волосы и темные глаза. Лицо худощавое, неизменно мрачное из-за глубоких складок у переносицы, широкий лоб перечеркнут прядью волос. Он попытался улыбнуться, но попытка не удалась. От неимоверных усилий у него даже лоб покрылся испариной. Впрочем, возможно, он просто забыл снять пальто, когда пришел к Лонни, и сделал это лишь сейчас, перед тем как сесть в кресло. На нем была рубашка спортивного типа с короткими рукавами и расстегнутым воротником, тан что видны были колечки волос на груди. Руки также были обросшие до черноты. Узкие плечи, неразвитые мускулы... Должно быть, спортом он занимался только для того, чтобы снимать стрессы. Он достал из кармана платок и провел им по лбу.

– Я хотел бы, чтобы Кинси выслушала эту историю, – сказал Лонни, обращаясь к Войту. – Сегодня она еще успеет поработать с досье, а завтра утром начнет действовать.

– Значит, мне повезло, – снова попытался улыбнуться Войт.

Мужчины сели, а я забралась с ногами в кресло, которое стояло в углу, мысленно настраиваясь на неплохую прибыль: Лонни никогда не имел дел с проходимцами без гроша в кармане.

Лонни вкратце ввел меня в курс дела, затем добавил:

– Частный детектив, который занимался расследованием, скончался от сердечного приступа. Это Морли Шайн, ты знала его?

– Ну конечно! Морли умер? Когда же это случилось? – Я не верила своим ушам.

– Вчера вечером, около восьми часов. Я уезжал на уик-энд и узнал об этом только сегодня утром, когда мне позвонила Дороти, его жена.

Морли Шайна я знала Бог ведает сколько лет. Мы не были с ним близкими друзьями, но я всегда могла обратиться к нему за помощью в трудную минуту. Тот человек, который учил меня ремеслу частного детектива, и Морли Шайн были давними друзьями и партнерами. Потом их пути разошлись – каждый создал собственное агентство. Морли было за шестьдесят, он был высокий тучный мужчина, которому не мешало бы сбросить фунтов восемьдесят лишнего веса. Его круглое добродушное лицо всегда лучилось улыбкой. Курил он не переставая, так что пальцы уже пожелтели от табака. У него везде были свои люди – и в следственных изоляторах, и в тюрьмах, и повсюду в городе, и все были готовы дать ему любую информацию. Я сказала себе, что непременно расспрошу Лонни об обстоятельствах смерти Морли. Сейчас же мое внимание отдано было Кеннету Войту, который приготовился повторить всю эту историю с начала.

Войт какое-то время сидел молча, уставившись в пол, безвольно сложив руки на коленях. Наконец он начал:

– Мою бывшую жену убили шесть лет назад. Ее звали Изабелла Барни. Вы помните эту историю?

Эти имя и фамилия ничего мне не говорили.

– Нет, не помню, – сказала я уверенно.

– Убийца сумел выкрутить часть дверного глазка со стороны улицы. Затем он постучал в дверь, и, когда она включила на крыльце свет и припала к глазку, он выстрелил через отверстие из револьвера 38-го калибра. Смерть была мгновенной.

Внезапно я вспомнила.

– Так это была она? Да-да, теперь припоминаю. Не может быть, чтобы прошло уже шесть лет. – Я чуть было не ляпнула, что обвиняемым на процессе был муж этой несчастной, но успела прикусить язык. Это был явно не Кеннет Войт, но тогда кто же?

Я переглянулась с Лонни. Он каким-то образом понял, что именно меня интересовало.

– Обвиняемого звали Дэвид Барни. Кстати, к твоему сведению, на суде его оправдали.

Войт заерзал в кресле, услышав эту фамилию.

– Мерзавец, – процедил он.

– Продолжай, Кен, – сказал Лонни. – Извини, я тебя перебил. Расскажи заодно все, что предшествовало этой драме.

Войт опять стал собираться с мыслями.

– Мы жили с ней вместе четыре года... для обоих это был второй брак. У нас тогда появилась дочь, мы назвали ее Шелби. Она сейчас учится в интернате. Когда Изу убили, ей было всего четыре года. Ну конечно, у нас с Изой были проблемы... у кого их нет. Потом она увлеклась этим Барни. Они поженились через месяц после нашего с ней развода. Ему нужны были только ее деньги, больше ничего. Об этом все знали, все, кроме нее. Глупенькая, она ничего не хотела слушать. Поймите меня правильно – я действительно ее любил, но такой она была, всякий мог обвести ее вокруг пальца. Иза была талантливой, но совершенно не знала себе цену и готова была идти за всяким, кто наговорит ей комплиментов. Вы наверняка знакомы с таким типом женщин: ими можно управлять как угодно. Она была талантливым художником, и у меня сердце сжималось, когда я видел, на кого она растрачивает свою жизнь...

Я вдруг поняла, что уже не воспринимаю его рассуждения о женских характерах, вместо этого слышу неприкрытую озлобленность. Вероятно, от частого повторения рассказ о бывшей жене потерял первоначальный смысл и уже не вызывал сочувствия. Речь шла не о ней, а скорее о нем самом, его ощущениях. Я обратила внимание на гору папок на столе Лонни. Кое-где на обложках виднелись надписи – ВОЙТ/БАРНИ. Кроме того, немало досье, вероятно, относящихся к делу, стояли в коробках у стены. Скорее всего, все, что рассказывает Войт, там и находится, а лирические отступления можно и пропустить. То, что он говорил, было, вероятно, правдой, однако доверия он не вызывал никакого. Встречаются такие типы. Самые обычные вещи в их изложении звучат донельзя фальшиво. Он топтался на одном месте своего рассказа, хотя речь его лилась непрерывно, не оставляя пауз, в которые можно было бы вклиниться. Как только Лонни это выдерживает? Кстати, я заметила, что в какой-то момент он тоже отключился, завертел в руках свою ручку, не обращая внимания на собеседника. Я перевела взгляд на Кеннета Войта.

– Так как же этому парню удалось вывернуться? – Я все-таки нашла щелку в монолите его речи.

Лонни в этот момент тоже очнулся.

– Обвинителем на процессе был Динк Джордан, – вмешался он в разговор. – Боже, какая там была скукотища! Он, конечно, знает свое дело, но подать себя совершенно не умеет. Вероятно, он думал, что выиграет дело, полагаясь только на имеющиеся факты. – Лонни засопел от недовольства. – Так вот, теперь мы снова пытаемся выдвинуть против этого подонка обвинение в умышленном убийстве. Ненавижу его! Просто ненавижу. Когда его оправдали на процессе, я предлагал Кену где-нибудь подстеречь его и исколошматить. Честное слово. Но Кена разве уговоришь? И мы опять начали накапливать материалы, чтобы пустить их в дело, но Кен просил подождать.

Войт опять заерзал в кресле и нахмурился.

– Вы были правы тогда, Лон. Сейчас я это понимаю, но поймите и меня в тот момент. Моя жена, Франческа, была категорически против возобновления процесса. Для всех это так болезненно... а для меня особенно. Я бы просто не выдержал.

Лонни старался не смотреть на него. Он никогда не испытывал симпатий к тем людям, которые прикидывают, выдержат они или нет. Работа предполагала, что он должен ВЫДЕРЖАТЬ все. А Войт не давал ему развернуться.

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал Лонни, – все течет, все меняется. Мы собирали материалы для предъявления обвинения целый год. Дэвид Барни тем временем транжирил доставшиеся ему деньги. Большая часть из них по праву принадлежит дочери Кена и Изы – Шелби. Она бы их и получила, если бы обвинение подтвердилось. Сейчас семья уже не может спокойно наблюдать это безобразие и готова к новому процессу. Адвокат Барни, его фамилия Фосс, времени не теряет и направляет судье прошение о прекращении дела ввиду отсутствия факта преступления. Я со всех ног бегу к судье и на коленях умоляю его не спешить. Прошение отклонено, но судья уже начинает косо на меня посматривать.

На следующем этапе Дэвид Барни и та лиса, которая представляет его интересы, начинают использовать любые мыслимые и немыслимые предлоги для того, чтобы оттянуть начало процесса. Чего они только не изобретают! Но мы-то уже кое-что понимаем! Если парня оправдали в суде по уголовным делам, то чего ему опасаться, спрашиваю я? Но он крутится, как рыба на сковороде. Натянут как струна. Рыльце-то у него в пушку! Да, еще одна вещь. Этот момент стоит перепроверить. До Кена дошли слухи об одном парне... во время предварительного заключения он сидел в одной камере с Дэвидом Барни. Он там до сих пор сидит. Так вот, в суде встречаю я этого парня, и он признается, что слышал от Барни интересное заявление. Когда тот после оправдательного приговора покидал зал суда, то прошептал ему на радостях, что это все-таки он убил жену. Его информацию надо перепроверить, поэтому прошу тебя заняться этим в первую очередь.

– А какой во всем этом смысл? – спросила я. – Ведь Дэвиду Барни уже нельзя предъявить обвинение в убийстве.

– Это верно. Именно поэтому мы и перенесли наше обвинение в суд по гражданским делам. На этом поле у нас куда больше шансов добиться успеха, и негодяй прекрасно это понимает. У него явно дрожат коленки, он выкручивается как может. Мы направляем наше обвинение в суд. У его адвоката есть тридцать дней, чтобы подать апелляцию. Он выжидает двадцать девять дней и подает ее, придравшись к каким-то процессуальным вопросам. Все начинается сначала.

Мы добиваемся вызова Барни для допроса, а он ссылается на Пятую поправку к конституции и отказывается от дачи показаний. Тогда мы вызываем его в суд, и судья объясняет, что в его случае Пятая не действует. Он начинает тяжбу по процедурным вопросам, он ходит вокруг да около...

– Лонни, – тихо позвала я.

– Мы топчемся на месте, и время работает против нас. Истекает срок давности, но мы все-таки добиваемся включения нашего дела в первоочередном порядке. И вот теперь эта история с Морли...

– Ло-о-о-н-н-н-и-и-и, – напоминаю я о себе и даже начинаю махать рукой.

Наконец он останавливается.

– Просто скажи, что вам нужно. Я пойду и постараюсь все раздобыть.

– Вот за это я ее и люблю! – Лонни смеется и показывает не меня пальцем. – Никакой болтовни, только дело, – говорит он Войту. Затем подталкивает гору материалов в мою сторону: – Это все, что у нас есть. Не все разложено по полочкам, но ничего не поделаешь. Сверху перечень досье – проверь, все ли на месте. Как только ознакомишься с основными фактами, мы решим, чего еще не хватает. Вам, кстати, не помешает получше познакомиться друг с другом, так как в ближайший месяц наверняка придется много работать вместе.

Войт и я вежливо улыбаемся, глядя на Лонни и избегая глядеть друг на друга. Кажется, как и мне, ему тоже не улыбается такая перспектива.

2

Я закончила разбирать досье только к полуночи. Можно не удивляться – папки по делу Изабеллы Барни едва вмещались в две картонные коробки, каждая весом по сорок фунтов. Я чуть не надорвалась, перетаскивая их из кабинета Лонни в мой офис. Но поскольку твердо решила покончить с бумажной работой за один раз, то настроилась сидеть допоздна. Лонни не шутил, когда предупреждал меня о перепутанных досье, сваленных как попало. Судя по перечню, в первой коробке должны были находиться копии полицейских донесений, материалы по уголовному делу, а также вся переписка Лонни с судом по гражданским делам. Но я сразу убедилась, что многих бумаг просто не хватает, а другие перепутаны так, что черт ногу сломит.

