КГБ в смокинге. Книга 2

Валентина Мальцева

КГБ в смокинге. Книга 2

Часть третья

1

Амстердам. Консульство США

2 января 1978 года

Здание консульства США занимало большой четырехэтажный особняк в колониальном стиле на бульваре Ван Дейка. Человек, остановивший в свое время выбор именно на этом доме, был, скорее всего, ярым южанином-федералистом в широченной ковбойской шляпе и со шпорами. Как бы то ни было, госдеп пошел на серьезный риск, купив для дипломатического представительства это диковинное строение, резко контрастировавшее с окружавшими его мрачноватыми домами из бурого песчаника и напоминавшее чем-то вульгарную «мушку» на аскетическом лице монахини.

Отпустив такси, Юджин подошел к морскому пехотинцу в белых перчатках с прижатой к ноге винтовкой «М-16», украшавшему, как изваяние, вход в особняк, и показал ему удостоверение. Получив в ответ молчаливый кивок, он поднялся на второй этаж, без стука толкнул тяжелую буковую дверь и оказался в просторном кабинете, обшитом матовыми деревянными панелями.

Увидев Юджина, сидевший за огромным письменным столом Кеннет Дрейк, секретарь посольства США в Нидерландах, он же куратор резидентуры ЦРУ в странах Бенилюкса, легко приподнял свои сто двадцать килограммов и протянул вошедшему толстую, поросшую рыжим пухом ручищу:

— Юджин, рад тебя видеть!

— Хай, Кен! — ответил Юджин и опустился в кресло.

— Я тебя поздравляю! — бородатое лицо Дрейка выражало неподдельную симпатию к гостю. — Хорошая работа. Уолш наверняка будет доволен.

— Вы получили мою посылку?

— В лучшем виде. Кстати, к лацкану пиджака клиента была прикреплена визитная карточка. Судя по всему, твой порученец — человек с юмором.

— Да. С юмором висельника, — пробормотал Юджин.

— Что-то случилось?

— А что-то должно было случиться?

Дрейк выразительно пожал плечами.

— Где эта посылка, Кен?

— Уже час как в воздухе. Мы отправили его транспортным самолетом ВВС. В надежной упаковке и под охраной.

— Как он? В порядке?

— О да. Очухался и даже пытался торговаться.

— А ты?

— Юджин, что может сказать подполковнику КГБ скромный американский дипломат? Что это не мой бизнес и что такие торги ведут обычно в Лэнгли, штат Вирджиния.

— Кен, мне нужна спецсвязь с фирмой.

— Проблемы?

— Что-то в этом роде.

— Может быть, обойдемся своими силами?

— Боюсь, это не тот случай.

— О’кей… — Дрейк нажал кнопку, вмонтированную в панель письменного стола, и стена за его спиной бесшумно отъехала в сторону.

Кабинет спецсвязи — святая святых любой резидентуры — был оборудован всеми мыслимыми и немыслимыми противоподслушивающими устройствами и представлял собой абсолютно герметичную комнату площадью около сорока квадратных метров. Такие комнаты, созданные по типовому проекту, были оборудованы при всех посольствах и консульствах США и имели два варианта связи со штаб-квартирой ЦРУ в Лэнгли — спутниковую и кабельную. Юджин знал также, что комнаты спецсвязи имели автономный выход наружу за пределы зданий, были снабжены подвалом с запасом продуктов и воды, небольшим, но внушительным по огневой мощи складом оружия, а также особой системой самоуничтожения, срабатывавшей в экстраординарных ситуациях.

Включив свет, Кеннет Дрейк набрал несколько цифр на вмонтированном в стену датчике, после чего снял трубку ярко-алого телефонного аппарата. Через несколько секунд он протянул трубку Юджину и вышел из комнаты. Стена за ним так же бесшумно заняла прежнее место.

— Алло, босс?

— Юджин? — пророкотал в трубке бас Уолша. — Какие-то проблемы?

— Только личные, сэр.

— О личных поговорим дома. Кстати, директор очень доволен твоим решением. Это было умно.

— Спасибо, сэр.

— Когда ты возвращаешься?

— Как только завершу свои дела.

— Мне казалось, что твои дела в Амстердаме уже закончились.

— Мне тоже…

— Юджин!

— Да, сэр!

— Немедленно возвращайся!

— Что делать с ней?

— Ты уверен, что этот вопрос следует обсуждать по спецсвязи?

— Мне нужна ваша санкция, сэр.

— Вопросами гражданства и въезда на территорию Штатов занимается госдеп! — Уолш был верен себе и сразу отвечал по существу.

— Сэр, ее могут убрать в любую минуту.

— Я бы назвал такой вариант оптимальным, — пробормотал Уолш.

— Но, сэр!..

— Что ты хочешь от меня?

— Семьдесят процентов успеха операции — ее заслуга.

— Поблагодари девушку от моего имени. Можешь также сказать, что я ей восхищен.

— Но, сэр!..

— Юджин, через пять минут я должен быть у директора.

— Мне нужна ваша санкция.

— На что?

— На вывоз в Штаты одного из участников операции.

— С какой целью? Для допроса? Для награждения? Для ликвидации?..

— Извините, сэр… — Юджин переложил трубку в другую руку и тяжело вздохнул. — Какая у вас погода?

— Метет.

— Надеюсь, аэропорты будут открыты. До встречи, сэр.

— Эй, парень! — рокота в басе Уолша чуть поубавилось. — Скажи Кену от моего имени, чтобы он тиснул в ее паспорте въездную визу. На две недели. Паспорт-то у нее есть?

— Есть, сэр.

— Это все, что я могу сделать.

— Спасибо вам.

— Но предупреждаю, Юджин: у тебя будут проблемы.

— Я знаю.

— Серьезные проблемы, парень!

— Вы же дали мне две недели.

— Не тебе — ей.

— Какая разница? Главное, мне есть что предложить вам, сэр.

— Юджин, я уже завален трупами и источниками информации. От твоей подруги мне больше ничего не нужно!

— Ой, не зарекайтесь.

— Не хамите, офицер!

— Виноват, сэр!

— До встречи, — буркнул Уолш, и в трубке воцарилась галактическая тишина…

2

Амстердам. Отель «Кларин»

2 января 1978 года

Я сразу заметила перемену в его настроении. Юджин влетел в номер, как сумасшедший, дважды повернул ключ от входной двери, задернул шторы, потом заглянул в ванную, выключил там свет, плотно прикрыл за собой дверь и, схватив меня за плечи, усадил на диван в холле.

— Вэл, скажи, в Мытищах проводятся конкурсы красоты?

— Ага, — кивнула я. — Ежеквартально. В Доме культуры имени 17-летия Парижской коммуны. Победительница получает талон на килограмм яблочного повидла и две бутылки «Солнцедара». Подарочный набор.

— Скажи, а…

— Если ты решил устроить пресс-конференцию, сообщи хотя бы, чему она посвящена?

— Не чему, а кому!

— Кому же?

— Тебе, дорогая.

— Хочешь продолжить утренний спор?

— Нет, Вэл. Просто я кое-что придумал. Слушай внимательно: у нас есть две недели…

— Две недели на что?

— Если ты дашь мне договорить до конца, я все объясню без наводящих вопросов.

— Извини…

— Итак, в твоем молоткастом и серпастом советском паспорте появилась маленькая отметка. Такой малюсенький синий штемпель посольства, который дает тебе возможность официально прожить четырнадцать дней на территории Соединенных Штатов.

— С кем прожить?

— Со мной. Правда, это уже неофициально.

— Надеюсь, пока?

— Естественно.

— Такой вариант меня устраивает. Дальше.

— Как по-твоему, что сейчас происходит в советском посольстве?

— Групповое похмелье после Нового года.

— Я серьезно спрашиваю.

— Расскажи мне, дорогой: что сейчас происходит в советском посольстве?

— Прием, учет и оприходование трупов.

— Та-ак… — меня передернуло. — И что?

— Как по-твоему, знает ли резидент КГБ в Амстердаме, сколько человек участвовало в операции по изъятию Мишина?

— Бога ради, Юджин, переходи от диалога к монологу. Когда ты рассуждаешь о ваших шпионских делах, я начинаю испытывать комплекс неполноценности!

— О’кей! В данный момент, когда все трупы прибыли по назначению, то есть в посольство СССР, резидентура, кроме естественных организационных хлопот, связанных с транспортировкой тел на родину, занята одним — выяснением судьбы отсутствующих.

— Ты хочешь сказать, что они ищут меня и Тополева?

— Если совсем точно — Тополева и тебя, — сказал Юджин и сделал восторженные глаза. — Ты очень умна, Вэл!

— А дальше что будет?

— Будут поиски, сбор информации, сообщения иностранных резидентур… Короче, они будут искать вас, Вэл. Тополева — чтобы немедленно вернуть домой, к его могущественному шефу, а тебя — чтобы как можно быстрее прихлопнуть. Искать будут кропотливо, настойчиво, с привлечением множества людей, словом, как позволяет себе только КГБ. И тем не менее я могу гарантировать, что эти поиски в любом случае продлятся больше, чем две недели. Следовательно…

— Следовательно?

— Следовательно, в нашем распоряжении есть четырнадцать дней, в течение которых с твоей матерью ничего не произойдет. Мы с тобой летим в Штаты, на месте разрабатываем варианты и, думаю, найдем выход из положения. В конце концов, у нас есть Тополев. Поверь мне, это очень важная фигура в КГБ, которую можно и обменять…

Я слушала его разглагольствования, чувствуя, как где-то внутри меня боролись сцепились два чувства к этому человеку — нежность и раздражение.

— Юджин, дорогой ты мой… — я говорила намеренно тихо, чтобы не сорваться на истерический крик. — Ты действительно невысокого мнения о моих умственных способностях, если так самозабвенно вешаешь мне лапшу на уши! О каких вариантах ты тут говоришь, черт бы тебя подрал?! Ты что, директор ЦРУ? Министр юстиции? Госсекретарь Киссинджер? Или, может, пока ты бил стекла в моем номере и торговался с Витяней, тебя успели избрать президентом США? Кому, кроме тебя, я нужна со своими проблемами? Я — сконцентрированный крах твоей карьеры, головная боль с летальным исходом! И вообще, неужели ты всерьез веришь, что в твоей фирме найдется сумасшедший, который будет обсуждать возможность обмена высокопоставленного офицера КГБ, захваченного в результате сложной операции, на советскую пенсионерку Рабинович из Мытищ? Ты вовсе не должен демонстрировать свою преданность мне — я в ней уже убедилась, дорогой. Я знаю, сколь многим ты рисковал, вытаскивая меня из этого дерьма. Но даже ты, хороший мой, должен признать, что предел возможностей — это не выдумка литераторов, а реальная категория. И ты его достиг, хотя и сделал больше, чем смог бы любой на твоем месте. Если есть способ выразить свою бесконечную любовь и признательность тебе, то скажи — я все сделаю для тебя. Но в данной ситуации давай оставаться взрослыми людьми, милый. Ладно?

— Ну хорошо! — Юджин тряхнул головой, от чего его русые волосы разлетелись в разные стороны, как у соломенного чучелка. — А эта фора в две недели тоже кажется тебе бредом? Это тоже лапша на уши?

Кстати, объясни мне потом, что означает это выражение.

— Это просто оттяжка времени. Игра. Самообман. В конце концов, какая разница, когда возвращаться?

— Огромная! — Юджин вскочил и начал мерить холл огромными шагами. — Ты типично русская, Вэл! Вы все одинаковы! Вас не учили бороться!

— Это нас не учили? — я начала тихо смеяться, чувствуя, что если вовремя не остановлюсь, то это кончится истерикой. — «К борьбе за дело Ленина — Сталина будь готов!» Такая клятва тебе знакома, юноша? А знаешь, что мы отвечали? «Всегда готов!»

— Перестань, Вэл! Пойми, пока есть хоть один шанс на спасение, надо драться за него. Подставить голову под пулю никогда не поздно.

— В чем он, этот шанс, Юджин?

— Не знаю… — он вдруг резко остановился, как-то беспомощно посмотрел на меня и грохнулся со всей своей баскетбольной высоты на диван. — Не знаю я! Но чувствую, что он есть. Только для этого отсюда надо убраться. Как можно скорее! Возвращение в Москву для тебя — мгновенная смерть. Пребывание здесь — медленная. Рано или поздно найдут и вывезут в мешке. Есть только одно место, где у меня будут развязаны руки, где я смогу что-то сделать для нас. Это Штаты. Дай мне этот шанс, Вэл! Ну, пожалуйста, прошу тебя!..

Конечно, он был тысячу раз прав. Но я ничего не могла с собой поделать. Перед глазами все время стояло сморщенное лицо моей мамы, ее прозрачные руки с тоненьким обручальным кольцом на безымянном пальце, ее глаза — блекло-голубые, добрые и покорные. Что она делает сейчас? Я ведь даже не смогла позвонить ей тогда, после Буэнос-Айреса. Что эти скоты сказали ей? Что я в командировке? В больнице? В морге?..

— Ты меня слышишь?

Он стоял на коленях, и наши лица находились на одном уровне — глаза в глаза. Обеими ладонями я притянула к себе его горячую голову и прижала к себе. О Господи, мое проклятое славянско-еврейское счастье! Если бы только я могла сохранить всех — и его, и себя, и мать! Если бы только…

— Да, милый, я тебя очень хорошо слышу.

— Что мне сказать тебе, чтобы ты согласилась?

— Помолчи…

Я стянула с него галстук, пиджак и очень осторожно, точно боялась, что это может причинить ему физическую боль, расстегнула пуговицы его сорочки. На его груди — абсолютно безволосой, гладкой и широкой — висела серебряная цепочка с медальоном, вшитым в защитного цвета чехольчик.

— Что это, милый?

— Инвентарный номер.

— Я серьезно.

— И я.

— У тебя есть номер?

— Ага. И группа крови.

— А какая у тебя группа крови?

— Это тайна.

— Ты мне откроешь ее?

— Офицерам такие вопросы не задают.

— А если я очень попрошу?

— Только в обмен на твое согласие.

— Зачем тебе мое согласие, родной мой? И вообще зачем тебе эти проблемы? Ты ведь прекрасно жил до меня, Юджин. Вон какой ты красивый, рослый, сильный, умный… Тебя должны любить женщины, ты живешь в стране, где надежно защищена твоя мать, тебя с детства приучили бороться… У тебя все в порядке, дорогой, все о’кей. Пройдут годы, ты станешь ба-а-аль-шим начальником, генералом или даже президентом, у тебя будет роскошная вилла с бассейном и конюшней, красавица-жена и куча очаровательных детишек. Постепенно ты забудешь русский и русских и, вполне вероятно, станешь от этого еще счастливее.

— А ты?

— А что я? Таких, как ты, дорогой, я могу разглядывать лишь сквозь щелочку в железном занавесе. Ты понимаешь, что мы просто физически не могли встретиться с тобой в нормальном мире?

— Что ты подразумеваешь под нормальным миром?

— Жизненное пространство без переднего края борьбы между двумя идеологическими системами. Где Кортасара не используют как повод для провокации, а Ван Гогом наслаждаются без риска оказаться в пластиковом мешке с бирочкой. И где на шее у любимых не висит инвентарный номер с группой крови.

— Ты утрируешь.

— Ой ли? У студента Кембриджа есть только теоретический шанс встретиться с бетонщицей из Тынды в Амурской области. И не только потому, что этот студент даже не подозревает о существовании на карте такой географической точки. Он живет, умнеет и влюбляется в себе подобных. Мы с тобой полярны, Юджин!.. Понимаешь, мое проклятье — это моя голова. Мне бы сейчас расслабиться, впасть в романтический транс, ощутить черную дыру в памяти, просто помечтать, как любая нормальная баба, убежденная, что рано или поздно в ее личной жизни обязательно произойдет что-то прекрасное, неповторимое…

— Но ведь произошло же! Ты же не будешь отрицать этого?!

— Видишь ли, я не верю в реальность либретто про Золушку и принца. Кроме разве что эпизода с боем часов. Короче, Юджин, то, что мы имеем сейчас, происходит вопреки логике, здравому смыслу, диалектике в конце концов, если этот термин тебе о чем-то говорит.

— Он говорит мне о том, что у нас осталось совсем немного времени. И глупо тратить целый день из отпущенных нам четырнадцати на философские рассуждения.

— Ты думаешь?

— Да. Тем более что ты уже практически сняла с меня рубашку…

3

Амстердам. Отель «Кларин»

3 января 1978 года

Он не переубедил меня. Да и не мог. Зная свое упрямство лучше, чем кто-либо, я отдавала себе отчет в нереальности этой задачи. И тем не менее приняла авантюрное с любой стороны решение лететь с Юджином в Штаты. Хотя, если выбирать между авантюрой и неминуемой смертной казнью, лучше побыть пару недель живым графом Калиостро, нежели вечность — покойной Лизой Чайкиной.

Почему я дала уговорить себя? Ну, во-первых, я была еще достаточно молода для такой понятной слабости, как классический женский самообман: мне было слишком хорошо рядом с этим человеком, чтобы так просто отмахнуться от возможности продлить это ощущение еще на какое-то время. Во-вторых, идея Юджина действительно создавала резерв времени, позволявший — и тут Юджин убедил меня — хотя бы попытаться сделать что-то реальное для спасения моей матери. Хотя что именно мог сделать в этом направлении Юджин, я себе так и не представляла.

Ночью мы обговорили все возможные варианты моего возвращения в Москву (уже позднее Юджин признался мне, что не допускал этой вероятности даже в теории). Остановились на самом правдоподобном. Выглядел он так.

На допросе в КГБ я описываю волендамские события в том порядке, в каком они разворачивались (исключая, естественно, детали моих контактов с Витяней и взаимоотношений с Юджином) до того момента, пока Матвей Тополев, нежно шептавший мне на ушко слова признания, не открыл дверь на стук Аркадия. Здесь меня, по версии, кто-то чем-то ударил по голове, я потеряла сознание и очнулась — без документов и вещей — в какой-то частной клинике, куда, как выяснилось позднее, меня сбагрил хозяин отеля, не желавший — из-за боязни навсегда потерять клиентуру — излишней огласки и вмешательства полиции. В частной клинике я пробыла две недели, пока не восстановила силы, после чего сбежала ночью в одном больничном халате (этот факт, как заверил меня Юджин, подтвердит под большим секретом одна из сиделок). Именно в халате — без документов и денег — я должна была появиться у ворот советского посольства спустя две недели.

В течение этого бесконечно длинного дня, когда наши переговоры завершились перемирием, Юджин два раза оставлял меня в одиночестве, предварительно до тошноты инструктируя относительно правил конспирации. Если бы я вздумала четко следовать им, то даже плеск воды в ванне был бы воспринят им как серьезный проступок, граничащий с самоубийством.

После своей первой вылазки Юджин вернулся, обвешанный пакетами, коробками и пластиковыми сумками. Сочетание высоченного роста и щедрой цветовой гаммы поклажи делало его похожим на кремлевскую елку. Стряхнув с себя все это на постель в спальне, Юджин сказал только: «Это тебе!», затем залпом выпил два стакана воды из-под крана и, чмокнув меня в макушку, вновь исчез.

Даже сейчас, спустя много лет после описываемых событий, я по-прежнему бессильна передать чувства, которое вызвало во мне содержимое коробок и пакетов. Одежда — красивая, яркая, модная! Боже, чего только не было в этих пакетах! Бесформенные и в то же время удивительно красивые платья и костюмы из материала, чем-то напоминавшего мешковину, французское белье, изящные кофты из ангоры, две пары высоких сапог, здоровенная коробка с косметикой… Но окончательно сразила меня вожделенная мечта любой советской женщины — голубовато-серая канадская дубленка, изящная, мягкая, почти невесомая. Опасаясь, что из-за перевозбуждения у меня подскочит температура, я приняла две таблетки аспирина и в изнеможении рухнула на кровать. Это было уже слишком!

Когда Юджин вернулся из второй вылазки, он застал меня распластанной на кровати в одном сапоге, в роскошной меховой шапке и с французским лифчиком в руке.

— Что с тобой? — он остановился как вкопанный у кровати и, не дождавшись ответа, сделал неуверенный шаг. — Вэл, что с тобой?

— Ты убийца! — тихо сказала я, не выпуская из рук лифчик. — Хладнокровный и изощренный убийца молодой женщины.

Все еще не понимая, в чем дело, он опустился возле меня на колени, осторожно потянул на себя лифчик и внимательно осмотрел его на свет.

— Что, мал?

— Кто мал?

— Я имею в виду размер. Можно обменять…

— Кстати, откуда ты знаешь мои размеры?

— Ну, я же заполнял на тебя все данные, — извиняющимся голосом пробормотал Юджин. — Помнишь, тогда, в Буэнос-Айресе? Ну, рост, вес…

— И объем груди тоже?

— Нет. Это я сам, на глаз…

— Ах, на глаз?! — я схватила его за шею и резко рванула на себя. От неожиданности Юджин потерял равновесие и рухнул всей своей массой мне на грудь. — А с чего это у тебя глаз такой наметанный, а? Практика была большая?

— Так, значит, подошло?

— Все подошло! Все! — заорала я в полный голос, нарушая священные заповеди конспирации. — А я-то, дура старая, думала, что мужчина, разбирающийся в женских шмотках, еще не родился!

— Тебе очень идет эта шапка, — улыбнулся он. — Ее, кстати, можно использовать и так…

— Как «так»?

— В качестве чепчика для бигуди.

— Юджин! — я резко приподнялась, схватила его голову и приблизила к своему лицу. — Скажи честно, ты богат?

— Что, жить не можешь без классовых противоречий?

— Так богат или нет?

— А что такое богатый человек?

— В представлении гражданки СССР?

— Ага.

— Это собственная вилла, яхта, несколько «лимузинов», счет в банке, стерва жена и свора любовниц.

— Вэл, в таком случае я беден. Кроме счета в банке, у меня ничего нет.

— Ну, все это не так уж и недостижимо.

— Ты имеешь в виду стерву жену?

Я швырнула в него меховой шапкой и попала.

— А счет в банке у тебя большой?

— С точки зрения гражданки СССР?

— Угу.

— До неприличия.

— Значит, ты не все деньги истратил на эти вещи?

— Нет, у меня еще осталась несколько долларов на такси.

— На какое такси?

— Ну, до аэропорта.

— Значит, мы уже улетаем?

— Да. Через три часа наш самолет.

— Ты как-то невесело это сказал.

— Видишь ли, возникла небольшая проблема…

Внутри у меня все оборвалось. Я почему-то сразу вспомнила мою подругу, произнесшую как-то очень странную фразу: «Когда все у меня слишком хорошо, я начинаю дрожать от страха».

— Что случилось, Юджин?

— Последние сутки в аэропорту Схипхол болтается несколько типов из вашего посольства. Это ребята из местной резидентуры.

— Ну и что?

— Не понимаешь?

— Ты думаешь, это…

— Да.

— Значит, мы не летим?

— Я сказал, что возникла небольшая проблема. Но я не говорил, что речь идет о трагедии…

4

Амстердам. Международный аэропорт Схипхол

3 января 1978 года

Пока мы выбирались из такси, расплачивались с водителем, дожидались носильщика, который, наконец явившись, торжественно водрузил два наших чемодана на металлическую тележку и уволок их через зеркальные двери на фотоэлементах, меня не переставала бить мелкая дрожь, и, несмотря на титанические волевые усилия (по врожденной наивности я все еще воображала, что они могут принести какие-то плоды), я все время оглядывалась по сторонам. После предупреждения Юджина мне казалось, что в гигантском, хотя и необыкновенно уютном зале аэровокзала, где обслуживающего персонала было значительно больше, чем пассажиров, меня подстерегает самая большая опасность в жизни. Хотя, видит Бог, я могла уже садиться за диссертацию о преследующих меня опасностях, по сравнению с которыми фильмы Альфреда Хичкока выглядели просто колыбельными для грудных младенцев. Так или иначе, шагая по мягкому покрытию главного зала Схипхола, я чувствовала себя буквально голой в окружении респектабельно одетых господ. Мне казалось, что за нами давно уже установлено наблюдение и неизвестные ребятки с пистолетами под мышкой и бесстрастным выражением лиц только выжидают удобного момента, чтобы скрутить нас обоих и запихать в багажник машины, как моего продажного и несчастного редактора…

Я продолжала озираться и оглядываться до тех пор, пока Юджин, тоже прибарахлившийся во время своей второй вылазки из отеля и теперь выглядевший просто неотразимым в черных очках, черном приталенном пальто, в вырез которого идеально вписывался ослепительно белый ворот сорочки, небрежно повязанный ярко-красным шелковым галстуком, и с черным атташе-кейсом в руке, не меняя безмятежно-радостного выражения лица богатого американского туриста, не прошипел сквозь зубы:

— Перестань вертеть головой, Вэл! Ты обращаешь на себя внимание!..

— Ну и гордись, мальчишка, что сопровождаешь такую эффектную даму, — тихо ответила я.

— Ты можешь броситься в глаза совсем не тем, кому нужно.

— Кому это «не тем»? — я безуспешно пыталась сымитировать беззаботный вид Юджина, с ужасом чувствуя, как дрожит от напряжения и страха моя нижняя челюсть.

— Если я смогу ответить на этот вопрос, — продолжал улыбаться и шипеть Юджин, крепко держа меня под руку и уверенно держа курс к семнадцатой стойке, — то можешь считать, что уже лишилась приятного попутчика…

— Мне страшно, Юджин! У меня ноги подгибаются. Давай посидим немножко.

— Посидим в самолете, — не снижая темпа движения, ответил он. — В первом классе очень удобные кресла. Ты когда-нибудь летала первым классом, Вэл?

— Да. По маршруту Мытищи — Нижний Устюг.

— Ты шутишь?

— А что, незаметно?

— Соберись, девушка, — Юджин продолжал улыбаться, но я чувствовала, что и он внутренне весь напряжен. — Думай о чем-нибудь хорошем.

— О чем, милый?

— Обо мне.

— Я уже пробовала. Ничего не получается.

— Почему?

— Мне становится страшно и за тебя тоже.

— Тогда думай о том, как прекрасно мы смотримся рядом. Мама рассказывала, что нет на свете ничего, что так тешило бы самолюбие женщины. А ты как считаешь, Вэл?

— Твоя мама, очевидно, плохо представляет себе, чем занимается ее сынок, — пробормотала я, продолжая затравленно озираться. — Мне абсолютно наплевать, какое впечатление мы будем производить, находясь в соседних гробах!

— Вероятно, ты права, — кивнул Юджин. — И все равно, обрати внимание, как все на нас оглядываются. Кстати, я тебе уже говорил, что ты удивительно похожа на Дину Дурбин в молодости?

— Нет. Ты даже не говорил, кто это такая.

— Известная киноактриса тридцатых годов.

— Красивая?

— Невероятно. Но очень глупая.

— Вот как? Это интересно.

— Напомни мне о ней в самолете, расскажу в подробностях…

Когда, наконец, целые и невредимые, вопреки моим ужасным предчувствиям, мы подошли к стойке номер 17, где уже проходили регистрацию немногочисленные пассажиры рейса Амстердам-Лондон-Монреаль-Атланта, я напоминала себе многократно использованное банное полотенце. Рухнув в полном изнеможении в мягкое кресло, я вытащила из сумочки сигарету, с наслаждением затянулась и стала наблюдать за действиями Юджина, который небрежно протянул симпатичной девушке в пестрой косынке пачку документов и продолговатые бланки авиабилетов.

Пока они там щебетали по-английски, я продолжала курить, стряхивая пепел в изящный хромированный цилиндр с позолоченным ободком, скорее похожий на вазу для цветов, чем на пепельницу. Когда я, с сожалением, загасила сигарету и раздумывала, не отравить ли себя еще парой-тройкой капель никотина, сбоку от меня что-то содрогнулось. Сердце мое оборвалось. Я резко обернулась и сразу определила природу звука, отдаленно напомнившего легкий подземный толчок: на соседнее кресло совершила далеко не мягкую посадку невероятно толстая дама лет пятидесяти в необъятной леопардовой шубе и нелепой шляпке с задранной вишневой вуалью…

5

Москва. Лубянка. КГБ СССР

3 января 1978 года

— Как это могло случиться? — голос Андропова по обыкновению не выражал ничего, кроме интонации, в данном случае вопросительной.

— Детали мне пока неизвестны, — ответил генерал-лейтенант Юлий Воронцов, начальник Первого управления КГБ. — Думаю, к вечеру буду иметь полную информацию…

Воронцов осторожно взглянул на гладкое, чуть одутловатое лицо шефа, уставившегося в какую-то точку поверх головы генерал-лейтенанта, словно проверяя, достаточно ли спокоен Андропов для продолжения столь щекотливой беседы. Вообще говоря, с приходом Андропова в центральный аппарат порядки в КГБ резко изменились. Истерики, топанье ногами, бесконечные угрозы начальства в адрес подчиненных, скоропалительные решения, непрофессиональные выводы, словом, все эти угловатые атрибуты, присущие стилю партаппаратчиков, «выдвинутых» в органы, ушли в прошлое. Юрий Андропов был в высшей степени умным, тонким и прагматичным политиком. Воронцов полностью отдавал себе отчет в том, что с нынешним председателем работать легко и приятно. И тем не менее генерал, служивший в центральном аппарате КГБ почти тридцать лет, довольно часто, особенно в экстремальных ситуациях, ловил себя на мысли, что куда охотнее имел бы дело с тупым и ограниченным выдвиженцем, нежели с этим напоминавшим академика человеком, в глазах которого читались лишь легкая снисходительность и почти неуловимый налет усталости. Ибо просчитать выводы Андропова, а значит, обрести крайне необходимое для работы в столь сложной организации душевное спокойствие, не удавалось почти никому.

— Вы хотите сказать еще что-то, Юлий Андреевич? — тихо спросил Андропов, посмотрев прямо на Воронцова.

— Да, Юрий Владимирович. Конечно, еще рано делать окончательные выводы, но, думаю, и время терять тоже нет смысла…

— О чем вы?

— Меня беспокоит отсутствие тел Тополева и Мальцевой.

— Я сужу о ситуации, исходя из вашей оценки происшедшего в Волендаме… — Андропов говорил медленно, словно пробуя на вкус каждое произносимое слово. — Вы, Юлий Андреевич, довольно четко обрисовали профессиональный портрет Мишина. Да и число трупов, которые этот гражданин оставил после себя в Буэнос-Айресе и там, в Голландии, подтверждают вашу оценку. Что же вас в таком случае беспокоит?

— Я допускаю, что эти двое, возможно, живы.

— Любопытно… — не отрывая от генерала сочувственного и в то же время тяжелого взгляда, Андропов налил в хрустальный стакан боржоми и сделал маленький, аккуратный глоток. — Весьма любопытно. Мне бы очень хотелось, Юлий Андреевич, чтобы в своих опасениях вы оказались неправы.

— Мне тоже, Юрий Владимирович, — вздохнул Воронцов.

— Ну-с, посмотрим, что мы имеем в том случае, если вы все-таки не ошибаетесь.

— Ничего хорошего, — буркнул генерал-лейтенант.

— Если можно, поконкретней, — Андропов сделал второй глоток и аккуратно отставил стакан.

— Ну, я ставлю себя на место Мишина… — Воронцов сидел за приставным столом, положив обе руки на неизменную синюю папку, с которой он являлся на вызов председателя. Его спина была ровной, плечи — широко развернутыми, взгляд сосредоточился на бликующих от света настольной лампы очках председателя КГБ… Даже самый ревностный радетель субординации и строя не смог бы придраться к генералу. — Этот парень начинал у меня. Он как оперативник, можно сказать, вырос на моих глазах. Безусловно, Юрий Владимирович, Мишин обладает незаурядными, я бы даже сказал, сверхнезаурядными качествами. Но ликвидировать в одиночку всех без исключения участников группы, особенно если учесть спланированный характер акции против него, не смог бы даже Мишин. Следовательно…

— Следовательно? — как эхо, глухо откликнулся Андропов.

— Следовательно, он был не один. Совершенно очевидно, что ему помогали. То есть информировали, наводили, прикрывали, обеспечивали наблюдение за необходимыми объектами. И так далее. Если принять за основу это соображение, то исчезновение Тополева и Мальцевой видится мне в принципиально ином свете. Вполне вероятно, что оба они живы и захвачены какой-нибудь спецслужбой.

— Самый нежелательный вариант, — пробормотал Андропов.

— Простите, Юрий Владимирович? — переспросил, не расслышав, Воронцов.

— Что Мишин?

— Ищем.

— Боюсь, вы его упустили.

— Хочу напомнить, Юрий Владимирович, что операция осуществлялась непосредственно людьми Тополева. Моя служба, по вашему приказу, оставалась в стороне.

— Да, я это помню, — вялая улыбка тронула тонкие губы Андропова. — И тем не менее я был бы благодарен вам, Юлий Андреевич, если бы вы устроили мне личную встречу с этим отчаянным подполковником.

— Делается все необходимое, Юрий Владимирович. Я полагаю…

— Когда вы сможете оперировать не предположениями, а фактами?

— Я в постоянной связи с нашей резидентурой в Голландии. Сейчас одиннадцать. Думаю, к семнадцати часам картина будет полной.

— А до семнадцати часов? — Андропов снял очки и начал медленно протирать стекла замшевой тряпицей. — Какие меры принимаются? Что делается на месте? Что там вообще происходит, Юлий Андреевич?

— По официальной линии наш посол в Нидерландах заявил протест в связи с убийством четырех граждан СССР. Голландская полиция объявила розыск Мишина, распространенный на все страны Бенилюкса. К розыску подключен также Интерпол. Думаю, с континента ему не скрыться.

— А по неофициальной?

— Еще вчера ночью я дал указание нашему резиденту перекрыть Схипхол, железнодорожные и морской вокзалы, а также частные пристани.

— Людей у него хватит?

— Пришлось подкинуть десяток человек из Бельгии и ФРГ.

— Справятся?

— Должны, Юрий Владимирович.

— Хорошо… — Андропов водрузил очки в золотой оправе на переносицу, от чего его лицо сразу приняло прежнее величественно-спокойное выражение. — Держите меня постоянно в курсе дела. О любых новостях сообщайте немедленно. До восьми я буду у себя.

— Понял! — Воронцов встал.

— Да, и вот еще что, Юлий Андреевич… — Андропов поднял ладонь, как бы останавливая генерала. — Если ваши… м-м-м… предположения верны, то сделайте все необходимое, чтобы все трое были возвращены в Москву. Желательно живыми. В первую очередь это касается подполковника Тополева.

— Понял, Юрий Владимирович…

6

Амстердам. Международный аэропорт Схипхол

3 января 1978 года

— Голландцы все как один отмороженные! — дама сообщила мне эту потрясающую новость на французском, причем таким доверительным тоном, словно я была ее единственной и любимой невесткой. — Представляете, мадам, я говорю этому лашпеку в пуговицах и кепочке, что мне нужно к семнадцатой стойке, а он, сволочь картофельная, посылает меня в противоположный конец аэропорта. Ну не кобель?

— Конечно, кобель, — покорно кивнула я и закурила вторую сигарету. — Все мужчины кобели.

— Вы, случайно, не из Авиньона? — словно пчела к цветку, леопардовая дама потянулась ко мне всей массой своего необъятного тела. С внутренним содроганием я ощутила июльский зной, который оно источало, и резкий запах, по меньшей мере, полфлакона духов.

— Нет, мадам, я не из Авиньона.

— Как жаль! — всплеснула ручищами леопардовая дама. — Впрочем, какое это имеет значение, а?! Главное, что вы тоже француженка. Мы, французы, должны всегда держаться друг друга, особенно в такой глухой провинции, как эта отмороженная Голландия! Верно?

— Еще бы!

Мне очень не хотелось вступать ни в какие беседы, тем более с надушенным чудовищем в леопардовой шкуре. Только поэтому я не стала разубеждать попутчицу в своем французском происхождении и решила отделаться от нее односложными репликами. Впрочем, дама практически не обращала на мою реакцию ни малейшего внимания и трещала, как попугай в джунглях Амазонки:

— Я две недели здесь и все две недели в постоянном отпаде. Вы представляете, эти голландцы едят только поджаренный картофель с зеленым горошком. А вместо супов у них какие-то распаренные пюре цвета детского кала. А когда я попросила в ресторане рокфор, мудак официант спросил, что я имею в виду. Ну не кретины?

— Еще какие! — кивнула я, наблюдая за стойкой.

Как раз к этому моменту Юджин завершил все формальности и, небрежно засунув билеты с документами в карман пальто, направился ко мне.

— Ты закончил?

— Да. Посадка через четверть часа. У тебя есть сигареты?

Я протянула ему пачку «Бенсон энд Хеджес», в которой оставалась только одна сигарета. Выразительно пожав плечами и бросив мне: «Не уходи, я сейчас вернусь», Юджин направился к бару в центре зала.

— Это ваш муж, мадам? — спросила леопардовая дама, проводив его восхищенным взглядом.

— Почти, — честно призналась я.

— Собираетесь пожениться?

— Собираемся…

— Ни в коем случае не медлите, мадам! — лицо дамы озарила плотоядная улыбка. — Такие красавчики свободными долго не гуляют. Уж поверьте моему опыту!

— Охотно верю, — покорно поддакнула я.

— И правильно делаете, мадам! — воскликнула невесть откуда свалившаяся на мою голову попутчица. — Помню, мой первый муж (упокой, Господи, его блядскую душу!) красавчик был каких мало, ну просто загляденье. Бабы, едва увидев его, писали кипятком. Так вот, однажды…

В этот самый захватывающий момент своей поучительной истории леопардовая дама как-то странно ойкнула, закатила куда-то под выпуклый лоб глаза, завалилась набок и захрипела. Тело ее угрожающе покачнулось. Учитывая габариты француженки, и понимая, что, упади она на пол, ей, будут обеспечены переломы как передних, так и задних конечностей, я подхватила сползавшую с кресла тушу и с ужасом поняла, что сил удержать ее у меня нет.

— Помогите, этой женщине плохо! — крикнула я по-английски.

Первым на мой призыв откликнулся похожий на англичанина сухощавый, с коротким ежиком седых волос, пожилой мужчина в пальто из серого букле, из-под которого аккуратно выглядывал краешек черного шарфа. Быстро прислонив к стойке объемистый коричневый саквояж со множеством блестящих замков, мужчина подхватил леопардовую тушу с другой стороны. Через несколько секунд мы совместными усилиями вернули француженку на исходную позицию, то есть сумели втиснуть ее обмякшее тело между подлокотниками мягкого кресла. Схватив брошенный кем-то журнал, я стала лихорадочно обмахивать им несчастную толстуху. Решив, что с дальнейшим я справлюсь сама, англичанин церемонно кивнул и вернулся к своему саквояжу. Девушка в пестрой косынке, привстав, обратилась ко мне на английском:

— Может быть, вызвать врача?

— Я не знаю, что с ней. Секунду, мадемуазель!..

Я нагнулась к попутчице:

— Мадам, мадам, что с вами?

Женщина зашевелила толстыми губами, но разобрать ее бормотанье я не смогла.

— Чем вам помочь, мадам?

— У меня бронхиальная астма, — прошептала она. — Скорее, расстегните мне лифчик… Я задыхаюсь…

— Сейчас…

Я рванулась было исполнять ее просьбу и не сразу поняла, насколько нереальна возложенная на меня задача. Во-первых, пробраться к ее лифчику через тяжеленную леопардовую шубу и вязаную кофту под ней не представлялось возможным. Платье на женщине было с глухим воротом, так что подобраться ближе, чтобы освободить от бюстгальтера ее могучую грудь, можно было только с помощью портновских ножниц.

— Пройдите с ней в туалет, мадам! — подсказала мне (а почему, собственно, мне?) девушка-регистраторша. — Это рядом…

Туалет действительно находился шагах в двадцати от стойки. Опытным взглядом оценив ситуацию, англичанин в сером букле повторил операцию со своим саквояжем, потом подошел к креслам и помог мне поднять женщину с места. Кое-как мы подволокли ее к дверям туалета. Англичанин любезно приоткрыл дверь и, стыдливо отворачиваясь от открывшегося ему пейзажа, впустил меня с француженкой внутрь.

Это был типичный западный туалет общего пользования, таких за последние месяцы я насмотрелась вдосталь — весь в сиреневато-розовом кафеле, пахнущий чистотой и хорошим мылом, с шеренгой изящных раковин, над каждой из которых возвышалась блестящая сушилка для рук и барабан с алыми бумажными полотенцами. Сбоку стояло несколько мягких стульев со специальными подставками для обуви. Все предусмотрели проклятые буржуи! Даже то, чтобы женщина могла удобно зашнуровать туфли, подтянуть чулки и еще увидеть весь этот интимный процесс в зеркале. Правильно говорила моя приятельница: «Не родись красивой, а родись где надо!».

Уронив француженку на один из стульев и проклиная все на свете, включая мое еврейское счастье, я начала сдирать с нее шубу. Когда эта непростая работа уже подходила к концу и оставалось стянуть всего один рукав, леопардовая дама вдруг открыла глаза и сказала вполне здоровым голосом на чистейшем русском языке:

— Руки за голову! Быстро!

Продолжая держать леопардовый рукав, я с изумлением уставилась на «француженку», все еще не понимая, что происходит.

— Я кому сказала, тварь?! Руки за голову!

В подтверждение серьезности своих намерений женщина ткнула меня стволом пистолета куда-то в низ живота.

Легко вскочив со стула, «француженка» мгновенно освободилась от шубы, швырнула ее куда-то в сторону, затем, не выпуская меня из виду, подошла к двери и повернула ключ.

— Кто вы такая?..

Совершенно идиотский вопрос, спору нет, но хотела бы я посмотреть на ту, кто оказалась бы на моем месте и спросила что-нибудь поумнее.

— Снегурочка! — мрачно пробурчала толстуха и лихо обыскала меня. Удостоверившись, что оружия при мне нет, «француженка» подняла пистолет к моему носу и внятно сообщила:

— Теперь слушай, голуба моя! Сейчас мы выйдем отсюда вместе, под ручку. Ты помогла мне прийти в себя и теперь решила проводить до выхода из аэропорта, чтобы посадить в такси. Поняла?

Я кивнула.

— Без тебя я просто не дойду. Поскольку все еще плохо себя чувствую. И ты, чистая душа, решила помочь пожилой даме. В этом пистолете, — «француженка» выразительно кивнула на уже знакомое мне орудие убийства, — девять пуль. Это тебе для справки. И я успею всадить в тебя все девять, если ты хоть бровью поведешь. Поняла? Твой дружок уже там, у стойки регистрации. Скажешь ему, что хочешь проводить меня до такси.

— А если он захочет пойти с нами?

— Что значит «если»? — ее огромная физиономия с бородавкой на подбородке, поросшей несколькими противными волосками, расплылась в ухмылке. — Настоящий мужик просто обязан помочь дамам.

— Значит?..

— Не болтай! И делай что сказано! Если жить хочешь. Все, пошли, милая, с Богом…

Она накинула шубу на плечи, схватила меня под руку, свою правую руку с пистолетом завела куда-то влево, таким образом, чтобы ствол упирался мне в грудь, открыла дверь туалета, тихо толкнула ее и уже совершенно другим, больным и немощным голосом, сказала по-французски:

— Ах, милая, что бы я без вас делала?..

7

Амстердам. Международный аэропорт Схипхол

3 января 1978 года

Немногочисленные пассажиры отсека, в котором, по всей видимости, уже заканчивалась регистрация на рейс Амстердам-Лондон-Монреаль-Атланта, встретили наше появление из дамского туалета с таким искренним восторгом, словно мы были всемирно известными примадоннами из труппы Большого театра. Красотка в косынке перегнулась через стойку и участливо спросила у моей вооруженной бандерши:

— Как вы, мадам? Я вызвала врача…

— Спасибо, милочка, — проворковала эта леопардовая сволочь, еще плотнее прижимая пистолетный ствол к моей груди. — Мне уже чуть полегче. Эта милая женщина проводит меня до такси, так что не стоит беспокоиться…

Юджин стоял, облокотившись на стойку регистрации и, не выпуская из уголка рта сигареты, с нескрываемым любопытством осматривал мою дородную попутчицу.

— Мсье, ваша дама — сама прелесть! — она переключилась на него настолько естественно, что даже я не уловила фальши в ее голосе. — Я обязана ей жизнью!

— Ну, стоит ли преувеличивать? — ответил Юджин, переводя взгляд на меня.

Наверное, в этот момент я совершенно непроизвольно напряглась. Во всяком случае, короткий тычок пистолетом в мою многострадальную грудь сразу напомнил мне, что ситуация полностью контролируется попутчицей. Она видимо, в совершенстве, знакомая с законами драматургии, не позволила себе даже намека на паузу и молола языком, как будто ее перед заданием подзарядили на месяц:

— Если не возражаете, мсье, ваша дама проводит меня к выходу, а? Боюсь, после такого приступа мне будет трудно без ощутимых потерь донести до такси свои проклятые килограммы…

Хотела ли я, чтобы Юджин догадался о том, что происходило на самом деле? Конечно, нет! Ни в коем случае не хотела! Это было бы величайшей нелепостью даже в сравнении с теми глупостями, которые я успела натворить за последние полтора месяца. Юджин абсолютно ничем не мог мне помочь. Любая его попытка хоть как-то вмешаться в происходящее и избавить меня от пышки с пистолетом только увеличила бы число трупов. Тем более, что на сей счет сомнений у меня не было: леопардовая дама, которую после столь бурного знакомства я уже не только понимала, но и чувствовала буквально кожей, могла нажать на курок в любую секунду, стоило ей только ощутить опасность. А с появлением в завершающей мизансцене Юджина эта опасность, что называется, витала в воздухе.

— Может, все-таки стоит дождаться врача, мадам? — спросил Юджин по-английски. — Вам ведь может стать плохо в такси, и тогда вы…

Он еще продолжал что-то говорить, ведя себя при этом как-то неестественно, — жестикулировал, не к месту улыбался, стряхивал пепел на алый ковролит, — когда меня осенила страшная догадка, от которой лоб покрылся испариной: он понял все еще до того, как моя конвоирша раскрыла свой поганый рот.

Надо было что-то предпринимать. Но что? Даже если не учитывать мою вконец расшатанную нервную систему, мне вовсе не хотелось получить пулю в грудь. Особенно в ситуации, когда все плохое, казалось, было уже позади. Я не знала, как именно отреагирует попутчица на мою попытку перехватить инициативу, но решила все же действовать активно, сохраняя в глубине души слабую надежду, что ее нервы окажутся крепче моих:

— Ты подожди меня здесь, я провожу даму до такси и вернусь…

После первых двух слов рука с пистолетом у моей груди напряглась, потом это напряжение чуть ослабло, а к концу фразы и вовсе спало. Судя по реакции леопардовой конвоирши, я действовала правильно. И в тот же миг я почувствовала огромное облегчение, словно перешла в состояние невесомости. И вовсе не потому, что обещанные мне девять пуль так и не покинули обоймы.

«Господи, до чего же здорово! — думала я. — Значит, они еще не знают, кто такой Юджин. Они еще не успели как следует разобраться в этой истории и вычислить его истинную роль. По всей видимости, он для них — просто смазливый плейбой, беззаботный американец, привыкший сорить долларами в Европе, которого я закадрила, чтобы с большим запасом надежности смыться отсюда. В противном случае они постарались бы сделать все, чтобы мой попутчик не остался в стороне от торжественной церемонии водворения тела франкофонной кагэбэшницы в пресловутое такси. Конечно, будь у них чуть больше времени и происходи все это не в цивилизованной Голландии, а где-нибудь в Польше или Болгарии, они бы и его прихватили за компанию. Но им некогда. Они торопятся, они не могут действовать так, как привыкли дома, — нагло, свободно, не встречая ни малейшего сопротивления…»

— Ты уверена, что справишься одна, дорогая? — Юджин задал этот вопрос самым естественным тоном интеллигентного кавалера, беспокоящегося о внезапно возникших проблемах близкой ему женщины (или мне просто очень хотелось, чтобы в глазах окружающих, и в первую очередь гарпии с пистолетом, этот вопрос воспринимался именно так). Но я прекрасно видела, что внутренне Юджин весь сжат, как стальная пружина, готовая в любую секунду выпрямиться и полоснуть. Ах, как хорошо я научилась разбираться за эти недели в страшных нюансах человеческой натуры, запрятанных так глубоко, что в нормальной обстановке их и не заметишь вовсе! Таким же собранным и готовым к мгновенному действию выглядел Витяня на вилле в Буэнос-Айресе. И дубообразный Андрей, в упор расстрелявший на крыше виллы светловолосого американца. И напоминавший иллюстрацию из «Пари-матч» Габен, когда я задавала ему НЕ ТЕ вопросы. И Тополев, приставивший пистолет к моему виску… Эта живая галерея, со скоростью света промелькнувшая в моей памяти, всколыхнула во мне единственное чувство — какую-то щемящую, пронзительную тревогу за того красивого и доброго мужчину, которого судьба так расточительно-щедро вытолкнула мне навстречу и которого теперь с той же легкостью отбирала обратно. Теоретически я все знала о врожденной способности женщин к самым изощренным формам самопожертвования. Мне казалось, знала настолько хорошо, что даже позволяла себе расписывать и анализировать это бесценное качество слабого, но очень сильного пола в своих статьях и рецензиях. Но только там, в аэропорту Схипхол, я, одинокая, бездетная и до недавних пор достаточно независимая баба, поняла наконец, что это такое. Что представляет собой состояние, когда непосредственная угроза твоей жизни, мрачная перспектива провести остаток дней за решеткой, лишение любимой работы, бесчестье и обреченность, все плохое, мерзкое и отвратительное, что реально угрожает тебе лично, проваливается в какую-то бездну, перестает иметь даже микроскопическое значение, растворяется в воздухе и только одна мысль жжет мозг раскаленной спиралью: уберечь его! Спасти любой ценой! Сделать так, чтобы ему не было больно!

— Мадам уже легче, дорогой… — я старалась не смотреть Юджину в глаза, боясь разреветься в самый неподходящий момент и спровоцировать то, чего так старалась избежать. — Не волнуйся, я скоро вернусь…

— Хорошо. Я буду тебя ждать.

Эта фраза была обращена уже мне в спину, поскольку бандерша в очередной раз больно ткнула меня стволом, и мы направились к выходу. Сделав несколько шагов, я вдруг споткнулась, и эта поганка, словно угадав мое желание, прошипела:

— Не оглядываться!

«А может, она и права, — думала я, покорно подчиняясь направляющим тычкам. — Не надо оглядываться. Подальше от него. Как можно дальше. Их интересую я. Вот и замечательно! Они меня получили. А что, могло быть как-то иначе? И что это ты себе вбила в голову? Любимый человек, чемоданы с красивыми вещами, первый класс, Америка… Это все не для вас, гражданка Мальцева! Помните у О’Генри: „Банкроты всегда должны платить по векселям“? И вообще, Валентина Васильевна, ты и так получила слишком много. Ну, признайся, перестань разыгрывать великомученицу: ведь ты была счастлива в эти короткие денечки? Даже несмотря на царивший вокруг кошмар? Правильно, была. Ну и хватит. Погуляли, поразвлекались, понежились в буржуазных ванных да в ресторанах, помечтали — пора и честь знать! Домой!..»

Странно! Когда полчаса назад мы с Юджином шли на регистрацию, зал аэропорта казался мне неестественно большим. Теперь же я вместе со своей конвоиршей пересекла его в считанные секунды. События разворачивались настолько стремительно, что впоследствии, пытаясь восстановить их, я могла воспроизвести в памяти лишь какие-то смазанные эпизоды — лица, движения рук, шорохи раздвигающихся дверей…

Метрах в десяти от выхода, у красно-белого бордюра тротуара, нас действительно поджидало такси — серый «ситроен» со светящимся обручем на крыше. На какое-то мгновение пистолет астматички с Лубянки оставил в покое мою грудь. Задняя дверца машины распахнулась, и толстуха коротко приказала:

— В машину, живо!

И тут я все-таки оглянулась. Это длилось буквально секунду. Что или кого я хотела увидеть? Несколько человек, входящих в ярко освещенный изнутри аквариум аэровокзала? Рубиновые огни исполинского авиалайнера, всплывшего над Схипхолом? Густые хлопья снега, мягко падавшие на леопардовую шкуру моей «пациентки»?..

— В машину, я сказала! — тихо рявкнула по-русски эта толстая гадина и на сей раз уже ощутимо толкнула меня в спину. Я ввалилась в затемненный салон такси, больно ударившись о подголовник переднего кресла.

— Эй, девушка, полегче! — хохотнул сидевший рядом с водителем человек в драповом пальто. — Так ведь и без головы остаться можно.

Через секунду машина охнула и заметно осела под тяжестью опустившейся рядом со мной конвоирши.

— Поехали! — скомандовала она, и «ситроен» резко взял с места. Едва только выехали на шоссе, она повернулась ко мне:

— Сложи руки вместе и вытяни перед собой.

Я молча выполнила приказание.

— Это тебе украшения к твоему модному ансамблю, сучка! — прошипела она, защелкивая на моих запястьях тяжелые наручники, соединенные толстой цепью. — А чего, смотрится!

Сидевший рядом с водителем человек вновь хохотнул, после чего перегнулся в проход между передними креслами и протянул сигареты моей конвоирше:

— Ну как ты, Елена?

— Умаялась, мать их! — она взяла сигарету, прикурила от услужливо протянутой зажигалки и с шумом выдохнула густой дым. — Хвоста нет?

— Да вроде все чисто, — откликнулся водитель, скосив глаза в боковое зеркальце.

— А что это ты вертелась, курва жидовская? — слоноподобная Елена с очевидным усилием сделала пол-оборота и выпустила мне в лицо струю дыма. — Кого это ты там, у входа, выискивала?

Я молчала.

— Уж не дружка ли своего стильного, а? Чего молчишь? Разлуку переживаешь? Так ты не расстраивайся, подружка: вас к месту назначения одним багажом доставят. Только в разных посылках…

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза.

8

США, штат Вирджиния. Лэнгли. ЦРУ

3 января 1978 года

Юджин припарковал свою «импалу» на служебной подземной стоянке, предъявил удостоверение морскому пехотинцу, дежурившему у отсека «S», и поднялся в лифте на четвертый этаж.

Войдя в приемную Уолша, он зажмурился от косых лучей солнца, бивших в глаза сквозь металлические жалюзи огромного во всю стену окна. Секретарша Уолша, седовласая мисс Кренкуотер, известная среди технического персонала Лэнгли фанатичной приверженностью к «островному» английскому и не терпевшая сленга даже от своего могущественного босса, коротко тряхнула в знак приветствия подсиненными кудряшками несгибаемой старой девы:

— Юджин, ты очень плохо выглядишь, — сообщила она тоном профессора, оглашающего диагноз.

— По сравнению с вами, мисс Кренкуотер, плохо выглядит все, что двигается и потребляет чизбургеры с диет-колой.

— Естественно.

— А почему естественно? — неожиданно для себя возмутился Юджин. — В конце концов…

— Потому, молодой человек, — прервала секретарша, — что я не курю натощак и никогда не выполняю физические упражнения в постели.

— А где вы их выполняете?

— Только в специально отведенном для этого месте.

— Когда я вернусь, — устало улыбнулся Юджин, — вы мне расскажете, где находится это место.

— Англичане, как всегда, правы, — вздохнула мисс Кренкуотер. — Пожалеешь розгу — потеряешь ребенка.

Юджин смиренно кивнул и приоткрыл дубовую дверь в кабинет Уолша.

— Можно войти, босс?

— Попробуй, — буркнул заместитель директора ЦРУ по оперативным вопросам, не отрываясь от бумаг.

Юджин пересек небольшой кабинет и опустился на жесткий стул с металлическими ручками.

— Выпьешь чего-нибудь? — по-прежнему не отрываясь от бумаг и делая пометки карандашом на полях шифровки, спросил Уолш.

— Нет, сэр, благодарю.

— Еще пара минут, и я закончу…

Юджин откинулся на стуле, от чего шаткая, с претензией на модерн, металлоконструкция жалобно скрипнула. Год назад новый директор ЦРУ, большой эстет и поклонник современного искусства, распорядился заменить старую добротную мебель штаб-квартиры на ультрамодные, сделанные из легкого металла и кожи стулья, столы, полки для документов и платяные шкафы. Уолш как-то заметил в этой связи, что вид собственного кабинета вызывает у него ревматические боли в суставах. Как и следовало ожидать, реплика дошла до директора, и, как рассказывали всезнающие секретари, большой босс выразил Уолшу — правда, в весьма корректной форме — свое недоумение.

— Ну все! — Уолш небрежно вложил бумаги, над которыми работал, в синюю папку и отодвинул ее в сторону. — Я слушаю тебя. Только постарайся говорить внятно и без эмоций. Из донесения Дрейка я ничего не понял.

— Сэр, — Юджин чуть подался вперед. — Кое-чего я сам еще толком не понимаю.

— Давай по порядку… — Уолш потянулся к коробке с сигарами, вытащил длинную «гавану» и начал раскатывать ее толстыми, поросшими рыжим пухом пальцами по полированной столешнице. — Итак, твою протеже перехватили…

— Да, сэр.

— Сколько их людей было в аэропорту?

— Непосредственно в здании аэровокзала двое: женщина пятидесяти двух-пятидесяти пяти лет, работала под французскую туристку, она выполняла основное задание; второй был на подстраховке. Кроме того, вне аэровокзала ждало еще двое. Автомобиль «Ситроен»-такси, номерной знак AXG 21–456 UR.

— Знаки фальшивые?

— Настоящие. Машина была захвачена за три часа до появления этих людей в аэропорту.

— Водитель?

— Оглушен и связан. Полиция его случайно обнаружила спустя шесть часов в кювете у шоссе Амстердам — Схипхол.

— Кто пытался взять тебя?

— Человек, который страховал эту «француженку». Он, кстати, был первым, кто подошел к Мальцевой, когда эта женщина симулировала приступ астмы.

— Кто такой?

— При обыске у него был обнаружен британский паспорт на имя Джорджа Сотборна, сорока семи лет, жителя Манчестера.

— Паспорт поддельный?

— Да, сэр. Но работа филигранная.

— Где он сейчас?

— В голландской полиции.

— Что говорит?

— Что стал жертвой провокации.

— Как объяснил наличие оружия?

— Сказал, что пистолет не его. Впрочем, он был в перчатках, так что доказать ничего нельзя…

— Сколько они могут его держать?

— За использование подложного паспорта? День-два, не больше. Это высылка. Думаю, его стоило бы переправить сюда, пока русские там сами не разобрались.

— Ты уверен, что это человек КГБ?

— Абсолютно, сэр. В Схипхоле работали русские.

— Тогда непонятно… — Уолш закончил наконец раскатывать сигару, обрезал кусачками конец и прикурил от тяжелой настольной зажигалки. — Профессионал не мог в одиночку пойти на перехват такого бугая, как ты.

— Не мог, сэр, если знал, что я человек ЦРУ.

— А он, думаешь, не знал?

— Думаю, нет, сэр. Да и откуда? Мои контакты с Мишиным они просветить не могли. А после всего… Они пасли тех, чьи трупы не были обнаружены после операции. То есть Тополева, Мишина и Мальцеву. И, видимо, пасли масштабно, с привлечением достаточного количества людей. Они ведь не работают наудачу — не та школа.

— Где этот Сотборн пытался перехватить тебя?

— Там все было очень быстро… — Юджин вытряхнул из пачки сигарету и закурил. — Я видел с самого начала, что она на мушке, но действовать не мог: та баба просто бы ее пристрелила.

— Почему она не сделала этого раньше? — Уолш пыхнул сизым дымом. — К чему весь этот спектакль с приступом?

— Сэр, они хотят знать, что же все-таки произошло в Волендаме. Ним очень нужны Мишин и Тополев. В первую очередь Тополев. А она — свидетель…

— О’кей. Что было потом?

— Я предполагал, что эту бабу кто-то страхует, но времени на проверку уже не оставалось. Там есть широкая лестница, она пересекает по диагонали центральную часть аэровокзала. Я бросился туда, чтобы успеть к другому выходу. Тут он и возник… Нет, сэр, он действительно не знал, кто я: слишком близко подошел, чересчур беспечно действовал, оставил мне свободный угол при контакте, да и пистолет, как потом выяснилось, стоял на предохранителе. Надеялся взять на испуг…

— Дальше.

— Я потерял на нем секунд десять-двенадцать. Пока развернулся, пока скрутил, пока подобрал «беретту»… Короче, когда я выбежал, на стоянке у аэропорта не было ни одной подозрительной машины. Только потом, когда полиция нашла связанного шофера такси, концы сошлись. Но время уже было упущено.

— Куда ее могли повезти?

— Идеальный вариант — Роттердам.

— Порт?

— Да. Там всегда стоят под погрузкой несколько советских судов.

— Следовательно… — Уолш потянулся так, что хрустнули суставы. — Следовательно, сейчас она, возможно, еще в пути.

— Да, сэр.

— Я говорил тебе тогда, в Буэнос-Айресе: этой женщине фатально не везет.

— Сэр!

— Ну ладно… — Уолш встал, обошел стол и присел рядом с Юджином. — К счастью, вся эта история завершилась. Думаю, то, что случилось с твоей протеже, в графу «неудачи» мы вносить не будем. Не так ли, Юджин?

— Да, но…

— Я еще не закончил, — тихо сказал Уолш. — Ты хорошо там потрудился, директор доволен твоим решением взять Тополева. Работа с этим типом весьма перспективна, сейчас им занимаются ребята из русского отдела. Теперь поезжай домой, отоспись, съезди к матери, навести ее, а в воскресенье — на работу. Для тебя есть одно дельце, весьма щекотливое, кстати. Да, — Уолш предостерегающе поднял указательный палец, — на тот случай, если ты захочешь и дальше продолжать автономное плавание. По-мужски я тебе сочувствую, поверь, это искренне. Но как твой прямой начальник скажу одно: просто здорово, что вся история завершилась так, как завершилась.

— Сэр, речь идет о человеке, который пытался помочь нам…

— Юджин, ради Бога, только без высоких слов! — Уолш поморщился. — Ты — офицер Центрального разведывательного управления США. И я прошу вести себя, хотя бы в моем присутствии, подобающим образом.

— Да, сэр. Но хоть что-то мы можем сделать?

— Кто «мы»? ЦРУ? Мы не фонд Рокфеллера и не занимаемся благотворительностью! «Что-то», как ты выражаешься, нами делается под что-то. Тебе есть что предложить?

— Пока нет…

— Ты забыл добавить: «к счастью».

— Разве ее нельзя обменять?

— Юджин, ты действительно устал, если несешь такую галиматью. Кто она такая, чтобы ее обменивали? И учти, — Уолш вновь поднял желтый от никотина палец, — любое твое самостоятельное действие в этом плане будет рассматриваться как должностное преступление и нарушение присяги. Помни об этом, сынок! Хотя бы несколько дней, пока твоя голова окончательно не остынет.

— Мне очень жаль, сэр, — Юджин встал и вытянулся во весь рост. — Но в таком случае я буду вынужден подать рапорт об отставке.

— Надеюсь, ты обдумал то, что говоришь? — седые брови Уолша поползли вверх.

— Вы же знаете, сэр: я никогда не приходил к вам с необдуманными предложениями.

— Позволишь мне еще вопрос?

— Да, сэр!

— Какая команда выиграет от твоего решения?

— Сэр, я бы мог ответить вам, но только неуставным аргументом.

— Еще минута, и ты с уставом разойдешься навсегда. Так что говори, тренируйся!

— Я люблю эту женщину, сэр! И я не могу оставить ее.

— Серьезный довод, — задумчиво пробормотал Уолш. Он вернулся в свое рабочее кресло, откинул лист календаря-еженедельника и, подперев подбородок кулаком, спросил. — Скажи, сынок, ты можешь хотя бы несколько дней ничего не предпринимать?

— Смысл, сэр?

— Да или нет?

— Нет, сэр. У меня просто нет времени. Как только ее выпотрошат там, на Лубянке, она — не жилец.

— Что ты сможешь сделать один, без прикрытия фирмы?! — теряя терпение, взорвался Уолш. — Нелегально проникнуть в СССР? Совершить подкоп под следственный изолятор КГБ? Организовать выброс командос на Кутузовский проспект? Умыкнуть свою кралю в Америку на воздушном шаре?.. Будь реалистом, Юджин!

— Я пытался, сэр. Все десять часов, пока летел через океан.

— И?

— У меня ничего не вышло…

9

Северное море. Борт сухогруза «Камчатка»

Ночь с 3 на 4 января 1978 года

Даже если бы я не знала, кто именно выловил меня в амстердамском аэропорту, скрутил, как черенок веника, заковал в наручники и, сорвав повязку с глаз, втиснул в микроскопическую каюту с наглухо задраенным ржавым иллюминатором, — все равно, попав на эту скрипящую посудину, я сразу догадалась бы, что имею дело со своими милыми соотечественниками. Потому что ни одна другая текстильная промышленность в мире никогда не додумалась бы наладить выпуск таких жутких байковых одеял с блеклыми арестантскими полосами, каким была по-солдатски заправлена привинченная к полу железная койка. Потому что ни в какой другой стране мира, даже самой слаборазвитой и отсталой, не может так выразительно и неповторимо пахнуть консервированными кильками пряного посола, капустой из прогорклых щей и немытыми много лет чугунными пепельницами…

Когда меня втолкнули в этот отсек для мелкого рогатого скота с добрым русским напутствием в спину: «И не вздумай орать, стерва!» — я едва успела оглядеться и оценить меблировку моей плавучей тюрьмы, особенно небольшого эмалированного корытца (я не сразу сообразила, что оно предназначено для омовений и естественных надобностей), как в иллюминаторе прощально мигнул краешек холодного, неестественно бледного солнца и каюта быстро погрузилась в темноту. Сколько я ни нашаривала выключатель какого-нибудь осветительного прибора, все попусту. Как говорит моя незабвенная приятельница: «Если уж не повезет, все равно изнасилуют и не дадут даже колготки снять».

Поскольку мое внутреннее состояние идеально гармонировало с темнотой, заполнившей каюту, я вздохнула, сбросила туфли, уткнулась лбом в жесткую, как березовое полено, подушку и, плотно закутавшись в свою замечательную дубленку, провалилась в забытье.

…Мне снилось, что я лежу на жестком, пахнущем детской клеенкой операционном столе, под слепящим рефлектором, и хирург, лицо которого, как у куклуксклановца, целиком скрыто под ослепительно белым капюшоном с прорезями для глаз, пытается снять с меня наручники. Я вижу, что тяжелые стальные браслеты глубоко впились мне в кожу, они как бы срослись с нею, стали частью меня, я хочу отговорить хирурга от задуманного, объяснить, что ни к чему эти роскоши, эти страшные, поблескивающие холодом инструменты с зазубринами, что я должна и дальше жить с наручниками на запястьях… Но сказать ничего не могу, поскольку губы мои распухли и стали тяжелыми, как железобетонные плиты. А рядом с хирургом стоит моя мама и тихо повторяет куда-то в пустоту операционной: «Я прошу вас, доктор, осторожнее! Разве вы не видите, что моей девочке очень больно, что она страдает?»

— А ничего, мамаша! — наканифоленным голосом Матвея Тополева жизнерадостно отвечает хирург. — Тяжело в лечении — легко в гробу!..

Проснувшись наутро, я первым делом ощупала запястья и, с облегчением обнаружив, что наручников на них нет, огляделась в поисках своих вещей. Каюта была так мала, что сумочку я обнаружила сразу — она валялась на заплеванном полу у задраенной наглухо двери. Заглянув на всякий случай под койку и удостоверившись, что, кроме паутины, пожелтевшего номера «Известий» и пустой консервной банки, все прочие сокровища мира блистают своим отсутствием, я раскрыла сумочку. Чья-то щедрая рука великодушно оставила в мое безраздельное пользование целое богатство — зубную щетку в пластмассовом футляре, полукруглый гребешок, которым я иногда подбирала волосы, маленькое зеркальце, пачку «Бенсон энд Хеджес» с единственной сигаретой и разовую зажигалку с тисненым фирменным знаком отеля «Дам». Ни косметики, ни флакона французских духов «Клима», ни портмоне с деньгами и фотографией мамы, ни блокнота с «паркером» покойного барона Гескина… Дескать, надрайте как следует зубки, гражданка Мальцева, расчешите свои свалявшиеся патлы, закурите вашу буржуазную сигарету и посмотритесь наконец в простое советское зеркальце. Ну что? Теперь вы видите, как идеально вписывается ваше мурло в родную социалистическую действительность? Замечаете, как подходит вам эта благоустроенная каюта флагмана советского грузового флота? Цените сверхъестественные усилия, благодаря которым в самый последний момент мы все же уберегли вас от грабиловки Уолл-стрита и панелей Лас-Вегаса?..

Железная дверь коротко скрежетнула, и я увидела чью-то широкую спину в грязно-серой брезентовой робе. Неизвестный, оказавшийся на поверку молодым рослым мужиком с побитым крупными оспинами лицом, неуклюже развернулся и поставил на миниатюрную подставку, также наглухо привинченную рядом с койкой, бугристый эмалированный поднос, где красовались грязный стакан мутного чая, глубокая тарелка с какой-то подозрительной кашей, краюха хлеба и два куска желтоватого сахара. Очевидно, к тому времени моя реакция на происходящее обострилась до такой степени, что еще до того, как рябой повернулся ко мне мурлом, я поняла, что это не тот, с кем мне предстоит приятная беседа на фоне мирного морского пейзажа.

Решив не тратить попусту силы, я молча смотрела, как рябой не без труда зафиксировал поднос на подставке, вынул из кармана одеревеневших от грязи и морской воды штанов алюминиевую столовую ложку, шваркнул ее между стаканом и тарелкой, после чего взял курс к иным берегам.

— Эй! — окликнула я.

— Чего? — он полуобернулся и одарил меня недобрым взглядом из-под рыжеватых бровей.

— А сахар чем размешивать? Пальцем?

— Черенком. Не барыня поди!

И с лязгом захлопнул дверь.

Все. Как сказал бы наш редакционный фотокор Саша, встреча прошла в теплой, дружественной обстановке.

Хотя чай был практически бесцветным и едва теплым (во всяком случае, растворить в нем сахар так и не удалось), а ячневая каша напоминала по консистенции и вкусу цементный раствор слабого замеса, я уничтожила завтрак за минуту. Голод, как известно, не тетка. Не успела я расправиться со своей нехитрой трапезой, дверь вновь заскрежетала. Мне даже не надо было отрывать взгляда от начисто опустошенной тарелки, чтобы убедиться: это — ко мне…

10

США, штат Вирджиния. Ричмонд

4 января 1978 года

Спустя много лет, описывая эпизод, который, как выяснилось впоследствии, кардинальным образом изменил жизнь очень многих людей, Юджин утверждал, что то был знак свыше, рука провидения. По его словам, на подъезде к Ричмонду в глаза ему бросилось необычное название мотеля, выписанное красно-синими неоновыми трубками: «Смеющаяся дева».

Еще не соображая толком, что он намерен предпринять, Юджин включил правый поворотник «импалы» и въехал на просторную асфальтированную площадку перед двухэтажной коробкой мотеля. Оставив дома после разговора с Уолшем почти все вещи, которые брал с собой в Европу, он ехал на встречу с матерью налегке. В синей спортивной сумке, небрежно брошенной на заднее сиденье, были лишь бритва, смена белья, да пара свитеров, между которыми покоился пластиковый пакет с несколькими обоймами к армейскому кольту. Мать, естественно, понятия не имела о его возвращении. Таково было одно из неписаных правил «фирмы» — никогда и никому (естественно, кроме прямого начальства) не сообщать ни по телефону, ни письменно о том, где находишься и куда собираешься.

Мать Юджина всегда относила внезапные появления сына в родительском доме на счет его детского пристрастия к сюрпризам. Естественно, Юджин не пытался ее в этом разубедить…

— Переночуете у нас, сэр? — хозяин мотеля, дородный человек в темном костюме и синей бабочке, с нескрываемой симпатией смотрел на Юджина.

— Даже не знаю… — Юджин поскреб в затылке.

— Смотрите, сэр, — толстяк выразительно пошевелил пухлыми губами и взглянул в окно. — Погода портится. По радио обещали снегопад. Да и ехать на ночь глядя по такой скользкой трассе — дело рискованное.

— А почему вы решили, что я куда-то еду? — Юджин пристально взглянул на толстяка. — Номера моей машины — вирджинские, вещей с собой нет…

— Сэр, — улыбнулся хозяин, — я почти тридцать лет занимаюсь отельным бизнесом. Поверьте мне: в чем в чем, а в психологии клиента я разбираюсь. Так что — переночуете или поедете дальше?

— Пожалуй, вы меня убедили…

— До завтра?

— Да, до утра.

— С вас двадцать долларов, сэр.

Не считая названия, мотель этот во всех отношениях был типичным — неизменный американский стандарт преследует клиентов от Юты до Миссисипи, от Фриско до Нью-Хэйвена. Идеально чистая спальня. Стерильный туалет. Широкая и жесткая, как бильярдный стол, кровать. Библия в добротном переплете на ночном столике. Черно-белый телевизор на тумбочке. Широкое окно с пластиковыми жалюзи, из которого открывался вид на широкую ленту шоссе Вирджиния — Северная Каролина — Флорида.

Юджин вздохнул, бросил сумку на идеально застеленную кровать, скинул короткую черную меховую куртку, с облегчением расстегнул плечевую кобуру и повесил ее в крохотный платяной шкаф. «Выпить бы чего-нибудь», — подумал он, и тут же в номер коротко постучали.

«Если это посыльный с бутылкой „Джонни Уокера“, — пробормотал Юджин, направляясь к двери, — я переселюсь сюда навсегда».

У входа действительно переминался с ноги на ногу посыльный — прыщеватый подросток в синей форменной курточке, отделанной желтым галуном. Однако в руках у него была не бутылка, а продолговатый белый конверт.

— Чего тебе, парень?

— Это вам, сэр, — доложил мальчишка и протянул конверт Юджину.

— Ты уверен, что именно мне?

— Да, сэр. Мне сказали, в пятьдесят третий номер.

— Кто?

— Мужчина в баре.

— Ты его знаешь?

— Н-нет, сэр.

Юджин нашарил в кармане джинсов пятидолларовую купюру и протянул ее курьеру.

— Ты его знаешь?

Рассыльный помялся, но затем, видимо, поборов соблазн, спрятал руки за спину.

— В чем дело, парень?

— Сэр, тот джентльмен из бара дал мне двадцатку, чтобы я не отвечал на ваши вопросы. Мне велено только передать это.

— Ты умеешь держать слово… — улыбнулся Юджин.

— Я стараюсь, — прыщавое лицо подростка стало пунцовым.

— О’кей. Но пятерку все равно возьми — заслужил.

— Спасибо, сэр.

Закрыв номер на ключ, Юджин подошел к лампе и внимательно рассмотрел пакет. Это был фирменный конверт мотеля «Смеющаяся дева» с эмблемой и номерами телефонов в нижнем правом углу. В конверте лежал небрежно сложенный листок, вырванный из обычного блокнота. Послание содержало всего две строки:

«В баре, через десять минут. Нужно встретиться по проблеме, одинаково интересующей вас и меня».

Юджин нахмурился. Автором записки не мог быть кто-то из своих — коллеги Юджина никогда не пользовались подобного рода приемами да и вообще избегали личных встреч, не продиктованных необходимостью. И потом, никто не мог знать, что он окажется сегодня в этом мотеле. Действительно никто, поскольку он сам решил заночевать здесь всего несколько минут назад. Значит, за ним следили и, возможно, от самого дома. Юджин понимал, что за всей этой историей вряд ли стоит злой умысел. Опасаться вроде бы нечего. Иначе зачем было незнакомцу вступать в переписку да еще назначать встречу в баре?

В то же время инструкции «фирмы» категорически запрещали в таких случаях идти на контакт без ведома руководства. Нарушать эти правила разрешалось в исключительных случаях, о чем в данной ситуации не могло быть и речи. Инструкции предписывали немедленно собраться, уничтожить все следы своего присутствия, по возможности незамеченным исчезнуть с места обнаружения и с ближайшего телефона-автомата кодом проинформировать о случившемся непосредственного начальника.

Юджин повертел записку в руках, потом щелкнул зажигалкой и сжег ее вместе с конвертом в мраморной пепельнице с фирменной эмблемой мотеля. Затем подошел к платяному шкафу, снял с вешалки плечевую кобуру, аккуратно закрепил ее под мышкой, вытащил тяжелый кольт, проверил обойму, водворил пистолет на место, накинул куртку и, закрыв номер на ключ, спустился вниз.

— Что-то случилось, сэр? — осведомился хозяин, привстав в своем закутке.

— Где я могу пропустить пару стаканчиков?

— Если я скажу, что в ближайшей больнице, вы ведь все равно не поверите?

— Простите, я просто устал с дороги…

— Бар в цокольном этаже, сэр.

— Спасибо.

Бар был стандартизован в той же мере, что и весь мотель: вытянутая, полузатемненная кишка коридора, левую часть которого занимала дубовая стойка бара с четырьмя ярусами разнокалиберных бутылок, а правую — невысокие столики, наполовину обжатые кожаными диванчиками. Со света Юджин не сразу рассмотрел посетителей, заметив лишь, что несколько столиков заняты. Подойдя к стойке, он заказал у молоденького бармена в белой рубашке двойной «скотч», дождался, пока толстый стакан с янтарной жидкостью, запотевший от неимоверного количества льда, перекочует к нему в руки, и направился с ним в дальний конец бара. Усевшись за пустой столик спиной к залу, Юджин пригубил виски и тут же отставил стакан — пить расхотелось.

— Можно составить вам компанию? — голос за его спиной, без сомнения, принадлежал — хоть об заклад бейся — стопроцентному янки.

— Почему бы и нет? — тихо ответил Юджин, не оборачиваясь.

Человека, который не слышно опустился на диванчик напротив, Юджин видел впервые. Скорее всего, это был его ровесник — белокурый мужчина среднего роста с удивительно черными, какими-то жгучими цыганскими глазами. Гладко выбритое лицо без морщин, тонкие, профессорского вида очки, добротный твидовый пиджак в мелкую темно-серую клетку, надетый на тонкий кашемировый свитер, серебряный «Роллекс» на запястье делали его похожим на представителя интеллектуальной среды. Этакий «высоколобый» с рекламного проспекта: «Оксфорд — лучшее образование и гарантированный успех в будущем!» Да и руки незнакомца — узкие, белые, с идеально подстриженными и покрытыми бесцветным лаком ногтями, — красноречиво свидетельствовали о том, что их хозяин никогда не занимался физическим трудом.

— Это вы прислали мне записку? — спросил Юджин, вертя в пальцах стакан и прислушиваясь к позвякиванию льдинок.

— Да.

— Вы знаете, кто я?

— Да.

— И вы уверены, что не ошиблись, назначив мне встречу?

— Да.

Все эти три «да» незнакомец произнес совершенно спокойным тоном, без нажима.

— Меня зовут Грин… — он отпил из своего стакана и поморщился.

— В чем дело?

— Вместо «Уайт лейбл» этот мальчишка налил мне «Джонни Уокер». В мотелях всегда бардак…

— Итак?.. — Юджин уже с любопытством разглядывал незнакомца.

— Как я сказал, меня зовут Грин. Я знаю, что у вас возникла проблема. И, мне кажется, мы бы могли обменяться услугами ко взаимному удовольствию. Если вас интересует мое предложение, будем разговаривать. В противном случае мне придется — коль скоро я уже заплатил за это пойло четыре доллара — допить виски и распрощаться.

— Вы следили за мной?

— Я бы сформулировал это иначе.

— Например?

— Я искал встречи с вами в относительно спокойном месте.

— О какой проблеме, собственно, речь?

— Мистер… Простите, как я могу называть вас?

— Вам известно мое настоящее имя?

— Естественно.

— Вы меня пугаете.

— Поверьте, сэр, это совсем не та цель, которую я преследую.

— О’кей, называйте меня… Вэл.

— Хорошее имя… — черные глаза Грина коротко блеснули за стеклами очков. — Так вот, Вэл, речь пойдет о вашей тезке…

11

Балтийское море. Борт сухогруза «Камчатка»

4 января 1978 года

…Пожилой, невысокого роста мужчина с коротким ежиком седых волос, одетый в мешковатый серый костюм и черную рубашку с распахнутым воротом, изобразил на тонких губах что-то отдаленно напоминающее улыбку, сел на табурет и ровным чистым голосом никогда не курившего человека сказал:

— Здравствуйте, Валентина Васильевна. Как…

— Чувствую себя хорошо, в семье все нормально, на здоровье не жалуюсь, на судно доволокли благополучно, обстановка в каюте превосходная, жалоб на обслуживание нет! — отбарабанила я и вновь уткнулась в пустую тарелку.

— Мне говорили, что у вас своеобразное чувство юмора, — тихо сказал мой гость.

— А мне никто не говорил, что говорил вам, что у меня своеобразное чувство юмора.

— Что ж, — мужчина поморщился, однако весь его вид продолжал служить наглядной иллюстрацией к известному российскому долготерпению. — Вы можете называть меня Петр Петрович.

— А зачем?

— Простите?.. — мужчина с ежиком даже запнулся.

— Я спрашиваю, зачем мне вас так называть?

— Ну, в разговоре ведь трудно обходиться только местоимениями.

— А-а-а… — я вытащила сигарету и закурила. — Значит, мы с вами будем разговаривать?

— Конечно, Валентина Васильевна. Нам ведь есть что сказать друг другу.

— Вы уверены?

— Не сомневаюсь.

— Странно… — я стряхнула пепел в тарелку, где еще недавно бурыми комьями радовала взор ячневая каша. — Лично мне, уважаемый Петр Петрович, абсолютно нечего сказать вам.

— Очень жаль, Валентина Васильевна! — на лице гостя читалось искреннее огорчение. Если бы я не знала, кто он, впору было поверить, что он и впрямь расстроился. — Очень жаль. Особенно если учесть, как много вопросов у меня к вам накопилось.

— Вы любопытны, Петр Петрович?

— Признаюсь, больше люблю задавать вопросы, нежели отвечать на них.

— Вы знаете, я тоже. Может, уступите даме, Петр Петрович, и ответите на несколько наболевших вопросов?

— Охотно, Валентина Васильевна.

— Где я нахожусь?

— На судне.

— Я уже сообразила, что не на самолете. На каком судне?

— На нашем, Валентина Васильевна, — мягко улыбнулся Петр Петрович, делая ударение на втором слове. — На советском.

— И мы, соответственно, плывем на родину, да?

— Если мы с вами имеем в виду одну и ту же страну, то да.

— Я так понимаю, что мое желание плыть или не плыть в одну и ту же страну именно в вашей компании в расчет не берется?

— А разве вы не мечтали как можно скорее попасть домой, в Москву?

— Мечтала, конечно, — краснея, ответила я. — Но без вашей помощи и не на этом плавучем унитазе.

— И мы так думали, — радостно кивнул Петр Петрович. — До самого последнего момента. Пока не увидели ваш авиабилет в совершенно противоположную сторону. Впрочем, если город Атланта уже находится на территории СССР, то мы принесем вам извинения за излишнюю подозрительность.

— Мы, как я понимаю, — это вы?

— В настоящее время — да.

— А вы, Петр Петрович, простите, кто?

— А я — ваш соотечественник, Валентина Васильевна. Причем обратите внимание — очень терпеливый соотечественник. Дело в том, что до желанной встречи с родными берегами плыть нам еще долго — не менее двух суток. И большую часть этого времени — хотите вы или нет — вам придется провести в моем обществе. Мы будем беседовать, уточнять, проверять, анализировать, опровергать или подтверждать. Мы будем воскрешать в памяти различные события и сопоставлять факты…

— У вас просто грандиозные планы, Петр Петрович!

— Да будет вам, Валентина Васильевна, это только так, контуры, светская беседа. Настоящая работа начнется в Москве, уж поверьте мне на слово… Ну что ж, если я ответил на ваши вопросы, может быть, теперь вы ответите на мои?

— А у меня есть выбор?

— Не думаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Мы же люди, Валентина Васильевна. И общаться, как бы ни сложилась ситуация, должны как люди. Иначе тупик. Лично я не люблю тупики. А вы?..

Я молча, не перебивая, слушала его и поражалась, насколько естественно, просто и убедительно вел себя со мной коренастый Петр Петрович. Попадись мне этот тип с седоватым ежиком на интервью, представься он машинистом сцены провинциального театра, начинающим собирателем крышек от пивных бутылок или начальником станции московского метро, я бы наверняка поверила каждому его слову, каждой раздумчивой паузе, каждой интонации… Петр Петрович не пережимал, ничего не играл и не разыгрывал, не хитрил, не лукавил… Он просто жил. За долгие годы работы в органах образ немолодого, чуть усталого, но мудрого и сдержанного мужчины, способного понять и простить, выслушать и рассудить, войти в положение и посочувствовать был у него, видимо, отрепетирован и отшлифован до мельчайших деталей. Наверняка он знает несколько языков, вполне возможно, когда-то работал в системе МИДа, на все сто процентов — семьянин с большим стажем, чуткий и верный муж, ласковый и терпеливый отец… Словом, согласитесь, это было что-то новенькое на моем коротком, но чрезвычайно насыщенном событиями и встречами отрезке сопряжения с идеями и инструкциями КГБ СССР. Во всяком случае, я довольно смутно представляла себе невысокого и очень мирного на вид Петра Петровича прыгающим с третьего этажа прямо на загривок идеологического врага. А впрочем, именно такой тип работника им, наверно, и был нужен. Особенно если иметь в виду ситуацию, при которой измученная перестрелками, угрозами и корабельной качкой свидетельница несколько суток мыкается в замкнутом пространстве крохотной каюты, терзая свое воображение суровыми картинами неотвратимой кары. Как говорится, сам Бог велел прикрепить к такой свидетельнице с ярко выраженными психопатическими симптомами спокойного, терпеливого и уравновешенного собеседника, который обязан в максимально короткий срок вытянуть из нее, временно избегая вышибленных зубов, отбитых почек и сломанных ребер, все необходимое.

Пока я предавалась этим безрадостным размышлениям, Петр Петрович по-хозяйски устанавливал в моем уютном жилище новый порядок: поднос с грязной посудой был перенесен в угол, а его место на подставке занял маленький черный магнитофон. Проржавевший иллюминатор был не без усилий отдраен, и ворвавшийся в каюту холодный, терпкий воздух сразу очистил помещение от сигаретного дыма и прочих мерзких запахов. Закончив приготовления, Петр Петрович спросил:

— Может, хотите кофе?

— Если его варят в той же кастрюле, что и чай, то не стоит.

— Здесь не испанский отель, Валентина Васильевна, — с достоинством сообщил Петр Петрович. — Мы находимся на борту рядового советского сухогруза, совершающего обычный рейс. Так что придется довольствоваться тем, что есть.

— Вы меня убедили, Петр Петрович. Но прежде чем мы начнем претворять в жизнь ваши грандиозные замыслы, я хотела бы внести полную ясность в один принципиальный вопрос.

— Слушаю, Валентина Васильевна, — с готовностью отозвался мой собеседник и нажал клавишу магнитофона.

— Будете записывать?

— Таков порядок.

— Что ж, тем лучше. Итак, Петр Петрович, до тех пор пока женщина, вне зависимости от возраста, образования и социального происхождения, не поступила в морг с инвентарной биркой на ноге, ей просто необходимо совершать три процедуры, имеющие непосредственное отношение к физиологии и гигиене. То есть (при случае вы можете получить подтверждение у собственной супруги) ей необходимо ежедневно и неоднократно умываться, мыться и подмываться. Сделать это без соответствующих приспособлений, которые должны быть известны (тем более в такой информированной организации, как КГБ СССР) под кодовыми названиями: теплая, желательно без ракушек и водорослей, вода, раковина с краном, унитаз с крышкой, — не сможет никто, даже падкий на враждебные выдумки агент мирового империализма женского пола. Пока у меня не будет всего перечисленного, ни о каких задушевных беседах и речи быть не может! Поверьте, Петр Петрович, я не вредничаю. Просто, беседуя с вами, я буду постоянно отвлекаться на мысли о личной гигиене. Ваш пересыпанный перхотью чахлый ежик на голове — это ужасное напоминание о том, что может случиться с любой женщиной, если она не подмывалась целые сутки…

12

США, штат Вирджиния. Бар мотеля «Смеющаяся дева»

4 января 1978 года

Юджин вспомнил весьма примитивный тест под названием «вертушка», на котором тем не менее сыпалось большинство курсантов спецшколы ЦРУ в Тусоне, штат Аризона. Испытывалась быстрота реакции на опасность, внезапно возникающую в самых неожиданных местах длинного извилистого коридора, специально оборудованного в подвале гигантского ангара. Все курсанты знали, что вооруженных макетов будет ровно семь — не больше и не меньше. Но инструкторы оценивали не столько точность стрельбы по условному противнику, сколько нервы испытуемых. По правилам огонь следовало открывать лишь в том случае, если в руке макета находился пистолет. Пятым или шестым по счету препятствием был безупречно сделанный манекен безобразного вида женщины в пелерине, которая выскакивала буквально из-под земли и с шумом раскрывала перед глазами издерганных испытуемых огромный «семейный» зонт.

Девять из десяти расстреливали ее в упор…

Когда Грин произнес последнюю фразу, Юджин сразу вспомнил «вертушку». Реакция Юджина на слова так неожиданно вторгшегося в его жизнь «профессора» была мгновенной, но он слишком долго работал в «фирме» и получил достаточно суровых уроков, чтобы реагировать на «женщину с зонтом» конкретным действием, или, подобно лихому ковбою из голливудского вестерна, выхватывать из кобуры кольт и приставлять его к виску человека, знавшего слишком много для случайного собеседника.

Звякнув кубиками уже основательно подтаявшего льда, Юджин с любопытством посмотрел на Грина:

— Я не знакомил вас со своей подругой.

— Чтобы знать человека, вовсе не обязательно быть с ним знакомым, — спокойно ответил Грин, не отводя взгляда.

— Чьи интересы вы представляете, мистер Грин?

— Не врагов Соединенных Штатов.

— Это не ответ.

— Это единственно возможный ответ в данной ситуации.

— Что вы знаете о Вэл?

— Достаточно много, чтобы мы с вами не теряли времени на воспоминания… — этот человек, вероятно, обладал врожденным свойством упаковывать в бархатный футляр интеллигентности самую грубую фразу. — Если вы готовы вести разговор на равных, сэр, то скажите: «Да».

— Что я получу за свое «да», мистер Грин?

— Мое «да».

— Вы считаете этот обмен равноценным?

— Скажем так: представляющим взаимный интерес.

— Вы полагаете, что мои интересы известны вам так же хорошо, как и ваши?

— Попробуйте рискнуть и проверить.

— О’кей, — Юджин легонько стукнул донышком толстого стакана по гладкой поверхности стола, словно ставил символическую печать под своим согласием. — Но только учтите, Грин: это разговор частного лица с частным лицом!

— Естественно, мистер Вэл! — Грин мягко улыбнулся. — Мы и есть частные лица, которых свела непогода и желание промочить горло. Иначе мы сидели бы не здесь, а в Лэнгли, в кафетерии секции «S».

— Ого! — Юджин удивленно приподнял брови. — Вы и там пили виски, мистер Грин?

— Так — «да»?

— Да.

— Заранее хочу условиться: ни вы мне, ни я вам не задаем вопросов, выходящих за рамки наших интересов. Мы не спрашиваем друг друга, откуда нам известна информация и кто именно является ее источником.

— Меня это устраивает, — кивнул Юджин.

— Итак, мистер Вэл, интересующая вас дама помещена в одну из кают сухогруза «Камчатка», приписанного к порту Ленинград и идущего домой с грузом коксующегося угля из Манчестера, с заходом в Роттердам и Гдыню. В настоящее время судно находится в пятнадцати часах хода от польского берега. В Гдыне «Камчатка» пробудет примерно четыре часа, дозагрузится продуктами и водой и уже до самого Ленинграда никуда заходить не будет. Думаю, что на все время пути интересующая вас дама изолирована от экипажа и, скорее всего, подвергается допросам. Если вы согласитесь оказать кое-какую услугу лицам, которых я представляю, то, в свою очередь, я готов сделать кое-что для того, чтобы освободить указанную даму и переправить ее в США…

Кубики льда в стакане Юджина давно уже превратились в бесцветную жидкость, окончательно растворившую янтарный оттенок шотландского виски. Не отрываясь, он смотрел поверх Грина на невыразительную черно-белую гравюру без рамы, довольно небрежно прикрепленную к стене скотчем и изображающую сэра Уинстона Черчилля в волнующий момент его фултонской речи, провозгласившей в 1946 году начало «холодной войны». Юджин был полностью сконцентрирован, каждое слово, каждая интонация и даже легкий вздох собеседника автоматически откладывались в его памяти, тут же вызывая активную работу мозга. Однако внешне он походил на рассеянного плейбоя, вынужденного за неимением лучшей компании выслушивать длинный и неостроумный анекдот случайного собутыльника.

— …довольно высоки. Если вы готовы принять мое предложение, то время выбора, что называется, подоспело. Вытащить ее мы сможем только во время стоянки в Гдыне. А это, как я уже говорил, произойдет через пятнадцать часов. Так что, мистер Вэл, решайте…

— Гарантии? — голос Юджина звучал глухо и невыразительно.

— С большой вероятностью успеха.

— Чего вы хотите от меня?

— Мы располагаем информацией о предстоящей встрече представителя США в ООН Янга с одним из руководителей Организации освобождения Палестины…

Едва только Грин назвал имя Янга, Юджин сразу понял, с кем свела его судьба. Дружеские отношения «фирмы» с израильской разведкой не были особым секретом в Лэнгли. Однако незапланированная встреча с ее представителем показалась в тот момент Юджину фактом скорее экзотическим, нежели серьезным и заслуживающим внимания.

— …Нам нужно знать, когда и где состоится эта встреча. Вот и вся услуга, о которой я вас прошу.

— Хотите убрать очередного палестинца? — улыбнулся Юджин.

— Если мне не изменяет память, — поджал губы Грин, — мы только что договорились…

— Извините.

— Ваш ответ, мистер Вэл?

Юджин пожал плечами:

— Во-первых, я не смогу в ближайшие пятнадцать часов выяснить то, что вам нужно…

— Это учтено, — кивнул Грин. — Мы готовы выполнить свою часть сделки, так сказать, авансом.

— Вы всегда работаете авансом?

— Только в исключительных случаях.

— Безграничное доверие?

— Обычный расчет, — в свою очередь пожал плечами Грин. — А что во-вторых?

— Мне ничего не известно об этих переговорах. Но, учитывая отсутствие отношений между США и ООП, могу лишь предположить, что они будут носить конфиденциальный характер и проводиться вдали от людских глаз. Коль скоро вы так прекрасно осведомлены, мистер Грин, то вам должно быть известно, что Ближний Восток — не моя сфера. Я специализируюсь на других регионах.

— Да, мне это известно.

— Тогда объясните: чем я могу быть вам полезен?

— Уолш.

— Бог мой! — Юджин запустил пятерню в свои космы и резким движением убрал свисавшую на лоб надоедливую прядь. — Что вы несете, Грин?! Стоит мне переступить порог его кабинета, как Уолш прячет любую бумагу, даже если это позавчерашняя сводка погоды.

— Если вы дадите принципиальное согласие, то у вас будет прекрасный повод выйти в разговоре с Уолшем на эту тему и получить интересующую нас информацию.

— Сказать ему, что я решил принять мусульманство?

— Я сообщу вам, что надо будет сказать, — терпеливо ответил Грин.

— Таким образом, дав свое согласие, я фактически иду на вербовку со стороны Моссада?

— Слова для того и существуют, — Грин глубокомысленно поднял указательный палец, — чтобы переставлять их в разном порядке, образуя при этом неодинаковые комбинации. Вы же профессионал, Вэл! Нет никакого смысла вербовать человека или людей ЦРУ, когда перед нами практически настежь открыты двери в кабинет его директора. Стоит ли мне объяснять вам, что обмен стратегической информацией между вашей и моей фирмами осуществляется много лет? Что же касается данного случая, то речь идет о дружеской услуге и только. Никаких бумаг, подписей, клятв — ничего! Я даже не предлагаю вам денег, поскольку наша услуга обойдется нам значительно дороже, чем…

— Так, может, мне заплатить прямо сейчас, чтобы не оставаться в долгу?

— Спасибо, за свою выпивку я обычно плачу сам, — сухо ответил Грин, не приняв шутку.

— Мы можем подняться ко мне в номер?

— А зачем? — пожал плечами Грин.

— Жуть как хочется исследовать содержимое ваших карманов, мистер Грин!

— Хотите обнаружить диктофон?

— А я не должен хотеть?

— Расслабьтесь… — Грин выставил перед собой узкую холеную ладонь, точно пытался передать собеседнику свое спокойствие. — И, ради Бога, оставьте свою подозрительность — это явно не тот случай! Во-первых, у меня нет никаких звуко- и видеозаписывающих приспособлений. А во-вторых, сделка, которую я вам предлагаю, чище, чем дистиллированная вода. Скажите «да» и дайте мне возможность связаться с людьми в Гдыне. Поверьте, осуществить ту часть сделки, которая касается ваших интересов, очень непросто. Даже для наших людей…

— Сколько времени вы дадите мне для решения вашей проблемы?

— Максимум две недели.

— Не густо.

— К сожалению, мы тоже в цейтноте.

— А если вы не вернете ее в США?

— Тогда будем считать, что этого разговора не было.

— Благородно, — пробормотал Юджин. — Вы действительно сможете вытащить ее из рук КГБ?

— Я бы сформулировал вопрос иначе.

— Прошу, вы в этом деле явно опытнее меня.

— Я бы сформулировал вопрос так: «Вам действительно столь важно знать время и место секретной встречи США — ООП?»

— Согласен, — коротко кивнул Юджин и залпом опрокинул в горло остатки виски. — Но прежде чем мы расстанемся, вы должны ответить мне на один вопрос.

— Мы же договорились… — начал было Грин, но Юджин решительно оборвал его:

— Ответ именно на этот вопрос мне необходим, поскольку речь идет о моей безопасности. О моей и… ее.

— Что вы хотите узнать? — тихо спросил Грин.

— Кто является источником вашей информации об этом деле? Если вы не ответите, то, боюсь, сделка не состоится. Поймите меня правильно, Грин: какой смысл обращаться к вашей помощи, если через две недели мы с ней попадем в автокатастрофу?

Грин отпил глоток, поморщился, затем вытянул из пластмассовой коробочки салфетку с фирменным знаком мотеля, снял очки и стал медленно протирать стекла. Юджин терпеливо ждал.

Бармен включил стереомагнитофон, и узкий коридор бара завибрировал от хриплого голоса Сачмо — Луи Армстронга.

Наконец Грин водрузил дужку очков на тонкую переносицу и вздохнул:

— Ну ладно. Я вынужден ответить вам, хотя и явно превышаю данные мне полномочия. Надеюсь, Вэл, вы понимаете, чем рискуем я и вы, если…

— Не тратьте зря время, Грин.

— Хорошо… В настоящее время подполковник Мишин находится у нас.

— Как вы вышли на него?

— Наши люди вели его уже несколько месяцев. Потом он внезапно исчез из Швейцарии, где-то пропадал пару недель и вдруг объявился в Орли. Там его и засек наш человек. А дальше…

— Он что-то задолжал вашей фирме?

— Скажем так: у нас к нему было несколько вопросов.

— И он вам сразу выложил всю информацию обо мне, о ней… Так?

— Поймите, Вэл, нас интересовало совсем другое. Просто этому человеку как-то надо было объяснить свое появление в Амстердаме и кое-какие трюки в отеле «Дам»…

— Таким образом, если я вас правильно понимаю, на меня вы вышли случайно?

— Да, можно сказать и так.

— А когда вышли, то сопоставили факты и решили извлечь какую-то пользу для себя?

— А вы поступили бы иначе?

— Мишин жив?

— Да.

— Что вы намерены с ним сделать?

— Вэл, ваш единственный вопрос незаметно трансформировался в импровизированную пресс-конференцию! — Грин укоризненно взглянул на собеседника поверх очков. — Я ответил вам. Ну, перейдем к делу?..

13

Балтийское море. Борт сухогруза «Камчатка»

5 января 1978 года

Допрос не клеился.

Накануне, после моего гигиенического монолога шокированный Петр Петрович как ошпаренный выскочил за дверь, и ровно сутки я была лишена его приятного общества. То ли он обменивался с Москвой радиограммами по поводу того, не утопить ли меня за дерзость, то ли, как я предположила уже на следующий день, воевал с командным составом нашего корыта за новую для меня жилплощадь, то ли, огорченный моими непомерными претензиями, пил горькую, занюхивая морским ветром, — не знаю. Тот факт, что наутро, вскоре после завтрака, ничем не отличавшегося от предыдущих трех трапез, в моей конуре снова появился рябой матрос, посмотрел на меня, точно рабочий завода Михельсона на Фанни Каплан, замогильным голосом приказал: «Встань», схватил в охапку постель вместе с матрацем и подушкой и скрылся. Металлическая сетка корабельной койки, напоминавшая хорошо побритую колючую проволоку, безусловно, была бы идеальным ложем для начинающего йога. Я же побоялась присесть даже на краешек, а потому прильнула к иллюминатору и стала смотреть на острые, мелкие снежинки, бестолково бьющиеся в толстое мутное стекло и исчезавшие внизу, в холодной пене Балтики.

«Синее море, белый пароход…» Господи, до чего же реальность отличается от стереотипов, которые вдалбливали нам с горшка! Ну кто, кто из моих сверстников даже в горячечном бреду мог бы представить себе морское путешествие таким, каким оно открылось мне? Ни роскошного лайнера, ни просторных чистых палуб с бассейнами, ни вышколенных стюардов с кошачьими повадками, ни рыжебородых (обязательно с седеющими висками!) капитанов в белоснежных кителях и с пенковыми трубками в зубах… Тоска, металлические переборки в пузырящейся от сырости и старости краске, вонь застоявшейся в трюме воды, безысходность и рябые небритые рожи профессиональных уголовников, списанных за примерное поведение на суда советского грузового флота…

За спиной проскрежетало.

— Руки за спину! — тускло приказал рябой. — Стоять лицом к койке!..

Он завязал мне глаза черной тряпкой, пахнущей солью, потом развернул к двери и, подтолкнув, приказал: «Вперед!».

Шли мы довольно долго. Если вам когда-нибудь в детстве случалось играть в жмурки, вы просто обязаны понять состояние достаточно взрослой женщины, идущей без каких-либо ориентиров с завязанными глазами по коридорам большого корабля при сильной качке. Я то и дело натыкалась на какие-то железные штыри, углы ящиков и поручней. Рябой направлял меня, как биндюжник ломовую лошадь, покрикивая: «Направо!», «Налево!», «Пять ступенек вверх!», «Стоять!»…

Конечно, на этом ржавом корыте не было ни ядерных реакторов, ни стратегических ракет или группы шпионов-аквалангистов, готовой высадиться на побережье одного из приморских курортов ФРГ. И тот факт, что меня вели по зловонным качающимся коридорам с завязанными глазами, объяснялся не условиями секретности, а исключительно желанием в очередной раз унизить паршивую овцу. Они просто не могли иначе. Никогда не могли — ни в прошлом, ни в настоящем. Не смогут и в будущем. «Пройди сквозь строй!», «Встань в угол!», «Выйди из класса!», «Положь партбилет!». Мало приструнить, выгнать, лишить, уничтожить — надо еще унизить, растоптать, превратить в ничто! Господи, неужели мне непременно нужно было ткнуться мордой в эту грязь, чтобы окончательно прозреть и увидеть в истинном свете то, что мог не видеть разве что слепой?! Но ведь не видят же! Двести пятьдесят миллионов слепоглухонемых, наивно верящих в синее море и белый пароход. Двести пятьдесят миллионов, для полного счастья которых достаточно перехватить из-под прилавка палку «докторской», получить десятирублевую надбавку к зарплате или выбить для детей в месткоме два бесплатных билета на елку в районном Доме культуры с пьяным Дедом Морозом и климактеричной Снегурочкой…

— Стоять!

Да ради Бога! Стоять так стоять.

— Шаг влево!

Я услышала скрип открываемой двери.

— Вперед!

Привыкнув подчиняться лаконичным командам рябого, я сделала шаг, зацепилась за металлическую переборку и грохнулась лицом вниз, успев в последнюю секунду подставить руки, правда, без особого эффекта. Темнота, боль и жгучая обида вызвали во мне такой прилив ненависти, что я сорвала с глаз дурацкую повязку… Но железная дверь уже захлопнулась, и я только услышала гундосый хохоток рябого:

— Головка небось бо-бо, падла жидовская!..

Каюта была классом повыше. Видимо, вытурили какого-нибудь помпома или замполита. Во всяком случае, наличествовали грязноватая кабинка с унитазом и душем, кровать с тумбочкой, нечто напоминающее письменный стол, два колченогих табурета и даже ночник. Впрочем, победа в коммунальной склоке с Петром Петровичем меня определенно не воодушевляла. В конце концов, какая разница, в каком гробу плыть в подвал КГБ? И кому важно, мытой или немытой ты попадешь на допрос к очередному красавчику из центрального аппарата Лубянки с дипломом МГИМО, двумя иностранными языками и ручищами профессионального костолома?

— Ну как, устраивает вас эта каюта?

Петр Петрович, несколько потускневший за то время, что мы не виделись, деловито устроился на табурете, поставил свой черный тэйп на письменный стол, аккуратно направил встроенный микрофон в мою сторону и, не дожидаясь ответа, нажал на клавишу.

— Вполне.

— Тогда начнем?

— Поехали! — согласилась я.

— Вы были в аэропорту Схипхол не одна, так?

— Так.

— Кто был тот мужчина?

— Какой именно?

— Тот, который сдавал на регистрацию ваш авиабилет.

— Просто знакомый. Я увидела его у стойки. Познакомились, разболтались. Ну я и попросила его оформить мой билет.

— А может быть, вы познакомились несколько раньше? — Петр Петрович спрашивал очень бережно, словно елочные игрушки упаковывал.

Понимая, что этот сушеный кочан просто задавать вопросы не будет, я изобразила на лице беспечность бывалой женщины и небрежно махнула рукой:

— Все может быть, Петр Петрович. Вас, мужиков, разве всех упомнишь!

— Не будьте вульгарной, Валентина Васильевна, — сказал гэбэшник тоном преподавателя эстетики. — Вам это совершенно не к лицу.

— Хорошо, Петр Петрович, — покорно кивнула я. — Постараюсь не быть вульгарной.

— И правдивой, пожалуйста.

— Договорились, Петр Петрович.

— А раз договорились, Валентина Васильевна, то кто был этот мужчина?

— Мой любовник.

— У любовника есть имя?

— Думаю, есть. Но я не спрашивала.

— И вы считаете, что я этому поверю?

— А меня это должно волновать?

— Должно, Валентина Васильевна. Всенепременно. Игры кончились, теперь надо расплачиваться.

— Вы меня пугаете, Петр Петрович!..

Я старательно строила из себя клиническую идиотку, причем без всякой цели. Я не ждала от них пощады, мне вовсе не хотелось вымаливать прощение, но дорога на родину была слишком длинной, чтобы коротать ее в одиночестве. В конце концов, на безрыбье и Петр Петрович — собеседник.

— Что я такого сделала, за что расплачиваться? — заломив руки, я вскочила с койки и стала расхаживать по тесному пространству каюты. — Я никого не убивала, не предавала, ничего не прятала, не строила никаких козней против своей страны. Я — простая советская журналистка, которую насильно вовлекли в ваши идиотские комбинации. Между прочим, если вы не знаете, это ваши начальники отправили меня в Голландию, это они пудрили мне мозги идиотскими рассказами о каких-то долбаных музеях и Ван Гогах. Когда же я, запуганная бесконечными перестрелками ваших коллег, просто побоялась лететь в Москву и решила на всякий случай, воспользовавшись любезностью доброго друга, переждать пару неделек в Штатах, ваши люди хватают меня, как охапку сена, швыряют в машину, потом сажают на этот дурацкий пароход и транспортируют, как матерую преступницу и шпионку. Послушайте, а может, пока я так мыкалась, на Лубянке переменилось начальство, и вы уже не в курсе дела? А, Петр Петрович?..

Переждав какое-то время, словно прислушиваясь к отголоскам моего бреда, повисшим в воздухе, Петр Петрович вздохнул, потянулся за синей папочкой, аккуратно развязал тесемки и вынул два машинописных листка, скрепленных стальной советской скрепкой.

— Вы знаете, что это?

— Указ о моем награждении орденом Трудовой Славы второй степени?

— Не угадали, Валентина Васильевна. Это — ваш смертный приговор.

— Смертный приговор? — на долю секунды во мне возникло ощущение какой-то отстраненности: не со мной, не здесь, не в этой жизни! — Смертный приговор — мне?

— Вам, Валентина Васильевна, вам, голубушка! — Петр Петрович чуть ли не ворковал, точно сообщая мне секрет изготовления крыжовенного варенья. — Вам, кому же еще?

— А за что, собственно?

— Да вы прочтите, Валентина Васильевна. Чего нам попусту словесами перебрасываться? Чай, не в редакции вашей чаи гоняем. Тем более приговорчик-то — особый. Вы, как мастер пера, должны оценить…

Благообразный Петр Петрович, явно ощущавший себя в эти минуты временным поверенным в делах КГБ на Балтийском море и польском побережье, держал листки прямо перед моим вспотевшим от страха носом одновременно бережно и брезгливо. Так плохиш с последней парты держит за хвост дохлую крысу, которой намерен основательно попугать очкастую отличницу. На открытом, предельно честном и совершенно не обезображенном мыслями лице ветерана КГБ, точно на листе фотобумаги, еще не извлеченном из ванночки с проявителем, все отчетливее рисовалось чувство глубочайшего удовлетворения от проделанной работы.

Оцепенев на несколько секунд, я все же собрала волю в кулак и заставила себя вчитаться. Через три строки я все поняла: передо мной была стенограмма нашего с Юджином диалога в регистрационном зале амстердамского аэропорта. Она была напечатана в форме сценического диалога с четко обозначенными отступами, где я именовалась «объект А», а Юджин — «объект Б».

— Ну как? — осведомился кагэбэшник. — Ознакомились?

— Вы знаете, Петр Петрович…

Я сделала небольшую паузу, чтобы выиграть хоть немного времени и обдумать вероятные последствия. Я хорошо помнила наш разговор в Схипхоле. Тогда у меня от страха тряслись поджилки, свобода была буквально на расстоянии двух десятков метров, отделявших регистрационную стойку от телескопического трапа «боинга», я вертела головой по сторонам, а Юджин умолял меня не дергаться. Ничего крамольного я тогда не говорила. Правда, была там одна сомнительная фраза. Юджин, стремясь хоть как-то унять мой нараставший мандраж, проронил сквозь зубы: «Ты можешь броситься в глаза совсем не тем людям…». Будучи вырванной из контекста, эта фраза говорила разом все и ничего. Конкретно зацепиться им было не за что. Но — и в этом заключался весь ужас — листочки, отпечатанные на «Оптиме», лучше любой фотокамеры фиксировали общность наших с Юджином интересов. Любовники так не разговаривают. И дядечки, вручившие Петру Петровичу стенограмму, конечно, понимали это. Следовательно…

— Так вот, Петр Петрович, это совсем не похоже на смертный приговор.

— А на что это похоже? — ласково пропел Петр Петрович.

— По форме — на пьесу.

— А по содержанию?

— На донос.

— Вы знаете, кто ваш любовник? — он сделал ощутимое ударение на «кто».

— А кого вы имеете в виду?

— Не старайтесь казаться более распущенной, чем на самом деле! У вас это все равно не получается.

— Вы задали совершенно идиотский вопрос, Петр Петрович. А на идиотский вопрос очень трудно ответить вразумительно.

— Я задал совершенно нормальный вопрос.

— В таком случае попробуйте задать его своей жене. И если она порядочная женщина (в чем я начинаю сомневаться: с таким типом мужчин, как вы, уживаются только профессиональные проститутки), то она ответит вам так же, как я.

Петр Петрович мрачнел на глазах. И поскольку у меня уже имелся достаточно богатый опыт общения с воспитанниками института благородных мужчин на Большой Лубянке, я почувствовала, что словесная пикировка с этим жлобом может кончиться для меня очень плохо. Моя приятельница не зря говорила: «Не бойся темпераментных мужчин — бойся сдержанных».

— Хорошо, — поджав губы, глухо отозвался Петр Петрович. — Поставим вопрос иначе: вы знаете, кто тот человек, который регистрировал ваш билет в Схипхоле?

— Обычная дрянь, как и все мужики, — пробормотала я без всякого выражения.

— Последний раз спрашиваю: вы знаете, КТО он такой?

— Он мужчина, Петр Петрович. Образованный. Приятный. Физически сильный. Неженатый. Прекрасно владеющий русским. Кальсон не носит. Идиотских вопросов не задает. Сексуально активный. Добрый. От него хорошо пахнет. И он явно не садист. Поверьте мне, Петр Петрович, для девяноста процентов советских женщин перечисленных качеств вполне достаточно, чтобы лечь с таким мужчиной в постель и не задавать лишних вопросов.

— Это психология бляди! — крикнул гэбэшник.

— Это психология женщины.

— А я вам говорю, бляди!

— Что ж, — я пожала плечами, чувствуя, что накопившаяся за время морских мытарств усталость начинает давить на веки. — Значит, девяносто процентов советских женщин являются именно такими.

— Мальцева!

— Я.

— Взгляните в иллюминатор!

— Зачем?

— Взгляните! То, что вы там увидите, плюс ваша врожденная фантазия и распущенность помогут нам закончить эту изнурительную беседу уже в ближайшие минуты…

Я повернула голову в сторону проржавленного иллюминатора, но увидела лишь сплошную белую пелену. Грязно-молочная январская мгла полностью слилась с холодным серо-свинцовым морем. Казалось, мы находимся не на борту раздолбанного сухогруза, а в салоне реактивного самолета, пробивающегося сквозь плотную пелену облаков.

— Ну и что? — я повернулась к следователю. — Думаю, Айвазовского этот пейзаж вряд ли вдохновил бы.

— Оставьте в покое бедного Айвазовского и подумайте о себе!

Петр Петрович встал и не без усилий открыл иллюминатор. В ту же секунду каюта заполнилась мелкими белыми мухами сухого снега, перемешанного с морскими брызгами.

— На этом корабле, — чтоб вы знали, Мальцева, — я и только я воплощаю для вас закон, власть и карающий меч нашего государства…

— Петр Петрович, — уже начав говорить, я нутром почувствовала, что играю с огнем. Но остановиться не могла. — Если вам так хочется быть похожим на Вышинского, наденьте, пожалуйста, очки. Тогда сходство будет полным. Кроме того, я…

Закончить фразу я не успела, поскольку Петр Петрович с неподражаемой ловкостью сделал полшага по направлению ко мне и почти без замаха ударил меня тыльной стороной ладони по губам.

Кровь и слезы потекли почти одновременно.

— Надеюсь, я заткнул твою поганую пасть хотя бы на несколько минут… — гэбэшник закрыл иллюминатор, вновь повернулся ко мне, запустил правую руку под пиджак и извлек оттуда какой-то продолговатый предмет. В тесной каюте щелчок выскочившего лезвия прозвучал почти как пистолетный выстрел…

Словно завороженная, прижимая к губам уже основательно пропитанный кровью платок, я следила за этим холодным, тускло поблескивающим лезвием с небольшим желобком посередине. Петр Петрович держал нож на вытянутой руке острием в мою сторону, словно прицеливался, перед тем как метнуть его в меня.

— А теперь слушай внимательно, тварь продажная. Слушай и запоминай! Если в течение ближайших десяти секунд ты не ответишь правдиво на мои вопросы — ты труп, Мальцева! И еще одна деталь: я не просто убью тебя — я разрежу тебя на куски и выброшу в этот иллюминатор. Поняла?

— Фоняла, — шевельнув разбитыми губами, прошептала я.

— Ты веришь, что я сделаю все, что обещал?

— Ферю…

После полученной оплеухи я вообще верила всему, что говорило и чем грозилось это чудовище.

— Ты видела Мишина в Амстердаме?

— Нет.

— Где он сейчас?

— Не знаю.

— Где Тополев?

— Не знаю.

— Тот американец, с которым ты была в аэропорту, — агент ЦРУ?

— Не знаю.

— Где ты с ним впервые встретилась?

— В Амстердаме.

— А не в Буэнос-Айресе?

— Нет, там его не пыло.

— Знаком ли американец с Мишиным?

— Не знаю.

— С Тополевым?

— Не знаю.

— Кто убил наших людей?

— Да не знаю я!

— А что же ты тогда знаешь, тварь?..

Кончиком языка я тихонько прошлась по передним зубам. Мне показалось, что они шатаются. Во рту было мерзкое ощущение густеющей крови. Отняв платок от губ, я легонько коснулась их указательным пальцем и поняла, что они основательно разбиты. И кто их учил так профессионально бить женщин? У кого они набрались этого страшного опыта? У агентов царской охранки? Так те отроду женщин пальцем не трогали. Уголовники проклятые! Крысы!..

— Ну, Мальцева, говорить будешь?

— О чем? — с трудом поинтересовалась я. — Фам нужны пыли ответы. Я ответила. Что еще?..

— Ну что ж, твои десять секунд истекли… — оттолкнувшись рукой от переборки, Петр Петрович сделал шаг вперед и поднес острие ножа к моему горлу. — Неужели тебе нечего сказать мне, Мальцева? А? Ну подумай! Ты же еще молодая баба. Красивая, языкастая, умная… Тебе еще жить и жить, дура! Замуж за приличного мужика можешь выйти, детей нарожать… А то ведь смотри: ручки эти изящные, эту грудь высокую, кожицу белую, холеную — все рыбы сожрут. За пару часов. Им ведь, голуба моя, без разницы — интеллигент ты столичный или какой вахлак из-под Тамбова… Так скажешь или нет?

— Шкажу…

— Ну?

— Фетр Фетрович… — я понимала, что со стороны выгляжу просто жалкой бабой с разбитыми губами и зареванным лицом, измазанным потекшей тушью. Но что я могла поделать, если не знающая сомнений рука КГБ выбила из моей фонетики сразу несколько согласных. — Вы, Фетр Фетрович — шамая польшая фашкуда на Лубянке…

От резкого удара по щеке все той же тыльной стороной ладони мне показалось, что моя голова несколько раз обернулась вокруг шеи. Вся часть лица от правой брови до уха превратилась в раскаленную сковороду. По новому короткому замаху я поняла, что Петр Петрович решил закрепить произведенный эффект еще одним ударом. Но тут в дверь каюты резко постучали.

— Кто? — не отходя от меня, ощерился Петр Петрович.

— Это я, товарищ подполковник. Самсонов.

— Чего тебе?

— Капитан вас обедать приглашает.

— Скажи — иду. Где мы?

— Скоро польские воды, Гдыня. Вы же предупредить велели.

— Понял. Ступай.

Он внимательно посмотрел на дверь, словно сквозь железо хотел разглядеть, куда именно направился исполнительный Самсонов. Потом наклонился ко мне и почти шепотом сказал:

— Вчера я тебе дал отдохнуть, Мальцева: думал, ты поймешь человеческое обращение. Но вот и второй день проходит, а ты все хитришь, финтишь, ваньку валяешь. Что ж, посиди и подумай еще немного. Тем более что скоро стоянка. Но имей в виду: после стоянки мы снова выйдем в море, и я опять войду сюда, в эту каюту. И если ты хочешь дожить до Ленинграда, ты должна рассказать мне все. Слышишь? Все до последней мелочи! Мы многое знаем, Мальцева. Твое молчание — всего лишь потерянное время, каких-нибудь несколько дней, не более. Мы все равно узнаем то, что хотим. А нежелание сказать правду — это не только измена Родине. Прежде всего это величайшая глупость. На что ты надеешься, дура? Тебе не поставят памятник, о тебе никто не вспомнит, ты просто исчезнешь, растворишься, растаешь. Ну не глупо ли, многоуважаемая Валентина Васильевна? Ты же не Зоя Космодемьянская, в конце концов. Ты, Мальцева, — самая обычная женщина, оказавшаяся по случайности в специфических обстоятельствах. Что поделаешь — бывает! Я понимаю: тебя не готовили к спецзаданиям, ты посторонний человек в наших делах. Тем более нет причин разыгрывать из себя героиню! У тебя есть прекрасный шанс выйти из игры. Одумайся, Мальцева, вспомни про свою несчастную мать и останься нашим другом. В той конторе, где я имею честь состоять, слова «враг» и «покойник» — синонимы. А ты ведешь себя как враг. И я даю тебе последний шанс, чтобы одуматься. Ты поняла меня? Последний шанс…

14

Москва. Лубянка. КГБ СССР

5 января 1978 года

Шеф Первого главного управления Юлий Воронцов шел к председателю, прекрасно понимая, что разговор предстоит очень трудный. Фактор времени — самый важный в разведке — складывался явно не в пользу его службы. Данные, которыми располагал генерал-лейтенант Воронцов, попади они на стол к Андропову, так сказать, в чистом виде, могли стоить шефу внешней разведки погон и даже головы. Акция в амстердамском аэропорту Схипхол была проведена на редкость бездарно, и вина за это ложилась в первую очередь на него, Воронцова. Спешка при подготовке операции, вынужденная переброска дополнительных сил из соседних агентур, относительная нескоординированность их действий отнюдь не могли оправдать профессионала такого класса. Нацелив лучших агентов на поиск Тополева, Мишина и Мальцевой, шеф внешней разведки не проинструктировал должным образом своих людей относительно тех лиц, которые могли сопровождать прыткую журналистку. В результате основное внимание было сконцентрировано на Мальцевой, а ее попутчик, явно кадровый офицер ЦРУ, преспокойно улетел в Штаты. Это был настоящий провал, и именно он явился главной причиной вызова Воронцова «на ковер»…

Андропов, по обыкновению, чистил крупное яблоко. Тонкая желто-алая кожура, словно дрессированная змея под дудку факира, сползала в гигантскую хрустальную пепельницу из-под рукава добротного темно-синего пиджака председателя.

Войдя в полузатемненный кабинет (горели только старинный торшер в углу и настольная лампа под зеленым «сталинским» абажуром) и получив молчаливое приглашение сесть, Воронцов сразу отметил про себя нездоровый цвет лица председателя и набрякшие больше обычного мешки под глазами. Андропов был почечником и находился под неусыпным контролем спецов из «кремлевки». В то же время Воронцов хорошо знал поразительную дисциплинированность этого немногословного политика, функционировавшего с точностью швейцарского хронометра и скрупулезно — как, впрочем, и все свои многочисленные обязанности — выполнявшего предписания врачей. Мешки под глазами — это явный недосып. А если Андропов недоспал, значит, ситуация действительно того заслуживала.

— Вызывали, Юрий Владимирович?

— Вызывал… — Андропов закончил чистить яблоко, изящным серебряным ножом разрезал его на четыре дольки, ткнул острием в одну из них и аккуратно отправил ее в рот. Тщательно прожевав яблоко, председатель чуть прищурился и неожиданно спросил:

— Любите яблоки, Юлий Андреевич?

— Честно говоря, не очень.

— А ведь это, наверное, самый полезный для здоровья плод в природе.

— Да, я что-то читал об этом, — вежливо откликнулся Воронцов, пытаясь понять, куда же гнет его могущественный босс.

— Десять минут назад у меня был очень неприятный разговор с Громыко… — Андропов насадил на нож очередную дольку, поднес ее к губам, потом передумал и положил нож на тарелку. — В ответ на официальный запрос нашего посольства в Вашингтоне госдеп заявил, что в последние шесть месяцев на территорию США не въезжали подданные СССР, носящие фамилию Ксантин, Евлампиев и Торосов. Возможно, у Тополева были при себе паспорта и на другие фамилии?

— Нет, Юрий Владимирович, только на эти три.

— Скверно!

— Что именно, Юрий Владимирович?

— Скверно то, что Тополев, скорее всего, в руках американцев.

— У вас есть какая-то информация на сей счет? — осторожно поинтересовался шеф внешней разведки.

— А разве я могу получить информацию подобного рода, минуя ваше ведомство, Юлий Андреевич?

Воронцов молча снес язвительный выпад председателя и, не меняя тона, сказал:

— Пока никаких подтверждений тому, что Тополев попал в руки ЦРУ, у меня нет.

— Если бы его убили, нам было бы уже известно, — флегматично заметил Андропов. — Следовательно, он жив. А коли Тополев жив, то либо он дома, либо… — председатель выразительно повел подбородком в сторону окна, освещенного слабыми всполохами скудной вечерней рекламы. — Ну да ладно. Кого прошляпили ваши люди в Амстердаме?

Воронцов был готов к этому вопросу. С его стороны было бы непростительной глупостью недооценивать такую личность, как Андропов. И тем не менее когда вопрос прозвучал, шеф внешней разведки остро ощутил укол досады.

— Это был человек ЦРУ. Через несколько часов я получу полную информацию.

— Хм! — Андропов потянулся к яблоку. — Женщину вели по меньшей мере четверо ваших людей, а кадрового офицера иностранной спецслужбы упустили. Странно, Юлий Андреевич.

— Да, это грубая ошибка, Юрий Владимирович… — Воронцов сделал секундную паузу и добавил: — Моя ошибка.

— Что с тем человеком, который пытался задержать американца?

— Он уже в Москве.

— Здоров?

— Вполне. Короткий болевой шок. У него только было изъято оружие…

— Сообщил какие-нибудь детали?

— Существенных — нет.

— Вы что же — новичков на такие задания посылаете?

— Юрий Владимирович, я не оправдываю его и сам не оправдываюсь. Но ситуация была неординарной. Наши люди искали Мальцеву. Искали Тополева. Искали Мишина… Вам известен масштаб поисков и дефицит времени. Были подключены лучшие кадры из наших европейских резидентур. Задача была поставлена достаточно четко, но ограниченно. А тут нужна была импровизация, надо было выйти за рамки приказа, проявить инициативу…

— А тот человек ее не проявил?

— Проявил, Юрий Владимирович. Но поздно.

— Жаль… — Андропов откинулся на высокую спинку кресла и закинул руки за голову. — Очень жаль, Юлий Андреевич. Потому что этот американец, которого ваши люди проворонили в Схипхоле, сейчас нам очень бы пригодился. Теперь уже нет сомнений, что он прибыл в Амстердам, чтобы скоординировать всю операцию против группы Тополева. Имей мы его у себя, было бы чем поторговаться с американцами. А так…

— То есть, Юрий Владимирович, вы хотите сказать, что Мишин был связан с этим офицером ЦРУ?

— А что, это совершенно нереальная версия?

— Н-да… — Воронцов молниеносно просчитал мрачные перспективы председательской идеи. — Тогда действительно скверно.

— Подведем итоги! — Андропов резко придвинулся к столу и положил перед собой руки ладонями вниз. — Худший вариант: Тополев у них — и начинает говорить. Я не хочу рассуждать о степени вероятного ущерба: нет смысла портить себе настроение, когда лишен возможности ликвидировать причину. Но! — Андропов поднял указательный палец. — Мне нужны немедленно все данные о том американце из аэропорта. Фамилия, чин, степень осведомленности, связи с Мишиным, как он вышел на него и так далее. На данном этапе разведка кончается, уважаемый Юлий Андреевич, начинается политика. Могут возникнуть серьезные осложнения на самом высоком уровне, и мне бы не хотелось иметь лишних свидетелей по этому неприятному делу. Тополев — перебежчик, своей волей отдавшийся в руки ЦРУ и ставящий перед собой единственную цель — дискредитировать Советское государство и его органы безопасности. То же касается и Мишина. Прочие участники операции выбыли навсегда. Остается Мальцева…

— Только что я получил шифрограмму с борта «Камчатки»…

— Так… И?

— Пока никаких результатов.

— Значит, молчит? — Андропов брезгливо поджал губы.

— Не молчит, Юрий Владимирович, — крутит.

— Вы уверены, что с ней работали как следует?

— Офицеру, который допрашивает Мальцеву, я полностью доверяю.

— Ваши предложения, Юлий Андреевич?

— Она много знает. В этом нет сомнений. Думаю, следует привезти Мальцеву в Москву и уже здесь попытаться выбить необходимую информацию.

— А зачем?

— Простите, не понял, Юрий Владимирович.

— Я спрашиваю, зачем вам нужна информация от Мальцевой? Чтобы убедиться, что она спала с офицером ЦРУ? Что видела, как Мишин убирал наших людей? Что, скорее всего, ее действительно перевербовали? Так для этого вовсе не нужны протоколы допросов с ее подписью и чистосердечным раскаянием.

На сегодняшний день она — живой свидетель. А свидетелей в этом деле быть не должно. Понятно, Юлий Андреевич?

— Так точно!

— Повторяю: в этом деле остались два предателя, работающие на разведку противника, и четыре наших сотрудника плюс выдающийся журналист, ставшие жертвами вражеских элементов. И все.

— Я понял, Юрий Владимирович! — Воронцов встал и вытянул руки по швам.

— Работу с Мальцевой прекратить. На «Камчатку» передать срочную шифрограмму. Под какой фамилией числится Мальцева в судовых документах?

— Саленко. По штатному расписанию — буфетчица.

— Где они сейчас?

— В Гданьском заливе. Подходят к Гдыне.

— Организуйте, чтобы по прибытии в Ленинград в судовых документах не было никакой буфетчицы по фамилии Саленко. Да и вообще, — Андропов вяло улыбнулся, — женщины на корабле — к несчастью…

15

ПНР. Порт Гдыня. Борт сухогруза «Камчатка»

5 января 1978 года

…Как-то раз, зимой, когда я дочитывала последнюю «ночную» страницу «Сирано де Бержерака», чтобы наконец выпустить книгу из рук, дотянуться слабеющим пальцем до ночника и наконец уснуть, гробовую тишину моей холостяцкой «кооперативки» буквально вспорол длинный — как нож, входящий под лопатку — звонок в дверь.

Любой москвич, даже из «лимиты», знает: по будням после девяти вечера в гости без приглашения ходить не принято. И не ходят. Это, пожалуй, единственный параграф светского этикета, который свято чтут (во всяком случае, чтили в те годы) вечно торопящиеся, предельно озабоченные и хамоватые обитатели златоглавой столицы. Часы показывали начало первого, день предстоял самый что ни на есть будний, и толстый том Ростана от неожиданности буквально взлетел и больно шмякнулся мне на живот.

— Кто? — завопила я, стремясь, на случай насильственного вторжения в квартиру, привлечь внимание соседей.

— Что ты орешь, идиотка?! — перекрикивая меня, заорала за дверью моя непотопляемая приятельница. — Тебя еще никто не насилует!..

Когда я впустила ее и зажгла свет, то стала свидетельницей жуткой картины: размалеванная, как Вера Холодная, с совершенно безумными глазами, моя подруга выглядела очень странно: без чулок, перчаток и шапки, но в элегантном пальто с роскошным лисьим воротником, под которым одиноко и жалко розовела ночная сорочка.

— Он выгнал меня, ты представляешь? — бормотала она, размазывая тушь по щекам. — Выволок из постели, вытолкал на лестничную площадку и захлопнул дверь перед самым носом! Выкинул меня, подлец, ничтожество, в одном исподнем на мороз, как шелудивого пса… то есть суку! Ничего, а?..

Во всем, что касалось личной жизни моей подруги, я испытывала страх волжского лоцмана перед предстоящим дрейфом среди австралийских рифов и потому была перманентно не в курсе. То есть я, конечно, знала, что в каждый данный момент она бурно переживает очередной роман. Но имен, профессий и прочих деталей она, как битая воровка в законе, никогда мне не выдавала. А я — как повелось — не спрашивала. Так было удобно нам обеим. Вот и в ту ночь, не тратя времени на лишние эмоции, я только поинтересовалась:

— А за что?

— За что? — она скинула пальто, вытряхнула из моей пачки сигарету, закинула ногу на ногу, со сноровкой автослесаря чиркнула спичкой и выпустила тонкую струйку дыма в скудное пространство моей однокомнатной квартирки. — Ему действует на нервы моя привычка ложиться в постель в ночной рубашке…

Тут я, очевидно, от сознания, что ночь окончательно поломана, захохотала. Через минуту хохот перешел в икоту. Когда же наконец я отдышалась, она холодно посмотрела на меня и сказала совершенно убийственные слова:

— Что тут смешного, ненормальная? Я же его люблю…

Господи, как я понимала ее сейчас — избитая в кровь, измотанная, наглухо запертая в одном из отсеков этого изъеденного ржавчиной сейфа и ждущая, словно безмолвная скотина в дырявом хлеве, появления человека с ромбиком вузовца на лацкане и с ножом мясника в руке! Посмеяться над собой, взглянуть на весь этот кошмар как бы со стороны — наверное, это была единственная возможность отрешиться от реальности, не думать о том, что произойдет через несколько часов. Но я не могла. Как не могла тогда моя бедная подруга, вытолкнутая на мороз в одной рубашке. Ибо, в отличие от мужчин, женщины не просто не любят — они не могут смеяться над собой. Все. Даже самые умные, образованные и ироничные. Даже абсолютно бесперспективные в смысле замужества и некрасивые, как мытищинский универмаг перед капремонтом. Потому что это такая роскошь, которая женщинам просто недоступна. Мужчины, распуская хвост, не прочь блеснуть самоиронией: дескать, никто не посмеется надо мной так, как я сам. Они ведь неизменно раскрепощены, забывая подчас, что эта легкость настояна некоторым образом на врожденной самовлюбленности и привычке к алкоголю. Да и потом, они же постоянно в борьбе — защищаются от внешнего мира, даже если мир ничем им не угрожает. Главный же враг любой женщины — она сама. И поскольку всю жизнь по самым разным и, увы, вполне обоснованным причинам она себя методично ест, пилит, донимает и проклинает, у нее просто не хватает сил, чтобы еще и смеяться над собой. Над другими — пожалуйста. Но ни в коем случае не над собой!

Не имея сил смеяться, я плакала. Беззвучно, словно в этой убогой каюте, где меня заперли, чтобы я как следует подумала, присутствовал бестелесный дух моего зловредного дознавателя.

Впрочем, через секунду каюта ожила от мерзкого скрежета открываемой двери.

— Вот и материализовался… — пробормотала я, наблюдая за тем, как Петр Петрович торопливо задраивает за собой дверь и почему-то с опаской выглядывает в иллюминатор.

— Вы что-то сказали? — Петр Петрович полоснул меня коротким взглядом через плечо.

— Вам?

— А что, в каюте есть еще кто-то?

— А должен быть?

— Вам надо переодеться… — только теперь я заметила, что под мышкой у моего куратора находится небольшой сверток.

Петр Петрович вывалил на койку короткую черную юбку, белую кофточку и скверно накрахмаленный узорчатый кокошник.

— Что это? — спросила я, не притрагиваясь к вещам.

— Форменная одежда судовой буфетчицы… — Петр Петрович смотрел мне прямо в глаза, словно стараясь понять, хорошо ли я понимаю его объяснения.

— Вы ее убили?

Он только зубами скрипнул.

— И я должна переодеться в это?

— Совершенно верно, Валентина Васильевна. И, кстати, запомните заодно, что вы — единственная дама на сухогрузе «Камчатка». Судовая буфетчица Елена Саленко.

— Для чего этот маскарад? — хоть одежда и была чисто выстиранной, она вызывала во мне острое чувство брезгливости. Словно ее и впрямь сняли с покойницы.

— Делайте что вам приказывают.

— Нет такого приказа — переквалифицировать журналиста в судовую буфетчицу! И вообще я уже спать собралась…

— Не тратьте попусту время, Валентина Васильевна. Такой приказ есть. И вы его только что услышали.

— Хорошо. Я переоденусь. И что потом?

— Пойдете на свое рабочее место.

— Смертную казнь мне заменили исправительными работами в буфете?

— Через пятнадцать минут на борт поднимутся польские таможенники…

— Я должна обнести их бутербродами с черной икрой?

— Если они обратятся к вам, — Петр Петрович не сводил с меня тяжелого взгляда, — вы предъявите свои документы. И без глупостей, Валентина Васильевна!

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду вашу маниакальную склонность к импровизациям.

— Порадуйте заблудшую душу, Петр Петрович: может быть, капитан в стельку напился, а мы сбились с курса и, упаси Боже, приплыли в Гамбург?

— Мы в Гдыне, — мрачно сказал гэбэшник.

— Тогда что произошло, уважаемый Петр Петрович? — я изумленно всплеснула руками. — Польские таможенники перестали доверять простым советским морякам? Брежнев распустил Варшавский пакт? Или вы вывозите по частям на своей посудине замок Вавель, чтобы установить его на ВДНХ?..

— Заткнитесь!

— Э-э, нет! — внутренним чутьем, обострившимся за последние месяцы, словно нюх на выпивку у хронического алкоголика, я поняла, что происходит нечто важное. И это нечто имеет непосредственное отношение ко мне. В конце концов, я работала в центральной газете и довольно прилично для специалиста по вопросам культуры разбиралась в политике. Таможенный досмотр советского корабля в польском порту? Бред, нонсенс! С таким же успехом можно было вообразить личный обыск Брежнева в его кабинете на Старой площади. Конечно, на борту «Камчатки» могли везти оружие, наркотики или украденные из какого-нибудь европейского музея картины старых мастеров — от моих соотечественников я была вправе ждать чего угодно. Но в таком случае на «Камчатке» не было бы меня — выкраденной спецагентами свидетельницы крупного провала КГБ, которую тайно доставляют на родину. Уж тут они не стали бы рисковать. Чего-чего, а посудин во всех портах мира у них навалом. Следовательно…

— Повторите, я что-то плохо расслышал вашу последнюю фразу… — Петр Петрович сделал шаг в мою сторону и растопырился, как орел на синих кружках, из которых курортники в Кисловодске пьют нарзан. — Что значит «нет»?

— Это значит, что во все игры с вашей замечательной конторой я уже отыграла. И, как видите, с весьма скверным результатом. Иначе такая тварь, как вы, многоуважаемый Петр Петрович, никогда бы не позволила себе поднимать на меня руку и вообще разговаривать в таком тоне.

— У меня мало времени, Валентина Васильевна… — на так и не утративших монголоидность скулах Петра Петровича заиграли желваки. — У вас его может оказаться еще меньше. Советую: делайте то, что вам велят. Я человек военный, Мальцева. И, как все военные, обязан выполнять приказы. Так что выбор у вас простой: либо вы быстренько переодеваетесь и через пять минут сидите в камбузе, либо я буду вынужден упаковать вас в мешковину и снести в машинное отделение.

— А почему не в трюм?

— Не понимаете?

— Нет.

— Возможно, вы просто не разбираетесь в нюансах. Объясняю: «Камчатка» — сухогруз устаревшей, чтобы не сказать допотопной конструкции…

— Какое мне дело до технических данных этой калоши?

— Терпение, Валентина Васильевна! «Камчатка» — не дизель-электроход. Следовательно, в машинном отделении корабля есть обычная топка. Как на паровозе. Помните, наверное, фильм про Сергея Лазо, а?

— А я-то, дура, думала, что его сожгли японцы.

— Насчет Лазо утверждать с уверенностью не могу. Но вот вас, Мальцева, в этой топке сожгу я. Лично. Предварительно отправив техперсонал на перекур. Нравится вам такая перспектива?

Я почувствовала, как щеки мои запылали. В известных обстоятельствах богатое воображение — серьезный минус. Мой палач еще не успел довести до конца свою блистательную лекцию, а я уже почувствовала жар пылающих углей.

— А что мешает вам сделать это прямо сейчас, не дожидаясь польских таможенников?

— Они и мешают… — Петр Петрович сжал кулаки. — Не люблю лишних вопросов. Не люблю беспорядка. Не люблю, когда появляются дополнительные сложности. Все должно идти по плану, Валентина Васильевна. Так учили меня. Так учу я. Сейчас же любой фокус в присутствии поляков кончится только одним — вашей смертью…

16

ПНР. Порт Гдыня

5 января 1978 года

В половине двенадцатого ночи у проволочных ворот порта аккуратно притормозила черная легковая «татра» с варшавскими номерами. Водитель, коренастый мужчина средних лет в сбитой на затылок велюровой шляпе, опустил стекло и, ничего не говоря выглянувшему из будки охраннику со здоровенной кобурой на поясе, выставил перед его носом развернутое на ладони синее удостоверение.

Охранник молча кивнул, вернулся в будку и отжал от стены рубильник. Ворота, скрипя, разъехались, и «татра» медленно двинулась вдоль портовых кранов, редких фонарей, штабелей контейнеров и высоченных гор просеянного песка в сторону невзрачного двухэтажного здания таможни.

Из «татры» вышли двое молодых людей в одинаковых грязно-серых пыльниках. Один из них что-то сказал водителю. Тот кивнул, заглушил мотор и развалился на сиденье, всем своим видом демонстрируя готовность ждать сколько потребуется. Тем временем оба его пассажира поднялись на второй этаж, прошли в конец длинного, устланного выцветшей ковровой дорожкой коридора, и без стука вступили в кабинет Лешека Ковальского, начальника смены гдынской таможни, известного в кругу друзей и подчиненных как личность угрюмая и малосимпатичная.

Увидев гостей, Ковальский, резво вскочил, обошел стол и протянул руку:

— Добро пожаловать! Капитан Ковальский.

Не замечая протянутой руки, оба сели в кресла, приставленные к обшарпанному письменному столу, и как по команде закурили.

— Вы получили инструкции из Варшавы? — спросил один из гостей, высокий бритоголовый мужчина, чье открытое лицо несколько портили набрякшие мешки под глазами.

— Так точно, пан… э-э-э… — Ковальский взглянул на раскрытый блокнот, — пан Вшола.

— Пан Вшола — это я, — резко отозвался второй гость, жгучий брюнет, чем-то смахивавший на итальянского жиголо. — А вы говорите с начальником особой службы контрразведки майором Пржесмиц ким.

— Виноват, панове, — растерянно развел руками Ковальский.

— Ерунда! — Пржесмицкий расстегнул плащ, под которым Ковальский не без зависти рассмотрел добротный темно-синий пиджак и явно заграничный галстук изящной расцветки. — К делу, пан капитан. Вы получили распоряжение оказывать нам содействие?

— Так точно, пан майор!

— У какого пирса стоит сухогруз «Камчатка»?

— Э-э… — Ковальский взглянул на разлинованную кальку, прикрепленную кнопками к стене. — У шестнадцатого.

— Отбытие?

— Через полтора часа.

— Вам передавали, что нам нужно провести досмотр судна?

— Так точно. Но…

— Что?

— Порт приписки — Ленинград, — осторожно пояснил Ковальский. — Это советский сухогруз.

— Знаю, что не американский, — отрезал майор. — Вы предупредили капитана?

— Предупредил.

— У вас есть список экипажа, пан капитан? — спросил Вшола.

— Э-э… — замялся Ковальский.

— Почему нет? — сдвинул белесые брови Пржесмицкий.

— Видите ли… — начал было капитан, но Пржесмицкий махнул рукой:

— Ладно. Потом разберемся. Проводите нас до пирса.

— Мои люди вам не нужны, панове?

— Нет! — Пржесмицкий поднялся. — Дело тонкое, обойдемся без лишних глаз. У трапа останетесь только вы, капитан. Ясно?

— Так точно, пан майор.

— Вперед!

Спустившись, все трое сели в «татру». Словно застоявшись, мощная машина взревела и рванула с места.

Шестнадцатый пирс находился километрах в пяти от таможни. Когда машина подъехала к грязно-белому борту сухогруза, на причале не было ни души. Зимняя ночь, пронизанная мелкими снежинками, роившимися в свете двух фонарей, заволокла пирс угрюмой тьмой. Истошно кричали чайки, метавшиеся над водой, подернутой тонкой нефтяной пленкой.

Ковальский, сидевший вместе с Вшолой на заднем сиденье «татры», кашлянул.

— Приехали.

— Ну и хорошо, — отозвался Пржесмицкий. В тот же момент Вшола резким тычком буквально погрузил локоть правой руки в левый бок Ковальского. Капитан коротко вскрикнул, закатил глаза и завалился к стеклу.

Вшола взял обмякшее тело Ковальского за плечи, аккуратно прислонил его к сиденью и надвинул ему на глаза форменную фуражку с польским орлом и «крабом». Впечатление было такое, словно начальник смены, устав от служебной суеты, прикорнул на часок, разморившись, в теплом салоне автомобиля.

Пржесмицкий вытащил из плечевой кобуры черный магнум, навинтил на ствол сделанный из гофрированного железа глушитель, коротко передернул затвор и водворил оружие на место.

— Как он? — не оборачиваясь, спросил Пржесмицкий.

— В порядке, — ответил Вшола, заканчивая ту же операцию со своим пистолетом.

— Смотри в оба! — Пржесмицкий повернул голову к водителю. — Выходишь, открываешь капот и возишься. Огонь открывать только в крайнем случае.

Сигнал — как договаривались. Сверим часы. На моих — 23.52.

— О’кей!

— Если в 00.30 мы не появимся, — Пржесмицкий говорил очень тихо, не глядя на водителя, — уходи. Вопросов нет? Пошли…

17

ПНР. Порт Гдыня. Борт сухогруза «Камчатка»

5 января 1978 года

— Мне необходимо переодеваться в вашем присутствии?

— Я отвернусь.

— Не боитесь получить по голове?