Во второй коробке полагалось лежать материалам, собранным Морли. Это могли быть протоколы бесед со свидетелями, разного рода справки, отчеты Морли. Мне крупно повезло. Я обнаружила список свидетелей, с которыми успел поговорить Морли Шайн. Судя по всему, он докладывал о результатах работы каждый месяц, начиная с июня. Тогда нескольких отчетов явно недоставало. Создавалось впечатление, что Морли встретился примерно с половиной свидетелей, практически все они выступали на уголовном процессе. Обнаружилось восемь повесток для явки в суд по уголовным делам... Остальные, по-видимому, придется разыскивать где-то в другом месте. На одном из неряшливо заполненных формуляров я прочитала наконец фамилию свидетеля, который слышал от Дэвида Барни признание в убийстве. Кэртис Макинтайр. Была пометка, что телефон у него отключен, а по адресу, указанному в справочнике, он уже давно не проживает. Этого свидетеля я взяла на заметку в первую очередь, как и просил Лонни.

Я пролистывала протоколы допросов, делая для себя заметки. Когда собираешь "паззл", мозаику, надо сначала хорошенько вглядеться в картинку на коробке – элементы потом будут складываться целыми блоками. Примерно тем же я и занималась, вырабатывая общее представление. Конечно, в любом случае придется повторить кое-какие ходы Морли Шайна, но только он действовал наудачу, а я собиралась копнуть поглубже там, где он снял лишь поверхностный слой. Предстояло еще решить, что делать с недостающими материалами. У меня был перечень документов, и я собиралась вытряхнуть все из коробок и попытаться понять, чего же не хватает. Очевидно, в некоторых случаях Морли шел по ложному следу, и материалы по этим версиям не представляли большого интереса. Если только не обнаружится что-нибудь свеженькое. Я подумала, что часть досье наверняка у Морли дома. Я же сама частенько беру работу домой.

Суть дела оказалась именно такой, какой ее изложил Кеннет Войт. Изабеллу Барни убили между часом и двумя ночи двадцать шестого декабря. Оружие было 38-го калибра. Стреляли в упор через глазок входной двери ее дома. Эксперты по баллистике назвали это "контактным выстрелом", отверстие в двери стало как бы продолжением ствола пистолета, а глаз Изабеллы находился в непосредственной близости от глазка двери. При выстреле фрагменты дерева разлетелись под прямым углом как внутрь помещения, так и наружу. Не исключено, что они попали и в убийцу. Баллистики предполагали, что часть "материала" могла попасть в ствол и заклинить его, что делало возможность второго выстрела проблематичной.

Отверстие в двери слегка обгорело, внутри и вокруг обнаружены следы пороха. Дробь и остатки голубой пластмассы, извлеченные из раны, указывают на то, что стреляли специальной пулей, предназначенной для стрельбы без рикошета. У пули имеется пластмассовый наконечник, а дробь помещена в медный капсюль. При попадании в живую ткань наконечник расплющивается, капсюль разрывается, и дробь, быстро теряя инерцию, остается в ткани. То есть такая пуля не причинит вреда тем, кто находится даже в непосредственной близости от жертвы. Да, подумала я, убийце не откажешь в предусмотрительности.

Судя по отчету патологоанатома, пуля вместе с фрагментами металла и дерева попала в правый глаз жертвы. В протоколе вскрытия подробно описывается эта кошмарная картина в мозговой ткани. Даже мне, несведущей в медицине, было ясно, что умерла Изабелла мгновенно, не испытав никакой боли. Мозг даже не успел послать сигнал об агонии.

Конечно, после таких описаний теряешь веру в людей. Поэтому я отключила всякие чувства, просматривая имеющиеся в деле рентгеновские и фотографические снимки. Вообще-то я смотрю на такие вещи профессионально и считаю, что слишком часто уходить от них нельзя. Так вот, там было десять цветных фотографий – и ни в каком кошмарном сне такого не увидишь. Вот так и выглядит смерть, напомнила я себе. Вот так и выглядит убийство. Мне приходилось не раз встречаться с убийцами – любезными, милыми и такими обходительными, что казалось, это и не они вовсе недавно убили человека. Мертвые же не говорят, и уже одним этим стоят выше суетящихся, оправдывающихся убийц. Фотографии Изабеллы Барни были безмолвным обвинением, криком разрушенной в одно мгновение плоти. Я спрятала их в конверт, перевела дух и приступила к чтению материалов уголовного процесса, который вел Динк Джордан.

Настоящее его имя было Динсмур. Он все время безуспешно просил, чтобы его называли Деннисом. Динку было около пятидесяти, в волосах у него уже начинала поблескивать седина. Этот человек был напрочь лишен чувства юмора, к тому же природа не одарила его и даром красноречия. Как обвинитель он считался компетентным, но совершенно не умел подавать материал в суде – излагал дело так медленно и невыразительно, словно строчку за строчной читал Талмуд, вглядываясь в каждое слово. Я помню одну сцену на суде, когда Динк выступал по делу об умышленном убийстве: на скамье присяжных половина из них уже спала, а вторая падала в обморок от скуки.

Адвокатом Дэвида Барни был Херб Фосс. Я его совершенно не знала. Лонни считал его пронырой, но человек, победивший в деле Барни, вероятно, заслуживал определенного уважения.

Несмотря на то, что свидетелей убийства не было, орудия убийства не нашли, стало известно, что за восемь месяцев до него Барни приобрел револьвер 38-го калибра. В суде он показал, что пистолет у него похитили из столика в спальне в тот уик-энд, когда праздновался День Труда. Их семья устраивала большой прием в честь приезда друзей из Лос-Анджелеса Джона и Джулии Сигеров. На вопрос о том, почему он не заявил о пропаже в полицию, Барни сказал, что советовался с Изабеллой и та не захотела, чтобы их гостей заподозрили в воровстве.

По словам родной сестры Изабеллы, проблема развода возникла в их семье уже давно. Дэвид Барни утверждал, что для разрыва не было серьезных причин. Однако история с пистолетом добавила масла в огонь, и Изабелла попросила мужа подыскать себе другое место для жилья. Возник также спор о том, можно ли было считать их союз распавшимся или нет. По мнению Барни, их брак был вполне жизнеспособен, мелкие разногласия можно было сгладить, отрегулировать. Со стороны же казалось, что между Изабеллой и Дэвидом все кончено.

Как бы то ни было, события разворачивались с трагической быстротой. Дэвида Барни выставили за дверь пятнадцатого сентября, и с этого времени он не оставлял попыток вновь завоевать расположение Изабеллы. Он все время звонил ей. Посылал цветы и подарки. Когда его назойливость начала действовать ей на нервы, вместо того чтобы сделать паузу, он удвоил усилия. На капоте ее машины каждое утро появлялась красная роза. На пороге дома она находила подарки, драгоценности, регулярно получала от него открытки с признаниями в любви. Чем больше она отталкивала его, тем назойливее он становился. Весь октябрь и ноябрь он звонил ей день и ночь и вешал трубку, как только она подходила к телефону. Изабелла сменила номер телефона, но он раздобыл его и пользовался им на всю катушку. Она купила автоответчик – звонил и занимал линию до тех пор, пока в кассете автоответчика не кончалась лента. Изабелла говорила друзьям, что знает теперь, что такое осада.

Тем временем Барни присмотрел жилье в ее районе и взял его в аренду. Если она уезжала из дома, он следовал за ней. Если она оставалась дома, он припарковывал напротив свою машину, вооружался биноклем и вел наблюдение за всеми ее посетителями. Изабелла вызывала полицию, писала жалобы. В конце концов ее адвокат добился судебного решения, по которому Барни запрещалось писать, звонить ей, приближаться ближе чем на двести ярдов – к ней, ее дому и автомобилю. На какое-то время Барни умерил свой пыл, но затем все возобновил с новой силой. Изабелла была в отчаянии.

К Рождеству она превратилась в невротичку, почти ничего не ела, мало спала. У нее дрожали руки, она взрывалась по любому поводу и напоминала затравленного зверя. Она стала много пить, совершенно не выносила одиночества. Дочь Шелби она отослала к своему первому мужу. К тому времени Кен Войт уже успел жениться, но, по словам очевидцев, так и не смог оправиться после разрыва. Изабелла жила на одних транквилизаторах, на ночь затыкала себе уши ватными тампонами. Старые ее приятели Сигеры уговорили ее поехать с ними в Сан-Франциско. Они были на пути в Санта Терезу, когда их задержали какие-то неполадки в системе зажигания. Сигеры позвонили Изабелле домой и оставили для нее сообщение на автоответчике.

Начиная с полуночи и примерно до 0.45 ночи, Изабелла, измученная ожиданием, проговорила с подругой, с которой она когда-то училась в колледже. Подруга была из Сиэтла. Через некоторое время она, вероятно, услышала, что кто-то скребется в дверь. Спустилась вниз, предполагая, что приехали Сигеры. Она была уже одета по-дорожному, во рту у нее была сигарета, чемоданы стояли в прихожей рядом с дверью. Она изнутри зажгла свет на крыльце и прильнула к дверному глазку. Вместо гостей она увидела дуло пистолета...

Сигеры подъехали к ее дому в 2.20 и сразу заподозрили что-то неладное. Они разбудили сестру Изабеллы, которая жила неподалеку в коттедже. Сестра открыла своим ключом заднюю дверь особняка. Сработала сигнализация. Они сразу же обнаружили мертвое тело, и Сигеры вызвали полицию. Когда медицинский эксперт прибыл на место происшествия и измерил температуру тела, термометр показал 98,1 градуса по Фаренгейту. По формуле Морица, сделав поправку на вес тела, теплопроводность мраморного пола и одежды, эксперт установил время смерти: между часом и двумя ночи.

На следующий день в полдень по подозрению в совершении преднамеренного убийства был арестован Дэвид Барни. При аресте он заявил о своей невиновности. Уже в самом начале следствия было ясно, что имеющиеся против него косвенные улики достаточно легко опровергнуть. Однако по законам штата Калифорния две составляющие обвинения в убийстве – смерть жертвы и преступное намерение – могут быть обоснованы как путем логических рассуждений, так и совокупностью имеющихся улик. Обвинение в умышленном убийстве может быть поддержано судом даже в том случае, если нет прямых улик или признания обвиняемого. По брачному контракту Дэвид Барни в случае развода имел лишь ограниченные права на имущество. В то же время в случае ее смерти он являлся прямым наследником и получал ее долю имущества, которая оценивалась в два миллиона шестьсот тысяч долларов.

У Дэвида Барни не имелось твердого алиби на момент совершения преступления, и Динк Джордан полагал, что он добьется легкой победы в суде.

Судебный процесс продолжался три недели. После долгих раздумий присяжные вынесли оправдательный вердикт. Дэвид Барни вышел из суда не только свободным, но и богатым человеком. В дальнейшем некоторые присяжные признали, что были убеждены в виновности обвиняемого, но их не убедили аргументы обвинения и они проголосовали за оправдание. Именно этот момент и учитывал Лонни Кингман, когда собирался организовать новый процесс в суде по гражданским делам. Он решил сделать упор на убийстве из корыстных побуждений. В гражданском суде виновность доказывается на основе имеющихся свидетельств, а не на основе принципа "достаточной убедительности", как это принято в суде по уголовным делам. Насколько я понимаю, истец, Кеннет Войт, должен был доказать, что Дэвид Барни убил Изабеллу и что убийство было умышленным и совершено из корыстных побуждений. Задача облегчалась тем, что в гражданском суде принцип доказательств был совсем другим. И цель другая – никто не хотел сажать Барни в тюрьму, нужно было отнять у него возможность распоряжаться деньгами погибшей.