— В вашей каюте нет ни одного тяжелого предмета. Койка привинчена. Колющие и режущие предметы отсутствуют…

— Как в тюрьме.

— А по-вашему, вы заслуживаете лечебно-оздоровительного санатория?

— Я готова.

— Отлично! — Петр Петрович удовлетворенно оглядел меня. — Вы знаете, эта одежда вам к лицу, Валентина Васильевна. Ох, пардон, гражданка Саленко!

— Чтоб ваша дочь всю жизнь так ходила!

— Накиньте свою дубленку — и вперед!

Кагэбэшник открыл дверь и выпустил меня в коридор.

— Идете первой. Я — в двух шагах за вами. Когда дойдем, получите от меня паспорт. И без фокусов.

Наверное, я просто засиделась в каюте. Во всяком случае, поднявшись по грязным ржавеющим ступеням на верхнюю палубу, я чуть не потеряла сознание от ночного морского воздуха — крепкого, пряного, с какими-то неуловимыми примесями рыбы, снега и мазута.

— Что с вами? Почему остановились? — вякнул за моей спиной Петр Петрович.

— Дайте хоть подышать, гражданин начальник.

— Закройте пасть!

В этот момент я увидела двух мужчин, поднимавшихся по боковому трапу. Вид у них был довольно затрапезный — какие-то невыразительные плащи и дурацкие шляпы. Один из них, чернявый крепыш с плечами циркового борца, поднял голову. Наши взгляды на долю секунды встретились. И я почувствовала, как внутри у меня что-то оборвалось. Где-то я уже видела эти глаза — черные, пронзительные, глубоко упрятанные под мощные дуги бровей. Взгляд, который с равным успехом мог принадлежать налоговому инспектору, сутенеру или поэту. Недавно я уже ощущала его на себе. Но где? Когда? При каких обстоятельствах? Я попыталась вспомнить, но не смогла. В голове проносились разрозненные клочья кошмарных воспоминаний, разобраться в которых мог разве что опытный психоаналитик. И то ему пришлось бы меня сперва загипнотизировать.

Одно я знала совершенно точно: у человека на трапе не было прошлого. Он был из моей «новой» жизни. Без всякого сомнения. Где я видела его, черт возьми? И почему он оказался здесь, на отдаленном безлюдном пирсе мрачного — под стать погоде — польского порта?..

Какие-то сходные мысли мелькнули, видимо, и в голове черноглазого. Или мне это только показалось? Так или иначе, едва перехватив мой взгляд, он повернулся к своему долговязому попутчику и, не останавливаясь, что-то сказал ему.

— Быстрее!..

Последнее уже относилось прямо ко мне: Петр Петрович стиснул мою руку выше локтя с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Со стороны, впрочем, все выглядело вполне пристойно: благообразного вида мужчина в мешковатом костюме бережно ведет женщину под локоток, чтобы она, чего доброго, не поскользнулась на заскорузлой, слегка покачивающейся палубе.

Но мне почему-то очень не хотелось тащиться в камбуз. Ну очень! Сам факт появления на трапе двух незнакомых мужчин, который я тут же связала с вынужденным переодеванием в дурацкое одеяние судовой буфетчицы и спешной переброской из моей камеры-одиночки на камбуз, вызывал какой-то странный прилив сил и даже нечто, отдаленно напоминавшее всплеск оптимизма. При том, что я все еще не могла сообразить, хорошо это или плохо. Однако — и это вполне объяснимо — любые перемены в той безрадостной и совершенно бесперспективной ситуации, в которой я очутилась, были для меня скорее добрым знаком, нежели поводом для новых тревог.

— Мне больно!

— Осторожнее, товарищ Саленко, не поскользнитесь, — пробормотал где-то у моего уха Петр Петрович, не разжимая своей цепкой клешни и абсолютно не реагируя на двух незнакомцев, которые (я видела это боковым зрением) уже поднялись на борт и о чем-то разговаривали с человеком в темно-синем бушлате, стоявшим спиной ко мне.

— Хотела бы я посмотреть в лицо настоящей Саленко, — тихо сказала я, неловко переставляя ноги через протянутый по всей палубе металлический трос с торчащей щетиной острых, словно бритва, заусенцев.

— Зачем? — не очень даже любопытствуя, поинтересовался Петр Петрович.

— Чтобы спросить, что она делала, когда ее хватали за руку подобным образом?

— Она бы ответила вам, что в таких случаях беспрекословно подчинялась.

— Всем?

— Кому положено.

— А она знала, кому положено?

— Еще как!

— Она была сержантом КГБ?

— Она была здравомыслящей женщиной. Чего не скажешь о вас…

Каюта, в которую втолкнул меня Петр Петрович, была значительно просторней прежних моих камер и представляла собой строго квадратное помещение с двумя выходящими на обе стороны иллюминаторами, в котором находились большая электроплита, двухстворчатый холодильник, деревянная колода для рубки мяса, всевозможная кухонная утварь, а также рассчитанный человек на восемь длинный, похожий на столярный верстак, стол для кормежки членов экипажа. Вот за этот стол и усадил меня галантный Петр Петрович. Затем он нырнул куда-то за холодильник, извлек оттуда белый халат, быстренько облачился в него, натянул на голову не первой свежести поварской колпак и уселся напротив.

— Судя по этому маскарадному костюму, вы — шеф-повар? — спросила я.

— Просто кок, товарищ Саленко. Вы не в ресторане. На советском торговом флоте нет шеф-поваров.

— A-а, понимаю, — кивнула я. — Не заслужили. Так зачем вы меня сюда привели? Хотите провести ночное производственное совещание? Наверное, я плохо разношу треску в томате, да? Или, может, вы скверно жарите котлеты? Или, не дай Бог, наш славный экипаж сухогрузчиков активно дристает на почве недовымытой посуды?..

— Не выступайте! — тихо сказал Петр Петрович и швырнул мне через стол синюю книжицу загранпаспорта. — Это вам. Предъявите, если таможенники попросят.

— А они обязательно придут сюда? — я пыталась придать своему голосу максимальную естественность, чтобы этот монстр с вузовским ромбиком в петлице не почувствовал, как сильно я заинтересована в визите представителей страны, многократно растерзанной моими соотечественниками по отцовской линии.

— Могут.

— А если я?..

— Даже не думайте, товарищ Саленко! — голос Петра Петровича, который все время переводил взгляд с меня на иллюминатор, выдавал его крайнюю озабоченность.

Последнее обстоятельство, признаюсь откровенно, воодушевляло меня. Надо было обладать мозгами олигофрена, чтобы не сообразить: он боялся. Боялся нормального таможенного досмотра в порту дружественной и глубоко зависимой от Советского Союза страны. Но почему, а главное, чего офицер КГБ СССР, выполняющий к тому же спецзадание, мог бояться в территориальных водах братской Польши? Дав волю фантазии, я тут же предположила, что тихоня Петр Петрович, используя, так сказать, рамки служебной командировки (если только конвоирование, допросы и избиение беззащитной женщины можно назвать командировкой), нелегально решил провезти в алюминиевом баке для питьевой воды надежно упакованную партию французских колготок, дабы обеспечить сим дефицитным товаром супругу, дочь, тещу и других представительниц несчастного пола, которые в обозримом и необозримом будущем были способны клюнуть на это ничтожество в пиджаке и при расческе. На то, чтобы представить себе Петра Петровича, тайно провозящего тонну героина или выкраденный из коллекции золотой кубок работы Бенвенуто Челлини, даже у меня не хватило воображения. Да и к чему этим чинам с Лубянки, обладающим властью и влиянием удельных древнерусских князьков, опасные выкрутасы с примитивным провозом контрабанды? Они и так имели все, о чем только могли мечтать. Но даже если и было что-то противозаконное — что тогда? Что может сделать заурядный чин польской таможни находящемуся «при исполнении» функционеру самой могущественной и страшной спецслужбы в мире? Арестовать? Конфисковать вожделенные колготки? Накатать жалобу на Лубянку? Пожаловаться первому секретарю ЦК ПОРП?..

Короче, я терялась в догадках, то и дело переводя взгляд с озабоченного лица Петра Петровича на мутное окошко иллюминатора, в котором ничего, кроме темноты, не просматривалось. Мы молча сидели друг против друга, словно провинциальная пара спекулянтов-мешочников в зале ожидания Ярославского вокзала, изнуренная опустошительным набегом на московские продмаги. Было сыро и холодно.

Наконец жалобно взвизгнула железная дверь, и в камбуз вошли трое — неопределенного возраста мужик в ушанке, синем бушлате и со скверно выбритым лицом, в котором я вычислила капитана славного сухогруза «Камчатка», и двое мужчин в шляпах, которых я уже видела поднимающимися по трапу.

— Добрый вечер, панове! — на хорошем русском поздоровался долговязый. — Вы, капитан, можете быть свободны…

Плохо выбритый мореман хмуро кивнул и, втянув голову в плечи, словно готовясь к пронизывающему ветру снаружи, покинул камбуз.

— Я — инспектор главного таможенного управления майор Пржесмицкий. Это, — он кивнул на попутчика, — мой коллега, капитан Вшола. Предъявите, пожалуйста, ваши паспорта…

Предложение таможенников вполне меня устраивало. Втайне надеясь, что с документами на имя буфетчицы Саленко что-то может оказаться не так, я уже, распахнув дубленку, потянулась было за паспортом, который положила до этого в карман юбки, но, наткнувшись на суровый, предостерегающий взгляд Петра Петровича, отдернула руку.

— Извините, майор, — как-то очень вкрадчиво, словно боясь ненароком обидеть долговязого поляка, подал голос Петр Петрович. — Я хожу на этом сухогрузе третий год. Но ни разу не видел на борту «Камчатки» ни одного польского таможенника. Что-то случилось, панове?

— А что, пан, в вашей стране тоже принято задавать вопросы представителям власти, когда они находятся при исполнении служебных обязанностей? — подал голос черноволосый крепыш.

— Нет, но…

— Ваши документы? — не реагируя на замечание Петра Петровича, сказал Пржесмицкий и протянул руку…

Как я уже говорила, за несколько минут до появления таможенников мой куратор в акватории Северного и Балтийского морей успел облачиться в белый халат. Причем я видела, что свой загранпаспорт Петр Петрович переложил из пиджака в нагрудный карман халата, на котором стоял чернильный штемпель «С/г Камчатка». Обычно мне бы и в голову не пришло обращать внимание на подобные пустяки. Однако, имея уже за плечами внушительный, а главное, спрессованный во времени опыт, я с тоской понимала, что синдром обостренного восприятия происходящего будет преследовать меня всю жизнь. И хотя мои мысли витали далеко, глаза фиксировали каждую мелочь, в том числе и некую несуразность в действиях Петра Петровича: вместо того чтобы полезть за паспортом в нагрудный карман халата, он почему-то сунул руку в прорезь между двумя пожелтевшими от времени и стирки пуговицами, под пиджак. Я инстинктивно сжала обеими руками выступы деревянной скамьи, на которой сидела.

— Не двигаться! — крикнул крепыш, находившийся у двери за моей спиной, но было поздно: рука Петра Петровича с тускло поблескивавшим пистолетом уже находилась на уровне стола. Я с ужасом увидела, что ствол был нацелен прямо мне в грудь. Почему-то мое внимание привлек не округлый зрачок пистолета, а побелевший от напряжения палец Петра Петровича на спусковом крючке. И тут — один за другим — раздались два негромких хлопка. Словно какой-то хулиган проколол два воздушных шарика. И палец Петра Петровича на изогнутом крючке утратил напряженность. А потом не стало видно и пистолета — его закрыла седая, с розовыми проплешинами, голова, с глухим стуком ткнувшаяся в обитый зеленым пластиком стол, за которым питался экипаж сухогруза «Камчатка».

Я, естественно, закричала.

— Тсс! — раздалось за моей спиной.

Я обернулась.

Черноволосый крепыш сидел на корточках перед распластавшимся на полу капитаном в синем бушлате. Вытаскивая правой рукой пистолет из скрюченных пальцев убитого, он приложил указательный палец левой к губам, всем своим видом умоляя, чтобы я срочно заткнулась.

— У вас всегда такая реакция? — тихо спросил Пржесмицкий, деловито приподнимая за волосы голову Петра Петровича и извлекая из-под нее пистолет.

— Какая? — удивившись, спросила я.

— Замедленная.

— Да. Всегда.

— Это плохо…

Пржесмицкий кинул пистолет Петра Петровича напарнику. Крепыш ловко схватил его левой рукой и засунул за пояс.

— Кто вы такие? — я чувствовала, что нахожусь на грани срыва.

— Друзья, — коротко ответил Пржесмицкий и подошел к иллюминатору.

— Я вас не знаю, — пролепетала я.

— Мы еще познакомимся ближе, пани. Но лучше это сделать в другом месте. Вы со мной согласны?

Я кивнула.

— Тогда пойдемте!

— Мое сумочка в каюте… Там, внизу… И зубная щетка… Я, собственно, спать ложилась…

Видимо, выглядела я как безумная, потому что «таможенники» молча переглянулись, после чего черноволосый подошел вплотную, очень осторожно положил руку мне на плечо и почти шепотом сказал:

— Все это неважно, пани. Понимаете? Мы — ваши друзья. И мы здесь — чтобы помочь вам. Понимаете?

Я вновь кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— У нас очень мало времени. И вы поможете нам, если будете делать то, что мы скажем. Вы меня понимаете?

Я кивнула в третий раз.

— Отлично. Что бы ни случилось — будьте за моей спиной. Вперед!

18

ПНР. Порт Гдыня

Ночь с 5 на 6 января 1978 года

Мы шли по палубе, как группа альпинистов, связанные между собой невидимым страховочным тросом. Впереди, не торопясь, но и не мешкая, шагал Вшола. За ним — я. Замыкал нашу колонну Пржесмицкий. Зажатая между новоявленными друзьями-конвоирами, я едва переставляла ноги, буквально подламывавшиеся от животного страха. Во-первых, после того, как на моих глазах в замкнутом пространстве камбуза за долю секунды уложили капитана сухогруза и офицера советской разведки, я имела все основания опасаться самого страшного, включая пулеметный обстрел на открытом пространстве палубы. А во-вторых, зыбкие конусы света, отбрасываемого фонарями, жуткий свист метельного ветра, порывами бросавшего нам в лица колючие пригоршни снега, тяжелые всхлипывания волн за бортом, смутные силуэты пакгаузов и причудливые тени подъемных кранов создавали совершенно невыносимую атмосферу надвигающегося кошмара. Полное безлюдье на палубе — как ни странно, ни один человек на нашем пути так и не встретился, словно ночные вахтенные, узнав о случившимся, попрятались во избежание дополнительных неприятностей, — пугало меня еще больше. Вот так, трясясь от страха, я насилу доковыляла до трапа и сошла вниз, ни на миг не теряя из виду обтянутую серым плащом спину коренастого Вшолы, или как там его звали на самом деле.

В десяти метрах от трапа стояла массивная черная машина с работающим двигателем. Пржесмицкий быстро сел рядом с водителем, а Вшола открыл заднюю дверь с левой стороны, юркнул в салон и уже оттуда сделал мне рукой приглашающий жест.

Внутри машины было темно, и я не сразу заметила, что рядом со Вшолой сидит еще один человек. Вернее, даже не сидит, а полулежит.

— Кто это? — шепотом спросила я.

— Так, приятель один.

— Он что, спит?

— Ага. Придремал немного.

В этот момент машина очень мягко и аккуратно, словно везла груз динамита, тронулась с места, сделала плавный круг и, оставив позади смазанные метелью очертания сухогруза «Камчатка», направилась к выезду из порта.

— Минутку внимания, пани, — Пржесмицкий перегнулся через спинку переднего сиденья, снял шляпу и вытер платком вспотевший лоб. Только сейчас я увидела, что он абсолютно лыс. Или обрит наголо, что для меня в тот момент, естественно, не имело ровно никакого значения. Впрочем, я и это зафиксировала чисто автоматически. — Через некоторое время вам надо будет лечь на пол. Он, — Пржесмицкий кивнул на Вшолу, — прикроет вас сверху пледом. Конечно, это не очень удобно, но придется потерпеть…

— Не беспокойтесь, я потерплю.

— Ну и хорошо… — Пржесмицкий неожиданно улыбнулся, и эта улыбка резко преобразила его сухое костлявое лицо. Из хмурого и собранного оно вдруг стало мягким и даже нежным. Опять-таки совершенно некстати я обратила внимание на его губы — пухлые, чувственные, очень тонко очерченные.

В полной тишине мы ехали еще минут пять-шесть, объезжая какие-то строения и горы угля и песка.

— На пол! — не оборачиваясь бросил Пржесмицкий, и в тот же миг Вшола буквально смахнул меня на резиновое дно машины. Еще через мгновение меня с головой прикрыла ворсистая ткань пледа. Поскольку я все еще дрожала от страха, обволокшее меня тепло, несмотря на всю дискомфортность моего положения, подействовало успокаивающе. И если бы я не понимала, что основные сюрпризы еще впереди, то наверняка бы просто уснула.

— Спрашивать можно? — замогильным голосом поинтересовалась я из-под пледа.

— Тсс! — шикнул Пржесмицкий, после чего я затихла окончательно.

То, что происходило в дальнейшем, я могу передать, основываясь исключительно на услышанном. Впрочем, все разговоры велись на польском, так что перевод мой носит достаточно вольный характер.

Через пару минут машина остановилась и чей-то надтреснутый голос потребовал:

— Пропуск, панове!

— Что? — это был голос Пржесмицкого.

— Я говорю, дайте мне пропуск, подписанный паном Ковальским.

— Зачем вам пропуск, если пан Ковальский едет с нами в Варшаву? — ответил Пржесмицкий.

— Куда?

— Может быть, подойдете к машине, охранник? Или так и будем перекрикиваться? — в голосе Пржесмицкого слышалось раздражение. Интонация была интернациональной — во всех странах мира власть предержащие именно так выражают недовольство непонятливостью или строптивостью «маленьких людей».

— Панове, предъявите пропуск или я подниму тревогу!

— Да ты что, старик, совсем одичал со сна?! — заорал Пржесмицкий. — Уже и свое начальство не узнаешь, пся крев?! Так высунь из своей собачьей будки башку и посмотри внимательней, тупица!

Затем наступила пауза. По тому, как напряглась где-то в районе моего плеча нога Вшолы, я поняла, что, вероятно, сейчас опять кого-то убьют. К счастью, я ничего не видела и не могла отреагировать на это соответствующим образом. То есть очередным диким воплем.

Потом я услышала короткий стук — словно градинка ударилась о дверь машины. Нога Вшолы больно впилась мне куда-то в район подмышки, из чего я сделала вывод, что он (я так и не вспомнила, где видела его раньше) почему-то сместился вправо. Что-то щелкнуло, зад машины осел, хлопнула крышка багажника.

— Вперед! — коротко приказал Пржесмицкий, и водитель, повозившись на переднем сидене, дал газ.

Мы ехали минут двадцать. Потом я почувствовала, как машина куда-то свернула, стала подпрыгивать на ухабах и наконец остановилась. Еще через минуту Вшола сдернул с меня плед и протянул руку:

— Хотите подышать воздухом, пани?

Массируя онемевшие ноги и руки, я выкарабкалась на сиденье и вышла из машины. Со всех сторон густела белесая тьма, и только по запахам можно было догадаться, что вокруг густой лес. Сзади подошел Вшола и заботливо накинул мне на плечи теплый плед, с которым я уже успела сродниться.

— Закутайтесь поплотнее, пани. Здесь холодно.

— Где мы?

— Название вам все равно ничего не скажет, — сказал материализовавшийся из темноты Пржесмицкий. — Да это и неважно. Нам предстоит добираться до места еще несколько часов.

— Зачем же мы забрались в эту глушь?

— Вы нам не доверяете? — спросил Пржесмицкий, прикуривая сигарету.

— Я вас не знаю.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— А вы — на мой.

— С вами приятно общаться, пани… — он глубоко затянулся, и вспыхнувший огонек осветил на секунду его узкое лицо. — Впрочем, общение наше, увы, будет недолгим.

— Почему «увы»?

— Вы приятная женщина.

— А вы всегда выбираете для комплиментов такие глухие места?

— Это смотря по обстоятельствам… Хотите курить?

— Как ни странно, не хочу. Так зачем мы здесь, пан Пржесмицкий?

— Пусть немного остынет мотор.

— А яму, очевидно, ваш напарник копает, чтобы разжечь туристский костер на природе?

— Вы хорошо ориентируетесь в темноте, — усмехнулся майор.

— Просто я не дура, пан Пржесмицкий.

— А раз так, пани, то и без моих комментарий вы все понимаете.

— Я бы хотела услышать ответ на свой вопрос.

— Мы заехали сюда, чтобы избавиться от двух свидетелей.

— Охранника порта и?..

— Таможенника.

— Вы их убили?

— У вас нет ко мне других вопросов?

— Вы их убили?

— Да.

— Это было так необходимо?

— Вы показались мне не только красивой, но и умной женщиной, пани…

— Я задала глупый вопрос?

— Непрофессиональный.

— Вам известно, что я не имею никакого отношения к…

— Милая пани! — Пржесмицкий приблизил ко мне лицо, и я вдруг догадалась, что этот странный человек пережил за сегодняшний день куда больше, чем я. — Примите к сведению: я ничего не должен и не хочу знать. И вообще мне нет никакого дела до того, кто вы, чем занимаетесь, что испытываете… — он сделал неопределенный жест рукой, от чего огонек сигареты прочертил в темноте сложный зигзаг. — Короче, у каждого из нас — своя работа. Судьба распорядилась так, чтобы наши пути сошлись. На короткое время. Но сошлись. Утром мы расстанемся, чтобы — и для вашего, и для моего блага — никогда больше не встретиться. Это нормально, не так ли? Ведь вы же не задаетесь вопросом, куда девается машинист поезда метро, когда вы сходите наружной станции? А если бы судьба и столкнула вас с ним, глупо, наверно, было бы спрашивать его, зачем он дернул тот или другой рычаг. То же и в данном случае. Это жизнь, дорогая пани…

— Спасибо за ночную философию.

— Можете заодно поблагодарить меня и за свою жизнь.

— Что, все было настолько плохо?

— А вы как думаете?

— Вы хотите сказать, что и эти два трупа, которые сейчас закапывает ваш напарник, — из-за меня?..

— Да нет, пани. Просто у нас было неважное настроение и мы решили немного развеяться.

— Извините.

— Не за что… — Пржесмицкий аккуратно затоптал сигарету в траве, потом поднял окурок и небрежно сунул его в косой карман плаща.

— Вы?.. Вы русский?

— Вы имеете в виду мою национальность?

— Скорее… вашу родину.

— Наверное, я огорчу вас, но я не русский.

Где-то неподалеку раздался тихий свист.

— Все! Кончаем перекур, пани. Пора ехать.

— Куда мы едем, вы мне, конечно, не скажете?

— Конечно. Могу лишь сказать, что на девяносто процентов наши неприятности уже позади… Вэл.

19

ПНР. Шоссе

Ночь с 5 на 6 января 1978 года

Пржесмицкий явно преувеличивал свой оптимизм. Задолго до посвящения в «непосвященные» и явно несостоявшиеся агенты КГБ я всегда умела остро чувствовать тревогу, которую испытывали окружающие. Ощущала ее физически. Помню, как-то на студенческой вечеринке, где разговоров и смеха было гораздо больше, чем съестного на колченогом столе (что вообще характерно для тех прекрасных лет), я сидела рядом с эффектной, не по-советски одетой и размалеванной девицей, которую привел один из моих шалопаев-сокурсников. Девица явно не «въезжала» в суть происходившего, я видела, что остроты и каламбуры собравшихся были ей просто неинтересны. Но самое любопытное заключалось в том, что от нее исходили какие-то токи. Вначале у меня начался зуд в левом боку, а еще через несколько минут левое плечо стало буквально ломить от боли. Ничего не понимая, я искоса взглянула на соседку, но увидела только сжатые до толщины копилочной прорези губы и напряженный подбородок. Когда боль в плече стала невыносимой, я под каким-то благовидным предлогом пересела и вскоре начисто забыла неприятный эпизод. А спустя несколько дней узнала, что в ту же ночь эта девица повесилась в ванной родительского дома. Какая-то банальная история: неразделенная любовь, женатый отпрыск знатного семейства с Кутузовского проспекта, беременность на пятом месяце…

Теперь у меня болело не только плечо, но и затылок, запястья и спина. И я знала, что это не от нервотрепки или недосыпа. Зловещая атмосфера тревоги и неопределенности буквально витала над головами пассажиров «татры». Если бы мои странные попутчики ругались матом, передергивали затворы пистолетов и вообще демонстрировали признаки активной и даже враждебной деятельности, все было бы не так страшно. Но в машине царила мертвая тишина, как будто мы были одной убитой горем семьей, возвращавшейся с похорон близкого человека. Мы ехали по глухой и совершенно безлюдной трассе уже больше пяти часов. Редкие встречные машины с ревом проносились мимо и тут же растворялись в метельной мгле. Временами нас заносило, но водитель уверенно выправлял руль. Майор все чаще поглядывал на часы, но не произносил ни слова.

После того как в лесу «сошли» два пассажира, в «татре» стало значительно просторней. Однако даже в плавучей тюрьме сухогруза «Камчатка» я чувствовала себя более комфортно, нежели в салоне этой странной машины, мчавшейся в неизвестность.

Пржесмицкий, очевидно, исчерпавший во время нашей беседы в лесу месячный запас красноречия, молчал, как памятник Пушкину на одноименной московской площади. Вшола, теперь сидевший справа от меня, по-детски вздыхая, спал. Водитель, который так ни разу и не открыл рот, тоже не вносил разнообразия в замкнутое пространство салона.

— Милиционер родился, — тихо вздохнула я.

— Что? — полуобернулся Пржесмицкий.

— Это в России так говорят. Когда молчание продолжается больше пятнадцати секунд.

— Вы хотите убедить меня в том, что Россия — родина болтунов?

— Взгляните на себя в зеркало, пан Пржесмицкий. Разве вы похожи на человека, которого в чем-то можно убедить?

— Вы очень устали, пани, — вздохнул он. — Потерпите немного. Скоро мы будем на месте.

— Может быть, уточните, на каком именно? В порядке, так сказать, международного обмена и доброй воли.

— Вы думаете, если я вам отвечу, мы доедем до этого места быстрее?

— Хотите, я скажу, откуда родом ваши родители, а может быть, и вы сами?

Пржесмицкий перекинул согнутую руку через спинку сиденья и уже с интересом поглядел на меня:

— Скажите.

— Из какого-нибудь украинского местечка. А может, даже из Черновцов. Так что у меня есть для вас пикантная новость, пан Пржесмицкий: вы, извините, еврей…

Возможно, мне это только показалось, но бетонный затылок водителя слегка шевельнулся. Тем не менее на меня это наблюдение произвело совершенно ошеломляющий эффект.

— Что, действительно похож? — вдруг хмыкнул Пржесмицкий.

— А не должны быть похожи? — спросила я.

— А кто в таком случае вы, пани?

— А то вы не знаете?

— Вы полагаете, я должен знать?

— А вы хотите, чтобы я поверила, что вы устроили пальбу на мирном советском сухогрузе и вечерние автогонки с тайными похоронами исключительно потому, что увидели через иллюминатор мое лицо и сразу признали во мне родную сестру, считавшуюся пропавшей без вести?

— Мою сестру сожгли в Треблинке, — тихо сказал Пржесмицкий. — Ей было восемь лет…

— Извините меня.

— О чем вы, пани? — Пржесмицкий пожал плечами. — Вашей вины тут нет.

— Простите меня еще раз… — я чувствовала, как горят мои щеки.

— Вы еврейка?

— По матери.

— Еврейка, — уже утвердительно кивнул Пржесмицкий. — Ваша мать жива?

Я молча кивнула.

— Вы единственный ребенок в семье?

— Да.

— Нас, к счастью, было двое… — Пржесмицкий взглянул на светящийся циферблат наручных часов. — Но сестру свою я не помню. Так что мы с матерью остались одни.

— А ваш отец?

— Вам что-нибудь говорит такое географическое название — Катынь?

— Н-не думаю.

— Ну да, конечно… — по губам Пржесмицкого скользнула горькая усмешка. — Об этом в ваших учебниках истории не пишут. Короче, пани, мою сестру сожгли эсэсовцы, а отца расстреляли ваши коммунисты. Он был офицером. Польским офицером. Хотя его мать — тут вы правы, пани — родилась на Украине.

— Коммунисты вовсе не мои, пан Пржесмицкий.

— Да уж, — хмыкнул мой собеседник. — Что не ваши, это точно. У меня не так давно была возможность убедиться в этом.

— И теперь, значит, вы воюете против всего мира?

— А кто вам сказал, что я воюю? — он отвернулся к окну, словно потеряв интерес к беседе. — Воюют по приказу. А я — человек убеждений. Следовательно, я не воюю, а дерусь.

— И за меня тоже?

— Получается, что так…

— Но почему? Вы же меня не знаете.

— Я не могу ответить на ваш вопрос, пани, — не отрываясь от окна, сказал Пржесмицкий. — Впрочем, вы достаточно умны и наблюдательны, чтобы понять все и без моих разъяснений…

Он вновь умолк, и я поняла, что наш диалог прервался окончательно. «Вы достаточно умны и наблюдательны…» Какой женщине не было бы приятно услышать такое, да еще от совершенно нормального, смелого и дельного мужчины? Но не в машине ведь, из которой в полночный час в темном лесу сгрузили двух покойников, а где-нибудь в теплом и со вкусом обставленном месте, под тихую и нежную музыку, с чашкой ароматного кофе в руках…

Мне было о чем поразмыслить, хотя от бессонницы и пережитого страха я чувствовала себя основательно отупевшей. А чего еще можно было ожидать после полуторамесячного шпионско-бандитского сериала с короткими перерывами на романтическую любовь и посещение фешенебельных ресторанов, сериала, который не то что смотришь по телевизору, забравшись с ногами в теплое кресло, а проживаешь собственной шкурой? Как и, главное, на что реагировать, когда едешь в одно место, почему-то оказываешься в другом, мечтаешь очутиться в третьем, а тебя буквально выдергивают и силком перемещают в четвертое? Вот и выходит, что в принципе нормальное выражение «череда драматических событий» превращается в некую бутафорию, в эрзац, в банальность с фальшиво-театральным оттенком, которую я всю жизнь ненавидела…

— Простите, пан Пржесмицкий, у меня еще один вопрос, — быстро проговорила я, боясь нарваться на ставшее привычным «Заткнись!».

— Слушаю, пани… — Пржесмицкий сделал легкое движение, словно собирался обернуться, хотя на самом деле он только шевельнул плечом: типичный рефлекс интеллигентного от природы мужчины, который так и не научился (даже когда без этого просто не обойтись) хамить женщине.

— Я знаю, что после таких вопросов люди вашей профессии почему-то сразу хватаются за оружие…

— Не припомню, пани, чтобы я сообщал вам что-то о своей профессии, — с некоторым напряжением в голосе откликнулся майор.

— Подумаешь, — я беспечно пожала плечами. — Наверняка вы не слесарь. Но позвольте мне закончить. Так вот, пан Пржесмицкий, вы и ваши люди случайно не из ЦРУ?

— Очень странный вопрос для подданной СССР.

— Почему?

— Мне показалось, что вы задали его с надеждой.

— С чем бы я его ни задала, вопрос прозвучал. Ответите или будете и дальше изображать из себя майора Вихря?

— А это еще кто? — удивился Пржесмицкий.

— Герой советско-польской литературы. Военноприключенческий жанр. Можете не отвечать, заранее знаю: не читаете, не интересуетесь. Так, значит, вы не из ЦРУ?

— А это имеет для вас какое-то значение? — очень спокойно осведомился Пржесмицкий и, не дожидаясь ответа, сухо отрезал: — По-моему, главное для вас — знать, что мы не из КГБ. То есть что самое страшное для вас позади. Почти позади…

— Вы чем-то обеспокоены?

— Господи! — взорвался наконец Пржесмицкий. — Да вам-то что до этого?

И тут произошло невероятное: водитель плавно притормозил, потянул на себя рукоятку ручного тормоза, повернулся к Пржесмицкому и произнес человеческим голосом, но на непонятном мне языке, слово, которое я впоследствии часто вспоминала:

— Игану…

20

Москва. Лубянка. КГБ СССР

Ночь с 5 на 6 января 1978 года

Электронные часы, вмонтированные в стену над подарочным барельефом, изображающим донбасских горняков со знаменами и отбойными молотками в руках, показывали тридцать пять минут третьего. До рассвета, а значит, и до начала нового рабочего дня, было еще далеко. Однако, проведя бессонную ночь в служебном кабинете, шеф советской внешней разведки Юлий Воронцов никак не мог заставить себя вызвать служебную машину и отправиться домой, чтобы хоть немного отдохнуть перед неизбежной встречей с Андроповым. То, что произошло в Польше за последние шесть часов, не внушало ему серьезных опасений. Он испытывал только легкую досаду, как человек, загнавший занозу в палец и не имеющий под рукой ни иглы, ни пинцета, чтобы удалить ее.

Тем не менее заноза раздражала, не давала покоя.

Отправив на борт «Камчатки» срочную шифрограмму о прекращении работы с Мальцевой, начальник Первого управления намеревался уже, как и подобает всякому добросовестно потрудившемуся человеку, уехать домой, на Кутузовский, но, включив мимоходом телевизор, попал на только что начавшуюся трансляцию одного из решающих хоккейных матчей в очередной серии советско-канадских встреч и… решил, как говорится, раз в жизни позволить себе небольшую роскошь. К середине первого периода наши забили три шайбы, пропустив всего одну, и неукротимый Фил Эспозито уже показывал красноречивыми жестами судье-американцу, что он с ним сделает в самолете.

В перерыве Воронцов размышлял о предложенной председателем КГБ схеме завершения грубо проваленной голландской истории. Схема выглядела достаточно гибкой и в очередной раз подтверждала неоспоримую привилегию генералов в штатском: сражаясь за себя, за свою политическую карьеру, Андропов как бы автоматически прикрывал и их. Естественно, так было всегда. Даже при хитроумном плейбое и пижоне Шелепине. Даже при узколобом комсомольце Семичастном. Но, заполучив в кресло председателя КГБ такого изощренного стратега и умницу, как Андропов, высшие чины Лубянки поняли наконец истинный смысл выражения «у Христа за пазухой». Поэтому огорчения генерала Воронцова, связанные с предательством Мишина и исчезновением Тополева, носили не личный, а, так сказать, корпоративный характер. Такие проколы, как захват американцами личного помощника председателя КГБ СССР, могли дорого обойтись самому Андропову, чьи политические амбиции отнюдь не были секретом для его ближайшего окружения. Следовательно, опасность угрожала и всем тем, кто при хорошем раскладе мог бы взлететь вместе с ним на вершину власти или — при плохом — остаться без головы.

Воронцов знал, как относится к нему большой шеф. Иначе и быть не могло: председатели КГБ приходили и уходили, кто-то взбирался еще на несколько ступеней вверх, кто-то прозябал в провинции или просто исчезал из виду, а начальники наиболее важных, стратегических управлений Лубянки менялись исключительно редко. И дело не только в том, что магистрам такого ранга трудно найти замену. Лишь единицы среди членов Политбюро — избранные, посвященные, многократно проверенные и выжившие в невидимых закулисных битвах — знали истинный масштаб информированности деятелей калибра Воронцова, применительно к которым само понятие «отставка» воспринималось как нонсенс. Скоропостижная кончина — да. Включение в состав Политбюро в качестве кандидата или даже члена — да. Но только не отставка. Ибо существует непреложное правило для любой государственно-политической системы, какой бы авторитарной или демократичной она ни была: по-настоящему информированный человек может уйти только в небытие…

С десяти вечера Андропов, уехавший на дачу, не давал о себе знать. Воронцова это не удивляло: тревожащая нештатная ситуация была практически урегулирована. Андроповская схема, согласно которой майор Матвей Тополев объявлялся предателем, перекинувшимся в ЦРУ с целью опорочить славные советские органы, автоматически снимала ответственность за этот грубый прокол с чинов Лубянки и как бы перепасовывала его на половину больших политиков и профессиональных дипломатов. Показания Мишина также не имели теперь принципиального значения, ибо офицер разведки, не выполнивший приказ своего начальства и пустившийся в бега, — вне закона в любой стране. Даже в той, с которой, вполне возможно, уже сегодня сотрудничает этот подонок. Единственная загвоздка заключалась в устранении столичной журналистки, так внезапно, а главное, несвоевременно ставшей свидетельницей ряда весьма неприятных для Андропова и его службы эпизодов…

Автоматически зафиксировав, что он впервые за этот бесконечный вечер определил для себя устранение Мальцевой как «загвоздку», Воронцов нахмурился. Коль скоро он уже все равно задержался на Лубянке, не мешало бы увидеть своими глазами сообщение из Гдыни о том, что приказ, закодированный в отосланной шифрограмме, благополучно и без лишних свидетелей исполнен.

Второй период прошел в вязкой, взаимоизнуряющей игре, а к концу третьего канадцы рассвирепели и счет стал равным: пять-пять. Чем закончился матч, Юлий Андреевич так и не узнал, потому что в дверь кабинета неожиданно постучали.

Полковник Васильев, начальник шифровальной службы Управления внешней разведки, вошел и застыл у высокой резной двери.

— Ну?! — нетерпеливо мотнул головой Воронцов. — Из Гдыни?

— Так точно, товарищ генерал! — отрапортовал Васильев. Не дожидаясь новых приглашений, он подошел к столу Воронцова и положил перед ним перфорированный лист шифрограммы с припечатанной внизу дешифровкой.

Охватив суть информации буквально одним взглядом, Воронцов молча кивнул, отпуская Васильева. Как только за ним закрылась дверь, генерал схватил трубку внутренней связи, набрал три цифры и коротко бросил:

— За Щербой послать. Немедленно!

Через пятьдесят пять минут у длинного полированного стола, за которым Воронцов проводил совещания отделов, сидел относительно молодой человек атлетического сложения, в строгом черном костюме и при галстуке.

Воронцов положил перед ним шифрограмму, сел напротив и вопросительно взглянул на подчиненного:

— Ну, что скажешь?

— Это не американцы, товарищ генерал-лейтенант.

— Не их стиль?

— Не их.

— С другой стороны, — Воронцов смотрел поверх головы собеседника, словно разговаривая сам с собой, — никто, кроме американцев, не был заинтересован в этой акции.

— Почему?

— Все концы — у них. Тополев в Лэнгли, это уже ясно. Следовательно, только они понимают, насколько важна для нас эта милая дама…

— Польская сторона в курсе дела?..

— А куда денешься? — вздохнул Воронцов. — Ловить-то гостей придется им. Узловые перекрестки уже перекрыты… Ладно, записывай… — Генерал поднялся из-за стола. — Первое: отделу проанализировать вероятные маршруты группы. Предпочтение — основной и проселочным дорогам, ведущим в сторону Щецина. Плюс — план профилактических мероприятий на всех направлениях: число людей, характер перекрытий, экипировка, состав групп и так далее. На все — тридцать минут…

Щерба поднял глаза от блокнота:

— Вы полагаете, они хотят уйти через ГДР?

— Оптимальный вариант… — Воронцов почесал переносицу. — В запасе у них — часа три-четыре, не больше. Куда попилишь в таком цейтноте? Через всю страну, на Чехословакию?

— А морем?

— Береговая охрана поднята по тревоге. На «Камчатке» поработали крепкие профессионалы. Морем вряд ли пойдут: шансы почти нулевые.

— А что им даст Щецин, товарищ генерал-лейтенант?

— Порт… Граница с ГДР… Убежище на некоторое время… Возможно, есть еще варианты. Просчитывайте!

— Понял.

— Ты вылетаешь в район поисков в течение часа. С ВВС вопрос уже прокашлян. К прочесыванию, как рассветет, подключится Войско Польское. Но имей в виду: общее руководство операцией — на тебе. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант!

— И еще одно, Анатолий: мне никто не нужен. Ни один человек из этой группы.

— Понял.

— Тогда ступай…

21

ПНР. Шоссе

6 января 1978 года

…Мы стояли с выключенным мотором на глинистой обочине узкого шоссе, испещренного безжалостно вдавленными следами от мощных гусениц то ли тракторов, то ли, скорее, тяжелых танков, и нас надежно прикрывали с двух сторон высоченные ели, увешанные сережками сосулек. Метель утихла. Над нами простиралась мертвая, гнетущая, какая-то бесконечная тишина, и даже лесные птицы еще не подавали голоса. Как отличался этот мрачный пейзаж в темно-зеленых тонах от ярких картинок на обложках «спутниковских» брошюрок с призывами посетить Польскую Народную Республику, на которые я, кстати, так и не откликнулась: в студенческие годы не было денег, потом — тех же денег и настроения, а еще позже — интереса и опять-таки денег. Воспитанные в духе интернациональной солидарности, все мы, даже самые неглупые из нас, воспринимали довольно однообразное течение жизни в «странах народной демократии» в свете популярного анекдота шестидесятых-семидесятых годов о болгарском слоне — младшем брате слона советского. Да и кто мог судить нас за столь невинно выраженные имперские амбиции, если повсюду — в Москве, Будапеште, Улан-Баторе и любом, куда ни доскачешь, райцентре — на протяжении десятилетий мы видели одно и то же: трибуны с руководителями, колонны с транспарантами и очереди с авоськами.

Сейчас Польша, в которую судьба окунула меня, словно в черный омут, уже не вызывала игривых ассоциаций. Она страшила меня. Всем нутром я чувствовала враждебность этой мерзлой тьмы, подернутой едва заметными проблесками приближающегося рассвета…

Я ощутила несильный, но внятный толчок где-то под сердцем, сбросила с себя оцепенение и подняла голову.

Дитя и в чем-то, как все москвичи, жертва большого города, я действительно не могла понять, почему вокруг так тихо. До меня легче доходила ситуация, расчлененная на смысловые блоки: да, в глухом лесу утром должно быть тихо. Лесные дороги даже у классиков дышат безмолвием. Рассветную зарю люди встречают затаив дыхание. Но почему молчала, как погребальный катафалк, большая черная машина со вполне еще живыми пассажирами, я понять не могла. Почему — если уж она остановилась — из нее никто не выходит? Почему не стучат открываемые и захлопываемые двери? Почему не слышны оживленные, монотонные или хотя бы полусонные разговоры? Оба на передних сиденьях — Пржесмицкий и водитель, — одновременно, словно давно и упорно репетировали эти движения, вытряхнули сигареты из мятых пачек прямо в уголки губ, щелкнули зажигалками и выдохнули совокупное облако дыма. Вшола открыл глаза и, не меняя позу, смотрел строго в затылок Пржесмицкому, словно на нем были написаны инструкции о правилах поведения в лесу.

— Что он сказал? — спросила я, чтобы почувствовать, что я не одна в машине.

— Кто? — не оборачиваясь, спросил Пржесмицкий.

— Ваш водитель.

— А что он сказал? — пожал плечами Пржесмицкий. — Он у нас вообще не разговаривает.

— Он сказал «игану».

— Не обращайте внимания, пани, — вздохнул Вшола. — Это он со сна.

— С какого еще?..

— Тсс! — прошипел Пржесмицкий, и я моментально заткнулась. У этого странного человека была удивительная, очевидно, врожденная способность очень точно придавать звукам те или иные оттенки. Тогда, во время первой остановки в лесу, его интонации как бы подсказывали мне: расслабься, не дергайся, радом с тобой друзья. Когда позже, в машине, он отвечал на мои расспросы, в голосе его звучало вежливое безразличие, и только упоминание о сестре выдало его внутреннюю боль. Сейчас в коротком «тсс!» ощущалась такая острая тревога, что мне сразу захотелось, как при выезде из порта, лечь на ребристое дно «татры» и попросить Вшолу набросить сверху плед. Понятно, что делать этого я не стала, но уши, как говорится, навострила.

В «татре» опять воцарилась тишина, однако спустя несколько секунд я осознала, что она вовсе не была абсолютной, — где-то вдалеке раздавался чуть слышный мерный рокот. Это мог быть и шум водопада, и гул камнедробилки, и… За мгновение до того, как я поняла природу этих звуков, Вшола выразил ее одним словом:

— Грузовики…

— Думаешь, несколько? — не отрываясь от ветрового стекла, спросил Пржесмицкий.

— Точно, что не один.

— Откуда они здесь? — он посмотрел на водителя, но тот бесстрастно пожал плечами.

— Мы опоздали на каких-то десять минут, — тихо сказал Вшола.

— Какая разница, на сколько именно! — Пржесмицкий надел шляпу и с совершенно неуместным кокетством лихо заломил поля, потом посмотрелся в боковое зеркальце. — Главное, что опоздали.

— Назад? — спросил Вшола.

— Поздно. Думаю, за нами уже идут.

— В лес?

— Смысл?

— Какой-то выигрыш во времени.

— Прочешут.

— Что будем делать?

— Что и собирались… — Пржесмицкий вытащил пистолет и клацнул затвором, после чего черная штуковина таинственно исчезла где-то в рукаве его плаща. — Поехали!..

В этот момент мысли мои были очень далеко — и во времени, и в пространстве. Лет пять назад я принимала в редакции одного очень неприятного, очень неопрятного и очень талантливого автора. Девочки рассказывали, что судьба у него не сложилась, что он — запойный алкоголик, непризнанный гений, мизантроп и так далее… Помню, у меня тогда были какие-то незначительные замечания к его рукописи, мелочи в общем, на которые — теперь я это понимала хорошо — и внимания обращать не стоило. Но я была молода и тщеславна, и чем талантливей казался мне человек, тем больше хотелось утвердить себя в его глазах. Надо отдать должное автору: он держался в рамках приличия минут десять, терпеливо выслушивая мои рацеи о том, что такое хорошо и что такое плохо в современной эссеистике. Прервал он поток моего красноречия очень своеобразно: вдруг резко положил огромную, с черными ногтями, ручищу на свою рукопись и сказал тихо, но внятно: «Ненавижу баб в журналистике. Они все воспринимают не головой, а жопой!..»

Господи, как же он был прав! В голове у меня еще не отложился короткий диалог Пржесмицкого и Вшолы, а мелкая, противная дрожь уже сотрясала все мое тело, начиная с того самого места, которое так прямо и грубо назвал человек с переломанной судьбой…

Нормальная женщина (а я столько лет причисляла себя к этому благородному, хотя и вечно ущемленному сословию) в преддверии неминуемой стрельбы и сопутствующих матюгов должна была бы тут грохнуться в долгий обморок и очнуться лишь после того, как отгремят выстрелы, отшумит эхо боя и прекрасный офицер Советской Армии нежно возьмет ее на руки, прижмет к своим орденам и медалям и тихо скажет в самое ухо: «Все кончилось, товарищ Мальцева. Мы возвращаемся домой!» Я же только плотно прижала ладонью губы, чтобы дрожь, перекинувшаяся на лицо, не превратилась в оглушительное клацанье зубов. Страшно было до одури, до тошноты. Я понимала, что все мы в этой несуразной «татре» вместе с водителем-молчуном мчимся навстречу коллективной погибели. И не по плану, а как раз наоборот — по причине полного его отсутствия. Машина стремительно неслась сквозь ровный строй польских елей и сосен, и никакой самый завалященький обморок не приходил мне на помощь…

Краешек холодного, бесцветного солнца опасливо, словно нос хулигана в девчачьем туалете, высунулся за моей спиной. «А это значит, — сообразила я, — что мы едем строго на запад. А скажи-ка нам, ученица восьмого класса Мытищинской железнодорожной средней школы имени героев-панфиловцев Мальцева Валентина, какая братская социалистическая страна раскинулась на запад от Польши? ГДР, Иван Тимофеич! Правильно, Мальцева, ГДР. А они суверенные, эти самые Польша и ГДР? Еще какие, Иван Тимофеич! Сувереннее, можно сказать, не бывает! Значит, Мальцева, и государственная граница между ними имеется? А как же, Иван Тимофеич! Что это за суверенность такая, ежели без границ? Без колючей проволоки с электрическим током! Без вспаханной полосы и злобных овчарок! Правильно мыслишь, девочка! А кто же охраняет границу? Пограничники, Иван Тимофеич! Понятно, что не вагоновожатые! Ты мне скажи, какие пограничники? Польские, Иван Тимофеич! Польские и немецкие. Каждые — со своей стороны. А что они защищают? Завоевания социализма, Иван Тимофеич! От кого? От врагов. Дура ты, Мальцева, хоть у тебя и мать еврейка! Если оба эти государства — братские страны народной демократии, то от кого же в таком случае им свою общую границу защищать, а?..

И ведь прав он, старый сухарь и тайный антисемит Иван Тимофеич Горянко, который, по его собственному признанию, географию начал изучать в войну, „с ППШ в руках“. Граница здесь действительно должна быть спокойной. Потому-то мои молчальники и двинулись в эту сторону. Но кто же их опередил? Что за грузовики там впереди? Кого они ищут? Нас? Меня? Но я лично ничего полякам не сделала. Да и немцам тоже. Зато эти…»

«Эти» сидели так, словно им приказали замереть. Каждый занимался своим делом. То есть водитель вел машину, а Пржесмицкий и Вшола молчали.

— Пан Пржесмицкий… — это были мои первые слова после его страшного «тсс!».

— Да, пани?

— Вы не ответили на мой вопрос.

— У вас их столько, что я просто не успеваю.

— Что за слово и на каком языке сказал ваш водитель?

Я увидела, как затылок Пржесмицкого медленно багровеет.

— Видите ли, пани, — осторожно начал Вшола, явно пытаясь разрядить ситуацию, — в свете того, что всем нам предстоит в ближайшие несколько минут, ваш вопрос… э-э-э… не совсем актуален.

— Вы хотите сказать: неуместен?

— Именно это, пани, я и хотел сказать, спасибо.

— А что нам предстоит в ближайшие несколько минут, пан Вшола?

— Как вам объяснить… — Вшола уставился в уже совершенно сизый затылок Пржесмицкого, словно взывая о помощи. Но майор молчал, очевидно приберегая свое красноречие для более подходящего случая.

— Объясните так же вежливо и интеллигентно, как вы умеете, пан Вшола, — грубо польстила я соседу. — И вообще, я уже несколько часов мучаюсь, пытаясь вспомнить: где я могла вас видеть?..

Мне не нужны были никакие ответы, мне вообще все было ясно: нас искали, преследовали, нас уже почти взяли. Какая разница, кто именно перестреляет этих трех мужиков и меня за компанию с ними — поляки, немцы или мои гуманисты-соотечественники?! Единственное, чего я хотела в те минуты, — это разговаривать, общаться, не чувствовать себя в одиночестве. К моему удивлению, приступ страха почти прошел, я чувствовала себя гораздо увереннее. В какой-то момент мне даже показалось, что опасения моих попутчиков преувеличены: таким тихим, спокойным и — по мере того как все вокруг светлело и наполнялось жизнью — безмятежным выглядело шоссе, сжатое стенами густого зелено-белого леса.

— Вы очень мужественная женщина, пани… Вэл, — не оборачиваясь, буркнул Пржесмицкий.

— Откуда вы знаете это имя? — быстро спросила я.

— Вы состоите из сплошных вопросов.

— Так откуда?

— Мне его назвал один человек. Он сказал, что это имя — пароль.

— Пароль для чего?

— Пароль, с помощью которого я могу обрести ваше доверие.

— А кто этот человек?

— Вы его не знаете и не можете знать, — вздохнул майор.

— А зачем вам мое доверие, пан Пржесмицкий?

— Вы — женщина, пани…

— Логично.

— А познакомились мы при несколько… странных обстоятельствах. Счет шел на секунды. Могла возникнуть ситуация, при которой нам была бы необходима ваша помощь… Но вы вели себя весьма достойно.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Вы можете дать мне оружие? — тихо спросила я.

Пржесмицкий резко обернулся.

— Зачем?

— У меня такое ощущение, что все мирные способы разрешения конфликта уже исчерпаны. Я права?

— Отчасти.

— Яснее, пожалуйста. Это очень важно.

— Это касается нас, но не вас, пани.

— Не понимаю…

— Очень скоро мы натолкнемся на патруль, — вдруг быстро заговорил Пржесмицкий. — Я не знаю, кто это будет — пограничники, полиция, армейские части или контрразведка… Прорываться через них — затея, лишенная смысла. С таким же успехом можно пробивать головой бетонную стену — одни шишки и никакого удовольствия…

— На что в таком случае вы надеетесь?

— Я и пан Вшола — офицеры польской контрразведки…

— А я — приемная дочь Михаила Андреевича Суслова.

Вшола прыснул.

— У нас крепкие документы, пани, — не реагируя на мою реплику, продолжал Пржесмицкий. — Учитывая тот факт, что причина такого рода мероприятий в доселе спокойном месте мне известна, то это, вполне возможно, сыграет нам на руку…

— С вами очень приятно беседовать, пан Пржесмицкий, — я безуспешно пыталась придать своим словам хотя бы относительную благожелательность. — Все так понятно, так исчерпывающе…

— Они ищут вас, пани.

— Вы знаете, я догадалась.

— А мы вас уже нашли.

— Ага. И везете почему-то в сторону ГДР. Может, вам напомнить, уважаемый пан: я живу не в Дрездене, а в Москве… И везти вы меня должны — если, конечно, действительно являетесь польскими контрразведчиками — прямо в противоположную сторону. И желательно не с комфортом, а в наручниках…

Водитель резко затормозил, от чего я по инерции полетела вперед и больно ударилась лбом о его мощный затылок.

Пржесмицкий, не обращая внимания на странный маневр водителя, сдвинул шляпу на затылок и запустил пятерню в ту часть темени, где когда-то у него росли волосы, и, может быть, даже густые. Вшола смотрел на меня взглядом, в котором читалось искреннее восхищение. Что касается моей реакции, то я опять испугалась: признаваться самой себе, что я оказалась сообразительней трех профессионалов-мужчин (а что они профессионалы, я после ковбойских игрищ на камбузе «Камчатки» не сомневалась), было не так приятно. Куда больше меня бы успокоила их высокомерная или снисходительная усмешка: дескать, что с нее, с бабы, возьмешь?

Но они вдруг задумались.

Все трое.

Тишина в салоне «татры» воцарилась роковая. Такая тишина сопутствует рождению не одного, а целого взвода милиционеров. И чем дольше они молчали, тем страшнее мне становилось.

— Са ахора! — вдруг мрачно буркнул Пржесмицкий, и в ту же секунду «татра», визжа тормозами, резко развернулась и помчалась в ту сторону, откуда с такой же скоростью летела уже много часов подряд.

— Пан Пржесмицкий, — осторожно подала я голос.

— Что?

— Я поняла, что вы сказали водителю…

— Вы очень догадливы, пани.

— Но я не сообразила, на каком языке вы это сказали?

— Неужели? — пожал он плечами.

— У меня такое ощущение, что я где-то уже слышала эту манеру произношения…

— Неужели это настолько важно?

— Моя мама с детства говорила мне: «Когда нечего делать, есть два разумных занятия — либо ковырять в носу, либо думать, почему это делать некрасиво».

— То, что вы сказали, звучит не совсем по-русски.

— Любопытно! — Я подалась вперед, чтобы увидеть хоть краешек лица Пржесмицкого. — Вы правы: мама говорила это не по-русски.

— Неужели на французском? — усмехнулся Пржесмицкий.

— На идиш.

— И вы тоже знаете этот язык?

— Конечно. Потому-то я и почуяла что-то знакомое. Вы израильтяне, да?

— Послушай внимательно, девочка, — тихо сказал Пржесмицкий, полуобернувшись ко мне и продолжая краем глаза наблюдать за лентой шоссе, стремительно уносившейся куда-то под днище «татры». — У тебя хорошая еврейская голова. Я не знаю, как ты попала в такой переплет, но, вполне возможно, именно она тому причиной. Чем меньше ты будешь знать о нас, тем лучше для тебя. Я мало что могу тебе сказать. У каждого свое дело. Сейчас мое дело заключается в том, чтобы сохранить эту голову, — он осторожно коснулся кончиком указательного пальца моего лба, — доставить ее в безопасное место и передать надежным людям, которые возьмут на себя дальнейшие заботы о тебе. А потому, что бы ни случилось, как бы ни повернулись события — не лезь ни во что! Они не убьют тебя. Во всяком случае, не убьют сразу. Им захочется все разузнать, кое-что прояснить, короче, ты выиграешь немного времени, а это — шанс…

— А что будет с вами?

— Это наши проблемы, — вдруг заговорил Вшола. — У тебя своя страна, у нас — своя.

— Но вы рискуете собой из-за меня, я же не идиотка, чтобы не понимать этого!

— Это наша работа.

— Ваша работа — получить по пуле в лоб из-за иностранки, которую вы впервые видите?!

— Представь себе, — улыбнулся Пржесмицкий.

— Постойте, я, кажется, начинаю понимать!.. Наверное, вы решили меня спасти и рискуете собой потому, что я еврейка. Да?

— Если бы это зависело только от меня, я бы действительно делал то, что делаю сейчас, ради каждого еврея на свете. Независимо от того, в какой стране он живет. Но ты не права, девочка. Твоя национальность здесь совершенно ни при чем. Хотя нам и приятно, что ты — наша соплеменница. И не надо больше расспросов. Все, что нужно, ты узнаешь потом и не от нас…

— Если только мы доживем до этого «потом», — тихо сказал Вшола.

Я вскинула голову и увидела, что вдалеке, примерно в километре от нас, шоссе чем-то перегорожено. Еще через несколько секунд мне в глаза ударил резкий солнечный блик, отразившийся от бокового стекла пятнистого армейского грузовика, в котором я почти сразу узнала родные очертания советского ЗИЛа. Перед грузовиком, стоявшим поперек шоссе, копошились фигуры в шинелях и с автоматами. На головах у них чернели польские конфедератки, и это обстоятельство почему-то успокоило меня. Больше всего я боялась встречи с соотечественниками.

— Наручники на меня так и не наденете? — сквозь зубы спросила я.

— Во-первых, мы не носим с собой наручников, — не оборачиваясь ответил Пржесмицкий. — А во-вторых, не стоит переигрывать: тебе и так никуда не деться в окружении трех мужчин. Сиди тихо. Изображай из себя убитую горем преступницу. Смотри на нас ненавидящим взглядом. Словом, включай на полную мощность свою еврейскую голову и помогай нам. Если начнется перестрелка, падай вниз. Ни о чем не спрашивай, никуда не лезь — просто падай вниз и затихни, пока все не кончится. Поняла, Вэл?

— Поняла, — кивнула я.

Вшола посмотрел на меня каким-то странным взглядом.

— Что-то не так? — спросила я.

— Нет-нет, пани, вы выглядите просто замечательно. Мне почему-то очень хочется ответить на ваш вопрос.

— Какой именно?

— Относительно того, где вы могли меня видеть.

— Знаете что, пан Вшола, — я посмотрела на это прекрасное мужское лицо — открытое, мужественное и в то же время по-детски незащищенное, с пронзительным взглядом черных семитских глаз — и представила себе, что через несколько секунд оно может стать мертвым. Что этот мужчина, самой природой созданный для любви и нежности, навсегда исчезнет из жизни, что от него останется лишь холодное тело, которое закидают тяжелыми комьями глины в свежевырытой яме… Я сглотнула вязкий ком, подступивший к самому горлу, и улыбнулась. — Знаете, пан Вшола, я уже и так догадалась. Просто я до конца не уверена. Давайте сделаем так: когда все кончится, я скажу вам сама, где я вас видела.

— Договорились, пани.

— Ну все, — буркнул Пржесмицкий. — Начинайте делать несчастное лицо.

— Да Господи! — воскликнула я. — Уж что-что, а это…

22

США. Вашингтон, округ Колумбия

6 января 1978 года

Юджин запарковал машину у небольшого двухэтажного дома с черепичной крышей на маленькой немноголюдной улочке, примыкающей к Лексингтон-авеню. После шестидесятых годов, когда столица стала все быстрее превращаться в настоящий административный и правительственный центр, среди «белых воротничков» истэблишмента постепенно распространилось и укоренилось мнение, что жить в Вашингтоне — городе клерков, адвокатов и негров — непрестижно и бесперспективно. Высокопоставленные правительственные чиновники, крупные юристы и финансисты, которым по характеру их работы необходимо было часто бывать в Вашингтоне, стремились обосноваться как минимум за пятнадцать миль от столицы с ее толчеей, уличными пробками и бесконечными демонстрациями у Белого дома. Уолш, которому его дом достался в наследство от родителей, жил здесь с довоенных лет и, скорее всего, просто не задумывался о вопросах престижа или не придавал ему серьезного значения, поскольку большую часть своего времени проводил в Вирджинии, где ему по должности был положен достаточно удобный и удаленный от людских глаз особняк в пятнадцати минутах езды до главного здания ЦРУ в Лэнгли.

По привычке осмотревшись, Юджин перемахнул четыре ступеньки, ведущих к добротной деревянной двери с потемневшей бронзовой табличкой, на которой готическим шрифтом было выведено: «Д-р Сэмюэль Кирш, издатель», и придавил белую кнопку звонка.

Уолш открыл почти сразу, словно стоял в ожидании гостя с другой стороны двери. Выглядел он достаточно живописно: поверх добротного стеганого халата, шалевой воротник которого был оторочен темновишневым кантом, на Уолше был кокетливый женский передник, весь в муке и с явными следами яичного желтка.

— Раздевайся, — буркнул Уолш, кивком указывая на вешалку.

Повесив на крючок кожаную куртку, подбитую собачьим мехом, Юджин пригладил волосы и, миновав довольно запущенную столовую, проследовал в просторную кухню, которая вполне могла бы служить мини-выставкой достижений американской бытовой техники. Собранных здесь холодильников, морозильных шкафов, микроволновых печей, всевозможных кухонных комбайнов и духовок вполне хватило бы для оснащения кулинарных служб при ресторане нью-йоркского отеля «Пьер». Этого увлечения своего босса Юджин не понимал еще и потому, что хорошо знал: Уолш бывает в своем вашингтонском доме не чаще одного-двух раз в полгода. Его жена умерла пять лет назад, а единственная дочь, еще до смерти матери, вышла замуж за какого-то цюрихского банкира, обзавелась тремя детьми и с тех пор почти не покидала Европу.

Уолш между тем вернулся к занятию, от которого его оторвал звонок гостя: возложив свои внушительные ладони на толстую скалку, заместитель директора ЦРУ методично раскатывал огромный лист желтого теста.

— Ждете гостей? — спросил Юджин, усаживаясь на высокий табурет по другую сторону гигантского кухонного стола с встроенными шкафами, полками и ящиками.

— Ждал, — не отрываясь от скалки, ответил Уолш.

— Следовательно, это высококалорийную простыню вы готовите специально для меня?

— Для нас.

— Что это будет?

— Пицца.

— У вас в роду были итальянцы, сэр?

— Меня научили делать ее на Сицилии. В сорок четвертом…

Пока они обменивались ничего не значащими фразами, Юджин продолжал размышлять о причинах странного поведения Уолша. Чрезвычайным был уже тот факт, что служака Уолш в будний день, в самый разгар работы, покинул Лэнгли, уехал в Вашингтон и занялся приготовлением пиццы. А то, что босс позвонил Юджину накануне ночью и пригласил к себе в гости, вообще казалось дурным знаком. Юджин мысленно перебирал самые фантастические варианты, но так и не смог отдать предпочтение какому-нибудь из них. Ибо ему еще ни разу не удавалось «просчитать» своего босса.

…Когда пицца была съедена, а оплетенная соломкой бутылка «Кьянти» почти опустела, Уолш вытер губы салфеткой, не вставая с табурета, протянул руку к ближайшему шкафчику, достал оттуда толстую сигару, освободил ее от целлофановой обертки, отгрыз кончик и метко выплюнул его в мусорную корзину.

— Здорово! — Юджин похлопал в ладоши. — Вам будет чем заработать на жизнь после выхода в отставку.

— А тебе?

— А мне уже пора?

— У тебя серьезные проблемы, Юджин.

— Вы не могли сообщить мне эту новость в Лэнгли?

— Не мог.

— И что из этого вытекает?

— Знаешь, чем отличается мое поколение от твоего?

— Возрастом.

— Твое поколение всегда интересуется следствиями, а мое — причинами.

— Вы умнее.

— Просто дольше прожили.

— Не скромничайте, босс.

— Не хами, сынок!

— В чем мои проблемы?

— Твой амстердамский «трофей» заговорил.

— Так бойко, что мне пора подавать в отставку?

— Это интереснейший тип.

— Я думаю — столько околачиваться возле Андропова!

— Нам нужно потолковать, Юджин.

— Я слушаю вас, босс. Обожаю обсуждать собственные проблемы.

— Показания Тополева, если, конечно, они дойдут до конгресса, могут вызвать самую непредсказуемую реакцию. Тут уже не только разведка, тут — серьезная политика. Короче, этот парень отирался возле стволов самого крупного калибра…

— Что означает ваша фраза «если они дойдут до конгресса»?

— Почти все его показания скорее всего останутся в наших сейфах. Вместе с источником.

— Даже если русские официально затребуют его обратно?

— У нас нет такого человека, — отрезал Уолш. — И никогда не было. А впрочем, это не нам решать.

— Так в чем же проблема?

— Директор внимательно ознакомился с материалами допросов. И у него возникло не совсем однозначное мнение о твоих действиях…

— Сэр, я не покажусь вам чрезмерно тупым, если попрошу выражаться проще? Что вы имеете в виду, черт возьми?!

— Войдя в контакт с той женщиной, ты скомпрометировал себя как офицер ЦРУ. Речь идет о твоих действиях в Аргентине и в Европе. А показания Тополева это полностью подтверждают, — тихо сказал Уолш, не спуская с Юджина тяжелого взгляда.

— Мне достаточно написать прошение об отставке или я должен пустить себе пулю в лоб?

— Ты себе сейчас очень нравишься, да? — мрачно ощерился Уолш.

— Я не совсем понимаю, чего вы хотите от меня, сэр? Оправдываться мне не в чем. Компрометацию офицера ЦРУ я всегда представлял себе несколько иначе. В то же время я не настолько туп, чтобы не считаться с мнением директора. Следовательно, я жду ваших указаний. Коль скоро именно вы преподнесли мне эту новость, логично предположить, что вы же и подскажете мне, что делать дальше.

— И ты готов следовать моему совету?

— Я этого не говорил, сэр.

— Хорошо… — Уолш ткнул сигару в пепельницу и сделал несколько вращательных движений, словно хотел ввинтить окурок в потускневший фаянс. — Спать с женщиной, даже если она иностранка, — это еще не служебное преступление.

— И на том спасибо, — пробормотал Юджин.

— Я не закончил! — неожиданно рявкнул Уолш. — А вот входить в контакт с представителем иностранной разведки и не ставить об этом в известность свое непосредственное начальство… — последовала пауза. — У таких действий есть четкое определение. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, сэр! — на скулах Юджина проступили красные пятна.

— Ты бы никогда не сделал этого, не будь…

— Сэр! — Юджин извлек кольт из заплечной кобуры и осторожно положил тяжелый пистолет на кухонный стол. Потом достал бумажник, вытащил из него пластиковую карточку-пропуск в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли и прикрыл ею рукоятку пистолета. — Считайте это моей отставкой.

— Все не так просто, сынок, — покачал головой Уолш. — Ты работаешь не в пиццерии и не можешь уйти просто так, швырнув фартук на стол хозяина. Мне приказано провести служебное расследование. Ты должен дать обстоятельный отчет. Ты должен как следует постараться и убедить нас, что твоя встреча в баре мотеля с тем… м-м-м… господином носила непреднамеренный характер. Ты…

— Простите, сэр, — Юджин поднял руку. — Я не спрашиваю вас, откуда пришла эта информация…

— Ну да? — хмыкнул Уолш.

— Дайте мне закончить! — Юджин вскочил с табурета и приблизился к Уолшу. — Я спрашиваю о другом: кто дал вам право ставить под сомнение мою честь гражданина США? Я проработал в ЦРУ двенадцать лет, я имею правительственные награды, я прошел…

— Не кипятись, — спокойно прервал его Уолш. — И сядь, пожалуйста, на место. Что ты навис надо мной, как цеппелин? Твое личное дело я перечитал как раз перед выездом в Вашингтон, так что нет необходимости рассказывать заместителю директора ЦРУ о послужном списке его офицера. Если бы кто-нибудь в руководстве усомнился в твоей честности, сынок, то тебя бы накормили не пиццей и не в моем доме… Речь идет о твоем несанкционированном контакте, замеченном наружной службой. Информация о нем была передана в Лэнгли согласно существующим правилам. Эта информация, сопоставленная с показаниями Тополева и должным образом проанализированная, свидетельствует явно не в твою пользу. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, сэр.

— Ты понимаешь, что у нас есть к тебе парочка пустяковых вопросов?

— Понимаю, сэр.

Уолш еще раз вытер полные губы салфеткой, запустил руку под халат, вытащил из нагрудного кармана байковой рубашки фотографию и протянул через стол почти к самым глазам Юджина.

— Это он?

— Да.

— Как он тебе представился?

— Грин.

— Ну да, типично еврейская фамилия, — хмыкнул Уолш.

— Я похож на еврея больше.

— Не обольщайся.

— Он пригласил меня в бар мотеля и предложил сделку.

— Скажешь, какую?

Юджин пожал плечами.

— Ты дал подписку о неразглашении?

— Я просто не совсем понимаю, чего вы от меня добиваетесь? Неужели вы думаете, сэр, что если бы этот контакт хоть в какой-то степени ущемлял интересы нашей фирмы, я бы вас не информировал?

— Нет, не думаю, — мотнул головой Уолш. — И потому мне особенно интересно, что такого мог предложить тебе человек из Моссада, что ты проторчал с ним в баре битый час?

— Он сообщил мне, где находится Мальцева.

— Где же?

— По его словам, в тот момент, когда мы с ним говорили, ее этапировали на каком-то судне в Ленинград.

— Кто?

— Он сказал, что КГБ.

— И он связался с тобой лишь для того, чтобы сообщить эту новость?

— Он предложил свою помощь в ее освобождении.

— Акция на море?

— Нет, они планировали осуществить это в Гдыне.

— В обмен на?..

— …информацию.

— Какого рода?

— Им необходимо знать место и время встречи Янга с кем-то из верхушки ООП.

— Обычные еврейские штучки, — пробурчал Уолш.

— Сэр?

— Что еще ты должен был сделать?

— Это все.

— Ты подписал какие-нибудь бумаги?

— Нет, сэр.

— Ты дал ему какую-нибудь информацию?

— Нет, сэр.

— Каким образом им мог помочь сотрудник, не имеющий никакого отношения к Ближнему Востоку?

— Он сказал, что у меня будет возможность получить информацию от высокого должностного лица.

— Он назвал тебе имя этого лица?

— Да, сэр.

— Ты можешь его назвать?

— Да, сэр.

— Кто же он?

— Вы, сэр.

Уолш застыл.

— Я?!

— Так он сказал, сэр.

— И назвал мое имя?

— Да, сэр.

— Оч-чень любопытно… — Уолш потянулся за второй сигарой, потом, видимо вспомнив наставления личного врача, передумал и, подперев подбородок кулаком, уставился на Юджина.

— Я плохо побрился, сэр?

— А?.. — Уолш оторвался от своих мыслей. — Ладно, с этим мы разберемся позже. И убери со стола свой кольт — нечего раскидываться оружием!

— Вы не принимаете мою отставку?

— А я тебе предлагал ее?

— А как же со служебным расследованием?

— Я передумал.

— Вы издеваетесь надо мной, сэр?

— Твоя тупость мне надоела, Юджин! — Уолш через голову стянул с себя фартук и швырнул его в угол кухни. — Считай наш разговор обычной проверкой.

— Вам остается добавить, что этого Грина подослали ко мне вы сами.

— Нет, его подослал не я.

— Значит, он не из Моссада?

— Я этого не говорил.

— А, черт, вы меня совсем запутали! — Юджин засунул пистолет в кобуру и встал. — Я могу уйти, сэр? У меня что-то разболелась голова.

— Через час тебе нужно встретиться с этим… Грином.

— Так кто он такой, черт подери, сэр?!

— Он не обманывал тебя. Все, что он сказал тебе тогда, в Ричмонде, — правда.

— И вы были в курсе дела?

— Да.

— С самого начала?

— Да.

— Это касается лично вас или…?

— Я не могу тебе ответить.

— Но зачем? Зачем весь этот спектакль?!

— Как бы тебе объяснить, Юджин…

— Как угодно, сэр, но только внятно.

— Услуга, о которой просил тебя Грин, должна быть выполнена.

— С вашей помощью?

— Да.

— Но мной?

— Именно тобой.

— Кажется, я начинаю понимать.

— Ну и замечательно, сынок.

— В той сделке был один существенный нюанс, сэр. В виде аванса за мою услугу мне было обещано вытащить Вэл. Они сделали это? Где она?