Листая досье, я вдруг поняла, что начинаю зевать и клевать носом. Буквы расплывались, ускользал смысл написанного. Морли Шайн вел досье крайне неряшливо, я чувствовала, что начинаю сердиться. Меня всегда раздражает, когда кто-нибудь относится к работе спустя рукава. От этого очень устаешь. Я оставила досье на своем столе и стала собираться домой. Через несколько минут я уже закрывала входную дверь дома Лонни Кингмана.

На стоянке была только моя машина. Я выехала на шоссе и, свернув направо, двинулась в город. На пересечении со Стейт-стрит я повернула налево. На улицах ярко освещенных жилых кварталов Санта Терезы не было ни души. Большинство домов здесь двухэтажные, с мощными фундаментами. Это урок землетрясений. Летом 1968 года серия подземных толчков колебалась от 2,5 до 5,2 по шкале Рихтера. От самых сильных толчков выплеснулась вода из плавательных бассейнов.

Когда я проезжала мимо бывшего своего пристанища, дома номер 903 по Стейт-стрит, что-то заныло в груди от воспоминаний. Наверное, мой уютный офис уже занят. Надо будет позвонить Вере – менеджеру "Калифорния фиделити", расспросить, что новенького у них со времени моего увольнения. Давно я с ней не виделась, с тех пор, как была на ее свадьбе с Нилом. Вместе с прежней работой я потеряла многих приятелей – Дарси Паско, Мэри Беллфлауэр. Раньше я даже не могла представить, что можно праздновать Рождество с кем-то другим, на новом месте.

Погрузившись в воспоминания, я едва не вылетела на красный свет у перекрестка шоссе Анаконда со 101-й дорогой. Пришлось ждать долгих четыре минуты, пока загорится зеленый свет. Я опять нажала на полный газ и, проехав перекресток, свернула направо на бульвар Кабана, который тянется вдоль побережья параллельно линии пляжей. Затем сделала еще один правый поворот и оказалась на Бэй-стрит. Еще налево – и я уже на своей улице – узенькой, с двух сторон обсаженной деревьями. Здесь были только частные дома и всего несколько кондоминиумов. За два дома до моего нашлось место для стоянки. Я заперла машину и по привычке огляделась внимательно по сторонам. Откровенно говоря, я люблю быть одна в такой поздний час, но осторожность никогда не помешает. Я нырнула во двор, придержав калитку, чтобы та не заскрипела.

На месте моей квартиры когда-то был гараж на одну машину. Но потом кто-то взорвал в гараже бомбу. Я не стала досадовать и выстроила на руинах дополнительную квартиру с солярием на крыше. Благодаря этому взрыву я получила дополнительную спальню с ванной комнатой. У крыльца горел свет: хозяин земельного участка, на котором стоит мой дом, никогда не забывает обо мне и не ложится спать, пока не проверит, что я вернулась домой целая и невредимая. Зовут его Генри Питтс.

Я заперла за собой входную дверь и принялась за обычный обход квартиры, проверяя двери и окна. Затем включила маленький черно-белый телевизор и принялась за уборку. Днем я занята, и мне не до уборки. Бывает так, что в магазин за продуктами я иду в два часа ночи, пылесос включаю в полночь. С тех пор как я живу одна, домашних дел стало меньше, но раз в три-четыре месяца настает время генеральной уборки – и тоже на несколько ночей. На этот раз был черед кухни. Я управилась довольно быстро и уже в час ночи легла спать.

Во вторник я поднялась в 6.00. Натянула спортивный костюм, на двойной узел завязала шкурки кроссовок. Почистила зубы, поплескала в лицо холодной водой и разлохматила волосы на голове. На утренних пробежках я никогда не выкладываюсь, но к концу всегда чувствую, что подзаправилась энергией. На бегу я стараюсь сосредоточиться и обдумать план действий на предстоящий день, а также проанализировать события последнего времени. Значит, так... я распустилась, недостаточно сплю, ем черт знает что. Пора приходить в норму.

Пробежавшись, я приняла душ и оделась. Съела хлопья с простоквашей и отправилась в свой офис.

На работе я остановилась у стола Иды Руфь – секретарши Лонни. Ида всегда полна впечатлений после выходных, которые она проводит в конных или пеших походах или лазая по горам. Ей тридцать пять, она незамужем и сидит на вегетарианской диете. Никогда не пользуется косметикой, волосы у нее добела выгорели на солнце, а загар изумительно лег на лицо. Она умеет со вкусом одеваться, но лучше всего ее можно представить в шортах, кроссовках или альпинистских ботинках. Ида сразу предупредила меня:

– Лонни собирается в суд через десять минут. Если хочешь его застать – поторопись.

– Спасибо. Иду к нему немедленно.

Лонни был весь в делах. Он закатал рукава рубашки, галстук сбился на сторону, растрепанные волосы стояли дыбом. За его спиной в окне виднелись ярко-синее небо и приморский пейзаж. Боссу предстоял великий день.

– Дела идут? – спросил он.

– Да. Я просмотрела почти все досье. Как ты и предупреждал, там все свалено в одну кучу.

– Да, Морли никогда не отличался педантичностью.

– Конечно, у женщин это получается гораздо лучше, – сухо заметила я.

Лонни усмехнулся, не отрывая взгляда от своих бумаг.

– Нам надо обсудить твой гонорар. Сколько, ты обычно берешь в час?

– А сколько получал Морли?

– Обычно – пятьдесят, – неохотно признался Лонни.

Он наклонился, чтобы достать из ящика какие-то документы, и не видел выражения моего лица. Морли получал пятьдесят? Никогда не поверю. Одно из двух – или мужчины Бог знает что о себе возомнили, или женщины совсем поглупели. Мой стандартный гонорар всегда был тридцать долларов в час плюс расходы на бензин. Значит, все время я недополучала половину положенных мне денег!

– Ладно, прибавь к пятидесяти еще пять и забудь про бензин.

– Договорились, – просто ответил он.

– Какие будут указания?

– Решай все сама. Даю тебе карт-бланш.

– Ты серьезно?

– Конечно. Делай, что сочтешь нужным. Только не вляпайся в какую-нибудь историю. – Он говорил это уже одеваясь, чтобы уходить: – Адвокату Барни только это и нужно. Он спит и видит, как поймает нас на нарушении закона. Так что будь осторожна.

– Это будет нелегко.

– Зато нас не попросят из суда, что самое главное.

Он посмотрел на часы, схватил с вешалки пальто, поправил галстук и захлопнул свой кейс. Он был почти у двери, когда я спросила его:

– Лонни, подожди. Так с чего ты посоветуешь мне начать?

– Найди мне свидетеля, который видел этого парня на месте преступления, – улыбнулся он, закрывая за собой дверь.

– Ничего себе! – присвистнула я в опустевшей комнате.

Придя к себе, я перелопатила еще пять фунтов неудобоваримой информации. Может, уговорить Иду Руфь, чтобы она помогла разобраться с этими проклятыми досье? Вторая коробка была еще хуже, чем первая. Надо заехать в дом Морли Шайна и проверить, не осталось ли там документов. Но перед этим нужно сделать несколько звонков. Я уже знала, с нем надо встретиться, и решила заранее назначить свидания с этими людьми. Первая в списке Симона, сестра Изабеллы; договорились, что я подъеду к ней в полдень. Короткий разговор с некоей Иоландой Вейдман, женой бывшего патрона Изабеллы – оказывается, он будет занят до трех часов, я предупредила, что приеду после этого времени. Третий звонок предназначался Ре Парсонс, самой близкой подруге Изабеллы. Ее не было дома, я оставила сообщение на автоответчике, указав свой номер телефона и пообещав перезвонить.

3

Поскольку полицейский участок находился всего в одном квартале от моего офиса, я решила нанести визит лейтенанту Долану из отдела по расследованию убийств. Мне не повезло: он слег с гриппом и его замещала сержант Кордеро. Я приметила в углу еще одного знакомого – лейтенанта Бейкера. Вероятно, он беседовал с подозреваемым – мрачного вида молодым человеком лет двадцати, не проявляющим склонности к общению. Хотя я знала Бейкера лучше, чем Кордеро, но решила судьбу не испытывать. Чего доброго, он начнет разговор обо мне и Джонатане Робе из отдела по поиску пропавших. С Джонатаном я не виделась шесть или восемь месяцев и не собиралась возвращаться к этой теме.

Шери Кордеро была достопримечательностью отдела. Как особа женского пола и испаноязычная, она заполняла сразу две вакансии для меньшинств. Ей было двадцать девять. Небольшого роста, миловидная, но строгая, она тем не менее вызывала некий протест. Причину его я определить не могла. Нет, она никого не оскорбляла, но ребята из отдела с трудом находили с ней общий язык. Проще всего было предположить, что ей трудно сочетать полицейскую службу со своей женской сутью. Тут поневоле потеряешь чувство юмора. Она говорила по телефону, когда я подошла к ее столу, и тут же перешла на испанский. Я присела в кожаное кресло. Шери сделала знак, что скоро закончит разговор. Я увидела на столе крошечную рождественскую елку с конфетами, сняла одну с ветки и отправила в рот. Забавно наблюдать за человеком, когда он разговаривает по телефону. Шери отчаянно жестикулировала, видимо, стараясь что-то доказать своему собеседнику. У нее было хорошее лицо, простое, но хорошее, практически совсем без косметики. Сломанный край переднего зуба придавал ее лицу капризное выражение. Разговаривая, она машинально рисовала в блокноте. Из-под карандаша вышел ковбой, пораженный в грудь кинжалом.

Она закончила разговор и повернулась ко мне.

– Мне нужен был лейтенант Долан, но Эмерод сказала, что он заболел.

– Да, сейчас многие гриппуют. Вы еще не болели? Я уже провалялась неделю. Ужасная дрянь.

– Значит, мне пока везет, – сказала я. – Он давно слег?

– Два дня назад. Наверное, придет после болезни бледный как смерть. Я могу чем-то помочь?

– Да, наверное. Я работаю на Лонни Кингмана по делам о выплатах необоснованных страховок по случаю смерти. Ответчик – Дэвид Барни. Меня интересуют детали его дела. Вы уже работали здесь?

– Тогда я была еще диспетчером, но много чего слышала. Все тут чуть с ума не сошли, когда его оправдали. Все свидетельствовало против него, но присяжные не нашли оснований для обвинения. Лейтенант Долан буквально лез на стену от досады.

– Сокамерник Дэвида Барни слышал его признание, что преступление совершил именно он. Это так?

– Вы имеете в виду Кэртиса Макинтайра? Он и сейчас сидит в окружной тюрьме. Но, если хотите с ним встретиться, вам стоит поторопиться. На этой неделе его освобождают, он уже отсидел свои три месяца в предварительном заключении. Вы слышали про Морли Шайна?

– Мне сказал Лонни вчера вечером, но деталей я не знаю. Как это случилось?

– Насколько я поняла, он сам виноват. Валялся в постели с этим проклятым гриппом и вроде бы уже выздоравливал, но в воскресенье вечером решил плотно поужинать. Вы же знаете Морли. Он не мог пропустить случая поесть. Встал из-за стола и упал замертво.

– У него было что-то с сердцем?

– Да, уже давно, но он никогда к этому серьезно не относился. Наблюдался у врача, но больше так, для порядка. В общем, доигрался.

– Ужасно, – сказала я. – Так жаль человека.

– Я тоже жалею его страшно. Сама от себя не ожидала, что буду так убиваться. Когда мне об этом сказали, я рыдала и не могла остановиться. Вроде мы и не были так близко знакомы. Так, иногда болтали вместе, когда бывали в суде. У него во рту вечно была сигарета, вечно он жевал что-нибудь. Не знаю, не могу привыкнуть, что его нет. Почему они не заботятся о своем здоровье, эти мужики?

Телефон зазвонил снова, и она опять ушла в разговор. Я попрощалась и пошла к выходу. В сущности, то, что нужно, я узнала. Полицейские не сомневаются в виновности Дэвида Барни. Это ничего не доказывает, но кое о чем говорит.

Дойдя до приемной, я решила позвонить оттуда Иде Руфь, чтобы она договорилась о свидании в тюрьме с Кэртисом Макинтайром на сегодня. Вообще-то посещать изолятор можно было только по субботам, с часу до трех, но не представителю Лонни Кингмана. Да, завидная доля официального следователя! Я так долго совалась всюду через черный ход, что никак не могла привыкнуть к новому амплуа.

После этого Эмерод выдала мне домашний адрес Морли Шайна. Оказалось, что Морли жил в Колгейте, северном пригороде Санта Терезы. Раньше там были фермерские участки и цитрусовые рощи, теперь их сменило невообразимое нагромождение мотелей, ресторанов, супермаркетов, похоронных контор и жилых домов. Полная безвкусица!

Морли и его жена Дороти занимали непритязательный домик на три спальни к югу от Саут-Петерсон, там, где между автомагистралью и горами когда-то и зарождался Колгейт. Судя по внешнему виду, дом строили в пятидесятые годы, когда архитекторы не задумывались об индивидуальном облике жилища. Шале швейцарского типа были или грязновато-коричневые, или синие и такие бездушные, что их не оживляло даже рождественское убранство, – я увидела во дворе у соседей Морли такие рождественские персонажи из пластмассы.

Сегодня был вторник. И, хотя Морли умер в воскресенье, было как-то неловко вторгаться в его дом. Но дело есть дело: мне позарез нужны были бумаги Морли. Я постучала в дверь и стала ждать. Морли никогда не был рабом быта, и дом также нес отпечаток небрежности своего хозяина. Краска на нем облупилась от времени и непогоды. У меня возникло смутное ощущение, что когда-то я уже была здесь. Я заранее представляла, что увижу внутри: на кухне треснутую плитку на стенах, отошедший линолеум, в коридоре – ковровую дорожку всю в пятнах, которую уже никто никогда не чистит. Потемневшие окна из алюминия, потемневшая ванна. Прямо на газоне у крыльца стоял "меркюри". Я сразу поняла, что он принадлежал Морли. Наверно, он купил его на какой-нибудь распродаже и собирался ездить до тех пор, пока у машины не отвалятся колеса. На дорожке рядом стоял новенький красный "форд" с рекламой компании, сдающей автомобили в аренду. Вероятно, в доме есть кто-то, приехавший издалека...

– Да? – Вышедшая на крыльцо небольшого роста женщина лет шестидесяти на вид была весьма энергичной особой. На ней был халат в цветочек, на ногах шлепанцы. Она не красила свои седые волосы и почти не пользовалась косметикой. Вытирая руки о кухонное полотенце, перекинутое через плечо, она внимательно изучала меня.

– Добрый день. Меня зовут Кинси Милхоун. Вы – миссис Шайн?

– Нет, я сестра Дороти, Луиза Мендельберг. Мистер Шайн совсем недавно скончался.

– Да, я знаю, примите мои соболезнования. Дело в том, что он был занят расследованием одного дела по поручению адвоката Лонни Кингмана. Я сейчас веду это досье. Извините, кажется, я пришла не вовремя.

– Когда человек умер, удачного времени не бывает, – сказала она сухо. Сестра Дороти явно была из тех женщин, которые больше заняты по хозяйству, чем организацией похорон.

– Я отниму совсем немного времени. Так жаль, что Морли ушел от нас. Он был прекрасный человек и мне очень нравился.

Она согласно тряхнула головой.

– Я познакомилась с Морли и Дороти в колледже еще во времена Великой депрессии. Мы обе были в него влюблены. Но как же по-дурацки он вел себя все эти годы! Эти вечные сигареты, лишние килограммы, да еще выпивка. В молодости еще можно все это выдержать, но в его возрасте? Нет, тут уж не до шуток. Мы его все время предупреждали, но разве он слушал? Конечно, нет. Если бы вы видели его в это воскресенье! Весь багрово-синий, бедняга. Сердце, да еще этот грипп. Доктор сказал, что у него нарушился водно-солевой баланс, что-то вроде этого.

Она снова тряхнула головой, пытаясь сбросить тяжкие воспоминания.

– Как Дороти?

– Ничего хорошего, поэтому я и примчалась сюда из Фресно, чтобы помочь обоим. Вы знали, что она уже много месяцев больна?

– Нет, не знала, – повинилась я.

– О, да, очень больна. В июне у нее определили рак желудка. Была операция, а потом химиотерапия. От нее остались кожа да кости. Морли ужасно переживал, а ушел первым.

– Вы не знаете, вскрытие будут делать?

– Не знаю, что решила Дороти. Он был у врача всего лишь неделю тому назад. Дороти настояла на лечебной диете, и он наконец-то согласился. В таких случаях вскрытие необязательно, но вы же знаете врачей – они своего не упустят. Я так переживаю за Дороти.

Я вздохнула в знак сочувствия.

Она сделала решительный приглашающий жест.

– Ладно, хватит об этом. Я так понимаю, что вам нужно осмотреть его кабинет. Входите и покажите, куда вам надо. Берите, что необходимо, и в случае чего приходите снова.

– Спасибо. Я могу оставить список досье, которые заберу.

Она замахала руками:

– В этом нет необходимости. Мы знаем мистера Кингмана много лет.

Я прошла в прихожую. Миновав коридор, мы оказались перед дверью в кабинет. В доме совсем не чувствовалось рождественской атмосферы. Пахло куриным бульоном.

– У Морли был еще офис здесь, в Колгейте? – спросила я.

– Да, но из-за болезни Дороти он в основном работал дома. Только по утрам ездил туда забрать почту. Вы захотите и туда заглянуть? – Она открыла дверь, и мы оказались в спальне, которую Морли превратил в кабинет, поставив сюда письменный стол и шкаф для бумаг. Ковер на полу был именно такой, каким я его себе представляла.

– Да, если я не найду эти досье здесь, вероятно, придется заехать в офис. Я смогу попросить у вас ключ?

– Не знаю, где он хранил ключи. Спрошу у Дороти. Боже мой! – всплеснула она руками, оглядевшись. – Неудивительно, что Морли никогда не приглашал к себе людей.

В комнате было довольно прохладно и царил такой беспорядок, какой может устроить только мужчина. "Интересно, если бы он знал, что смерть уже за углом, он бы поправил этот перекошенный стол? – подумала я. – Навряд ли".

– Я сделаю ксерокопии и верну бумаги на место как можно быстрее. Завтра утром кто-нибудь будет дома?

– Завтра у нас что? Среда? Да, наверное, я буду. Если же дверь будет заперта, то обойдите дом и положите папки на шкаф на заднем крыльце. Мы оставляем дверь открытой для женщины, которая приходит убирать, и для медсестры. Сейчас узнаю насчет ключа от офиса Морли. Дороти, вероятно, в курсе.

– Спасибо.

Женщина вышла, а я прошлась по комнате, пытаясь понять, как Морли работал с бумагами. Вероятно, время от времени он брал себя в руки и приводил кое-что в порядок. На столе валялись папки с надписями "Сделано", "В работе", "Срочно". Были еще две – "Необходимо сделать" и "Текущие дела". Была папка "Особое внимание". Но их содержимое не соответствовало названиям, здесь просто в беспорядке лежали старые бумаги.

Луиза вернулась со связкой ключей.

– Вам лучше взять все, – посоветовала она. – Бог знает, какой из них от двери его офиса.

– Они вам пока не нужны?

– Да вроде ни к чему. Занесите их завтра, если не трудно. Вот вам еще пакет, чтобы дотащить все эти бумаги.

– Вы уже заказали поминальную службу?

– Похороны состоятся в пятницу утром на кладбище Уинингтон-Блейк, здесь, в Колгейте. Не знаю, как перенесет их Дороти. Мы отложили похороны на конец недели, так как должен прилететь брат Морли. Он работает инженером на строительстве в Южной Корее и сможет быть здесь только в четверг. Если он опоздает, мы не сможем ждать.

– Я постараюсь прийти, – сказала я.

– Будет очень мило с вашей стороны. Морли всегда ценил внимание людей к нему. Разбирайтесь тут с бумагами, а когда закончите, поезжайте к нему в офис или куда нужно. Я должна идти делать укол Дороти.

Я еще раз поблагодарила ее. Она торопливо улыбнулась мне в дверях.

Следующие полчаса я провела за раскопками бумаг, относящихся к убийству Изабеллы и последовавшему уголовному процессу. Лонни хватил бы удар, если бы он узнал, как Морли ведет дела. В какой-то степени хорошее расследование невозможно без кропотливой бумажной работы. Если этого нет, человек может запросто оказаться в дурацкой ситуации, свидетельствуя в суде. Адвокат ответчика обычно норовит поймать детектива на какой-нибудь неточности.

Я аккуратно упаковала папки в пакет, туда же отправился календарь Морли, в котором были отмечены его встречи с людьми. Осмотрев все ящики стола, я убедилась, что никакая бумага не завалилась куда-нибудь в угол. Бросив связку ключей в свою сумочку, я направилась к выходу. В другом конце коридора слышался приглушенный разговор сестер.

По пути к выходу я заглянула в гостиную. Здесь стояло старое, потрескавшееся кожаное кресло и столик со следами от бокалов, когда-то стоявших на нем. В небольшом ящике стола было пусто, но я успокоилась, поскольку сделала все, что могла.

Следующая остановка была в офисе Морли на одной из узеньких улочек Колгейта. Этот квартал занимали небольшие фирмы из сферы обслуживания – слесарная мастерская, домашний врач, бюро по продаже недвижимости. Вероятно, все они размещались в помещениях бывших квартир. Чтобы попасть в офис Морли, надо было сначала пройти через бывшую гостиную, ставшую парикмахерской. Я решила пройти в офис через черный вход, который для Морли был основным, так как здесь имелась табличка с его именем, но ничего не вышло – ни один ключ из связки не подходил к замку. Я осмотрела окно, но оно также было заперто. Тут я вспомнила, что не могу позволить себе запрещенные приемы: мое дело – собирать документы и свидетельства. О, где ты, время отмычек и взломанных дверей?!

Пришлось уподобиться обычному законопослушному гражданину: я обогнула дом и вошла в парикмахерский салон. Окна, украшенные наклейками с рождественскими эльфами и надписями, елка в углу, четыре кресла. В одном женщине делали перманент, парикмахер разделял волосы на пряди и накручивал их на бигуди. Жидкость, которой он при этом пользовался, источала страшное зловоние – что-то вроде тухлых яиц. В другом кресле красотке делали массаж лица, картина была зловещей, поскольку у клиентки слезы лились, не переставая. Тем не менее она без устали щебетала со своей парикмахершей. В третьем кресле делали маникюр.

В конце салона имелась дверь, которая, по моим понятиям, должна была вести в офис Морли. Какая-то женщина в углу складывала стопку полотенец. Заметив мое замешательство, она устремилась мне навстречу. На груди у нее была табличка: БЕТТИ. Меня удивила ее голова: воистину, сапожник без сапог. Какой-то мастер-фантаст так поработал над ее волосами (ей было за пятьдесят), что она выглядела устрашающе – бритый затылок и огромный начес на лбу. Женщина потянула носом воздух и поморщилась:

– Ну и ну! Людей на Луну отправляют, а перманент с приятным запахом придумать, не могут!