— Об этом ты спросишь у Грина уже… — Уолш взглянул на свой «Роллекс», — через пятьдесят минут. У входа в кондитерскую «Санрайз». Запомнил?

— Для этого вы меня и вызвали в Вашингтон? — Да.

— Что с Вэл?

— Похоже, что даже всемогущий Моссад не застрахован от неудач…

— Что? — Юджин медленно поднялся с табурета и, опершись обеими руками на стол, впился взглядом в своего босса. — Что случилось?

— Спокойно, сынок! — Уолш не отвел взгляда. — Там что-то произошло, что-то незапланированное… Но с каким знаком — минус или плюс, — я пока не знаю.

— Она жива?

— Известно, что их ребята вытащили ее с советского судна и ушли. Однако в назначенное время в условленном месте их не было…

— Думаете, взяли?

— Эту операцию проводит не наша контора, Юджин, — огрызнулся Уолш. — КГБ пока не докладывает мне о результатах своих акций. Надо ждать сообщений.

— Зачем мне встречаться с Грином?

— Ты должен передать ему кое-что.

— Что?

— Информацию на словах.

— А-а… — Юджин вновь сел на табурет и прикурил сигарету. — Пришло время платить?

— Да, Юджин.

— Вы же помните, сэр, условия сделки, не так ли?

— Ну и что?

— А то, сэр, что пока я не увижу Вэл здесь, в Штатах, я никому и ничего не должен.

— Юджин, — голос Уолша зазвучал очень глухо, словно слова давались ему с трудом. — Речь идет об очень важных вещах. Ты же понимаешь, что я не могу приказать тебе сделать это. Я и так рискую очень многим. Значительно большим, чем может позволить себе заместитель директора ЦРУ. Но поверь мне, сынок: это очень важно. Очень! Речь идет о судьбах миллионов людей. Поверь также, что те люди, которым поручена операция там, в Польше, сделают все, чтобы вытащить Мальцеву.

— Почему вы так уверены, сэр? И почему я должен вам верить? В конце концов, моя личная жизнь не имеет никакого отношения ни к ЦРУ, ни к вашим играм с израильтянами, ни к национальным интересам США.

— А вот здесь, Юджин, ты неправ. Парадокс в том, что все как раз наоборот.

— Извините, сэр, но я действительно не понимаю.

— И не надо, Юджин. Есть вещи, которые тебе лучше не знать. Ты просто вспомни, что именно я помог тебе в Аргентине спасти эту женщину от пули. Я дал команду нашему консульству в Амстердаме выдать ей загранпаспорт. Я собирался прикрывать ее здесь, в Штатах. Почему же ты не веришь в мою искренность сейчас?

— У меня дурные предчувствия, сэр.

— У офицера разведки не должно быть дурных предчувствий. Только аналитический расчет. Ступай и сделай то, что я скажу. И помни, сынок: твой отец был единственным человеком на свете, которого мне будет не хватать всегда…

23

ПНР. Шоссе

6 января 1978 года

Грузовик стоял поперек дороги. Вне всяких сомнений, эта была армейская машина — кузов обтянут коричневатым в бурых пятнах брезентом, а кабина выкрашена в защитный цвет — самый уродливый на свете, технологией изготовления которого в совершенстве владеют только мои соотечественники. Когда мы приблизились метров на сто, я отчетливо разглядела фигуры военных с автоматами, внимательно разглядывавших нашу «татру».

Пржесмицкий был абсолютно прав, утверждая, что попытка пробиться силой через такой заслон — чистая утопия. Я поняла это еще до того, как разглядела за грузовиком краешек тяжелого бронетранспортера, тоже развернутого поперек шоссе. Все это — техника, вооруженные люди и наша черная, сугубо гражданская машина на совершенно безлюдной трассе — напоминало съемки художественного фильма о партизанской войне в Белоруссии. Я даже огляделась по сторонам в дурацкой надежде обнаружить где-нибудь на обочине двугорбую камеру на штативе, пару растрепанных девиц в джинсах, а за ними — бородатого режиссера с безумными глазами, готового истошно завопить в мегафон: «Приготовились! Мотор!! Начали!!!»

Но вокруг не было ни души. Да и кого могло бы занести спозаранок в эту морозную глушь?

Водитель сбавил скорость и плавно притормозил за несколько метров до рослого мужика с автоматом на груди — судя по решительно поднятой руке, это был старший. За ним с видом, не предвещавшим ничего хорошего, переминались еще пять или шесть автоматчиков.

— Вы заметили, что за грузовиком стоит БТР? — быстро спросила я Пржесмицкого.

— Да хоть «катюша»! — он спокойно пожал плечами. — Какое это имеет значение, если нам не преодолеть и этот заслон? То, что вы видите, пани, — всего лишь первый план. В грузовике наверняка не меньше взвода. Оцеплен весь район…

— Документы! — по-польски приказал старший. Одновременно к машине подошли еще двое солдат. Другие трое расположились с правого бока «татры».

— Грамотно, — пробормотал Вшола.

Я уже знала, как именно будут развиваться события. Честно говоря, план Пржесмицкого казался мне не то что наивным (в конце концов, он исходил из ситуации, в которой трудно придумать что-то принципиально лучшее), а каким-то заведомо обреченным. Ну, есть у них документы, допустим даже, что железные. Но ведь и эти лбы с автоматами, грузовиками и бэтээрами рванули сюда на рассвете не грибы собирать и даже не на учения. Их кто-то поднял по тревоге, объяснил задачу, нацелил на выполнение конкретной акции. Они ищут не ветер в поле, а вполне определенных людей. Следовательно, наше разоблачение было только вопросом времени. Достаточно этим полякам связаться по рации с кем надо, чтобы уже через несколько секунд иметь на руках исчерпывающую информацию, в соответствии с которой перед ними — самозванцы, опасные агенты иностранной разведки, на совести которых четыре трупа, в том числе офицер КГБ. И тогда…

Однако мои унылые рассуждения прервало нечто такое, что повергло меня в полное смятение. Пржесмицкий перегнулся через водителя и бросил на своем добротном русском:

— Я не говорю по-польски! Кто старший в вашей группе? Подойдите на два шага!

Поляки на секунду растерялись. А Пржесмицкий, почувствовав заминку, уже наращивал психическую атаку:

— Быстрее! У меня мало времени!

Наконец старший что-то сказал одному из автоматчиков, обошел «татру» и чуть наклонился к открытому окну Пржесмицкого:

— Кто вы? — спросил он по-русски. — Ваши документы!

— Скажите своим людям, хорунжий, чтобы они отошли от «татры» на десять метров, — тихо распорядился Пржесмицкий и, обрывая колебания поляка, с раздражением добавил: — Бога ради, поживее, я — полковник Первого управления КГБ СССР и выполняю спецзадание…

Если бы в тот момент у меня была хоть какая-нибудь возможность выразить свое отношение к происходящему, я бы наверняка устроила Пржесмицкому овацию. Он выбрал совершенно безупречную тактику. Только так можно было навязать свою волю офицеру дружественной армии. Я не знала, что именно задумал Пржесмицкий, как далеко были рассчитаны его ходы, и могла только предполагать, где кончается обычный блеф и начинается серьезное, подготовленное наступление. Однако вел он себя предельно естественно, и даже я на секунду подумала, что в принципе Пржесмицкий и его спутники вполне могли бы быть людьми Андропова. А почему, собственно, нет? Если допустить, что зовут его Петр Петрович, и перечеркнуть в памяти наши дорожные беседы о морали вообще и о евреях в частности, то именно так и должен был выглядеть офицер КГБ, стремящийся как можно быстрее доставить меня в Москву. В конце концов, он же не обязан объяснять первому встречному, кто я такая и каких неимоверных усилий стоило ему отбить свою пленницу у заклятых врагов советской власти.

— Вот мои документы, — сквозь зубы процедил Пржесмицкий, когда автоматчики отдалились от машины на несколько метров. Он развернул красную книжицу и ткнул ее почти в нос поляку: — Я — полковник Кольцов, а это — мои люди. Насколько я понимаю, вы находитесь здесь по тому же делу. Немедленно свяжите меня с моим начальством!..

— Простите, пан полковник, — офицер не без уважения вернул ему удостоверение, — но у меня есть связь только с моим непосредственным командованием…

— Вы из контрразведки?

— Никак нет, пан полковник! Мы — армейское подразделение. Саперы. Я получил приказ перекрыть этот квадрат. Вот и все…

— Ладно! — Пржесмицкий взглянул на часы, вмонтированные в приборную доску «татры». — Время поджимает, вот беда… Как я могу связаться с управлением контрразведки в Варшаве?

— Не знаю, пан полковник, — хорунжий развел руками. — С командиром нашей дивизии — пожалуйста. А…

— Нет, нет! — досадливо отмахнулся Пржесмицкий. — Это не его компетенция. Скажите в таком случае, хорунжий, как доехать до ближайшего управления контрразведки?

— Вам нужно либо в Гданьск, либо в Лодзь.

— Куда ближе?

— Пожалуй, в Лодзь. Там есть аэропорт…

— Хорошо! — Пржесмицкий удовлетворенно кивнул. — Вы можете дать мне в сопровождение машину с автоматчиками? — Он покосился на меня. — Я везу опасную преступницу, и, боюсь, наши неприятности еще не кончились.

— Да, но…

На лице поляка без труда можно было прочесть краткое содержание «книги сомнений». Это было настолько интересно, что я даже забыла о нависшей над нами угрозе. Этот облеченный властью и держащий в руках оружие офицер одновременно верил и не верил, готов был подчиниться и очень не хотел этого делать, мечтал, что называется, набрать очки и в то же время страшно боялся оскандалиться. В те минуты я буквально молилась на непререкаемый авторитет Комитета государственной безопасности СССР. Только мрачное, непросчитываемое и неоспоримое могущество этой суровой организации могло решить исход лесной авантюры в нашу пользу. Сомнения поляка были понятны: если он сейчас начнет выяснять детали и свяжется по рации со своим начальством, те, в свою очередь, с контрразведкой, контрразведка — с разведкой, разведка — с соответствующим отделом ЦК ПОРП, польские партийцы — с Москвой, уйдет немало времени. Конечно, если он угадал — очередное звание ему обеспечено. А если нет? Если из-за его бюрократизма, из-за неверия в святость красной книжицы с тиснеными золотыми буквами, из-за непонимания сущности интернационального долга будет сорвана важная сверхсекретная операция, — тогда что?..

Наступила гнетущая пауза. Так нередко случается за столом, где собираются не слишком разговорчивые люди. Неловкое молчание, идиотская атмосфера, хозяева глупо улыбаются, гости, не дурней других, начинают изучать узоры на потолке, лишь бы не брать на себя инициативу… Короче, мой рот открылся раньше, чем я успела подумать о последствиях:

— Пан офицер! — заорала я дурным голосом. — Спасите меня! У вас оружие, у вас солдаты! Я готова сдаться в плен представителю польской армии! Бога ради, только освободите меня от этих чудовищ! Меня этапируют, как уголовную преступницу, — это совершенно чудовищно в наш век, пан офицер! Если вы читали документы пятой корзины Хельсинкской декларации…

Хельсинкская декларация и особенно загадочная «пятая корзина» добили поляка окончательно. Он молча приложил два пальца к околышу конфедератки и сказал Пржесмицкому:

— Вы можете ехать, пан полковник. Я дам вам в сопровождение «газик» с пятью автоматчиками. Этого хватит?

— Вполне, — кивнул Пржесмицкий.

— «Газик» поедет перед вами. Пока доберетесь до Лодзи, я оповещу свое начальство. Вполне возможно, что к тому времени оно уже свяжется с вашими товарищами, пан полковник…

— Передайте вашим людям, что время для нас — самое важное.

— Не беспокойтесь, водитель получит команду ехать со скоростью не ниже восьмидесяти километров в час.

— Как ваша фамилия, хорунжий?

— Островский. Владислав Островский.

— Вы — прекрасный офицер, хорунжий!

— Благодарю! — Островский сдержанно кивнул, хотя лицо его вспыхнуло от удовольствия.

Подозвав одного из автоматчиков с переносной рацией, он крутанул ручку полевого телефона, бросил в трубку короткие слова команды, после чего вновь подошел к «татре» и склонился к Пржесмицкому:

— В добрый час, пан полковник. Езжайте…

— Спасибо!

Недовольно ворча, грузовик сдал назад и освободил шоссе ровно настолько, чтобы в образовавшийся коридорчик могла проехать наша «татра». Бэтээр уже стоял на обочине, и солдат в черном стеганом шлемофоне, оседлавший верхний люк, с любопытством наблюдал за нами.

Едва мы выехали на свободную часть трассы, как откуда-то из лесной чащи выпорхнул крытый брезентом «газик» с длинной, как хлыст, радиоантенной и рванул вперед. «Татра» дисциплинированно пристроилась в хвост армейской машине и, сохраняя дистанцию в пятнадцать-двадцать метров, последовала за поляками.

В салоне вновь воцарилась гнетущая тишина.

— Сколько у нас времени? — подал наконец голос Вшола.

— Не больше получаса, — бесцветно откликнулся Пржесмицкий. — Возможно, и меньше…

— Что будем делать? — Вшола задал вопрос самым невинным тоном, словно спрашивал, в каком именно ресторане нам лучше перекусить.

— Надо подумать.

— Мне можно принять участие в этом интимном процессе? — осторожно поинтересовалась я.

— На правах равноправного члена киббуца, — Пржесмицкий повернулся ко мне. — Ваше хладнокровие, пани, сделает честь любому мужчине.

— Не смущайте девушку, пан, — пробормотала я. — А за прием в киббуц — спасибо.

— Знаете, что это такое?

— Читала.

— В «Правде»?

— Давайте отложим идеологический диспут на потом… — я вытерла платком лоб. — Как насчет свернуть куда-нибудь в сторону, а?

— На ближайших двадцати километрах сворачивать практически некуда, — тихо откликнулся Вшола. — Впереди две проселочные дороги. Одна ведет в деревню, вторая — на мельницу. И там, и там — тупик.

— Значит, мы обречены ехать за ними до самого конца?

— Угу, — кивнул Вшола. — Как бараны за козлом.

— Мне не нравится ваше сравнение, — сказала я.

— Мне тоже, — внезапно подал голос водитель. Это была его вторая фраза за все наше путешествие.

— А если имитировать внезапную поломку машины? — предложила я.

— Зачем? — вскинул брови Вшола.

— Ну, я думаю…

— Бесед больше не будет, пани, — решительно сказал Пржесмицкий. — Во всяком случае, мирных. Этот лимит мы уже исчерпали. Боюсь, что ваша блестящая способность к импровизациям в дальнейшем нам не пригодится.

Конечно, он был прав. Собственно, до меня еще раньше должно было дойти, что мы не можем мыслить в одной плоскости. Все мои варианты строились на чисто женской идее: каким-нибудь способом разойтись, разъехаться с нашими провожатыми-охранниками и затеряться в толпе, чтобы дождаться счастливого мига освобождения. Но до этой самой толпы, в которой можно было бы затеряться, нам надо было преодолеть больше ста километров. То есть потратить не меньше полутора часов. А за это время хорунжий успеет позвонить своему комдиву, а тот, в свою очередь, передаст новость о свежеиспеченном полковнике Кольцове куда-то еще, и в результате не позднее чем через тридцать минут нам организуют не одну, а сразу десять торжественных встреч, только без духовых оркестров.

Что касается Вшолы и шофера, то они лучше меня понимали это, и если молчали, как идолы с острова Пасхи, то не в поисках вариантов, а под давлением их избытка. Чуть позднее мне представилась возможность убедиться в том, насколько я была права с этой догадкой. Но тогда я еще не до конца понимала, с кем свела меня судьба, какие странные, необъяснимые, лишь случайно коснувшиеся меня проблемы постоянно решают люди их профессии. Упаси Бог, я вовсе не отождествляла Пржесмицкого, Вшолу и молчуна водителя, имени которого (даже конспиративного) так и не узнала, с их лубянскими коллегами. И не только потому, что первые вытаскивали меня из беды, в которую затянули вторые. Мои попутчики были людьми совсем иного порядка, иной идеи, иного воспитания. Я не могла тогда объяснить этот ничем не подтвержденный и маловразумительный вывод (сейчас уже могу). Но я чувствовала это по-женски, строя свои выводы не на логике, а на интуиции. И, право же, мне еще никто не доказал, что интуитивный метод постижения истины хуже других. И чем меньше оставалось времени, чем ближе подступал критический момент, тем яснее я сознавала, что без насилия, без жертв, без убийств из этой петли нам не выскользнуть.

Сказав про себя «нам», я вздрогнула.

«Означает ли это, что ты с ними заодно? — спросила я себя. — Что через несколько минут ты пусть не одобришь, пусть не воскликнешь „Браво!“, как восторженная школьница на тесной галерке „Таганки“, но терпеливо и не закрывая глаз будешь смотреть, как твои спутники начнут стрелять из пистолетов, или бросать гранаты, или сделают еще что-нибудь ужасное с абсолютно невинными людьми? Видимо, да. Видимо, я с ними заодно. Уже заодно. Я не спорю, мне никто не давал права казнить или миловать. Но никто и не отнимал у меня разума, который с занудством преподавателя черчения твердит не переставая: „Ты тоже ни в чем не виновата!“ Как и сестра Пржесмицкого, сожженная в Треблинке. Как тот парень, друг Юджина, которому на крыше виллы в Буэнос-Айресе разворотил голову бровеносный Андрей. Как моя несчастная мама, которой даже не сообщат, что ее единственную обожаемую доченьку закопали где-то в польском лесу. Пусть это ужасно, пусть это крайне бездуховно, пусть это эгоистично в конце концов, пусть потом я буду всю жизнь мучиться, пусть! Но когда из двух невинных людей один обязательно должен умереть, я не хочу, чтобы этим человеком была я!

Не хочу! И людей, которые помогают мне выжить, я не смогу предать, не смогу осудить за варварство, за пренебрежение вечными человеческими ценностями. Я никого не просила кооптировать меня в страшный мир, который кучка узколобых кретинов с вузовскими ромбиками в петлицах и талонами для отоваривания в кремлевской „кормушке“ назвала передним краем борьбы за коммунизм. Я по-комсомольски честно, как учили меня в школе, семье и университете, собиралась прожить отпущенную мне единственную жизнь в атмосфере самообмана, лжи и лицемерия. Мне не дали, не позволили. Наверно, это плохо. Теперь я понимаю, как счастливы люди, которым до самой смерти, до покосившейся могильной ограды удается сохранить себя в облегающем эластичном коконе, не пропускающем терпкого воздуха реальности. „Он умер с улыбкой на устах…“ Ложь! Мерзкая ложь, похожая на дешевое сливовое повидло! Если человек отходит в мир иной, хоть что-нибудь поняв в прожитом, то на лице его застынет боль, ужас, страх, ненависть, желание жить, все что угодно, только не улыбка! И коли меня сунули в человеческую грязь, оплатив командировочные расходы и проживание в отелях, но не снабдив при этом иной философией, иными взглядами, коли меня лишили последнего шанса умереть с улыбкой на устах, я должна создать его сама. Чтобы выжить! Чтобы сохраниться! Чтобы не потерять уважение к себе! Только так!..»

О чем думали мои попутчики, я уже знала. Но страха теперь не испытывала, а с нетерпением и надеждой ждала спасительного мига, когда прервется эта страшная дорога к наручникам, тюрьме и гибели, когда перестанет мелькать перед глазами надоевшая стена шоссе, перестанут валиться с двух сторон нескончаемые стены холодного леса. Я верила: что-то они обязательно придумают. В конце концов, это их работа, их профессия…

— Один шанс они нам все-таки дали, — негромко заметил Пржесмицкий и закурил.

— Всего один? — робко спросила я.

— Какой? — выдохнул Вшола.

Водитель, как я и ожидала, промолчал.

— Они едут впереди.

— Ну и что? — Вшола пожал плечами. — Они же следят за каждым нашим движением. Полог откинут, пять стволов держат нас на мушке. Ты думаешь, тот хорунжий — законченный болван? Он просто перестраховщик. Возьми чуть в сторону, и они откроют огонь без предупреждения. Хочешь попробовать или поверишь на слово?..

— Из тебя вышел бы отличный гид, — усмехнулся Пржесмицкий. — Что видишь, то и описываешь…

Он тычком загасил сигарету в пепельнице и, не оборачиваясь, сказал:

— Вэл, постарайтесь незаметно исчезнуть из поля зрения автоматчиков.

— Я не ведьма! — огрызнулась я, чувствуя, как до предела натягиваются струны нервов. — И в окно вылететь не могу!

— Разумеется, вы не ведьма! — неожиданно мягко сказал Пржесмицкий. — Вы — очаровательная женщина, которую просто утомила длинная и сопряженная с нервотрепкой дорога. Вам хочется прилечь. Откиньтесь на спинку, пожалуйста…

Я молча повиновалась.

— Удобно?

— Как в гробу.

— Прекрасно! Это именно то ощущение, на которое я рассчитывал…

— Мы что, проводим генеральную репетицию собственных похорон? — не понимая, чего он добивается, я распсиховалась. — Тогда почему вы решили начать с меня?

— Вэл, если мне не изменяет память, у вас довольно длинные руки… — продолжал Пржесмицкий, не обращая никакого внимания на мои выпады.

— На что вы намекаете?

— Только на сантиметры. Какая из ваших рук в данный момент ближе к полу?

— П-правая, — тихо призналась я, смекнув наконец, в чем дело.

— Прекрасно, Вэл! Тогда попробуйте вашей правой ручкой оторвать от пола резиновый коврик…

— Он что, прибит гвоздями?

— Мы это обсудим потом, Вэл. А пока вы только попробуйте…

Чтобы не изменить позу откинувшейся на спинку сиденья утомленной дамы, я должна была действовать указательным и средним пальцами левой руки. А их сил явно не хватало для эффективной борьбы с клеем неизвестного мне производства. Коврик не хотел поддаваться.

— Не могу! — простонала я. — Чем вы его клеили, мать вашу?!

— Оставьте в покое мою мать, — голосом психиатра, отвлекающего пациента от попытки выброситься в окно, произнес Пржесмицкий. — Попытайтесь. Это очень важно. Считайте, что от этого зависит все. Ну!..

Обламывая ногти, я предприняла отчаянную попытку подкопаться под коврик и через несколько секунд почувствовала, что он понемногу отходит. Еще пара движений, резкая боль от едва не сломанного ногтя на указательном пальце — и угол коврика отстал от пола.

— Все! — выдохнула я. — Это стоило мне двух сломанных ногтей…

— Я оплачу вам услуги маникюрши, — не оборачиваясь, кивнул Пржесмицкий. — Теперь действуйте ногой. Носком туфли попытайтесь отогнуть коврик от пола как можно дальше!

Когда я выполнила и эту инструкцию, причем настолько успешно, что, перегнувшись, коврик как бы сложился вдвое, то увидела днище машины, в котором было утоплено нечто продолговатое, обернутое грязным тряпьем…

— Видите? — спросил Пржесмицкий, по-прежнему не отрывавший взгляда от «газика».

— Да, хотя и не понимаю, что это такое.

— Неважно, Вэл. Подденьте эту трубу носком вашего сапога, чтобы она вышла из пазов.

— Мои сапоги не железные! — проворчала я.

— Мои нервы — тоже! — с угрожающей интонацией сообщил Пржесмицкий. — Действуйте, черт побери! У нас почти нет времени!..

Теперь пришла очередь ломать пальцы на правой ноге. По мере того как я выковыривала (не уверена, что этот глагол хоть как-то можно соотнести с моими движениями) неизвестный предмет из пазов, он все больше и больше напоминал мне студенческий тубус для чертежей. Когда же он наконец встал перпендикулярно полу, я сообразила, зачем мучилась.

Это был гранатомет.

Совершив ужасное открытие, я онемела.

Тем временем удивительную гибкость стал демонстрировать Вшола. Он зацепил гранатомет левой ногой, ловко перебросил его к себе на колени, засунул руку куда-то под сиденье машины, извлек оттуда остроносую, противного зеленого цвета гранату и неуловимым движением утопил ее в хромированном жерле трубы.

— Я готов, — тихо сообщил Вшола.

— Внимание! — прорычал Пржесмицкий. — Отсчет с десяти. Ноль — все ложатся на пол, а ты, — он кивнул водителю, — тормозишь. Граната у нас одна, следовательно, и шанс один.

— Понял, — кивнул Вшола.

— Десять… Девять… Восемь…

Признаюсь честно: выдержки у меня не хватило — я свалилась на ребристое дно «татры» при счете «два» и до боли в веках зажмурилась. Через пару секунд раздался гулкий хлопок, сопровождаемый резким свистом. Ощущение было такое, словно над моей головой откупорили столитровую бутылку шампанского. А еще через долю секунды — резкий визг тормозов, острая боль в плече от удара о железное основание водительского кресла и взрыв…

В ушах у меня все звенело, и этот звон металлическими молоточками барабанил по мозгам. Наконец чьи-то сильные руки обхватили меня за плечи и вернули в полувертикальное положение.

Первое, что я увидела, открыв глаза, была глухая стена леса, обильно припудренная снегом. Ничего не понимая, я скосилась в сторону Вшолы, и тут только до меня дошло, что от резкого торможения «татру» развернуло ровнехонько поперек шоссе. Справа я увидела полыхающий костер, а еще через мгновение в ноздри ударил ни на что не похожий смрад — какая-то жуткая мешанина из запахов жженой резины, серы, паленой шерсти и чего-то еще, что мне почему-то не захотелось распознавать.

— Маэр! — крикнул Пржесмицкий, и я поняла, что этот окрик на языке, к которому я стала потихоньку привыкать, относится к водителю. Самый великий молчальник из всех, кого мне доводилось встречать доселе, кряхтя, извлекал свою массивную тушу из тесной впадины между креслом, рулем и педалями. Вывернувшись наконец из капкана, он неодобрительно взглянул на жуткое крошево из кусков битого стекла, свисающих ошметков резины и покореженной пластмассы, в которое после снайперского выстрела Вшолы превратилось тонированное ветровое стекло «татры», и повернул ключ зажигания. Мощный мотор взвыл, точно потревоженный лесной зверь. Машина резко взяла с места и, объехав горящий остов «газика», устремилась вперед.

— А, может?.. — робко начала я, но Пржесмицкий сразу понял мой недосказанный вопрос и угрюмо пробурчал:

— В той машине помощь уже никому не потребуется…

Прошло не менее двух минут, прежде чем до моих затуманенных мозгов дошел смысл сказанного. Шесть молодых здоровых парней перестали физически существовать только потому, что три месяца назад шеф-редактор одной комсомольской газеты имел неосторожность сообщить своей любознательной сожительнице об изданном в США справочнике «КГБ». Воистину неисповедимы пути Господни!

Оглушенные залпом гранатомета, зябко поеживаясь от врывавшегося в разбитое ветровое стекло морозного воздуха, мы ехали молча. Каждый из моих попутчиков смотрел в одну точку, явно не желая ни с кем встречаться взглядами. Где-то в глубине моего сознания мелькнула мысль, что это все-таки лучше, чем если бы Пржесмицкий и его команда обменивались мнениями так, будто ничего не произошло. Минут через десять Пржесмицкий достал из внутреннего кармана плаща сложенную карту, взглянул на нее и тронул водителя за рукав.

«Татра» сбросила скорость, осторожно съехала на обочину и по едва различимой с шоссе тропе углубилась в лес. Минут через пять стало ясно, что дальше ехать нельзя: лес стоял перед нами сплошной холодной стеной.

— Выходим, быстро! — скомандовал Пржесмицкий.

Выкарабкавшись из кабины, я с наслаждением втянула в себя пряный, пронизанный запахом хвои воздух и чуть не закашлялась от его чистоты и обжигающего холода. В лесу, естественно, было куда холоднее, чем в машине, пусть даже с разбитым стеклом.

Тем временем мои попутчики, не сговариваясь, похватали из багажника лом и лопаты и начали рыть яму буквально в метре от машины, вдоль нее. Поскольку хоронить им было некого, я тут же догадалась о конечной цели этого спонтанного гробокопательства: они хотели избавиться от «татры». Прикинув приблизительно объем работ и сообразив, что даже трем здоровым мужикам понадобится на это не менее получаса, я вытащила из машины плед, закуталась в него и уселась на поваленную сосну, ставшую, очевидно, жертвой завышенного плана лесозаготовок.

— Может, помочь вам? — из приличия спросила я.

Пржесмицкий и водитель просто не отреагировали, а Вшола, на мгновение подняв разгоряченное лицо, коротко улыбнулся:

— Спасибо, пани. Думаю, мы справимся и без вас…

Они выкопали огромную яму так быстро и с такой сноровкой, словно занимались этим всю жизнь. Любопытно, что в ходе работы ни одного слова так и не было произнесено. По мере того как яма принимала реальные очертания, я поняла всю глубину замысла моих попутчиков: достаточно было опрокинуть «татру» на бок, как она идеально вписалась бы в вырытую для нее могилу. Дальнейшие события полностью подтвердили мою догадку: кряхтя они столкнули тяжелую машину вниз, после чего без перекура снова взялись за лопаты. Еще через пятнадцать минут никто и никогда бы не догадался, что совсем недавно здесь стоял элегантный черный автомобиль, вместе с которым была погребена (навечно ли?) еще одна часть моей сумбурной эпопеи.

Пржесмицкий взглянул на часы и коротко бросил:

— Кадима!

И мы устремились в лес.

Через полчаса я почувствовала, что если сделаю еще один шаг, то вырублюсь в ту же секунду и умру, не приходя в сознание. Стоило мне остановиться, как мои попутчики замерли.

— Что случилось? — спросил Пржесмицкий.

— У меня нет больше сил. Давайте сделаем привал.

— Это невозможно, пани, — он мотнул головой, словно перечеркивая мои пораженческие настроения. — Время уходит. Выбирайте: либо пятиминутный привал, либо — вечный покой.

— Пятиминутный покой.

— Это плохой вариант.

— Но я действительно выбилась из сил.

— Я понесу вас, пани, — Вшола сделал шаг ко мне. — Если вы, конечно, не возражаете.

— Господи, да я всю жизнь мечтала, чтобы хоть один мужик отважился на подобное!

— Считайте, что ваша мечта осуществилась, — деловито бросил Пржесмицкий, забрал у Вшолы лопату и двинулся вперед. Водитель, как привязанный, последовал за ним. Вшола схватил меня за руки, резко изогнулся, и я как-то неожиданно для себя очутилась на его спине.

— Обнимите меня за шею, пани, — предложил Вшола, не сбавляя шага. — Так вам будет удобнее…

— О каких удобствах вы говорите, — искренне возмутилась я. — Вам бы сил хватило — нести на себе такую кобылу! Сколько вам лет, пан Вшола?

— Двадцать пять.

— Вы еще совсем молоды!

— Это вам кажется, пани, — тихо возразил Вшола. — На самом деле мне гораздо больше. На войне мужчины быстро стареют.

— О какой войне вы говорите? В вашем-то возрасте!..

— Вам удобно?

— Вы не хотите отвечать на мой вопрос?

— Мы уже скоро будем на месте.

Поняв, что он не ответит, я сменила тему:

— Куда мы идем?

— Это знает он, — Вшола кивнул в сторону Пржесмицкого.

— И вас даже не интересует это?

— Нет.

— Почему?

— Армия, в которой солдаты не доверяют командирам, никогда не выигрывает сражений.

— Значит, армия, в которой воевали вы, всегда побеждала?

— Пока да, — тихо откликнулся Вшола.

И в этот момент где-то вдали коротко и увесисто прогрохотала автоматная очередь…

24

США. Вашингтон, округ Колумбия

6 января 1978 года

Юджин заметил его метров с двадцати: Грин рассматривал витрину с механическими игрушками и очень напоминал любящего папашу, озабоченного исключительно тем, как бы угодить своему отпрыску.

Перейдя улицу, Юджин подошел к нему со спины и негромко спросил:

— Любите игрушки?

— Очень, — не оборачиваясь, ответил Грин. — У меня в детстве таких не было. А сейчас уже поздно покупать…

— Давно ждете?

— Нет… — Грин повернулся. — Поговорим здесь или зайдем куда-нибудь?

— То, что мне нужно сказать вам, вряд ли займет больше десяти секунд.

— Мне тоже нужно кое-что вам сказать…

Юджин почувствовал, как тревожно заныло сердце, даже веко вдруг запульсировало. И хотя холеное, выражающее только учтивость и сдержанность лицо Грина, казалось бы, излучало спокойствие, Юджину стало не по себе.

— Может, зайдем в пиццерию? — Грин кивнул на итальянский ресторанчик через дорогу.

— Что угодно, только не пиццу!

— Аллергия?

— Можно сказать и так. Пойдемте, здесь неподалеку есть уютное кафе. Во всяком случае, было лет пять назад…

Они шли вдоль Кэпитал-сквер как совершенно чужие люди, не разговаривая, каждый погруженный в свое. Впрочем, они и были чужими — два человека, столкнувшиеся по случаю или по расчету неведомого игрока, как два слепых шара на бильярдном столе. Грин поднял воротник пальто, прячась от пронизывающего ветра. Юджин холода не ощущал, в голове его царил полный сумбур, но он даже не пытался разобраться в своих мыслях. Словно чувствуя настроение попутчика, Грин не заговаривал с ним и мерно вышагивал по слякотному тротуару, внимательно глядя себе под ноги, словно надеясь что-то найти.

…Они уселись за столик у самой стены и дождались, пока официант примет заказ, отпустит дежурную улыбку и исчезнет за темно-вишневыми дверьми с вмонтированными окнами-иллюминаторами.

— Первым делом — моя информация, не так ли? — спросил Юджин.

— Ваша.

— Двенадцатое февраля. Одиннадцать тридцать. Майами. Отель «Марион». Номер 1132.

— Спасибо, — коротко кивнул Грин.

— Не за что. Благодарить нужно почтальона, а не почтовый ящик.

— Теперь о ваших проблемах.

— Вы еще помните о них?

— Насколько мне известно, — поджал тонкие губы Грин, — я пока не сделал ничего такого, что оправдывало бы ваш сарказм.

— Извините. День сегодня какой-то… неудачный.

— Моих людей не было в назначенном месте.

— Она с ними?

— Да.

— Что могло случиться?

— То, чего мы в принципе опасались: они потратили слишком много времени на саму акцию, и противник успел перекрыть пути к отходу.

— У вас есть связь с ними?

— Да, но выходить на нее им запрещено.

— Вы этого тоже опасаетесь?

— Простите меня, сэр, за резкость, — Грин поправил очки, — но тот факт, что ваша мать является уроженкой Восточной Европы, вовсе не означает, что вам известны особенности оперативной деятельности в условиях этого региона.

— Слушайте, Грин, приберегите свою интеллигентность для заседания комитета начальников штабов, ладно?

— Я там не бываю, — Грин неожиданно улыбнулся. — Не приглашают.

— И правильно делают, — не принимая шутки, ответил Юджин. — Что вы хотели мне сказать?

— Что мы честно выполняем условия соглашения. Но как профессионал вы должны понимать: не все в нашей работе зависит только от нас.

— Короче!

— Это все.

— У ваших людей есть шансы выбраться оттуда?

— Пока люди живы, есть и шансы.

— Вы цитируете табличку на дверях операционной?

— Думаю, при входе в морг она была бы более неуместной.

— Приятный у вас юмор, мистер Грин.

— Я предпочитаю на эти темы не шутить.

— Когда у вас может быть новая информация?

Грин пожал плечами:

— Через минуту. Через год. Никогда. Это же русские, Вэл.

— Судя по тому, что у вас нет новостей, они еще живы?

— Очень надеюсь. Хотя и не исключаю другие варианты.

— Какие? — у Юджина вдруг сразу сел голос.

— Менее благоприятные.

— Им можно чем-нибудь помочь?

— Чем? — вскинул голову Грин. — Чем мы можем им помочь, сэр?! Высадить десант на балтийском побережье? Или, может, осуществить танковый прорыв в Польшу через ГДР?

— Если они живы, то приблизительно в каком районе находятся?

— Они направлялись в сторону Ростока, — отхлебывая остывший кофе, сказал Грин. — До цели не дошли. Их ждали в условленном месте больше четырех часов. Они, скорее всего, либо наткнулись на оцепление и повернули назад, либо… — он сделал неопределенный жест рукой.

— Они могли повернуть назад… — Юджин уже не спрашивал, а размышлял вслух.

— Тоже безрадостный вариант, — сухо отрезал Грин и с гримасой брезгливости отодвинул от себя фаянсовую чашку с изображением Белого дома.

— Почему?

— Потому что там километров на пятьдесят-шестьдесят — сплошные леса. И если их отрезали от западной границы, то вовсе не для того, чтобы дать возможность спокойно добраться до Гданьска или Лодзи и раствориться в большом городе. Их будут брать в лесу, оцепив его наглухо и прочесывая каждый сантиметр. Как это умеют делать только русские и немцы.

— А израильтяне?

— Чтобы научиться оцеплять лесные массивы, их надо иметь, — сухо произнес Грин.

— Логично, — пробормотал Юджин. — Какие инструкции получили ваши люди?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, что они будут делать в экстремальной ситуации?

— Потрудитесь сформулировать свою мысль точнее.

— Я точен!

— Мне так не кажется.

— Где вы учились английскому, черт бы вас подрал?! — рявкнул Юджин, теряя терпение.

— В Калифорнийском университете, — спокойно ответил Грин, прямо глядя на собеседника.

— Что они станут делать, если их прижмут? Отстреливаться? Сдаваться? Взрывать на себе гранату? Что?

— Они поступят согласно инструкции.

— То есть?

— А вы уверены, что это тот вопрос, на который я должен вам отвечать?

— Простите… — до Юджина вдруг дошло, что он разговаривает с офицером иностранной разведки.

— Признаюсь вам, — Грин чуть придвинулся к Юджину, — мы даже не предполагали, что масштабы поисковых операций, предпринятых русскими, будут столь внушительными. В другой ситуации я бы сказал, что ваша дама пользуется восточноевропейской известностью…

— Она им очень нужна, — тихо сказал Юджин, думая о своем.

— Догадываюсь, — кивнул Грин. — Даже больше, чем я мог себе представить.

— Жалеете, что связали себя обещанием, Грин?

— Я никогда ни о чем не жалею, — холодно ответил израильтянин. — В данный момент я лишь молюсь, чтобы им удалось вырваться оттуда.

— Чем я могу помочь? — тихо спросил Юджин.

— Если б вы были евреем, я бы предложил вам помолиться вместе со мной…

25

ПНР. Лодзь. Воеводское управление контрразведки

6 января 1978 года

Майору Анатолию Щербе был отведен небольшой кабинет с сейфовой дверью, которая и снаружи, и изнутри открывалась только при наборе определенной комбинации цифр.

Армейский МиГ-17, официально числившийся в составе ВВС Группы советских войск в Германии, приземлился на военном аэродроме под Лодзью. Всего за двадцать минут майора домчал и до воеводского управления контрразведки и проводили в кабинет, где на столе для совещаний уже ждал гостя огромный поднос, на котором шкворчала еще горячая сковорода с жареной крестьянской колбасой, дышал каравай свежевыпеченного хлеба, зеленела деревенская миска с овощным салатом и чернела глиняная кружка с круто заваренным чаем.

Майор не стал задумываться о причинах столь радушного приема. Во-первых, подобные знаки внимания со стороны «братьев по классу и оружию» были привычны и естественны для любого высокопоставленного офицера КГБ, выполнявшего задание в странах Восточной Европы. А во-вторых, Щерба, один из наиболее квалифицированных оперативников генерала Юлия Воронцова, хорошо понимал, чем для него может обернуться неудача его польской миссии. Поэтому, наскоро воздав должное выставленному угощению, он схватил трубку связи с руководителями подразделений оцепления и взялся за работу.

— Здесь двенадцатый! — объявил он. — Какие новости?

— Ищем! — первым отозвался по-русски густой бас.

— Ваш квадрат?

— 19–38.

— Сил хватает?

— Могу соседям одолжить.

— Связь через тридцать минут.

— Понял вас, двенадцатый…

Примерно такими же были еще два сообщения из района поисков.

Пока в трубке негромко потрескивали эфирные шумы, Щерба в очередной раз проанализировал ситуацию. Раскинув на столе карту, он еще и еще раз убеждался, что беглецам деваться некуда. Квадрат оперативных мероприятий был охвачен погранвойсками и спецподразделениями внутренней службы настолько плотно, что незаметно выйти за его пределы можно было только под шапкой-невидимкой…

В десять тридцать Щерба получил информацию о том, что польские саперы элементарно прозевали Мальцеву, сопровождаемую тремя неизвестными, однако не только не расстроился, но даже удовлетворенно потер руки, довольный, что беглецы наконец обнаружили себя и как раз в том районе, где их ждали. Правда, удивляло направление их движения — «татра» прорывалась на восток, но это уже был вопрос второстепенный. По-настоящему насторожила следующая новость: в оперативном донесении подробно излагались факты, связанные с уничтожением группой неизвестных армейской машины Войска Польского, с перечислением имен и званий погибших.

Ровно в одиннадцать залился бесконечной трелью белый телефон, стоявший в отдалении от шеренги зеленых аппаратов.

— Щерба слушает! — негромко откликнулся майор.

— Как дела, Анатолий? — глухо прозвучал в трубке голос Воронцова.

— Неважные новости, товарищ генерал-лейтенант, — прямо сказал Щерба.

— Знаю. «Татру», на которой они прорвались, нашли?

— Пока нет.

— Что так?

— Снегопад, товарищ генерал. И вообще ситуация довольно странная: по времени они просто не могли ускользнуть. Следы протекторов обрываются у обочины шоссе номер 17.

— И?

— Это все.

— Что же машина — растворилась в воздухе?

— Видимо, закопали.

— Значит, надо искать скопление металла. Прочешите этот район с миноискателями.

— Я уже отдал распоряжение. Хотя зона проверки достаточно обширна, товарищ генерал-лейтенант.

— Ничего, Анатолий. Как только найдете машину, район поиска сузится.

— Надеюсь, что так и будет.

— Как оцепление?

— Все по плану.

— Ты как следует проверил? Лазеек не осталось?

— По карте вроде нет, товарищ генерал.

— Точно или вроде?

— По карте все точно. Остальное выясню на месте.

— Когда выезжаешь?

— Через несколько минут.

— В 15.00 я должен докладывать председателю… — Воронцов помолчал. — Хотелось бы, Анатолий, чтобы к этому времени уже были результаты.

— Я сейчас же выезжаю, товарищ генерал-лейтенант. Дальнейшее проконтролирую на месте. О любых новостях буду сообщать сразу.

— Добро! Я у себя.

— Понял вас.

— Если понадобится еще какая-нибудь помощь, звони не стесняясь.

— Ясно.

— Кто был в том «газике», известно?

— Только поляки. Саперы. Шесть человек вместе с командиром и водителем.

— А сколько погибло?

— Все, товарищ генерал.

— Н-да… — в трубке повисла пауза. — Не забудь, Анатолий: эти лесные клиенты меня не интересуют. Ни в каком виде. Оставь их там, где найдешь. И постарайся, чтобы в этот момент там было как можно меньше поляков. Оптимальный вариант — ни одного.

— Понял, товарищ генерал-лейтенант!

— Действуй, майор…

26

ПНР. Лес

6 января 1978 года

Пржесмицкий остановился на месте как вкопанный.

Воцариласьтишина, нарушаемая лишь легкими порывами ветра. И несмотря на то, что когда-то, в другой жизни, я очень любила природу и даже дважды встречала Новый год в лесу, сейчас голые стволы огромных сосен и грозные, укрытые снегом лапы елей внушали мне только одно желание — встать на четвереньки и по-волчьи завыть.

— Что это было? — тихо спросила я, стараясь не слишком громко стучать зубами.

Ответом меня не удостоили. Пржесмицкий вытащил из-за пазухи карту, беззвучно пошевелил губами и, отыскав неподалеку косой пенек, присел на него. Только тут я вспомнила, что все еще сижу верхом на Вшоле. Впрочем, Вшола, кажется, тоже не замечал этого, застыв в абсолютной неподвижности. Освободив моего носильщика от моего груза, я тихо отошла в сторону и молча стала наблюдать за моими сопровождающими. В общем они вели себя как обычно. То есть молчали, изредка обмениваясь короткими маловыразительными взглядами, словно проверяли, все ли на месте. Но моя интуиция, которая давно уже действовала автономно и даже время от времени вступала в конфликт с сознанием, подсказывала, что дела наши плохи. Даже не будучи знакомой с основами топографии, я не могла не понимать, что наше путешествие по безлюдному зимнему лесу имеет смысл только в том случае, если, во-первых, у Пржесмицкого есть какая-то спасительная цель, до которой мы сможем добраться раньше преследователей, либо, во-вторых… Тут в моих вялых логических рассуждениях возникал резкий обрыв, поскольку придумать второй вариант я просто не могла. Куда же мои спасители спешили как угорелые и почему далекая автоматная очередь парализовала их настолько, что вот уже не меньше пяти минут они сидят и ничего не предпринимают?

Только тогда, в эти минуты неожиданного и не принесшего никакого облегчения короткого отдыха после почти часового кросса по пересеченной местности, я сообразила наконец, что все акции Пржесмицкого и его команды с момента, когда нам удалось перехитрить хорунжего Островского, и до этой томительной паузы в лесу были чистой воды импровизацией. Пока я мирно покачивалась на широкой спине Вшолы, мое воображение, сосредоточенное исключительно на предстоящем спасении, рисовало длинные запутанные лабиринты катакомб времен второй, а может, еще первой мировой войны, которые выведут нас на берег Балтийского моря, прямо к всплывающей подводной лодке под флагом нейтрального государства. А то виделся мне летящий на бреющем полете вертолет без опознавательных знаков, с которого падает у моих ног крепкая веревочная лестница, уносящая нас через всю Европу к Средиземному морю с салютующим авианосцем, где ждет на просторной палубе Юджин в ослепительно белой капитанской форме…

Убаюканная мерным аллюром Вшолы, я настолько успокоилась и даже поверила в скорое освобождение от томительной неопределенности своего нынешнего положения и бесконечного, как лес, страха, что позволила себе полностью расслабиться и даже вздремнуть. Как видите, пробуждение было ужасным.

Пржесмицкий молчал, его соратники, свято чтя субординацию, также безмолвствовали, а я, утратив последние крупицы оптимизма, уже начала подыскивать взглядом укромное местечко в относительной близости от нашего совета в Филях на тот случай, если не справлюсь с очередным приступом тошноты на почве животного страха.

Интуиция не подвела меня и на сей раз. Когда мои немногословные попутчики, плюнув на все каноны джентльменского кодекса чести, вдруг все разом заговорили на иврите, мне стало ясно, что ситуация достигла критической отметки.

Говорили они недолго, минут пять, но очень быстро, хотя и негромко, размахивая руками, при этом чертя носками ботинок на снегу (а он падал все сильней и гуще) какие-то замысловатые зигзаги. Больше всего меня поразила разговорчивость водителя. Когда он не молчал, лицо его совершенно преображалось, словно в лесу его незаметно подменили.

Наконец переговоры закончились. Вшола и водитель рванулись куда-то в сторону, в самую чащобу, а Пржесмицкий обернулся ко мне, открыл рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, в последний момент передумал, вновь уселся на пенек, развернул карту и стал изучать ее с преувеличенным вниманием. Понимая, что в душе его происходит какая-то борьба, я решила не форсировать события и, демонстративно повернувшись спиной, стала изучать строение сосновых ветвей путем слабых ударов ногой по стволу. Добившись того, что прямо мне на шапку свалилась хорошая порция слежавшегося снега, я, очевидно, убедила Пржесмицкого в своем полном равнодушии ко всему происходящему, поскольку через пару минут услышала его тихий голос:

— Вы зря обижаетесь, Вэл.

— Кто обижается? — Я так резко обернулась, что с трудом сохранила равновесие. — Я? Вы что, действительно считаете меня идиоткой? Я не обижаюсь, пан Пржесмицкий. Я только надеюсь. Молча. Надеюсь, что вы как следует взвесили степень вашей ответственности за наши судьбы…

Пржесмицкий поморщился.

— Что, не нравится? — наливаясь злобой, тихо осведомилась я. — Чересчур напыщенно, да? Громкие слова? А вы понимаете, что ждет всех нас после того, как вы за неполные сутки отправили на тот свет десять человек?

— Мы, убийцы, ни в чем себе не отказываем.

— Только, ради Бога, не надо изображать из себя супермена! У меня уже была возможность убедиться в вашей доблести, так что… — я вела себя низко и чувствовала это.

— Кто-то из древних утверждал, что впечатление на женщин нужно производить всю жизнь. Хотя бы ради того, чтобы пораньше свести их в могилу.

— Сами придумали?

— Похоже?

Порыв ветра всколыхнул мощные сосновые лапы над моей головой и снова обсыпал меня мелким колючим снегом. А через долю секунды издали отчетливо донеслось:

— Пшеклентный жолнеж…

— Что вы придумали, пан Пржесмицкий?

— Особого выбора у нас, как вы понимаете, нет.

— Что?

— Это проще показать, чем объяснить.

— О Господи, о чем вы?

— Немного терпения, Вэл. Единственное, что вам потребуется в ближайшее время, — это мужество и великое, безграничное терпение.

— Как раз то, чего у меня нет и в помине, — пробормотала я, лихорадочно перебирая в уме варианты, которые могли осенить этого странного человека. — Только не говорите со мной так торжественно, пан Пржесмицкий, словно собираетесь принимать меня в комсомол…

— Хорошо, — улыбнулся он. — Не буду.

В этот момент из чащи вынырнул водитель, выразительно махнул рукой и снова исчез.

— Все готово, — вздохнул Пржесмицкий. — Пошли!

— Куда?

— За мной, куда же еще?

Стараясь ступать точно в след Пржесмицкому, я последовала за ним и через несколько десятков метров оказалась на небольшой поляне, центр которой украшала (или обезображивала, это уж как хотите) свежевырытая яма. На глиняной насыпи сидел Вшола и курил.

— Вы хотите закопать еще одну машину? — поинтересовалась я.

— Не сыпьте ему соль на раны, — улыбнулся Вшола, кивая на водителя.

— Господи, вы опять кого-то убили?

— Пока нет, успокойтесь, — буркнул Пржесмицкий, деловито осматривая яму.

— Для кого вы вырыли эту могилу? — стараясь скрыть страх, я задала этот вопрос сквозь зубы, потому что меня всю трясло.

Зрелище, безусловно, было не из приятных — глубокая яма, трое угрюмых мужчин и одинокая женщина с ошарашенным выражением лица.

— Для нас, — как-то обыденно произнес Пржесмицкий.

— В каком смысле?.. — я уже давно чувствовала, что пальцы на моих ногах, несмотря на теплые сапоги, основательно подморожены. Однако после этой фразы мне показалось, что их ампутировали еще в прошлом веке.

— В самом прямом, Вэл, — Пржесмицкий подошел и неожиданно положил руку мне на плечо. — Успокойтесь, ничего страшного не случится. Вам надо просто понять, что мы задумали… — на мгновение он затих, прислушиваясь к лесной тишине, потом снял Руку с моего плеча, вытряхнул из мятой пачки сигарету и, глубоко затянувшись, выпустил в морозный воздух густую струю дыма. — Мы в капкане, Вэл. Если вы представляете себе, что такое армейское оцепление, то вам будет нетрудно понять, насколько мизерны наши шансы. Скажу больше — шансов нет даже теоретически. Через полчаса-час кольцо сомкнется, и будь мы даже прыткими зайцами, нам все равно не уйти…

— Вы извините, что перебиваю вас, но… — я прерывисто вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Вы что, решили коллективно покончить самоубийством?..

Какое-то мгновение было абсолютно тихо, словно каждый из трех мужчин продумывал сказанное. И только потом все трое, не сговариваясь, захохотали. Правда, хохотали они шепотом, и на это стоило посмотреть.

— Нет, пани! — Пржесмицкий смахнул с ресниц слезы. — Свести последние счеты с жизнью мы еще успеем в старости. Если, конечно, доживем до нее. План несколько иной. Мы трое, — он кивнул на меня и водителя, — уляжемся в эту комфортабельную могилу, а милейший пан Вшола предаст наши бренные тела земле.

— Вы хотите сказать, закопает? — все еще не врубаясь в истинный смысл сказанного, спросила я.

— Совершенно верно, пани, — кивнул Пржесмицкий. — Закопает.

— А что потом?

— Ну, вы же говорили, что вам необходим отдых…

— Да, но не вечный!

— А он и не будет вечным, — мотнул головой Пржесмицкий. — Полежим часов пять-шесть, пока не стемнеет. Надо любым способом дотянуть до темноты. А там…

— У вас есть кислородные баллоны? — с надеждой спросила я.

— Шахахну отам бэ-Эйлат, — буркнул водитель.

— Что он сказал? — переспросила я.

— Он пошутил, — отмахнулся Пржесмицкий. — Нам не понадобятся кислородные баллоны, пани. Земля прекрасно пропускает воздух. К тому же Вшола — лучший в мире специалист по жизнеобеспечению заживо погребенных.

— Тоже мне Карлсон!.. Я с детства боюсь темноты и замкнутого пространства!

— Значит, у вас появился прекрасный шанс излечиться от клаустрофобии. Да и потом, все это время мы будем с вами рядом…

— Дети подземелья, — пробормотала я.

— Ага, — серьезно кивнул Пржесмицкий. — Что-то в этом роде.

— Ну конечно, — я не удержалась от очередной хамской реплики. — О лучшей компании в братской могиле я и не мечтала.

— Ну как, готовы?

— А у меня есть выбор, панове?

— Вы можете сдаться, пани, — тихо сказал Вшола. — В конце концов, это ваше право.

— Лучше в могилу, — я вяло отмахнулась и побрела к краю ямы.

— Погодите, я помогу вам! — опершись рукой о груду свежевыкопанной глины, Пржесмицкий тяжело спрыгнул на дно ямы и протянул мне оттуда обе руки. — Держитесь крепко!

— Надо же, такая галантность в таком неподходящем месте, — проворчала я.

Через мгновение к нам свалился водитель, и Вшола сказал сверху:

— Прикройте головы. Я начинаю…

— Что мне делать? — тихо спросила я. — Стоять? Лежать?

— Вам лучше лечь на живот, как можно выше поднять воротник дубленки, образовать вокруг себя небольшое жизненное пространство и закрыть глаза.

— Я могу вас о чем-то попросить?

— Да, пани.

— Вы можете взять меня за руку? Хоть ненадолго…

— Зачем, пани?

— Мне страшно.

— Конечно, Вэл…

В ту же секунду мои пальцы — холодные, как яма, в которую мы добровольно улеглись — очутились в широкой шершавой ладони Пржесмицкого.

— Ну, как себя чувствуете? — поинтересовался он.

— Как в могиле…

Тем временем Вшола, включив, видимо, все обороты, засыпал нас землей со скоростью крупноковшового экскаватора.

— Вы меня слышите, пан Пржесмицкий? — спросила я, выплевывая жесткий и безвкусный ком глины.

— Что?

— А Вшола?

— Что Вшола?

— Кто его закопает?

— Никто.

— То есть?

— Кто-то же должен сделать наше захоронение незаметным для посторонних глаз.

— Он что, клумбу разобьет на нашей могиле?

— Вряд ли ему хватит на это времени. Но что он полностью сровняет ее с землей и присыплет снегом — это точно.

— А потом?

— Потом он займется выполнением другой задачи.

— Какой?

— Любопытство не оставляет вас даже под землей.

— Его убьют?

— С чего вы взяли?

— Но ведь ему не уйти. Вы же сами сказали, что мы в капкане.

— Ну, кто-то же должен в него попасть…

— Зачем?

— У вас дома водятся мыши?

— При чем здесь мыши?

— Водятся или нет?

— Водились.

— Что вы с ними делали?

— Приглашала к обеду, — пробормотала я.

— Я серьезно.

— Как что? — я хотела пожать плечами и с ужасом убедилась, что не могу. — Ставила мышеловку.

— А когда в нее попадала мышь?

— Звала соседа, чтобы он ее вытащил.

— А потом?

— Потом ложилась спать.

— Так вот, ваши друзья поймают Вшолу и лягут спать.

— Вы идиот, Пржесмицкий?

— Что?

— Мои друзья, как вы их называете, не ложатся спать при исполнении. И они его убьют, — тихо закончила я свою загробную речь.

— Не обязательно.

— «И живые позавидуют мертвым…» Откуда это, пан Пржесмицкий?

— Из Торы. Из Библии, чтобы вам легче понять.

— Это про него.

— Про кого?

— Про Вшолу…

27

ПНР. Лодзь. Воеводское управление контрразведки

6 января 1978 года

«…Какие густые волосы, — думал Щерба, резко отбрасывая окровавленную голову Вшолы назад, на спинку жесткого стула. — И ведь, наверно, не пользуется, зараза, ничем. Просто от природы густые и красивые волосы. Такие бабам нравятся. А я вот, не успело тридцати стукнуть, уже лысею…»

Он вернулся за стол, вытянул из пачки «Явы» очередную сигарету, чиркнул спичкой и, щурясь от едкого дыма, взглянул на арестованного. В течение получаса его обрабатывали два дюжих поляка из местного управления контрразведки, пытаясь выбить хоть сколько-нибудь внятные показания, но тот орал благим матом, что не имеет никакого отношения к убийствам, хотя и признал, что был все это время с той самой группой, которую разыскивали в лесу.

— На что ты надеешься, парень? — тихо спросил Щерба, не выпуская сигареты изо рта. — Тебя взяли в ходе поисковой операции, в которой участвуют как минимум две дивизии. Тебя опознало сразу несколько человек. Твои документы — липа. На тебе и твоих подельниках — десять трупов. Десять! Вы убили кадрового советского офицера. А теперь ты отказываешься отвечать. Я не спрашиваю, кто ты, на какую разведку работаешь, мне на хрен не нужны секретные сведения, государственные тайны и прочая дребедень. Один вопрос: где они?

Вшола молчал, изредка слизывая языком кровь с разбитой губы.

— Может быть, ты сумасшедший? Фанатик какой-нибудь? Псих?.. Отвечай, твою мать! — Щерба сорвался на крик.

— Если вы не понимаете по-русски, — тихо произнес Вшола, — назовите другой язык, возможно, так до вас отчетливее дойдет, что я НЕ ЗНАЮ, где они. Понимаете, пан майор, не знаю!

— Послушай, парень, — Щерба не глядя ткнул сигарету в керамическую пепельницу. — Мы оба — профессионалы. Нет такой разведки в мире, в которой начальники приказывают своим людям умирать. Мне это известно. Понимаешь, если в течение ближайших десяти минут ты не ответишь на этот вопрос — единственный, гарантирую, — то ты уже не нужен. Никому не нужен. Я спущу тебя тут же, на месте, не консультируясь с начальством. Или сдам полякам — те разорвут тебя на части. Ты убил моего коллегу, подонок.

— Я никого не убивал.

— Заткнись! — рявкнул Щерба, обрушивая кулак на стол. — Что бы ты сделал со мной, пристрели я твоего друга? А? Говори, сука!

— Как можно признаться в том, чего не знаешь?

— Я не верю тебе. Ты врешь!

— Что мне сделать, чтобы вы поверили?

— Кто был старшим в вашей группе?

— Не было никакой группы.

— Кто те люди, с которыми ты работал?

— Я их не знаю. Мы встретились три дня назад.

— Где?

— В Варшаве.

— Точнее!

— На Маршалковской, возле цветочного магазина.

— Как вы узнали друг друга?

— Пароль… — Вшола недоуменно пожал плечами.

— Имя старшего?

— Я не знаю. Один из них — он назвался Пржесмицким — приказывал мне. А тот вовсе молчал.

— Его настоящее имя?

— Не знаю.

— Какую разведку он представляет?

— Если я не знаю его настоящего имени, как, объясните, я могу быть в курсе подобных дел?

— На какую разведку работаешь ты?

— Я не имею никакого отношения к разведке, пан майор. Я голландец. Мое имя Нехемия Риспайс. И я никого не убивал, пан майор. Мой приятель по пабу сказал, что можно неплохо заработать. Дал мне билет до Варшавы и пароль к человеку, в распоряжение которого я должен был поступить. Вот и все, пан майор.

— По мокрому, выходит, не работаешь?

— Я этого не говорил, пан майор.

— Ты — наемный убийца?

— Нет.

— Хочешь сказать, обычный уголовник?

— У нас в Голландии это называется иначе…

— Ты был на советском корабле в Гдыне?

— Был.

— Вместе с Пржесмицким?

— Да, пан майор.

— Ты видел, как он убил там двоих?

— Нет. Мне было приказано стоять на палубе.

— Что потом?

— Он вышел вместе с таможенником и женщиной. Велел мне прикрывать их отход к машине.

— Что произошло у ворот порта?

— Пржесмицкий пырнул охранника ножом и засунул его в багажник.

— В чем заключалась твоя работа?

— Прикрывать действия Пржесмицкого.

— А таможенник? Что было с ним?

— Его оглушили. Во всяком случае, в машине он был без сознания.

— Что вы сделали с обоими?

— Зарыли в лесу.

— Где именно?

— Точно сказать не могу. Километрах в двадцати от Гдыни.

— Как вы расстались с Пржесмицким?

— Мы закопали машину…

— Где?

— В лесу, метрах в ста от дороги… Я могу показать это место.

— Что потом?

— Потом Пржесмицкий дал мне деньги и велел поскорее сматываться.

— Ты приехал в страну с оружием?

— Нет, пистолет мне дал тот… Пржесмицкий. Так было обговорено еще в Амстердаме. Когда мы разошлись, я вернул пистолет.

— Какая марка?

— «Беретта».

— Значит, их было трое, так?

— Да. Пржесмицкий, другой и женщина.

— Куда они пошли?

— Честно говоря, пан майор, в тот момент меня больше заботила собственная шкура.

— То есть ты не видел?

— Мне показалось, что они направились в сторону шоссе.

— Тогда почему ты решил пробираться лесом?

— Мне нет до них никакого дела, пан майор. Я хотел лишь заработать свои три тысячи баксов. И все. В нашем деле за лишние расспросы запросто можно перо в бок схлопотать. Так что у каждого — своя дорога. Мне показалось, что возвращаться к шоссе опасно. И я пошел лесом.

— У тебя была карта?

— Карта была у Пржесмицкого. Я еще раньше приметил на ней мельницу. Думал, доберусь как-нибудь до нее, а там видно будет…

Вшола умолк. Щерба нащупал сигарету и вновь закурил.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина.

— Откуда ты знаешь русский? — очень быстро спросил Щерба.

— Мать у меня русская.

— Как она попала в Голландию?

— После войны. Была в концлагере. Оттуда ее вытащили англичане. В сорок шестом она вышла замуж. В пятидесятом родился я.

— Как фамилия матери?

— Родина. Екатерина Васильевна Родина.

— Откуда она родом?

— Из Молодечно. По-моему, это в Белоруссии.

— Адрес в Амстердаме?

— Чей?

— Твой.

— Я живу у подруги.

— А мать?

— У матери свой дом.

— В Амстердаме?

— Нет, в Гронингене.

— Адрес?

— Бульвар Вильгельма Оранского, 140-«бис».

Щерба выключил магнитофон и потянулся. Потом пристально посмотрел на Вшолу и очень тихо сказал:

— Смотри, парень: чтобы проверить эти факты, мне понадобятся два часа. Но прежде чем ты получишь эту передышку, я хочу, чтобы ты знал: даже если твоя информация подтвердится и все действительно так, как ты тут живописуешь, — минимум пять лет польской тюрьмы тебе обеспечены. А вот если я узнаю, что все это — только трюк для оттяжки времени, ты пожалеешь о том, что родился на свет…

Когда Вшолу увели, Щерба перемотал пленку и внимательно прослушал записьбеседы. Потом поднял трубку, продиктовал данные, попросил повторить их и, сцепив пальцы на затылке, стал ждать.

Спустя пятнадцать минут требовательно зазвонил белый телефон.

— Щерба слушает!

— Ну, какие новости? — голос Воронцова звучал устало. — Что в районе поиска?

— Пока ничего.

— Все прочесали?

— Так точно, товарищ генерал. Пошли по второму разу. Люди из сил выбиваются…

— Жалеешь?

— Да не то чтобы… — Щерба замялся.

— Себя пожалей, майор, — внятно посоветовал Воронцов. — Ты понимаешь, Анатолий, что они не могли раствориться в воздухе? Что все службы включены на полную катушку? Что ни одной воздушной цели в районе поиска зафиксировано не было? Что ни одна машина из зоны оцепления не выехала?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, понимаю.

— Так куда они подевались, майор? Куда?!

Голос всегда сдержанного Воронцова сорвался на крик.

Щерба молчал, понимая, что в данной ситуации лучше не оправдываться.

— Что говорит тот парень из леса? — уже более спокойно спросил Воронцов.

— Отнекивается. Сейчас проверяем факты.

— Похоже на правду?

— В общем да, товарищ генерал. Он утверждает, что его просто наняли. Вслепую. По легенде — уголовник из Голландии. Хотел подзаработать, толком даже не зная, на что идет…

— Как его допрашивали?

— Как следует, товарищ генерал. Тут есть парочка поляков, так они поработали… Но задержанный твердит одно и то же.

— На несоответствиях ловил?

— Да. Все гладко.

— Это очень похоже на крепкую легенду… — на линии повисло молчание, прерываемое подвываниями и шорохами ветра. — Это их человек, Щерба. И он знает, где они. Выбей из него правду, майор!

— Да выбивали уже, товарищ генерал. Гнет свое, и все тут!

— Придумай что-нибудь.

— Я хочу дождаться ответа на запрос.

— Ну и что? Ну и ответят тебе, что все так, как он сказал. Легенды, Щерба, создаются умными людьми как раз на случай тщательной проверки. Он просто выигрывает время, этот гад голландский.

— Так что же делать, товарищ генерал? Может быть, в Москву его?

— Некогда, Щерба, некогда! Если ты не накроешь их в лесу, больше шансов у нас не будет, понимаешь? Делай что хочешь, но выбей из него правду! Клещами вытяни!..

28

ПНР. Лес

6 января 1978 года

…У меня было достаточно времени, чтобы понять воистину кладбищенскую безысходность своего положения. Сказать, что мы оказались погребенными заживо, — все равно что ничего не сказать. Ибо невозможно обычными человеческими словами объяснить ужасное ощущение могильной тьмы, пронизывающего до костей холода, животного страха и какого-то убийственного бессилия.

Первые несколько минут, пока я еще по инерции жила и воспринимала происходящее в категориях нормального человека с естественными рефлексами, все было относительно терпимо. Однако чем плотнее сгущалась тишина в нашей добровольной братской могиле (в отличие от воздуха — теперь-то я это знаю точно! — земля звуков почти не пропускает), тем явственнее и грознее стал надвигаться на меня ужас. Конечно, остатками хаотично метавшегося в черепной коробке разума я понимала, что коль скоро мы не задохнулись от нехватки воздуха в первые пятнадцать минут, шансы (хотя бы теоретические) на то, чтобы в итоге выжить, у нас, безусловно, были. Однако через какое-то время эта мысль перестала согревать меня даже духовно…

К моменту, когда меня живьем закопали в польском лесу, я была уже достаточно взрослой женщиной, чтобы знать основные недостатки собственной психики и, в частности, особенности своей реакции на любое, самое незначительное ограничение жизненного пространства. Примерно до тринадцати лет у меня было целых две бабушки. Одну звали Фаня (это была мамина мама), вторую — Настя. Настю я обожала, ибо по техническим причинам семейного характера (именно так мама именовала свой развод) бывала у нее в гостях крайне редко и пользовалась в покосившемся домике под Волоколамском с синими в белый горошек занавесками на окнах всеми правами и льготами единственной и любимой внучки — улучшенной и тогда еще совершенно невинной копии своего непутевого отца. Бабушку же Фаню я боялась как огня, потому что она с упорством и садизмом участкового милиционера заставляла меня делать две самые ненавистные вещи на свете — есть четыре раза в день и играть на пианино марки «Moonbach». Однажды, когда в знак протеста я выломала из пожелтевшей клавиатуры драгоценного инструмента четыре диезные клавиши и спрятала их — для надежности — в школьный пенал, Фаня, вальяжная, сдержанная и неизменно благоухавшая «Каменным цветком» седая дама преклонных лет, которая в жизни не испытывала никаких моральных и имущественных ограничений (мама уже тогда рассказала мне, что когда-то, давным-давно, Фаня проиграла в «девятку» все золотые десятки дедушки-меховщика, чего он не простил ей даже на смертном одре), решила меня наказать. Как я понимаю теперь, это было чисто еврейское наказание: не прибегая к жестокости, бабушка Фаня хотела преподнести мне памятный урок бережного обращения с ценными вещами. Возможно, все и обошлось бы, но я, желая хоть как-то разрядить обстановку, спроста брякнула:

— Фаня, ну что ты нервничаешь? Считай, что наше пианино я проиграла в домино…

Поскольку жили мы в коммуналке, в которой занимали одну комнату, а выносить сор из избы она не любила (внучка Клеопатры — выше подозрений!), Фаня решила использовать в качестве орудия экзекуции громоздкий трехстворчатый шифоньер, куда втиснула меня на неопределенное время. После того как я вволю наоралась и оказалась буквально спеленутой маркизетовыми платьями, драповыми рукавами, халатами и всевозможными поясками с пряжками, наступила неожиданная реакция — я потеряла сознание. Конечно, моральная победа осталась за мной: пианино через неделю продали, и лауреатом конкурса имени Чайковского я, к счастью, не стала. Но до самой смерти Фани (она умерла от приступа астмы) я так и не простила ей этого наказания. А позднее, став уже взрослой девушкой и побывав как-то у врача совсем по другому поводу, я узнала, что бедная старуха была совершенно ни при чем — просто мой вестибулярный аппарат не воспринимал замкнутого пространства. И чем меньше было это пространство, тем больше не воспринимал. Кстати, именно эта особенность психики вселяла в меня чуть ли не мистический ужас перед тюрьмой. Одно только представление о том, что я заперта в четырех стенах — без света, воздуха и свободы передвижения, вызывало у меня тошноту и обморок…

Вернувшись мыслями в свою братскую могилу, я испугалась уже по-настоящему.

Нужно было что-то предпринимать. «Пока не стемнеет», — вспомнила я слова Пржесмицкого. Но это ведь пять-шесть часов! И я начала борьбу. Чтобы отвлечь себя от нарастающего бунта задавленной в буквальном смысле слова психики, я стала восстанавливать в памяти скудные знания о выживании человека в экстремальных условиях. Естественно, вспомнила йогов, которые умудряются месяцами жить без воды и пищи и даже задерживают дыхание на несколько суток. Безуспешно потратила минут сорок на хотя бы приблизительное описание принципа аутотренинга, потом представила себе пронзительный взгляд Вольфа Мессинга, исходящую от него магическую волю…

Конечно, я обманывала себя: совладать с нервами было выше моих сил. Это все равно что набрать в легкие как можно больше воздуха и нырнуть. Сколько ни терпи, а воздух кончится, и надо либо погибать, либо всплывать. К свету… К солнцу… Впрочем, ни нырять, ни плавать я тоже не умела. Я уже физически ощущала, как мне не хватает кислорода, как страшная масса сырой холодной земли все сильнее сдавливает меня. Я ненавидела падающий наверху снег, потому что, казалось мне, он увеличивает навалившуюся на меня тяжесть. Самое ужасное заключалось в том, что, во-первых, я абсолютно ничего не видела, а во-вторых, не могла даже пошевелиться, словно целиком закованная в гипс. В сознании сразу всплыла и приняла четкие очертания картина загипсованной ноги, подвешенной над больничной койкой. В ту же секунду она зачесалась. Причем так сильно, что я чуть с ума не сошла от желания исцарапать ногтями эту впадинку на лодыжке. Как можно быстрее, сию секунду… А через несколько секунд, по закону подлости и парных случаев, со страшной силой зачесался нос. Невозможность хотя бы дотронуться пальцем до его кончика хлестнула по нервам с такой силой, что я стала тихонько подвывать.

— Вэл? — услышала я сдавленный шепот Пржесмицкого.

— Что?

— Как вы?

— Курить хочу.

— В могиле курить вредно.

Мне показалось, что Пржесмицкий усмехнулся.

— Почему? Засекут?

— Надо подумать и о природе…

— Вы обо мне лучше подумайте! — зашипела я, чувствуя, как желание разрыдаться становится совершенно непреодолимым.

— Я уже думал.

— И что?

— Такой женщины, как вы, я еще не встречал.

— Правда?

— Да.

— А врете зачем? — я хотела как можно глубже вздохнуть, но в горле противно запершило. — Поддерживаете микроклимат в коллективе?

— И это тоже.

— Вы должны меня ненавидеть.

— Почему?

— Не будь меня, вы не попали бы в этот переплет.