Она поправила свободное кресло и окинула меня оценивающим взглядом.

– О Боже! Вам срочно надо подстричься. Садитесь.

Я огляделась, не понимая, к кому она обращается.

– Вы мне говорите?

– Да вроде больше некому.

– Нет-нет, я зашла по другому делу. Мне нужно попасть в офис Морли Шайна, а с улицы я зайти не смогла.

– О, знаете, как это ни печально, но должна сообщить вам, что Морли скончался на днях.

– Я знаю. Извините, что не представилась. – Я вынула удостоверение и протянула его женщине.

Она долго изучала его, потом нахмурилась, указывая на мою фамилию.

– Как вы это произносите?

– Кинси.

– Нет, фамилию. Оканчивается на "они"?

– Нет. Милхоун.

– О, Милхоун, – повторила она старательно. – Я подумала, что это звучит, как Милхони – знаете, есть такой сорт мяса к завтраку. – Она повертела в руках мое удостоверение. – Вы, случайно, не из Лос-Анджелеса?

– Нет, я местная.

Она вновь посмотрела на мои волосы.

– Я спросила, откуда вы, потому что ваша прическа похожа на те, что делают в Мелроузе. Асимметричная, так, кажется, это называется, в форме эллипса. Что-то вроде этого. Такое впечатление, что на волосы упала небольшая люстра.

И она захохотала над собственной шуткой.

Я оглянулась, пытаясь поймать свое отражение в зеркале. Действительно, моя прическа выглядела странновато. Я давно не стригла волосы, и они были разной длины. На макушке лежали нераспутанные пряди. Я заколебалась:

– Так вы думаете, мне стоит подстричься?

Она рассмеялась:

– Вы еще спрашиваете. Такое впечатление, что какой-то сумасшедший лунатик обкорнал вас маникюрными ножницами.

Мне это сравнение показалось не очень удачным.

– Зайду подстричься в другой раз, – сказала я. Прежде всего дело. И потом, неизвестно, как будет выглядеть новая прическа, что она будет напоминать и понравится ли мне. – Я работаю на адвоката, которого зовут Лонни Кингман.

– Да-да. Я знаю Лонни. Его жена ходит в ту же церковь, что и я. А при чем здесь он?

– Морли выполнял для него кое-какую работу, а я продолжаю начатое им расследование. Мне нужно попасть к нему в офис.

– Бедняга, – вздохнула она. – У него же еще жена болела. Он ухаживал за ней много месяцев и, насколько я знаю, здесь почти не появлялся.

– Я думаю, он работал дома, – предположила я. – Так я могу отсюда попасть в его офис? Я вижу там дверь. Она ведет в его комнату?

– Да. Морли пользовался ею тогда, когда налоговый инспектор поджидал его у главного входа.

– Это бывало частенько? – поинтересовалась я.

– Да, особенно в последнее время.

– Вы не будете возражать, если я зайду и возьму нужные мне папки?

– Почему бы и нет? Наверняка там нет ничего бесценного. Заходите и берите, что вам нужно. Здесь нет замка, только задвижка.

– Спасибо.

Я открыла дверь и оказалась в комнате, служившей спальней в те времена, когда дом использовали под жилье. Пахло плесенью. Ковер на полу был грязно-коричневого цвета – такой фон удачно скрывает пятна, за что его, очевидно, и выбрали. Зато пыль на нем хорошо заметна. Имелся в комнате стенной шкаф, куда Морли прятал всякое барахло, и небольшая ванная с туалетом. На какое-то время у меня заныло в груди – неужели я закончу свои дни в такой же комнате – девять на двенадцать, в жалкой роли захолустного частного детектива? Я села в заскрипевшее подо мной вертящееся кресло. Просмотрела его настольный календарь, ящики стола. Там ничего не было, кроме старых ручек, ластиков и степлера без скрепок. Вероятно, Морли частенько перекусывал в своем офисе – в корзине для бумаг валялись пустые коробки из-под пирожных. Следы его утренних трапез.

Я встала и подошла к полкам с папками. На букву В, на Войт/Барни, нашлось несколько папок с разнокалиберными документами. Я перенесла их на стол и начала разбирать. Хлопнула дверь, я подпрыгнула от неожиданности.

Это была Бетти из парикмахерского салона.

– Нашли, что искали?

– Да, все в порядке. Кажется, он держал почти все свои бумаги дома.

Она скорчила гримасу, понюхав воздух в комнате. Затем прошла прямо к корзине для мусора.

– Дайте-ка я вынесу это отсюда. Не дай Бог, еще муравьи появятся. Морли часто заказывал себе пиццу, дома-то за ним следила жена. Он же должен был сидеть на диете, но не было и дня, чтобы он не приносил что-нибудь из китайского ресторанчика или из "Макдональдса". Он любил поесть. Я, конечно, ничего не говорила ему, но, по-моему, надо было лучше относиться к собственному здоровью.

– Сегодня я слышу эту фразу уже от второго человека. Да, видно с людьми ничего не поделаешь, каждый выбирает путь и уже не сворачивает. Я забираю отсюда календарь и несколько папок с делами. Спасибо, что разрешили сюда войти. Думаю, через неделю кто-нибудь из семьи заберет вещи.

– Вам самой офис не нужен?

– Во всяком случае, не такой, – сказала я без размышлений. Только потом поняла, что ответ мог прозвучать оскорбительно, но сказанного не вернешь. Бетти ушла по своим делам, в последний раз я увидела ее, когда она выставляла на улицу мусорную корзину.

Вернувшись к машине, я свалила бумаги на заднее сиденье и помчалась обратно в город. Нашла стоянку и зашла в библиотеку. Мне нужен был зал периодики. Комплект "Санта Тереза диспэтч" шестилетней давности нашелся довольно быстро. Особое внимание я уделила 25, 26 и 27 декабря, то есть тому времени, когда была убита Изабелла Барни. Газета была переснята на микрофильм, и я терпеливо перематывала пленку, пока не дошла до интересующего меня места. Рождество тогда пришлось на воскресенье. Изабелла была убита в первые часы понедельника. Может быть, найдется какое-то событие, которое поможет оживить память людей? Оказалось, накануне Калифорнию охватил сильный ливень, опасно поднялся уровень воды в реках. Одного человека сбила машина на Стейт-стрит, было два ограбления домов и похожий на поджог пожар в одной из частных фотостудий. Я записала и такое происшествие: трехлетний ребенок ранил себя из пистолета, который он нашел в машине родителей. Пистолет был 44-го калибра.

Благодаря этим описаниям, я и сама кое-что вспомнила о той ночи. Вспомнила, как видела пожар, о котором писали в газетах, когда ехала по шоссе домой. Пламя корчилось под сильным дождем, испуская облака пара в черное небо. Именно тогда в приемнике неожиданно зазвучала песня Джеймса Тейлора "Дождь и огонь", и меня до глубины души пронзило это совпадение. Правда, вспышка памяти погасла так же внезапно, как и возникла.

Я промотала еще несколько метров пленки, но ничего существенного не обнаружила. Заказала копии всех интересных газетных статей, заплатила за них и на ходу начала обдумывать, с кем стоит встретиться и как подвести этих людей к воспоминаниям о днях шестилетней давности. Спросили бы меня, что тогда происходило, и я бы ничего не вспомнила, кроме крошечного отрывка. Все остальное покрыто мраком забытья.

4

Дальше мой путь лежал в окружную тюрьму и изолятор предварительного заключения округа Санта Тереза. Протокол беседы Морли с Кэртисом Макинтайром я обнаружила в одной из папок, хотя повестку о явке Макинтайру так и не вручили. Их разговор состоялся в середине сентября, и больше, судя по всему, никаких контактов не было. Из записей Морли следовало, что Макинтайр в течение первой ночи после ареста Барни содержался с ним в одной комнате. По словам Макинтайра, они подружились. Барни произвел на Кэртиса неизгладимое впечатление, так как в отличие от других обитателей изолятора – неудачников в жизни, имел все, что душе угодно. Когда пришло время суда, Макинтайр, вышедший тогда на свободу, присутствовал на процессе в качестве зрителя. Он подошел к Барни, чтобы поздравить с оправдательным приговором, и, по его словам, услышал от него признание, что убийца все-таки он. Обосновать это высказывание Макинтайр никак не мог.

Припарковав машину напротив тюрьмы в стае черно-белых полицейских автомобилей и пройдя в приемную полицейского управления, я остановилась у стойки со стеклом в верхней части. Примерно шесть недель назад я провела здесь ночь и должна признать, что быть посетителем много приятнее, чем заключенным.

Заполнив необходимые бумаги, я стала ждать, пока вызовут Кэртиса Макинтайра. На стене висели адреса и телефоны организаций и лиц, куда можно перевести деньги для оплаты освобождения под залог. Здесь же имелись телефоны таксистов. Да, невеселое место. За тебя платят залог, потом отбирают машину, и ты вынужден ехать на такси домой. Сплошное унижение после кошмарной ночи в камере изолятора.

Женщина за стойкой сделала мне знак рукой.

– Ваш клиент будет здесь через одну минуту. Кабина номер два.

– Спасибо.

Я прошла в помещение для свиданий. Здесь было три кабины, в которых подследственные могли общаться со своими следователями или адвокатами. Каждая из кабин была разделена на две части стеклянной стеной. У стеклянной стойки стоял высокий табурет, как в барах. Я взобралась на него и оперлась локтями на стойку. Вскоре ввели Кэртиса Макинтайра. Видимо, он был озадачен неожиданным визитом.

Ему было тридцать восемь лет, он был невероятно худой, тюремные штаны чудом держались на нем, а вот синяя тюремная роба была ему к лицу. Короткие рукава открывали длинные руки – да, было где разгуляться фантазии тюремного татуировщика. Кто-то, видимо, сказал Кэртису, что у него выразительные глаза, так как уже с порога он начал меня этими глазами сверлить, сверкая ими из-под отросшей шевелюры, что после нескольких месяцев тюрьмы было неудивительно. Здесь, как известно, нет парикмахерских салонов.

Я представилась, объяснила ему ситуацию, сказала, что мне нужно получить от него показания в письменном виде.

– Из записей мистера Шайна я поняла, что впервые вы встретились с Дэвидом Барни в тот день, когда его арестовали...

– Вы одна?

– Кто? Я? – Я оглянулась вокруг себя.

Он улыбался мне прямо в лицо улыбкой, которую, наверное, долго отрабатывал перед зеркалом.

– Вы слышали мой вопрос?

– А какое это имеет значение?

– Ну, ну, признавайтесь. Вы же видите, я парень хоть куда. – Он говорил противным слащавым голосом, который приберегают для женщин и собак.

– Я вижу, вы парень хоть нуда, но задаете вопросы, которые вас совершенно не касаются.

Мой ответ вызвал у него бурный восторг.

– Как же так? Вы боитесь отвечать? Так я вам понравился? Могу признаться, что это взаимно.

– Да, я вижу, вы очень настойчивы, Кэртис. И все-таки, скажите мне все, что считаете нужным, о Дэвиде Барни.

Он усмехнулся:

– Вся в делах. Великолепно. Вы, вероятно, считаете себя весьма серьезной особой?

– Вот именно. И надеюсь, что вы тоже отнесетесь к моему вопросу серьезно.

Он откашлялся, вздохнул, явно продолжая играть спектакль.

– Так вот, мы и вправду сидели вместе. Его арестовали во вторник, а к судье он пошел только в среду. Оказался неплохим парнем. Когда начался процесс, я уже оказался на свободе и решил посмотреть на своего знакомого.