— Не будь вас, был бы кто-то другой.

— У вас что, служба такая?

— Оставьте в покое мою службу.

— Господи, если уж тебя хоронят заживо, то лучше всего с артистом эстрады каким-нибудь или с преподавателем университета. Только не со шпионом: ничего из него не вытянешь!

— Не разговаривайте так много, Вэл.

— Вам надоела моя болтовня?

— Да нет же! Просто кислород надо расходовать экономно. Короткие вдохи и выдохи. Сдержанное дыхание. Понимаете?

— Да. А говорить коротко можно?

— Не больше двух-трех слов.

— Вы уже сказали пять.

— Я — не вы.

— У вас есть опыт?

— Да.

— Уже бывали в могиле?

— Угу.

— Дану?..

Это было единственное спасение — говорить. Ощущать, что я не одна. Что могила действительно братская. И что братья мои живы. Говорить. Спрашивать. Выдерживать паузу, отвечать и снова спрашивать…

— Вы женаты?

— Да.

— А где сейчас ваша жена?

— Дома.

— С детьми?

— С тещей.

— У нас есть хоть какие-то шансы на спасение?

— Какие-то шансы есть даже у человека, которого усаживают на электрический стул.

— Для могилы сравнение — просто блеск.

— А как еще ответить на этот вопрос?

— Честно.

— Не знаю.

— Но хоть из могилы мы выберемся?

— Да.

— Как стемнеет?

— Да.

— Но как?

— Вшола все предусмотрел.

— Он нас грамотно закопал?

— Как профессор. Не волнуйтесь.

— А где он сейчас?

— Не знаю.

— Он прячется от них или?..

— Или.

Последовала пауза, после чего Пржесмицкий сказал:

— А теперь помолчим минут сорок, Вэл. До вашего очередного приступа страха…

Потом я впала в забытье. Образы как-то поблекли, стерлись, начали мельтешить и постепенно стали похожи на «хвост» кинопленки, когда фильм уже кончился, а киномеханик забыл выключить аппарат: сплошная белая полоса с редкими вкраплениями черных точек и звездочек. По-видимому, меня сморило. Это удивительно, как быстро приспосабливается человек даже к самым скотским условиям. Засыпая, я больше всего боялась при пробуждении ощутить спиной и плечами страшную массу земли и не увидеть ничего, кроме смерзшихся комьев у самого носа. Однако опасения оказались излишними: я медленно открыла глаза (с таким же успехом могла и не открывать — у могильной тьмы нет оттенков) и сразу вспомнила, где нахожусь. Руки и ноги затекли так, что я не только ощущала, но и слышала их ужасное непрерывное гудение, словно вместе с нами в землю закопали действующую трансформаторную будку. Невозможность хоть как-то пошевелиться сводила с ума. В какое-то мгновение меня чуть не вывернуло от мысли, что я уже не метафизически, а вполне реально представляю, как гниет и разлагается в земле труп…

— Вэл?

— Что?

— У вас все в порядке?

— Нет.

— Вам плохо?

— Очень. Мне кажется, нам пора наружу…

— Пока рано. Обождем немного.

— Откуда вы знаете, что рано? У вас что, будильник перед носом?

— Я чувствую время.

— Вы знаете, который час?

— Да. Примерно семнадцать десять. Плюс-минус пять минут.

— Не может быть! Мы лежим здесь уже дня три, не меньше!

— Еще минут пятнадцать, Вэл. Потерпите.

— Я не могу больше.

— Я знаю.

— Сейчас зима… Темнеет рано… Думаю, уже можно выбираться из могилы… — лепеча все это, я отдавала себе отчет в том, что слова мои бессодержательны и бесполезны и что человек, которого я буквально уламываю, находится в таком же положении и, наверно, не меньше моего стремится наружу. Но я ничего не могла с собой поделать. — Ну пожалуйста, я вас очень прошу!.. Как вы не понимаете, что я задыхаюсь?.. Я абсолютно не чувствую рук и ног… Ну что решают какие-то пятнадцать минут?! А?..

— Вэл, успокойтесь. — голос Пржесмицкого звучал ровно, без намека на интонацию: и впрямь замогильный голос. — Не распускайте себя. Сосредоточьтесь на том, что осталось совсем недолго. Поймите, это просто глупо: вытерпеть то, что мы вытерпели, — и пустить все насмарку. Подумайте о Вшоле, в конце концов…

— Даже если он уже на том свете, ему все равно лучше, чем нам!

В течение нескольких долгих, томительных секунд Пржесмицкий молчал. Потом вздохнул и очень тихо, почти шепотом, сказал:

— Не будьте злой, Вэл… Вам это совсем не к лицу.

— Простите меня…

— Все нормально, Вэл. Вы очень сильная и мужественная женщина. Не каждый мужчина выдержал бы это.

— Расскажите мне что-нибудь. Не молчите, пожалуйста. Когда вы говорите, мне легче переносить этот кошмар.

— О чем рассказать?

— О чем хотите. Только не молчите.

— Я плохой рассказчик, Вэл. Как-то привык больше слушать…

— Вы говорили, что уже бывали в такой ситуации. Это правда?

— Да.

— Где было страшнее всего?

— Не здесь. В другом месте…

— Было так же холодно?

— Наоборот — жарко.

— Тоже в лесу?

— В пустыне.

— В какой?

— Это не имеет значения. Пустыня и есть пустыня. Нет деревьев, нет травы. Нет вообще ничего. Песок. Сплошной песок. Желтый и раскаленный, как сковорода… Дышать можно только через носовой платок. А воздуха и так мало… Словом, Вэл, по сравнению с пустыней эта могила — сущий рай. И даже с кондиционером.

— А я бы согласилась сейчас полежать в пустыне пару часов.

— Вы бы не выдержали.

— От кого вы прятались там? Тоже от КГБ?

— Нет. От египтян.

— Сколько вы там пролежали?

— Ровно сутки.

— Без воды?

— У нас была одна фляжка на четверых.

— Когда это было?

— В семьдесят третьем…

— Вы их обманули, да? Выбрались?

— Иначе я бы не имел чести лежать в одной могиле с вами.

— А зачем вам все это?

— О чем вы?

— Кого-то преследовать… Убивать… Закапываться в землю… Бред какой-то! А нельзя жить, как миллионы других людей?

— Это как?

— Пить утром кофе… Идти на работу… Обсуждать с друзьями футбол… Книги читать, в конце концов…

— Вы думаете, я ничего этого не делаю?

— На работу с пистолетом не ходят.

— Вы знаете, Вэл, за что вас преследует КГБ?

— Догадываюсь.

— Это справедливо?

— Нет, пан Пржесмицкий. Это несправедливо.

— Но кто-то же должен вас защитить, верно? Вас и тысячи таких, как вы. А как это сделать без пистолета? Добрым тихим словом? Ваши соотечественники из КГБ разговаривают на другом языке.

— Вам нравится ваша работа?

— Оставьте в покое мою работу! Мне нравится моя жизнь. Я не делаю ничего такого, что противоречило бы моим убеждениям, моему представлению о том, какой должна быть жизнь и какими должны быть люди в этой жизни. Я никогда не убивал без нужды. Не пытал женщин. Не преследовал беспомощных. У меня есть мать. Жена. Была сестра… Ей никто не помог тогда, в концлагере. Потому что Гитлер делал у себя что хотел. Это была Система, как сейчас в Советском Союзе. Если человек ведет себя так, как угодно Системе, он будет жить, есть, читать книги и ходить на футбол. Если же он пойдет против, Система его уничтожит. Как хочет уничтожить вас. Как уничтожила мою сестру. Как сожгла, расстреляла, похоронила заживо миллионы людей… Это мерзкая система. Я ненавижу ее. И пока она существует, моя профессия нужна…

— Это уж точно, — пробормотала я. — Без работы вы не останетесь.

— Что?

— Я говорю, пан Пржесмицкий, что все это очень сложно…

— Это пустяки по сравнению с тем, что нам сейчас предстоит.

— Все? Мы выходим наружу?

— Попробуем… — тихо сказал Пржесмицкий и добавил на иврите какую-то фразу, после которой я вспомнила о существовании еще одного человека. Водитель был верен себе и за все время пребывания под землей не проронил ни слова.

Несколько минут прошло на фоне беспрерывного шуршания осыпающейся земли. Потом я почувствовала какое-то изменение, а затем моя осторожная догадка переросла в уверенность: в могилу хлынул поток воздуха. Только тут я поняла, что земля в принципе — довольно слабый проводник кислорода. Тем временем за плечами у меня что-то происходило. Как я догадалась, орудовал в основном молчун водитель. Прошло еще несколько минут, и я почувствовала чью-то ладонь на своем локте.

— Давайте ваши руки, Вэл, — прошептал Пржесмицкий. — И потерпите: мне придется протащить вас.

— В каком смысле?

— В прямом…

Скоро я поняла, что он имел в виду. Лаз находился в той части могилы, где лежал водитель. Видимо, чтобы не поднимать лишнего шума или по каким-то иным соображениям, мои провожатые решили выбираться наружу именно оттуда. Пржесмицкий прорыл что-то вроде кротовьего коридора — очень узкого, который в любую секунду мог рухнуть под тяжестью пластов грунта, — и, схватив меня за обе руки, потащил сквозь него с такой силой, что пуговицы моей дубленки, а затем и кофты моментально оторвались. Хватка у Пржесмицкого была, что называется, стальная. К счастью, мои руки онемели настолько, что боли я не чувствовала, только легкое покалывание…

В лесу уже сгустилась тьма, так что после длительного пребывания под землей я могла не бояться слепоты. Пржесмицкий довольно нелюбезно подсадил меня снизу, две здоровенные ручищи водителя, ухватив меня за ворот и рукав дубленки, выволокли наверх, а еще через секунду я услышала тихий голос:

— С прибытием на этот свет, пани!

29

ПНР. Лес

Ночь с 6 на 7 января 1978 года

Я было открыла рот, но Пржесмицкий сделал предостерегающий жест, и я тут же его захлопнула. Меня настолько поглотил мучительный процесс восстановления нарушенного кровообращения в конечностях, что я даже не заметила, как осталась в гордом одиночестве у оскверненной могилы. Оба израильтянина куда-то бесшумно исчезли. Вид у меня был еще тот, даже в темноте: слипшиеся влажные патлы, растерзанная дубленка без пуговиц, разорванная кофта и полный песка и сухой глины лифчик. Вначале я попыталась как-то привести себя в порядок, потом, поняв, что это дело безнадежное, начала растирать руки и ноги и просто не успела испугаться — через несколько минут Пржесмицкий и водитель вернулись. Водитель сразу устремился к могиле и стал придавать ей девственный вид — утрамбовывать землю, присыпать ее снегом и сосновыми ветками, а Пржесмицкий присел возле меня на корточки и неожиданно широко улыбнулся:

— Порядок, пани?

— Кажется, да.

— Теперь начинается самое интересное.

— Я уже чувствую.

— У меня к вам мужской разговор, Вэл.

— Я отморозила ногу и ее нужно ампутировать?

— Такой вы нравитесь мне куда больше.

— В могиле мне не хватало юмора?

— В могиле вам не хватало воздуха.

— Что за разговор?

— Инструкция. Первое: что бы ни случилось, вы держитесь строго за моей спиной. Второе: пока не закончится наша вылазка, вы не произносите ни слова и стараетесь передвигаться с минимальным шумом. Желательно вообще беззвучно. Третье… — Пржесмицкий сделал паузу и вытащил из-за пазухи пистолет. — Вы знаете про эту штуку что-нибудь, кроме ее названия?

— Я умею стрелять из автомата Калашникова.

— Уже хорошо. Принцип тот же. Вот смотрите, я передергиваю затвор и ставлю пистолет на предохранитель… — Пржесмицкий щелкнул маленькой кнопкой. — Для стрельбы нужно отжать кнопку и нажать на курок. Естественно, предварительно прицелившись. Пистолет автоматический. Сделав выстрел, отпустите спусковой крючок, иначе израсходуете в две секунды всю обойму. В обойме — девять патронов. Вы все поняли, Вэл?

— В кого надо стрелять?

— В того, кто попытается схватить вас. Или выстрелить в вашу сторону. Короче, в любого, кто станет на вашей дороге.

— А где будете вы?

— Рядом. Все время рядом.

— Тогда зачем мне этот пистолет?

— Вы взрослая женщина, Вэл. Вам лучше знать, что будет, если вы попадете в руки своих соотечественников. Если у вас есть иллюзии на сей счет, если вы надеетесь, что с вами не случится ничего страшного, что вы вернетесь домой и вас не расстреляют, не сгноят, не посадят в тюрьму как изменницу Родины, то отдайте мне пистолет и идите вон туда… — Пржесмицкий кивнул в сторону. — Всего километров пять-шесть по этой дороге, и, можете не сомневаться, друзья из КГБ вас встретят. Правда, в таком варианте я не совсем понимаю, зачем вам понадобилось забираться вместе с нами под землю… Если же нет, то все мои инструкции остаются в силе. Итак?

— Знаете, я лучше оставлю пистолет у себя.

— Хорошо, — улыбнулся Пржесмицкий. — Только запомните еще одно: пока я жив — стрелять только по моему приказу. Какой бы критической вам ни показалась ситуация. Договорились?

Я молча кивнула.

В этот момент к нам подошел водитель, хмуро отряхнул руки и колени от налипшей глины, обвел лес оценивающим взглядом и вопросительно посмотрел на Пржесмицкого. Тот молча кивнул. Тогда водитель по-ковбойски выхватил из-за пояса очень странный автомат — маленький, черный и осторожно примкнул к нему несоразмерно длинный магазин.

— Кадима! — негромко сказал Пржесмицкий.

И мы окунулись в темноту леса…

Небо было темно-свинцовым. Казалось, что верхушки сосен подпирают тяжелые, грязные облака, такие плотные, что сквозь них не пробивался даже отблеск бледной луны. Падал мелкий-мелкий снег — точно крупа из прохудившегося мешка. Согласно инструкции я держала курс на спину Пржесмицкого. За мной двигался водитель, но его шагов я не слышала. Этот грузный человек вообще не издавал никаких звуков.

Мы шли в таком порядке минут сорок. Вдруг Пржесмицкий замер, вслушиваясь в тишину, а потом, не оборачиваясь, сделал рукой резкий жест, словно отгоняя меня в сторону. Я тут же нырнула в колючую тьму густого ельника и затаилась. А через минуту услышала чьи-то голоса — негромкие, приглушенные, но довольно явственные. Я вытащила из кармана дубленки тяжелый пистолет и, стараясь не шуметь, отжала кнопку предохранителя. Она отошла на удивление легко. Несмотря на мороз, гладкая, с вдавлинками для пальцев, рукоятка пистолета была мокрой, словно его только что вынули из стакана с водой. Я не сразу поняла, что причиной тому — мои мгновенно вспотевшие руки. Помню, больше всего в тот момент поразил меня запах собственного пота, совершенно незнакомый, чужой и резкий, как запах животного. С тех пор я перестала верить в хладнокровных ироничных баб, работающих на всевозможные спецслужбы и выполняющих сверхсекретные миссии в самых экзотических уголках земного шара. Женщина — существо биологическое, и никакая тренировка не способна выбить из нее первородный страх перед оружием. Я и сейчас убеждена, что стрелять, спокойно выбирая живую мишень и тщательно прицеливаясь, — удел мужчин.

…А потом я увидела два силуэта. Разглядеть их в темноте было непросто. Просто две тени, черные на черном, прокладывающие себе дорогу в зловещей тьме. Одна из них курила, и когда неяркая вспышка сигаретного огонька осветила совсем еще юное, безусое лицо с морозным румянцем на прыщавых щеках, я успела заметить так хорошо знакомый мне по занятиям на военной кафедре автомат Калашникова. Солдаты меня не видели, однако стволы автоматов смотрели так, словно жили отдельной от их владельцев жизнью и чувствовали, что вот сейчас, через секунду, для них найдется подходящая работа…

«Они ищут тебя, Валентина. Они пришли сюда за тобой, — думала я, вся передергиваясь от мелкого озноба. — Они выспались, хорошо поели, выпили по кружке горячего чаю с хлебом и тушенкой, а потом их собрал командир — может, польский, а может, и русский — и приказал схватить тебя, связать, засунуть в рот кляп, избить как следует и увезти на Лубянку. Или убить прямо здесь, в лесу, на этом самом месте, чтобы и духу твоего не осталось…»

Совершенно не соображая, что, а главное, зачем делаю, я обхватила рукоятку пистолета двумя руками, медленно подняла его на уровень правого глаза, прищурила левый, попыталась поймать сквозь прорезь маленькую черную мушку и, к ужасу своему, ничего не увидела. Тьма вокруг сгущалась, поглощая мою руку с пистолетом.

Солдаты между тем остановились, вглядываясь в темноту. Тот, что курил, щелчком отшвырнул сигарету, и она, описав дугу, опустилась где-то за моей спиной. Я мучительно пыталась угадать, куда же они направятся дальше. Если в мою сторону, то это конец — разминуться со мной или просто не увидеть меня они не могли. И тогда я решила: если они двинутся ко мне, я нажму на курок. В тот момент из моей головы вылетело буквально все: инструкции Пржесмицкого, устройство пистолета, мучительные часы, проведенные под землей, сам факт существования двух моих спутников, которые должны были находиться где-то рядом и страховать меня… Я полностью отрешилась от реальности, целиком сосредоточившись на силуэтах двух парней с автоматами.

Стерев пот со лба грязным рукавом дубленки, я на секунду покачнулась и потеряла равновесие. Понимая, что через мгновение грохнусь наземь, я схватилась за колючую лапу ели. И тут же раздался предательский треск сухого дерева.

Я даже не успела толком испугаться: буквально через долю секунды оба солдата как-то неуклюже осели и повалились на снег. Все это происходило совершенно беззвучно, словно в немом кинофильме. А лесная мгла, чисто символически подсвеченная лунными отблесками, придавала этой картине мистическую окраску…

Будь ситуация хоть чуть-чуть менее зловещей, я бы сообразила, что просто так люди на землю не падают. Однако у инстинкта самосохранения, очевидно, есть свои законы. Мозги перестают функционировать начисто, элементарная способность сопоставлять факты и делать выводы мгновенно пропадает, остается только защитная реакция. Тебе угрожает опасность, ты не знаешь, с какой стороны она подступит, но ощущаешь ее всем существом, каждой клеточкой. Ты — одна против целого мира и обязана защитить себя…

Боясь шевельнуться, не мигая, я смотрела на смутные очертания двух безжизненных тел. О своих спутниках, как сказано, я просто забыла. Как и о том, впрочем, кто такая я сама и что привело меня в это страшное место. Единственная мысль связывала меня с реальностью и не давала отключиться окончательно: где мой пистолет? Почему я не чувствую в ладони его влажной рукояти? Что я буду делать без своей единственной защиты?

Пистолета не было.

Он исчез.

Сообразив наконец, что оружие, скорее всего, отлетело в сторону, когда, схватившись за ветку, я пыталась сохранить равновесие, я тихонько опустилась на колени и стала шарить по рыхлому снегу, то и дело натыкаясь на сучья и колючие сосновые иглы. От напряжения и страха я вся взмокла. Отбросив слипшиеся волосы назад, я посмотрела вверх, на небо, но ничего не увидела. Темнота в моем природном укрытии стояла практически такая же, как в могиле. Больше всего мне хотелось отползти от этого места как можно дальше, чтобы, не дай Бог, не наткнуться на чью-нибудь обледенелую руку или нос. Но куда? В какую сторону?..

— А я думал, вы начнете стрелять, — прошептал за моей спиной Пржесмицкий.

От неожиданности я вздрогнула.

— Я потеряла пистолет…

— Где?

— Здесь.

Пржесмицкий коротко мигнул фонариком, нагнулся и протянул мне оружие рукояткой вперед.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Вы их убили? — я кивнула в сторону двух тел.

— А их надо было угостить сигаретами?

— Но…

— Что у вас там треснуло?

— Ветка.

— Вы понимаете, что такое солдат в боевом оцеплении?

— Судя по вашему прокурорскому тону, нет.

— Это значит, что оружие снято с предохранителя, что палец на спусковом крючке, а огонь открывается по любой подозрительной цели. Плюс нервы и эффект темноты, когда за каждым деревом мерещится враг. Так что, не подсуетись мы, эти парни изрешетили бы вас. И только потом стали бы разбираться, в кого стреляли, — по кабану, юркой белочке или живому человеку…

Я поставила пистолет на предохранитель, сунула оружие в карман дубленки и посмотрела на Пржесмицкого:

— Куда теперь?

— Побудьте здесь еще несколько минут.

— А вы?

— Я же сказал: несколько минут…

Они действительно вернулись через несколько минут — совершенно неузнаваемые в зеленых солдатских шинелях польского образца и с «Калашниковыми» на груди.

— Прекрасно выглядите, — мрачно констатировала я, думая в тот момент совершенно о другом. Все эти фокусы с загробной жизнью, убийствами и маскарадным переодеванием начинали действовать мне на нервы. Я вдруг разуверилась в успешном исходе нашего предприятия. Возможно, сказывалась нечеловеческая усталость и колоссальное психологическое напряжение, но в тот момент мне уже было совершенно безразлично, чем все кончится. На меня навалилась страшная, какая-то ватная апатия.

— Порядок немного изменился, Вэл, — Пржесмицкий взглянул на ручные часы и поморщился. — Мы впереди, вы — за нами. Чуть что не так — сразу падайте. Поняли? И пожалуйста, Вэл, поосторожнее с пистолетом…

Я кивнула и поплелась за своими спутниками, с трудом переставляя распухшие ноги. Сколько мы так шли, я не помню.

Вокругбыло тихо. То ли охотники за нашими скальпами притомились за день и решили дать себе отдых до утра, справедливо рассудив, что деваться нам в общем некуда, то ли нас уже вели несколько сотен пар зорких глаз и просто давали возможность выйти на открытое и хорошо простреливаемое место, чтобы спокойно, без хлопот, как в тире, перещелкать всю нашу троицу.

А потом неподалеку раздался ровный гул мотора тяжелого грузовика — так близко, точно мы стояли у дверей гаража. Не оборачиваясь, Пржесмицкий махнул рукой, и я послушно, как робот, рухнула в снег.

Судя по всему, Пржесмицкий прекрасно ориентировался, в его действиях не было даже намека на хаос. Я увидела, как он схватил водителя за плечо и потянул его куда-то в сторону. Команду следовать за ними я не получила, но почему-то подумала, что так будет лучше. Тихонько поднявшись, я обогнула толстую сосну, причем больно оцарапала щеку, и увидела в некотором отдалении смутные силуэты. Я осторожно прокралась к ним и пробормотала:

— Нехорошо бросать девушку в лесу.

— Нехорошо нарушать приказы, — не оборачиваясь (он, по-моему, вообще никогда не оборачивался), ответил Пржесмицкий.

— Куда это вы так пристально смотрите?

— На шоссе.

— Шоссе в лесу?

— Разуйте глаза, Вэл. Мы в пятнадцати метрах от трассы.

— Но я ничего не вижу.

— Когда ваши глаза привыкнут к темноте, увидите. А теперь тихо, ни звука!..

Он был прав: через пару минут я уже довольно отчетливо разглядела и черно-бело-серую ленту шоссе, и, главное, здоровенный армейский грузовик с урчащим мотором. Он стоял с погашенными фарами и работал вхолостую, должно быть, для обогрева тех, кто сидел в кабине.

— Вы думаете, получится? — мой вопрос уткнулся Пржесмицкому куда-то между лопаток.

— Возможно.

— А чего мы тогда ждем?

— Еврейская жена молила Бога, чтобы он принес удачу ее мужу в лотерее. Знаете, что ответил этой наивной женщине Бог?

— Что?

— Он сказал: «Ну как я могу помочь твоему мужу, если он даже не покупает лотерейные билеты?»

Я захихикала.

— Понравилось?

— Очень.

— Так вот, Вэл, чтобы сыграть в эту игру, нужно приобрести лотерейный билет. Подождем…

30

Москва. Лубянка. КГБ СССР

7 января 1978 года

…В Лодзи было четверть четвертого утра.

Чтобы перебросить скованного по рукам и ногам стальными браслетами Вшолу из здания Воеводского управления контрразведки к военному аэродрому, понадобилось двадцать минут. Еще тридцать пять минут занял полет в тесном отсеке сверхзвукового МиГ-23. И столько же — дорога в серой «Волге» с наглухо задраенными, несмотря на непроницаемую морозную ночь, черными шторками, в которой трое молчаливых мужчин в черных плащах и с незапоминающимися лицами доставили скрюченного Вшолу на Лубянку.

За те полтора часа, в течение которых «ценный груз» находился в пути, эксперты Первого главного управления перелопатили и проанализировали значительную часть гигантской компьютерной картотеки, выполняя личное распоряжение генерала Юлия Воронцова: срочно идентифицировать личность схваченного в Польше человека, выдающего себя за уголовника из Амстердама.

Поиск велся в святая святых советской контрразведки — в обшитом звуконепроницаемыми панелями и свинцовыми листами операционном зале, где благодаря мощной системе кондиционирования постоянно поддерживалась температура +19° и категорически запрещалось курить даже самым высокопоставленным визитерам. Именно здесь функционировал «супермозг» КГБ — гигантская ЭВМ с объемом памяти на миллиарды бит информации — точная копия суперкомпьютера, созданного американской фирмой IBM специально для центра космических полетов НАСА на мысе Канаверал. Его технология была выкрадена два года назад благодаря дерзости, прекрасным связям и фантастической предприимчивости одного швейцарского нелегала, расиста по убеждениям, даже не подозревавшего, что фотокопии четырех томов технической документации суперкомпьютера попадут в итоге не в ЮАР, а в помпезное здание на Ленинградском шоссе, неподалеку от Москвы-реки, где размещался основной корпус Первого управления КГБ СССР.

Именно этот компьютер, а вернее, та информация, которая бесконечно вводилась в его поистине бездонную память, представляла собой настоящую сокровищницу, в сравнении с которой якутские алмазные копи и платиновые рудники Боливии представлялись сущей безделицей, мелочью, не заслуживающей серьезного внимания. Все — от шифровок глубоко законспирированных нелегалов до безграмотных дворничьих доносов, от аналитических выкладок и прогнозов профессуры Института США и Канады до восторженных наблюдений провинциальной советской туристки, очутившейся в награду за ударный труд где-нибудь в Швейцарии или на Мальте — вносилось в память компьютера, чтобы затем, после тщательной обработки, эта информация в предельно сжатом виде улеглась в надлежащую ячейку памяти и могла быть востребована в любой момент, когда это понадобится.

После того как переданная в Москву по закрытому кабельному каналу фотография Вшолы прошла несколько «прокруток» через десятки сличительных программ, операторы получили ответы на все вопросы. Затем старший офицер вложил их в продолговатый синий конверт с грифом «Совершенно секретно. Напечатано в одном экземпляре. Тов. Воронцову. Лично в руки», опустил его в жерло пневмопочты и набрал цифровой код.

Таким образом, когда Вшолу ввели в кабинет Воронцова, на столе у начальника Первого управления уже лежали два сколотых листка перфорированной бумаги с плотно напечатанным текстом.

Воронцов внимательно оглядел коренастого брюнета, которого, казалось, абсолютно не смутили гигантские размеры генеральского служебного кабинета, больше похожего на фойе филармонии.

— Ну как, нравится? — негромко спросил Воронцов по-голландски.

— Что именно вы имеете в виду? — голландский Вшолы был безупречен. — Москву или ваш кабинет?

— Вы знаете, кто я? — уже по-русски спросил Воронцов.

— Естественно, нет.

— Знаете, где находитесь?

— Нет.

— Понимаете, почему вас привезли в Москву?

— Догадываюсь.

— Ну хорошо, не будем терять времени… — Воронцов еще раз взглянул на листки, затем сдвинул очки в тяжелой роговой оправе на кончик носа и, глядя на Вшолу поверх толстых линз, сказал:

— Ваше настоящее имя — Офер Тиш, вы коренной израильтянин, уроженец киббуца Галиль. Ваш отец, Вилли Тиш, родом из Голландии, из Остерволде. Ваша мать, Елена Тиш, урожденная Вайншток, приехала в Палестину в 1948 году из Черновцов. Ваши родители поженились в 1949 году, а в пятьдесят втором родились вы. Войну 1973 года вы, господин Тиш, прошли в составе отдельного разведывательного батальона. Участвовали в нескольких диверсионных вылазках в районе Суэцкого канала. Ваше воинское звание — «сеген» — лейтенант. С 1975 года работаете в оперативном отделе Моссада. Выполняли специальные задания в Бейруте, Александрии, Гааге, Тире, Триполи. В совершенстве владеете русским, голландским, немецким, французским и польским языками… — Коротким тычком среднего пальца Воронцов водворил очки на место. — Есть еще ряд деталей вашей славной биографии, господин Тиш. Однако, думаю, нет смысла тратить время на то, что вы и так знаете. Как видите, меня не особенно интересуют детали вашей работы. Вы здесь, в КГБ, исключительно потому, что ввязались в очень неприятное дело, последствия которого, вполне возможно, могут принести серьезный урон интересам государственной безопасности моей страны.

Я разговариваю с вами как коллега с коллегой: помогите мне, и я отплачу вам той же монетой…

— Простите, вы не совсем четко сформулировали условия предлагаемой сделки…

— Хорошо! — начальник Первого управления снял очки и помассировал переносицу. — Куда девалась ваша группа? Где она?

— Вы так и не нашли их?

— Не тяните время, Тиш.

— Я давал присягу. Как военный человек, вы должны меня понять. Отвечать на такие вопросы равносильно тому, что нарушить присягу.

— А умереть в двадцать пять лет — это чему равносильно?

— Случается, люди уходят и в более раннем возрасте.

— Да, но не по собственной вине.

— Боюсь, мы с вами вступаем в область философии…

— Да, вы правы, — коротко кивнул Воронцов. — На философию времени нет. На уговоры и прочие способы извлечения информации — тоже. Итак, Тиш: либо вы отвечаете на мой вопрос, либо вас уводят из этого кабинета и максимум через десять минут пустят пулю в затылок в одном из подвальных помещений.

— Вы не сказали самого главного.

— Чего я не сказал? — вскинул брови Воронцов.

— На что я могу рассчитывать, если приму ваши условия?

— Пятнадцать лет строгой изоляции за убийство нескольких граждан Польской Народной Республики и подполковника КГБ, а также за шпионаж против Польши и СССР.

— Благородно, — пробормотал Вшола.

— Более чем! — Воронцов встал и, опершись руками о полированную крышку стола, наклонился к арестованному. — Надеюсь, вы понимаете, Тиш, что по любым законам, кроме израильских, даже за десятую долю содеянного вами расстрел — единственный и стопроцентный вариант?

— Да.

— Хотите жить?

— Хочу.

— Принимаете мои условия?

— Да. Но мне нужны гарантии.

— Честное слово советского офицера.

— Я знаю, что такое честное слово офицера Армии обороны Израиля. Но не более того. Мне даже неизвестен ваш чин. Не говоря уже о том, что вы, возможно, и не офицер вовсе, а какой-нибудь высокопоставленный партийный чиновник.

— Я — начальник Первого управления КГБ СССР генерал-лейтенант Воронцов. В Моссаде мое имя знают многие. Возможно, даже такие молодые люди, как вы. Я, кстати, был в числе тех офицеров советской разведки, которые в начале пятидесятых годов инструктировали ваших соотечественников, Тиш.

— Вы не рассердитесь, господин генерал, если я вас кое о чем попрошу?

— Что еще?

— Покажите ваше удостоверение.

Воронцов побагровел. Вшола видел, что генерал по-настоящему взбешен и тратит поистине титанические усилия, чтобы сдержаться и не врезать ему в челюсть. Прошло несколько секунд, после чего Воронцов, видимо совладав с нервами, двумя пальцами извлек из нагрудного кармана темно-синего пиджака удостоверение и небрежно кинул его через стол Вшоле.

— Ну как? Теперь убедились?

Вшола молча кивнул.

— Где они?

— Где и были — в лесу.

— Весь район поиска прочесан трижды! — сорвался на крик Воронцов. — Силами двух общевойсковых дивизий. Их там нет, Тиш!

— Они там, господин генерал. Я даже могу показать вам, где именно.

— Где?

— Дайте карту.

Воронцов нажал на клавишу селектора и бросил:

— Крупномасштабную карту Западной Польши. Немедленно!

В кабинете воцарилась напряженная тишина.

Через минуту без стука вошел статный молодой человек в прекрасно сшитом костюме, молча положил перед генералом обтянутую полиэтиленом карту и вышел.

Вшола встал и, окинув карту коротким взглядом, ткнул пальцем:

— Вот здесь. С точностью до тридцати метров.

— Это тот самый район, Тиш, — почти шепотом произнес Воронцов, — который войска буквально перевернули вверх дном. Их там нет.

— Они там. Я закопал их.

— Они погибли?

— Когда закапывал — были живы.

— Ах, вот где собака зарыта… — Воронцов с любопытством взглянул на Вшолу и усмехнулся. — Хитро. Хоть и старо, как мир…

Не отрывая тяжелого взгляда от Вшолы, Воронцов нащупал трубку, поднес ее к уху и коротко бросил:

— Щербу на связь. Немедленно!..

Через несколько секунд в трубке отчетливо щелкнуло.

— Щерба? Бросай людей в квадрат 17–03. Район оцепить. Выполняй. Жду результатов!

Генерал положил трубку.

— Я выполнил свою часть сделки, господин генерал-лейтенант, — тихо сказал Вшола. — Теперь — ваша очередь.

— Вы торопитесь, Тиш. Подождем подтверждения вашей информации. Если мы их возьмем, тогда другое дело.

— А если нет?

— Послушай меня, мальчик… — Воронцов повертел в руках очки, и в его глазах сверкнул огонек. — Когда я начал заниматься разведкой, тебя еще не было на свете. Я допускаю, вполне допускаю, что ты просто тянул время. Давал своим товарищам возможность что-то предпринять и уйти. Если мои люди увидят могилу пустой, значит, так оно и есть. Значит, ты выиграл. Хотя мне кажется, что им в любом случае не уйти. Что ж… Идея самоубийства, хоть и не приемлет ее Бог, достаточно живуча. Не ты первый, Тиш, не ты последний. Подождем… Возможно, ты умнее, чем я думаю, и сохранишь себе жизнь. Но вряд ли…

Минут через двадцать коротко звякнул телефонный аппарат. Воронцов схватил трубку, плотно прижал ее к уху и, послушав, осторожно, словно она была сделана из горного хрусталя, положил на рычаг.

— Ты обманул меня, Тиш.

— Ваши люди не нашли их, не так ли?

— Именно. Не нашли. Пока не нашли. Судя по всему, твои друзья пролежали там до наступления темноты, а потом выползли из могилы. А ты, Тиш, стало быть, молчал, да? А потом, когда время вышло, заговорил и даже выторговал себе кичу вместо пули? Ты умный еврейский мальчик, верно, Тиш? А я — старый русский дурак?

— Я этого не говорил, — пробормотал Вшола.

— Этого еще не хватало, — буркнул генерал. — Прощай, Тиш. Ты оказался глупее, чем я предполагал. Нельзя обманывать старших…

Воронцов нажал кнопку, вмонтированную в панель письменного стола. В кабинет вошел молодой в штатском, который приносил карту, и коснулся плеча Вшолы.

— Уведите, — сквозь зубы бросил Воронцов, мысли которого были уже далеко от этого роскошного кабинета.

Вшола встал и пристально посмотрел на Воронцова.

— Я хочу кое-что сказать вам, господин генерал.

— Что еще? Вы знаете, где они сейчас? У вас есть информация относительно их дальнейших планов? Или?..

— Я о другом. Мне пришла в голову одна любопытная мысль. И поскольку вы — последний человек, с кем я могу ею поделиться, то я хотел бы ее высказать.

— Говорите.

— Страна, офицеры которой не держат данного слова, в конце концов обязательно развалится.

— Это все?

— Все, господин генерал.

— Уведите.

31

ПНР. Лес. Шоссе

7 января 1978 года

Наш «лотерейный билет» материализовался через три часа двадцать минут в виде расплывчатой фигуры мужчины, выпрыгнувшего из кабины грузовика и пристроившегося у колеса для отправления малой нужды. Видимость была скверная, признаки надвигавшегося рассвета проявлялись только в том, что тьма начала приобретать какой-то белесый, расплывчатый оттенок.

Лишь по легкому колебанию воздуха у моего лица я догадалась, что кто-то рядом резко поднялся с места. Я разглядела фигуру Пржесмицкого — сгорбленную, как бы прижатую к земле. Низко наклонясь, словно прячась от пулеметного обстрела, он делал очень странные, петляющие шаги, двигаясь по направлению к грузовику. Потом его сливавшаяся с темнотой польская шинель и неуклюже торчавшая на голове шапка-ушанка вовсе исчезли из поля зрения: непосредственно перед шоссе пролегал неглубокий кювет.

Затаив дыхание и морщась от гулких ударов собственного сердца, я до рези в глазах всматривалась вдаль. В этот момент мне почему-то вспомнились наши университетские культпоходы, когда все подруги, зная, что я физически не переношу сцен насилия, убийств и прочих киноприемов воздействия на зрителя, смотрели не на экран, а на меня, в жутком страхе сползавшую с жесткого, исцарапанного похабными надписями кресла куда-то на уровень заплеванного пола. И вот теперь, зная почти наверняка, что именно сейчас произойдет, я тем не менее твердо решила не упустить ни одной детали. В тот момент у меня не было ни времени, ни желания анализировать суть патологических изменений в собственном характере. Возможно, пережитое не только закалило меня, но и сделало более черствым и даже жестоким человеком. Что ж, моей вины в этом не было: смерть, ставшая за последние месяцы моим неотступным, уродливым спутником, перестала связываться в моем сознании с чем-то противоестественным, диким, невозможным. Я поймала себя на мысли, что уже ничего не боюсь. Что бы ни случилось. И насколько невероятным ни выглядел тот факт, что я — психически полноценный и достаточно интеллигентный человек — хладнокровно наблюдала за тем, как сейчас — сейчас вот! — убьют ни в чем не повинного молодого солдата, и при этом не кричала, не вызывала милицию, не стучала в стенку соседям, — меня эти нюансы уже не волновали.

Во всяком случае, не волновали тогда, в том лесу…

В общем я мало что разглядела. Я видела, как человек в толстом бушлате подошел к машине и потянулся к дверце, а потом… Потом он стал в два раза выше и толще. В белесой мгле его тело как бы слилось с чем-то еще. И лишь потом я увидела голову Пржесмицкого, возвышавшуюся на том самом месте у кабины, где только что стоял солдат. Дверца находилась достаточно высоко от земли, и Пржесмицкий не стал вскакивать на подножку — он потянул ручку и распахнул дверь, стоя на земле. Наконец мои нервы сдали, и я зажмурилась, ожидая выстрела, грохота, криков… Однако все было тихо. Я открыла глаза только тогда, когда почувствовала на плече чью-то руку. Неразговорчивый водитель коротко кивнул в сторону грузовика и, не дожидаясь ответа, рванулся вперед, но так плавно и бесшумно, словно это был шарик, наполненный гелием, а не крупный грузный мужчина средних лет…

Я старалась не смотреть под ноги, когда, царапаясь о колкие лапы ельника, сползала к обочине, а потом, втягивая голову в плечи, словно черепаха, выкарабкивалась на шоссе и пробиралась к урчащему грузовику. Меньше всего я думала о том, что лес внезапно озарится светом тысяч слепящих прожекторов и стая вооруженных людей в мгновение ока вцепится в меня и, растерзав, бросит, как обезглавленную тушу, на промасленные доски армейского грузовика. Чего я действительно боялась — это увидеть труп человека, еще несколько секунд назад даже не подозревавшего, какая страшная судьба ему уготована…

Спустя какое-то, показавшееся мне бесконечным, время я уже сидела между водителем и Пржесмицким в пахнувшей резиной и потом кабине грузовика. Несмотря на внушительные габариты машины, кабина не была рассчитана на троих. Меня сдавили с двух сторон так, что я чуть не задохнулась. Молчун плавно толкнул вперед огромную, кривую, как турецкий ятаган, рукоятку переключения скоростей и мягко тронул грузовик с места. Через несколько минут справа мелькнул чуть покосившийся указатель с надписью: «Лодзь — 37 км».

Время от времени на обочине шоссе вырастали размытые в белизне подступающего рассвета очертания грузовиков, бэтээров и обтянутых брезентом «газиков». Людей видно не было, техника стояла с погашенными фарами. Но я чувствовала, знала: стоит прозвучать короткому сигналу, и они тут же появятся — одинаково снаряженные, с автоматами на груди, натасканные, готовые, как доберман-пинчеры, клыками вцепиться в горло жертв. Только теперь, выкарабкавшись из могилы, немного отойдя от лесных кошмаров и очутившись в весьма относительной безопасности (на сколько? на десять? на двадцать минут?), я смогла по-настоящему оценить масштабы охоты на нас. Судя по тому, что грузовики и другая техника стояли приблизительно через каждые семьдесят пять — сто метров, в лесу сосредоточились огромные силы. Я и раньше не особенно верила в успех нашей безумной авантюры, а сейчас, инстинктивно съеживаясь всякий раз, когда мы подъезжали к очередному грузовику, закрывала глаза и мысленно молила: «Только бы пронесло! Только бы!..»

Мои попутчики, казалось, полностью отключились от происходящего. Сидя в своих неуклюжих, стоявших колом шинелях, надвинутых на глаза ушанках и омерзительно вонючих кирзовых сапогах, они сохраняли полную невозмутимость, будто всю жизнь только и тем занимались (скорее всего, так и было), что убивали солдат иностранных армий, лихо переодевались в их форменное обмундирование и на захваченных машинах внаглую уходили из плотного оцепления.

Пржесмицкий больно ткнул меня локтем в бок. Я вопросительно посмотрела на него и поняла, что он отдернул длинный рукав шинели и взглянул на светящийся циферблат наручных часов.

— Сколько?

— Половина шестого… — он поерзал, устраиваясь на продавленном сиденье, потом еще раз толкнул меня, на сей раз доставая из левого кармана поломанную сигарету. — Слушайте внимательно, Вэл… — Он щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся и, немного приспустив боковое окно, выпустил в образовавшуюся щель густую струю дыма. — Минут через двадцать — двадцать пять окончательно рассветет. Может, чуть позже. Если ничего не произойдет, за это время мы проедем километров пятнадцать или чуть больше. Надеюсь, что за кольцо оцепления мы все-таки выберемся. Запомните адрес в Лодзи: Мицкевича, 17. Это — двухэтажный домик. Для ориентира, чтобы не искали долго, — строго напротив него стоит водонапорная колонка. Спросите Марию. Она примерно ваших лет, блондинка, на правой щеке большое родимое пятно красноватого цвета, похожее на ожог. Скажете ей: «Я от Марека. Он приедет первым автобусом».

— На каком языке?

— На русском. Обязательно дождитесь ее ответа: «А где же его машина?» И только потом входите в дом.

— А если она ответит как-то иначе? И по-польски? А если это будет не она, а он, и не с родинкой, похожей на ожог, а с погонами полковника?

— Значит, пани, вам таки не повезло, — грустно улыбнулся Пржесмицкий.

— Это вы так шутите?

— Боже упаси! Просто всякий раз, когда мы проезжаем мимо этих грузовиков и нам вслед не палят пулеметы, у меня как-то все больше и больше поднимается настроение. Не знаю, поймете ли вы меня…

— Еще как. Очень напоминает анекдот о старом еврее, у которого умер знакомый и которому надо было сообщить эту печальную весть в другой город его жене-истеричке.

— И как он это сделал?

— Составил телеграмму: «Хаим приболел. Похороны в среду».

— И над этим смеются?

— Иногда.

— К чему вы это, Вэл?

— К тому, что ваша веселость действует мне на нервы. Фактически вы меня бросаете одну, Пржесмицкий.

— Во-первых, это не совсем так. Речь идет о сведении риска к минимуму. В данной ситуации отвлечь погоню на себя, увести ее в сторону и дать вам возможность использовать этот шанс — лучшее, что можно придумать. А, во-вторых, на что вы, собственно, рассчитывали, Вэл? — Пржесмицкий пожал плечами. — Мне кажется, мы сделали для вас все, что могли. И даже — вы уж извините за попрек — пожертвовали своим человеком… Так что, Вэл, не надо — во всяком случае, пока вы на свободе.

— Ага, на свободе! И это волшебное состояние может продлиться еще минут десять.

— Я не знаю, как долго оно продлится, — очень тихо откликнулся Пржесмицкий. — Вы запомнили адрес и пароль?

— Да. А где все-таки будете вы?

— Я уже сказал: если нам удастся без проблем миновать линию оцепления, наши пути разойдутся, Вэл. Мы попросту будем мешать друг другу…

— Мы? Может быть, я буду мешать вам?

— Это не имеет значения. Я хочу, чтобы вы знали, Вэл: это не импровизация. Такой вариант предусматривался с самого начала как резервный. На тот случай, если мы не попадали в Росток.

— Наконец-то я узнала, куда мы мчались всю ночь! До Лодзи вы, стало быть, меня не довезете?

— Нет. Скоро будет развилка. Дальше вы уже сами доберетесь…

— На чем? — огрызнулась я. — На метле?

— На попутной машине.

— С армейскими номерами? Или лучше на спецфургоне КГБ?

— Попытайтесь поймать гражданскую машину. Желательно какой-нибудь трейлер. Или грузовик.

— Как поймать? Без документов? Без языка? В этой одежде беженки из сумасшедшего дома? С нечесаными патлами и сломанными ногтями?.. — я судорожно вздохнула. — Послушайте, Пржесмицкий, что бы вы мне ни говорили, ясно, что вы просто хотите от меня избавиться. Я не осуждаю вас за это, в конце концов, из-за меня у вас — сплошные неприятности. Мне одно непонятно: зачем надо было вытаскивать меня из могилы? Оставили бы там, меньше хлопот…

Он резко обернулся, схватил меня за плечи и встряхнул с такой силой, что у меня щелкнули зубы.

— Запомни: ты — крепкая девочка! Поняла, Вэл? Очень крепкая. От природы. У тебя сильный характер и хорошие мозги, которые тебе наверняка еще пригодятся. Возможно, очень скоро. Ты прошла с нами такое, что многим мужчинам и не снилось. А сейчас ты просто распустилась. Тебе тепло в кабине, ты немного отошла от ощущения неутихающей тревоги, ты чуть-чуть успокоилась и потому испугалась. Так вот, это очень опасно, Вэл! Очень! — Он тряхнул меня еще раз. — Забудь о страхе, забудь об усталости, забудь обо всем на свете, кроме единственной цели, ради которой ты все это перенесла.

— Какой цели? — бормотала я, закрыв глаза и тряся головой, безуспешно пытаясь проглотить слезы. — Какой цели? О чем вы?

— Ты не должна им попадаться, понимаешь? Ни в коем случае. Они убьют тебя! Они ищут тебя, чтобы убить. Они большие мастера этого дела.

— Я устала.

— Я знаю.

— Я устала бежать в бесконечность. Мне никто не говорит, когда все это кончится, где я смогу остановиться…

— Терпи. Ты почти у цели. Еще немного…

32

ПНР. Шоссе

7 января 1978 года

Кажется, впервые за все это время я вспомнила, что на дворе зима. Зыбкой стеной повалил вдруг густой снег, совершавший под резкими, колючими порывами ветра головокружительные зигзаги.

Втянув озябшие руки в рукава дубленки, я смотрела вслед исчезнувшему за поворотом грузовику. У меня буквально зуб на зуб не попадал, и сделала я именно то, чего делать не следовало: замерла как вкопанная на самом перекрестке двух дорог, неподалеку от шеста с выцветшей жестяной табличкой: «Лодзь — 8 км», вместо того чтобы присесть у обочины и высматривать в крупяной мгле контуры попутной машины.

С души, что называется, воротило, и причин тому было столько, что даже думать не хотелось, отчего так тянет повыть в унисон с разыгравшейся вьюгой. Чувство, что я уже никогда больше не увижу своих спутников, действовало на меня как снотворное. Навалившаяся на плечи и веки усталость настолько сморила меня, что я готова была рухнуть в снег там, где стояла, и мешал этому только сосущий голод…

А потом вдали забрезжил слабый свет фар. То, к чему они были прикреплены, двигалось медленно, как бы на ощупь. Разглядеть за стеной снега самое главное — что это была за машина? — я никак не могла. В то же время я понимала, что просто не успею «проголосовать», если затаюсь у обочины и выскочу только в тот момент, когда попаду в зону видимости водителя. Нужно было рисковать. Помню, меня удивила моя внутренняя готовность именно к такому решению. Очевидно, я начисто утратила способность учитывать реальные последствия своих поступков. Шансов на то, что в такую рань, да еще из леса, в моем направлении едет обычная гражданская машина с каким-нибудь страдающим от похмелья человеком за рулем, изнемогающим от желания сделать что-нибудь хорошее ближнему, практически не было. Но я не думала об этом, а просто стала размахивать руками с энтузиазмом путевого обходчика, на участке которого диверсанты взорвали рельс.

Я пыталась разглядеть эту машину, когда она находилась в нескольких метрах (хотя, если что, деваться уже было некуда), однако безуспешно: вспыхнувшие фары дальнего света полностью ослепили меня. Прикрыв слезящиеся глаза рукой, я сделала несколько шагов вперед и только тогда разглядела неопределенного цвета «Победу», мотор которой работал с какими-то всхрюкивающими, жалобными интонациями. Я рванула на себя металлическую ручку двери и буквально ввалилась в темный салон, где стоял густой, давнишний запах плесени. Впечатление было такое, точно я очутилась в погребе.

Когда глаза немного привыкли к темноте, я увидела огромную седую бороду, основательную картофелину ярко-алого носа и хитрые стариковские глаза, смотревшие на меня с нескрываемым любопытством из-под лакированного козырька нелепой фуражки.

— Куда, пани? — густым басом поинтересовалась борода по-польски.

— В Лодзь, — вяло откликнулась я и стала дышать на онемевшие пальцы.

— Так, — кивнула борода.

— Что? — уже по-русски переспросила я.

— Пани русская… — хмыкнул старик. Он не спрашивал, а утверждал.

— Это плохо?

— Цо?

— Что я — русская.

— Лучше бы вы были полькой, пани, — сказал он довольно чисто по-русски.

— Почему?

— Так спокойнее, — пожал плечами старик и передвинул на руле ручку передач. — Куда вам в Лодзи?

— Мицкевича, 17.

— Тихий район, — пробормотал старик и тронул машину.

Минут десять мы ехали в полной тишине, если, конечно, не считать завывания вьюги за окнами чахоточной «Победы», которая при более пристальном осмотре приборной панели оказалась «Варшавой». Погода по-настоящему взбесилась, но мне это было только на руку. В такую пургу у меня было больше шансов, во-первых, благополучно добраться до цели, а во-вторых, и дальше поддерживать атмосферу сосредоточенности, избавлявшую меня от общения с сомнительным стариком. Его борода определенно мне не нравилась. Но еще больше меня смущала манера старика хранить олимпийское спокойствие в столь неординарной ситуации. Я бы на его месте ни за что не остановилась на том перекрестке. А если б уж остановилась, то вопросов у меня хватило б до самой Лодзи. Этот же ни о чем не спрашивал, лихо вертел тонкую баранку и тихо бурчал себе что-то под нос. Когда я прислушалась к этому бурчанию, то разобрала, что старик попросту поет. Музицирует, польский «папа Хем».

Ехали мы очень медленно, словно ощупывая каждый метр неровной трассы. Было скользко, за окнами стояла сплошная белая мгла, и впереди почти ничего не было видно. Настроение мое портилось с каждой минутой. Даже отогрев наконец руки и немного привыкнув к бормотальной песне и запаху плесени в машине, я не чувствовала себя в относительной безопасности. Все казалось мне неестественным и странным, все пугало: дурацкая эта машина, появившаяся из леса, оцепленного регулярными войсками, неестественно молодые глаза старика, его роскошная, почти бутафорская борода, а главное — демонстративное его безразличие к свалившейся невесть откуда, буквально как снег на голову, попутчице-иностранке. Я грызла себя за то, что сдуру выболтала ему адрес. Потом сообразила, что я не в Москве и придумать другой повод для отвода глаз просто не смогла бы… Ехали мы уже минут двадцать. Прикинув приблизительно, сколько нам еще осталось до Лодзи с учетом черепашьей скорости «Варшавы», я решила хоть как-то прояснить ситуацию:

— Откуда вы знаете русский, пан?

— Воевал, — хмыкнул «папа Хем» и почесал бороду. — Какая ж война без русских? А, пани?

— Так вы с русскими воевали или против них?

— Всяко бывало.

— Вы меня очень выручили, пан…

— Ну и хорошо, — старик снова замурлыкал песню.

— А вам не странно все это? — осторожно поинтересовалась я.

Бормотание резко оборвалось.

— Это не мое дело, — сказал он после некоторого раздумья. — Не мое.

— Что «это»?

— Да все! Вы, пани, чего хотите? На Мицкевича я вас отвезу. Ну и все. А дальше меня не касается. Понимаете?

— То есть, пан, вас это не интересует?

— Вот-вот! — обрадовался дед точному определению. — Не интересует.

— У меня к вам просьба есть, пан.

— Деньги нужны? — ворчливо поинтересовался он.

— С чего вы взяли?

— Ну, а чего тебе еще надо? Небось удрала от мужа, а теперь без денег по лесам шастаешь. Нехорошо! — он покачал головой. — Нельзя из дому уходить. Гляди, какой снег. Замерзла бы, тогда что?..

Судя по всему, в голове у «папы Хема» активно бродило сложное варево из отеческих чувств, начинающегося маразма, национального самосознания и обрывков переосмысленных и вышедших в тираж жизненных установок. Я вдруг сообразила, что он вообще не увязывает воедино суверенную территорию Польши, мое русское происхождение и гражданство, а также несоответствие моего ущербного внешнего облика тому географическому и психологическому ландшафту, на фоне которого он меня встретил. Короче, старик был не в себе ровно в той мере, какую предполагал его более чем преклонный возраст.

Естественно, если не придуривался…

— Нет, пан, деньги мне не нужны, — тихо сказала я. — Я вот о чем: муж меня бьет. Сильно…

— Для чего? — строго поинтересовался дед. — Гуляешь?

— Детей у нас нет, — честно призналась я.

— С порчей ты?

— Да вроде нет…

— Бывает, — понимающе кивнул старик. — Лечишься?

— Лечилась. Не помогает.

— За то и бьет мужик твой?

— Ага.

— Ну?

— Уйти хочу от него.

— Уйди, коли бьет. Зачем терпеть?

— Не отпускает. Убить грозится.

— А ты?

— А я не могу больше. Мочи нет. На Мицкевича подружка моя живет. Старая подружка, еще по школе. У нее и спрячусь…

— Ну?

— Если узнает — найдет и вилами заколет.

— Так откуда ж он узнает?

— А вдруг вы кому-нибудь скажете?

— Я-то? — «папа Хем» хмыкнул. — Да что ж я, зверь какой, а? Не бойся, девка, никому не скажу. Я солдат старый, тайну хранить умею. Не бойся!

— Ой, спасибо вам, пане.

— Так что с детьми? Рожать-то будешь?

— Не знаю…

— Плохо, — буркнул он и уже больше не раскрывал рта.

Через полчаса он молча остановил машину и кивнул в окно: приехали, мол.

— Спасибо вам, пане, — повторила я.

Он ничего не ответил, только как-то очень грустно улыбнулся. И, уже выходя из «Варшавы», я увидела, что «папа Хем» действительно очень стар. И борода у него — самая что ни на есть настоящая.

Машина притормозила точно у водонапорной колонки, о которой говорил Пржесмицкий. Перед мной возвышался небольшой аккуратный, в полтора этажа, домик под густо заваленной снегом крышей. В другой обстановке меня бы наверняка умилил замысел строителя, создавшего идеально простую и в то же время очень человечную конструкцию для жилья. Но сейчас мне было не до того. Торопливо, надеясь, что никому не попадусь на глаза, я протопала по снежной дорожке к добротным деревянным дверям с узким оконцем-бойницей и вжала до упора белую пуговку звонка.

За дверью послышались чьи-то тяжелые шаги, потом в оконце мелькнул зеленый глаз и дверь распахнулась.

Передо мной стоял широкоплечий мужчина в мундире польского офицера.

33

Колумбия. Богота

7 января 1977 года

Эрнесто Роберто Санталья — один из самых знаменитых адвокатов Колумбии, оставивший практику пятнадцать лет назад ради политической карьеры и являвшийся в описываемые дни председателем комиссии конгресса по иностранным делам и обороне, — свято чтил сиесту, являясь в этом смысле стопроцентным «латиносом», несмотря на диплом с отличием, с блеском заслуженный в Гарварде, и благоприобретенный прагматизм.

Прожив в Штатах в общей сложности двенадцать лет, Санталья практически полностью отказался от сибаритских замашек, бриолина для волос и столь характерного для многих его соотечественников пристрастия к белым костюмам и пестрым галстукам. И только привычка ежедневно с часу до четырех дня начисто отключаться от служебной суеты, спасаясь от нее за высокими заборами фамильной усадьбы в столичном пригороде, выдавала в этом семидесятипятилетнем, сухом и жилистом, как виноградная лоза, старике коренного уроженца Латинской Америки, сына и внука богатейшей семьи колумбийских латифундистов. Часы сиесты Санталья проводил в полном одиночестве, если не считать его слугу и ровесника Корнелия — молчаливого индейца, выросшего в доме родителей Сантальи, которые, собственно, и заменили неблагозвучное и труднопроизносимое имя Штекалаус-токраш на благородное именование древнеримского историка Тацита.

Много лет назад, еще в годы учебы Сантальи в Штатах, его родители выписали в Боготу двух чилийских специалистов, которые не более чем за три месяца сотворили в патио, вокруг уютного плавательного бассейна, настоящее чудо — сад Эдема. В результате их хитроумных и, к слову, прекрасно оплаченных усилий бассейн оказался под естественной крышей из переплетающихся ветвей самых экзотических южноамериканских растений. В этом-то райском прохладном уголке, утопая в полосатом шезлонге и потягивая виски, проводил свою ежедневную сиесту член конгресса Эрнесто Роберто Санталья. Его жизненный уклад был известен всем, кто имел хоть какое-то отношение к одному из наиболее влиятельных и принципиальных политических деятелей Колумбии. Вот почему появление слуги без вызова, да еще с трубкой радиотелефона в руке, вызвало у почтенного джентльмена искреннее изумление.

— Тебя подменили, Корнелий?

— Сеньор Кошта, хозяин.

— Но ты ведь знаешь!..

— Он умоляет, хозяин, — старый слуга произносил слова медленно, не отрывая глаз от узоров на яркой керамической плитке, которой было выложено пространство вокруг бассейна. — Говорит, что у него очень важное дело… Что это дело не может ждать… Простите, хозяин…

— Я когда-нибудь тебя пристрелю, Корнелий! Эти мальчишки думают, что их дела важнее всего на свете… Подойди!

Не поднимая глаз, Корнелий сделал два шага вперед и протянул хозяину трубку с таким видом, словно это и был тот пистолет, из которого его обещали убить вот уж добрых полвека.

— Слушаю, — ворчливо сказал Санталья.

— Когда вы узнаете причину моего звонка, моя беспардонность покажется вам наименьшим из моих грехов, — прогремел ему в ухо голос Кошты.

— Что случилось, Энрике?

— Мне необходимо переговорить с вами.

— Когда?

— Немедленно!

— Это так важно, что ты не мог дотерпеть хотя бы до четырех?

— Еще раз простите меня.

Санталья был опытным и умным человеком. Если Кошта, рассудил он, этот либерал и оппозиционер из левого «Прогрессивного блока», решается, презрев всякие церемонии, беспокоить в такой час своего старого политического противника, стало быть, действительно стряслось что-то из ряда вон выходящее.

— Когда ты можешь приехать?

— Я в двух кварталах от вас.

— Жду.

Не взглянув на Корнелия, Санталья отдал ему трубку телефона, взял с маленького столика стакан и отпил глоток виски. Он все отчетливей чувствовал: произошло нечто весьма серьезное и грозящее, видимо, какими-то неуправляемыми последствиями. Адвокат попытался подавить свою тревогу, но неожиданный звонок Кошты бесповоротно выбил его из состояния привычного послеполуденного dolce far niente. «Нет ничего хуже, — подумал он, — чем наверняка знать, что тебя ждут неприятности, но не представлять себе, в чем они состоят. И хорошо, если это чужие неприятности, а не свои…»

Впрочем, ожидание длилось недолго. Уже через пять минут Корнелий ввел в тень ветвей над бассейном Кошту, поклонился и неслышно исчез.

— Садись, Энрике, — Санталья кивнул на легкое пляжное креслице, в которое девяностокилограммовый Кошта опустился с неловкой осторожностью.

— Вы единственный человек, к которому я осмелился прийти со своим горем, — тихо начал он. — Это было мучительное решение, но иначе я просто не смог бы даже исповедаться перед смертью…

— Хочешь что-нибудь выпить? — Санталья поймал себя на мысли, что ему ужасно не хочется слушать никаких исповедей. Парень наверняка запутался с бабами. Или ему нужны деньги. А скорее всего, и то и другое. А ведь долго держался…

— Нет, спасибо, — Кошта мотнул головой. — Разве цикуты…

— Что случилось?

— Меня завербовали.

Рука Сантальи, уже нависшая было над стаканом, замерла.

— То есть как? Кто?

— КГБ… Русские… Андропов…

— Когда?

— В конце ноября, когда я возвращался из Токио через Москву.

— Но ты ведь не был в Москве, — Санталья нащупал стакан и допил остаток виски. — Только в аэропорту…

— Именно там все и произошло.

— За какой-нибудь час?! — морщинистое лицо старика исказила гримаса брезгливости.

— За двадцать минут, — с горечью сказал Кошта.

— Ты здоров, Энрике? — взгляд Сантальи чуть просветлел, словно он понял причину происходящего. — С Матильдой все в порядке?..

— Увы, я абсолютно здоров.

— Ты что-то подписал?

— Да. Официальную бумагу о своем добровольном согласии работать на советскую разведку… На позолоченном бланке КГБ СССР.

— Но это невозможно, Энрике! — Санталья как-то по-старушечьи всплеснул тонкими руками. — Почему ты на это пошел? Они тебя пытали?..

— Нет, — Кошта вымученно улыбнулся, — этим бы они меня не взяли.

— Тогда чем же?

— Они показали мне фотографии моего брата Иларио…

— Но, насколько я помню, он погиб в авиакатастрофе.

— Он жив, как выяснилось. Мало того, работает в кубинской разведке.

— Шантаж, — прошептал Санталья. — Везде одно и то же… Но почему ты сразу не пришел ко мне?

— Человек слаб, сенатор, — Кошта прикусил губу. — Пытаешься обмануть себя, хочешь представить ситуацию не такой страшной, как она есть, говоришь себе, что все это было наваждением, дурным сном в метельную ночь, надеешься придумать что-нибудь спасительное, извернуться, выскользнуть…

— Но они взяли тебя в оборот?

— Сначала просто ходили по пятам.

— Зачем?

— Наверное, чтобы не забывал.

— А потом?

— Вчера вечером мне прямо напомнили о подписанном документе.

— Кто это был?

— Не знаю. Я впервые в жизни видел этого человека. Да и какая разница, кто он такой! Главное — ЧТО они хотят от меня. Это очень серьезно. Куда серьезнее, чем я мог себе представить.

— О чем ты говоришь?

— Я думаю, готовится государственный переворот…

— Ты уверен? — смуглый Санталья явственно побледнел.

— Человек, который вчера пришел ко мне, ясно дал понять, что в ближайшее время я должен буду возглавить новое правительство Колумбии, попросил составить список наиболее надежных с моей точки зрения представителей левого блока, которые могли бы войти в кабинет министров и, кроме того, сказал, что в один из банков на мое имя переведена определенная сумма денег на, как он выразился, «организационные расходы»…

— О какой сумме речь?

— О колоссальной. Порядка семидесяти миллионов американских долларов.

— Пресвятая дева Мария! — Санталья перекрестился.

— В общем, все… — Кошта вытащил из кармана белого пиджака пачку сигарет и, не спрашивая разрешения хозяина, закурил.

— Ну что ж… Почему ты не пришел ко мне раньше, я понял. А теперь мне хотелось бы понять, почему ты пришел именно ко мне?

— Мне нужен ваш совет, ваше мудрое слово. Я знаю, вы — мой политический противник. Но я всегда уважал вас за честность и последовательность. Вы — мой соотечественник и патриот. Наконец, вы юрист. Скажите, как я должен поступить, и я последую вашему совету.

— Даже если это будет приговор? — тихо спросил Санталья.

— Самый суровый приговор я уже себе вынес, — прошептал Кошта. — Ничего страшнее моего падения быть не может. Я готов в любую минуту уйти из жизни. Единственное, что меня удерживает, — это тревога за судьбу страны. Я не могу умереть прежде, чем мы предотвратим угрозу…

— Ты — честный человек, Энрике.

— Мне не нужны утешения, — жестко ответил Кошта. — Я трус. Но я достаточно взрослый мужчина, чтобы ответить за свои грехи и перед людьми, и перед Богом. Скажите лучше, что надо сделать?

— Я помогу тебе, Энрике, — очень тихо, словно разговаривая сам с собой, произнес старик. — И первое, что я обязан тебе сказать, — это предостеречь тебя от опрометчивых шагов. В интересах национальной безопасности ты должен жить. Никаких жестов! Никаких необратимых поступков. Ни-ка-ких! Как председатель комиссии конгресса по иностранным делам и обороне, я запрещаю тебе. Ты еще будешь нам очень нужен, когда мы начнем распутывать клубок этого дьявольского заговора. Ты меня понял, Энрике?

— Да.

— Слушай дальше. Сейчас, не выходя отсюда, ты напишешь мне все, что рассказал, но четко, точно, со всеми подробностями, датами, именами, и этот документ станет твоей охранной грамотой на то время, пока мы разберемся во всем этом. Предоставь мне такую возможность, а пока — живи как живешь. О нашем разговоре — никому ни слова. И помни: что бы ни случилось, ты выполнил свой долг гражданина. Не терзай себя: Бог создал нас слабыми, но Он же укрепляет дух кающихся. И ты теперь снова силен, Энрике. Держись.

Кошта вскочил, порывисто схватил сухую кисть старика и припал к ней.

Санталья отнял руку и усмехнулся.

— И все-таки есть нечто, чего я тебе не прощу, пока буду жив.

Энрике вскинулся:

— Что?

— Ты не должен был ломать мою сиесту…

34

ПНР. Лодзь

7–8 января 1978 года

Я стояла с разинутым ртом, не в силах выдавить из себя хоть какой-нибудь членораздельный звук. Выражение «хлопать варежкой», которое я всегда считала студенческим вульгаризмом, буквально поразило меня в этот момент своей убийственной, жизненной точностью.

Пауза продолжалась недолго, буквально несколько секунд, за которые, правда, я успела предположить все на свете, включая самое худшее. Офицер тоже был порядком озадачен и уже, видимо, собирался что-то спросить, когда в проеме двери неслышно возникла хрупкая женская фигурка в толстом вязаном свитере, ворот которого скрывал нижнюю часть лица. Женщина что-то сказала офицеру, и тот, понимающе кивнув, исчез.

Она окинула меня очень цепким, внимательным взглядом, после чего, не говоря ни слова, уверенно и властно взяла за руку и потянула в дом, мимо какой-то мебели, разномастных стульев, огромного плетеного сундука-короба, вверх по скрипучей деревянной лестнице…

В этом доме было как-то неестественно тепло. Не жарко, не душно, что можно было бы понять, принимая во внимание разбушевавшуюся на дворе метель, а именно тепло. Все тревоги, опасения, немые вопросы, терзавшие меня на пороге, постепенно оттаивали и неслышно стекали вместе с наледью на рукавах пальто вниз, на яркие пестрые домотканые половики, которыми были устланы полы этого теплого дома.

Женщина ввела меня в небольшую комнату, закрыла дверь на ключ и начала деловито стаскивать с меня одежду. Не сопротивляясь, ничего не говоря, обалдев от этой деловитости, я наблюдала за ее действиями как бы со стороны. Во мне не возникало даже намека на желание спрашивать ее о чем бы то ни было. Да и о чем, собственно? В конце концов, она все делала правильно: замерзшую гостью с безумными слипающимися глазами надо вначале освободить от грязных вещей, потом наполнить ванну, дать ей хотя бы час, чтобы привести себя в порядок, потом обязательно накормить. Верхом благородства с ее стороны была бы чистая постель, задернутые шторы и тишина, в которой можно забыть обо всем на свете и отоспаться за все сразу…

Очевидно, наши с ней взгляды на сей счет были совершенно тождественны. Во всяком случае, уже через полтора часа, отмытая, в чистом белье, благоухающая шампунем и закутанная в необъятный стеганый халат времен третьего раздела Польши, я стремительно и, должно быть, не слишком эстетично поглощала горячее содержимое глубокой фаянсовой миски — что-то невообразимо вкусное из картошки, мяса и вареной фасоли. По-прежнему не произнося ни слова, женщина смотрела на меня с выражением, представлявшим собой некую смесь сострадания, удивления и понимания. Это был хороший, по-женски добрый взгляд — не изучающий, не стремящийся проникнуть куда-то вглубь меня, а мягкий, касательный… Мне не нужно было поднимать голову от тарелки, чтобы убедиться в этом; я его чувствовала…

Дождавшись, пока я осушу до дна литровую кружку теплого молока, женщина коротким кивком ответила на мой благодарный взгляд (такой бывает у собаки, которую после бесконечных мытарств по ледяным подворотням и злобных пинков неожиданно отогреет и накормит сердобольный член Общества защиты животных), почти бесшумно собрала посуду, встала, отомкнула дверь и, уже выходя за порог, впервые открыла рот и сказала:

— Спать.

* * *

…Проснувшись, я минут двадцать не вставала и, закинув руки за голову, пыталась восстановить порядок событий, приведший меня в эту роскошную постель с пуховой периной. Окно было плотно зашторено, тишина стояла гробовая, нетленное изделие умельцев II Московского часового завода, которое я нащупала у цоколя холодной ночной лампы, не подавало признаков жизни. Ответив себе на вопросы «что было?» и «где я?», я пыталась хотя бы приблизительно представить себе, как долго держал меня Морфей в своих сладких объятиях…

Дверь открылась почти бесшумно. Вероятно, не будь этой острой струи света, полоснувшей меня по глазам, я и не заметила бы, что в комнате есть еще кто-то.

Она присела на краешек кровати и включила лампу у моего изголовья.

— Как вы? — голос был очень мягкий, словно пальцы сиделки, привыкшей ухаживать за тяжелобольными.

— Спасибо. Все хорошо.

— Выспались?

— Кажется, да.

— Хотите чего-нибудь?

— Нет.

— Принести вам поесть? — по-русски она говорила почти без акцента. Только то, как она произнесла последнее слово — «поешьть» — выдавало в Марии полячку.

— Может, потом… — я приподнялась и села, опершись спиной о высокую спинку кровати. — Кажется, я что-то должна была вам сказать?

— Должны были, — кивнула женщина. — Но в этом нет нужды. У меня было ваше описание.

— И я ему соответствовала? — мое изумление было абсолютно искренним.

— Ну… — женщина замялась. — Если и были какие-то сомнения, то после ванны…

Я прыснула.

— Это выглядело ужасно, да?

— Я видела вещи пострашнее, — тихо ответила женщина. — А вам, наверно, описали меня, так?

Я кивнула.

— Стало быть, вы знаете, как меня зовут?

— Мария?

— Да. Мария.

— А меня…

— Не надо, — она мягко тронула меня за локоть. — Это мне знать не нужно.

— Понятно…

— Что вам понятно?

— А, долгий разговор! — я махнула рукой. — Как-нибудь в другой раз. А кто был тот мужчина в мундире, который открыл мне дверь?

— Мой брат.

— Я так испугалась.

— Он так и понял.

— Сколько я проспала, Мария?

— Сутки с половиной. Сегодня восьмое января.

— У меня была такая возможность — спать полтора дня?

— Как видите.

— И, раз вы ко мне вошли, не зная, что я сама проснулась, значит, счастливый сон кончился, так?

— Во всяком случае, в этом доме.

— Мне нужно уходить?

— Да.

— Когда? Прямо сейчас?

— Еще есть немного времени.

— Меня ищут?

— А вы как думаете?

Я пожала плечами.

— Сейчас половина восьмого вечера, — глядя куда-то поверх моей головы, словно повторяя зазубренный урок, произнесла Мария. — В час тридцать с вокзала уходит скорый поезд Лодзь — Варшава…

— Варшава?