– Вы говорили в тюрьме об убийстве?

– Нет, на эту тему нет. Он был очень подавлен. Леди выбило пулей глаз – это некрасиво. Не знаю, кто бы мог это сделать? – разглагольствовал Кэртис. – Но вполне возможно, это сделал именно он.

– Так о чем вы с ним говорили?

– Не помню. Так, обо всем понемногу. Он расспрашивал, как я оказался в тюрьме, к какому судье нас поведут, в общем – о всякой ерунде. Я рассказал ему о судьях, о том, что большинство из них строгие ребята. Есть один нормальный, а к остальным лучше не попадать.

– О чем еще?

– Ни о чем.

– И после этого вы пришли в суд, следили за ходом процесса?

– Нет, я был не на всех заседаниях. Разве кто-нибудь способен высидеть целый процесс? Это же скука смертная. Я всегда так радуюсь, что не попал в юридический институт.

– Да уж, – обронила я, просматривая свои записи. – Я читала заявление, которое вы сделали мистеру Кингману...

– Вы одна?

– Вы уже об этом спрашивали.

– Бьюсь об заклад, что угадал. Знаете, почему я догадался? – Он явно любовался собой. – Я психолог.

– Тогда вы наверное догадываетесь, о чем я спрошу вас сейчас?

– Нет, не знаю. – Он зарделся от удовольствия. – Я еще недостаточно хорошо вас изучил, но сделаю это с удовольствием.

– Было бы здорово, если бы вы сразу дали ответы на все мои вопросы.

– Я постараюсь. Нет, правда. Давайте. Я слушаю. – Он наклонил ухо к окошку и изобразил на лице серьезность.

– Повторите еще раз, что именно сказал Дэвид Барни, когда вышел оправданным из зала суда?

– Сказал... подождите-ка. Значит, он вышел, весь из себя такой... ну, в общем, гордый. "Ну как? – спрашивает он меня. – Понравилось? Вот что значит нормальный адвокат, которому нормально платят". А я ему: "Ну, тебе повезло, старик. Здорово. Я так и думал, что это не ты ее прикончил". Ну, тут он скорчил такую рожу! Потом нагнулся ко мне и шепчет на ухо: "Ха-ха, старик, в том-то и дело, что их удалось обхитрить".

Я не поверила ни одному слову из его рассказа. Никогда в жизни не видела Дэвида Барни, но вряд ли он стал бы так говорить. Я посмотрела в глаза Кэртиса.

– И какой вывод вы из этого сделали?

– Я сделал вывод, что он ее убил. Так у вас есть приятель?

– Да. Он полицейский.

– Чер-р-р-т возьми! Не верю. Как его зовут?

– Лейтенант Долан.

– Чем он занимается?

– Он из отдела по расследованиям убийств.

– Вы что, больше ни с кем никогда не встречались?

– Лейтенант очень ревнив. Он вам голову оторвет, если узнает, что вы ко мне пристаете. Так вы встречались еще когда-нибудь с Дэвидом Барни? Говорили с ним?

– Кроме тюрьмы и суда? Нет, вроде нет.

– Странно, что он сделал вам такое признание.

– Почему странно? Не согласен, давайте поспорим. – Он положил голову на стойку и приготовился к долгому разговору.

– Он же совсем не знал вас, Кэртис. С какой стати стал бы он доверять вам такие вещи? Да еще прямо в суде. Когда за спиной еще звучит колокольчик судьи.

Кэртис нахмурился и задумался.

– Если хотите, спросите его сами, а если вы спрашиваете меня, то я вам отвечаю – он доверял мне, потому что я – тертый калач, полжизни по тюрьмам. Не то что его приятели-снобы. Да-да, именно так. Процесс закончился. Ему уже ничто не угрожает. Даже если бы кто-нибудь услышал его слова, его не смогли бы привлечь к ответственности во второй раз. Такого закона нет.

– Где вы находились в момент разговора?

– За дверью. Это был зал № 6. Он вышел, я похлопал его по плечу, он пожал руку...

– А как насчет журналистов? Разве его не осаждали со всех сторон в эти минуты?

– О, да! Конечно! Они были повсюду. Выкрикивали его имя, совали ему в рот микрофон, спрашивали, как он себя чувствует.

– И посреди всей этой шумихи он остановился и сказал эти слова?

– Ну да. А что такого? Он наклонился и прошептал мне это на ухо. Так вы – частный детектив? На самом деле?

Меня передернуло от его приставаний, но я взяла себя в руки, начала печатать на переносной машинке протокол беседы.

– Да, именно этим я и занимаюсь.

– Значит, если я выберусь на волю и у меня возникнут проблемы, я найду ваш телефон в телефонном справочнике?

Я не особенно обращала внимание на то, что он несет, так как была занята составлением протокола беседы.

– Да, это возможно, – кивнула я и мысленно добавила: "Если ты умеешь читать".

– Сколько вы берете за услуги?

– Зависит от того, что вам нужно.

– Ну примерно.

– Триста долларов за час, – соврала я автоматически. Если бы я сказала "пятьдесят", он бы от меня не отстал.

– Ничего себе! Быть этого не может.

– Плюс оплата дополнительных расходов.

– Черт побери, вы, кажется, обманываете меня. Триста долларов за час? За каждый час работы?

– Да, именно так.

– Так у вас, наверное, куча денег. Ничего себе девочка! Ну вы даете! – не мог успокоиться он. – А если я попрошу у вас немного в долг? А? Долларов пятьдесят, не больше. Но лучше сто. Я верну, как только выберусь отсюда.

– Разве мужчины берут в долг у женщин?

– А у кого мне прикажете брать? У меня нет богатеньких дядюшек. Разве что воротилы из наркомафии. Да в нашей Санта Терезе и воротил-то нет. Так, мелкая рыбешка. – Он опять зашелся от смеха. – Так у вас и пистолет есть?

– Конечно есть.

Он приподнялся и заглянул сквозь стекло. Как будто у меня на поясе висела кобура.

– Ну покажите, где он у вас.

– Я его не ношу с собой.

– Где же он?

– У меня в офисе. Держу его на тот случай, если кто-то откажется платить по счету. Теперь прочтите это и проверьте, правильно ли передан смысл вашего разговора с мистером Барни. – Я протянула листок в окошко вместе с ручкой.

– Да, верно. Слушайте, вы здорово печатаете. – Он едва взглянул на бумагу.

– В школе я была отличницей. Могу попросить вас подписать протокол?

– Для чего это?

– Таким образом мы зафиксируем ваше свидетельство. Если в суде у вас случится провал в памяти, это поможет вам восстановить забытое.

Он нацарапал свою подпись и вернул мне листок.

– Спросите меня что-нибудь еще, – попросил он. – Я вам все что хотите расскажу.

– Спасибо. Этого пока достаточно. Если у меня будут вопросы, я снова обращусь к вам.

Покинув полицейское управление, я села в машину и стала наблюдать за снующими вокруг черно-белыми автомобилями. Что же получается? Кэртис Макинтайр вколачивает гвозди в гроб Дэвида Барни, но его признания звучат совершенно недостоверно. Дэвид Барни молчит и ни в чем не признается после оправдательного приговора в суде. Со слов Лонни известно, что вытащить самую невинную информацию из этого человека невероятно трудно. Почему же тогда он выбалтывает самое сокровенное этому ничтожеству по имени Кэртис? Да, голова идет кругом от таких несуразностей.

Я завела машину и выехала со стоянки.

* * *

Симона Орр, родная сестра Изабеллы Барни, как это следовало из материалов дела, жила рядом с владением погибшей родственницы. Дом находился в районе Хортон Равин – шикарном пригороде Санта Терезы, облюбованном местными богачами. В рекламных материалах агентств по недвижимости эта местность называется "жемчужиной нашего паркового пояса". К северу от нее возвышаются горы Санта Инес, к югу лежит Тихий океан. В рекламных описаниях преобладают эпитеты "захватывающий дух", "изумительный", "необычайный".

Столь же часто упоминаются в них "тишина" и "покой". Действительно, это так и есть. Здесь шикарные участки, чуть ли не по пять акров, места для конных прогулок. Дома окружены дубами, кипарисами и сикоморами. Тишина и покой.

Я поймала себя на том, что повторяю под нос эти рекламные эпитеты, выруливая к дому в средиземноморском стиле с роскошным видом на горы и на океан. Во дворе с флагштоком в центре поставила свой старенький "фольксваген" бок о бок с "линкольном" и "бимером", прошла мимо прекрасной галереи в саду, мимо тропического изобилия, которое требовало ежедневного ухода по меньшей мере двух садовников, и направилась к коттеджу Симоны.

Она заранее пояснила мне по телефону, что идти надо в ложбину за основным домом. Я обогнула его с восточной стороны, миновала террасу в испанском стиле, возле которой находился бассейн и искусственный водопад, спустилась вниз по небольшой лестнице и оказалась перед деревянным бунгало.

Деревянная черепица на трехскатной крыше, синяя краска с белыми полосами, высокие окна, открытая входная дверь. Неплохо, надо сказать. Что касается открытой двери, то у нас в Санта Терезе декабрь часто напоминает весну в других частях страны – пасмурно, иногда идет дождь, но голубого неба всегда хватает.

Дом меня сразу очаровал. Тяга к маленькому, замкнутому пространству у меня с детства. После смерти родителей я оказалась у тетки и сразу же устроила себе в углу домик из картонной коробки. Мне тогда было пять лет, но я отчетливо помню, с какой тщательностью обставляла свое убежище. На полу у меня лежали подушки, сверху я стелила одеяло и зажигала внутри лампу, от которой в замкнутом пространстве было жарко, как в Африке. Я устраивалась там и читала книги с картинками. Моей любимой была та, в которой девочка встретила эльфа по имени Твиг. Эльф жил в пустой банке из-под томатного сока. Фантазия внутри фантазии – вот что это было.

Я не помню, чтобы я плакала. Целых четыре месяца жила я в этом маленьком мире, читала библиотечные книги и управлялась со своим горем. Я готовила себе маленькие бутерброды с сыром – как делала моя мама. Я знала, что больше некому их повторить. Иногда я устраивала себе праздники – добавляла орехового масла – и была счастлива. Тетя уходила на весь день на работу, и я оставалась наедине со своими переживаниями. Мои родители погибли в День поминовения. Осенью того года я пошла в школу...

– Так это вы – Кинси?

Я повернулась на голос, словно очнувшись от сна.

– Да, это я. А вы – Симона?

– Да. Рада познакомиться с вами. – В руках у женщины были садовые ножницы и корзина со срезанными цветами, которую она поставила на землю. Она коротко улыбнулась, протянув мне руку. Ей было около сорока, она была ниже меня и крупнее, что, впрочем, умело скрывала продуманная одежда. На светлых коротких волосах остались следы завивки. Довольно крупное лицо, широкий рот. Немыслимо голубые глаза, аккуратные брови. Она была в рабочей одежде, но весьма элегантной. Чуть позднее я заметила, что при ходьбе она пользуется палочкой.

Симона наклонилась и подняла с земли корзину.

– Надо поставить их в воду. Пойдемте в дом. – Она вошла в прихожую, я последовала за ней.

– Извините, что приходится опять вас беспокоить. Я в курсе, что несколько месяцев назад с вами беседовал Морли Шайн. Вы, наверное, уже слышали о его кончине?

– Да, в сегодняшней газете есть некролог. Я позвонила Лонни, и он мне сказал, что теперь этим делом будете заниматься вы. – Она прошла в маленькую кухню, которая, видимо, служила и столовой: здесь стоял маленький столик с двумя табуретками. Поставив палку в угол, она наполнила водой один из стеклянных кувшинов и опустила в него срезанные цветы. Вытерла руки полотенцем и повернулась ко мне.