— Все поезда, уходящие на запад, тщательно проверяются, — объяснила Мария. — Пассажиров буквально перетряхивают. Слишком большой риск, пани…

— Стало быть, на восток ехать спокойнее?

— Тоже риск. Но значительно меньший. Много пригородных поездов. Несколько пассажирских. Больше толчеи. Больше шансов.

— Извините, Мария, я перебила вас.

— Ничего, — неожиданно улыбнулась она. — Я знаю, что это такое — прятаться от ваших… — она запнулась, подыскивая слово. — Короче, мой брат отвезет вас на вокзал и посадит на поезд. Место в купе спального вагона. В любом случае вы должны быть готовы к тому, что у вас проверят документы. Документы я вам дам. Это вполне надежные бумаги…

— Разве на польских паспортах нет фотографий?

— Почему? На паспорте — ваша фотография.

— Моя?!

— Дайте мне сказать, пани, — мягко улыбнулась Мария. — Я все объясню, не волнуйтесь.

— Извините…

— Я вас немного загримирую, вы наденете парик, очки с дымчатыми стеклами, короче, будете похожи на свой снимок. Проблема одна: вы не говорите по-польски. Первое же слово выдаст вас…

— А нельзя дать мне справку, что я от рождения немая?

— Можно, конечно, — вздохнула она, — но это только привлечет к вам внимание.

— Стало быть, мне вообще нельзя разговаривать?

— Да. И я кое-что придумала. У вас будет шейный корсет. Вы знаете, что это такое?

— Представляю.

— Эти корсеты надевают при переломах позвоночника или вывихе шейных позвонков. По самый подбородок. В таком виде вы сможете объясняться жестами, не вызывая подозрений. Кроме того, корсет — это еще одна деталь маскировки…

— Я могу взглянуть на свою фотографию?

— Попозже. После того, как я поработаю с вами.

Усадив меня перед красивым трюмо и включив громоздкий торшер с оранжевым абажуром, Мария взялась за меня с сосредоточенностью хирурга-офтальмолога. Парик был роскошный и выглядел вполне натурально — крупные светло-каштановые локоны, чуть тронутые сединой. Правда, он оказался мне чуть великоват, однако Мария умело подколола его шпильками, да и моя собственная грива, туго собранная на затылке, весьма удачно подпирала всю конструкцию. Любой женщине известно, что даже незначительное изменение формы прически и цвета волос сильно меняет лицо. Возможно, я уже давно не смотрелась в зеркало, и потому, когда работа с париком была закончена, мне показалось, что в таком виде меня с трудом узнает даже родная мама. Однако Мария думала иначе. Она выдвинула один из ящиков трюмо, достала пластмассовую коробку с жирным театральным гримом, аккуратно взяла меня за подбородок и стала всматриваться в мое лицо.

— Вам что-то не нравится, Мария?

— Вы красивая.

— Это плохо?

— Для меня — да.

— Почему?

— Потому, что из красивого лица мне нужно сделать никакое.

— Я могу чем-нибудь помочь вам?

— Да. Закройте глаза и постарайтесь не шевелиться, пока я не закончу.

Я послушно выполнила ее просьбу и только прислушивалась к тихому, чуть прерывистому дыханию Марии, которая довольно долго трудилась над моими скулами, потом перешла на подбородок, что-то делала с бровями и ресницами, потом втирала в лоб какой-то пахучий крем…

— Все?

— Да, можете открыть глаза.

Несколько секунд я молча разглядывала в зеркале свою визави, не в силах вымолвить ни слова.

— Что скажете?

— Не видя фотографии, мне трудно оценить оригинал, — пробормотала я, вглядываясь в совершенно незнакомое мне лицо пожилой дамы с устало опущенными уголками губ.

— Фотография перед вами, пани, — Мария кивнула на зеркало. — Только наденьте вот это, — она протянула мне круглые очки с тонированными стеклами, втиснутыми в тонкую металлическую оправу. — Вот теперь — абсолютное сходство! Взгляните на паспорт.

Я взяла из ее рук развернутый документ с вклеенной фотографией. Нижний уголок черно-белого фото был проштемпелеван грозной печатью с орлом. Со странички паспорта на меня смотрело весьма заурядная, невыразительная физиономия очкастой дамы лет пятидесяти пяти. Сходство было потрясающим.

— Как вам это удалось, Мария?

— По профессия я — театральный гример, пани. Правда, это было давно…

— Я вам очень благодарна за все, Мария, — тихо сказала я. — Если б не вы, то…

— Пустое, — отмахнулась она. — Вы мне ничем не обязаны.

— Разве?

— Да. Слишком долго объяснять. Да и не нужно. Я сделала то, что должна была.

— Скажите… — я замялась, не зная, как подступить к этой опасной теме. — Вам ничего не известно о моих попутчиках?

О ком вы, пани? — на лице Марии не дрогнул ни один мускул. И я поняла, что она все знает. И еще — что она ничего мне не скажет.

…Как выяснилось чуть позднее, Мария предусмотрела все, вплоть до одежды и уродливой сумки-саквояжа, с которой мне предстояло отправиться в дорогу. Одежда — грубошерстный свитер с высоким воротом, длинная вязаная кофта, неприметное коричневое пальто с облезлым воротником и полуботинки на низком каблуке — полностью соответствовала моей новой внешности.

Охватив мою шею толстым корсетом и завязав его тесемками на затылке, Мария отошла на пару шагов и, видимо, довольная осмотром, кивнула:

— Да, так вроде неплохо.

— Что дальше, Мария?

— Дальше мы с вами расстанемся, пани. На первой остановке после Лодзи в ваше купе войдет попутчик, с которым вы доедете до Варшавы. Этот человек отвечает за вашу безопасность.

— Он должен что-то сказать?

— Вполне возможно.

— Опишите его мне.

— Не нужно… — Мария оттянула толстый ворот свитера, и я впервые увидела, как безобразна ее родинка-ожог на щеке. — Этот человек вас знает.

— За последнее время меня, к сожалению, узнало немало людей. Увы, не все они были друзьями…

— Думаю, вы тоже встречали этого человека. Это все, что я могу вам сказать…

35

Москва. Смоленская площадь. МИД СССР

8 января 1978 года

…Увидев в проеме двери коренастую фигуру в прекрасно сшитом «официальном» костюме, Андрей Андреевич Громыко застегнул верхнюю пуговицу черного пиджака, встал из-за стола и, по привычке взглянув на вмонтированные в торцевую стену кабинета электрические часы (было ровно 22.30, гость был точен), сделал несколько шагов ему навстречу.

— Добрый вечер, господин министр! — сдержанно приветствовал Громыко поздний визитер.

— Добрый вечер, господин Вебер, — несмотря на неофициальный характер предстоящей беседы, тонкие губы Громыко изобразили «протокольную» улыбку. — Прошу вас…

Жестом гостеприимного хозяина Громыко пригласил в сторону черного кожаного дивана, идеальным полукругом охватывавшего ручной работы журнальный столик — малахитовый круг на изящных металлических ножках, где стояла коробка гаванских сигар и сработанная из цельного куска малахита — в тон столику — пепельница. Несмотря на то что Громыко был некурящим и в его кабинете никто и никогда к табаку не прикасался, коробка сигар традиционно занимала свое место на столике, словно ожидая смельчака, который дерзнет нарушить суровый устав монастыря советской дипломатии.

Громыко прекрасно знал, что пятидесятитрехлетний Фердинанд К. Вебер, занимавший пост первого секретаря посольства США в Москве, на деле является резидентом ЦРУ. Как и любой его коллега, Громыко был в курсе истинного характера интересов всех представителей дипкорпуса, но особого внимания к таким вопросам не проявлял — это была прерогатива секретных служб, а у МИДа, слава Богу, хватало своих проблем. Но когда утром американский посол лично попросил его «уделить несколько минут господину Веберу по весьма важному делу», Громыко понял, что происходит нечто чрезвычайное. Подобная встреча являлась не только нарушением протокола; она, при известных обстоятельствах, могла даже бросить тень на безупречную репутацию министра иностранных дел и члена Политбюро. Впрочем, Громыко давно уже никого и ничего не боялся. В «кремлевском колумбарии» его неизменно считали «человеком генерального», кто бы этим генеральным ни был. Извлеченный из низов и вытолкнутый на политическую авансцену самим Сталиным, Андрей Громыко прошел уникальную школу выживания и умудрился остаться в стороне от бесчисленных кремлевских интриг, неоднократно доказывая, что к вершине власти не рвется, генеральным быть не хочет и вообще вполне удовлетворен своим положением. Скорее всего, так оно и было, поскольку этот угрюмый, настойчивый, по-иезуитски хитрый и очень влиятельный кремлевский функционер получал за свою «природную скромность настоящего коммуниста» более чем солидную компенсацию в виде никем не ограничиваемоей самостоятельности и свободы маневра. Внешняя политика была его стихией, его первой и единственной любовью, и Брежнев, считая Громыко непререкаемым авторитетом в этой области и одним из самых умных людей, безгранично доверял «мистеру Нет», как прозвали министра западные дипломаты.

В своей могущественной епархии Громыко был практически неуязвим, его решения и поступки всегда отличали взвешенность и последовательность. Таким был стиль руководства Громыко, который он шлифовал под Сталиным и Молотовым, Хрущевым и Берией, Маленковым и Булганиным… Вот почему, прикинув в уме возможные причины столь неожиданной просьбы американского посла, Громыко размышлял всего несколько секунд, после чего дал согласие, обронив вскользь, что конфиденциальность этой беседы весьма желательна.

— В той же степени, господин министр, как и для нас, — заверил его посол.

— …Если вы не возражаете, сэр, я хотел бы сразу перейти к делу, — закинув ногу на ногу, сказал гость.

— Прошу, — коротко кивнул Громыко.

— Как вам, вероятно, известно, в последний день минувшего года нашими спецслужбами в Нидерландах был задержан подполковник Матвей Тополев. Приблизительно в это же время, с опозданием на несколько дней, советская сторона официально заявила о предательстве господина Тополева, якобы перебежавшего в США и попросившего там политическое убежище…

Вебер взглянул на министра, ожидая какой-то реакции, однако отчужденный взгляд Громыко не выражал ничего, кроме вежливого внимания.

— Хочу проинформировать вас, господин министр, что подполковник Тополев дает на допросах показания. Весьма любопытные, сэр. Настолько любопытные, что мы беремся утверждать: советская внешняя разведка — мы полагаем, что это делается в секрете от руководства страны — ведет активную, выходящую за рамки обычного, подрывную работу в ряде стран Латинской Америки — в Перу, Эквадоре, Колумбии, Венесуэле и, возможно, в Чили…

— Почему мне? — не меняя выражения лица, тихо спросил Громыко. — Почему вы решили говорить об этом со мной?

— Такое указание я получил от своего руководства.

— Чего вы хотите?

— Немедленного прекращения подрывных действий КГБ в Латинской Америке и отзыва из этого региона двадцати восьми человек. Их фамилии в этом списке, — Вебер достал из папки лист бумаги и аккуратно положил его на журнальный столик.

— И что тогда?..

— Подполковник Тополев будет возвращен на родину, а информация, которую наши спецслужбы получили от него в ходе допросов, будет нами полностью дезавуирована.

— Но ведь информация, о которой вы говорите, всего лишь слова, — пожал плечами Громыко. — Обычные слова беглого или захваченного — какая, в сущности, разница? — офицера разведки, записанные на магнитную пленку… Ваше слово против нашего, не более…

— Не совсем так, сэр, — Вебер вздернул тяжелый, идеально выбритый подбородок. — Помимо показаний подполковника Тополева, мы располагаем и другими свидетельствами, которые, будь они высказаны официально нашим представителем в ООН, могли бы вызвать крупный международный резонанс и очень серьезно подорвать престиж СССР. Ваше влияние в руководстве и ваш политический прагматизм, господин министр, хорошо известны на Западе. Я обращаюсь к вам с настоятельной просьбой рассмотреть наше предложение и дать ответ в кратчайшие сроки. Американская сторона не заинтересована в нагнетании напряженности. Особенно сейчас, в период завязывания переговоров по ОСВ.

— Приятно слышать, — мрачно улыбнулся Громыко.

— Такова реальность, сэр.

— У вас все?

— Да, сэр.

— Благодарю за содержательную беседу, — Громыко встал, давая понять, что аудиенция закончена. — Я поставлю вас в известность о принятом решении через вашего посла.

Вебер коротко поклонился и покинул кабинет.

Громыко медленно опустился в кресло, взглянул на часы, потянулся к трубке черного телефона с наборным диском, однако в последний момент, раздумав, подпер ладонью дряблый подбородок и уставился в одну точку.

Андропов был одним из немногих, а по существу — единственным человеком в Политбюро, к которому Громыко относился с симпатией. И этот факт лишь усугублял трудность выбора: либо звонить прямо сейчас Брежневу, договориться о встрече, «провентилировать» этот неприятный вопрос с генсеком и поставить тем самым окончательный крест на дальнейшей карьере тонкого и изобретательного Андропова, либо немедленно связаться с председателем КГБ и предупредить его о сгущающихся над ним тучах.

Громыко задумался…

Приятельские отношения, не говоря уже о тесных узах дружбы, никогда не были в чести у сдержанных, предельно собранных и излучавших силовое поле безграничной власти членов Политбюро. И вовсе не потому, что эти разные, но в чем-то очень похожие друг на друга люди в неизменных темных костюмах, финских плащах, застегивавшихся под самое горло, и в одинакового кроя черно-серых велюровых шляпах фирмы «Борсалино» (знатоки кремлевского протокола утверждали, что родоначальником моды на «Борсалино» был именно он, Громыко, отважившийся в 1955 году встретить Хрущева на поле Внуковского аэродрома в откровенно «буржуазной» шляпе) были от рождения лишены способности испытывать дружеские чувства. Просто срабатывал старый кремлевский закон: никому не доверяй, ибо никто не знает, что с тобой может произойти завтра.

«Предупредить или нет? — думал Громыко, с досадой наблюдая, как торопливо перескакивает с деления на деление минутная стрелка электрочасов. — Он — единственный нормальный человек в своре престарелых маразматиков с более чем средним образованием и дебильной страстью к орденам. Да и на фоне „молодых“ — крепких, честолюбивых и насквозь прогнивших функционеров с национальных окраин — Андропов явно выигрывает. Ему нужно продержаться еще несколько лет — сколько проживет Брежнев на таблетках и кислородных подушках? Если сейчас я помогу его свалить, завтра генсеком может стать Романов. Или этот скользкий хохол Щербицкий. А может, и прямой протеже Андропова — Горбачев… Нет, с этими мужиками я не сработаюсь. Другая школа, другие ценности…»

Покрытая коричневатой гречкой рука Громыко на секунду задержалась над «Чебурашкой» — новомодным югославским аппаратом правительственной связи с неестественно большой трубкой. Но, решившись, Громыко придвинул к себе аппарат городской связи и набрал семь цифр — домашний телефон Андропова.

После шестого гудка в трубке раздался сонный голос:

— Да… Слушаю…

— Юрий Владимирович? Не разбудил?

— Андрей Андреевич? — в голосе Андропова звучало нескрываемое удивление. — Так поздно…

— Всего лишь начало двенадцатого.

— Что-то случилось?

— Можно сказать и так…

— Понятно, — протянул председатель КГБ, видимо окончательно стряхнув с себя остатки сна.

— Ты подъехать ко мне сможешь?

— Сейчас?

— А что? — ухмыльнулся Громыко. — Транспорт вроде еще ходит. В крайнем случае левака подцепишь.

— На Смоленку?

На секунду Громыко задумался, пожевал губами и, приняв решение, коротко бросил в трубку:

— Лучше ко мне на дачу. Через час жду.

— Понял, Андрей Андреевич.

— Да, вот что… — в трубке вновь воцарилось молчание. — Служебную машину не вызывай. Езжай на своей, без охраны. Водить-то еще не разучился? — и, не дожидаясь ответа, Громыко положил трубку…

36

ПНР. Поезд

Ночь с 8 на 9 января 1978 года

На вокзал меня отвез брат Марии, ни слова не проронивший по дороге. Мы ехали на пойманном им такси. Бережно держа меня под руку, мой провожатый прошествовал по обледенелому перрону до вагона номер шесть, предъявил усатому проводнику билет, помог мне взобраться по скользким ступеням и приветственно помахал рукой.

Входя в узкий коридор, я успела заметить краем глаза, что брат Марии, улыбаясь, что-то говорит проводнику, а усач понимающе кивает.

Найдя свое купе, я отодвинула железную дверь, которая откатилась с противным скрежетом. Купе было пустым — две полки, аккуратно застеленные синими солдатскими одеялами в полосочку, чистая занавеска на заиндевевшем окне, маленький ночник на столике — вот, пожалуй, и все убранство. Я задвинула сумку под столик, села к окну и взглянула на тускло освещенный перрон. Людей почти не было.

Через минуту состав дернулся, и перрон стал медленно уплывать назад. В купе было жарко. Я сняла пальто, аккуратно повесила его на плечики и проверила на ощупь свой парик. Держался он вроде бы совсем неплохо. Тем не менее спать в эту ночь я не собиралась. И не только потому, что боялась потревожить искусственное сооружение на своей многострадальной голове. Чувство тревоги, не покидавшее меня все это время, за исключением короткой паузы в доме Марии, вновь вернулось ко мне, наполнив каждую клеточку томительным, изнуряющим и уже привычным ожиданием неминуемой беды. Я не пыталась предугадать ход дальнейших событий. Во-первых, потому, что осознала всю бесполезность этого занятия. А во-вторых, во мне внезапно родилось совершенно абстрактное, мистическое представление о некоем высшего порядка существе, которое откуда-то внимательно следит за моими злоключениями и направляет их в нужное для него (а возможно, и для меня) русло. Раз в Варшаву — значит, так надо. Попутчик? Очень хорошо, пусть будет попутчик. Что потом? Наверное, он подскажет, что потом. И если я тревожилась, то только по одной причине: кто-то думает обо всем этом иначе и постарается сделать по-своему, не так, как хотелось бы мне…

В дверь купе тихо постучали, я чуть было не крикнула: «Кто там?», но вовремя спохватилась. После короткой паузы дверь все с тем же скрежетом отъехала в сторону, и появился усатый проводник с потухшей трубкой в зубах. Войдя в купе, он плотно уселся напротив, раскрыл потертый планшет с кармашками для билетов и, с сочувствием глядя на меня, что-то сказал. Билет я держала наготове. Блестящим металлическим компостером усач проделал в картонном прямоугольнике дырку и вернул его мне.

— Хцешь хрбаты? — спросил он.

Я не знала, что такое «хрбаты». Усатый явно что-то предлагал, но как я могла соглашаться или отказываться, если не знала, о чем речь? «Быстрей, идиотка! — понукала я себя. — Реагируй же как-нибудь!..» Но как? Что может предлагать проводник пассажирке, одиноко занимающей двухместное купе? Чай? Валюту? Свежие газеты? Марихуану?

Чувствуя, что пауза становится опасной, я кивнула и изобразила на лице некое подобие благодарной улыбки.

Проводник тоже кивнул, сказал «добже» и исчез, оставив меня наедине с нелегкими лингвистическими проблемами. Сомнения разрешились через несколько минут, когда усатый уже не стучась отодвинул дверь и поставил передо мной стакан чаю в дешевом подстаканнике и два пакетика, на которых почему-то по-русски было написано «Сахар-рафинад».

«Поди знай, что „хрбаты“ — это чай!» — я чертыхнулась про себя и отхлебнула безвкусную, но обжигающую жидкость.

И тут поезд стал ощутимо притормаживать. Я напряглась. Свои отказавшиеся работать часы я оставила у Марии. По моим приблизительным подсчетам, мы ехали не меньше сорока минут. Для советского поезда — почти достаточный перегон, чтобы сделать остановку на ближайшей станции. А для польского? Поезд-то вроде курьерский, ночной. Стало быть, останавливаться у каждого столба не обязан. А если его остановили специально, чтобы внезапно проверить у людей документы?..

Вглядываясь в окно, я успела заметить одноэтажное кирпичное здание с железным щитом на крыше, на котором было что-то написано. Рассмотреть, что именно, я не успела: вагон проехал мимо и остановился через полсотни метров. Только увидев на перроне редких пассажиров с чемоданами и одинокого носильщика, понукаемого какой-то солидной дамой с ребенком под мышкой, я поняла, что остановка предусмотрена расписанием и особых оснований для беспокойства вроде бы нет. Пока нет…

Вдруг мне страшно захотелось есть. Я полезла под столик, извлекла свою уродливую сумку и расстегнула «молнию». Мои ожидания подтвердились: хозяйственная Мария собрала меня в дорогу по всем правилам советских железнодорожных поездок, просто немыслимых без обильной жратвы, рассчитанной на месяцы скитаний: почти весь объем сумки занимал перевязанный шпагатом бумажный сверток, пахнувший, как склад только что открытого продмага, еще не разворованного бойкими продавцами. Ослабив натяжение шпагата, я надорвала сверток и увидела полиэтиленовый кулек, в котором загибался внушительный рог копченой польской колбасы, виднелся бело-коричневый срез солидного шматка сала и что-то еще, не менее аппетитное. Увиденное обрадовало меня настолько, что, позабыв свои страхи, я стала вытаскивать из пакета все подряд, дабы рассортировать наличные продовольственные запасы в том порядке, в каком намеревалась их истребить. От этих приятных хлопот меня оторвал голос, который я узнала бы, даже отходя в мир иной:

— Надеюсь, ты не собираешься все это сожрать в одиночку, подруга?

Часть четвертая

1

США, штат Вирджиния. Лэнгли. ЦРУ

8 января 1978 года

Уолш без выражения следил за тем, как Юджин вошел в его служебный кабинет, молча кивнул, пересек четырьмя шагами огромную комнату и уселся в вертящееся кресло напротив.

— Не в духе, сынок? — участливо осведомился заместитель директора ЦРУ.

— Да, сэр.

Уолш хмыкнул, протянул левую руку к интеркому и придавил указательным пальцем клавишу.

— Слушаю вас, сэр? — раздался скрипучий голос мисс Кренкуотер.

— Контроль «F», пожалуйста, — бросил Уолш. — На пятнадцать минут.

— Да, сэр!

Юджин знал, что контроль «F» — это команда включения так называемой «экранной защиты» кабинета, при которой полностью исключалась возможность подслушивания. Понимая, что предстоит непростой разговор, Юджин внутренне напрягся.

На интеркоме зажглась красная клавиша, подтверждая, что контроль «F» включен. Уолш бросил короткий взгляд на часы.

— Торопитесь, сэр? — спросил Юджин.

— Да. У меня всего четверть часа. Но, думаю, мы уложимся. Первое, сынок: твои контакты с Грином прекращаются, по крайней мере, на время.

— Он заподозрил меня в антисемитизме?

— Юджин, мне некогда выслушивать твои шутки.

— Виноват, сэр!

— Второе: в четверг ты вылетаешь в Майами. Керр введет тебя в курс дела. Твоя задача — оценить обстановку и подготовить план мероприятий по обеспечению безопасности палестинца и его сопровождающих на будущей встрече с людьми из госдепа.

— ФБР уже перестало заниматься такими делами, сэр?

— Тебе будет придана группа из шести спецагентов ФБР. К четвергу все они будут во Флориде.

— Вы объясните, сэр, почему группой агентов ФБР должен руководить офицер «фирмы»?

— Потому, что я так хочу, сынок, — любезно улыбаясь одними губами, отрезал Уолш. — Понятно?

— Да, сэр!

— Третье: твоя группа должна будет подготовить охрану палестинских представителей на территории частной виллы, где они будут жить, а также в отеле, где будут проходить сами переговоры.

— Должен ли я понимать так, сэр, что если их захотят прикончить в кино, в кафетерии или в постели какой-нибудь шлюхи, я не понесу ответственности за это?

— Совершенно точно. Ибо в таком случае ее понесут представители других служб.

— Один вопрос, сэр: почему именно я?

— А почему не ты? В данном случае потому, что ты знаешь чуть больше, чем кто-либо другой. Но кто сказал, что это плохо?

— Сэр, мне бы не хотелось ударяться в патетику…

— Ударься, сынок, у меня и на это есть пара минут.

— Насколько я понимаю, речь идет о моей офицерской чести.

— Любопытный вывод, — хмыкнул Уолш и, вытащив из коробки сигару, начал раскатывать ее по столу. — В чем ты меня подозреваешь, Юджин? Ты боишься, что я тебя обесчещу?

Юджин уже открыл было рот, чтобы ответить, но натолкнулся, словно на скалу, на тяжелый взгляд босса.

— Вот что я тебе скажу, — Уолш говорил тихо и как-то вкрадчиво. — Голова у тебя светлая, так что, надеюсь, ты меня поймешь. В такой степени, чтобы уже никогда не возвращаться к этой теме… Я был в Мюнхене в семьдесят втором. Был потому, что косвенно нас предупреждали о готовившейся бойне. Не детализируя. Правда, полномочий на действия так и не дали. И мы находились в роли пассивных наблюдателей. Так что, сынок, я видел весь этот кошмар с заложниками. И беспомощность наших немецких коллег тоже видел. Но дело даже не в ней, хотя дилетантство, особенно в вопросах защиты жизни ни в чем не повинных людей, всегда омерзительно. Эти бородатые ублюдки с автоматами и безумным блеском в глазах — фанатики. Они будут убивать, жечь, захватывать самолеты с детьми и женщинами, резать, взрывать все подряд, пока не добьются своего. Я не политик, сынок, я — обычный профессионал, занимающийся обеспечением безопасности людей. Мне глубоко безразлична их идеологическая платформа. Я лишь против того, чтобы на алтарь какой бы то ни было идеи штабелями складывали трупы…

— Сэр, но это и есть убеждения.

— Да, но не политические. Человеческие, Юджин! И когда мои соотечественники в моей собственной великой стране, которую даже враги называют оплотом мировой демократии, садятся с ними за стол переговоров, я понимаю одно: эти парни получат еще пару-тройку миллионов долларов американских налогоплательщиков, чтобы прикупить пластиковой взрывчатки и прочего дерьма для победы палестинской революции. Мой отец — ирландец, Юджин. Мать — стопроцентная американка. Евреев в роду не было и в ближайшее время не предвидится. И я никогда никому не продавался. Единственное, чего я хочу, — это умереть честным солдатом. Вот и все.

— Я понял вас, сэр.

— Отлично! — Уолш раскурил сигару. — Я не могу требовать от тебя беспрекословного подчинения. Это — просьба. Скажи «нет», и наш разговор закончен.

— Да.

— Тогда иди.

Юджин встал и, чувствуя на спине взгляд Уолша, направился к двери.

— И еще одно, — окликнул его Уолш. — Час назад я получил информацию относительно некоей дамы…

— Меня не надо стимулировать к работе, сэр, — тихо отозвался Юджин. — Я готов выполнить задание.

— Похоже, ей удалось выкарабкаться.

— Именно так и была сформулирована информация?

— Когда-нибудь, Юджин, тебе отрежут язык. И ты не сможешь ощутить тонкий вкус настоящей пасты с равиолями.

— Простите, сэр.

— Ничего… — Уолш пыхнул сигарой. — Они пожертвовали своим человеком. Еще двое их людей также, возможно, в руках у русских…

— Мне нужно что-то сказать, сэр? Или обнажить голову?

— А что ты можешь сказать? На войне как на войне.

— Что с ней?

— Вчера и сегодня она была на конспиративной квартире в Лодзи, у их людей.

— Что дальше, сэр? — Юджин сделал шаг вперед, словно возвращаясь в кабинет. — Как они собираются вытащить ее оттуда? Какой план?

— Эй, парень, — улыбнулся Уолш, — может быть, ты забыл, что я служу в другой конторе? А эта вечеринка с твоей дамой в роли виновницы торжества — не наша? Они не делятся со мной своими планами. Как, впрочем, и мы — нашими.

— По Грину этого не скажешь.

— Исключительный случай. Но контрагенты они серьезные и, главное, проверенные. До сих пор они всегда выполняли свои обязательства. Будем надеяться, что и на сей раз сделают все, что смогут.

— Они не боги, сэр, — буркнул Юджин. — Хоть и живут к нему ближе всех нас. Может быть, сэр, стоило бы все-таки подключить наших людей в Польше?

— Юджин, я уже сказал: это не наша вечеринка. Да и потом… — Уолш сдвинул на нос очки и подмигнул Юджину. — Говорю тебе как профессионалу: те парни справятся совсем не хуже наших.

— Но вы же сами сказали, что…

— Их проблемы. Они же не считали наши потери в Буэнос-Айресе. У меня все, Юджин.

— Спасибо, сэр.

— Ступай, сынок, — улыбнулся Уолш. — Керр у себя.

Юджин медленно направился к двери.

— Да, еще один вопрос, Юджин, — заместитель директора ЦРУ по оперативной работе снял очки, положил их в черепаховый футляр и аккуратно уместил его в нагрудном кармане клетчатого пиджака. — Если там, — Уолш выразительно повел подбородком за пределы кабинета, — действительно понадобится наше оперативное вмешательство, я могу рассчитывать на тебя?..

2

ПНР. Поезд

Ночь с 8 на 9 января 1978 года

…Очень медленно, боясь убедиться в страшном открытии, я подняла голову и увидела того, кого по всем законам логики не должна была увидеть никогда, — Витяню Мишина.

— Ну, что рот разинула? — ухмыльнулся он, закрывая дверь и усаживаясь напротив. — Не ожидала встретить меня в этой жизни?

— Не ожидала, — призналась я.

— Ан видишь, как все получилось! — он вытряхнул из пачки сигарету. — Закуривай, подружка, путь предстоит долгий, ночку вместе коротать будем. Как тогда в Голландии, помнишь?

Я кивнула, закурила и вновь уставилась на Витяню, не в силах восстановить внутреннюю координацию. В этом купе я могла ожидать чьего угодно появления — от спецгруппы захвата КГБ до Юджина (последнее допущение, несмотря на всю свою нереальность, возникло у меня совсем недавно, после того как я села в поезд и стала ждать). Однако предположить, что я еще раз увижу убийцу-балагура Витяню Мишина, — это был уже перебор даже для моего воспаленного воображения. Правда, чтобы узнать в этом небритом, сутулом мужике в потертом полупальто и ушанке на собачьем меху всегда элегантного, благоухающего «Дракаром» эстета и балетмейстера, надо было знать его так, как знала я.

— Откуда ты свалился, урод?

— А ты где плутала, чучело?

— Что, похожа? — натянуто улыбнулась я. Намек Витяни на мою идиотскую внешность — результат героических усилий Марии — неожиданно уколол мое самолюбие. Странно, мне казалось, что я уже достаточно заматерела, чтобы не обращать внимания на подобные пустяки.

— Н-да, Валентина, поработали над твоей мордахой на славу, — хмыкнул Витяня. — Если бы не знал, кого именно должен встретить, в жизни бы не поверил, что ты — это ты…

— Да и от тебя мало что сохранилось, Витяня, — подпустила я ответную шпильку. — Только голос да глаза твои поросячьи.

— Ну и замечательно, Валентина, что мало сохранилось! — Мишин обрадовался так, словно я сделала ему лестный комплимент. — Это ты у нас — дама приятная во всех отношениях, у всего мира на виду, за что, кстати, и платишься. Мне же этот звездный блеск, особенно сейчас, без надобности. Тем более что те, кому действительно хочется меня узнать, — так хочется, что собственные погоны вместе со звездами слопать готовы, — все равно узнают. Им бы только встретиться со мной…

— Ты все в бегах, Витяня?

— А ты как думаешь?

— А я как-то должна думать?

— Ты что, мне не веришь? — изумление Мишина казалось неподдельным.

— А я тебе когда-нибудь верила?

— Ты что ж думаешь: я опять в конторе?

— А то нет?..

Для себя я уже все поняла. Буквально после пары Витяниных фраз поняла. Вернись Мишин под бронзовую сень памятника Дзержинского (впрочем, такой вариант я не допускала даже теоретически), он никогда не появился бы в моем купе. Всякий раз, стоило этому странному, вконец изломанному жизнью, противоречивому человеку возникнуть на моем горизонте, сразу наступала кризисная ситуация. За последние месяцы Мишин превратился для меня в некий символ зла, хотя с каждой нашей новой встречей он больше удивлял меня, нежели пугал. Разуверившись в логике и здравом смысле, давно уже привыкнув полагаться лишь на интуицию и инстинкт самосохранения, то есть практически впав в состояние загнанного зверя, я перестала размышлять — только прислушивалась к себе, к своим ощущениям… Я чувствовала (и в этот момент ничто меня не разубедило бы): Мишин материализовался из небытия не как враг. Дальнейшее уже было не столь важно, поскольку я все время ощущала если не стопроцентную защиту, то, как минимум, чье-то сильное желание не дать мне погибнуть. Я хотела убедить себя, что это Юджин, только Юджин, хотя и понимала, что масштабы происходившего явно перехлестывали рамки его возможностей. Трое израильтян, появившихся в моей жизни столь же внезапно, сколь и исчезнувших из нее… Молчаливая Мария и ее брат… Теперь Витяня…

— Так, значит, ты и есть мой попутчик до Варшавы?

— Догадлива, как всегда.

— Кто же тебя уполномочил на этот подвиг? А, Мишин? И откуда ты вообще взялся?

— Знаешь, за что я тебя люблю, Валентина? — он скинул полупальто, под которым обнаружился кургузый пиджачок и толстый свитер. — Жарко тут у вас, пани… Так вот, люблю я тебя, Мальцева, за то, что ты хоть баба языкастая и любопытная до неприличия, но в принципе безвредная. А знаешь, почему безвредная?

— Всю жизнь голову над этим ломаю.

— Потому, что ты ничего не знаешь! Ты — типичная жертва номенклатурного недоразумения, подпоручик Киже дамского полу…

— Господи, как мало нужно, чтобы завоевать твою любовь!

— Ага! — весело согласился Витяня. — А чтобы потерять ее навсегда, так и вовсе пустячок — просто взять и рассказать тебе то, что ты выдашь сразу, как только тебя возьмут за мизинчик…

— Да пошел ты в жопу, стукач отставной! — обиделась я. — Если хочешь знать, жлобина, мне вообще плевать на тебя и твои долбаные секреты!

— Умница! — Витяня по-клоунски выставил перед моим носом большой палец. — Так и дыши! Тем более что мои секреты вряд ли украсят твою высокоинтеллектуальную жизнь.

— Оставь мою жизнь в покое.

— Ладно, Валентина, — он примирительно положил тяжелую ладонь на мою руку. — Не злись. В конце концов, судьба, забросившая меня в твою компанию, предполагает наше тесное сотрудничество в течение короткого, но, вполне вероятно, бурного времени. Давай лучше создадим походную атмосферу дружбы, тепла и взаимопонимания. Как на болгаро-советских переговорах о поставках зеленого горошка в обмен на челябинские тракторы…

— Прекрати болтать, Мишин! У меня от тебя голова пухнет!

— Нет, ты все-таки сука! — ухмыльнулся он. — Я появляюсь здесь, как странствующий рыцарь Ланселот, чтобы, понимаешь, оберегать ее и защищать, а она…

— Ага, — буркнула я. — Ланселот! Ты, друг мой, рыцарский кодекс изучал в спецшколе КГБ. А там, Витяня, вспомни, как вас учили: «Приказ начальника — закон для подчиненного». «Партия сказала — комсомол ответил: „Есть!“». «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества»… Что, неправа я? Да ты, Мишин, прикажи тебе твой командир появиться на премьере «Лебединого озера» в офицерском мундире вместо панталон, сказал бы «Есть!», повернулся через левое плечо и пошел бы пуговицы драить…

— Это в прошлом, — глухо отозвался Витяня.

— Да ну? Так быстро?

— Ты знаешь, что написано на могиле Мартина Лютера Кинга?

— «Слава КПСС»?

— Нет. На ней написано: «Свободен, свободен, всемогущий Боже, наконец-то свободен!» Самое смешное заключается в том, что я слышал эту фразу еще при его жизни, от одного из своих первых учителей.

— Твой учитель верил в Бога?

— Он был нелегалом, Валя. Одним из лучших. Двадцать три года в Англии.

— Русский?

— Еще какой! Так вот, он как-то произнес эту фразу и добавил: «Запомни ее и повтори вслух за мгновенье до смерти. Тогда ты умрешь, сознавая, что был честен хотя бы однажды». Теперь мне кажется, что он ошибался. Я думаю, у меня еще есть шанс быть свободным, но не в гробу под алым знаменем…

— Ты появился здесь, чтобы сообщить эту новость?

Несколько секунд Витяня молча, без всякой враждебности, смотрел мне в глаза, потом перевел взгляд на черный провал вагонного окна, словно увидел там что-то очень важное, затем вновь уставился на меня и тихо сказал:

— Мы ведь с тобой одногодки, Мальцева. Почему же мне все время кажется, что я старше тебя лет на двадцать?

— А ты знаешь, Витяня, почему женщины после родов всегда выглядят помолодевшими? Даже если родили в пятьдесят?

— Почему?

— Они дали жизнь одному человеку. Или двум. Или десятерым. А ты поступал как раз наоборот — отнимал эту жизнь. Потому и чувствуешь себя старым…

— Но ты ведь еще никого не родила.

— Но и жизни никого не лишала.

— А если вопрос встанет ребром: или — или?

— Это как?

— Чья-то жизнь в обмен на твою. Убила бы?

— Во имя чего?

— Во имя самосохранения.

— В книгах, по которым я училась, таких вопросов не было, Витя. Я думаю, не будь я такой дурой, они и не появились бы в моей жизни.

— И все-таки?

— Сейчас — убила бы…

Поезд стал притормаживать.

— На этой станции будут проверять документы, — голос Мишина звучал буднично и деловито, словно он сообщал мне, что в вагоне-ресторане есть свежий кефир. — Сиди спокойно, излишне не напрягайся и, главное, не вздумай заговорить…

— Меня уже инструктировали, Витяня.

— Я знаю, — кивнул Мишин. — А теперь слушай внимательно, я кое-что добавлю к инструкции. Масштабы поисков — чудовищные. Честно говоря, даже меня прошибло: это надо же, сколько сил брошено на захват простой бабы!..

— Ты можешь это как-то объяснить?

— Могу. Но не сейчас. Попозже, когда будет время. Если оно у нас вообще будет…

Последнюю фразу Мишин пробормотал себе под нос, но я услышала.

— У тебя оружие при себе или в сумке?

Я не стала спрашивать, откуда он знает, что у меня есть пистолет. Я вообще не хотела задавать никаких вопросов, потому что вместе со станцией, на которой нас должны были проверять, на меня накатывал очередной приступ страха. Я просто кивком указала на сумку.

— Дай, — коротко приказал Мишин и протянул руку. — И жратву заодно прибери.

На какое-то мгновение внутри шевельнулось беспокойство, скорее тень беспокойства. Наклонившись, я отстегнула кнопку накладного кармана на боку сумки, извлекла оттуда пистолет и подала Мишину. Потом послушно убрала еду. Аппетит, как ни странно, совсем пропал.

Бросив на оружие короткий взгляд, Витяня неуловимым движением вытряхнул на ладонь узкую черную обойму, небрежно засунул ее в карман и положил пистолет рядом с собой.

— Запасные обоймы есть?

— Нет.

— Хорошо, — выдохнул Витяня и взглянул в окно.

Поезд к этому моменту замедлил ход настолько, что я успела разглядеть в ночи смутные силуэты пакгаузов и каких-то будок. По-видимому, перрон безымянной станции, к которому мы подъезжали, располагался со стороны вагонного коридора.

Поезд дернулся, зашипел и остановился.

— Ты что-то хотел мне сказать, — напомнила я Мишину.

— Да, конечно… — Витяня встал, сладко потянулся, хрустнув суставами, и молниеносным движением заломил мне руку за спину.

От резкой боли я вскрикнула.

— Что ты делаешь, кретин?

— Тсс, без криков, а то кляп засуну! — негромко пообещал Витяня, извлекая что-то из заднего кармана брюк. Повозившись несколько секунд, он завел мне за спину и вторую руку и сковал запястья наручниками. Звук был такой, будто сработала мышеловка.

— Вот так-то спокойнее будет, — выдохнул Мишин и легонько толкнул меня на полку. Я рухнула, больно ударившись затылком о поручень для полотенца.

Витяня закурил, переложил на столик мой пистолет без обоймы, словно демонстрируя его никчемность, и с комфортом разлегся на своей полке, пуская к тускло освещенному потолку сизые клубы дыма.

— Что происходит, Мишин? — тихо спросила я.

— А ты не догадываешься?

— Зачем ты это сделал?

— Бог ты мой, Валентина, а я-то думал, что ты — ярая ненавистница штампов.

— Что ты несешь, урод? — вскипела я. — При чем здесь штампы?

— Ну хорошо, — хмыкнул Витяня, стряхивая пепел на потертый коврик купе, — я объясню происходящее языком многотиражной газеты МВД «На стреме».

Он резко вскочил, наклонился ко мне и внятно произнес:

— Гражданка Мальцева, вы арестованы!..

3

Москва. Шоссе

Ночь с 8 на 9 января 1978 года

К ночи основательно подморозило, и шоссе, по которому грязно-серая «Волга» Андропова медленно, словно вынюхивая невидимый след на обледеневшем асфальте, катила к Ленинским горам, где находилась правительственная усадьба Андрея Громыко, напоминало скверно залитый каток. Машину то и дело заносило, несколько раз обод правого заднего колеса чиркал о кромку тротуара. Андропов своей «Волгой» пользовался исключительно редко, в основном она находилась в распоряжении сына. Шеф КГБ никогда не любил шоферить, считая время, проведенное за рулем, безнадежно потерянным: необходимо было следить за пересекающими улицы пешеходами, за знаками и маневрами других водителей, то есть отвлекаться на совершенно посторонние и лишние мысли в ущерб куда более важным, требующим пристального внимания и углубленной работы мозга…

Андропов презирал плебейское пристрастие Брежнева к роскошным автомобилям, к совершенно непотребному коллекционированию дареных иностранных лимузинов, на которых бровастый генсек — с самозабвением седьмого сына в нищей семье — обожал «покататься», выжимая из мощных двигателей максимальную скорость и восторженно крича шефу «девятки», страховавшему могущественного патрона на пассажирском сиденье: «Нет, ты, бля, только посмотри, генерал! Умеют, суки, тачки делать!..»

Деградируя год от года, Брежнев воспринимал езду на роскошных машинах, являвших собой последнее слово мирового автомобилестроения, как единственное стоящее дело в жизни, как радость, с которой ничто не могло сравниться. Порой даже на заседаниях Политбюро шамкающий генсек с непринужденностью неформального вожака в правительственном доме для умалишенных «заворачивал» обсуждения важнейших внешнеполитических и народнохозяйственных вопросов, приглашая всех членов Политбюро послать к черту этого засранца Чаушеску и всем кодлом махнуть в гараж, где каждому найдется тачка по вкусу, а в баре-холодильнике — по бутылке замороженной «Посольской»…

Мысли Андропова, словно охватывая стол заседаний, сместились чуть вправо от Брежнева, к креслу, которое неизменно занимал сгорбленный криворотый Андрей Андреевич Громыко. Нависнув над рулем и пристально вглядываясь в размытые очертания пустынной в этот поздний час дороги, Андропов тщетно пытался отогнать тревожные мысли о причинах странного ночного звонка. Это было совсем не в духе многоопытного настоятеля внешнеполитического монастыря. В тесном кругу представителей высшего эшелона власти Громыко был известен как человек замкнутый, с тяжелым и не склонным к компромиссам характером и, вдобавок ко всему, абсолютно несветский, чурающийся бытовой роскоши, тяжеловесных забав на лоне девственной природы и прочих вельможных утех.

Андропов, располагавший полными и исчерпывающими данными на каждого кремлевского сановника, знал о министре иностранных дел СССР много такого, что сам Громыко, возможно, давно позабыл. Бесчисленные и упрятанные с поистине пролетарской надежностью многотонные тысячестраничные архивы КГБ, собираемые буквально по крохам еще со времен Артузова и Менжинского, таили в своих геологических недрах, среди прочего, и довольно объемистую папку, на которой каллиграфическим почерком безвестного писарчука было выведено всего две строчки: «Громыко Андрей Андреевич. Хранить вечно». Это была одна из первых папок, с содержанием которых Андропов ознакомился почти сразу после вступления в должность председателя КГБ. Заперев кабинет на ключ и поработав над папкой больше двух часов, он тогда многое понял в образе жизни и характере этого могущественного человека. И тогда же дал себе слово без крайней нужды никогда и ни при каких обстоятельствах не трогать Андрея Громыко. Хотя несколько документов, в частности, докладная записка одного из сотрудников советского представительства в Вашингтоне, датированная 13 сентября 1943 года, о нескольких интимных встречах Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в США тов. Громыко Андрея Андреевича с пресс-секретарем посольства Новой Зеландии Элис М. Стеффенс в номере 14 пригородного мотеля «Яблоко», с приложенными к документу тремя фотографиями, на которых элегантный, поджарый и еще относительно молодой Андрей Громыко был запечатлен рядом с очень красивой темноволосой женщиной, могли бы в одночасье разрушить тот поистине непоколебимый образ верного ленинца и «дипломата литвиновского типа», который Громыко кропотливо создавал всю свою жизнь…

Андропов не любил копаться в природе некоторых своих поступков, полагая, что излишняя сентиментальность или слабость по отношению к какому-либо человеку — непозволительная роскошь для политика его ранга. В то же время он навсегда запомнил участие Громыко в его личной судьбе. Участие, которое во многом определило политическое будущее Андропова и о котором он узнал из той же папки, погребенной в бронированном сейфе. То был датированный ноябрем 1956 года машинописный документ, представлявший собой запись приватного разговора между Хрущевым и Микояном, состоявшегося за час до вылета Хрущева в Румынию, а оттуда — в Югославию, на остров Бриони, где Хрущев встречался с Иосипом Броз Тито. Очень немногие люди, помимо самого Андропова, могли бы понять, почему этот совершенно секретный документ был подшит в личное дело именно Громыко. Речь в документе шла о событиях в Венгрии…

В памяти Андропова вдруг всплыла картина мрачных будапештских улиц ноября 56-го, простреливаемых со всех сторон автоматными и пулеметными очередями. Стены домов выщерблены снарядами и пулями, витрины и окна магазинов зияют провалами или забиты досками, на перекрестках, как вкопанные, стоят советские танки с наглухо задраенными люками, и одиночные пули с противным визгом отлетают от бронированных чудищ, не причиняя им ни малейшего вреда… Картина была настолько отчетливой, словно и не ухнули в небытие двадцать с лишним лет, словно жизнь остановилась на тех страшных ветреных днях, когда на фоне реальной опасности третьей мировой войны и развала коммунистического блока в Восточной Европе решалась и его, Андропова, личная судьба.

Надвигающийся крах своей карьеры Андропов по-настоящему ощутил в тот момент, когда в Будапешт со специальной миссией и неограниченными полномочиями прилетели Микоян и Суслов. Появление последнего, практически никогда не покидавшего Москву и слывшего исключительно теоретиком, не произвело на Андропова никакого впечатления. У Суслова не было ни опыта, ни вкуса к организационным делам. Но Микоян…

К тому моменту на рабочем столе Хрущева в кремлевском кабинете уже лежали три аналитических доклада, подписанных Чрезвычайным и Полномочным Послом СССР в Венгрии Юрием Андроповым. И на каждом из них стояла резолюция председателя КГБ СССР генерала Серова: «Полностью согласен!» В этих докладах рекомендовались силовые методы разрешения конфликта в Венгрии: введение крупных войсковых контингентов, безжалостное подавление попытки вооруженного переворота и физическое устранение Имре Надя — идейного вдохновителя мятежа, человека, имя которого стало символом свободы для венгерской молодежи. И вдруг в самый критический момент, когда, казалось, уже ничто не сможет изменить ситуацию, в Будапеште появился Анастас Микоян, слывший в тогдашнем составе Президиума ЦК партии «голубем». Этот хитрый, чрезвычайно умный и скользкий, как обмылок, политик считался непревзойденным мастером по урегулированию щекотливых моментов во взаимоотношениях между Кремлем и его восточноевропейскими вассалами…

Их личная встреча в звуконепроницаемой шифровальной комнате советского посольства в Будапеште была непродолжительной: Микоян терпеливо выслушал соображения Андропова, потом пожевал губами и с сильным армянским акцентом, глотая слоги, спросил:

— Вы хоть понимаете, к чему может привести реализация вашего плана?

— Понимаю, товарищ Микоян. Но считаю этот план единственно приемлемым! — твердо ответил тогда Андропов, хотя и отдавал себе отчет в том, что, противореча Микояну, он наживает, возможно, самого крупного врага за всю свою политическую карьеру. Микоян, имевший очень сильное влияние на Хрущева, мог добиться отмены вторжения, предложив взамен альтернативный план бескровного урегулирования конфликта, и тогда… Однако пути назад уже не было, и Андропов решил сыграть ва-банк.

Через три часа Микоян вылетел в Москву. Что именно произошло в столице, Андропов не знал. Но на следующий день две дивизии под командованием маршала Ивана Конева буквально утопили Будапешт в крови. Имре Надь в последний момент сбежал в Югославию, под крыло маршала Тито, Конев и Серов получили за будапештскую операцию ордена Суворова, а на пост генсека ВСРП был назначен извлеченный для этой цели из тюрьмы Янош Кадар… Стратегически же силовое подавление вооруженного восстания малочисленной группы молокососов с автоматами явилось победой Андропова и сокрушительным поражением Микояна. И только в конце шестидесятых годов, возглавив КГБ, Андропов узнал наконец, на каком тонком волоске висела его судьба. Он запомнил эту стенограмму наизусть, как стихотворение.

Микоян: Еще не все потеряно. Надо выждать, посмотреть, как станут развиваться события, но ни в коем случае не пускать в дело войска!

Хрущев: Чего ты добиваешься, Анастас? Там вешают, убивают коммунистов, а мы будем сидеть сложа руки, ожидать, когда американские танки выйдут к нашим границам? Мы обязаны помочь венгерским рабочим, нашим братьям по классу. История не простит нам нерешительности и малодушия…

Микоян: Возможно, тебя не совсем точно информируют, Никита. Подумай как следует…

Хрущев: Это не так, Анастас. Андропов — очень хороший посол и умный человек. Я специально интересовался у Громыко. Тот именно так его и отрекомендовал. К тому же решение уже принято. Мы все обсудили и не нашли другого выхода. Думаешь, мне легче?

Микоян: Если начнется кровопролитие, я не знаю, что я с собой сделаю!

Хрущев: Анастас, ты разумный человек. Подумай, оцени, взвесь, и ты поймешь, что принято единственно правильное решение. Даже если прольется кровь, она убережет нас от еще большего кровопролития! Подумай, и ты поймешь…

На этом месте стенограмма обрывалась. Несколько раз Андропов пытался выяснить, чья же умная голова подшила этот документ в папку с личным делом Громыко, кто тот безымянный аналитик, столь блистательно просчитавший главную ценность этого документа — фактическое прикрытие Андреем Громыко молодого честолюбивого посла, однако так и не добился ответа.

«Нет, — размышлял Андропов, осторожно, чтобы машину не повело юзом, нажимая на тормоз. — Он не мог позвонить просто так. И это не какая-нибудь очередная политическая интрига: Громыко в них участия не принимает из принципа. Но что тогда?..»

По возрасту, положению и характеру обязанностей в Политбюро Андропов числился среди первых, если не самым первым в немногочисленной когорте потенциальных «сменщиков» дряхлеющего Леонида Брежнева. Это и только это обстоятельство могло быть причиной звонка Громыко. А раз так, значит, дела плохи, значит, нависла какая-та угроза.

«Что ж, — подумал Андропов, переключая скорость. — Посмотрим, что скажет нам „мистер Нет“…»

— Хочешь горячего чаю? — Громыко в валенках, заячьей ушанке и серой телогрейке, наброшенной на толстый, ручной вязки свитер, был похож на обычного московского дворника — не хватало только метлы в руках. С этим обликом диссонировали лишь очки в тонкой французской оправе, сделанные явно не в советской «Оптике».

Усмехнувшись про себя невольно возникшему сравнению, Андропов стряхнул с ботинок налипший снег, потер их о частую металлическую сетку перед лестницей и кивнул:

— С удовольствием, Андрей Андреич.

Поднявшись по деревянным ступенькам на крыльцо коттеджа, выстроенного в традиционной русской манере — нарочито грубо отесанные бревна, резной конек, наличники на окнах, — Андропов, следуя за хозяином, миновал прихожую, целиком отделанную тесом, и попал в уютный холл, третью часть которого занимал выложенный обожженным кирпичом камин, в котором полыхал огонь и трещали чуть отсыревшие дрова.

— Раздевайся, Юрий Владимирович, располагайся, — кивнул Громыко на массивное кресло-качалку. — Я сейчас вернусь, только чай заварю…

Исчезнув за деревянным выступом, разделявшим холл и кухню, хозяин оставил гостя в одиночестве буквально на пару минут. Андропов едва успел снять пальто и повесить его на рожок старомодной деревянной вешалки, как Громыко уже появился, чуть подволакивая ноги в меховых тапках, с великолепным серебряным подносом, уставленным стаканами, вазочкой с конфетами и пузатым расписным чайником.

Поставив поднос на круглый столик у кресла, Громыко подошел к камину, подхватил длинный металлический прут, поворошил дрова и, не оборачиваясь к гостю, сообщил:

— Два часа назад у меня на Смоленской был Вебер.

Рука Андропова, разливавшего чай по стаканам, на мгновение замерла.

Аккуратно прислонив прут к камину, Громыко присел к столику на маленький табурет и с любопытством взглянул на Андропова:

— Что скажешь?

— Странно.

— Что именно?

— Резидент ЦРУ в кабинете министра иностранных дел СССР… — словно размышляя вслух, протянул Андропов, аккуратно ставя чайник на поднос.

— Тебе не доложили, что я согласился его принять?

— Нет.

— Плохо работают твои люди, Юрий Владимирович, — хмыкнул Громыко.

— Мои люди работают хорошо, Андрей Андреич, — по тонким губам Андропова скользнула вежливая усмешка. — Просто вы не являетесь объектом их внимания.

— Как прикажешь тебя понимать? — нахмурился Громыко. — Не представляю интереса? Не составляю угрозы? Пользуюсь безграничным доверием славных органов?

— Андрей Андреевич, — негромко прервал хозяина Андропов. — Что случилось? Чего хотел от вас Вебер?

— В КГБ время терять не любят, — пробурчал себе поднос Громыко.

— Так чего он хотел?

— Предложил сделку.

— Почему именно вам?

— А ты подумай.

— Это как-то направлено против меня лично?

— Тогда б он не ко мне пришел, а к Романову.

— Значит, им не меня свалить нужно, а получить что-то конкретное?

— Не увлекайся теориями, Юра, — остановил гостя Громыко. — Чьим человеком был Тополев?

— Моим.

— Какие еще вопросы?

— Чего хочет Вебер?

— Чтобы ты отозвал из Латинской Америки почти три десятка моих людей, которые вообще-то работают на твое ведомство.

— Всего ничего! — усмехнулся Андропов. — Губа не дура.

— Так ведь не какая-то «шестерка» пожаловала, — проворчал министр. — Резидент ЦРУ собственной персоной. В официальном, так сказать, порядке.

— Чем они располагают, Андрей Андреевич?

— Показаниями Тополева, — медленно, с плохо скрываемым презрением процедил Громыко. — Разговорчивым оказался помощничек твой, Юра. Н-да, времена пошли…

— Что еще?

— Свидетели.

— Много?

— Он не уточнял.

— Чем угрожает?

— Как обычно, Юрий Владимирович: заявление их представителя в ООН, тарарам в средствах массовой информации, международный скандал, массовая высылка наших дипломатов из латиноамериканских стран… Хватит или добавить?

— Вы про чай? Спасибо, больше не хочется. А отзыв около тридцати наших людей пройдет бесследно, так?

— Ваших, Юрий Владимирович. Ваших.

— Хорошо, — вздохнул Андропов. — Пусть моих.

— Что ты предлагаешь?

— Еще не знаю… — Андропов отставил стакан. — Пока не знаю, Андрей Андреич. Конечно, процентов на девяносто все это блеф…

— Ты имеешь в виду свидетелей? — оживившись, поинтересовался Громыко.

— Не только. В конце концов, Тополев знал лишь то, что ему было положено знать. Вещи, конечно, не для профсоюзного собрания, но… переживем.

— А как насчет оставшихся десяти процентов?

— Тут Вебер не косит.

— Ты знаешь, о ком именно идет речь?

— Знаю.

— Сколько их?

— По сути — один человек.

— Кто такой?

— Женщина…

— Иностранка?

— Наша.

— Твой кадр, Юрий Владимирович?

— В том-то и дело, что не мой! — пробормотал Андропов.

— Где она?

— В бегах.

— В чем же проблема, Юра?! — Громыко не торопясь поднялся с табурета, подошел к камину, с недоумением обернулся на гостя. — В чем проблема-то?

— Ищем.

— Так успешно, что меня, в моем служебном кабинете, фактически шантажирует резидент ЦРУ?

— Все не так просто, Андрей Андреевич… — Андропов снял очки и стал медленно протирать их белоснежным платком. — Полагаю, вам вряд ли нужны детали…

— Верно полагаешь, — буркнул Громыко. — Мне бы со своими интриганами справиться!..

— Когда вы должны дать ответ?

— Сформулировано было дипломатично: «в кратчайшие сроки».

— Пара суток у меня есть?

— Потянем, — кивнул Громыко и вновь вернулся к столу. — А если ничего не выйдет, тогда что?

— Тогда еще раз напрошусь к вам на чай, — улыбнулся одними губами Андропов. — Обсудим подробности моей отставки…

— Только без бравады, пожалуйста! — поморщившись, повысил голос Громыко. — Мы не на батальонных учениях, а ты не командир мотострелкового взвода! Ты хоть понимаешь, почему я устраиваю это ночное чаепитие, вместо того чтобы немедленно информировать Политбюро и принимать экстренные меры?

— Я понимаю, Андрей Андреевич, — тихо произнес Андропов и, водворив очки на переносицу, блеснул дымчатыми стеклами. — Понимаю, а потому уважал и продолжаю уважать вас.

— А коли так, — голос Громыко смягчился, — то выкрутись, Юра. Во что бы то ни стало выкрутись! Не время сейчас, понимаешь, стремена терять. Больше двух-трех лет он не протянет. Что будет со страной потом, ты об этом подумал? Практиков не осталось — сплошь выдвиженцы с амбициями вместо голов. Я уже стар, Суслов как жил всю жизнь, идеологами командуя, так и продолжает махать учебниками. Ох, до чего же не люблю я эту борьбу за власть! Пока ты в порядке, они, хочешь не хочешь, признают твой авторитет. А стоит оступиться — и все, Андропов! Сожрут за милую душу! Сгноят. И никто тебе не поможет. Не хочу я этого, Юрий Владимирович. Страна больна, давно и серьезно больна. Ей нужны кардинальные перемены, нужны сильные кадры, думающие люди, нужен порядок и железная дисциплина. Чтобы вылезти наконец из этого дерьма. Чтобы не развалиться вконец. Потому и обращаюсь к тебе: выкрутись. Найди решение. Нужна моя помощь — скажи, подсоблю. Только действуй.

— Спасибо вам, Андрей Андреевич.

— Делом поблагодари. Делом…

4

ПНР. Поезд

Ночь с 8 на 9 января 1978 года

Внутри все у меня ухнуло и оборвалось. Так обрывается и стремительно падает в черную шахту кабина лифта. Я ничего не понимала, ситуация была настолько нелепой, что если бы не стальные браслеты наручников, больно впившихся в запястья, я бы подумала, что мне снится кошмарный сон.

— Зачем ты это сделал, Мишин? — тихо спросила я. — Хочешь сдать меня им, да?

— А что, нельзя? Запрещено Гаагской конвенцией?

— Но зачем, объясни?!

— Ничего я тебе не намерен объяснять, — буркнул Витяня, продолжая дымить сигаретой. — Сиди тихо и не дергайся. Все идет по плану. По моему плану…

— Болван! — крикнула я, чувствуя, как слезы хлынули в два ручья, и ненавидя за это весь мир и себя в первую очередь. — Ты уверен, что таким образом добьешься у них прощения? Уберут и тебя и меня. Неужели ты думаешь, иуда, что твои мясники по достоинству оценят этот тимуровский поступок и дадут тебе спокойно подохнуть от старости?..

— Мальцева, ты меня утомила! — беззлобно отрезал Витяня. — Заткнись и дай сосредоточиться…

В коридоре дробно зацокали подковы солдатских сапог.

— Ты не умрешь своей смертью, Витяня, — прошептала я, чувствуя, как слезы заползают под жесткий шейный корсет. — Это единственное, в чем я уверена…

— Мы оба не умрем своей смертью, подруга, — тихо откликнулся он. — Такая уж у нас, у русских, судьба. «Интернационал» помнишь? То-то…

Дверь купе с уже привычным скрежетом отлетела в сторону, и в полуосвещенный тесный куб купе ввалились сразу три человека. Первый — в черном пальто и шляпе, низко надвинутой на глаза, сразу присел на мою полку, оставив в дверном проеме в качестве живого заслона двух дюжих солдат с автоматами на груди.

— Проверка документов!.. — по-польски начал он, и в этот момент его взгляд остановился на моем пистолете, одиноко лежащем на столике. Реакция штатского была мгновенной: он выхватил из-за пазухи пистолет и, переводя ствол с меня на Витяню и обратно, заорал:

— Руки! Всем — руки за голову!!!

Почти одновременно оба солдата, как по команде, с синхронностью караула у кремлевской стены направили на нас стволы автоматов.

— Чего шумишь, начальник? — Витяня заговорил по-польски с непосредственностью коренного варшавянина. Он сел и оперся обеими руками на колени. — А ну-ка убери свою пушку, дубина! Слышишь? Убери немедленно, а то потом будешь всю жизнь жалеть…

— Кто такой? — выдохнул штатский, не отводя от Витяни пистолет.

— Подполковник Виктор Мишин. Первое управление КГБ СССР. Можешь взять мое удостоверение в нагрудном кармане пиджака. Ну, не бойся…

Штатский аккуратно, словно боясь подвоха, взял со стола разряженный пистолет, осмотрел его и сунул во внутренний карман. Потом кивнул одному из солдат. Тот с опаской подошел к Витяне, двумя пальцами выудил из нагрудного кармана красную книжечку и передал ее старшему. Штатский буквально впился в титульный лист удостоверения, перелистнул страничку, потом, уже в некотором замешательстве, вопросительно уставился на Витяню:

— Видите ли, пан… Мне приказано по всем вопросам немедленно докладывать начальству.

— Кем приказано?

— А не твое дело! — отрезал штатский, но чувствовалось, что он трусит.

— Послушай, ты, жопа конфедератская, — уже по-русски нарочито мягко проговорил Витяня, буквально впиваясь своими тигриными глазами в штатского. — То, что я сейчас скажу, предназначается только тебе, поскольку долболомы твои здесь ни при чем. Так вот, если ты, тварюга, сию же минуту не обеспечишь мне машину для экстренного конвоирования арестованной и надежную охрану для сопровождения, за твою голову даже ваш засратый Герек гроша ломаного не даст! Я тебя собственными руками в расход пущу, а потроха утоплю в выгребной яме! Понял, сука филерская, или перевести на польский?

— Понял, пан, — тихо отозвался штатский. — Но…

— Понял — выполняй! Солдат оставь здесь, пусть приглядывают за этой. Дуй на станцию, и чтоб машина была немедленно!

— Мне нужно доложить…

— Кому доложить, говно?! — завопил Витяня так, что на шее у него вздулись вены. — Кому и что ты будешь докладывать?! Идет секретная операция Первого разведуправления КГБ СССР, пшек проклятый! На чужой территории! Понимаешь, говнюк, се-крет-на-я?! Ты что же хочешь, падла, чтобы о ней жандармерия всех ваших сраных воеводств трепалась?! Или чтоб ваша пархатая «Трибуна люду» на первой полосе об этом сообщила?! Марш за машиной! И никому ни слова! Никому! Связью не пользоваться! За невыполнение — расстрел! Бегом!..

Штатский вскочил, собираясь сорваться с места, но Витяня окликнул его:

— Эй!

— Что? — полуобернулся поляк.

— Пистолет-то верни, дура! Это ж ее оружие! Вещдок!

Штатский что-то буркнул себе под нос, протянул Витяне пистолет и исчез…

Несмотря на то что инициатива перешла в руки Мишина, оба солдата по-прежнему настороженно следили за нами. Видимо, по-русски они почти не понимали, однако сообразили, что происходит нечто важное и, не получив соответствующих инструкций от старшего (тот так торопился, что, по-моему, просто не успел подумать об этом), держали меня и Витяню на мушке. То есть вели себя абсолютно логично.

В поведении же моего школьного товарища — и это потрясло меня настолько, что даже слезы просохли — логика отсутствовала начисто. Ее и в помине не было. Я поняла это почти сразу, как только он обматерил штатского. Мишин все делал не так, как требовала обстановка. Что-то не вязалось, не укладывалось в рамки…

«Если он действительно решил сдать меня в руки ГБ и тем завоевать прощение высокого начальства, — размышляла я, — зачем нужен был этот спектакль с угрозами и вызовом спецмашины? Если Витяня действительно хотел соблюсти секретность, к чему была эта демонстрация, наручники, пистолет без обоймы, нахально выставленный на видном месте? Значительно проще и естественней было спокойно пройти проверку документов, добраться до Варшавы и уже там с помпой передать меня в руки куратора КГБ при советском посольстве. Конечно, заподозри патруль неладное, обнаружь он во мне преступницу, за которой охотятся разведки сразу двух соцстран, можно было и документы предъявить, и на старшего наорать… Но ведь Витяня не стал дожидаться такого поворота, а сам пошел навстречу осложнениям. Зачем? И по какой причине он запретил ему пользоваться связью и сообщать о происшедшем начальству? Хочет преподнести сюрприз Андропову, эффектно появившись со мной прямо на Лубянке? Не доверяет польской контрразведке? Или же?..»

Штатский возник в дверном проеме через пять минут.

— Ну? — вопросительно поднял брови Витяня.

— Все готово, пан! — негромко отрапортовал поляк.

— Кто будет за рулем?

— Шофер, — недоуменно пожал плечами штатский.

— Водить можешь?

— Так.

— Сядешь за руль сам.

— Понял.

— Где машина?

— За вокзалом.

— Туда можно пройти незаметно?

— Так. Можно.

— Тогда вперед!..

На меня набросили пальто, Мишин тоже не торопясь оделся, и мы вышли из вагона, но не на перрон, а на запасные пути, с другой стороны состава. Впереди шел штатский с моей сумкой. Витяня, поддерживая меня под руку, чтобы я не споткнулась о рельсы, держался посередине, автоматчики замыкали процессию. Варшавский поезд, коротко свистнув, укатил, и я увидела прильнувшее к окну в тамбуре лицо усатого проводника. Мы миновали здание станционной водокачки, обошли полузасыпанные снегом кучи угля и щебня и через какой-то заброшенный дворик выбрались на небольшую улочку. Отсюда были хорошо видны две высокие металлические фермы с прожекторами, освещавшими вокзальную площадь и перрон.

— Дальше не пойдем, — приказал Мишин. — Пошли кого-нибудь за машиной, пусть подгонят ее сюда…

Штатский обернулся к одному из автоматчиков и дал команду. Тот закинул оружие за спину и длинными заячьими прыжками устремился к вокзалу. Прислонившись к деревянному забору, мы молча стояли почти в полной тишине. Мне вдруг захотелось курить. До боли в сердце. Однако руки за спиной были скованы, а просить не хотелось. Наконец неподалеку заурчал мотор, и через несколько секунд возле нас притормозил полицейский «газик». Меня быстро втолкнули в обтянутый брезентом кузов. Не успела я сесть на жесткое ребристое сиденье, расположенное параллельно борту машины, как с двух сторон меня сдавили крепкие плечи двух автоматчиков. Еще трое уселись напротив и, зажав автоматы между коленями, уставились на меня невидящим взглядом.

«Газик» взревел и рванул с места.

Пятеро молодых парней, в компанию которых я попала благодаря предательству или сумасшествию Мишина, не делали никаких попыток заговорить со мной. Сперва я решила, что молчать им велено по уставу. В памяти всплыл фрагмент из какого-то фильма о доблестной советской милиции и суровая фраза безукоризненно выбритого офицера: «С арестованным не разговаривать!» Потом я вспомнила свое безобразное отражение в зеркале у Марии и сообразила, что на месте этих ребят я бы тоже не стала затевать разговоров с седеющей безликой мымрой в шейном корсете.

Впрочем, выражаемая почти демонстративно неприязнь к моей персоне со стороны доблестных представителей Войска Польского вполне меня устраивала. Появилась возможность спокойно поразмыслить. С каждой минутой я все больше убеждалась, что бросающийся в глаза вариант, согласно которому Витяня элементарно сдает меня в руки КГБ, не так уж очевиден; он, по выражению Моисея Абрамовича, заядлого преферансиста и соседа моей мамы по мытищинской коммуналке, — не пляшет. Ну никак не пляшет!

«Допустим, он действительно раскаялся и хочет вернуть благорасположение Лубянки, — размышляла я с закрытыми глазами, морщась от нестерпимого запаха пота и сапожной ваксы, исходившего от моих конвоиров. — Допустим, Витяня, изрядно измотавшийся в бегах, настолько охренел, что надеется на прощение Андропова. Но что тогда, что именно должен сделать опальный подполковник Мишин, чтобы чекистская верхушка — жестокая, коварная и злопамятная, как страдающая подагрой старая дева, — приняла обратно блудного киллера, простив ему прямое предательство и немалый ущерб, причиненный личному составу советских нелегалов? Уничтожить мыс Канаверал вместе со стартующей космической ракетой?

Привезти в багажнике „Москвича“ директора ЦРУ собственной персоной? Организовать пролетарскую революцию в Швейцарии? Соблазнить жену президента США?.. Кто их знает, может, и простили бы, добейся Витяня чего-то подобного. Хотя тоже гарантий никто не дал бы. Но рассчитывать на отеческий прием в КГБ только благодаря захвату и выдаче столь ничтожной личности, какой является гр-ка В. Мальцева?! Нет, Мишин, хоть и ведет себя довольно странно, с ума еще не сошел. Следовательно, все, что сейчас происходит, имеет подсобой какую-то идею, замысел. И этим замыслом со мной не поделились. Не знаю почему, но не поделились…»

Эти размышления немного успокоили меня. В жизни каждого человека происходят странные, подчас труднообъяснимые события. Однако отношение к ним формируется, как правило, под воздействием сопутствующего психологического фона. То есть они вызывают либо панику и страх, либо безразличие, либо томительную надежду на лучший исход. Тогда, в машине, мне казалось, что третий вариант подходит к этой ситуации больше других. Если во мне и было ощущение тревоги, то исключительно из-за неопределенности в пространстве: я не знала, куда мы едем, в какую именно сторону и где конечная остановка. Словом, типичная реакция пассажира, севшего не в тот автобус и оказавшегося в абсолютно незнакомом месте.

Мобилизовав свои географические познания (это было совсем не трудно), я попыталась представить себе оптимальный маршрут к пункту спасения, если таковой вообще имел место. «Если допустить, что Мишин разыгрывает какой-то спектакль, единственная цель которого — вытащить меня из этой заварухи, то куда, в какую сторону должен лететь этот подскакивающий на каждом ухабе „газик“? — думала я. — Не могут же они оцепить всю Польшу…»

Я хотела взглянуть на часы и, только почувствовав резкую боль в запястье, вспомнила, во-первых, что у меня уже нет часов, а во-вторых, что я по-прежнему скована наручниками. Брезент, которым был обтянут металлический каркас кузова, не мог похвастаться ни единым окошком. Темнота в кузове была абсолютная, тем более что, видимо соблюдая порядок, никто из моих конвоиров не курил. Прикинув так и сяк, я решила, что сейчас примерно четыре — полпятого…

Потом я, видимо, задремала. Мне снился длинный низкий туннель, по которому я и мой покойный редактор пробирались куда-то, согнувшись в три погибели. А когда выбрались, то выяснилось, что с нами была еще и лошадь — красивая, белая, с изящными стременами и высоким седлом. Как только я подошла к ней, она всхрапнула и умчалась. Я побежала вслед, но угнаться за ней не могла. И тогда я стала звать ее: «Юджин! Юджин!..», а редактор, ухмыляясь, сказал: «Какое странное имя для обычной скотины. И почему она так ревет, Валентина? Она ревет, как настоящий зверь, а не как благородное животное…» Я хотела возразить ему, сказать, что это не так, но тут вдруг действительно услышала страшный рев, словно трескалась и разламывалась земля и из-под нее наружу выползали гигантские тарахтящие машины…

От этого рева я и проснулась и по привычке тут же внутренне напряглась. «Газик» притормозил, кто-то откинул брезентовый полог машины, и я увидела Витяню. Он был без шапки, его длинные волосы развевались на ветру. Мишин схватил меня за плечи и вытащил из машины. Следом выскочили автоматчики, к которым присоединился штатский в шляпе. И тут я поняла, кто это ревел, да так, что я едва не оглохла.

Это был солидных размеров вертолет, окрашенный в защитные армейские цвета. Его брюхатый фюзеляж украшала огромная красная звезда.

Лопасти винтов бешено вращались, пригибая к земле сухую траву.

Витяня что-то проорал штатскому в ухо, тот кивнул и отдал честь. Дверца вертолета была открыта, и какой-то человек в летном комбинезоне и фуражке офицера Советской Армии махал руками, торопя нас.

Я похолодела.

Витяня обнял меня за плечи и крикнул:

— Быстрей, подруга!

— Я не могу!

— Что? Не слышу!

— Я не могу, Мишин! — заорала я что было силы. — Ноги не идут!..

— Твою мать, дура несчастная! — гаркнул Витяня и влепил мне мощную оплеуху. — Ты мне всю обедню сейчас испортишь, интеллигентка сраная! А ну, вперед, падла! — и он приставил пистолет к моему затылку. — Вперед, пока мозги наружу не выпустил!

Наверное, эта сцена выглядела весьма импозантно. Во всяком случае, я успела заметить восхищенные лица солдат, которым все происходившее явно напоминало эпизод из какого-нибудь американского боевика. Спорить не стану: на фоне готового вот-вот оторваться от земли армейского вертолета Мишин и впрямь смотрелся довольно внушительно со своими развевающимися на ветру волосами, с пистолетом, который он приставил к затылку опасной преступницы, предательницы Родины… Не Польша, а прямо Вьетнам какой-то!

Короче, я побежала, стараясь не думать, как выгляжу со стороны. Летчик рывком втянул меня внутрь и, как мешок муки, бросил на рифленый пол. И тут же гигантская стрекоза взмыла в воздух так стремительно и резко, что меня чуть не стошнило. Справившись с собой, я огляделась, но никаких сидений не увидела: это был грузовой геликоптер. Как ни странно, изнутри грохот винтов был не таким оглушительным. Я откатилась к борту и, прислонившись к холодному дюралю, стала смотреть, как Витяня, впрыгнувший в вертолет в самый последний момент, скидывает с себя кургузое пальтецо и пиджак и в одном свитере направляется ко мне.

Ничего не говоря, он схватил меня за плечи, легонько отодвинул от борта и, вытащив маленький серебряный ключ, разомкнул наручники. Потом выхватил из-за пояса пистолет, ловким движением вставил в него обойму и протянул его мне рукояткой вперед:

— Держи, подруга. Это твое…

Несколько минут, как выброшенная на берег рыба, я хватала ртом воздух, не в силах сказать ни слова. Я ощущала лишь отяжелевший — килограммов этак на десять — пересохший язык. Тело же было совершенно легким, почти невесомым, словно меня накачали водородом и выпустили, точно шарик, в свободный полет, туда, где нет ни наручников, ни пистолетов. Короче, выразить нахлынувшее на меня ощущение я не могла: не было ни слов, ни сил.

— Уникальное явление природы, — хмыкнул Витяня, усаживаясь рядом со мной и закуривая сигарету. — Валентина Мальцева, лишившаяся речи. Исторический случай!

— Чье это? — наконец выдавила я из себя, обводя подбородком пространство вертолета.

— В смысле: кому принадлежит? — уточнил Мишин.

Я кивнула.

— Честно сказать?

Я еще раз кивнула.

— А хрен его знает!

— Дай закурить.

— На! — Витяня вытряхнул из пачки сигарету и протянул мне. — Поверила, дура?

— Во что? — вяло спросила я, жадно вдыхая горький дым.

— В спектакль.

— Только вначале.

— Умная, да?

— Не глупее тебя, урод.

— Это уж точно, — пробормотал Мишин и взглянул на часы.

— Куда мы летим, Витяня?

— К своим, я полагаю.

— Успеваем? — я не хотела никаких подробностей. Я вообще ничего не хотела слышать, панически боясь, что эта легкость в теле, этот волшебный вкус сигареты, эта рокочущая сила гигантской машины, уносящая меня в сторону от беды, разом исчезнут и я опять окажусь в чьей-то каюте, купе, кузове…

— Должны успеть.

— А ты?

— Что я?

— Как ты здесь очутился?

— Технологически?

— Не старайся казаться большим идиотом, чем есть.

— Уже очнулась?

— Так как?

— Послали…

— И ты пошел?

— И я пошел.

— Почему?

— Ну, естественно, потому, что жить без тебя не могу!

— Не хочешь отвечать — молчи. Только не пори ерунду, ладно? Я устала.

— Тогда поспи.

— Не могу.

— Постарайся.

— Я усну, когда все будет позади.

— Тогда ты обречена на бессонницу.

— Почему?

— Потому что все позади бывает только в морге. И то…

— Тебя послал Юджин?

— Нет.

— Ты не можешь сказать — кто?

— Не могу.

— Почему ты не объяснил мне все с самого начала?

— Для естественности.

— Ты думал, что я не смогу сыграть по-настоящему?

— Нет, не думал. Но так мне было спокойнее. Знаешь, Мальцева, — Витяня аккуратно прижал окурок каблуком, — я уже настолько привык работать один, ни на кого не рассчитывая, что теперь, даже если захочу, не сумею переделать себя. Да и поздно…

— А почему нельзя было сделать все это сразу, без поезда?

— Тебя ищут. Плотно. Выехать из Лодзи можно только на поезде или самолете, понимаешь? Автодороги перекрыты наглухо. Была всего одна лазейка — документы в поездах проверяют уже вне Лодзи. На этом мы и сыграли.

— А если бы он позвонил кому-нибудь?

— Риск, конечно, был. Но когда я увидел, что он поляк, стало легче. Этот вариант должен был пройти. И, как видишь, прошел.

— А если бы русский?

— Таки плохо было бы, — с нарочитым еврейским акцентом сказал Мишин. — Но, к счастью русских, это был поляк.

— Вертолет действительно принадлежит нашим ВВС?

— Каких «наших» ты имеешь в виду?

— Советских.

— Да, так же, как и Лонг-Айленд.

— Значит, камуфляж?

— Временный, подруга. Часика на два.

— А если?.. — мне вдруг расхотелось продолжать.

— Это вряд ли… — Витяня снова закурил. — Летим на бреющем, радары тут мало что могут. Пока польские братья спохватятся, то да се, глядишь, мы и вырвемся.

— Витяня… А те люди… Ну, которые вытаскивали меня в Гдыне… Ты их знаешь?

— Никого я не знаю, подруга! И перестань наконец задавать идиотские вопросы! Жива, свободна — разве этого мало, чтобы не совать нос куда не следует?

— Их убили, Витя?

Мишин искоса взглянул на меня и ничего не ответил.

— Что с нами будет, Мишин?

— Не знаю.

— Неужели после всего, что было, ты еще хочешь жить?

— А ты?

— Думаю…

— Ты можешь предложить что-то взамен?

Я молча покачала головой.

В этот момент пилот обернулся к нам. Он уже был без офицерской фуражки.

— Что? — перекрикивая рев двигателя, крикнул Мишин.

— Держитесь крепче! — крикнул пилот по-английски.

— Что случилось?

— Нас засекли радары с земли. Будем уходить…

5

США, штат Вирджиния. Лэнгли. ЦРУ

8 января 1978 года

Уолш терпеливо ждал, когда директор ЦРУ закончит телефонную беседу с госсекретарем. Это был разговор двух профессионалов, из которого понять что-либо конкретное не смог бы даже человек посвященный. Уолш знал, что у директора нет от него особых секретов, однако привычка к обинякам — отличительная черта опытного разведчика — срабатывала четко, и директор, говоря о достаточно серьезных делах, умудрялся пользоваться самыми бессодержательными и пустыми словами.

— …Ну конечно, сэр, сто метров баттерфляем каждое утро перевесят любой цыплячий ростбиф у Карнеги… Да, разумеется. До встречи, сэр! — он положил трубку на рычаг. — Простите, Уолш, у него, кажется, опять что-то стряслось.

— Может, поговорим позже?

— Позже не могу, — развел руками директор. — Через час улетаю во Фриско. А дело срочное…

— Слушаю вас, сэр, — Уолш поймал себя на мысли, что по-прежнему не доверяет модернистской мебели, и решил, во избежание неприятностей, не особенно ерзать в кресле.

— Прежде всего, как там наша подопечная? — директор неожиданно подмигнул своему заместителю. — Надеюсь, еще жива?

— Пока да, сэр… — Уолш с удовлетворением констатировал про себя, что большой босс пребывает в прекрасном расположении духа и даже, против обыкновения, не скрывает этого. — Хотя ручаться за точность этой информации я бы не стал…

— Что наши носатые друзья?

— Делают что могут, сэр. На мой взгляд, даже больше того…

— Где намечена переброска?

— Через чешскую границу, — буркнул Уолш. — Если, конечно, они до нее доберутся.

— Кто ее ведет сейчас?

— Мишин.

— Тот самый, из Буэнос-Айреса?

— Да, сэр.

— Этот парень должен был бы сейчас поджариваться на сковородке в аду, а не разгуливать по свету, — проворчал директор.

— А он там и находится, сэр. Масштаб поисковых мероприятий русских можно сравнить с небольшими учениями вооруженных сил Варшавского договора.

— Даже так? — вскинул брови директор.

— Возможно, я преуменьшаю.

— Вебер был у него?

— Да, сэр.

— Результаты?

— Думаю, Громыко потянет с ответом дня два, не больше.

— А потом?

— Трудно сказать, сэр… — Уолш вытащил из нагрудного кармана серого пиджака сигару и раскурил ее. — Все зависит от того, в чьи руки попадет эта незадачливая мисс. Но даже если в наши, Андропов, скорее всего, не станет спешить с отзывом своих людей из Латинской Америки.

— Почему?

— Вы же читали показания Тополева, — пожал плечами Уолш. — Впечатляют, конечно, но он ведь не нелегал, не оперативник. Типичный референт при большом боссе, грамотный аналитик, толковый консультант, не более того. Общие тенденции, стратегия и так далее. Нам не надо было хватать Тополева только для того, чтобы убедиться в собственной правоте.

— Да, но он назвал кое-какие имена…

— Да, сэр, — кивнул Уолш. — Он действительно назвал ряд политиков, которых КГБ намерен шантажировать и использовать. Но что дальше? Агентурная сеть русских в Аргентине, Чили, Колумбии, Венесуэле, Эквадоре, Боливии по-прежнему скрыта от нас. Кое-какие наметки есть, но это всего лишь наметки. А речь идет о нескольких десятках профессиональных нелегалов, сэр! — Уолш предупреждающе вытянул указательный палец. — Что политики? Не станет этих — русские найдут и купят или запугают других: продажных среди «чиканос» всегда хватало. Их цель серьезнее: они будут плести свои козни до тех пор, пока не возьмут у нас реванш за Чили. Те двадцать восемь имен, которые Вебер положил на стол «мистеру Нет», работают под дипломатической крышей, сэр. И мы знали их поименно с того момента, когда они проходили через отсеки международных аэропортов. Ну и что? В Совет Безопасности с этим не пойдешь! Конечно, было бы совсем неплохо, если бы русские поддались на наш блеф и отозвали своих мордоворотов обратно на Лубянку. Думаю, при таком варианте частично была бы нарушена координация, Андропову потребовалось бы немало усилий для перегруппировки сил, короче, мы бы выиграли время, что само по себе неплохо… Хотя где гарантии, что через несколько месяцев перед нами не встанут те же проблемы?

— Знаете, Уолш, что не давало мне покоя все эти недели?

Уолш отрицательно покачал головой.

— Зачем Андропову понадобилась эта журналистка? Зачем, Уолш? Вы верите в ее показания?

— На все сто.

— Я могу опираться на них как на полностью проверенный материал?

— Безусловно, сэр.

— Она дилетантка?

— Да.

— Она действительно та, за кого себя выдает? — Да.

— И Андропов просто подцепил ее, чтобы использовать в очередной провокации КГБ?

— Похоже, что так.

— Тогда получается какая-то чепуха, Уолш!

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Давайте подумаем! — директор ЦРУ снял темный пиджак, аккуратно повесил его на высокую спинку вертящегося кресла и ослабил узел черного галстука. — Я исхожу из совокупности наших агентурных данных, Уолш. Люди, одержимые идеей перманентной революции, троцкисты, вооружающие автоматами и пластиковой взрывчаткой полуграмотных пастухов и углекопов где-нибудь в устье Параны, постоянно что-то замышляют. Они так сконструированы и иначе поступать не могут, это ясно. И я пошел в своих рассуждениях дальше. А что, если русские задумали не совсем обычную провокацию? Не булавочный укол в какой-то точке континента, а широкомасштабную операцию, вплоть до государственного переворота?

Такое предположение не кажется вам черечур авантюрным?

— Нет, сэр, не кажется, — пробормотал Уолш. — Фактов, указывающих на такой вариант, набирается все больше.

— Именно, — кивнул директор. — А теперь вспомните задание этой журналистки: встретиться с Телевано и передать ему рукопись. И все! На что это похоже, Уолш?

— Не совсем понимаю вас, сэр.

— Ни на что не похоже! Если это заурядная провокация, то какова ее конечная цель? Ей ведь не приказывали влезть к Телевано в постель, выстрелить ему в лицо или вовлечь его в дискуссию относительно преимуществ социалистического образа жизни над капиталистическим, не так ли? Встретиться, передать рукопись и — домой! Или в преисподнюю, что для нас в данном случае не суть важно.

— Может быть, рукопись…

— Нет, Уолш! Судя по показаниям Мальцевой и заключению наших экспертов, это обычный диссидентский роман. Ну и что?! Что в нем было такого особенного? Подобных книг полно в любом нью-йоркском магазине. Дальше-то что? Может быть, в переплет рукописи была вклеена шифровка о дислокации пусковых шахт наших стратегических ракет? Или ее страницы были пропитаны контактным ядом, чтобы убить несчастного колумбийца? Что еще страшного могла таить в себе встреча этой журналистки с Телевано? Ерунда, ничего там не было! Рукопись — это трюк, Уолш, классический трюк провинциального фокусника, отвлекающего внимание публики на цилиндр, из которого он извлекает кролика, а между тем… Так для чего была нужна Мальцева на самом деле? И вообще вся эта встреча с Телевано? Цель?

— Я не знаю, сэр, — тихо откликнулся Уолш.

— И я не знал, — признался директор. — До сегодняшнего дня не знал, хотя и ломал голову над этим до мигрени.

— А что произошло сегодня утром?

— Я получил важную информацию. Из Боготы. От своего старого университетского приятеля. И все стало на свои места. Сошлось, Уолш. Как в пасьянсе — до червовой двойки! Представьте себе, Уолш, что к нему пришел с повинной — ни много ни мало — колумбийский левый, член конгресса, и заявил, что в конце ноября его завербовал сам Юрий Андропов. Сам, повторяю, собственной персоной. Вторым человеком, присутствовавшим при этом, был, судя по его описаниям, Тополев…

— Интересно! — пробормотал Уолш.

— Не то слово! Впрочем, Бог с ней, с вербовкой, Уолш, тут важно другое: этот конгрессмен по фамилии Кошта признался, что некий господин позавчера вышел на связь с ним и передал инструкции, характер которых не допускает никаких сомнений: речь идет о государственном перевороте в Колумбии. И знаете, что именно должно было послужить сигналом к началу вооруженного выступления левых экстремистов в Колумбии?

— Скандал в прессе по поводу тайных контактов антикоммуниста Телевано с агентом КГБ Мальцевой! — воскликнул Уолш.

— Вот именно.

— Красиво… — пробормотал Уолш.

— И ваша русская подопечная, Уолш, раскрыв роль Гескина в этой комбинации, сама того не ведая, сорвала крупнейшую игру КГБ. Самую крупную после коммунистического переворота в Чили! — директор стукнул по столу кулаками. — Фантастическое невезение, Уолш, просто невероятно! Как профессионал я могу лишь посочувствовать Андропову.

— Н-да, — пробормотал Уолш. — По срокам все совпадает: вербовка Кошты, прибытие в Буэнос-Айрес Телевано, появление там Мальцевой, Гескина и Мишина…

— То есть разоблачение Гескина еще ничего не меняло, — продолжал директор, — ему ничего не стоило ее перехитрить. Но старик засуетился и сначала чуть не убил Мальцеву, а затем, чувствуя слежку, решил сыграть по-своему. Как именно — мы не знаем, потому что Мишин его убрал. У КГБ наверняка были дублеры на роль барона, но Мальцева своей самостоятельностью снова ломает им сценарий: она пытается выйти на аргентинскую полицию, попадает к Рею Бердсли и выкладывает ему все, что знает. Тогда Мишин со своим подельником убирает и Рея. Но тут КГБ, избавляясь от свидетелей, начинает охоту на него самого…

— В этом случае непонятно, сэр, почему они заодно не избавились от Мальцевой?

— Чем серьезнее я занимаюсь этим делом, тем больше убеждаюсь, что эта дама родилась в батистовой ночной рубашке… — Директор встал, облачился в пиджак и вновь подмигнул Уолшу. — Зачем им было от нее избавляться, если она была не письмом, а конвертом? Ведь они практически ничем не рисковали, Уолш. Она действительно ничего не знала — ничего существенного. Могли ли они предположить, что Кошта явится с повинной, собственными руками перечеркнув свою политическую карьеру? Что Тополев окажется у нас в руках? Что… А вот как только мы его взяли, они спохватились. Слушайте меня внимательно, Уолш! Первое: возьмите под личный контроль операцию по вывозу Мальцевой в Штаты. Она мне нужна!

Надеюсь, она не откажется быть свидетелем в полном объеме?

— Не откажется, сэр, — улыбнулся Уолш. — А если закапризничает, то есть человек, который сумеет уговорить ее.

— Вот и прекрасно! А имея в придачу к этому признания Кошты и Тополева…

— Но Тополев таких признаний не делал, сэр.

— Естественно! Нам и в голову не приходило раскручивать его в этом направлении. Но теперь, я надеюсь…

— Понял, — кивнул Уолш.

— Так вот, имея на руках все козыри против Андропова, включая вашу русскую подопечную, мы получим такую мину замедленного действия, что, право же, вся эта затея с высылкой советских дипломатов из Латинской Америки будет выглядеть как невинный шлепок по заднице. Андропов станет генсеком, это очевидно. Вопрос лишь в том, когда кончится завод у этой механической куклы — Брежнева. И нам не повредит, совсем не повредит такой мощный рычаг сдерживания этого белого азиата…

— Я все понял, сэр.

— До встречи, Уолш, — директор крепко пожал руку заместителя. — И помните — вы отвечаете за Мальцеву. Что бы ни случилось, как бы скверно ни обернулись события там, за занавесом, она должна быть здесь. В Штатах. Под нашим крылом. Это — стратегический резерв.

— Не очень-то веселое определение для красивой женщины, — хмыкнул Уолш.

— Ее никто не просил влезать в эти игры, — отрезал директор ЦРУ и чуть сдвинул брови.

— Означают ли ваши слова, сэр, что отныне эта игра перемещается на нашу половину?

— Только в том случае, если наши носатые друзья исчерпают свои неисчерпаемые возможности, — лицо директора ЦРУ вновь обрело привычное, несколько надменное выражение. — Не раньше, Уолш. Но и не позже.

6

Небеса. Вертолет

Ночь с 8 на 9 января 1978 года

Вертолет словно завалило на бок и понесло в каком-то бурном воздушном потоке. К страшному реву добавился пронзительный свист.

— Он что, на таран пошел? — пытаясь перекричать адский шум, заорала я в ухо Витяне.

Витяня выразительно повел плечом и закурил очередную сигарету.

— Перестань дымить! — крикнула я, чувствуя, как резонирует у меня в ушах собственный голос. — И так тошнит!

— Перебьешься! — гаркнул Мишин и выпустил густую струю дыма. — Ты лучше сними этот долбаный парик и хомут. А то у тебя такой вид, словно ты уже того…

Не знаю, был ли этот совет психологическим маневром с целью отвлечь меня от происходящего, или дурацкий облик стареющей и вдобавок затылочно травмированной дамы на самом деле действовал Витяне на нервы, но предпринятые мной усилия по демаскировке в какой-то степени стерли остроту тех страшных минут, когда вертолет то падал отвесно, как тяжелый, гудящий камень, то резко взмывал вверх, отчего все мои внутренности в едином порыве стремились провалиться в тартарары…

Шея под корсетом, как я успела выяснить на ощупь, покрылась мелкими противными пупырышками, а волосы под париком были спрессованными и сухими, как невостребованный стог прошлогоднего сена. Попытавшись расчесать их, я не сразу поняла бесперспективность этой затеи: проще было соскрести с себя скальп.

В этот момент где-то сбоку один за другим раздались три хлопка. С таким звуком обычно лопаются из-за перепадов напряжения стосвечовые лампочки.

— Что это, Витяня? — заорала я, чувствуя, как моментально ослабли и мелко задрожали ноги. Хлопоты, связанные с внешним видом, почему-то показались мне совершенно излишними.

— Салют в нашу честь, подруга, — ответил Витяня, присев на корточки и вглядываясь в иллюминатор. — Только почему-то не из бутылок с шампанским…

— Они что, СТРЕЛЯЮТ в нас?!

— А что они, по-твоему, должны делать? Чепчики подбрасывать?

— Попали?

— Ты почувствуешь, когда попадут, — отмахнулся он, продолжая изучать что-то в иллюминаторе. — Или не почувствуешь. Что, кстати, даже лучше…

— На что ты намекаешь?

— А ты, Мальцева, деградировала, пока мы были в разлуке…

Я даже не огрызнулась, бдительно прислушиваясь к реву винтокрылой машины. Лишенная зрительной информации (смотреть в иллюминатор мне было страшно), я пыталась определить на слух. Как мне показалось, хлопков больше не было. Или был еще один, но на значительном удалении от нас. Первым Добрым знаком стало исчезновение пронзительного свиста. Постепенно винт стал вращаться в прежнем режиме, да и вертолет как-то выровнялся и перестал проваливаться в бездну.

Пилот снова обернулся к нам. Его длинные светлые волосы слиплись на лбу каким-то причудливым узором, словно искусный мастер только что сделал ему укладку.

— Садимся! — крикнул он по-английски. — Приготовьтесь!

— Какие-то проблемы? — улыбаясь, поинтересовался Мишин, и я чисто автоматически обратила внимание на потрясающее хладнокровие моего одноклассника.

— В прошедшем времени, — тоже улыбнулся пилот и вдруг подмигнул мне: — Но поторопитесь. У вас пара минут, не больше!..

За стеклами иллюминаторов по-прежнему стояла ночная мгла, но когда Витяня, послушно отзываясь на вспышку красной лампочки, с грохотом отодвинул в сторону дюралевую дверцу, снизу нас обдало терпкой свежестью морозного утра.

— Быстрей! — крикнул Витяня и исчез в проеме двери.

Я подошла к черному, распахнутому зеву ночи и увидела, что вертолет завис над землей примерно в двух метрах. Внизу уже стоял Мишин и протягивал мне руки. Времени на раздумья не было, и, прижав к груди сумку, я с закрытыми глазами прыгнула вниз, попав через долю секунды в железные руки Витяни.

По-моему, я еще находилась в своем коротком полете, когда вертолет, разбойничьи свистнув огромным, чуть обвисшим, как казачьи усы, винтом, рванулся ввысь и исчез в низких, подернутых беловатым флером облаках.

Не тратя времени на разговоры, Витяня схватил меня за руку и потащил вперед. Я покорно, ни о чем не думая, следовала за ним. После бурного эмоционального всплеска, пережитого в минуты обстрела, мною овладела полнейшая апатия. В таком состоянии, как говорила моя приятельница, меня запросто можно было размазывать черенком ложки по стене. Впрочем, по мере все более крутого закручивания драматургии моих мытарств я стала привыкать к этим резко континентальным сменам настроения. Меня уже не пугали адреналиновые протуберанцы, то загонявшие душу в угол животного страха, то подбрасывавшие ее под облака безумного ликования, то опускавшие на дно полнейшего безразличия. Как я догадывалась, мой организм, даже не согласовав данный вопрос с разумом, избрал собственный, автономный путь психической саморегуляции и именно таким образом спасал меня от переизбытка эмоций, от сверхнагрузок, от экстренной госпитализации в многопрофильном психдиспансере…

Я пыталась оглядеться, чтобы сообразить, где же мы находимся, однако вокруг было темно и безлунно. Единственное, в чем я была уверена по недавнему опыту, — это не лес. Но и не горы: земля под ногами была мягкой и даже рыхлой. Снега почти не было — так, мелкие грязноватые пятна, ненавязчивое извещение о том, что от места, где еще вчера бушевала белая метель, мы удалились на весьма приличное расстояние. А может, все это мне просто казалось, и я находилась все там же, неподалеку от Лодзи, в лесу, куда вернул нас ревун-вертолет, так и не сумевший прорваться сквозь пограничные заслоны…

Тишина вокруг стояла жуткая. То есть — ни звука, ни шороха, точно в подземном гроте с природной звукоизоляцией.

Неожиданно метрах в ста что-то резко блеснуло и погасло. Видимо, это мне не померещилось, поскольку в ту же секунду Витяня резко ускорил шаг. Чтобы поспеть за ним, я была вынуждена бежать, думая с внезапной тоской, что после этих бесконечных кроссов по пересеченным местностям необъятного лагеря социализма даже самая искусная педикюрша не сможет восстановить первоначальную форму моих ступней.

Тут Витяня резко остановился и… Нет, я не ошибалась: мой бывший одноклассник принюхивался. Как охотничий пес, выбирающий единственно верный путь к дичи. Понимая всю неуместность вопросов, я молча хватала воздух открытым ртом, мысленно уже нарисовав для себя огромный бокал с шипучей минеральной водой.

Принюхивался Витяня долго, минут пять. Все это время я буквально боялась шелохнуться, чувствуя всеми трясущимися поджилками, что подполковник КГБ Виктор Мишин, он же несостоявшаяся звезда советского балета, он же профессиональный шпион и убийца, не станет попусту терять драгоценное время. Моя вера в его инстинкты была сродни отношению ворошиловских стрелков к заветам товарища Сталина. Другими словами, я ни на секунду не сомневалась в компетентности этого матерого, вышколенного двуногого зверя во всем, что касалось нюансов выживания. Если бы в тот момент Мишин, ради того же выживания, приказал мне сжевать собственные колготки, я сделала бы это не задумываясь и ни о чем не спрашивая, что в нормальных условиях мне вообще-то не присуще.

По тому, как его пальцы больно стиснули мою ладонь, я поняла, что Мишин наконец определился. Увлекая меня за собой, он резко повернул влево и решительно зашагал к какой-то определенной, известной только ему цели.

В этот момент стало светать. Светать особенно, по-зимнему, когда первые проблески наступающего утра ощущаются поначалу как легкое, почти невидимое дыхание ночи. И в этом зыбком, дрожащем свете я увидела то, чего увидеть не ожидала никак, — отрезок черной неширокой ленты шоссе между крыльями бурых крестьянских полей, а у обочины — темно-вишневый «мерседес» с мигающими подфарниками. Так рождаются видения. Ибо миражная эта машина из совершенно иной жизни смотрелась в заурядной сельской местности как бриллиантовая диадема на лбу горничной из гостиницы «Золотой колос», что на ВДНХ.

Приблизившись к машине метров на тридцать, я услышала, что мотор «мерседеса» включен. Правда, работал он очень тихо, почти неслышно, даже не работал, а по-кошачьи сыто мурлыкал. Как зачарованная, я остановилась, не в силах оторвать взгляд от этого роскошного темно-вишневого призрака. Витяня же, абсолютно ничем не удивленный, бросил коротко: «Погоди!», выхватил из внутреннего кармана полупальто пистолет, передернул затвор и крадучись направился к «мерседесу». Убедившись, видимо, что там все в порядке, он махнул мне рукой и сам, не дожидаясь меня, сел в машину.

Изнеможенно плюхнувшись на заднее сиденье, обитое натуральной кожей светло-коричневого цвета и пахнувшее как дивный беспошлинный магазин в амстердамском аэропорту Схипхол, я почувствовала, что начинаю оттаивать изнутри. В роскоши салон машины не только не уступал элегантности кузова, но и явно превосходил ее. Обитые кожей дверные ручки были утыканы какими-то кнопками, назначения которых я не знала. В литую спинку передних кресел был вмонтирован небольшой бар с гостеприимно распахнутой полкой. В его зеркальных глубинах покоились две бутылки — с водкой и итальянским вермутом, небольшая бутылочка содовой и маленькое — на два стакана — ведерко со льдом. Сбоку в специальных гнездах стояли два невысоких стакана с синим ободком. Пониже бара в панель был вмонтирован кассетный магнитофон.

Витяня тем временем копошился впереди, вытаскивая что-то из-под рулевой колонки.

— Мишин, — спросила я замогильным голосом, каждую секунду ожидая, что сейчас откроется дверь и чья-то волосатая рука выволочет меня за волосы назад, к страшной лесной могиле. — Чья эта машина?

— Наша, — коротко бросил Витяня, причем таким тоном, словно альтернатив этому ответу не существовало вовсе.

— Совсем-совсем наша?

— Хочешь увести ее в Москву и переписать в ГАИ на свое имя?

— Я не шучу!

— А если не шутишь, то перестань трепаться. У нас мало времени…

Он вышел из машины, открыл багажник, достал оттуда что-то, отворил заднюю дверцу «мерседеса» с противоположной стороны и сунул в салон два небольших чемодана, таких элегантных и красивых, словно их сняли со стендов выставки достижений легкой промышленности. Захлопнув дверцу, Витяня вновь уселся за руль.

— Ну, что, поедем наконец? — поинтересовалась я. — Или ты уже забыл, как возил меня по Москве на своем «мерседесе»? Помнишь, из Дома кино?

— Помню, — буркнул Витяня, извлекая из бардачка какие-то бумаги и папки. — Только тот «мерседес» был не мой.

— Дежурная машина КГБ?

— Вроде того.

— А сейчас чья?

— А сейчас это не имеет значения еще больше, чем тогда, — отрезал Витяня. — Открой оба чемодана. В одном из них мои вещи. Во втором — твои. Мои передай сюда, а в свои немедленно переоденься. Только быстро, Валентина, без самолюбований!..

Чемодан Витяни я определила с первой же секунды, как только подняла кожаную крышку: он был набит какими-то вещами, которые я попросту не стала разглядывать, поскольку сверху лежало два продолговатых пакета с очень элегантными неяркими галстуками. На черной этикетке одного из них я прочла вышитую золотом надпись: «Trivera. Made in Italy». Я перебросила чемодан Витяне на переднее сиденье, а сама занялась вторым.

Вещей в нем было немного, но все они — великолепный просторный французский пыльник с погончиками и подкладкой из алой фланели, изящный серый костюм английского твида, состоявший из юбки и строгого, прямого покроя, пиджака, гладкий светло-коричневый свитер под горло из тончайшего кашемира, такого же цвета «лодочки» на среднем каблуке и два пакета с французским бельем и тремя парами светлых, телесного цвета колготок — были высочайшего качества и, что меня поразило больше всего, моего размера. Неизвестный костюмер, как выяснилось, прекрасно знал не только номер моей обуви, но и объем груди. Я разложила вещи на кожаных подушках «мерседеса» и смотрела на них с умилением роженицы, впервые взявшей на руки своего первенца. Воистину воздействие красивых вещей на самочувствие женщины — самая перспективная тема для профессиональных психиатров.

— Ты что там, заснула?! — рявкнул Витяня.

— При тебе, что ли, переодеваться, урод?

— Послушай, Мальцева, — Витяня зашипел на меня, как потревоженная кобра. — Если мы задержимся здесь еще минут десять, то в морге будем лежать рядышком. Причем оба голенькие, в чем мама родила и КГБ похоронит. Понимаешь, идиотка несчастная? Ты что, шмоток не видела? А ну-ка переодевайся, пока по шее не надавал!

— Я вся грязная! Мне голову помыть надо!.. — заныла я.

— Да хрен с ней, с твоей головой! — заорал Витяня в полный голос.

Препираться не имело смысла, и я стала сбрасывать с себя вещи, в которые меня заботливо упаковала загадочная Мария. Расставалась я с ними без всякой печали и даже наоборот — с облегчением. Учитывая относительно стесненные условия «мерседеса», а также отсутствие опыта в подобного рода занятиях, переодевание заняло у меня не меньше семи минут. Но и не больше, поскольку Витяня уже не орал. Когда я вышла из машины, чтобы надеть плащ (в машине сделать это было затруднительно), а потом уселась рядом с Мишиным, несколько секунд мы смотрели друг на друга с нескрываемым изумлением. Витяня, в строгом и весьма элегантном черном костюме, в крахмальной рубашке с изящным воротничком на пуговичках, повязанной итальянским галстуком, причесанный и гладко выбритый (механическая бритва наличествовала в том же волшебном чемодане), выглядел еще красивее и моложе, чем в тот роковой день, когда мы «случайно» встретились с ним в московском Доме кино. По-видимому, моя внешность также претерпела кардинальные перемены, поскольку Витяня поначалу даже открыл рот. Впрочем, пауза была короткой. Выразительно хмыкнув, он плавно тронул «мерседес», и мы покатили в уже хорошо различимую даль.

Минут двадцать я не обращала на него никакого внимания, так как обнаружила на противосолнечном козырьке довольно большое зеркальце и занялась своим лицом. Судя по всему, Витяню эта пауза устраивала: он о чем-то сосредоточенно думал, хмуря лоб и бормоча что-то себе под нос. Впрочем, меня это особенно не встревожило, поскольку его постоянно бросало из балаганного ерничества в мировую скорбь и озабоченность. Наконец, когда процесс наведения марафета был завершен, а волосы туго собраны и стянуты сзади резинкой, я обернулась к попутчику:

— Может, расскажешь что-нибудь?

— Что тебя интересует? — не отрываясь от дороги, спросил он.

— Ну, во-первых, откуда эта роскошная машина и шмотки?

— Мир не без добрых людей, — философски сказал Витяня. — Вот и нам помогли.

— Кто мы сейчас?

— Супруги.

— И когда успели? Пока переодевались?

— Ты обратила внимание на номер машины?

— Нет.

— Эта машина — дипломатическая. Она приписана к посольству Франции в Праге.

— Стало быть, мы?..

— Я! — поднял указательный палец Мишин. — Я — советник атташе по культуре. А ты — моя жена.

— И документы у нас в порядке?

— А как же! Все чин-чинарем. Как у людей.

— Так чего ты нервничаешь? Дипломатический иммунитет нам обеспечен. Или нет?

— Понимаешь, подруга, — Витяня прикурил от вмонтированной в панель зажигалки. — Есть люди, которые не умеют читать по-французски. Даже несмотря на то, что это — признанный мировым сообществом язык дипломатии. И не потому, что не могут, нет. Эти люди как раз все могут. Они просто не хотят читать. Задание у них такое: коли встретите кого подозрительного — забудьте все языки, кроме русского. В худшем случае недоразумения будут улажены позже и — не вами. Понимаешь, о чем я?

— Где мы сейчас находимся?

— Стратегически — в заднице.

— А тактически?

— На территории Чехословацкой Социалистической Республики.

— И куда едем?

— В Румынию.

— Куда?

— Что тебя так удивило? — пожал плечами Мишин. — Красивая страна, берег Черного моря. Не сезон, правда…

— А почему не в Австрию?

— А почему в Австрию?

— Мишин, если не хочешь говорить — заткнись. А если говоришь, то не считай меня идиоткой, ладно?

— Границы перекрыты наглухо, Валентина. — Витяня повернулся ко мне и пожал плечами. — Особенно с капстранами. Так что, подруга, про родину Моцарта забудь. Не для нас эти роскоши.

— Витяня, а почему мы не можем доехать до Праги?

— А кто тебе сказал, что мы до нее не доедем? Хочешь полюбоваться на Пражский Град?

— Там ведь тоже есть посольство Франции!

— Там много посольств, подруга. В том числе советское. Но понимаешь, какая незадача: ни одно из них не признает в нас своих граждан, не говоря уж о том, что кто-то будет здорово удивлен появлением нового советника атташе по культуре, да еще и с очаровательной супругой…

— Понятно, — кивнула я, чувствуя, как мое хорошее настроение улетучивается вместе с дымом Витяниной сигареты куда-то за окно, в пустоту. — Значит, документы фальшивые…

— А ты думала, что эту машину и шмотки нам прямо из Парижа перегнали? Что протокольный отдел французского посольства только и делает, что выписывает удостоверения своих сотрудников беглым агентам КГБ? А посол Франции визирует их перед аперитивом, дабы не испортить отношения с русскими?

— Объясни мне, Мишин… — я вытащила из его пачки сигарету и закурила. — Гигантские пространства, суверенные страны и везде, абсолютно везде — эта страшная рука, эта неограниченная власть, это чувство страха… Словно мы находимся на каком-то малюсеньком пятачке, где каждый наш шаг контролируется радарами? Почему?!

— А-а, — криво усмехнулся Витяня, — кажется, ты на практике начинаешь постигать, что такое «железный занавес» в том варианте, как его задумал Усатый. Ты, дурочка, хоть и считаешься работником идеологического фронта, всю жизнь думала, что коли тебе торжественно вручают заграничный паспорт и позволяют поправить пошатнувшееся здоровье на одном из курортов в братской стране социализма, ты, стало быть, вольная птица? Укатываешь за бугор, чирикаешь по-французски и вообще погружаешься в западный образ жизни? Так вот, ни хрена подобного, подружка! Весь этот долбаный социалистический компот с главами государств и партийными лидерами, с договорами о дружбе и взаимопомощи, с обменом культурными и спортивными делегациями — он и есть гигантский концлагерь, огороженный колючей проволокой, по которой пропущен весь ток энергосистемы «Дружба». Такой закрытый и суровый лагерь, какой и Гитлеру не снился! И все в нем разделено на блоки, и каждый из них связан с центральным пультом, а там начальник сидит и распоряжается, что сегодня нужно венграм и без чего запросто перебьются болгары. Разница между этими блоками есть, но небольшая: в одном лучше кормят, в другом — приличнее одеваются, в третьем можно позволить себе обматерить лидера коммунистической партии. Или рабоче-крестьянской. Или социалистической — значения принципиального не имеет. Но не более того. Мы везде, подруга! Везде, понимаешь?! Мы, русские. Так всегда было. И еще долго будет. Граница на замке, за высокой стеной. И попробуй нос из-за этой стены высунуть хоть на миллиметр! Либо отстрелят, либо откусят. Потому-то нас все так и ненавидят! И увидишь, подруга: придет день — и они отыграются. Так отыграются, что… — Витяня махнул рукой.

— Чем же в таком случае Бухарест лучше Праги?

— Есть одно маленькое преимущество.

— Скажешь какое?

— Почему нет? — Витяня щелчком выкинул сигарету за окно. — Румыния — единственная соцстрана в Восточной Европе, имеющая дипломатические отношения с Израилем. И там наши фальшивые документы мы сможем смело засунуть в задницу КГБ, получить настоящие и улететь туда, куда твои могущественные друзья безуспешно пытались тебя вывезти. Под надежной крышей. И с минимальным риском.

— Значит, все не так уж плохо, Витяня? — неуверенно спросила я, прекрасно зная ответ и все же надеясь услышать нечто иное, более надежное.

— Как тебе сказать, Валентина?.. — Витяня посмотрел на часы и рывком отбросил назад тяжелую гриву светлых волос. — До Румынии еще надо добраться…

— Что не так просто, — добавила я ехидно, — особенно если едешь в противоположную сторону. Где именье — и где вода. Где Бухарест, а где Прага. Ты совсем географию забыл, двоечник…

— Эх, Мальцева, — вздохнул Витяня, — тебя еще учить и учить, даром что грамотная. Физическую географию — забудь: извозчики-то на что? А вот чекистская учит: езжай туда, где тебя не ждут…

7

ЧССР. Шоссе

9 января 1978 года

…Мы вырвались на широкую автостраду, аккуратно прошитую белыми стежками пунктирных линий, и устремились вперед, обгоняя родные «Жигули» и «Волги» с непривычными белыми номерами и латинскими буквами.

— О чем грустим, гражданка Мальцева? — Витяня непринужденно вертел баранку «мерседеса», не выпуская из уголка рта тонкую сигарету и периодически поглядывая в боковое зеркальце.

— Очень напоминает Подмосковье.

— Здесь намного чище.

— Все равно похоже.

— Соскучилась по дому?

— Даже не знаю…

— Ты теперь попадешь туда не скоро, подруга. Если вообще попадешь.

— А если нас возьмут?

— Тогда уж на сто процентов не попадешь.

— Почему?

— Не довезут. По дороге потеряют.

— Знаешь, Мишин, в последнее время у меня возникло серьезное подозрение…

— Я даже знаю какое: Андропов работает на ЦРУ. Кстати, я тоже начинаю об этом задумываться…

— Мне кажется, — не обращая внимания на его плоскую шутку, тихо сказала я, — что все вокруг только и думают, как бы лишить меня права и возможности жить у себя дома, в своей квартире, навещать маму, ходить в редакцию, писать…

— Ну да, конечно! — по-клоунски закивал Витяня. — Троцкистский заговор против Валентины Мальцевой! Весь мир ополчился против одинокой бабы.

— Я женщина, Мишин. И потому даже глобальные проблемы человечества пропускаю через себя. Это естественно, если учесть, что мне нет никакого дела до этой грязи…

— А кому есть, Валентина? — неожиданно тихо спросил Мишин. — Ты думаешь, что другие люди живут иначе?

— Мне плевать, как живут другие. У меня проблемы с собственной жизнью.

— Вот тут ты, подруга, права. Только не пойму, к чему это ты?

— Так, мысли вслух… — я чуть приоткрыла окно, чтобы вытянуло табачный дым. — Скажи, Витяня, ты не боялся возвращаться оттуда?

— А ты как думаешь?

— Если бы знала, не спрашивала.

— Конечно, боялся! Еще как боялся!

— Тогда почему?

— Почему не отказался? — с наигранной веселостью подхватил Мишин. — Почему не встал в позу и не сказал: «Хватит, мол, господа хорошие! Подполковник Мишин свое отпахал, энное количество людей замочил, энное число секретов выкрал и больше пачкаться в этом дерьме не желает! А желает получить новую профессию слесаря-расточника и право на труд в свободном мире!» Так, что ли?

— А что, очень глупо, Витяня?

— Ты действительно дура, Мальцева, или прикидываешься? — Витяня с досады хлопнул ладонями по баранке. — Ты хоть понимаешь, что такое профессиональный нелегал? Причем не какой-нибудь, а с фирменным знаком «Matyory. Made in K.G.B.»! Эта фирма похлеще будет, чем Московская консерватория со всей ее еврейской профессурой и русскими вундеркиндами. На кой я им сдался, хозяевам моим новым, если они не могут поиметь меня на всю катушку по основной профессии? Сказать-то им я могу что угодно, а вот выходов, как в кино, только два: либо соглашаться, либо…

— И так всю жизнь?

— А у тебя есть другие предложения?

— Ну хорошо… — я закурила. — Тогда объясни мне одно несоответствие: почему столько внимания именно к моей персоне, Витя? Меня спасают, вытаскивают, везут на вертолете, снабжают оружием, фальшивыми документами, машинами, из-за меня убивают людей, для спасения моей грешной души бросают в самое пекло даже тебя, который только-только сам ноги унес. Что происходит, Мишин? Может быть, я знаю что-то такое, о чем сама не догадываюсь, а?

— Вспомни, Валентина, к чему тебя привело бабское любопытство, и постарайся поменьше спрашивать, — спокойно посоветовал он. — Здоровее будешь.

— Витяня, — процедила я, чувствуя, как злость потихоньку подкатывает к горлу. — О каком здоровье ты говоришь, урод? Мы же оба — полупокойники. Причем оба об этом знаем. Ты думаешь, я полная идиотка, да? Это же самое настоящее чудо, что я до сих пор жива! Какое-то невероятное стечение обстоятельств! Но продолжаться так вечно не может. Поэтому, будь любезен, перестань корчить из себя профессора и объясни толком, что происходит? Почему такой бал в мою честь? В конце концов я Валентина, а не Маргарита.

— Хочешь умереть шибко информированной?

— А если и так?

— А если выживешь?

— Поставлю свечку, а потом накатаю на тебя телегу в КГБ. Копию — в профком.

— Ты знаешь, где сейчас Тополев?

— Догадываюсь.

— Как по-твоему, он много знает?

— Я бы хотела услышать ответ от тебя.

— Он много знает, Валентина, — как-то отстраненно сказал Мишин. — Так много, что, раскрой эта потливая гадина рот, не меньше тридцати ребят останутся без пенсии. По той причине, что она им вряд ли понадобится.

— И что?

— А то, подружка, что, скорей всего, так и случилось — раскололся наш Матвей.

— Почему ты так думаешь?

— Просто я достаточно хорошо представляю себе масштабы охоты за твоей головой. Если бы он молчал — не было бы таких усилий с их стороны.

— Не понимаю! — меня вдруг бросило в жар. — Ничего не понимаю. При чем здесь я? С какой стати они меня-то к этому шпилят?

— Знаешь, почему газеты — и, кстати, не только наши — почти никогда не сообщают подробностей о разоблачении иностранного агента или целой шпионской сети?

— Нет.

— Ну представь себе: хватают нашего, или американского, или там южноафриканского нелегала, бросают его в кутузку, пару недель маринуют без душа и кондиционера, а потом: пожалте, господин шпион, на допрос. Кто такой, спрашивают, на кого работаешь, в чем задание и прочая дребедень. Это только в наших фильмах разведчики держатся насмерть, секретов не выдают и умирают с возгласом: «Да здравствует мировой лагерь социализма!» На практике они начинают говорить. Рано или поздно, всю правду или полуправду, но начинают. Прекрасно! Рассказали, записали, проанализировали… А дальше? Использовать показания расколовшегося агента в пропагандистских целях — редчайшая удача. Потому как страна, этого агента заславшая, ничего знать о нем не желает и ни один факт, им вредительским образом поведанный, не подтверждает. Мало того, МИД этой страны начинает орать как оглашенный на всех международных форумах: «Провокация! Опорочили честное имя великой державы! Замороченный буржуазной пропагандой иуда-перебежчик, работавший на складе устаревших противогазов и гигиенических принадлежностей для армейских бань, в погоне за сладкой жизнью подался на Запад и клевещет на свою родину!»

— Бред какой-то! — пробормотала я. — Разве это нельзя подтвердить, доказать?

— Как? — вскинул брови Витяня. — Кто подтвердит? Перебежчик — лицо заинтересованное.

— Сообщники! Люди, с которыми он выходил на связь.

— Ну, во-первых, их еще выследить и взять надо. А потом — одного поля ягоды. Нет им веры и быть не может.

— Свидетели?

— О, Валентина Васильевна, светлая головушка! — Мишин поднял указательный палец с тщательно обработанным ногтем. — Вот это — действительно удача для любой контрразведки: живой свидетель, способный на людях подтвердить, что гражданин-господин имярек — классический шпион-нелегал, замаскировавшийся под личиной добропорядочного швейцарца или француза и имевший задание своего руководства убрать депутата парламента, спровоцировать студенческие волнения или, скажем, организовать утечку урана-235 на атомной электростанции где-нибудь в Тарарабумбии. Тогда действительно поднимается шум, бесконечные пресс-конференции, аршинные заголовки в газетах… Государство, благословившее данного нелегала на столь неблаговидные поступки, — в дерьме по самые уши. Отыскать такого свидетеля — реального и, по возможности, являющегося жертвой конкретной разведки — равносильно обнаружению нефтяного пласта под собственной ванной. Теперь-то, подруга, ты ухватываешь драматургию?

— Кажется, — прошептала я.

— Пока Матвей Тополев молчал, все укладывалось в привычные рамки: нелегал не колется, поработаем с ним еще немного, а потом обменяем на своего, равноценного. Однако стоило ему заговорить, — а я практически не сомневаюсь, что эта гнида раскололась, — как начальники твоего нового красавчика-хахаля враз сообразили: информация — высший сорт, дело стоящее, есть прекрасная возможность посадить русских в лужу с весьма эффектным сопутствующим результатом. Нужен лишь свидетель, чтобы процесс окунания в дерьмо был доказательным. И выясняется, что свидетель есть. Да еще какой! Красивый, умный, лично знакомый с самим Андроповым, побывавший в переделках, связанный сразу с несколькими нелегалами КГБ и вдобавок — честный человек, хоть и представитель второй древнейшей профессии, классическая жертва обстоятельств, заблудшая душа, невинная овечка!.. Короче, не свидетель, а золотой самородок! Да вдобавок под личной опекой кадрового офицера ЦРУ. Короче, идеальная схема для большого начальства: романтическая связь двух симпатичных людей разной национальности идеально прикрывает хитрую политическую интригу…

— Ты хочешь сказать?.. — у меня даже в глазах потемнело от мысли, что Юджин…

— Да нет! — поморщился Мишин. — Господи, до чего же все бабы одинаковы! Просто, как мне кажется, твой новый обожатель по части наивности далеко от тебя не ушел. Ты же понимаешь, что вся эта операция в Голландии не могла быть проведена без ведома ЦРУ?

— Ну?

— Баранки гну! — огрызнулся Витяня. — Все, понимаешь, подруга, абсолютно все было спланировано. И в Штаты ты должна была попасть вовсе не потому, что так хотел Юджин Спарк. Просто это была наиболее естественная форма твоей транспортировки в страну, где ты дебютировала бы в роли свидетеля.

— И Юджин все это знал? — тихо спросила я.

— Он ничего не знал, успокойся, — устало отмахнулся мой одноклассник. — В лучшем случае догадывался и решил на этих нюансах построить собственную игру.

— Значит, мое похищение в Схипхоле тоже планировалось?

— Э-э, нет! — усмехнулся Мишин. — Это уже был серьезный прокол. Очевидно, наши получили информацию и сообразили, какую серьезную угрозу для них представляет гражданка Мальцева. Вот и подсуетились. Ну, а дальше ты знаешь…

— И тебя тоже направили американцы?

— Я не в редакции работаю, Валентина, — отрезал Мишин. — И человека, подписывающего мое командировочное удостоверение, как правило, не вижу. Могу лишь догадываться, хотя, признаюсь честно, страсть как не люблю это занятие.

— Если я правильно тебя поняла, американцы заинтересованы во мне не меньше, чем наши?

— Как минимум, — кивнул Мишин. — Правда, цели разные: американцам ты нужна в здравом уме и твердой памяти, а нашим — исключительно в белых тапочках. Вот такая незадача, товарищ Мальцева!

Я замолчала, буквально придавленная всем услышанным. Возможно, Витяня был не так уж и неправ, когда предлагал не задавать лишних вопросов, чтобы уйти в мир иной без груза избыточной информации.

— О чем призадумалась, подруга? О душе?

— О душе. Или о горячей ванне.

— Санитарно-гигиенические проблемы?

— Ага.

— Описывать будешь?

— Ощущение такое, словно на моей голове свили гнезда сразу несколько ласточкиных семейств.

— Придется потерпеть.

— Почему? Французские дипломаты не принимают душ?

— Такие, как мы, — нет. Для того чтобы пользоваться коммунальными услугами, надо остановиться в отеле. А без надежных документов этого лучше не делать. Чтобы впоследствии было что мыть.

— Ну хорошо, — взмолилась я. — А хоть облиться-то на какой-нибудь бензоколонке можно?

— Ага! — кивнул Витяня. — Бензинчиком. А потом с кайфом закурить…

8

Москва. Первое управление КГБ СССР

9 января 1978 года

Генерал Юлий Воронцов назначил планерку трех руководителей отделов на десять утра…

Когда он вошел в свой кабинет, повесил утепленный «тиклас» в стенной шкаф и потер с мороза крупные мужицкие руки, кварцевые часы на его идеально чистом, без единой бумажки, столе показывали девять сорок пять.

Воронцов зашел в примыкавшую к кабинету небольшую комнату (партгосчиновники высшего ранга, все как один имевшие такие пристройки к кабинетам — с диваном, буфетом, холодильником и обязательной ванной, называли их комнатами отдыха) и пригладил перед зеркалом редеющие волосы. Этому рослому, прекрасно сложенному мужчине с красивыми чертами лица, развернутыми, как у борца, плечами и уверенной осанкой шел пятьдесят третий год.

Свою карьеру во внешней разведке Воронцов сделал на виртуозной «прокачке» крупного английского ученого, работавшего в области ядерной физики и предоставившего в распоряжение советской спецслужбы ценнейшую стратегическую информацию. Воронцов, занимавший тогда должность третьего секретаря советского посольства в Лондоне, находился на том неизбежном для любого сотрудника КГБ этапе жизни, когда изменения в карьере напрямую зависят от фортуны. Умнейшие работники «конторы», владевшие несколькими иностранными языками, обладавшие аналитическим складом ума, недюжинными оперативными способностями и энциклопедическими знаниями о тех странах, в которых работали, — годами засиживались в посольствах, консульствах и представительствах СССР за рубежом, но так и не могли пробиться наверх, поскольку их труд Лубянка оценивала по единственному критерию: кого ты завербовал и какие результаты получил от этой вербовки?

Воронцову не просто повезло — он, что называется, на пустом месте вытащил счастливый билет. Помог его величество Случай. Как-то, вдрызг разругавшись со своей супругой (спустя четыре года они разошлись), Воронцов так завелся, что нарушил одну из строжайших служебных инструкций, а именно: покинул посольство, во-первых, никого не оповестив и, во-вторых, пешком, без машины. Выбежав под холодный лондонский дождь, Воронцов зашагал куда глаза глядят, внутренне ощущая жгучее желание напиться и забыть обо всем. Но через несколько минут, на подходе к ближайшему бару, его остановил сгорбленный старичок в шляпе с обвисшими полями. Как оказалось, он в течение нескольких часов сидел в кафе неподалеку, высматривая кого-нибудь из советского посольства.

— Вы русский дипломат? — спросил старикашка.

Теми же инструкциями разговоры с незнакомыми людьми на улице были категорически запрещены. Но Воронцов чутьем профессионала понял, что в этой неожиданной уличной встрече нет и намека на провокацию — уж слишком беспомощно выглядели прогнувшиеся под струями дождя поля черной шляпы, чересчур уж наивным был взгляд выцветших серо-голубых глаз старика. Да и потом, рассудил Воронцов, кто, какая разведка могла знать, что он поссорится с женой, опять приревновавшей его к посольской библиотекарше, и, как с цепи сорвавшись, выбежит на улицу? Для дежурного топтуна британской МИ-5, пасущего советских дипломатов с утра до ночи, сморчок в шляпе был слишком стар и немощен.

— Да, я русский дипломат, — вежливо ответил Воронцов. — А что вам, собственно, нужно, сэр?

— Какой пост вы занимаете в посольстве?

— Сэр, что вам угодно?

— По своему рангу вы можете увидеться с послом? — Да.

— Тогда я должен сообщить вам нечто важное, — не опуская глаз, ответил старик…

Так появился на свет ставший впоследствии живой легендой внешней разведки КГБ агент «Фокс». Воронцов, надо отдать ему должное, собрал все возможные сливки с информации, доставленной этим удивительным дедом, оказавшимся в вопросах политики на редкость наивным и даже мечтательным человеком. Считая в глубине души глубоко безнравственной работу над созданием оружия массового уничтожения, он (и разве только он в те годы?) всерьез полагал, что Советский Союз — единственная страна в мире, способная спасти человечество от ядерной катастрофы. И потому бескорыстно, даже не помышляя о каком-либо вознаграждении, передавал советской разведке стратегические тайны Пентагона и блока НАТО, которые даже по очень высоким критериям КГБ невозможно было переоценить. Знал бы этот старик с глазами невинного младенца, что его шифровки приближают именно то, чего он боялся больше всего на свете… Но «идейный агент», конечно же, не узнал ничего.

«Фокс» проработал на Лубянку ровно три года — до того дня, когда его прямо из секретной лаборатории Центра ядерных исследований под Шеффилдом вывели за дрожащие руки двое дюжих ребят из британской контрразведки. Впрочем, этих трех лет хватило Юлию Воронцову, чтобы вырасти от капитана до полковника, а потом, после суда над «Фоксом» (восьмидесятилетнего старца, по иронии консервативного британского правосудия, приговорили к пожизненному заключению), он был переведен в США, где стал резидентом, то есть занял важнейший пост во всей внешней разведке КГБ.

Шли годы, кости несчастного пацифиста уже давно истлели в земле, а его счастливчик-куратор продолжал преуспевать на скользком поприще политического шпионажа, последовательно продвигаясь к вершинам власти. Блистательную карьеру Воронцова не подмочил даже весьма редкий для людей его профессии развод: магическое напоминание о шифровках «Фокса» заставляло даже самых суровых пуритан в руководстве КГБ забывать о высокой нравственности советского чекиста.

И вот теперь, когда он, казалось бы, окончательно закрепился на втором по важности посту в КГБ (должность начальника Первого главного управления по традиции приравнивалась к титулу первого зампредседателя), почва начала уходить из-под ног генерала Воронцова.

…В половине шестого утра ему позвонил Андропов. Шеф КГБ был по обыкновению немногословен. Да и сама форма телефонного разговора исключала ненужные подробности. Однако Воронцову хватило буквально двух фраз могущественного патрона, чтобы понять: ситуация пиковая. Обычно Андропов избегал телефонного общения с высокопоставленными сотрудниками своего ведомства. Отвечая за внешние операции Комитета, Воронцов прекрасно понимал причину андроповского беспокойства: поиски этой журналистки все еще не дали результата. Однако ранний звонок Андропова свидетельствовал о том, что дело, скорее всего, вышло на «запредельные» этажи — иначе к чему было шефу менять свои привычки и ни свет ни заря поднимать с постели начальника Первого управления? Воронцова пугал такой поворот. Будучи не только прекрасно информированным, но и достаточно искушенным в хитросплетениях кремлевских интриг, он почти не сомневался, что через какое-то время Андропов станет генеральным секретарем ЦК. А раз так, то пост председателя КГБ ему, Воронцову, был гарантирован. И потому любая заминка на пути Андропова воспринималась Воронцовым как личная помеха. Не зная точно, что произошло за одну ночь после их последней встречи, Воронцов предполагал худшее. Реально ни один из членов Политбюро для Андропова угрозы не представлял. Непоправимым мог быть лишь коллективный демарш членов Политбюро, в руках которых появилось нечто конкретное и очень серьезное против шефа КГБ. Естественно, с ведома Брежнева, который буквально помешался на справедливости и в подтверждение любого доноса требовал неопровержимых доказательств. Звонок Андропова мог означать одно: либо у Брежнева уже есть такие доказательства, либо, по крайней мере, будут в ближайшее время…

Ровно в десять в кабинет вошли трое. Один из них, высокий и тощий полковник Евгений Терентьев, возглавлял отдел оперативной координации с разведками восточноевропейских государств. Второй был подполковник Юрий Малышев, выпускник МФТИ, доктор физико-математических наук, которого сослуживцы из руководящего звена Первого управления называли за глаза «зампотех», — он ведал всей компьютерной службой и картотеками внешней разведки. То есть имел, по понятиям «конторы», абсолютный допуск и, соответственно, располагал безграничным доверием руководства. Третьим был шестидесятидевятилетний генерал-майор Игорь Иванович Карпеня — самый старый работник управления и первый заместитель Воронцова. Этого угрюмого, малоразговорчивого и въедливого, как кислота, генерала боялись все сотрудники. В поросшей легким седым пухом тыквообразной голове типичного белорусского мужичка-середнячка размещались первоклассные мозги аналитика и стратега, обладавшего к тому же уникальной памятью. Несмотря на пенсионный возраст и застарелый диабет Карпени, Воронцов и думать не хотел о том, чтобы отпустить своего заместителя на покой. Игорь Карпеня держал аппарат управления в ежовых рукавицах, брал на себя всю «черную работу» по чисткам, выволочкам и прочему, позволяя Воронцову сохранять в неприкосновенности лоск и светские манеры разведчика-интеллектуала, «генерала в штатском», к чему он, правая рука Андропова, всегда стремился.

Когда все уселись, Воронцов, не поднимая головы, хмуро поинтересовался:

— Что Мальцева?

Терентьев сцепил тонкие пальцы:

— Ее обнаружили. В поезде Лодзь — Варшава.

— Взяли?

— Нет.

— Подробнее.

— Она была в наручниках, в одном купе с Мишиным. Он предъявил патрулю удостоверение полковника КГБ и получил в свое распоряжение армейскую машину, на которой и доставил ее под видом арестованной к вертолету с советскими опознавательными знаками в семи километрах от станции.

— Хорош наглец! — Воронцов не то восхищенно, не то возмущенно ударил кулаком по подлокотнику кресла. — А что поляки?

— Там все было завязано на наш оперативный центр.

— И Щерба второй раз зевнул?

— Никак нет. Как только ему доложили о происшедшем, он поднял на ноги штаб ПВО…

— Короче.

— Они проскочили, товарищ генерал-лейтенант. Я подготовил вам полный отчет.

— Что ж мне теперь, в гроб его с собой брать, ваш отчет? — грубо сказал Воронцов. — Опять Мишин! Наш пострел везде поспел… Твое мнение, Игорь Иванович?

— Сучонок! — процедил сквозь зубы старик. — Научили на свою голову!

— Какие меры приняты для поиска?

— Границы перекрыты, товарищ генерал, — Терентьев перевернул листок блокнота. — Блокированы международный аэропорт, железнодорожные вокзалы и автостанции. Чехи активно подключаются к поиску…

Воронцов саркастически усмехнулся.

— Чехи только в хоккей наших бить горазды, и то через раз. Плохи дела, господа офицеры!

Карпеня грузно заворочался в кресле, не сводя с Терентьева тяжелого, насупленного взгляда.

— Коль скоро она с Мишиным, прикидывайте расклад на себя. Как бы вы поступили на его месте? Что бы вы сделали?.. — генерал-майор развернул носовой платок размером с флаг и трубно высморкался. — Все оперативные мероприятия необходимо рассматривать только под таким углом, вам понятно?

— Так точно, товарищ генерал!

— А куда они вообще идут или едут? — Воронцов задал этот вопрос таким непринужденным тоном, словно интересовался, где лучше отдохнуть предстоящим летом.

— Варианты, как говорится, на все четыре стороны, — впервые заговорил Малышев. — А какое, простите, это имеет значение, коли границы, если верить полковнику Терентьеву, полностью перекрыты?

— Допустим, они снова будут прорываться, — предложил Воронцов. — Вопрос — куда?

— Думаю, что не в нашу сторону, — Малышев поправил на переносице очки в тяжелой роговой оправе.

— Вы полностью исключаете этот вариант? — быстро спросил Воронцов.

— Да что там гадать?! — Карпеня стукнул карандашом по столу. — Надо выяснить, кто ее вытаскивает из этого дерьма. Тогда и будем знать, в какую сторону эта птичка хочет вылететь.

— Американцы? — Терентьев взглянул на шефа.

— По идее — да, — кивнул Воронцов. — Но по почерку не похоже. Да и потом, раз ее ведет Мишин, то американцы вроде бы и вовсе ни при чем.

— Почему? — поднял тонкие брови Малышев.

— Ну, а вы бы, Юрий Алексеевич, стали сотрудничать с человеком, отправившим на тот свет пятерых наших людей?

— Для разведчика идея сотрудничества вне морали по определению, — сказал Малышев.

— И все же?

— Напрямую — однозначно не стал бы, — покачал головой подполковник. — А вот косвенно…

— О! — Воронцов поднял указательный палец. — Именно так. Косвенно. Тот парень, которого доставили из Польши, работал на Моссад. И если предположить, что Мишина прибрали к рукам евреи, то все очень прилично вписывается в схему. ЦРУ не хочет марать руки, но интерес к дамочке нашей, к лягушке-путешественнице, имеется, а посему решили разыграть эту партию чужими руками, обратились за помощью к дружественной спецслужбе…

— Да что там дружественной! — хмыкнул Терентьев. — К братской.

— Значит, Моссад? — подвел черту Карпеня.

— Получается так, — Воронцов побарабанил пальцами по крышке стола.

— Ну, тогда чуть проще… — Карпеня еще раз высморкался и засунул платок-флаг в карман брюк.

— Ты думаешь? — усмехнулся Воронцов.

— А что? — пожал плечами Карпеня. — В Бухаресте — израильское посольство. В Вене — вообще жидовское раздолье, самолеты ихнего брата в Штаты перебрасывают чаще, чем автобусы наши ходят. Вот тебе и варианты…

— Скажи, Игорь Иваныч, — Воронцов чуть придвинулся к старому генералу. — Мишин ведь твой ученик, не так ли?

— Мой… — горькая ухмылка буквально исказила лицо Карпени. — Мой, товарищ генерал-лейтенант.

— Как ты думаешь, все то, о чем мы сейчас толковали, он в башке своей непутевой прокрутить сможет?

— Думаю, сможет.

— А коли так, что он, по-твоему, предпримет? Куда подастся? Попробуй вообще прикинуть его действия. Так сказать, наперед. Не он, а ты сейчас с Мальцевой. Не Мишин, а ты, Карпеня, получил задание вывезти ее целехонькой подальше от нас. Информацией владеешь почти в полном объеме. Службу знаешь от и до. Что будешь делать, а? Поделись, дед.

— Тут помозговать надо, — тяжело вздохнул Карпеня.

— Вот и помозгуй, — подхватил Воронцов. — Как следует помозгуй. Только времени у тебя — в обрез. Можно сказать, нет вовсе. Минуты какие-то. И еще учти: Мальцева мне во как нужна! — Воронцов резко провел ребром ладони по горлу. — Стало быть, и всем вам…

Карпеня вновь издал тяжелый вздох и, нервно постукивая карандашом по столу, уставился в одну точку на белой, как операционный стол, стене воронцовского кабинета.

Воцарилась гнетущая тишина. Посопев еще немного, Карпеня вновь извлек из кармана платок, отер пот на багровом лбу и, не отводя взгляда от стены, начал:

— Первым делом я бы избавился от дамочки.

— То есть? — удивился Воронцов.

— Искать будут двоих, — пояснил Карпеня. — Следовательно, надо разделиться и уходить порознь.

— А если нельзя? Если велено только вместе?

— Тогда изменить внешность. До неузнаваемости.

— Но рост-то не изменишь, — возразил Малышев. — Вес не изменишь, посадку головы, форму рук и ног, характерные приметы… Портреты обоих будут размножены в тысячах экземпляров. Кто-нибудь да сличит, это уж точно…

— Лечь на дно, — изрек Карпеня. — Притаиться. Выждать.

— Это неплохой для нас вариант, — кивнул Воронцов. — И все-таки рассмотрим их действия. Итак, сделал Мишин то, что ты предложил нам сейчас. Дальше куда? В какую сторону ты бы подался?

— Думаю, в ту, где его ждут меньше всего. Он так обучен, товарищ генерал.

— То есть домой, в СССР? Ты это имеешь в виду, Игорь Иваныч?

— Ну не то чтобы прямо в СССР, но…

И вновь в кабинете воцарилась тишина. Прервал ее спустя минуту сам хозяин:

— То, о чем я вам сейчас скажу, является государственной тайной. По ряду причин создалось положение, при котором изъятие этой дамы является вопросом чрезвычайной важности. И потому мы будем действовать в нескольких направлениях сразу. Времени у нас — не больше суток. А успеть надо многое. Теперь конкретно. Полковник Терентьев, вы вылетаете в Прагу и руководите блокированием Мальцевой и ее сопровождающего. Особое внимание — границам и транспортным центрам. Задача-максимум — убрать. Задача-минимум — не дать покинуть пределы страны и таким образом выиграть немного времени для других наших мероприятий. Используйте все средства, какие сочтете необходимыми. Забирайте и Щербу из Лодзи — может, хоть в третий раз ее не упустит. По прибытии информируйте меня каждый час, невзирая на время суток. Выполняйте!

Терентьев встал, сухо кивнул и вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь.

— Подполковник Малышев, — Воронцов повернулся к «зампотеху», — мне необходим посредник для контакта с Моссадом. Желательно, чтобы контакт этот произошел в какой-нибудь нейтральной стране. Лучше всего в Швеции. Этот человек не должен быть советским подданным. Используйте кого-нибудь из социал-демократов или лояльных к нам журналистов, но не скомпрометировавших себя связями с нами. Короче, на ваше усмотрение. Думаю, будет неплохо, если этот человек окажется по происхождению евреем. В течение часа подберите мне по вашим картотекам кандидатуру. Выполняйте!..

Когда дверь закрылась и за Малышевым, Карпеня вопросительно уставился на начальника управления:

— Что ты задумал?

— Понимаешь, дед, что-то мне не верится, что наши капканы в Чехословакии сработают. А мне нужны гарантии. Ему, — Воронцов многозначительно кивнул на потолок, — нужны гарантии. Уберем их — слава Богу. А если нет? Короче, с Малышевым займешься сам, Игорь Иванович. Вернее, с его кандидатурой.

— Что нужно?

— Предложить им сделку. У нас — их человек. Молодой парень, настоящий патриот. Хотят спасти его от пули — пусть меняются. Они нам — Мальцеву с Мишиным, мы им — Офера Тиша…

— Неравноценно получается, Юлий Андреич… — Карпеня поскреб состоящий из сплошных складок затылок. — Двоих на одного…

— Хорошо, — кивнул Воронцов. — Пусть скажет, что мы еще дадим адрес одного из арабов, отличившихся в Мюнхене, в семьдесят втором. Им это понравится. Но не более одного, понятно, дед?

Карпеня кивнул.

— А если они не пойдут на это?

— Тогда плохо, — задумчиво протянул Воронцов. — Тогда, дед, очень плохо. А потому раскинь мозгами и придумай какую-нибудь виртуозную пакость. Такую, чтобы, скажем, из Аргентины или Колумбии местные власти вышвырнули сразу десятка три американских дипломатов.

— Для чего столько?

— А так. Баш на баш.

— А-а… — понимающе протянул Карпеня. — Похоже, что хозяина нашего крепко прижали. Надо же!..

— Похоже.

— Понял, товарищ генерал-лейтенант, — Карпеня, кряхтя, встал и аккуратно задвинул на место стул. — Дайте мне пару часов — кое с кем покалякать. Надеюсь, что-нибудь толковое сочиним…

— Давай, дед, давай, — хмуро кивнул Воронцов. — Все к тому идет, что если не придумаем, как вывернуться, то… — он выразительно развел руками.

— Ну и что? — утешил Карпеня. — Ну и потопаем в отставку! Зато времени сколько будет! Опять-таки свобода… Порыбачим наконец вволю.

— Может, и порыбачим. Да только в качестве наживки.

— Это как же? — Карпеня вскинул кустистые брови.

— А так же, — усмехнулся Воронцов. — В виде земляных червей…

9

ЧССР. Прага

9 января 1978 года

…Когда мы пересекли железнодорожное полотно с задранным носом полосатого шлагбаума и оставили позади грязно-синий щит с надписью: «Welcome to Prague!», было уже темно. Витяня выглядел неважно. Почти навалившись всем телом на обитую кожей рулевую колонку, он внимательно всматривался в малолюдные улицы, то и дело косился в сторону вытянутого смотрового зеркала и вел «мерседес» с осторожностью новичка, сдающего последний экзамен строгому инструктору.

По мере того как затягивалось наше вынужденное путешествие по братским странам социализма, мой школьный приятель тускнел буквально на глазах. Я вдруг обратила внимание на то, что в слабых отсветах уличных фонарей черты его лица как-то заострились и нос, почти как у ростановского Сирано, заметно вытянулся. Конечно, я понимала, что усталость и колоссальное напряжение минувшей ночи и дня способны свалить любого, даже самого выносливого человека. Но к тому моменту я уже достаточно хорошо знала Мишина, чтобы не заблуждаться относительно истинных причин его хандры — мой поводырь почуял опасность. При всей своей затертости, сравнение этого элегантного молодца с загнанным зверем казалось весьма наглядным. Даже через плотный плащ на теплой подкладке я кожей ощущала, как он напряжен, как собраны для стремительного броска его мышцы…

Помню, я тогда обратила внимание на то, что первые признаки реальной тревоги проступили в жестах Витяни уже при въезде в Прагу. Я-то полагала, что на пустынных заснеженных трассах, по которым мы выбирались из приграничных районов, вероятность быть обнаруженными и схваченными была значительно выше. Но Витяня, судя по его поведению, думал иначе, а почему — я поостереглась спрашивать: уж больно серьезно и, что мне особенно не нравилось, затравленно вглядывался он в дорогу.