– Присаживайтесь, – пригласила она.

Мы сели на табуретки.

– Постараюсь не отнимать у вас много времени.

– Я готова потратить сколько угодно времени, только бы вывести на чистую воду этого проходимца.

– Вероятно, это сомнительное удовольствие – жить в сотне ярдов от него?

– Да уж, – горько вздохнула она и посмотрела в сторону особняка. – Радует только то, что и его не греет мое соседство. Он спит и видит, чтобы духу моего здесь не было.

– У него есть какие-то права?

– Выселить меня он не может. Сестра завещала мне этот коттедж. Она купила его, будучи замужем за Кеном. Даже тогда это стоило целого состояния. Когда их брак распался, то участок земли с домом отошел к ней. В брачном контракте с Дэвидом было оговорено, что при любых условиях дом с участком остается за ней или ее наследниками.

– Она, видимо, была практичной женщиной. В первых брачных контрактах тоже был такой пункт?

– В этом не было необходимости. Два ее первых мужа были состоятельными людьми. В отличие от Дэвида. Все твердили ей, что он женился из-за денег. Думаю, этому пункту в контракте надлежало доказывать, что это не так. Судьба сыграла с ней злую шутку.

– Так он никогда не получит эту землю с домом в собственность?

Симона жестом показала, что дело обстоит именно так.

– Иза только слегка исправила свое завещание, дав ему возможность получать пожизненные проценты. Если он умрет, а я надеюсь, что это случится скоро, собственность перейдет к ее дочери, Шелби. Этот маленький коттедж полностью завещан мне, до моей смерти, естественно. Когда я умру, он станет частью всей наследуемой собственности.

– Вы не боитесь?

– Кого? Дэвида? Конечно, нет. Один раз он избежал обвинения в убийстве и как умный человек должен понимать, что во второй раз ему это не удастся. Так что лучше сидеть тихо. Если же он выиграет и процесс в гражданском суде, то под него вообще не подкопаешься, не так ли?

– Похоже, так.

– Он выйдет из этой истории невинным младенцем и вряд ли будет покушаться на собственное спокойствие. Если со мной что-то случится, то в первую очередь заподозрят его.

– Как вы думаете, что он сделает, если проиграет процесс?

– Мне кажется, отправится прямиком в Швейцарию. Вероятно, он уже перечислил туда часть денег на кодированный банковский счет. Дэвид слишком умен, чтобы решаться на новые убийства. Ему это ни к чему.

– Но почему Изабелла так поступила? Зачем стала испытывать судьбу? Если я правильно поняла, она ведь могла не спешить с изменениями в завещании.

– Вы забываете, что она была влюблена в этого парня. Она хотела быть честной по отношению к нему. И потом, сестра достаточно трезво смотрела на вещи – это был ее третий муж и она хотела сохранить его. Станьте на ее точку зрения. Вы выходите замуж за человека и думать не думаете о том, что он способен вас УБИТЬ. Если бы вы так думали, то, наверное, не вышли бы за него замуж. – Она посмотрела на часы. – Боже, уже час дня. Не знаю, как вы, а я уже умираю от голода. Вы хотите есть?

– Нет, благодарю вас, я перекушу на обратном пути в свой офис.

– Ну что вы! Давайте перекусим вместе. Я сейчас приготовлю сэндвичи. Люблю есть в компании.

Приглашение звучало совершенно искренне, и я улыбнулась:

– Спасибо. Вы очень любезны.

5

Она переместилась поближе к кухонному столу и начала доставать продукты из крохотного холодильника.

– Я могу вам помочь?

– Нет, не беспокойтесь. Здесь и встать-то вдвоем негде. Это обстоятельство особенно нравится мужчинам, если они, конечно, не заядлые кулинары. В таком случае они занимают это место, а я сижу там, где сидите вы.

Я обернулась в сторону коридора.

– У вас великолепный дом, – сказала я.

Она покраснела от удовольствия.

– Вам правда нравится? Он построен по эскизам Изабеллы... когда она только начинала свою карьеру.

– Она была архитектором? Я не знала.

– Ну, она не была профессионалом, но много работала в этой области. Если хотите, обойдите вокруг. Он совсем небольшой – всего триста квадратных футов.

– Да?! Я думала, он больше.

Все окна в доме были открыты, так что, обходя его, я не прерывала разговор с Симоной. Коттедж напоминал игрушечный домик, построенный для детей. Вместе с тем он имел все атрибуты большого дома. На крыше виднелась труба от камина – заглянув в окошко, я увидела и сам камин. Изнутри часть стены, лестницы и пола были отделаны кафельными плитками – цветочный узор на них был выполнен вручную. "Великолепно", – повторяла я.

Симона отвечала мне улыбкой.

Повсюду вокруг дома росли цветы. Воздух благоухал ароматом розмарина и тимьяна. От дома поднимался невысокий холм с зарослями чапараля и дубками, откуда открывался вид на горы. Я вернулась на переднее крыльцо и вошла в кухню.

– Симона, как-нибудь наведайтесь ко мне. Мой дом похож чем-то на ваш: тоже уютное место для одинокой души.

Пока она нарезала хлеб, я продолжила осмотр. Мебель в доме была старинной – массивный письменный стол, резные стулья, угловой шкаф с дверками из голубоватого стекла, кровать, поблескивающая медью, над которой хорошо поработали. Лишь ванную комнату отделяла стена, прочие части составляли одно просторное помещение. Все было пронизано воздухом, светом, согрето уютом. Каждая мелочь была продумана и подобрана, словно воплотилась только что, сойдя со страниц журнала по домоводству. Окна были в передней и в боковых стенах коттеджа, глухая задняя стена упиралась в холм, отделяющий один дом от другого.

Я подсела к столу и стала наблюдать, как Симона делает сэндвичи. Тарелки и салфетки она передала мне, чтобы я их расставила. Интересно, если она не была архитектором, то как ей удалось создать такое чудо? Я сказала вслух то, о чем подумала.

– Она была чем-то вроде стажера у местного архитектора. Не спрашивайте, как она к нему попала и как он согласился. Когда нужно, Изабелла умела войти в доверие.

– Да, ей повезло, – признала я.

– Именно там она встретила Дэвида. Он стал работать на ту же фирму, что и она. Этого архитектора зовут Питер Вейдман. Вы уже беседовали с ним?

– Нет, но я собиралась заехать к нему по дороге от вас.

– Понятно. Он и Иоланда, его жена, живут совсем близко отсюда, примерно в одной миле. Он прекрасный человек, сейчас на пенсии. Он действительно многому научил Изабеллу. У нее была художественная натура, но никакой самодисциплины. В сущности, она была дилетантом и дальше рассуждений вокруг великолепных идей не шла. Она быстро теряла интерес к тому, что у нее не получалось, за исключением, пожалуй, только этой идеи.

– Какой?

– Она начала делать эскизы миниатюрных домов. Мой был первым в этой серии. Каким-то образом о нем узнали в "Санта Тереза мэгэзин" и поместили большое фото. Посыпались письма, заказы. Каждый хотел иметь такой домишко.

– В качестве дома для гостей?

– Да, для гостей, или для детей, или для художественных мастерских. Прелесть еще в том, что вы можете расположить такой дополнительный домик в любом уголке вашего участка. Она и Дэвид вышли из фирмы Питера как раз тогда, когда дело начало набирать обороты. Они оба увлеклись этой затеей и за очень короткое время сколотили целое состояние. Об Изабелле много писали, особенно в престижных журналах. Кроме того, она выиграла кучу премий. Успех был колоссальный.

– А что Дэвид? Он тоже нашел себя в этом деле?

– Да, она же была без него как без рук, поскольку сама ничего не смыслила в серьезном бизнесе. Она только набрасывала эскизы, приблизительные поэтажные планы. У Дэвида было специальное архитектурное образование, он занимался проектированием, всеми этими кальками, спецификациями. На нем был также маркетинг, реклама... словом, вся черновая работа. Разве вам об этом никто не рассказывал?

– Нет, ни слова, – сказала я. – Я общалась только с Кеннетом Войтом и прочитала кучу досье. Фактически вы первая, с кем я беседую. Как Барни относился к тому, что вся слава доставалась Изабелле?

– Наверное, он переживал, но что мог сделать? Он понимал, что его карьера закончилась. Впрочем, то же самое относится и к Питеру Вейдману.

Симона передвинулась к обеденному столу с тарелкой сэндвичей и с чайником чая со льдом. Мы принялись за еду. Между ломтиками тонко нарезанного хлеба выглядывали листья салата.

– Кресс-салат, – пояснила Симона.

– Мой любимый, – пробормотала я. Салат действительно оказался очень вкусным. – У вас есть фотография сестры?

– Конечно. Подождите, я сейчас принесу.

– Не торопитесь. Как же вкусно! – проговорила я с набитым ртом, но она уже встала и вскоре вернулась с фотографией в серебряной рамке.

– Мы с ней были двойняшками. Родились одновременно, но не очень похожи. Здесь ей двадцать один год.

В первый раз я увидела Изабеллу Барни. Она была безусловно красивее Симоны. Округлое лицо, темные волосы до плеч, карие выразительные глаза, прямой нос, довольно широкий рот, чуть-чуть косметики. На фотографии она была в темной майке с полукруглым вырезом.

– Вы с ней похожи. А кем были ваши родители?

Я отдала фотографию, и Симона поставила ее на стол. Изабелла взирала на нас в течение всего разговора.

– Родители? – сказала Симона. – И отец и мать были художниками, людьми довольно эксцентричными. Мать получила большое наследство, и они с отцом никогда не имели нужды в деньгах. Однажды они поехали на два месяца в Европу и остались там на десять лет.

– Чем они там занимались?

Она откусила от сэндвича, прожевала и лишь затем ответила:

– Просто путешествовали. Не знаю. Ездили из страны в страну и рисовали. Кочевали, как цыгане. Может быть, им просто надоело общество, которое их тут окружало. Они сбежали. Так же, как это сделал Хемингуэй. Они вернулись в тот момент, когда началась вторая мировая война, и каким-то образом осели в Санта Терезе. Возможно, где-то прочитали об этом месте и им понравилось его название. К этому времени деньги поистратились, и отец решил заняться инвестициями. У него это получалось, и, когда родились мы, с деньгами снова не было проблем.

– Кто из вас старше, вы или Изабелла?

Симона допила чай и промокнула губы салфеткой.

– Первой родилась я, через тридцать минут – Изабелла. Матери было сорок четыре года, никто и подумать не мог, что она родит близнецов. Она вообще не беременела, и, когда прекратились менструации, она подумала, что наступил климакс. Ко всему прочему, она придерживалась теории естественного развития и отказывалась от услуг врача до последней минуты. Только после пятнадцати часов схваток отцу удалось отправить ее в больницу. Я родилась буквально на пороге родильного отделения. После этого мама засуетилась, считая, что роды позади. Доктор-акушер также ни о чем не подозревал. Ожидали, что отойдет послед, а родилась Изабелла.

– Ваши родители живы?

– Они умерли с разницей в один месяц. Нам в то время было девятнадцать. В тот же год Изабелла в первый раз вышла замуж.

– Вы были замужем?

– Нет, мне вполне хватило впечатлений от замужества сестры.

– Войт был ее вторым мужем?

– Да. Первый погиб во время прогулки на яхте.

– Вы были с сестрой двойняшками. Значит, и характеры у вас были похожи?