Мне казалось, что Витяня колесит по немноголюдным улицам Праги без какого-то определенного плана — так просто, выигрывая время. Вместе с тем бросалось в глаза, что город Мишин знает превосходно. Почти без усилий, автоматически, как тогда, инструктируя меня по дороге от Дома кино, он сворачивал на какие-то узкие улочки, выныривал на ярко освещенные, широкие проспекты и вновь окунался в темноту переулков среди старинных особняков, многоэтажных типовых коробок и неброских витрин…

Надо сказать, что неопределенность — обычное состояние любой нормальной женщины, которая, миновав томительный период девичества, зависимости от родителей и тревог за судьбу выпускных экзаменов в школе, почти всю остальную жизнь практически ни в чем не уверена. Неопределенность в большом, среднем и малом. Неопределенность во всем. В ожидании прекрасного принца, в мечтах о покое и грезах о материальной независимости, в предчувствии материнства и в надеждах на повышение по службе… В каком-то смысле состояние это хроническое, сродни аллергии на тополиный пух. Излечиться от неопределенности невозможно даже теоретически: у женщины в этом смысле очень стойкий иммунитет. Можно лишь развлечь или отвлечь ее на какое-то время. Причем подавляющему большинству женщин, даже самым толковым бабам, вполне достаточно абсолютно идиотской по форме и содержанию фразы типа: «Дорогая, все будет хорошо!» И это — при минимальнейших требованиях к личности успокоителя. Сущие пустяки, если разобраться: чтобы эти слова были сказаны трезвым, выбритым и по возможности неженатым человеком. Вот все.

С моей стороны было бы не просто наивно, но и глупо рассчитывать на тонкость и психологический такт Витяни Мишина — киллера-одиночки, скрывающегося, как и я, от охотников и еще меньше рассчитывающего в случае чего на пощаду. Но подсознательно я все-таки ждала, что Витяня если и не успокоит меня, то хотя бы объяснит, почему он так напряжен. Как и любому человеку с развитым стадным инстинктом, его нервозность передалась мне, и не лишенная приятности дремота, одолевавшая меня в комфортабельном «мерседесе», рассеялась, как туман под отвесными лучами солнца.

Потянувшись за сигаретой, я обнаружила, что коробка «Парламента» пуста. Почему-то мне стало очень обидно.

— Курить хочется, — тихо напомнила я о своем существовании.

— Мне тоже, — буркнул Витяня, пристраиваясь в хвост какой-то обшарпанной «шкоде».

— Может, остановимся где-нибудь и купим? — я старалась сохранять дружелюбный тон. — Не говоря уж о том, что я не ела с утра.

— Я тоже.

— Да что ты заладил, как кукушка: «Я тоже», «я тоже»?! — не утерпев, взорвалась я. — Ты б еще Островского начал цитировать! Совсем охренел?!

— Посмотри в боковое зеркало, — без видимой связи тихо приказал Мишин.

— Я и без него знаю, что выгляжу, как чучело.

— Не на себя, идиотка! — рявкнул Мишин. — Назад посмотри!

Кинув косой взгляд в роскошное, втиснутое в хромированный металл и черный пластик боковое зеркало «мерседеса», я увидела фары нескольких машин, следовавших от нас на некотором удалении.

— Ну и что? — я пожала плечами. — Мы без толку колесим по городу. Естественно, впереди и позади едут машины. Что тебя так встревожило? Не бизоны же за нами топают…

— Посмотри внимательнее! — Витяня уже шипел, как проткнутая отверткой камера. — Видишь красный «жигуль»? Третья машина в левом ряду. Ну, разуй глаза, дубина! Видишь?..

Я взглянула в зеркало внимательнее и молча кивнула.

— Так вот, подруга, эта тачка шпарит за нами уже пятнадцать минут.

— Мало ли… — поеживаясь от внезапно охватившего меня озноба, пробормотала я. — Может, совпадение? Чего на дороге не бывает…

— Совпадение, говоришь? — Витяня вдруг по-мальчишески шмыгнул носом и, прищурив воспаленные глаза, начал что-то высматривать впереди. — Что ж, подружка, давай проверим…

Минуты через две мы подъехали к светофору. Витяня ощутимо сбавил скорость и почти плелся, словно чего-то выжидая. Через мгновение я поняла, чего: когда зеленый свет сменился желтым, Мишин уловил секундную паузу и, пришпорив мощный мотор «мерседеса», рванул под светофор в тот самый момент, когда ярко вспыхнул красный свет.

— Теперь смотри внимательно! — крикнул Витяня. «Мерседес» взвизгнул тормозами и изящно обогнул притулившийся у обочины желтый троллейбус с погасшими окнами и опущенными штангами. — Сейчас ты убедишься, Мальцева, что случайно только кошки родятся да милиционеры…

Как всегда, он оказался прав: через несколько секунд я увидела, как красный «жигуль», обойдя на большой скорости несколько машин, устремился за нами, но в последний момент, видимо обнаружив исчезнувший столь неожиданно объект слежки, пристроился за черной «Волгой» и уже старался больше не высовываться.

— Ну, что теперь, Витяня? Похоже, все? — спросила я и вдруг почувствовала нечто вроде облегчения. Словно прорвало наконец долго мучивший нарыв. Внутренне я уже давно капитулировала. Наверно, еще там, в польском лесу, когда улыбающийся Пржесмицкий помогал мне опуститься в собственную могилу с той же шляхетской любезностью, с какой во времена пани Дульской женщин сажали в карету. Но по-настоящему я выбросила белый флаг только теперь, стекая, как подтаявшее желе, с кожаного кресла «мерседеса».

— Эй! — Витяня схватил меня правой рукой за плечо и тряхнул с такой силой, что я щелкнула зубами. — Мальцева, ты чего? Испугалась, что ли?! Не позорь Мытищи, Валентина! Прорвемся, еще не вечер!

— Самый настоящий вечер, болван, — безучастно возразила я и поинтересовалась: — Что будем делать, комиссар? Пойдем в штыковую или взорвем себя гранатами?

— Да уж придумаем что-нибудь, — очень серьезно откликнулся Мишин. — Не боись.

— А чего они ждут, Витяня? Почему следят за нами, а не хватают сразу? Они что, садисты? А, Мишин? Им нравится наблюдать, как повешенные содрогаются напоследок?..

— Да не то чтобы… Просто еще не уверены.

— В чем не уверены?

— Ну, сама посуди, подруга… — Мишин говорил подчеркнуто спокойно. Я с удивлением обнаружила, что от его нервозности не осталось и следа. То ли таким образом он пытался успокоить меня, то ли этот матерый зверюга, взлелеянный в спецпитомниках советской разведки, учуял наконец, откуда именно грозит опасность, принял решение и теперь, как тигр перед прыжком, собирал воедино все силы. Не знаю… Но говорил он очень просто и доверительно. Без привычной иронии. И я верила каждому его слову. — Они, Валя, скорее всего получили команду реагировать на все подозрительное. А тут — машина с дипломатическими номерами. Кто такие? Откуда в Прагу въезжают? Почему вечером? Да и баба сомнительная в машине… Сейчас они наводят справки. Связались со своим центром, те, в свою очередь, запросили посольство, уточняют имена, номер машины, должность…

— Но им ведь скажут, что…

— Правильно, — кивнул Витяня. — Обязательно скажут. Если уже не сказали.

— И тогда?

— И тогда нас возьмут в кольцо. В искусственный капкан из тяжелых грузовиков, сквозь который даже на «мерседесе» не прорвешься. Только на танке. Они, подруга, не станут стрелять по данлоповским покрышкам нашей респектабельной тачки или завывать сиренами на ночь глядя. К чему нарушать покой граждан? Сейчас не шестьдесят восьмой. Закон и порядок — прежде всего! Они нас просто зафлажкуют, как волков, и вытеснят на удобное место.

— Удобное для чего?

— Чтобы выпить на брудершафт.

— А может, это и к лучшему? — спросила я, не слыша своего голоса.

— Что «это»? — тихо поинтересовался Мишин.

— Устала я, Витяня… Веришь, как собака устала. Да и смысла особого не вижу.

— В чем?

— Ну, допустим, выберемся мы и из этой передряги, что вряд ли, если твои рассуждения — не плод фантазии. А дальше? Попадем в такую же ловушку через пару часов. И так до бесконечности. Устала я от ваших шпионских страстей. Не по мне это все…

— Мне обратно нельзя, Мальцева… — он сбросил скорость до минимума и ехал теперь, почти прижимаясь к бровке тротуара. — Никак нельзя. Понимаешь?

— Догадываюсь.

— Ну вот… — Мишин вдруг полуобернулся ко мне с просветленным лицом. — Слушай, у меня есть идея!..

— Если этот «мерседес» такой же, как у Фантомаса, то я поддерживаю: взлетай!

— Когда выберемся из этого дерьма, напиши очерк, а?.. Или даже не очерк, а повесть. Напишешь, подруга? Ты же у нас талант. Литературное дарование мытищинского разлива.

— Кретин, — улыбнулась я, неожиданно ощутив в горле вязкий ком. — Написать посмертно повесть еще никому не удавалось. Это тебе не орден Ленина получать.

— Ну, а если мы все-таки вырвемся? — продолжал допытываться Мишин, бросая косой взгляд в зеркальце. — Сможешь написать? Только правдиво, все как было?

— Не знаю. Отстань.

— А обо мне напишешь?

— Какая ж песня без баяна?

— А что напишешь?

— Витяня! — я с удивлением уставилась на него. — Ужель и тебя гордыня обуяла? Никак в историю войти хочешь?

— Так что ты напишешь обо мне? — не принимая моей иронии, Мишин коротко сверкнул глазами и прикусил губу.

— Правду.

— А какая она, правда?

— Ужасная.

— Ты думаешь, все настолько плохо?

Не умея ответить на его вопрос, я промолчала.

Потом, толком не понимая, что я делаю, а главное, зачем мне это, я придвинулась к нему и как-то очень неловко чмокнула его куда-то между ухом и шеей.

— Не бери в голову, Мишин, — прошептала я. — Нет между нами разницы, понимаешь? Нет в нашей замечательной стране грешных и праведных, нет хороших и плохих, а есть только блок коммунистов и беспартийных. Очень тяжелый блок. Из самого прочного в мире бетона и арматуры. И даже Хемингуэй, учись он с нами в одном классе и пройди то, что прошли мы, писал бы не о потерянном поколении и корриде, а передовицы с отчетно-выборной партконференции Фрунзенского района. Не бери в голову, слышишь!..

— Ты это… — не глядя на меня, Мишин сделал неопределенный жест рукой. — Ты успокойся, Валя.

— Я спокойна.

— На, возьми, — он протянул мне толстую сигару в целлофановой упаковке. — Нет хлеба — будем есть пироги.

— В жизни сигар не курила, — честно призналась я, не без почтения разглядывая внушительный темно-коричневый брусок. — Да мне уж и расхотелось…

— Ну и хорошо, — улыбнулся Мишин.

— Ты что-то придумал, да?

— Мне ничего не надо придумывать, Валентина. Как-нибудь, когда мы выберемся отсюда, я расскажу тебе кое-что о том, чему меня учили сразу после балетной школы. Не знаю, как в журналистике, а в разведке все, или, скажем точнее, почти все ситуации стандартизованы, учтены и заложены в специальную программу. После соответствующей подготовки думать практически не надо: срабатывают условные рефлексы. Автоматически срабатывают. Вот и сейчас, Бог даст…

— Господи, как все просто, — прошептала я.

— Угу, — буркнул Витяня. — Очень просто. До смешного. Каких-нибудь двенадцать лет в полувоенном-получиновном аду, где вместо чертей — инструкторы по взрывному делу и шифрам, а должность Люцифера занимает выдвиженец из отдела административных органов ЦК. Без нормальной семьи. Без человеческого дома. С узко регламентированным количеством биологических детей. Без собственного времени. Без права пукнуть, не имея на то соответствующей команды и не объяснив это позорное желание в докладной, написанной по всей форме на имя куратора.

— Ты сам избрал свой путь.

— Вот-вот! — усмехнулся Мишин. — Ты, подруга, говоришь в точности как мой папаня — ветеран партии, герой отдела кадров на номерном заводе. Он и его кореша по жэковской парторганизации всю жизнь занимались только тем, что кого-то куда-то выбирали, читали, запершись в Красном уголке, закрытые письма ЦК КПСС, гневно осуждали происки Конрада Аденауэра и пыжились при этом, как индюки, свято веря, что их засратая партия сдурела настолько, чтобы всерьез интересоваться мнением этого сборища алкашей и доносчиков. Ну ладно, им война мозги поотшибала, они действительно верили, что сами, лично, спасли Фиделя, дали по шапке Хрущу, скомандовали наступать на Прагу… Но я-то не сумасшедший, я-то хорошо знаю, что ничего и никого не выбирал!

— Что-то же, наверное, выбрал, — возразила я.

— Окстись, Валентина! Что мы вообще могли выбирать, когда выбора, по существу, не было?! Колбаса четырех видов, москвошвеевские штаны — трех, и то не каждому, сливочное масло — двух, люди — практически одного. Иномарку на улице увидел — и смотришь вслед, точно фея в розовом тулупе пролетела или инопланетянин взглядом одарил. Просто хотел во что-то верить. И жить как человек. Не чувствовать постоянной униженности. Не стрелять трешки до зарплаты. Не отираться в коммуналке до заслуженной пенсии в шестьдесят два рубля. Город солнца, мать их…

Смысл его слов доходил до меня туго; в мыслях я была далеко и от этой машины, и от этого мрачноватого города, погружающегося в очередную зимнюю ночь, и от юрких красных «Жигулей», терпеливо следовавших за нами…

— Пристегнись!

— Что?

— Пристегнись, говорю! — резко приказал Витяня, кивая на черный ремень.

— Что, действительно взлетаем? — спросила я, защелкивая хромированный замок и заглядывая в зеркало.

«Жигули», словно привязанные к нам невидимым тросом, тащились метрах в ста.

— Почти, — хмыкнул Витяня.

— Сработал наконец условный рефлекс? — как ни странно, я совершенно не ощущала страха. Определенно Мишин начал благотворно влиять на меня. — Годы учения не прошли даром?

— Я был хорошим учеником, Валя.

— Ты о чем?

— Не о балете же.

— А…

— У меня к тебе единственная просьба, Мальцева: не кричи.

— Что?

— Я говорю, — терпеливо повторил Мишин, — ни при каких обстоятельствах не ори — мне это действует на нервы и отвлекает. Я вообще плохо переношу чье-либо присутствие рядом, когда работаю.

— Понятно, — протянула я, хотя совершенно ничего не поняла. — Что ты собираешься делать?

— Вот сейчас все брошу и начну объяснять, — огрызнулся Мишин, пристегивая ремень. — Сиди тихо! Можешь закурить свою сигару. Только смотри, не вздумай затянуться. Здесь нет кислородной подушки…

Не ожидая ничего хорошего, я инстинктивно подтянула под себя ноги и вообще приняла позу эмбриона. Со стороны, наверное, это выглядело жутко смешно, но мне в тот момент было не до смеха. Особенно после его слов «когда работаю». Он работал, я к этому не имела никакого отношения, а инструкции были исчерпывающими: не орать. И я, еще не видя вокруг даже намека на опасность, стиснула зубы, словно пациентка-неврастеничка на приеме у стоматолога.

Тем временем Витяня, видимо, завершив последние приготовления, чуть прибавил скорость и устремился к очередному светофору, до которого было метров триста. Горел красный свет, и у перекрестка стояло всего две машины — скособоченный «трабант» и довольно потрепанный «ситроен» неопределенного цвета. Обе машины стояли справа, одна за другой. Витяня устремился в левый коридор. Первое, о чем я подумала тогда: Мишин хочет повторить проделанный недавно трюк. Но тут же отмела этот вариант — в течение ближайших нескольких секунд загорится зеленый, так что смысла отрываться вроде бы нет. Между тем «мерседес», набирая скорость, подлетел к перекрестку. В тот же момент вспыхнул зеленый глаз светофора. Однако Витяня, вместо того чтобы поддать газу, вдруг резко нажал на тормоз. Раздался пронзительный, скрежещущий звук, мерзко запахло паленой резиной. По инерции машину занесло в сторону и закрутило на месте. На полуобороте наш «мерседес» врезал багажником по зазевавшемуся «трабанту». От мощного удара хлипкий автомобильчик отлетел к тротуару и завалился на бок. А Витяня, не без усилий выровняв тяжелую машину, до пола вжал широкую педаль газа и броском направил «мерседес» в противоположную движению сторону — навстречу красному «Жигулю».

Только в этот момент до меня дошло, что задумал Мишин. Не знаю, возможно, с точки зрения профессионала это был очень дерзкий и неожиданный маневр. Что же касается моей реакции, то одно дело читать или смотреть фильмы о том, как шли на таран мужественные летчики времен Отечественной войны, и совсем другое — принимать непосредственное участие в сухопутном варианте этого подвида самоубийства.

До красного «Жигуля», водитель которого, судя по всему, и не думал уворачиваться, оставалось метров двадцать, не больше. Я взглянула на Мишина. Он был абсолютно спокоен, только глаза его блестели, словно он в них что-то закапал. Я поняла, что Витяня ни при каком раскладе в сторону не отвернет. И, поняв это и сразу позабыв обо всех его наставлениях, заорала…

10

ЧССР. Прага

9 января 1978 года

Орала я буквально долю секунды: Витяня, явно решивший повторить на слабо освещенной пражской улице подвиг своего тезки Талалихина, коротко гаркнул на меня, и я сделала то, что на моем месте сделала бы любая женщина со среднестатистической нервной системой, — до боли зажмурила глаза и сжалась в комок, ожидая сокрушительного удара, после которого наступят вечная тишина и покой. Однако ничего страшного, кроме пронзительного скрежета покрышек, я так и не услышала. Когда я рискнула открыть глаза, мы уже мчались по какой-то другой улочке, а Витяня, в характерной для него манере чуть касаясь руля кончиками пальцев, словно боясь подхватить заразу, что-то бормотал себе под нос.

«Пронесло и на этот раз!» — подумала я, однако особого облегчения не испытала.

— А теперь куда? — спросила я, хотя, если признаться честно, меня в тот момент абсолютно не интересовало, что с нами будет. Как я поняла, возможности человека непрерывно реагировать на опасность тоже не беспредельны.

— На кудыкину гору! — Витяня отреагировал вяловато, чувствовалось, что лобовая атака на красный «Жигуль» отняла у него немало сил.

— Они же нас засекли, чучело!

— Да что ты говоришь?!

— Ты хоть знаешь, в какую сторону едешь?

— Представь себе, — Мишин криво усмехнулся. — Чуть меньше десяти лет назад я уже был здесь впервые. И, кстати, по этой улице проезжал. Правда, не на «мерседесе», а на «Т-56».

— Что это?

— Машинка такая. С гусеницами. Вроде трактора, но с пушкой.

— А я и не знала, что…

— Что ты вообще могла про меня знать?! — Витяня плавно завернул на небольшую узкую улочку, с двух сторон обсаженную невысокими елями, присыпанными, словно дешевой пудрой, грязноватым снегом. — Что ты делала в шестьдесят восьмом?

— Училась на втором курсе.

— Сколько у тебя было по диамату?

— «Отл.»

— Во-во!

— К чему это ты?

— А к тому, что я диамат сдавал не в аудитории, а здесь, на улицах Праги. Тут бы даже Карла-Марла срезался, поверь мне!..

— Мишин, оставь в покое Маркса! Нам от машины избавляться надо…

— И что бы я делал без тебя, Мальцева? — Витяня комически развел руками и звонко хлопнул себя ладонью по лбу. — Пропал бы, ей-ей!..

Тем временем улочка уперлась в высокую кирпичную стену. Витяня крутанул руль влево, миновал несколько строений, напоминавших склады, еще раз повернул, въехал в абсолютно глухой переулок и заглушил мотор.

— Все. Конечная.

— Где мы?

— В пятистах метрах от Старой Праги. Самый что ни на есть центр. Городская ратуша, брусчатка, отполированная временем, масса развлечений, рай для туристов, — отбарабанил он тоном усталого экскурсовода. — Вылезай!

Мишин выскользнул наружу и огляделся. С недалекой улицы отчетливо доносились звуки городского транспорта: короткие гудки, шелест шин о мокрый асфальт…

Мне очень не хотелось покидать уютный салон «мерседеса».

— Вылезай, говорю! — негромко повторил Витяня, не переставая озираться.

Когда я наконец вышла и тихо прихлопнула дверцу, он обошел машину, галантно взял меня под руку и проворковал:

— Как насчет небольшой прогулки по вечерней Праге?

— А вещи?

— Какие вещи?

— Ну, чемоданы…

— А зачем они тебе? — удивление Мишина было совершенно искренним. — Вырвешься — купишь получше. А не вырвешься, так, я извиняюсь, хрен с ними. На Лубянке принимают без вещей.

— Вот так вот — взять и бросить?

— Ага! Это будет наш скромный вклад в строительство чешской модели социализма. Шевелись!..

Прихватив свою сумочку, я постаралась приноровиться к широким, размашистым шагам Мишина. Он шел вперед уверенно, уже не оглядываясь и не сверяясь ни с чем, и мои последние сомнения рассеялись: Витяня прекрасно знал эти места и, видимо, после своей интернациональной миссии на «тракторе с пушечкой» еще не раз бывал в этом городе, который я даже толком не разглядела. Прага открывалась мне с тыльной стороны, как бы из-за кулис.

Пройдя дворами несколько сот метров, мы действительно очутились на очень красивой и, несмотря на позднее время, многолюдной городской площади — ярко освещенной, нарядной и по-домашнему уютной. Тут замысел Витяни выявился во всей красе: затеряться здесь было значительно проще, нежели плутать по окраинам, где каждый человек на виду.

Втиснувшись в самую гущу многоязыкой, стильно одетой толпы, Витяня, не выпуская моего локтя, зашептал мне на ухо:

— Слушай внимательно и сделай все так, как я скажу. Сейчас мы разделимся. У меня есть кое-какие дела, а ты пойдешь вон в тот ресторан с французскими каракулями на вывеске, сядешь за столик, закажешь себе ужин и будешь есть как можно дольше…

— До утра, что ли?

— Заткнись! Мне нужен час, возможно, полтора. Думаю, управлюсь. А ты сиди и разыгрывай из себя богатую туристку, но постарайся никому не бросаться в глаза. Только садись в угол и обязательно — лицом к входной двери. Лицом, Валентина, а не жопой! Поняла?

— Поняла.

— Если хочешь, напиши открытку другу — тоже какой-то выигрыш во времени. Западные туристки очень любят это дело.

— У меня нет открытки. И друга тоже нет.

— Тогда напиши письмо. На салфетке.

— На каком языке с официантом говорить?

— На французском.

— А если не поймут? Позовут переводчика из «Интуриста», а они все — вроде тебя. Из Конторы Глубокого Бурения.

— Во-первых, не все. Во-вторых, поймут: ресторан французский. В-третьих, Муля, не нервируй меня!

— Поняла.

— Пока!

— Эй!

Витяня оглянулся.

— У меня же ни копейки! Насколько мне известно, коммунизм в Чехословакии еще не построен.

— Я же сказал, — зашипел Витяня, — дождись меня в любом случае! Я приду за тобой и расплачусь.

— А если они попросят заплатить вперед?

— Это не Мытищи, Мальцева, — Витяня зашипел еще пронзительнее и злее. — Это Прага!

— Все равно, дай мне немного денег.

Продравшись сквозь ворс пижонского шарфа из красного мохера, Витяня залез во внутренний карман пиджака, вытащил солидный кожаный бумажник, отсчитал несколько купюр и ткнул их мне в руку:

— Держи.

— Но это же доллары!

— Извини, я не успел обменять их на кроны!.. — Мишин начал терять терпение.

— Погоди, они же не возьмут долларами.

— Еще как возьмут! — буркнул Мишин. — Возьмут и даже попросят добавить. Все! Иди наконец!..

Не оглядываясь, я пошла вперед, не без труда прокладывая себе дорогу среди праздношатающихся туристов в дубленках, в дурацких шляпах с перьями и каких-то накидках вроде мексиканских пончо. Люди вокруг излучали такую неподдельную беззаботность, что внутри у меня чуть не разлилась желчь самой отчаянной, самой черной на свете зависти. Господи, как много бы я отдала тогда, чтобы быть такой, как они! Никого не бояться, ни от кого не прятаться, а гулять вот так, попросту, вертя головой по сторонам, улыбаясь незнакомым людям с фотоаппаратами на шее и, восторженно ахая, любоваться затейливой средневековой архитектурой… И только когда я приблизилась к стилизованным под старину деревянным дверям ресторана с ярко начищенными ручками, над которыми свисал на железной цепи старинный крендель из красноватой меди, я вдруг с ужасом и стыдом поняла, что есть на свете чувство, в определенные моменты куда более важное, чем ощущение свободы, чем гарантии безопасности, чем даже любовь и радость материнства. Это чувство звериного голода, которое пробуждают в нас манящие пряные запахи вовсю раскочегаренной кухни хорошего европейского ресторана, где против длинного перечня блюд нерадивый завпроизводством не ставит «птичек», свидетельствующих об их хроническом отсутствии, где понятия не имеют о «порционных блюдах» и котлетах с сечкой, а официантов больше, чем стульев. Короче, я вдруг вспомнила, что почти четырнадцать часов маковой росинки не держала во рту, и от предвкушения горячей и вкусной пищи у меня аж коленки затряслись. К черту все! К черту затравленность, страхи, неопределенность! У меня есть как минимум полчаса, есть деньги и волчий аппетит. Спасибо тебе, Витяня! Ты дал мне первое приличное задание за весь период моей тайной связи с КГБ СССР! Воистину, если уж прятаться — то не в могиле или в вонючей кабине грузовика, а в солидном пражском ресторане, получая в качестве возмещения за бесконечный страх хоть какое-то гастрономическое удовольствие.

«Бери ложку, бери хлеб, а добавочного нет!» — я тихонько пропела себе под нос любимый мотив трудного пионерского детства и толкнула дверь ресторана…

11

ЧССР. Прага. Управление госбезопасности

9 января 1978 года

Часы пробили одиннадцать вечера.

Полковник Евгений Терентьев в мешковатом сером костюме и неровно повязанном галстуке, прилетевший в Прагу вскоре после совещания у Воронцова, сидел в торце длинного стола. Подполковник Густав Кржец, заместитель председателя Управления чешской контрразведки и хозяин этого вместительного кабинета, который он любезно предоставил в распоряжение высокопоставленного советского коллеги, устроился по правую руку от Терентьева. По левую, словно прилипнув к стулу, сидел осунувшийся Щерба с лихорадочно блестевшими глазами. Десять минут назад майор получил от Воронцова по телефону жестокую выволочку — первую, в сущности, в своей служебной карьере. Понимая, что он не просто не справился с поставленной задачей, а завалил и, как выяснялось постепенно, не единожды, а трижды архиважную операцию управления, майор беспрестанно прокручивал в голове самые фантастические варианты, с помощью которых он мог бы хоть как-то отыграть потерянные очки. Причем немедленно, здесь же, не сходя с места, до бесславного возвращения домой. В КГБ существовал неписаный закон: первая неудача — она же последняя. Несправившегося, правда, не изгоняли, но о продвижении по службе можно было забыть. Воронцов к тому же дал Щербе ясно понять, что схваченный в лесу «голландец» элементарно провел майора, сам подставился, чтобы отвлечь на себя преследователей. Досталось майору и за упущенный вертолет, словно в воду канувший после пересечения польско-чешской границы, и — совсем уж без вины — за последнюю выходку Мишина, едва не протаранившего на «мерседесе» с дипломатическими номерными знаками машину группы слежения и снова ускользнувшего в неизвестность. Бравым чешским полицейским хотелось отличиться в поимке беглецов самим, и это едва не стоило жизни новым центурионам. Окончательно же испортило настроение Щербы то, что Терентьев, его непосредственный начальник, всегда относившийся к нему с явной симпатией, на сей раз разговаривал с ним подчеркнуто холодно, словно нехотя. Наскоро выслушав оправдания Щербы по поводу провала лесной облавы, полковник хмыкнул и язвительно проскрипел:

— Если вам, майор, чтобы взять одну женщину, каждый раз нужны будут две дивизии, может быть, стоит подумать о переводе в общевойсковые соединения.

Щерба так и не понял: то ли это грубая шутка, то ли — прямая угроза.

Занятый своими невеселыми мыслями, он как бы краем уха воспринимал наставления, которыми Терентьев начинял руководителей отделов чешской контрразведки:

— Прошу учесть, товарищи, что речь идет об операции, исход которой, вполне вероятно, может отразиться на обороноспособности войск Варшавского договора. И потому хочу спросить об одном: можете ли выдать мне твердую гарантию, что Прага блокирована надежно, и что люди, которых мы разыскиваем, не сумеют просочиться за городскую черту?

Начальники отделов, не сговариваясь, посмотрели на Кржеца. Подполковник сдержанно улыбнулся в густые русые усы и повернулся к Терентьеву:

— Пан полковник, вам хорошо известно, какие силы мы задействовали для выполнения задачи, — Кржец говорил по-русски с сильным акцентом, постоянно делая ударения на первые слоги, но совершенно чисто и без ошибок. — Думаю, шансы проскочить такие заслоны — минимальны. Но вы же знаете не хуже меня: в оперативной работе необходимо считаться со степенью невероятности. Все возможно, пан полковник. Могу лишь заверить, что все службы максимально отмобилизованы.

— И на том спасибо! — не скрывая раздражения, сказал Терентьев. — Теперь об оперативных мероприятиях внутри города. Слушаю…

Кржец кивнул и быстро взглянул на объемистый блокнот, больше напоминавший толстую ученическую тетрадь:

— Мы бросили на эту операцию практически всю нашу внутреннюю агентурную сеть. Все частные осведомители имеют фотографии разыскиваемых. Поставлены в известность администраторы гостиниц, метрдотели и официанты ресторанов, работники аэропортов и вокзалов, билетеры кино и театров, смотрители музеев… Создан оперативный штаб, с которым имеют постоянную радиосвязь подвижные оперативные группы. Любой случай угона машин, любой факт возврата и обмена железнодорожных или авиабилетов фиксируется мгновенно. Короче, пан полковник, если объекты высунутся наружу, то — могу это утверждать с высокой степенью надежности — они будут обнаружены…

— Хорошо, — кивнул Терентьев. На сей раз по его тону чувствовалось, что полковник удовлетворен. — Это хорошо. Какая-нибудь помощь нужна? Людьми? Техническими средствами? Чем-либо еще? Говорите, подполковник, все необходимое будет обеспечено в кратчайшие сроки. Напоминаю: этой операции придается очень важное значение в самых высоких инстанциях.

— Благодарю, пан полковник, — улыбнулся Кржец. — Все необходимое у нас есть.

— Теперь о расстановке сил… — Терентьев поднял руку, привлекая внимания участников совещания. — Вместе с подполковником Кржецом мы будем неотлучно находиться в оперативном штабе. Связь круглосуточная. Майор Щерба является координатором между штабом и подвижными группами. Ему придана машина с гражданскими номерами, оборудованная радиосвязью. Вам, товарищи…

В этот момент в кабинет неслышно проскользнул пожилой мужчина в штатском и, наклонившись к уху Кржеца, что-то прошептал.

— Десять минут назад обнаружен «мерседес», — подполковник сообщил эту новость абсолютно спокойным тоном. — Судя по описанию и номерам — это та самая машина, которую преследовала одна из наших групп.

— Естественно, пустая?

— Да. Дверцы не заперты, в багажнике обнаружены два чемодана со старыми вещами…

— Где? — нетерпеливо воскликнул Терентьев. — Где была обнаружена машина?

— В одном из переулков рядом с Ратушной площадью.

— Это же самый центр! — Терентьев вскочил с места. Тут же поднялись остальные участники совещания.

— Так, пан полковник, — кивнул Кржец.

— Они там! — пробормотал Терентьев. — Они просто не могли уйти оттуда.

— Если у них не было другой машины, — вступил в разговор Щерба.

— Они уходили от погони… — не обращаясь ни к кому в отдельности, Терентьев рассуждал вслух. — Если у них есть явка в Праге, они не поехали бы туда — побоялись бы завалить. В такой ситуации явками не рискуют. Лучше уйти самостоятельно, сбить со следа, а уже потом… Следовательно, в контакт они ни с кем не входили… — Терентьев вдруг резко, как будто выстрелил, щелкнул пальцами и повернулся к Кржецу:

— В течение последних трех часов были зафиксированы сигналы об угоне автомашин? Любых?

— Нет, пан полковник, — Кржец уверенно мотнул головой. — Я постоянно контролирую этот вопрос. Правда, в 7.00 была угнана частная «татра», но это было до их появления в Праге.

— Не было даже попытки угона?

— Во всяком случае, нам об этом не сообщали.

— Значит, они не случайно бросили машину именно там. Это не паника, а продуманный план. В центре им проще раствориться среди людей, там есть возможность маневра… — Терентьев вскинул голову. — Немедленно перекройте центр! Ратушную площадь и примыкающие к ней улицы. В радиусе трех километров! Наглухо, подполковник! Чтобы и мышь не пробежала!

— Слушаюсь, пан полковник! — Кржец вытянулся.

— Сколько передвижных групп находятся на дежурстве в данный момент?

— Двадцать шесть.

— Разбейте центр на оперативные квадраты и направьте туда десять групп.

— Слушаюсь!

— Выполняйте!

Кивком приказав Щербе оставаться на месте, Терентьев дождался, пока чехи не покинут кабинет, после чего уставился на подчиненного. Выражение глаз Терентьева не сулило Щербе ничего хорошего. Майор невольно вжал голову в плечи.

— Понимаешь, Щерба, ее ведет Мишин, — задумчиво, глядя прямо в глаза майору, отчеканил Терентьев. — И ведет в своем стиле: сломя голову — в самую свару. Не знаю, на кого конкретно этот гад сейчас работает, но без связи, без надежной явки он бы в Прагу не полез. У него это в крови. Но объясни мне, друг Щерба, зачем же он, паскуда, бросает «мерседес» неподалеку от Ратушной площади, а? Ведь понимает же, что машину ищут и, стало быть, все равно найдут. Понимает, что все оцеплено и что они — в капкане.

— Отвлекающий маневр? — не очень уверенно предположил Щерба.

— Если у них есть другая машина — то да, — согласно кивнул Терентьев. — Они пересаживаются, уматывают куда-то на окраину и залегают на дно. Пока мы ищем вокруг, их уже и след простыл. Тут все правильно, все по учебникам. А если машины нет, что тогда?

— Такси?

— Вряд ли, — покачал головой Терентьев.

— А чем плохой вариант? — Щерба недоуменно пожал плечами. — Остановил машину и…

— И? — презрительно усмехнулся полковник. — Назвал адрес явки? Пойми ты, Щерба, он не может себе позволить, зная, что его всюду пасут, гнать такси в район явки. Ему для этого нужно вновь вылезти, вновь рискнуть и, возможно, оказаться засеченным. И потом, где гарантия, что второе такси он словит так же быстро, как и первое? Не говоря о том, что и первое он не на Марсе ловит — людей вокруг полно. А среди них вполне могут оказаться те, кто его пасет. И Мишин это понимает прекрасно. Нет, Щерба, он без машины. И в центр ушел специально для того, чтобы следы замести и пешком попытаться дойти до явки. Так больше шансов остаться незамеченным.

— С бабой? Вдвоем?

— Что? — Терентьев потер глаза. — Что ты сказал?

— Я спрашиваю, он с бабой вдвоем на явку пошел?

— Н-нет, — чуть заикаясь, протянул полковник. — С бабой ему никак нельзя. Ищут-то комплект — мужчину и женщину, вдобавок с фотографиями ищут. С хорошими, отчетливыми фотографиями. Нет, Щерба, вдвоем с ней Мишин бы никогда не пошел.

— Куда же он ее дел, товарищ полковник?

— Хороший вопрос, Щерба, — неожиданно ласково улыбнулся Терентьев. — Очень хороший. Дело ему предстоит нелегкое. Тот самый случай, когда баба с возу — кобыле легче. Верно?

— Так точно, товарищ полковник! — Щерба почувствовал, как буквально на глазах возвращается к нему хорошее настроение.

— Да ему так и сподручнее. Одному проще до явки добраться, машиной с надежными номерами обзавестись и так далее. А потом уже — за ней, за родимой. Стало быть, на то время, пока он свои дела сделает, надо ему свою спутницу куда-нибудь припрятать. Вопрос — куда? Понимаешь, сука, что придумал! — Терентьев вновь вскочил и возбужденно зашагал по толстому ковру, устилавшему почти весь кабинет. — Он ее прячет в самом людном месте, среди людей! Ну не в подворотню же он ее засунул!

— Она там, на Ратушной площади, — тихо сказал Щерба.

— Думаю, что так и есть… — Терентьев вернулся за стол заседаний, пинком развернул стул, сел на него верхом и пристально взглянул на майора:

— Вот тебе и шанс, Щерба. Хороший шанс вылезти из того говна, в котором ты измарался там, в Польше. Поезжай в центр, сынок, и приведи-ка ты мне эту бабенку. Сыщешь ее — все забуду! И Воронцов меня в этом поддержит, можешь не сомневаться! И вопрос о твоем продвижении тоже рассмотрим. Засиделся ты в Восточной Европе. Пора и к буржуям съездить с синим паспортом. Так сказать, с дипломатическим иммунитетом. А?

— Понял, товарищ полковник! — Щерба вскочил и вытянулся. — Все понял.

— Ну и молодец, что понял. Только будь осторожен, — Терентьев, подперев подбородок ладонью, задумчиво посмотрел на подчиненного. — Мишина знаешь — не буду рассказывать о нем и характеристики давать. Так вот, Щерба, не торопись ее брать. Помни: Мишин без мадам этой никуда не денется. Придет за ней как миленький. При любом раскладе. Задание у него такое, иначе давно б ее бросил — вон как прижали! Так вот, Анатолий, этот сучонок мне тоже нужен. Разговор у меня к нему есть. Мужской разговор, один на один… — Веки Терентьева отяжелели и почти прикрыли глаза. — Привезешь обоих — будешь подполковником. В течение недели будешь. Слово Терентьева даю.

— Я понял, товарищ полковник. Все сделаю как надо. Можете быть уверены: без них не вернусь.

— Тогда ступай… — Терентьев снизу вверх глянул на атлетическую фигуру майора. — Все в тебе хорошо, одного не хватает.

— Чего именно, товарищ полковник?

— Удачи. Обыкновенной чекистской удачи. Вот вето я тебе и желаю, Щерба. Иди, время дорого…

12

ЧССР. Прага. Ресторан на Ратушной площади

9 января 1978 года

Не знаю, бывал ли Витяня Мишин когда-нибудь в этом ресторане или определил мое временное укрытие наудачу, однако выбор его оказался хорош: я с порога оценила два несомненных плюса этого роскошного заведения — здесь было темно и тепло. То есть темно не настолько, чтобы продираться на ощупь, но достаточно, чтобы лица посетителей воспринимались нечетко, словно мазки писарровской «Манифестации на Монмартре».

— Добрый вечер, мадам! — сбоку от меня выросло нечто слоноподобное во фраке. Весь обзор практически занимало сплошное лицо — белое, без каких-либо признаков растительности, и до неприличия приветливое. Говорило оно на английском.

— Вы в состоянии сказать то же самое по-французски? — спросила я тоном ближайшей родственницы Жискар д’Эстена.

— Уй, мадам, натюрель! — в исполнении бескрайнего лица метрдотеля, на мытье и бритье которого, наверняка уходила уйма времени, французский прононс выглядел еще более экзотично. — Весь наш персонал говорит по-французски. Возможно, мадам заметила надпись у входа: «Французский ресторан»… — Это было сказано с достоинством и гордостью, точно каждый чех или словак сызмала предпочитал пиву и кнедликам деликатесы французской кулинарии. — Так чем могу служить, мадам?

— Усадите меня в каком-нибудь укромном местечке… — я улыбнулась вымученной улыбкой вконец обессилевшей от голода женщины. — Так хочется порой поесть без свидетелей…

Метрдотель сделал приглашающий жест. Указующий перст Большого Лица был направлен куда-то в даль овального зала с вдавленным посередине эллипсом небольшой эстрады. Со всеми церемониями, приличными баронессе в изгнании, я была препровождена к столику на двоих, усажена в томном одиночестве (конечно, лицом ко входу, как завещал, уходя, великий Мишин), обложена несколькими томами меню и ненадолго оставлена в покое для подбора соответствующих настроению блюд и вин. Время, оставшееся до подхода чинного, как сибирский золотопромышленник, официанта, я посвятила изучению обстановки в зале, но людей, которые могли бы вызвать активное подозрение, не обнаружила, хотя ассортимент был довольно широк: в этот поздний час в самом сердце Праги чревоугодничало человек шестьдесят, не меньше.

Лица посетителей, как уже сказано, я разглядеть не могла: за таинственный полумрак со здешних клиентов, наверно, сдирали семь шкур, притом что цены на жратву, с учетом экономии на электричестве, могли быть чуть поскромнее. Вокруг сидели обычные господа-товарищи, с дамами и без, в хороших костюмах и при толстых бумажниках, а разве отличишь без лакмусовой бумажки профессора биологии от стукача-вампира, в обязанности которого вменяются разом поглощение бифштекса с кровью и наблюдение за объектом.

Подплыл официант. Оторвавшись от бессмысленного созерцания зала, я взглянула еще раз в карту блюд, вздохнула и поинтересовалась:

— Скажите, а что такое «Пражское Тюильри»?

— Простите, мадам?

— Ну, что это: салат, котлеты или суп?

— Это эскалоп, мадам. Из свинины.

— А что, Тюильри — родина свинины? И какая здесь связь с Прагой?

— Э-э… — официант насупил брови и часто задышал носом. Возможно, тутошний персонал действительно владел французским, но, судя по реакции золотопромышленника, не более чем в пределах школьной программы.

— Ладно, — я решила прекратить эти лингвистические страдания. — Несите поскорей ваш эскалоп. И положите туда килограммов пять жареного картофеля. И салат из овощей. И еще подайте большую кружку светлого пива. Надеюсь, хоть оно у вас патриотическое, чешское? Потому что французы пива варить не умеют.

— О да, мадам. Пльзеньское…

Еду принесли очень быстро. Естественно, я сразу набросилась на мясо и, забыв о конспирации, в два счета уничтожила чудовищных размеров эскалоп с его золотисто-зеленой свитой — жареной картошкой и салатом. И только утолив голод, поняла, что поступила крайне опрометчиво. На еду у меня ушло чуть больше десяти минут. А сидеть в ресторане, не привлекая к себе излишнего внимания, предстояло еще долго. Зная Мишина, можно было бы сказать и так: «Долго и тревожно».

Еще минут сорок я, не имея практических шансов на успех, терпеливо пыталась подцепить на кончик вилки микроскопический шарик зеленого горошка, запивая это идиотское занятие горьковатым пивом. На меня по-прежнему никто не смотрел, и тепло в соединении с сытостью и накатывающими волнами дремоты сделало свое черное дело: я расслабилась, успокоилась и даже — скорее всего, от пива — разомлела. Если бы на десерт официант предложил мне соснуть прямо за столом, подтвердив, что такая возможность входит в меню, я бы не раздумывая согласилась. Но фиеста в этом заведении не была предусмотрена. Я это поняла сразу, как только мне подали еще одну мелованную карту с десятками наименований кремов, взбитых сливок, муссов, мороженых… Шарик зеленого горошка мне уже основательно поднадоел, веки предательски тяжелели, словно кто-то из-под стола тянул мои ресницы за ниточки, и, чтобы окончательно сбросить с себя сон, я заказала что-то заковыристое по названию и совершенно непотребное по цене. Расплата за пижонство была ужасной — гигантский ломоть шоколадного торта, политый вишневым сиропом и утыканный желтыми, красными и зелеными цукатами. Одни лишь размышления — проглотить этот Монблан калорий сразу и в изнеможении свалиться на пол или сохранить сие произведение кондитерского искусства до лучших времен — могли бы занять не менее получаса.

Пока я тупо разглядывала торт, прикидывая, с какой стороны света к нему подступиться, за моей спиной послышался шорох, кто-то корректно кашлянул и спросил на безупречном русском языке с легким московским «аканьем»:

— Вы позволите присесть за ваш столик?

— Не позволю! — машинально ответила я и прикусила язык, который до этого внезапного вопроса был французским.

— Благодарю вас, — так же корректно ответил голос, материализовавшийся спустя пару секунд в очень представительного мужчину в вечернем костюме и при бабочке. По-хозяйски сев напротив, коренастый шатен с любопытством уставился на меня.

Внутри у меня все похолодело, словно проглоченный впопыхах эскалоп положили на блюдо прямо из морозилки. Хочу напомнить, что дитятей я не была уже давно. Во всяком случае, достаточно давно, чтобы понять: если за границей, в респектабельном дорогом ресторане, к тебе внезапно подсаживается незнакомец и заговаривает по-русски, вариантов может быть только два: либо тобой просто интересуется мужчина, что, в зависимости от его внешности и твоего настроения, может быть в равной степени приятно или не очень, либо ты оказалась в фокусе внимания родных органов госбезопасности, а это уже очень плохо.

— Торта хотите? — спросила я, выигрывая хоть какое-то время, прежде чем на меня наденут наручники. — В одиночку мне его не одолеть…

— Спасибо, я не люблю сладкое, — мужчина вежливо улыбнулся.

— Даже на халяву?

— На халяву — тем более.

— На службе не едите?

— А где вы так хорошо научились говорить по-французски? — спросил он, словно не расслышав мой последний вопрос. — Я тут наблюдал за вами и могу сказать, что вы вели себя безупречно…

— В каком смысле? — зная финал этой мизансцены, я испытывала полнейшее равнодушие к увертюре.

— В прямом. Вы естественны. Качество для женщины весьма редкое. Особенно при такой популярности.

— Вы обо мне?

— О вас, Валентина Васильевна, — улыбка на его губах казалась приклеенной. — Только о вас. Не знаю, обрадует вас сей факт или расстроит, но в последнее время все только о вас и говорят.

— А разве я этого не заслуживаю?

Боюсь, мое кокетство выглядело неубедительно. Но мне уже было плевать на все. Если этому улыбчивому гиббону в вечернем костюме, прежде чем препроводить меня в машину со шторками и форсированным двигателем, хотелось пообщаться с приятной женщиной в приятном месте, почему я должна была ему мешать? Тем более что и в моих глазах ресторан имел неоспоримые преимущества перед служебным кабинетом с привинченной к полу мебелью.

— О нет, Валентина Васильевна! — шатен энергично замотал головой. — Вы заслуживаете столь многого, что к этому вопросу мы подойдем как можно более основательно.

— Откуда вам знать, сколько и чего я заслуживаю?

— А кому, как не мне? Я много знаю о вас. Так много, что удивляюсь: как это мы до сих пор не встретились?

— Но теперь-то ваша мечта сбылась?

— Не совсем, Валентина Васильевна, — на сей раз он поджал губы. Эта — и только эта — часть его лицевой мускулатуры работала с максимальными нагрузками. — Как и вы, я жду еще одного человека…

— Лично я никого не жду, — пробормотала я.

— Вот как! — губы шатена сложились в улыбке. — А когда этот «никто» обещал прийти?

Я пошевелилась и сделала вид, будто собираюсь встать, оскорбленная недоверием незваного собеседника. Шатен, однако, не стал растопыривать руки или выхватывать из-под мышки пистолет с глушителем. Он просто чуть вздернул подбородок и тихо сказал:

— Сядьте, Валентина Васильевна. Вы еще не доели свой десерт…

Я сочла за лучшее подчиниться. Наверно, именно про такие ситуации пишут в романах: «В голове ее сверлила одна мысль: как выбраться, что предпринять?! И тут Авдотья (или Зоя) заметила чуть приоткрытую форточку…» Чушь собачья! В голове моей не было ни единой мысли, а вместо открытой форточки я видела только глухую стену. И вообще, с появлением за моим столом улыбчивого шатена в ресторане ничего не изменилось. Шесть десятков пражан и гостей славной столицы с упоением поглощали французские эскалопы, заедая их взбитыми сливками и запивая слабеньким божоле. Никто не обратил внимания на то, что дама, недавно сидевшая одна, пребывает теперь в обществе элегантного кавалера. И правильно: каждый сам устраивает свою личную жизнь…

Чтобы хоть как-то взбодриться, я погрузила десертную ложку в шоколадно-кремовую массу и отправила в рот нечто очень вкусное и нежное.

— Прекрасный торт! — заявила я, глядя в глаза губастому.

— Это вообще очень хороший ресторан, — поддакнул он и, заметив официанта, щелкнул пальцами. — Пива, пожалуйста!..

— А на приличную жратву вам валюты не выдали?

— Так вот, Валентина Васильевна, — безмятежно продолжал незнакомец. — Тот, кто посоветовал вам поужинать в этом ресторане, видимо, прекрасно знает Прагу. Правда, цены здесь — зубы ломит. Кстати, платить собираетесь долларами или кронами?

— А вас-то почему это волнует? — огрызнулась я. — Неужели хотите и за меня рассчитаться?

— Даже если бы я этого хотел, рассчитываться за все вам придется самой.

— Угрожаете?

— Ну что вы, Валентина Васильевна! Чем я могу угрожать вам в одном из самых людных мест Праги? И, главное, с какой стати? Вы разве чувствуете за собой какую-то вину?

— Возможно, все дело в том лозунге, который я отказалась нести на позапрошлогодней ноябрьской демонстрации…

— По причине политического несогласия?

— По причине его тяжести.

— А какого, простите, содержания был тот лозунг?

— Что-то о пролетарском интернационализме.

— Это ничего, Валентина Васильевна… — на сей раз губы шатена сложились в ироническую конфигурацию. — Этот проступок родина вам простит.

— А какой не простит?

— Сложный вопрос.

— Почему?

— Да потому, что за очень короткое время вы успели натворить столько…

— …что ни о каком прощении и речи быть не может, — закончила я.

— Зачем же так, Валентина Васильевна? У нас с вами добрая страна. И она всегда готова простить, если, конечно, человек, совершивший ошибку, осознает ее пагубность…

Эта тварь все ощутимее действовала мне на нервы. Явно дожидаясь Мишина, он, дабы время не тянулось столь мучительно, заполнял его идиотскими воспитательными беседами, причем, судя по всему, получал от этого ликбеза немалое удовольствие.

— Послушайте, господин в бабочке… — я придвинула ближе тарелку с тортом: не пропадать же добру. — Кстати, как вас звать-величать?

— Можно Анатолием, — благосклонно сказал он.

— Было бы странно, если бы вы разрешили величать вас Абрамом.

— Вы правы, — на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Так вот, Анатолий, странная складывается ситуация, а? Вы подсаживаетесь в ресторане к незнакомой женщине, мало того, пристаете к ней, делаете какие-то дурацкие намеки… А если я вызову метрдотеля или полицейского? Не говоря уж о том, что я вовсе не обязана выслушивать ваш идиотский бред и могу просто уйти…

Он поднял на меня светлые глаза, в которых на протяжении всей беседы ни разу не блеснула хоть искра улыбки.

— Должен вас огорчить, Валентина Васильевна: никто не станет выводить меня из ресторана. Никто не даст вам возможность покинуть этот зал. Даже двух метров пройти не дадут…

— А если я закричу? Устрою скандал? Буду звать на помощь?

— Тогда вас выдадут за сумасшедшую и увезут в специальной машине.

— Куда?

— Туда же, куда я собираюсь доставить вас без лишних театральных эффектов. Так что сидите тихо, Мальцева, и доедайте свой торт.

Он отхлебнул глоток светлого пива, аккуратно утер рот салфеткой и снова поднес бокал к губам. Я видела, как он наслаждается своей силой и моей беспомощностью.

— Вам никто не говорил, что вы плохо кончите? — зло спросила я. — И самое интересное, что это произойдет очень скоро.

— Что? — он явно не ожидал от меня такого паса.

— Возможно, вас застрелят, — мстительно сказала я. — Или повесят…

— Меня?.. — он поперхнулся пивом и на всякий случай огляделся по сторонам. — Ну, знаете, Валентина Васильевна… Кто же меня повесит? Уж не ваш ли дружок Мишин?

— Может, мой дружок Мишин, — согласилась я. — Или дружки моего дружка Мишина… Но вообще вы зря тут нарисовались. Что, послать больше было некого? Ведь теперь все: ваш портрет списан. Не боитесь мести?..

Надо отдать ему должное: он не дрогнул, только взгляд как-то напрягся, окаменел. Словно он вспомнил, что взять меня — только часть дела. Причем весьма незначительная, если учесть, что второй частью является пленение Витяни Мишина.

— Кстати, Анатолий, — продолжала я, — как вы думаете, могли мой зверь-дружок оставить подружку в ресторане без оружия? А вдруг у меня в сумочке пистолет? И вот я достаю его и нацеливаю вам в живот…

Мои руки лежали на коленях, скрытые от него тяжелой темно-вишневой скатертью.

— Взвожу курок…

Он судорожно сглотнул слюну.

— Грохочет выстрел — ба-бах! — и вы, раскинув руки, валитесь на спину! Прямо здесь, в хорошем французском ресторане. Вот стыдобушки будет вашей конторе… Нет-нет, вы так хорошо пили пиво. Продолжайте.

Мой улыбчивый собеседник, надо признать, не столько испугался, сколько встревожился. Он сжал свой бокал двумя руками.

— Резвитесь, Валентина Васильевна?

— Резвлюсь. А почему бы и не порезвиться напоследок? Сейчас здесь будет не до смеха. Всем. Ну и мне, конечно. Но вам, уважаемый любитель пива, будет хуже всех.

Он, наверное, уже понял, что имеет дело с совершенно сбрендившей бабой, и решил поставить точки над «i».

— Скажу вам честно, Мальцева: вы меня уже не интересуете. Я вами разочарован.

— Так быстро?

— Да. Вы интересовали меня до того момента, пока я не увидел вас за этим столиком. А глупости вы болтаете, как я понимаю, либо со страху, либо потому, что элементарно переели. Жаль. Мне говорили, что вы умная женщина.

— Кто?

— Вы.

— Я спрашиваю, кто вам это сказал?

— Люди, которые хорошо вас знают.

— Ну-ну… — я снова взялась за торт.

— Так вы не хотите ответить, когда должен подойти Мишин?

— Кто это? — потревоженное творение чешских кондитеров из шоколада и взбитых сливок вызывало во мне дурнотное головокружение. Почему-то вспомнился анекдот о госте, у которого спросили, сколько ложек сахара насыпать ему в чай, и который ответил: «Восемь. Я не люблю очень сладкий». — Послушайте, Анатолий, вы мне надоели!..

Я чувствовала, что время, отведенное Витяней для его конспиративных дел, из-за которых, собственно, я и была сослана в ресторан, истекало. Тот факт, что этот хмырь по-прежнему сидел напротив и с удручающим упорством пил из меня кровь, однозначно свидетельствовал, что Витяня все еще где-то гуляет. Иначе к чему был весь этот ресторанный допрос с гастрономическим пристрастием? С другой стороны, тактика, которой я придерживалась в навязанной мне беседе, была настолько примитивной, бездарной и, главное, лишенной хоть каких-нибудь перспектив, что мне и самой становилось не по себе. В голову не приходил даже классический женский вопрос: «А что потом?» Потому что ответ я знала…

— Я бы оч-чень хотел («оч-чень» он произнес именно так, словно причмокивал в предвкушении маминого обеда с блинчиками), чтобы вы правильно поняли ситуацию… От этого многое зависит. И прежде всего — ваша личная судьба. Не могу поверить в то, что она вас не волнует.

— Она меня волнует даже больше, чем вы можете вообразить, — вставила я.

— Ну вот. Тогда прошу вас взвесить следующие обстоятельства. Ресторан оцеплен, все подходы к Ратушной площади контролируются специальными нарядами. Мне важно знать: куда отправился Мишин, а также куда и когда он должен вернуться? Сюда? Или вы договорились о другом месте встречи? Где это место? На который час вы назначили рандеву? Если вы сейчас не ответите мне, то автоматически возьмете на себя ответственность за все, что может произойти…

— То есть если завтра кто-нибудь оторвет яйца Густаву Гусаку, в этом тоже буду виновата я?

— Оставьте в покое Гусака! — поморщился Анатолий. — Но если кто-нибудь из тех молодых ребят, что стоят сейчас в оцеплении, — а среди них есть и женатые люди, отцы семейств, кормильцы, можно сказать, — получит пулю в лоб от вашего дружка, эта жертва будет на вашей совести. Подумайте как следует, Валентина Васильевна, и ответьте мне…

Возможно, загни он такую тираду пару месяцев назад, я бы еще поверила в его довольно убедительный гражданский пафос. Но сейчас… Я знала, что обречена. Говорю об этом без всякого вставания на цыпочки. Тем, кто читает эти строки, вполне может показаться, что слово «обречена» вырвано из какой-нибудь советской мелодрамы первых послевоенных лет и пышет этаким демонстративным героизмом. На самом же деле я произнесла его про себя с ощущением ужасной, окончательной усталости. В конце концов, если в течение определенного отрезка времени методично и целенаправленно готовить человека к смерти, то даже самый отчаянный жизнелюб и оптимист постепенно привыкнет к этой противоестественной перспективе, и сама смерть уже не будет представляться ему чем-то немыслимым. Это как покупать в кассе «Аэрофлота» билет на Тамбов, в котором точно указана дата вылета. Вам же не кажется странным, что вы вылетаете именно в этот день. А если бы на таких же билетах с небрежно прорезанным аппендиксом цены проставлялась точная дата вашей смерти, а вместо номера рейса — адрес организации, где приговор будет приведен в исполнение? В первый раз — невообразимо, дико, нелепо, в сотый — тревожно, дискомфортно, в тысячный — привычно, нормально. Когда, говорите, умирать? Двадцатого?

Да, надежда подыхает последней, тут классики абсолютно правы. Но вся эта разномастная и в то же время удивительно однообразная по мыслям и выправке когорта начальников, дипломатов, офицеров, нелегалов и прочих явных и замаскированных под чугунные ворота Летнего сада сотрудников КГБ, с которыми мне пришлось столкнуться за эти проклятые месяцы, обладала, помимо прочего, удивительным свойством — способностью убивать не только людей, но и надежды. Даже самые скромные и невинные. После того как только вмешательство судьбы в образе Пржесмицкого и Вшолы помешало Петру Петровичу пристрелить меня, как корабельную крысу, на сухогрузе «Камчатка», я перестала им верить окончательно. Помогать Анатолию в сложившейся ситуации было все равно что собственными руками надевать петлю себе на шею. Как видите, даже у обреченных остаются (правда, весьма своеобразные, чтобы не сказать жалкие) представления о собственном достоинстве.

— Вы все сказали, Анатолий? — вежливо спросила я, ковыряя десертной ложкой шоколадный торт, которому на роду было написано остаться недоеденным. — Теперь послушайте меня. Я не только не знаю, о ком вы говорите, мне, как я уже заметила выше, даже непонятно, какого хрена вы тут расселись и пудрите мне мозги своими расспросами! На каком основании вы не даете девушке докушать этот замечательный торт?!

(При упоминании о торте меня слегка замутило.)

— Мы теряем время, Валентина Васильевна… — прилипала старался держать себя в руках. — Я предлагаю вам честный договор. Обещаю сделать все возможное, чтобы помочь вам выпутаться из беды, в которую вы попали…

— А по чьей милости я в нее попала, а?.. — меня как кипятком ошпарила мысль, что разыгрывать из себя в тактических целях истеричку, нет уже никакой необходимости: нервы гудели, как высоковольтная ЛЭП. — Да кто ты такой, твою мать?!.

— Спокойней, Валентина Васильевна, спокойней! — Анатолий предостерегающе вытянул указательный палец.

— …являешься сюда, разыгрываешь из себя, быдло замоскворецкое, хабал несчастный, лимита недоделанная, этакого Рихарда Зорге и еще предлагаешь мне долбаные сделки?! Да я…

В этот кульминационный момент мои нервы, видимо, окончательно сдали, ибо я непроизвольно, в полном тумане, сделала то, чего никогда не делала раньше. Это было как наитие, как бурный выплеск накопившейся боли, ярости и обиды. Здоровенный кус шоколадного торта, который я еще минуту назад причисляла к разряду безнадежно невостребованных, каким-то странным образом очутился в моей руке. Кто-то невидимый, но, вероятнее всего, такой же донельзя обозленный, привел ее в движение — и через долю секунды корректное, невозмутимое лицо Анатолия (несостоявшегося Абрама), а также лацканы его вполне приличного пиджака, выданного, возможно, в гардеробной Лубянки, оказались сплошь в шоколадном креме, вишневом сиропе и разноцветных цукатах. Зрелище было настолько живописным, а главное, неожиданным (воистину человек не ведает, что творит), что я разразилась истерическим, ухающим хохотом. Точно оголодавший филин. Это была последняя точка. Даже не точка — восклицательный знак. Внутри у меня сорвались все тормоза, я летела под откос с легким сердцем и затуманенными мозгами камикадзе. Мне было легко, смешно и беззаботно, я просто забыла обо всем на свете. О том, кто я такая, как оказалась в ресторане, что этому предшествовало, гражданкой какой страны являюсь, что мне грозит — расстрел, групповое изнасилование или премия Ленинского комсомола… Я видела только разукрашенную, смешно хлопающую цукатными ресницами физиономию, похожую на рожу продавца воздушных шаров из «Трех толстяков» Олеши, и продолжала истерически хохотать.

Завершающий штрих этого шизофренического всплеска был нанесен в последнюю секунду: вспомнив вдруг, что торт был подан на очень красивой керамической тарелке вишневого цвета, я подхватила ее за донышко и энергичным жестом почтовой служащей припечатала шоколадную маску посланца КГБ, которую сотворила собственными руками за две секунды до этого.

В то же мгновение к столику подлетел официант в черном смокинге и захлопотал с салфеткой над Анатолием.

— Вот-вот! — заорала я по-французски. — Вылижите ему лицо поскорее, чтобы этот хер собачий, не дай Бог, не обиделся на гостеприимство братской Чехословакии! И жопу заодно — вам не впервой! Братья по классу, твари продажные, мудачьё рабоче-крестьянское!.. Господи, как я вас всех ненавижу!..

На этой драматической ноте мой запал иссяк, сил смеяться больше не стало, и началось то, что наш редакционный фотокор Саша после попойки в красноватой тиши фотолаборатории называл «тихим отходняком»: меня стал бить озноб.

И в этот момент официант выпрямился. Я успела заметить, что лицо корректного Анатолия было уже освобождено от фаянсовой тарелки и очищено от доброкачественных продуктов, однако, тем не менее, выглядело каким-то безжизненным — глаза закатились под лоб, лицо, даже несмотря на остатки радужных цукатов, было бледным, нос побелел… Словно я его пудовой гантелей огрела, а не мягким произведением ресторанной духовки.

В недоумении я перевела взгляд на официанта и… тяжело обмякнув, опустилась на стул. Витяня Мишин с тонкой ниточкой нарисованных обыкновенным «Стеклярусом» усов, в смокинге и белой манишке, выглядел как всегда представительно.

— Ты? — это был единственный вопрос, который я смогла выдавить из себя.

— Сваливаем! Быстро! — Витяня стал за спиной у поникшего Анатолия, искусно прикрывая панораму кондитерского побоища от посторонних взглядов, и склонился над моим собеседником, сметая с лацканов его пиджака остатки торта. — Ну, шевелись же, корова! Их здесь — как мух в сортире!..

Я вскочила и, повинуясь повелительному кивку Витяни в сторону находившихся за моей спиной дверей с матовыми стеклами, бочком потянулась в указанном направлении. Толкнув двери (раскрылисьони на удивление легко, словно кто-то изнутри решил войти в мое положение и помочь), я очутилась в темном белокафельном коридоре, уставленном по сторонам металлическими стеллажами для посуды. Через секунду появился Мишин.

— Ну ты, бля, ваще! — пробормотал он, лихорадочно стирая с лица нитку усов.

— Ты о чем? — я внезапно испытала к этому страшному человеку нечто вроде симпатии. Времени разбираться в нюансах не было, однако чувство это было теплым.

— Сказать «хер собачий» по-французски могла только ты, — хмыкнул Мишин, озираясь.

— Что ты с ним сделал, урод? — спросила я сдавленным шепотом, хотя вокруг не было ни души.

— К сердцу прижал, к черту послал… — пробормотал Витяня, занятый своими мыслями. Приняв наконец решение, он схватил меня за руку и поволок в глубь коридора.

— Я серьезно спрашиваю.

— Да еб… — Витяня так и не успел воплотить возмущение моим неуместным вопросом в конкретное русское выражение, поскольку буквально рядом раздался вдруг оглушительный выстрел, и мой череп тревожно и прерывисто зазвенел, словно сирена ювелирного магазина в день получки…

13

ЧССР. Прага

9 января 1978 года

— Мишин, в нас стреляют! — прошептала я, медленно оседая по шероховатой стене коридора. — В меня стреляли!..

— Да что ты говоришь? — пробормотал Витяня, присаживаясь на корточки рядом и деловито передергивая затвор пистолета. — А должны были забросать алыми розами…

Овальное матовое окно двери, отделявшей кафельный коридор от зала ресторана, было продырявлено выстрелом, эхо которого по-прежнему пульсировало в моих ушах. Я еще успела удивиться крепости стекла и затейливым узорам разбежавшихся по нему трещин. Очевидно, тот, кому принадлежал этот сомнительный автограф, не решался сунуться в темноту и выжидал активных действий с нашей стороны. А если быть совсем точной, то со стороны Витяни, ибо я в тот момент была способна только на то, чтобы зажать уши ладонями и зажмуриться — правда, с такой силой, что мириады искрящихся огоньков в моей голове вспыхнули с мощью всей осветительной аппаратуры Большого театра.

— Быстро! — Витяня оторвал мою правую ладонь от уха и рывком поднял меня с пола. — Иди вперед. Спокойно. Я за тобой. Я контролирую дверь в ресторан. Ты — все, что впереди.

— Но если ты идешь за мной, зачем мне что-то контролировать? — резонно, как мне казалось, возразила я.

— Дура! — рявкнул Витяня. — Я буду пятиться! Понимаешь? Или ты хочешь, чтобы нас пристрелили, как слепых кутят?

Я замотала головой.

— Шагай!

— А куда?

— До конца, потом направо. Там кухня. В центре — эмалированный автоклав. С правой стороны, рядом с ним, железная дверь. Нам туда. Поняла?

Я молча кивнула.

— Если увидишь преграду — крикни.

— О чем ты? Какую преграду?

— Движущуюся! — гаркнул Мишин. — С пистолетом. Вперед!..

Вы когда-нибудь спускались в темный погреб, не зная расстояния между ступеньками лестницы, не говоря уже о том, водятся ли в этом кромешном мраке крысы, тараканы, мокрицы и прочая мерзость? Если да, вам нетрудно понять мои ощущения после митинской команды «Вперед!». Мне чудилось тогда, что я ступаю по еле заметным болотным кочкам, ежесекундно рискуя провалиться в трясину. Впрочем, так оно, собственно, и было: даже учитывая мое невменяемое состояние, я не могла не понимать (не головой — кожей) простую, как бульон с яйцом, вещь: если кто-то стрелял в нас из ресторана, значит, найдутся и те, кто постарается повторить эту операцию со стороны кухни. Даже будучи полной дилетанткой по части тактики ведения боя в закрытом помещении, я с леденящим душу страхом сознавала, что мои шансы получить в ближайшие пару минут пулю в лоб значительно выше, чем у пятящегося спиной и вдобавок вооруженного Витяни. И в этой ситуации от тебя еще требуют идти к какому-то автоклаву!..

Я почувствовала спиной жаркую спину Мишина. Четко следуя собственной диспозиции, мой заклятый друг начал пятиться, толкая меня вперед. Я сделала несколько неуверенных шагов на ватных ногах, готовая разразиться индейским воплем при малейшем признаке постороннего присутствия. Но, странное дело, вокруг все словно вымерло. То ли правительство Чехословакии, использовав как предлог угрозу ракетно-ядерной атаки НАТО, объявило тотальную эвакуацию мирного населения из района Ратушной площади, то ли после всего перенесенного я скоропостижно оглохла, — но тишина вокруг была подобна минуте молчания на съезде КПСС. Звон от выстрела наконец рассосался, уступив место глубочайшему вакууму. И это пугало меня куда больше, чем были бы гораздо более понятные в создавшейся обстановке шорохи и возня членов официальной комиссии по организации торжественного поступления в морг двух граждан СССР, дискредитировавших своими поступками это высокое звание.

— Ты пахнешь Сандуновскими банями, — хмыкнул Витяня за моей спиной и снова пихнул меня мощными лопатками.

— Пивом, что ли?

— Потом.

— Странно, — прошептала я. — Мне казалось, что я уже даже на это не способна.

— Потливость для женщины — большое неудобство, — пробормотал Мишин, продолжая напоминать мне внушительными толчками о необходимости двигаться. — Поскольку ее нормальное состояние — пребывать в страхе, это очень накладно.

— Почему? — спросила я, абсолютно не вникая в его хамскую болтовню.

— Дезодорантов не напасешься. Ты можешь прибавить шаг?

— Нет. Мне страшно.

— Ты же все равно двигаешься! — зашипел Витяня. — Так делай это быстрее, идиотка!..

Наконец я добралась до торца бесконечного коридора и очень осторожно, по сантиметру, украдкой посмотрела направо. Впереди сияла ослепительно белая никелево-кафельная кухня с двумя рядами узорчатых, с покушениями на модерн, перегородок. На кухне — так мне показалось вначале — не было ни души. Лишь белый пар из-под зеркальной крышки громадного автоклава напоминал о том, что когда-то, давным-давно, целых пять минут назад, здесь сновали повара, жарилось мясо и отмораживались болгарские куры. Однако едва я попыталась дать некоторое послабление собственным легким и после бесконечных судорожных вдохов хоть что-то из себя облегченно выдохнуть, как за моей спиной прогремел и взвизгнул выстрел. Не дожидаясь дополнительной информации о том, что эвакуация Ратушной площади откладывается, я ничком плюхнулась на изрядно потертый линолеум, совершенно автоматически приняв позу воина Советской Армии после команды «Атом!», то есть головой от вспышки (в данном случае — выстрела), ноги вместе, пятки сжаты, руки прикрывают голову. Странно, но я еще успела подумать, что наш университетский военрук Иван Алексеевич Звягин был бы мною доволен.

В течение нескольких секунд над моим бездыханным, без преувеличения, телом велась оживленная перестрелка. Определить, с какой именно стороны гремели выстрелы, я, естественно, не могла. Как и любой нормальной женщине, мне казалось, что со всех, хотя, вполне возможно, я и преувеличиваю. Единственное, что я различала достаточно ясно, — это причмокивающие, словно смачный плевок уличного хулигана, выстрелы Витяниного пистолета с навинченным глушителем, подобные которым я уже слышала на вилле в Буэнос-Айресе и в холодном камбузе сухогруза «Камчатка» в исполнении моих спасителей — соплеменников по материнской линии. Потом меня обхватила стальным крюком рука Витяни и куда-то поволокла; на самостоятельные движения я была не способна. Транспортировка длилась недолго, секунд десять, после чего звуки чужих выстрелов стали несколько глуше, а пистолет Витяни и вовсе замолк.

…Ощутив под ногами твердую почву, я открыла глаза и вместо слепящего великолепия кафельной кухни увидела замызганную лестничную площадку, тускло освещенную сорокасвечовой лампочкой. Витяня, сопя и матерясь, возился с железной дверью — той самой, которая располагалась рядом с автоклавом и к которой я должна была его привести, если бы обстоятельства не заставили нас поменяться местами. Просунув в безобразную скобу двери невесть откуда взявшийся железный прут и временно обеспечив таким образом тылы, Мишин повернулся ко мне и, аккуратно сбивая с атласных лацканов официантского смокинга куски штукатурки, буркнул:

— Сколько ты весишь?

— А что? — я оглядела свой «дипломатический» костюм — тоже весь в штукатурке — и принялась его очищать.

— Жрать меньше надо, — мрачно порекомендовал Витяня, хватая меня за руку и увлекая вверх по каменной лестнице. — И без хлеба. В тебе же килограммов восемьдесят пять, не меньше. У меня от напряга чуть яйца до колен не опустились.

— Нес бы на руках — удобнее было бы.

— Ага! — огрызнулся Мишин, остановившись в пролете и к чему-то прислушиваясь. — А отстреливаться пуговичками. От твоего лифчика.

— Болван, у меня на крючках!

— Это уже в морге разберут. Когда опись твоих вещей составят.

— Куда мы сейчас?

— Увидишь…

Перепрыгивая сразу через несколько ступенек и по-прежнему не выпуская из своей клешни мое запястье, Витяня добрался до четвертого этажа, остановился, сделал мне знак молчать, вставил в пистолет новую обойму и осторожно потянул на себя железную дверь с прикрепленной посредине табличкой, на кото