– О, нет! Нисколько. Что касается характеров, то трудно найти нечто более противоположное, чем я и Изабелла. Она унаследовала от родителей их талант, а вместе с ним и все пороки, сопутствующие этому таланту. У нее были потрясающие способности, но все давалось ей слишком легко, чтобы быть серьезным. Она овладевала каким-нибудь жанром и тут же теряла к нему всякий интерес. Так было с рисунком, живописью. Она занималась всем понемножку. Было даже увлечение ювелирными украшениями, скульптурой. Потом массу усилий и времени она посвятила рисункам для тканей. И снова остыла. Она всегда стремилась к чему-то новому. В какой-то степени затея с миниатюрными домами была для нее спасением. Впрочем, не исключено, что и это наскучило бы ей, проживи она дольше.

– Со слов Кена я поняла, что у нее были определенные проблемы с самооценкой.

– Да, и это тоже было. Если честно, у нее были наклонности настоящей наркоманки. Слава Богу, до этого дело не дошло, но Изабелла очень много курила, увлекалась спиртным, глотала таблетки по любому поводу. Бывало, что курила и травку.

– Как же ей удавалось при этом работать? Я бы не смогла.

– Она как-то выдерживала. К тому же ей не нужно было самой зарабатывать на жизнь.

– Вам, наверное, было тяжело наблюдать, как сестра теряет над собой контроль?

– Это было тяжело для всех ее близких, а мне досталось особенно, так как после смерти родителей я в какой-то степени заменяла ей мать. Видит Бог, я преклонялась перед ней, но ладила с трудом. С Изабеллой нельзя было сохранять ровные отношения – она думала только о себе. "Я, я, я" – только это и было слышно в ее доме.

– Что-то вроде мании самолюбования?

– Похоже на это. В то же время она могла быть приветливой, прекрасной собеседницей, веселой выдумщицей, которая умела украшать жизнь. Это редкий дар, и я многому у нее научилась.

– Расскажите теперь о Дэвиде Барни.

– Дэвид... Трудный вопрос. – Она помолчала. – Постараюсь быть объективной. Во-первых, Дэвид – красивый мужчина, умеет очаровывать. Но человек он неглубокий, как мне кажется. Он и его жена переехали сюда из Лос-Анджелеса перед тем, как он попал в фирму Питера.

– Он был женат?

– Да, но бран оказался скоротечным.

– Что стало с его первой женой?

– С Лаурой? Она по-прежнему живет где-то здесь. После того как Дэвид бросил ее, ей пришлось искать себе работу. Так всегда бывает с несчастными жертвами браков. Боже, как страдают женщины от этих разводов! Я думаю, что на каждого мужчину, подхваченного очередной бабенкой, приходится восемь-десять несчастных женщин, оставшихся без гроша в кармане. Если нужно, ее адрес вы найдете в телефонном справочнике.

– И что еще о нем?

– Я бы сказала, что Дэвид – сноб. Он не собирался дальше тратить свои силы на работу. Изабелла продолжала делать эскизы, а он уже полностью охладел к делу и стал предлагать ей продать бизнес, когда он еще процветал. У него появилась какая-то новая идея. Изабелла и слышать об этом не хотела. К тому моменту она разочаровалась и в браке с ним. Чувствовала себя обманутой, хотела получить свободу и жаждала глотнуть свежего воздуха.

– В случае развода их бизнес считался бы совместной собственностью супругов?

– Да, именно так. Они получили бы равные доли, и Дэвид на этом много терял. С определенного этапа она уже не нуждалась в его услугах. Можно было найти с десяток людей, которые хотели бы выполнять его работу. А вот он не мог найти замену Изабелле. Без нее он был ноль. С другой стороны, в случае ее смерти бизнес отходил бы полностью к нему... почти полностью. Ее доля переходила бы к Шелби, но интересами четырехлетнего ребенка можно было и пренебречь. Изабелла к тому моменту сделала определенный запас эскизов на будущее, и Дэвид какое-то время мог вполне продержаться. Не забывайте к тому же про страховки. Что-то достанется Шелби, но и он получит кругленькую сумму.

– ЕСЛИ выиграет дело, – добавила я. – Где находится дом, который он взял в аренду после того, как разошелся с Изабеллой?

– Сверните по шоссе налево, – махнула она рукой в сторону океана, – и через полмили увидите дом из стекла и бетона. Бр-р, не могу без содрогания смотреть на современную архитектуру. Дом так безобразен, что вы просто не сможете проехать мимо.

– То есть до этого дома можно запросто добраться пешком?

– Он нарочно снял дом поблизости от нее.

– Вы были в коттедже, когда произошло убийство?

– Ну конечно. Но выстрела я не слышала. В тот вечер Изабелла звонила мне, чтобы сказать, что Сигеры задержались в пути из-за поломки машины. Сестра предупреждала, чтобы я не волновалась, если увижу ночью свет в окнах ее дома. Мы немного поговорили о том о сем. Она была в ужасном настроении.

– Из-за преследований Дэвида?

– Да, из-за ссор, из-за угроз. Ее жизнь превратилась в кошмар. Она немного оживилась, предвкушая поездку в Сан-Франциско: собиралась походить там по магазинам, сходить в ресторан, театр.

– В котором часу вы разговаривали?

– Думаю, около девяти часов. Изабелла была "совой", но она знала, что в десять я ложусь спать. О том, что случилось нечто ужасное, я поняла только тогда, когда сюда пришел Дон Сигер. Они встревожились – и дверь им никто не открывает, и на месте дверного глазка обожженное отверстие. Я наспех оделась, нашла ключ. В дом вошли через черный ход и в прихожей обнаружили ее тело. Я двигалась, как лунатик. Меня буквально парализовало. Это была самая страшная ночь в моей жизни. – Я впервые увидела слезы на ее лице, искаженном гримасой боли. Она утерла слезы салфеткой и шепнула:

– Извините.

– Вы на самом деле думаете, что это он убил ее?

– Ни минуты не сомневаюсь. Только вот не знаю, как вам удастся найти доказательства.

– Да, пока я тоже себе этого не представляю, – отреагировала я.

Часы показывали 14.34, когда я вышла от Симоны. С моря на землю пополз тяжелый туман. Потянуло холодком, и день на глазах превращался в сумерки. Когда я проходила мимо основного дома, мне стало не по себе. Неприятное ощущение было реальным и явственным. Я мельком взглянула на окна, выходившие во двор. Внизу, в гостиной, горел яркий свет, весь второй этаж был темным. Откуда такое чувство? Никто, казалось, не заметил меня. "БМВ" был припаркован на прежнем месте, "линкольна" уже не было. Я забралась в машину и, прежде чем включить зажигание, бросила последний взгляд на дом.

Вдоль всего второго этажа по фасаду тянулась лоджия с белыми колоннами, поддерживающими крышу из красной черепицы. Вверх по стене тянулись побеги винограда. Главный вход был плохо различим в тени балкона, его к тому же загораживали дубы, росшие перед домом. Дорога, которая вела к дому, делала крутой поворот, так что с шоссе случайный прохожий дома не видел. Он мог заметить только людей на пересечении дороги и шоссе, но кто мог оказаться здесь в 1.30 ночи? Возможно, подростки, возвращающиеся со свидания. Если в тот день был концерт или спектакль, то на шоссе также могли оказаться прохожие. Надо будет проверить это по газетам. Изабелла была убита ранним утром после рождественской ночи. В такое время обычно все сидят по домам, так что надежда отыскать свидетелей событий практически сводится к нулю. Во всяком случае никто о себе так и не заявлял.

Я включила зажигание и дала задний ход, чтобы вырулить на дорогу, ведущую к шоссе. Дэвид Барни показал, что в ночь убийства он совершил свою обычную пробежку трусцой. Бег трусцой, конечно, хорошо, но только зачем в такую темень? Большинство дорог Хортон Равин не имели ни освещения, ни пешеходных тропинок. Естественно, никто не мог ни подтвердить показания Барни ни опровергнуть их. Дело осложнялось еще тем, что полицейские не обнаружили ни орудия убийства, ни отпечатков пальцев. Как Лонни может рассчитывать на успех, когда у него нет ни одного козыря?

Я выехала на шоссе и свернула налево. Одним глазом посматривала на счетчик километража, другим отыскивала дом, который снимал Дэвид Барни, когда расстался с Изабеллой. Дом действительно оказался приметным: мне он напомнил макет циркового шатра, сделанный из бетона. Каждая треугольная секция купола поддерживалась тремя металлическими трубами, выкрашенными в веселенькие цвета. Все окна были разной формы. Скорее всего, изнутри дом такой же неуютный, с трубами, тянущимися вдоль стен. Добавьте к этому пластиковые панели, к месту и не к месту, и вы получите то, что в рекламных проспектах называют "Метрополитен хауз" – "солидный, неприступный, ниспровергающий устоявшиеся представления". Я бы сказала по-другому – дорого и безвкусно.

Припарковав машину, я вернулась назад по дороге. До поворота к дому Изабеллы у меня ушло ровно семь минут. Пусть даже отсюда до дома пять минут. Это совсем немного. А если по пути встретится машина, ее вполне можно переждать в кустах. В темноте никто ничего не заметит. Из пешеходов в такой поздний час тоже вряд ли кто-то встретится. По дороге назад я еще раз засекла время: восемь минут, я не особенно торопилась. Записала номера домов соседей – в дальнейшем они могли пригодиться. Я не успокоюсь, пока не выясню, видел ли кто-нибудь из соседей что-то подозрительное той ночью.

До встречи с Вейдманами оставалось еще минут двадцать свободных. Во всех делах, с которыми я работала, приходилось заниматься примерно одним и тем же – надо было перебрать кучу людей и найти одного виновного. Здесь все было иначе – требовалось найти улики, а человек был уже известен. Морли Шайн, проведя более или менее тщательное расследование, не получил никакого результата. Теперь была моя очередь. Но что предпринять?

Я принялась чертить на страничке блокнота, надеясь, что рисунки наведут меня на какую-нибудь мысль. Но карандаш оставлял на бумаге какие-то внушительные сферы, напоминающие гусиные яйца.

6

По моим наблюдениям, богатые делятся на "имеющих почти все" и на "имеющих еще больше". Иначе зачем стремиться к высокой цели? Люди всегда сравнивают себя с теми, кто стоит на одной с ними ступеньке общества. Богачи не так однородны, как это кажется со стороны. Просто круг их не очень широк, и критерии, по которым они различают "своих", бывают весьма экзотическими. Немалую роль здесь играет тип дома, в котором живет состоятельный человек. Особняки, хотя и кажутся похожими друг на друга, имеют массу различий, заметных лишь искушенному взгляду. Первостепенное значение имеют размер и расположение владения. Чем длиннее подъездная дорога к дому, тем больше очков у владельца. Наличие частной охраны или своры сторожевых собак, конечно, ценится гораздо выше, чем обычная электронная сигнализация. Гостевые домики, ажурные ворота, бассейны и освещение на лужайке перед домом – тоже немаловажный фактор. Безусловно, в разных местностях свои критерии, свои требования, но вышеперечисленные фигурируют везде.

Вейдманы жили на Лоуер-роуд, в непрестижном уголке Хортон Равин. Дома здесь, хотя и выглядели богатыми, но в большинстве своем не имели собственного лица. Дом Вейдманов был в их числе – неприметное одноэтажное строение, выкрашенное в зеленый цвет. Участок при доме, очень ухоженный, располагался слишком близко к дороге. Зная, что Питер Вейдман был архитектором, я ожидала увидеть просторный дом, беседки в саду и бассейн. Но ничего подобного не было.

Я поставила машину на бетонированную площадку у входа. На крыльце позвон